Book: Триллион евро. Антология западноевропейской современной фантастики



Триллион евро. Антология западноевропейской современной фантастики

Триллион евро

Антология западноевропейской современной фантастики (сост. А. Эшбах)

В поисках европейской научной фантастики

Вступительный очерк Андреаса Эшбаха

Началось с того же, с чего начинаются все авантюрные истории: с безумной идеи. Дело было в начале 2002 года, европейская валюта только что вошла в обиход и всюду была общей темой для разговоров, а я как раз зашёл в своё издательство «Люббе». Говорили о том о сём, в том числе об оформлении покета «Одного триллиона долларов», что и подвело нас вплотную к «Триллиону евро» и к шутливому вопросу, не станет ли это названием моей следующей книги. Бенг! — вот и идея: а почему бы нет? Почему бы, скажем так, не издать под этим названием антологию, где были бы собраны рассказы лучших авторов научной фантастики еврозоны — на тему общих денег, евро, общей экономики и единой Европы? Это же для меня не проблема: ведь большинство этих авторов я знаю по международному фестивалю «Utopiales» в Нанте. Издатели встретили эту идею с воодушевлением. И началось.

Начало было лёгким. У меня были личные контакты с ведущими авторами НФ во Франции, в Италии, в Нидерландах и… эм–м, да. Конечно, я был знаком и со многими другими авторами, но жили они не в странах еврозоны, а в Дании. Великобритании или России. Не говоря уже о Кубе, Канаде и США. («Utopiales» не обходится без гостей из Нового Света.) Что мучиться раньше времени?

Но — всё по порядку. Начну с известной территории и уж потом пущусь в неведомое. А начать мы, разумеется, должны с Франции.

Что касается средств массовой информации и жанровой литературы, то во Франции между ними существуют другие отношения, чем в Германии. Например, комиксы в Германии долгое время считались презренной бульварной литературой и дальше газетных киосков никуда не попадали; во Франции же они (их там называют БД, от bandes dessines) признаны самостоятельной формой популярного искусства, а художники комиксов пользуются чуть ли не звёздным статусом. С научной фантастикой обстоит примерно так же. Дело, правда, не доходит до того, чтобы НФ считалась равноценной «настоящей» литературе, — иначе там вряд ли существовала бы Association Mauvais Genres (т. е. что–то вроде «Объединения низкой литературы»), которая объединяет НФ, детективы и тому подобное, — однако это не мешает даже самым солидным ежедневным газетам рецензировать новинки НФ и давать их авторам слово в обширных интервью. Автор есть автор, и точка. Всякое творчество заслуживает уважения.

Такой подход вкупе с популярностью комиксов, которые эффектно воплощают в сценах миры и темы НФ, наверное, и объясняет, почему во Франции возможны вещи, которые в других местах трудно себе представить. Бюджет «Utopiales» исчисляется в миллионах (евро, разумеется), а количество его посетителей — в десятках тысяч. Телевидение ведёт оттуда репортажи, политики произносят со сцены приветственные речи, а рекламные щиты возвещают об этом событии начиная с далёкого Страсбурга. Если у НФ и есть в Европе родина, то это Франция.

К числу важнейших авторов НФ, пишущих на французском языке, относятся Пьер Бордаж, который заполняет баснословной фантастикой один объёмистый том за другим, Жан–Клод Дуниак, который, в отличие от первого, специализируется на коротких рассказах, Жан–Марк Лигни, хард–рокер среди авторов НФ Франции, Эйердал, который сам себя называет специалистом негуманных наук и недоказуемых теорий, Жоёль Винтереберт, которая пишет НФ поочерёдно для взрослых и для детей, Кристиан Гренье, один из ведущих французских авторов для юношества, многостаночник Роланд К. Вагнер, Сильвия Миллер, которая получала премии не только за свои сочинения, но и за переводы, Лорен Женефорт — он создаёт своими космическими операми собственный универсум, Жан–Пьер Фонтана, который не только пишет НФ, но и организовал первую французскую конвенцию НФ и вызвал к жизни французскую литературную премию в области НФ, — и так далее, и так далее. Французские издательства в последнее время усиленно импортируют НФ и из Германии, однако движение в обратном направлении пока заставляет себя ждать. При том, что открытий предстоит, без сомнения, много.

Испания предлагает, по слухам, не менее оживлённую сцену НФ, однако из Германии ещё более недоступную, поскольку есть много испанских авторов, которые ни слова не говорят даже по–английски. Более того, «Utopiales» годами совпадал по времени с крупным испанским фестивалем НФ, из–за чего ни один испанец не появлялся в Пуатье или Нанте. С тех пор как эта ситуация изменилась, они приезжают туда толпами. Что касается испанской НФ, я не возьму на себя смелость утверждать, что имею о ней полное представление, но, без сомнения, к самым значительным именам принадлежат «гранд–дама» испанской НФ Элия Барсело, Эдуардо Вакверизо, инженер–аэронавигатор, который предпочитает заниматься фантастикой в литературе и кино, и Чезар Мальорк, чрезвычайно продуктивный и осыпанный премиями бывший режиссёр рекламных роликов. Другие важные имена — Хавьер Негре, а также Хуан–Мигель Агилера, писатель и киношник: он снял в 2001 году художественный фильм «Высадка», который изображает первую экспедицию на Марс и который, кстати, снимался по большей части в Лансароте.

Италия — с точки зрения книжного рынка — маленькая страна. Самая заметная фигура в интересующей нас сфере — Валерио Евангелисти. После многих лет, которые он посвятил историческим исследованиям в университете Болоньи, — в которой живёт и по сей день, — он вышел на сцену НФ в 1994 году со своим романом «Николас Эмерих, инквизитор» и с тех пор так и царит на ней. Приключения средневекового инквизитора, разросшиеся за это время в семитомный цикл романов, можно прочитать теперь по–французски, по–немецки и по–испански, готовятся также португальское, бразильское, русское и английское издания. Написанная самим Евангелисти инсценировка для итальянского радио в 90 (!) сериях была признана в 2000 году лучшей радиопьесой. Несколько музыкальных альбомов в стиле Heavy–Metal считаются навеянными историей этого инквизитора, во Франции и Италии весьма популярны комиксы об Эмерихе, и, разумеется, идут разговоры об экранизации.

Среди других важнейших имён следует назвать Луку Мазали, пассионарного авиатора, который имеет обыкновение прилетать в Нант на собственном маленьком самолёте и рассказы которого о путешествиях во времени происходят в старые добрые времена бипланов, а также Томмазо Пинкио, который конфронтирует с «Пожирателями душ» в заезженных историях с Куртом Кобейном, легендарным солистом «Нирваны».

Как выглядит голландская сцена НФ, я толком не знаю. Я был под таким сильным впечатлением от встречи с нидерландским музыкантом и писателем Вимом Мэрисоном, что даже не искал другого автора для антологии. От него я знаю, что многие голландцы без проблем читают по–немецки, по–английски или по–французски романы, большинству из которых никогда не суждено выйти в переводе на нидерландский.

Бельгия — на основе того факта, что французский является одним из основных языков страны, — с незапамятных времён имеет тесные отношения с Францией. Бельгийские авторы НФ всегда были мощно представлены на «Utopiales». Заметные фигуры там — Ален Дартевель, который тоже дал свой рассказ для моей антологии, а также Ален Ле–Бюсси и Доминик Варфа. В этой связи припоминается приключившийся со мной конфуз: в рамках моих поисков я посылал имейлы всем франкоязычным журналистам, каких знал, в том числе некоей Саре Доук, с которой познакомился в Брюсселе, когда мне вручали «Prix Bob Morane». Она мне тут же ответила и назвала именно эти, уже упомянутые выше имена, и только от двух других журналистов я потом узнал, что она сама считается в Бельгии многообещающей молодой писательницей! Конечно, мне пришлось написать ей ещё раз…

Дальше начались уже настоящие приключения: проникновение на действительно неведомую территорию. Кто самый важный автор НФ в Финляндии? Как обстоят дела с фантастикой в Греции? В Португалии? Ирландию мог бы представлять Иен Мак–Дональдс. Я сделал несколько попыток связаться с ним — раньше мне раз–другой приходилось сталкиваться и с ним, но вряд ли он меня запомнил, — однако все попытки кончились ничем. И я оставил их по той простой причине, что в Ирландии ведь тоже говорят и пишут по–английски, а англоязычная НФ легко находит дорогу в Германию, откуда бы она ни происходила. И судорожно искать другого ирландского автора НФ было бы какой–то маниакальной дотошностью.

На моё счастье, женщина, которую я по выговору принимал за австрийку, оказалась живущей в Инсбруке испанкой: Элия Барсело. Её как автора мне настойчиво рекомендовали с разных сторон, только я поначалу не связал воедино персону и имя. Она взяла на себя труд установить контакты с Испанией, которые без неё натолкнулись бы на непреодолимый языковой барьер.

Ах да, Австрия. Тоже европейская страна, но, как принадлежащая к немецкоязычному пространству, сравнительно легко обозрима и доступна, так что между обеими странами существуют традиционные и доверительно–тесные связи, как, например, между Бельгией и Францией.

Совсем другое дело Финляндия. Расположенная на отшибе, с языком, родственным скорее эльфам Толкиена, чем любому другому языку нашего континента, и известная главным образом саунами и мобильными телефонами, — какая там, на севере, может быть НФ, в стране лесов и озёр?

Для этой экспедиции я воспользовался Интернетом, равно как и тем фактом, что все финны владеют английским так хорошо, что нашему брату остаётся только бледнеть от зависти. Одно имя с финских веб–сайтов я выделил довольно скоро, но, чтобы удостовериться в правильности находки, всё же послал запросы нескольким финнам, которые позиционировались как организаторы, составители или другие центральные фигуры финского фэндома. Вотум оказался на удивление единогласным: представлять финскую НФ в европейской антологии может только Паси Яаскеляйнен.

Признанному, таким образом, лучшим финскому автору НФ 37 лет, он живёт в маленьком домике среди леса, в двадцати километрах от ближайшего города Ювяскила, где работает в гимназии преподавателем финского языка, а своей славой обязан десятку коротких рассказов, которые он опубликовал в финских журналах. Каждый из этих рассказов получал какую–нибудь первую премию на ежегодных конкурсах, а когда у него, наконец–то, вышла книга, она была признана лучшей НФ–книгой, опубликованной в Финляндии.

Паси Яаскеляйнен выслал мне рассказы, на которые у него был английский перевод, чтобы я смог составить себе представление о них. И это называлось короткие рассказы?! Бог мой, один из них был длиннее сотни страниц! Финны, судя по всему, любят высокосложные истории, полные намёков, трудных слов и фраз, которые надо прочитать несколько раз, прежде чем поймёшь, где начало и где конец. К счастью, самый короткий рассказ оказался и самым лучшим: «Haunted House, № 1 Rocket Factory Street», чудесный меланхолический рассказ, которого не постыдился бы и, скажем, Филип К. Дик.

Ради полноты упомянем и Йоханну Синисало, ещё одну известную финскую писательницу, которая пишет в жанре НФ уже лет двадцать.

Очень важно для меня было выискать НФ в Греции, в той стране, из–за которой еврокупюры подписаны двумя разными алфавитами. Я попробовал применить тот же трюк, который привёл меня к цели в Финляндии, однако на сей раз не сработало: как раз из–за этого различия алфавитов. Мне в голову пришла мысль порыться в имейлах моих читателей. За многие годы я получал немало писем от читателей из Греции или имеющих греческое происхождение: теперь написал им я и спросил, что они знают о греческой НФ.

Ничего, таков был единодушный ответ. Никто, правда, не мог поклясться, что такой литературы в Греции не существует, но они о ней не слышали. Всё–таки, в конце концов, я установил контакт с одной женщиной, д–ром Домной Пастурматци, доцентом литературы в университете Салоники, которая, в свою очередь, указала мне на Христодоулоса Литариса, переводчика фантастики и бывшего казначея афинского клуба НФ. Через него я и вышел на след греческой сцены НФ.

Греческие авторы НФ, как оказалось, очень даже есть, но НФ их не кормит: для этого книжный рынок греческого языка слишком мал, а о переводах за границей ничего не слышно. К тому же, по некоторым оценкам, эта сцена склонна скорее отгородиться от внешнего мира, чем искать с ним обмена; как мне сказали, это основная примета современной культуры Греции. И если уж представлять греческую НФ в европейской антологии, Литарис без колебаний назвал мне Танассиса Вембоса. Человек с образованием компьютерного программиста занимается журналистикой, пишет НФ, переводит и исследует паранормальные феномены во всём мире, о чём он написал несколько специальных книг и сотни статей. Из НФ у него опубликовано два сборника коротких рассказов и роман, в котором рушится не СССР, а Запад, а СССР посылает первую экспедицию на Марс.

Другие имена, на которые меня вывели поиски греческой НФ, это Костас Харитос, Михалис Манолиос, а также писательница Вассо Христоу.

Совершенно скрытой так и осталась для меня Португалия. Здесь я тоже поначалу поискал через Интернет. Существует несколько журналов для любителей НФ, один–другой из них есть в онлайновом доступе, но для меня, естественно, они не читаемы. Я отфильтровал все электронные адреса, какие смог найти, и разослал по ним написанный по–английски запрос касательно португальской НФ.

Ответов: нуль. Я обрисовал положение Элии Барсело, моей коллеге, которая взяла на себя контакты с Испанией, в надежде на помощь, основанную скорее на географической близости. Она, будучи человеком основательным, тоже разослала имейлы людям, которых знала, однако с тем же результатом.

Тут грянул очередной «Utopiales», и там я встретил одного португальца, издателя соответствующего журнала. Подарок с небес! Мы обстоятельно побеседовали, я рассказал ему о своём намерении, и он с воодушевлением пообещал мне распространить эту информацию среди португальских авторов НФ. Правда, застенчиво сказал он, фантасты Португалии очень замкнуты на себя и не особенно стремятся выглянуть за пределы границ.

И так оно и оказалось. Из Португалии больше не было ни слуху ни духу.

Европа, разумеется, гораздо обширнее еврозоны, обширнее даже самого Европейского Союза. Как же обстоят дела в остальных странах? При том, что приближаться к Великобритании я и не намеревался; что делается там, то, как известно, не остаётся в тайне от нас в немецкоязычных странах.

В Дании живёт весьма энергично работающий Ганс Хенрик Лойхе, который, как–никак, опубликовал уже пять книг. Там устраиваются фестивали и печатаются журналы для фанатов, но, разумеется, датское языковое пространство невелико, и число тех, кто читает НФ по–датски, тоже невелико.

В Швеции же, кажется, вообще почти ничего не происходит. Когда я на несколько дней попал в Стокгольм, в тамошних книжных магазинах я хоть и обнаружил полку с надписью «Научная фантастика», однако из книг на шведском языке там стояли лишь многочисленные издания «Властелина колец», тогда как настоящая НФ присутствовала только в изданиях на английском. Сочинений шведских авторов в жанре НФ я так и не нашёл.

А что со Швейцарией? Она как раз только что вступила в ООН, и трудно было сказать, чувствует ли она себя частью Европы или только островом в её окружении, но, однако ж, музей Maison d’Ailleurs в Ивердоне — один из самых крупных музеев в области НФ и фантастического искусства — нашёл приют именно в Швейцарии. Тем не менее, я припоминаю, что на самом первом фестивале «Utopiales» с уверенностью утверждалось, что в Швейцарии нет ни одного автора НФ. Теперь, всё же, несколько имён появилось: Ойжен, который, правда, родился в Бухаресте, Жан–Марк Паскю, хоть и рождённый в Швейцарии, но от франко–русской матери и гаитянского отца, и выросший в Гане и на Берегу Слоновой Кости, а также Давид Ружичка, чех по происхождению. Правда, есть ещё Франсуа Руалье, просто швейцарец и к тому же сотрудник Maison d’Ailleurs, наряду с несколькими короткими рассказами он издал том оригинальных и полных фантазии комиксов.

Что же касается стран, здесь не упомянутых, то я вынужден пропустить ход. В Польше как раз сейчас вышли в свет мои «Вязальщики волосяных ковров», и меня пригласили туда; может, после этого мне будет о чём рассказать. В настоящий момент мне не приходит в голову никто, кроме Станислава Лема. Что делается в Чехии, Словакии, Венгрии, Болгарии, Румынии? Есть ли НФ в странах бывшей Югославии? Практика показывает, что НФ–фаны есть в любой стране, но совсем не обязательно там есть и авторы НФ.

И вопрос, который мучает меня постоянно: не затерялся ли в каком–то крошечном государстве еврозоны необнаруженный НФ–автор? Может, в Люксембурге, в Монако или Сан–Марино, а то и в Ватикане? Это был бы счастливый случай, но ни о чём таком мне не приходилось слышать. Правда, это ничего не значит, ведь в таком стремительном рейде по неисследованной территории европейской научной фантастики множество вопросов так и остаются открытыми. По–прежнему можно утверждать, что об обратной стороне Луны мы знаем больше, чем о НФ в странах, с которыми у нас общий парламент, общая валюта, а частично и общие границы. Мы должны питать друг к другу больше интереса, если хотим изменить это положение. Если моя антология «Триллион евро» хоть немного послужит пробуждению этого интереса, мои старания будут оправданы.



Андреас Эшбах Триллион евро

Их корабль со скрежетом взбирался всё выше, пока лёд не начал лопаться под килем. Льдины отплывали от корпуса, уныло плюхаясь, белые, мелкие, какие–то невыразительные. Сразу после этого пол снова поднимался на дыбы, нос корабля упирался в следующие пласты льда, и так снова и снова. Корка льда, которую они крушили, была не такой уж и толстой: время года не то и не та широта. Но лёд всё же был.

Он стоял у штурвала и правил вперёд, не спуская глаз с компаса и спутникового навигатора GPS, точно следуя заданному курсу. И временами ему казалось, что он стал огромным оком величиной во всё небо, глядящим с большой высоты вниз, на бескрайний океан и на игрушечный кораблик, который со смехотворным старанием пытается не дать океану замёрзнуть. Маленькая чёрная точка, оставляющая за собой в бескрайнем белом поле тёмный пенистый след, который быстро затягивало льдом. Несколькими милями дальше — вторая точка, и ещё одна, а кроме них — лишь лёд, бесконечный и неумолимый. Разве был у них шанс изменить судьбу? Никакого шанса.

По баку ходит машинист и собирает в ведро обломки льда, заброшенные на борт. У него волнистые светло–рыжие волосы и борода, его зовут Свен, и он похож на викинга, которого каким–то чудом занесло в XXI век. Он ставит ведро к теплу в машинном отделении, ждёт, когда лёд растает, и на этой воде готовит варево, по которому все на борту сходят с ума. Свен называет его «кофе ледникового периода».

Ибо, если не считать той минимальной примеси солёной морской воды, которая придаёт кофе особый аромат, лёд, который они крушат, состоит из пресной воды. В том–то и вся беда.

Год от года в Европе нарастало число природных катастроф. Бури невиданных доселе масштабов бушевали над старым континентом, великими потопами обрушивались наводнения — одно опустошительней другого, непогода выходила за рамки всех представлений. Бывали годы полегче и потяжелее, но в целом всё стало хуже, чем раньше. Град неслыханной разрушительной силы уничтожал урожаи фруктов, внезапные свирепые морозы губили целые плантации в тех местностях, где даже в преданиях ни о чём подобном не упоминалось. После полувека благополучия, а то и избытка еды неурожаи снова превратились в серьёзную проблему, и призрак голода опять вернулся в Европу.

Причиной всего этого стало изменение климата, наметившееся в последние несколько десятилетий, — так называемое глобальное потепление. В то время как учёные ещё спорили о причинах этого изменения — то ли его вызвала промышленная деятельность человечества, то ли оно произошло бы всё равно, даже если бы человечество осталось сидеть в пещерах, завернувшись в медвежьи шкуры, — его последствия уже проявили себя по всей Земле. На первых порах — в климатически экстремальных областях. Орнитологи на холодном Лабрадоре стали отмечать, что весна наступает год от года раньше на один–два дня. В Сибири начали оттаивать почвы, которые веками пребывали в состоянии вечной мерзлоты. В жарких регионах Африки исчезали озёра, которые с незапамятных времён служили картографам точками отсчёта.

Однако Европе глобальное потепление парадоксальным образом грозило новым оледенением.

Собственно говоря, по своему географическому положению Европа и так обречена на участь холодного, неприветливого континента. Ведь Ирландия и Великобритания лежат на той же широте, что и Берингово море, Аляска и Восточная Сибирь. Если сдвинуть Германию по глобусу вдоль своей широты, она совместится с канадской провинцией Манитоба, в которой растёт много лесов, но мало пшеницы, и уж точно не растёт виноград «рислинг». Берлин лежит севернее восточносибирского Комсомольска–на–Амуре, Флоренция — севернее Владивостока, а Гамбург настолько же близок к своему полюсу, как острова Огненной Земли — к своему. Норвегия и Финляндия расположены на той же широте, что и Южная Гренландия, покрытая вечным льдом.

Европа не покрыта льдом только благодаря Гольфстриму. Гигантские массы воды, разогретые в Мексиканском заливе интенсивным солнечным излучением, беспрерывно текут к северо–востоку Атлантики, пока не достигнут Европы, и лишь тогда отклоняются на север. Проносясь над этим тёплым течением, холодные ветры из Арктики согреваются, насыщаются его влагой и к тому моменту, когда достигнут европейского материка, превращаются из зловещих ледяных бурь в тёплый источник животворного дождя. В свою очередь, воды Гольфстрима остывают, концентрация соли в них возрастает за счёт процесса испарения, так что они становятся тяжелее, чем окружающие их «нормальные» атлантические воды, вследствие чего они опускаются к морскому дну и юго–западнее Гренландии изливаются в глубины атлантического бассейна в виде мощного подводного водопада. Это, в свою очередь, создаёт тягу, которая непрерывно подсасывает из Мексиканского залива в сторону Европы новые нагретые воды, таким образом поддерживая механизм Гольфстрима.

Однако вследствие глобального потепления начинают таять полярные льды. Их пресная талая вода легче морской и поэтому растекается по обширным площадям. Замерзает она тоже быстрее и, с началом зимы, образует тонкие пространные покровы льда, которые в Северной Атлантике изолируют тёплые тропические воды от ледяного арктического воздуха. Вследствие этого воздух с Северного полюса меньше нагревается и меньше пропитывается влагой, прежде чем достигнуть Европы. И, наоборот, испаряется меньше тёплой воды, и как раз это и есть самое опасное: содержание соли из–за этого остаётся постоянным, вода не тяжелеет и не опускается вниз, а течёт себе дальше к северу, чтобы, в конце концов, смешаться с водами Гренландского и Норвежского морей. Подводный водопад иссякает, угасает тяга, которая подгоняла Гольфстрим, и понадобятся тысячи лет, чтобы снова привести его в движение.

Замеры в начале XXI века показали, что поток Гольфстрима по сравнению с началом ведения таких измерений ослабел уже на двадцать процентов.

Нагрев Северного полушария приблизительно на пять процентов, по оценке учёных, привёл бы к полной остановке течения.

И всё шло к этой пороговой цифре. Ни один серьёзный прогноз не оставлял надежды.

Таким образом, в Европе через несколько лет должен был воцариться такой же климат, как на Южной Аляске или в Центральной Сибири. Будет холодно и сухо, и большая часть почвы будет надолго промерзать. Но если Аляска и Сибирь по большей части были незаселёнными, в Европе жили полмиллиарда людей — и куда же им было деваться? Конечно, поначалу, когда зависимость только–только обозначилась и прогнозные расчёты проводились ещё в строгой секретности, уехать было ещё можно. Кто вовремя сумел сориентироваться, тот уехал. Но когда неотвратимость беды стала однозначной, страны юга перешли к конфискации земельных участков и домов, принадлежащих европейцам. Повсеместно разом возникли ограничения на иммиграцию, даже в бедных африканских странах, которые ещё десять лет назад готовы были ковровые дорожки расстилать перед всяким приезжим с деньгами и образованием. А цены на недвижимость достигли там высоты, которая была за пределами представимого.

Кое–кто, конечно, ускользнул от всех мер. Кое–кто всегда ускользает. У сверхбогатых всё равно так или иначе нет родины, а некоторым просто повезло, но для всех остальных эмиграция стала невозможным выбором. Тем более, что это была бы уже не эмиграция, а второе великое переселение народов.

Оставшиеся пытались приспособиться. При помощи теплиц из прочного стекла противостояли опасностям неурожая; и если уж не могли воспрепятствовать налётам ледяных бурь, то надеялись хотя бы отвоевать у них энергию при помощи ветряков. Политики всех партий демонстрировали боевой дух и уверенность, что кризис будет преодолён, а новая ориентация позволит приноровиться к изменившимся условиям. Однако в тиши кабинетов, вдали от микрофонов и видеокамер от их уверенности не оставалось и следа. Европа сползала в упадок, и ничто не могло остановить этого.

Тогда и произошло эпохальное, историческое событие, всколыхнувшее мир. К Земле приблизился гигантский космический корабль внеземного происхождения и совершил посадку вблизи Страсбурга.


Французская полиция огородила всю местность. Шёл дождь, холодный, ледяной дождь посреди июня, что в прежние времена сильно бы всех удивило. Представителей средств массовой информации подпустили к космическому кораблю чуть ближе, а группу избранных учёных — ещё ближе. Несколько танков заняли огневую позицию — скорее из чувства долга, нежели из уверенности, что в случае чего они смогут что–то предпринять. В небе патрулировали истребители, воздушное пространство тоже было заблокировано.

Когда, наконец, дождь перестал, в нижней части металлически поблёскивающего летательного аппарата открылся люк, и оттуда выдвинулся, упершись в землю, наклонный пандус.

«Как в кино», — говорили с видом знатоков многие из зрителей. В зависимости от возраста, они вспоминали при этом «Инопланетянина» или «Марс атакует».

По пандусу на землю сходила разномастная группа существ причудливого вида. Толпа зрителей дружно ахнула, а телевизионные комментаторы на время забыли комментировать. До паники, естественно, дело не дошло, как–никак многие были уже хорошо подготовлены к такому явлению благодаря «Звёздным войнам». Пришельцы целеустремлённо двинулись к ограждению и к ожидающим позади него зрителям, которые немного отодвинулись, но потом, когда оказалось, что космические гости свободно и даже без акцента говорят по–французски, кое–кто начал просить автографы, и существа из глубин Вселенной с удивительной готовностью откликались на эти просьбы.

В это время полицейские пробивались сквозь толпу, чтобы спросить у пришельцев, чего они хотят.

— Проводите нас, пожалуйста, в ваш парламент, — сказал один из внеземных, существо ростом метра в два с половиной, приятно пахнущее цветами, с парой дюжин глаз на концах подвижных, как у медузы, щупалец.

Один из полицейских на это заметил, что до Парижа отсюда добрых четыреста километров. И не будут ли они против, если их отвезут туда на автобусе? Или они предпочтут добираться на своём космическом корабле?..

Щупальцеглазый воззрился на молодого человека сразу несколькими щупальцами.

— Пожалуйста, простите мне, неместному, эту неточность. Мы подразумевали, естественно, Европарламент.


Лимузин, который вёз из аэропорта Страсбурга на авеню дель Европа президента комиссии и спикера внешнеполитического комитета Евросоюза, ехал с синей мигалкой и мотоциклетным эскортом.

— Так чего же они хотят? — спикер невольно подался на сиденье вперёд.

Мужчину, к которому он обращался, звали Бенедикт Мейерхоф, в кругах европейских институций он был известен как человек со всеведущим лэптопом. Этот лэптоп и здесь, в машине, был при нём — разумеется, в раскрытом виде на коленях, и он перебирал клавиши своими костлявыми, нервными пальцами, хотя никто его не спрашивал ни о каких цифрах или сведениях.

— Гешефта. Они хотят делать с нами бизнес, — повторил Мейерхоф. Его голос всегда звучал так, будто он шептал, независимо от громкости. — Они говорят, что хотят предложить нам сделку.

Президент комиссии покачал головой.

— Честно говоря, мне всё ещё кажется, что я вот–вот очнусь от самого странного в моей жизни сна.

Некоторое время все трое молчали, но мигалка продолжала вращаться, улицы проносились мимо, и вообще всё оставалось прежним. Включая и вывороченные вчерашней бурей деревья на обочине, и вновь начавшийся холодный дождь.

— М–да, — вздохнул голландец. — Если бы это был сон.

Спикер уже в который раз изучал крупноформатные фотографии пришельцев из космоса. Ни одно существо не походило на другое, но, судя по тому, что о них рассказывали, все они владели основными европейскими языками.

— Должно быть, они уже давно вели за нами наблюдения, — сказал он.

— Это очевидно, — кивнул Бенедикт Мейерхоф.

— Спрашивается, почему они не объявились раньше?

— Вот именно, — поддакнул президент комиссии.

Бенедикт Мейерхоф пробежался пальцами по клавиатуре своего лэптопа. Ходили слухи, что он каким–то таинственным образом сросся со своим компьютером и мог бы умереть, если этот прибор у него отнять.

— Они говорят, — объяснил он, — что до сих пор просто не видели спроса на свои услуги.


Щупальцеглазый, судя по всему, был у них главным. Рядом с ним не то сидело, не то стояло, точно не разберёшь, переливающееся пурпуром, тощее, как черенок метлы, существо с одной–единственной, складывающейся втрое рукой. При разговоре это существо издавало свистящие звуки и имело некоторые трудности с произношением английского th. Несколько четвероногих гномов, поросших шерстью, ростом едва по пояс человеку, с выпученными глазами и огромными прозрачными ушами, шелестевшими при каждом движении, водрузили на стол переговоров что–то, похожее на эмалированный тазик, полный слизи.

— Наш, эм–м… как у вас говорят, юрисконсульт, — представили гости тазик присутствующим членам Европарламента.

Паукообразное существо о двенадцати ногах, шаровидное тело которого вспыхивало разными цветами, заняло место рядом с шупальцеглазым и похвалило кожаное кресло за его удобство.

— Время вам дорого, оно у вас не краденое, равно как и наше, поэтому давайте сразу приступим к делу, — сказал щупальцеглазый после того, как были представлены все присутствующие (никто не разобрал имён пришельцев; оставалось только надеяться на звукозапись, чтобы расшифровать эти имена позднее). — Мы, представители одной межгалактической фирмы, хотим сделать вам предложение, которое, по нашему мнению, должно вас заинтересовать.

— Мы прибыли, кстати, с санкции Галактического Совета, — сказала слизь в тазике, брызнув через край маленькой капелькой, которая плюхнулась на стол. — Вот заверенная копия этой санкции.

Люди с единодушной озадаченностью воззрились на это белёсое выделение на тёмной деревянной поверхности стола.

— Заверенная копия? — эхом повторил спикер Европейского Союза.

Слизь вздохнула так, будто ей давно и страшно надоело всякий раз объяснять одно и то же.

— Генетическое кодирование. Сочетание аденин–тимин принято за единицу, сочетание гуанин–цитозин — за ноль. При желании вы можете его секвенировать. Мы перевели весь текст в ваш код ASCII. Помимо санкции и юридического заверения, имеется и подробная документация, справочник по арбитражным предписаниям и так далее, разумеется, на всех языках, которые употребляются на вашем континенте.

— Понятно. Большое спасибо. — Спикер кивнул учёным, которые на всякий случай тоже присутствовали на переговорах.

Одна из биологов достала два предметных стёклышка и соскребла ими со стола заверенную копию центральногалактической санкции.

Щупальцеглазый издал какой–то звук, который, возможно, был эквивалентом покашливания.

— Итак, суть вот в чём, — сказал он, сцепив свои большие семипалые лапы. — Я хочу без околичностей сразу перейти к делу. Вашему континенту грозит оледенение. Не сегодня и не завтра, но через одиннадцать–двенадцать лет Европа будет представлять собой климатическую пустыню — холодную, безжизненную и бесплодную. Вы знаете это, мы это тоже знаем. Возникает вопрос — что делать?

Уж теперь–то он целиком завладел вниманием всех присутствующих. Во всяком случае, людей.

— Мы предлагаем вам, — подхватило паукообразное существо, — воспроизвести Европу на Луне, со всем, что в ней есть, и переселить туда всех европейцев. Разумеется, ту Европу, в которой будет царить проверенный, зарекомендовавший себя климат.

— Такого рода проекты — наша основная специализация, — добавил щупальцеглазый.

— При желании мы назовём и другие проекты, которые могут служить нам рекомендацией, — заявила слизь.

Президент комиссии поднял руку.

— Извините, я не уверен, правильно ли мы вас поняли. Вы сказали: воспроизвести?

Черенок от метлы постучал пальцем по столу.

— Идентичную копию. Каждую гору, каждую долину, каждую реку — всё как в оригинале. Включая все города, дома, улицы и железные дороги, и, естественно, включая все подземные сооружения, трубопроводы, телефонные кабели и тому подобное. Каждое дерево и каждый куст, и даже каждый камешек на пляже.

— Линии побережья будут идентичны, а омывающие моря будут простираться до границы, которую вы нам укажете, — сказало паукообразное существо. — При этом воду мы, естественно, возьмём не с Земли, а с одного из спутников Юпитера.

— Который, как нарочно, тоже носит имя Европа, — дополнила слизь и весело забулькала.

Представители Европарламента растерянно переглянулись.

— Воспроизвести Европу? — повторил ещё раз президент комиссии. — Да, но разве такое возможно?



— Вполне, — заверил щупальцеглазый. — Как уже было сказано, это наша специализация. Наша фирма имеет в таких делах многотысячелетний опыт.

— Хорошо, прекрасно, пусть так. Но это всё равно не выход. Ведь на Луне… Мы будем отрезаны от остального мира. От остального человечества, я имею в виду. Европа живёт экспортом, ей многое приходится и импортировать, она нуждается в обмене с другими странами…

Глаза на щупальцах проделали пластичное, завораживающее движение.

— Это мы, естественно, продумали. И это не проблема. Бесплатный, неограниченный по времени и по объёму челночный транспорт между Землёй и Луной, любого вида, как пассажирский, так и товарный, мы вам предоставим.

Спикер вскочил.

— Но что значит Луна? — разгорячённо воскликнул он. — Извините меня, но как это может быть? Ведь Луна настолько негостеприимна и безжизненна, что Европа — даже обледеневшая — покажется по сравнению с ней раем!

Паукообразное существо кивнуло гномам, и те вскочили, шелестя ушами, и привели в действие какой–то прибор. Конференц–зал вдруг наполнился трёхмерными красочными изображениями гигантских куполообразных строений, которые вздымались к звёздному небу на фоне ледяных равнин и игольчатых скал. Представители Европарламента увидели гигантские конструкции невероятного масштаба, которые заключали в себе буйную, цветущую, пугающе чужеродную жизнь.

— Наши специалисты, — объяснил щупальцеглазый, — соорудят на Луне купол, заключающий в себе такую территорию, какая понадобится. Спутник Земли имеет поверхность площадью, эм–м… — Одно из его щупалец бросило взгляд на совершенно чёрный кубик, который он положил перед собой в ходе разговора. — …38 миллионов квадратных километров. — Он повернулся к черенкообразному. — Ведь это не проблема, верно?

Тот небрежно отмахнулся своей сложенной втрое рукой.

— Мы только что закончили нечто подобное.

— А более сильное планетарное искривление поверхности будет заметно?

— В обычной жизни — нет. Разве что пилотам придётся привыкать заново.

Глаза на щупальцах повернулись к людям по другую сторону стола.

— Купол будет содержать устройство, обеспечивающее привычный ритм дня и ночи, создающее голубое небо с солнечным светом, плывущие облака и умеренный дождь — одним словом, старый добрый европейский климат.

— Естественно, мы подберем вам на Луне и соответствующую силу тяготения, — добавил черенкообразный.

— Наш опыт показывает, — добавило паукообразное существо, — что большинство индивидуумов переселённого таким образом народа в кратчайший срок вообще перестают осознавать факт перемещения. Поскольку, попросту говоря, практически не замечают разницы.

— Вы сможете как ни в чём не бывало продолжать свою нормальную жизнь, — заверил щупальцеглазый. — Это часть нашей гарантии.

Черенкообразный щёлкнул своими двумя суставами.

— В принципе, вы сможете делать всё, кроме запуска собственных ракет. Но ведь вы их, насколько нам известно, и так не запускаете.

Слизь в тазике забулькала:

— Преднамеренное повреждение купола снимает с нас ответственность, и вы лишаетесь гарантии. Я полагаю, это разумеется само собой.

Картинки погасли. Внеземные, казалось, расслабились и теперь явно ждали реакции людей.

Парламентарии растерянно переглядывались. Иные тёрли себе глаза или массировали уши и, судя по всему, вообще не могли поверить в то, что увидели и услышали.

— Вы предлагаете нам это всерьёз? — ещё раз переспросил спикер. — Воссоздать Европу на Луне?

— Да, — лаконично ответил щупальцеглазый.

— Как я понимаю, при необходимости вы сможете показать нам не только картинки? — Спикер сделал неопределённый жест. — Хоть мы и не можем тягаться с вами по техническому уровню, мы всё же понимаем, как легко манипулировать с картинками, и поэтому знаем, что положиться на них нельзя.

Паукообразное существо слегка покачалось взад–вперёд.

— Мы с удовольствием доставим делегацию ваших доверенных лиц на один из наших готовых объектов. Мы можем также организовать вам встречу с нашими уже удовлетворёнными клиентами.

Слово взял президент комиссии.

— Но почему именно мы? — спросил он и подался вперёд, опершись на скрещённые руки. Люди, близко знакомые с ним, знали, что эта поза выражала наступательный задор. — Почему Европа? Да, не скроем, мы переживаем трудности. Но другие регионы на нашей планете столкнулись с ещё большими проблемами. Почему бы вам не помочь вначале им?

Шушуканье, как среди представителей людей, так и среди внеземных, нарастало.

— Эти другие регионы, о которых вы говорите, — обстоятельно заговорил щупальцеглазый, — действительно испытывают ещё большие трудности, но, к сожалению, не располагают необходимым экономическим потенциалом.

Президент комиссии насторожился.

— Как это понимать?

— Ну, — опережая своего коллегу, сказало паукообразное, — эти другие зоны просто–напросто не могут позволить себе то решение, которое мы предлагаем вам.

Ладонь спикера со шлепком упала на стол.

— Вы хотите сказать, что это чего–то сто́ит?

— Естественно, — ответил черенкообразный с заметным раздражением.

— Мы принимаем оплату в евро, — дополнила слизь в тазике.

— Что же вы собираетесь делать с этими евро? — воскликнул один из делегатов.

— Это уж вы предоставьте нашим заботам, — холодно осадил его щупальцеглазый. Он обвёл своими многочисленными глазами всех присутствующих. — Я отмечаю некоторый испуг с вашей стороны. Разумеется, наши услуги чего–то стоят; в конце концов, в этом и состоит смысл деловых отношений. Но в данном случае вступает в силу принцип нашего бизнеса, в соответствии с которым мы воссоздадим ваш континент исключительно по собственным ценам.

— Это, кстати, одно из условий центральногалактической санкции, и оно контролируется высокими инстанциями, — пробулькала слизь.

— По собственным ценам? — переспросил президент комиссии. — Вы имеете в виду — по себестоимости?

— Нет. Понятие собственных цен подразумевает нечто другое. Имеется в виду, что вы нам за нашу работу заплатите ровно столько, сколько бы она стоила вам самим, если бы вы выполняли её здесь, на Земле. Перенос всего этого на Луну — это ваш бонус.

— Кроме того, место есть только там, — добавил черенковидный.

Озадаченность в рядах европейцев можно было потрогать руками. Президент комиссии наклонился в сторону и прошептал спикеру;

— Что–то мне всё это кажется полным безумием. Тем не менее, я думаю, мы всё равно не должны просто так отказываться. Они могут истолковать это как обиду.

— Кроме того, это может оказаться выходом, несмотря ни на что, — шёпотом ответил спикер и повернулся к щупальцеглазому. — Позвольте мне задать один вопрос, просто чтобы убедиться, правильно ли я понял, — допустим, если строительство определённого дома стоит, скажем, 200 000 евро…

— …то мы назначаем за его идентичную копию на Луне тоже 200 000 евро, — ответил внеземной. Поток его щупальцевых глаз покачивался и волновался, как кораллы в южном море.

— И если сооружение аэропорта стоит, скажем, сорок миллионов…

— Его дубликат на Луне обойдётся вам в ту же сумму. Это действительно очень просто.

— Но есть дома очень старые.

— За них мы насчитаем, соответственно, меньше.

— Разве это не связано с огромными расходами по организации всего этого?

— Не беспокойтесь, у нас есть для этого отточенные временем методы.

Спикер жестом подозвал к себе Бенедикта Мейерхофа.

— Не могли бы вы всё это быстренько прикинуть? Я хотел бы знать, о каких суммах мы здесь вообще ведём речь.

Человек со всеведущим лэптопом, судя по тому, как он сощурился, что–то уже замыслил.

— Прикинуть, сэр?

— Приблизительно, конечно. Просто чтобы оценить порядок величин.

— Вы имеете в виду, я должен подсчитать, сколько стоит вся Европа?

— Но ведь именно об этом и идёт тут речь, разве нет? — резко ответил раздражённый спикер.

Мейерхоф сел, раскрыл свой компьютер и ещё раз приостановился.

— Эм–м… и какую именно Европу я должен принимать во внимание? Еврозону? Евросоюз? Вместе с кандидатами на вступление? А как быть со Швейцарией и Норвегией?

Президент комиссии издал недовольное рычание.

— Считайте те страны, которые затронуты начавшимся оледенением. Если швейцарцы захотят потом остаться здесь, то пусть здесь и остаются.

Бенедикт Мейерхоф набросился на клавиатуру.

— Хорошо. Я начну с оценки зданий. Если я правильно понял, учитывается не стоимость земельных участков, а только стоимость строительства. Я исхожу из того, что для 500 миллионов жителей потребуется приблизительно 300 миллионов домов или эквивалентная часть бо́льших зданий, включающих в себя квартиры, учреждения государственного управления и обслуживания, но не включающих промышленность, торговлю и ремесленную деятельность. Если положить стоимость строительства 100 000 за единицу, то получится… — Он в ужасе поднял глаза. — 30 биллионов евро![1]

Президент комиссии выпучил глаза. Спикер помахал рукой.

— Хорошо–хорошо. Дальше. Что там с машинами?

Бенедикт Мейерхоф потыкал в кнопки.

— На сей счёт имеется статистика. Во всей Европе свыше 200 миллионов легковых автомобилей. При среднеарифметической стоимости подержанной машины… Какую цену заложить?

— Понятия не имею. Скажем, 5000 евро.

— Стоимость личных автомобилей составит сумму в один триллион евро.

— Итого, тридцать один триллион. Сколько стоят дороги?

— Момент. — Однако продлилось это дольше. — Если считать только шоссейные дороги, их протяжённость в Европе составляет 3,8 миллионов километров. Построить один километр автострады стоит самое меньшее миллион евро, но большинство дорог могут быть и не такими широкими…

— Скажем, 100 000 евро за километр.

— Тогда европейская сеть автодорог обойдётся в полтриллиона евро.

— Хорошо, дальше. Что с железными дорогами?

Лэптоп и тут помог.

— В балансе ЖД Германии на капитальные сооружения приходится 35 миллиардов евро. В пересчёте на всю Европу по грубой оценке это может составить 200 миллиардов евро.

— Ну, это ещё терпимо. Итого, сколько у нас набежало?

— Да прекратите вы, — вмешался президент комиссии. — Вы что, собираетесь подсчитывать каждый метр кабеля, газопровода и канализации? Оценивать фабрики? Аэропорты? Больницы? Школы? А как быть с историческими памятниками, старинными крепостями, монастырями и так далее? Они тоже должны быть воссозданы на Луне?

Спикер осёкся. Его лицо озарилось внезапной догадкой.

— Мы же неправильно посчитали, — победно воскликнул он, с поднятым вверх указательным пальцем, как его любили показывать по телевизору. — Ведь в предложении содержится неограниченная транспортная ёмкость, не так ли? Это значит, мы можем всё, что поддаётся перевозке, бесплатно взять с собой — автомобили, локомотивы, железнодорожные вагоны и всё остальное вплоть до последней коллекции пивных крышек. Железнодорожные рельсы можно демонтировать, электрический кабель вытянуть из–под земли, мачты распилить…

— Прекратите. Всё равно профинансировать это — немыслимо.

— Почему же нет? В конце концов, всё имеет свою конкретную стоимость. Можно было бы попробовать продать здесь хоть какую–то часть…

— Да кто это купит? Как вы себе это представляете? Никакой разумный человек не купит дом в Европе, которая через десять лет покроется льдом и погрузится в вечную мерзлоту.

Инопланетянин с глазами на щупальцах издал звуки, поразительно напоминающие сдержанное покашливание.

— Не то чтобы я хотел быть назойливым или испытывал потребность вас поучать, — прервал он дискуссию, которая выходила уже из–под контроля, — но мне всё–таки кажется, что вы проглядели в вашей калькуляции один довольно существенный фактор стоимости.

— И что же именно, если вы позволите спросить? — нервно задал вопрос спикер.

— Окружающую среду.

— Окружающую среду? — эхом повторили люди.

— От домов, железных дорог и электрокабелей вам будет мало проку на Луне. В первую очередь вам необходима экосистема. — Внеземной растопырил во все стороны свои щупальцевые глаза, будто хотел посмотреть по отдельности на каждого из своих собеседников. — Во что вам обходится производство одного квадратного метра плодородной пахотной земли? Всего вам её потребуется шестьсот миллиардов квадратных метров. А одного гектара леса? А одного литра реки? А одного кубического метра воздуха?

Спикер посмотрел на него, наморщив лоб.

— Эм–м… Ну, ни во что не обходится. Земля, воздух, вода — всё это просто есть, вот и всё.

Щупальцевые глаза поворачивались то туда, то сюда, это выглядело почти как снисходительное покачивание головой.

— Нет, нет. Не на Луне. Она — лишь место, но не почва. Всего лишь каменистая поверхность. А почва — это комплексная система, состоящая из миллионов различных грибков, бактерий и других микроорганизмов всех видов, которые так подготавливают минеральные вещества, что растения могут их усваивать.

Взгляды людей разом устремились на Бенедикта Мейерхофа, но тот лишь поднял руки.

— На сей счёт цифр у меня нет, — сказал он. — Я также не думаю, чтобы кто–нибудь когда–нибудь занимался этим: производством плодородной почвы.

— Да и зачем, — кивнул президент комиссии. — Ещё несколько лет назад сельскохозяйственных производителей приходилось ограничивать.

— И куда было бы девать эту почву? — вторил ему спикер. — Её и так хватало. — Он повернулся к внеземным посланникам. — Но по стоимости это ведь не так много, а? Разве это важно?

— Хм–м, да, важно, — сказал щупальцеглазый.

— Ещё как важно, — подтвердил черенковидный.

— Даже очень важно, — поддакнуло паукообразное существо.

— Видите ли, — начал объяснять спикер инопланетной делегации. — Вы только что произвели множество интересных подсчётов, касающихся вашего имущества и артефактов, но при этом оставили без внимания, что все вещи, которые вы производите, делаются из чего–то. Ведь вы заставляете их существовать не одной только силой вашей воли, не так ли? Возьмём, к примеру, пропитание, которое без нашей помощи станет для вас в будущем самой большой заботой. Без сомнения, это огромный труд: подготовить поле к севу, правильно внедрить в почву семена и потом убрать урожай. Но то, что происходит в промежутке и что, как вы наверняка со мною согласитесь, является решающим моментом во всём этом, — осуществляется само собой, без всякой вашей помощи. Как из семени возникает кочан капусты, брюква или стебель пшеницы? Для вас всё это происходит само собой. Вы лишь пользуетесь этим, но не вы вызываете это к жизни. Не вы, а плодородная почва — в сложном взаимодействии микроорганизмов, минеральных веществ, воздуха и солнечного света. И поскольку это так, плодородная почва тоже представляет собой средство производства и должна, соответственно, включаться в расчёты. Так же, как и воздух, вода, флора, фауна, всё то, от чего зависит жизнь. То есть экосистема. — Щупальцевые глаза устремились, как казалось, сразу на всех присутствующих. — Достаточно ли ясно я выразился на этот счёт?

— Да, — кивнул президент Еврокомиссии.

— Вполне ясно, — подтвердил спикер.

— Но, — добавил президент комиссии, — это всё же ничего не меняет в том, что мы не можем привести на этот счёт сравнительные расчёты. Мы никогда не делали ничего подобного. Мы просто, эм–м, использовали ту экосистему, какая была в нашем распоряжении.

— До сих пор, по крайней мере, — сказал спикер.

— Да что вы! — удивился щупальцеглазый.

На многих присутствующих парламентариев произвело сильное впечатление это в высшей степени изумлённое «да что вы!»

Члены внеземной делегации посовещались на совершенно непонятном, чирикающем, булькающем, наполненном своеобразными щелчками наречии. Гномы стояли, покачиваясь из стороны в сторону и шевеля при этом ушами. Время от времени один из них бросался прочь, исчезал в пустоте и тут же возвращался с каким–нибудь предметом странного вида — то с мотком паутины, то с колеблющимся треугольником тлеющего света, то с тусклой металлической шайбой, на которой плясали маленькие огни святого Эльма. Он клал эти предметы на стол, где они попадали в поле пристального внимания.

Люди по другую сторону стола напряжённо переглядывались. Когда дело стало затягиваться, президент комиссии шепнул окружающим:

— Нет ли у вас такого же ощущения? Я всё жду, что вот–вот проснусь и всё окажется просто безумным сном.

В конце концов члены делегации снова разошлись по своим местам, а все принесённые предметы велели убрать, кроме одной штучки, похожей на слегка изогнутую вязальную спицу, стоящую на острие. Тогда щупальцеглазый сказал:

— У нас есть предложение.

— Одна работа в этом направлении была проведена, — сказал черенковидный и сложил свою трёхчленную, с фиолетовым отливом руку в интересный узор. — Правда, не в Европе, а в Америке. Но ведь вы принадлежите к тому же виду, если я не ошибаюсь? Хоть каким–то боком, по крайней мере.

— Пожалуйста, будьте снисходительны к возможным ошибкам в наших оценках, — попросило паукообразное существо. — И будьте уверены, мы ничьим чувствам не хотим нанести намеренной обиды.

— Однако из правовых соображений мы должны однозначно прояснить это, — пробулькала слизь. — В противном случае санкция галактического центрального совета будет аннулирована.

Спикер первым очнулся и поспешно заявил:

— Понимаю. Никаких проблем. К тому же виду, да.

— Хорошо, — продолжил черенковидный. — По нашим данным, в Аризоне существует проект, называемый «Биосфера–2». Он представляет собой первую попытку искусственно воссоздать окружающую среду, пригодную для длительной жизни человека. Она функционирует, правда, не так, как им бы хотелось, но я думаю, что на это огорчительное обстоятельство мы можем в такой ситуации закрыть глаза.

— Хотя это не в наших правилах, — булькнула слизь.

— Да, не в наших, — сказало паукообразное существо.

— Мы великодушны, — подтвердил щупальцеглазый. — И всегда были такими.

— На каждый случай у нас есть база для калькуляции, — сказал черенковидный и снова сложил свою многочленную руку в узор, на сей раз в другой.

— Юридически безупречная, — добавила слизь.

Свет в зале потух, и снова пришёл в действие проекционный механизм. На сей раз он воспроизвёл картинку здания, похожего на гибрид церкви и огромного парника, возведённого посреди неживой, выжженной палящим солнцем пустыни.

— «Биосфера–2» находится в штате Аризона, неподалёку от города Оракль, у подножия горы Каталина, — произнёс мягкий ненатуральный женский голос из рекламного ролика. — Это здание площадью 12 гектаров, внутри которого помещаются искусственная пустыня, искусственное болото, искусственная саванна, искусственные джунгли и самый большой из созданных руками человека океанов. «Биосфера–2» была построена в конце восьмидесятых годов одним частным фондом, стоимость строительства составила 150 миллионов долларов. Целью проекта было создание искусственной экосистемы, в которой люди могли бы жить без всякого соприкосновения с окружающей средой. Однако оба продолжительных эксперимента в 1991–м и в 1994–м годах с командой из восьми человек пришлось прервать, потому что экологическое равновесие внутри герметичного, изолированного от внешней среды здания вышло из–под контроля настолько, что это стало опасно для жизни экипажа. Кажется, создание долговечной искусственной жизненной сферы в настоящее время лежит за пределами человеческих возможностей.

— Но это была приемлемая попытка, — послышалось со стороны паукообразного существа.

— И, само собой разумеется, то, чего тогда хотели добиться ваши сородичи по виду, лежит отнюдь не за пределами наших возможностей, — довершил щупальцеглазый.

Среди присутствующих людей распространилось смутное облегчение. Когда свет снова включился, на некоторых лицах были заметны робкие улыбки.

— Значит, вы можете это сделать? — переспросил президент комиссии. — Воссоздать Европу на Луне?

— Абсолютно, — заверил его внеземной собеседник, сопровождая свой ответ мягким волнообразным движением.

— И как долго, эм–м, это продлится?

Черенкообразный начал перебирать пальцами струны серебристого мерцающего инструмента, похожего на флейту, по длине которого были распределены кольца, издающие писк, когда их поворачивали.

— Десять, — сказал он. — Самое большее — одиннадцать.

— Одиннадцать? — ахнул президент комиссии и в ужасе обвёл присутствующих взглядом. — Одиннадцать лет, чтобы воссоздать Европу на Луне?

— Простите, нет, — сказал черенкообразный. — Я имел в виду, конечно, одиннадцать недель.

— Одиннадцать недель?

Послышался писк колец.

— Я думаю, всё же, скорее, десять.

В рядах парламентариев послышался недоверчивый ропот, который спикер пресёк вопросом:

— И сколько это будет теперь стоить?

— Сколько это будет стоить? — повторил щупальцеглазый и завладел флейтообразным инструментом. — Ну, это несложно подсчитать. Решающим, конечно, является перестроенное пространство. «Биосфера–2» имеет площадь 3,15 акра, что в европейском исчислении равняется 12 748,05 квадратным метрам, и в самом высоком месте достигает высоты в 91 фут, в пересчёте — 27,75 метра. Максимальный объём по этим габаритам составляет 353 758 кубических метров, но он используется не весь, так что перестроенное пространство эффективно, скажем, при объёме 200 000 кубических метров…

— Это слишком щедро, — пробулькала слизь. — С этим нам не справиться.

— …хорошо, скажем, 180 000 кубических метров…

— Многовато.

— 175 000?

Слизь выпустила пузырь, который с удовлетворённым звуком лопнул, распространив над столом аромат старых носков.

— Итак, экосфера в 175 000 кубических метров перестроенного пространства, — продолжил щупальцеглазый, — которая обошлась в 150 миллионов долларов, при пересчёте по теперешнему обменному курсу составляет 125 миллионов евро… — Он устремил все щупальца на тазик, наполненный юрисконсультом. — Ведь мы можем в расчётах ограничиться площадью суши, а окружающее море предоставить в качестве бонуса, правильно?

— Совершенно корректно, — булькнул юрисконсульт.

— За расчётную высоту купола мы принимаем…

— Купол должен, по функциональным соображениям и по требованиям устойчивости строения, быть высотой не меньше двадцати километров, — вставил черенковидный и простёр свою трехчленную руку вверх, будто давая понять, что́ он подразумевает под словом высота. — Нам нужно воздушное пространство для естественной погоды, образования облаков, воздушных течений с областями высокого и низкого давлений и так далее.

— Но в основание нашего предложения мы можем положить лишь высоту Брээз, — вставила слизь. — В соответствии с тридцать седьмым дополнением к девятому приложению распоряжения по положению пятнадцать, паушальным предложением и ограничениями бонуса.

— В ваших метрических единицах это будет подлежащая оплате высота купола в 257 562 метра, — отрубил щупальцеглазый. — Перемножив на площадь Европы (5 435 597 квадратных километров), разделив на 175 000 кубических метров, помножив на 125 миллионов евро за единицу, получим… ах! Красиво. Получается ровно один триллион евро. Круглая сумма.

— Причём это будет уже полная сумма, — добавило паукообразное существо. — Все образующиеся впоследствии полезные ископаемые, такие, как уголь, железо и так далее, мы даём вам бесплатно.

— Это уже не так много, чтобы нам пришлось принимать их в расчёт, — пробулькал юрисконсульт. — В соответствии с тридцать восьмым дополнением.

— И полезные ископаемые — это несложно, — пробормотал черенковидный, обвив рукой свою тощую фигуру. — Тем более, что Луна имеет и свои. Это нельзя добавлять в счёт, никак нельзя.

Установилась тишина. Со стороны внеземной делегации она была выжидательной, со стороны же европейских парламентариев это был тот род тишины, которая возникает из полного ужаса и ощущается так, будто время остановилось.

— Эм–м, — откашлялся наконец президент комиссии. — Нельзя ли ещё раз огласить сумму предложения?

Щупальца с глазами покачнулись.

— Один триллион евро. Скидка два процента, если вы платите в течение четырнадцати дней.

Кто–то в задних рядах принялся хохотать как безумный. Его, видимо, вывели из помещения: дверь захлопнулась, и всё снова стихло. Относительно, конечно, если не считать шарканья ног и разноголосого бормотания.

— Я боюсь, вы несколько переоцениваете наши возможности, — сказал президент комиссии. — Один триллион… Сколько же это, вообще, нулей?

— В США двенадцать, в Германии и Англии восемнадцать, — тихо дал справку Бенедикт Мейерхоф.

— Во всяком случае, эта сумма соответствует… я не знаю…

— Примерно двухсотпятидесятикратному обороту мировой торговли, — прошептал человек с всеведущим лэптопом.

Президент комиссии пожал плечами.

— Вы слышите? Это невозможно выплатить.

Бархатный лес щупальцевых глаз неторопливо качнулся.

— Никто не говорит, что вы должны выплатить всю сумму одним взносом. Это всего лишь предложение, которое, насколько я знаю, соответствует и вашим деловым традициям.

— Если вам предпочтительнее вносить плату в виде процентных взносов, мы могли бы без проблем оказать вам посредничество в получении кредита ведущих галактических банков, — дополнило паукообразное существо, всем телом засветившись нежной зеленью. Тремя из своих двенадцати конечностей оно манипулировало чем–то, похожим на клубок перевившихся между собой цветных дождевых червей. — В настоящий момент есть в наличии одно интересное предложение займа, погашаемого в течение тридцати ваших лет, причём ставка в 6 % гарантирована на весь срок кредита. Отсюда следует начальный годовой процент в 6,17 % и ежемесячное дебетование в размере 6000 биллионов евро.

— Ежемесячное? — переспросил спикер.

— Да, — подтвердило паукообразное существо. — Ради простоты я всё пересчитал в ваших мерах времени.

— Я боюсь, — осторожно сказал президент комиссии, — что это всё равно лежит за пределами наших возможностей.

— Понимаю, понимаю, — поспешило заверить паукообразное существо, пощипывая червей в клубке, где они светились то красным, то жёлтым светом. — Вполне осуществим и более продолжительный срок кредита — скажем, 99 лет. Тогда у нас есть предложение с процентной ставкой всего лишь в 5 %, правда, закреплённой только на 20 лет. Но тогда ваше ежемесячное дебетование сократилось бы до каких–то 4200 биллионов евро. И, если вы хотите знать моё мнение, это более чем приличное предложение.

Снова тишина. Полная ожидания с одной стороны и изумления — с другой.

— Я боюсь, — тихо начал президент комиссии, — что и это тоже не… как бы это сказать…

Паукообразное существо опустило клубок червей на стол, и краски разом погасли.

— Хорошо, тогда я поставлю вопрос иначе: что же вы можете себе позволить? Возможно, на этом пути мы придём к какому–то решению. Какая сумма в месяц была бы для вас посильной? Тысяча биллионов? Пятьсот?

Президент комиссии отрицательно покачал головой.

— Боюсь, что нет.

Тело паукообразного существа пошло зловещими багровыми пятнами.

— Нет, всё–таки скажите мне, сколько вы можете выплачивать ежемесячно? Пятьдесят биллионов? Или как минимум двадцать? Я прошу вас, двадцать тысяч миллиардов евро в месяц, ну хотя бы этого ваш континент всё–таки стоит!

— Да, конечно, — воскликнул президент комиссии и в отчаянии запустил пальцы в свои волнистые седые волосы, — но мы же все должники!

Делегация внеземных, казалось, окаменела.

— Должники? — переспросило паукообразное существо.

— Да, черт возьми! Все европейские государства по уши в долгах. Наши долги доходят до биллионов и биллионов евро. Некоторые правительства вынуждены даже влезать в новые долги только для того, чтобы выплатить проценты по старым. О выплате основного долга вообще не приходится даже думать, не говоря уже о каких–то дополнительных обязательствах, например, о таком проекте, какой предлагаете вы…

— Извините меня много раз, — вмешался щупальцеглазый, но по тому, как он это сказал, было ясно, что он даже одного раза не хочет извиняться. — Мы все — бизнесмены, работающие в напряжённом режиме, и прибыли к вам с солидным предложением. Могу вам сказать, что меньше всего мы рассчитывали на то, что нас попытаются водить за нос.

— Водить за нос? — эхом повторил президент комиссии. — Мы? Вас? Нет, никто не собирается водить вас за нос. Я всего лишь объясняю вам, как обстоят дела.

— Будь бережлив в достатке, тогда и на бедность останется — так ведь говорят у вас на планете?

— Да, конечно, но…

— По нашим данным, — нетерпеливо продолжал щупальцеглазый, — в Европе вот уже лет пятьдесят царят мир, демократия и правовая государственность. Вы основали союз, который стал беспримерным успехом в истории вашей планеты. Весь остальной мир завидует условиям жизни на вашем континенте. Численность вашего населения уменьшается, но вы, несмотря на это, почти каждый год отмечаете экономический рост. Иногда существенный, иногда не очень, но это рост по всем правилам. Другими словами, каждый год вы становитесь богаче. А в следующем году ещё богаче. Богаче и богаче из года в год. — Глаза на щупальцах так резко дёрнулись вперёд, что люди невольно отпрянули. — И теперь вы со всей серьёзностью рассказываете мне, что у вас долги?

Президент комиссии теребил воротник рубашки.

— Сейчас, когда я вас слушаю, мне это тоже начинает казаться странным, — признался он, — но я боюсь, что это всё же факт.

Тишина, которая распространилась теперь по другую сторону стола совещаний, казалась ледяной.

— Невероятно, — пробулькал юрисконсульт в тазике и издал едкий запах палёного, вызвавший у многих присутствующих людей ассоциации с геенной огненной, в которой поджариваются души бедных грешников.

— Абсолютно невероятно, — согласился с ним через некоторое время черенковидный.

— Я должен признаться, что впервые в жизни сталкиваюсь с таким случаем, — сказало паукообразное существо.

Первым поднялся из–за стола щупальцеглазый, подав тем самым сигнал к уходу.

— Это ни к чему не приведёт, — сказал он, не оборачиваясь. — Мы только зря теряем время, и ваше, и, в первую очередь, наше. Я благодарю вас за предоставленную нам возможность изложить наше предложение, но, учитывая вашу финансовую ситуацию, нам ничего не остаётся, как искать более надёжных партнёров по бизнесу. А вам не остаётся ничего другого, как замерзать. Прощайте.

С этими словами они удалились тем же путём, каким пришли. Когда они уходили, было слышно, как щупальцеглазый ругался:

— Долги? Как так вышло, что я ничего об этом не знал? Почему меня никто не предупредил?

После чего гномы, шелестя ушами, с визгом разбежались во все стороны, чуть было не опрокинув тазик с юрисконсультом.

Так Европа и не переселилась на Луну. И поскольку холодные бури набирали силу, наводнения повторялись, летняя жара сжигала, а зимы приносили хаос, все корабли, которые хотя бы отдалённо можно было использовать в качестве ледоколов, перепахивали Атлантику в безнадёжной, бесперспективной борьбе с природой, а её перевес сил с каждым днём становился всё отчётливее…


Бенедикт вздрогнул, когда дверь распахнулась и вошёл Свен, — внеся волну сырого холодного воздуха.

— Что за погода! — Свен отряхнулся, как мокрая собака, и откинул капюшон. Потом он поднял ведро со льдом, словно богатую добычу. — Повезло. Ещё раз попадётся такая льдина до тепла, и мы спасены.

— М–м–м. — Бенедикт вернулся в реальность, в сегодняшний день, пытаясь скрыть, какого труда ему это стоило. Корабль всё ещё был в движении, но льда становилось уже меньше. Они миновали льдину.

Свен поднял крышку холодильника и высыпал лёд на бутылки, штабелями сложенные внутри. Одну бутылку колы он выудил тут же, отставил в сторону ведро, гулко громыхнувшее пустотой, и стянул с себя непромокаемую куртку.

— Не замечал ли ты, что этот чёртов ящик всякий раз испускает дух именно тогда, когда мы добираемся до нейтральных вод?

— В порту он тоже не особенно–то функционирует.

— Тем более — нам нужен новый. — Натренированным движением Свен сорвал с бутылки железную пробку, зацепив её за край дефектного холодильника, и опустился на стул рядом с пультом управления. Сделав глоток, таким образом наполовину опорожнив бутылку, он спросил: — Ну, а ты? Опять предавался грёзам, пока остальные честно работали?

— Что?

— Да ладно, я снаружи видел. Этот застывший взгляд, который всегда означает только одно: в твоей голове крутится кино, тут тебе и Cinemascope, и Dolby–Surround. Твою работу делает автоматический рулевой, а ты в это время предаёшься безумным мечтам. Можно позавидовать.

— Ну что ты, — пролепетал Бенедикт. — Я просто иногда погружаюсь в свои мысли, только и всего.

— Да чего ты оправдываешься? Я же тебя не осуждаю. Я только хотел бы знать, каково это, понимаешь? На случай, если кто–то изобретёт и автоматического машиниста. Каково оно? Всякий раз, когда нам попадается пара дельфинов, я думаю: ну всё, следующие полчаса ты у нас наверняка капитан Ахав в погоне за Белым Китом. А когда подворачивается льдина, что ты делаешь из неё? Превращаешься в отважного полярника–исследователя Мейерхофа, который ведёт сквозь льды свой ледокол?

Бенедикт разглядывал бескрайнюю серую пустоту впереди по курсу корабля и надвигающиеся от самого горизонта тучи.

— Я вообще ничего не делаю. Я размышляю лишь о том, что бы было, если бы. А то, что у меня при этом стекленеет взгляд, никому не мешает, кроме тебя.

— Да и мне не мешает, что ты, успокойся. — Свен принялся перебирать книги, которые лежали поверх карт. — Дай–ка гляну, что ты тут читаешь, может, тогда пойму, чего тебе не хватает. — Он взял верхнюю книгу в бледно–зелёной обложке, походившей на увеличенную долларовую банкноту. — «Один триллион долларов»? Эх, парень–парень. Скажи–ка честно, неужто такую толстую книжку, да ещё на немецком языке, ты можешь прочитать от корки до корки? — Он отложил её в сторону, взял следующую, не меньшего объёма, в белой мягкой обложке с двенадцатью звёздами на голубом фоне в верхнем углу. — «Статистический ежегодник Европейского Союза», — прочитал он название. — Уму непостижимо. — Он раскрыл книгу и полистал мизинцем другой руки, уже занятой удерживанием бутылки. — Эй, да тут же одни цифры. Смотри–ка, правда, ничего, кроме цифр. Слушай, а почему же ты не прихватил с собой телефонную книгу Гамбурга?

— Телефонные номера — это не числа. Числа интересны, а телефонные номера — нет.

— Я всегда ненавидел цифирь. Ещё в школе, должен тебе сказать.

— Цифирь — это основа всего. Огромное количество зла на свете происходит оттого, что люди неправильно считают.

Свен снова захлопнул книгу, отложил её в сторону и, качая головой, сделал ещё один глоток, который окончательно опустошил бутылку.

— Знаешь, Бенедикт, — сказал он, — странная ты птица, правда. Такому человеку, как я, до конца своих дней не понять, что творится у тебя в голове. — Он выбросил пустую бутылку в ящик. — Сварю–ка я кофе. Будешь?

— Да, с удовольствием.

Направляясь на камбуз, Свен ещё раз остановился.

— А знаешь, странно, — сказал он, — откуда здесь в последние годы взялись эти тонкие льдины. Так далеко на юге. И не припомню, чтобы раньше на этом маршруте когда–нибудь водился лёд.

С этими словами он ушёл. Бенедикт остался стоять за штурвалом, неотрывно глядя на гнилостно–серый океан.

— Вот именно, — пробормотал он спустя некоторое время. — Я тоже не припомню.

Жан–Марк Линьи Ураган

Принесёт ли глобальное потепление Европе новый ледниковый период? Годами эта мысль высмеивалась как чистой воды фантастика — примерно так, как перед тем идея, что вообще может быть какое–либо глобальное потепление. Но, как это часто бывает, действительность догнала фантазию быстрее, чем кто–то мог ожидать. На конференции ООН по климату, состоявшейся в 2003 году в Милане, учёный Джонатан Бамбер из университета Бристоля пояснил своей аудитории механизм, в точности описанный в предыдущей истории. Он предсказал, что — если полярные льды из–за глобального потепления будут таять так, как в последние годы, — погода в Европе после переходного периода в пять необычайно тёплых десятилетий очень быстро переменится в сторону холода и оледенения.

Действие следующего рассказа Жана–Марка Линьи тоже разворачивается на фоне смены климата, в одно из десятилетий тепла.

Жан–Марк Линьи — известный во Франции автор, пишущий в жанре научной фантастики. Если попросить француза составить список из десяти лучших авторов НФ, Линьи непременно окажется в нём — даже если этот список сократить до пятёрки или даже до тройки лучших. Жан–Марк Линьи родился в 1956 году в Париже и с восьми лет уже увлекался научной фантастикой. Когда ему было двадцать, он, поняв, что рок–гитариста из него не получится, начал писать, опубликовал в 1978 году свой первый рассказ, а через год в издательстве «Denoél» — свой первый роман «Temps Blancs», который сразу привлёк к себе внимание критиков.

Спустя несколько лет и несколько романов Жан–Марк Линьи принял два жизненно важных решения: во–первых, «эмигрировать» в Бретань, а во–вторых, сосредоточиться только на писательской работе. На сегодняшний день опубликовано больше пятидесяти рассказов и около тридцати романов Линьи, вышедших в издательствах «Denoél», «J’ai Lu», «Fleuve Noir» и др., более десяти из этих романов адресованы юношеству. Наряду с этим он составил две международные антологии эротической научной фантастики — первая, «Cosmic Erotica», с исключительно женским составом авторов, вторая, «Eros Millenium», с исключительно мужским составом.

Жан–Марк Линьи получил все важнейшие премии, какие только можно получить во Франции в области фантастической литературы.

Палитра источников его вдохновения богата: от музыки и истории — романы «Furia!» и «Le Mort Peut Danser» — до эзотерики и этнологии — произведения «Yurlunggur» и «Yoro Sil». Так же широк и диапазон жанров. Между фэнтези, как, например, роман для подростков, «Les Ailes noires de la nuit», и жёстким киберпанком (например, «Cyberkiller» или роман «Inner City») у него можно найти практически все разновидности научно–фантастической литературы.

При этом он никогда не забывает, что в центре любых фантастических романов всегда стоят люди — люди и любовь…

* * *

Февраль лишь начался, а столбик термометра уже опять вскарабкался до отметки в тридцать четыре градуса. Несмотря на это, Элодия надела собственноручно вязанную кофту с сине–зелёным узором, повязала шёлковым платком свои седые волосы, а из–под её вылинявшей хлопчатобумажной юбки выглядывали шерстяные колготки. В конце концов, февраль пока ещё зимний месяц, бывает холодно, и надо одеваться как следует. По крайней мере, раньше так всегда считалось, а в семьдесят два года у человека уже свои привычки.

Но всё теперь было не так, как раньше. И вообще — раньше, чем что? Не было никакого «до» или «после». Просто всё всегда становилось хуже, чем раньше, причём во все времена, сколько она себя помнила, каждый год чуть хуже предыдущего.

Элодия сидела на скамье на набережной, у самого моста, перекинутого через крохотный порт в устье Гапо, и смотрела вдаль, на море. Оно было желтовато–серым и густым, как суп, в котором плавали гигантские водоросли. Этот зеленовато–коричневый лес саргассовых водорослей мог достигать в длину нескольких десятков метров. Стефан уверял, что они смертельны, поскольку наматываются на винт лодки и их невозможно удалить. Надо нырять, чтобы обрезать их под водой… Но Стефан был слишком стар, чтобы нырять.

Элодия щурилась на ослепительно яркое небо. На горизонте две гигантские драги[2] выгребали саргассовы водоросли в свои разверстые утробы. Потом водоросли выгрузят на старых солеварнях, причём тем ближе к автобану, чем выше поднимется уровень моря. Это был, конечно, сизифов труд. И всё же надо было расчистить хотя бы один проход к порту. Отвратительные испарения гниющих водорослей доходили до Элодии, и она невольно кривилась.

Женщина вздохнула. Было душно, влажно и словно пахло смутной угрозой. Перистые белые облака походили на свернувшееся молоко, а бледное, размытое солнце выглядело как при замедленном взрыве атомной бомбы. Такое же знойное и такое же разрушительное. Элодия обливалась потом. Она решила снять вязаную кофту, но шёлковый платок оставила на голове, так как собиралась сидеть здесь до тех пор, пока сможет выносить солнце, и ждать возвращения Стефана.


У Стефана была полоса везения. Накануне он наткнулся на стаю мерланов, которые всё ещё резвились среди скал. Наверное, их привлекли водоросли и живущий среди них планктон. К тому же он поймал на крючок скорпену, рыбу, которая стала совсем редкой. Оставалось лишь надеяться, что её, по крайней мере, можно есть… Имелись виды на чудесную вечернюю уху. Может быть, они смогут пригласить квартирантов с первого этажа, давно уже хотели это сделать. Бедным эко–беженцам рыба наверняка перепадала не каждый день…

Рыбалка была самой большой страстью Стефана. Он выходил в море на своей лодочке всякий раз, как только мог. Пять лет назад он купил её у одного старого рыбака и любовно привёл в хорошее состояние. Он всю жизнь любил смотреть, как над островами, среди оранжевых полосок облаков, всходит солнце, как маслянистые волны с медными бликами плещутся о борт его лодки. Рыскать по бухточкам, между скал и затопленных лесов, закидывать удочки в тех местах, куда больше не сунется ни одна лодка, покачиваться на лёгкой ряби с удилищем в одной руке и пивом — в другой, и поджариваться на солнце — вот что было для Стефана абсолютным счастьем.

А кроме того, и это было для него очень важно, здесь, вдали от Элодии и её депрессивного настроения, он обретал покой.


На другом конце набережной море продолжало подмывать полуобрушенную дамбу. Там ждал своей очереди ещё один этап сизифова труда. Когда эту дамбу строили, море было примерно в десяти метрах от неё. В те дни, когда вода прозрачна, сквозь неё ещё можно разглядеть остатки старых улочек, по которым Элодия бегала в детстве. Она много времени проводила у своей тёти, у которой в посёлке была рыбацкая хижина. В домике не было ни электричества, ни телефона, а воду приходилось носить из колонки в порту, — такое даже в те времена считалось настоящим анахронизмом… Но тётя Люсиль любила проводить лето в этой хижине. Она уверяла, что только там может по–настоящему отдохнуть. К счастью, она умерла ещё до того, как её хижина ушла под воду.

Жителей этих мест эвакуировали, либо они оставили свои дома по собственному почину. Деревня вымерла. Слепые, опустевшие дома покрылись плесенью и трещинами. Орды эко–беженцев, ютящихся среди холмов, разграбили подчистую всё, что можно было унести. Некогда роскошные сады с пальмами, апельсиновыми деревьями, магнолиями, агавами и бугенвилиями, радовавшие глаз во все времена года, превратились в заброшенные пустоши или непроходимые, наводнённые комарами и москитами тропические джунгли, медленно тонущие в грязи…

Элодия поднялась и двинулась дальше к мосту. Прислонилась к перилам, повернулась спиной к морю. Внизу колобродила мутная речная вода, смешиваясь с морской. Иногда выныривал выбеленный, полопавшийся ствол дерева, время от времени взгляд натыкался на кусок стены или руины, изъеденные солью и кислотной водой. Раньше на этом месте стояли теплицы, в которых выращивали знаменитые цветы Йера, цветы, которые продавались по всей Европе и за её пределами. А теперь болота распространялись с каждым годом всё дальше и подбирались к автостраде. Она образовала — и никто не знал, надолго ли, — границу обитаемого мира, демаркационную линию между Йером сегодняшним и Йером прежним.

Прежний Йер… Элодия опять вздохнула. Йер туристов, тенистых террас и прихотливо изогнутых переулочков, ресторанов и боулингов, Йер цикад, анисового аперитива «пасти» и ничегонеделания, домов, наполненных историей пёстрой смеси народов и национальностей… Сегодня городок превратился в пристанище беженцев, перенаселённый и агрессивный. Город, отступающий под натиском постоянно прибывающего моря и холмов, покрытых фавелами.[3] Эти некогда лесистые холмы, где на виллах с бассейнами жили богачи, превратились ныне в мусорные отвалы, на которых в диком беспорядке торчат покосившиеся лачуги. Здесь скученно жили люди, бежавшие с побережья; люди, потерявшие всё, у них не было теперь ни имущества, ни работы, ни семьи, ни достоинства. Им уже никто, никогда и ничего не возместит, и им уже никогда не подняться. Там жили эко–беженцы, перед которыми жители Йера испытывали жуткий страх. Раньше они были соседями, теперь их вряд ли можно было назвать людьми.

Элодии и Стефану повезло: у них был свой домик в Старом Йере. Первый этаж они сдали семье эко–беженцев, а сами довольствовались двумя комнатами на втором этаже. В конце концов, ведь надо выручать друг друга, не так ли? Но всё же, хотя Элодия была участлива и жалела истощённых ребятишек в лохмотьях, она поступала так же, как и остальные, более зажиточные соседи, у которых ещё были свои дома: каждый вечер баррикадировалась, с наступлением темноты не выходила из дома и делала вид, что не слышит звука побоев, отчаянных воплей и пальбы. Она пыталась жить как ни в чём не бывало, так, будто жизнь протекала нормально.

Только вот нормального в жизни ничего не осталось. Лета превратились в сухие, пышущие жаром печи, зимы состояли из череды ураганов и бурь, и убийственное солнце обрушивало на землю смерть; когда оно не раскаляло небо добела, тучи окрашивались грязными оттенками, а воздух приобретал кислый, едкий привкус. По радио непрерывно передавали штормовые предупреждения и советы по спасению, по телевизору показывали сплошные катастрофы. И уж ни на какую помощь со стороны государственных служб рассчитывать не приходилось, тем более что службы эти были настолько же неопределенны, насколько и недосягаемы. Практически без средств к существованию, забытые государством, Элодия и Стефан старались, как могли, сами держаться на плаву. Стефан починил старую лодку и выходил на ней в море рыбачить, Элодия продавала его улов, если тот был съедобным, или выменивала на что–нибудь. Иной раз рыба попадалась чахлая, с запашком, иногда она фосфоресцировала. Но они, рискуя заболеть, всё равно её ели.


Стефан вытянул удочку из воды и, глазам своим не веря, рассмеялся. На крючке отчаянно трепыхалась крупная, узкая, золотистого цвета рыбина с сильными челюстями. То была настоящая дорада! Везение просто непостижимое. «Кажется, сегодня мой счастливый день», — подумал он, вступая в единоборство с дорадой, чтобы втащить её в лодку. Он снял её с крючка, тщательно избегая острых, как нож, зубов, и бросил рыбину в пластиковое ведро, где она дико металась и билась среди уже неподвижных сородичей. Он накрыл ведро джутовой мешковиной, окунув её в морскую воду, чтобы сохранить рыбу свежей, открыл банку пива и, под жадные крики летающих над ним чаек, предался дальнейшему наблюдению за своими лесками.

Всё было спокойно. Взгляд его скользнул к берегу, на котором росли пинии. Длинный пляж сузился до песчаной косы, на которой постепенно разваливались брошенные хижины. Стефан поднёс к глазам бинокль и понаблюдал за обстановкой вокруг руин. Если жители его заметят, то, вполне вероятно, откроют по нему стрельбу. Тамошние жители и в прежние–то времена не особенно славились гостеприимством, а теперь вполне могли считать, что Стефан рыбачит в их территориальных водах.

Он не заметил ни души. Пока обыскивал через бинокль косу, оставшуюся от бывшего пляжа, его память погрузилась в приятные воспоминания: как тогда валялись на золотом песке полуголые, красиво загоревшие девушки…

Он вздохнул и прогнал мысли, сбивающие с толку. Рыбалка сегодня была необычайно удачной, поэтому не было причин предаваться, как Элодия, ностальгическим чувствам. Он даже думать о них не хотел. На корме как раз клюнула рыба. Стефан, вспотевший под свинцовым солнцем, потянул удочку.


Палящее солнце жгло её голые, сморщенные руки. Элодии нельзя было выходить из дома и ехать сюда, так далеко от города, на велосипеде. Если Стефан, вернувшись, обнаружит её здесь, он наверняка разволнуется и отругает её. Но Элодия просто не могла оставаться дома одна: она начинала сходить с ума в двух тесных, забитых мебелью комнатках, где этажом ниже дети плакали, жена стенала, а вечно пьяный муж орал. Кроме того, она беспокоилась за Стефана, который ещё в утренних сумерках вышел в море на своей старой лодке. Он клялся ей, что не будет уплывать слишком далеко. Но, в конце концов, наткнулся же он накануне на стаю мерланов.

Элодия глянула вдаль, на серые голые острова, похожие на спины погрузившихся в воду драконов. Там всё ещё жили люди, и они обороняли свою землю и рыболовные угодья как могли: ловушками и стрельбой. «Не плыви туда, — умоляла она его. — Они тебя убьют, если заметят». Но Стефан ни за что не хотел уступать. «Я хожу в море туда, где есть рыба. И прекрати, наконец, беспокоиться. Никто меня не заметит».

Раньше, насколько помнила Элодия, один из островов был полуостровом, связанным с материком двумя длинными дамбами. Между дамбами располагались соляные поля. По более узкой насыпи проходила так называемая соляная дорога, на которую любили приезжать туристы. На более широкой насыпи размещались целые деревни, летние домики, отели, бары, площадки кемпингов и даже ипподром. И длинные, длинные пляжи, которые летом были черны от людей. Но всё это давно миновало, проглоченное постоянно прибывающим морем…

Трескучий шум мотора внезапно вырвал Элодию из её размышлений. По набережной на большой скорости подкатила со стороны полузатонувшего городского квартала машина. То был проржавевший пикап, типичный автомобиль эко–беженцев. Элодия лихорадочно огляделась, ища, где бы ей укрыться, но было уже поздно. На мосту она была видна издалека. Опершись о перила, она осталась стоять, неподвижно, с бьющимся сердцем. Что они могут ей сделать? Ограбят её? У неё ничего нет, кроме старой одежды. Изнасилуют? Для этого она слишком стара. Убьют? Эко–беженцы не останавливались ни перед кем и ни перед чем, и она приготовилась к худшему.

Тормоза завизжали, пикап, окутанный облаком пыли, остановился прямо перед ней. Завоняло плохо очищенным этанолом. Стекло на пассажирской дверце опустилось, и оттуда показалась небритая физиономия. Элодия её сразу узнала.

— Эй, старая, какого чёрта ты тут делаешь… Ох, да это же Элодия!

То был Фредо, эко–беженец, который жил у неё на первом этаже со своей вечно хнычущей женой и тремя детьми. Он был грязный, худой, с подбитым глазом, пьяный как всегда. Он повернулся к водителю и сказал ему несколько слов, непонятных Элодии. Она глянула в кузов пикапа. Там громоздилась старая мебель, кухонные приборы и прочий скарб, наверняка из ограбленных домов.

— Что ты здесь ищешь, Элодия? — спросил Фредо мягким голосом.

— Жду Стефана, — осторожно ответила она. — Он ушёл в море рыбачить.

— Рыбачить? Он с ума сошёл? Предупредили же о жутком урагане. Иди, садись в машину, мы отвезём тебя домой.

— Урагане?

— Ну да, они всё время передают по радио, правда же, Юсеф? — Фигура за рулём что–то невразумительно буркнула. — Полезай в кузов, — снова начал Фредо, указывая большим пальцем назад. — Мы отвезём тебя домой.

Элодия повернулась к морю. Небо там приобрело металлический оттенок и налилось свинцом. Тяжело набрякшие тучи выделялись на фоне неба как огромные опухоли.

— Ну, чего ты тянешь, — крикнул Фредо.

— Сколько ещё осталось? — спросила Элодия сдавленным голосом.

— Чего? — Фредо сощурил глаза, так что от них остались только узкие щёлочки с фиолетовыми краями.

— До урагана. Когда он придёт?

— Понятия не имею. — Фредо переадресовал вопрос к Юсефу и потом повернулся с ответом к Элодии. — Через двадцать минут. Ну? Ты едешь? Или да, или чёрт с тобой.

Двадцать минут. За двадцать минут Стефану от островов не вернуться. Но если он причалит к островам, жители его убьют.

Элодия отрицательно помотала головой.

— Нет. Я останусь здесь.

— Что? Ты в своём уме? Сейчас же садись в машину.

— Я останусь здесь, — упрямо повторила Элодия. — Я подожду Стефана.

Фредо оглядел её своими красными опухшими глазами и, наконец, пожал плечами.

— Делай как знаешь. Мне–то что. Поехали, Юсеф, рвём отсюда. Старая выжила из ума.

Пикап снова взметнул тучу пыли, развернулся и скрылся. Элодия слышала, как хлопки зажигания и треск постепенно удалялись, и вот осталась одна тишина — поистине мёртвая тишина опустилась на берег. Не стрекотало ни одно насекомое, не пела ни одна птица, не ощущалось ни ветерка. «Затишье перед бурей», — подумала Элодия. Горячий пот потек из–под платка, обжигая глаза и оставляя следы на пыльных щеках. То ли пот, то ли слёзы…


Полоса везения закончилась. Рыба больше не клевала, а погода портилась. На горизонте громоздилась стена из чёрных туч, море приобрело металлический блеск, а зыбь стала такой сильной, что лодку закачало. «Пора возвращаться домой, — подумал Стефан. — Жаль…»

После того как он обогнул маленький островок и перед ним раскрылся весь южный горизонт, стало ясно, что к началу бури ему не добраться до своей гавани. Мрачная туча разбухла на всё небо и подмяла его под себя, в её недрах посверкивали бледные молнии. Короткие вихри ощупывали поверхность моря, как щупальца космического чудища. Волнение усилилось. Волны с пенным рёвом разбивались о скалы островка. Стефан заметил, что обе драги, что чистили проход для прибывающих судов, уже успели сняться с якоря и, видимо, укрылись в безопасном месте. Это плохой знак… Близилась буря, один из тех внезапных ураганов, которые с некоторых пор зачастили и зимой. Он сердился на себя, что утром, уходя из дома, забыл своё радио, ведь штормовое предупреждение наверняка не раз передавали.

«Причалю к острову, — решил он. — Угодить в разборку с местными жителями всё же лучше, чем попасть под ураган. Может, они заберут у меня весь улов, но убивать наверняка не станут. Во время природных бедствий люди всё еще продолжают помогать друг другу, разве не так?»

Стефан смотал удочки, завёл подвесной мотор, — что удалось ему лишь после некоторых усилий, — и направил лодку в сторону островного мыса.


Элодия снова обыскивала море взглядом. У неё ещё оставалась надежда. Может, Стефан в курсе. Может, он давно уже на пути домой. Может, она сейчас увидит его лодку, которая полным ходом мчится к берегу… Вон та маленькая чёрная точка на свинцово–серой волне — не Стефан ли это? Нет, всего лишь оптический обман. Рябит в глазах, это из–за молний, которые вспыхивают вдали среди чудовищных туч. Драги исчезли. Значит, они знали про ураган. У них на борту было радио. А Стефан даже не взял с собой свой радиоприёмник. Это Элодия знала точно, поскольку утром, после его ухода, видела прибор на шкафу. Она бы предпочла не знать этого так определённо, однако память, до сих пор не ослабевшая, невзирая на семьдесят два года, утверждала обратное.

Стефан ничего не знал о буре, и Элодии пришлось перестать уповать на чудо. Обхватив перила моста, она впилась взглядом в почерневшее небо; так же сейчас наверняка делает и он: увидев, как дрожащие воздушные шланги с рёвом всасывают в себя морскую воду, он вцепится в борта своей лодки, которую бушующие волны будут швырять, как ореховую скорлупку, и в ужасе будет вздрагивать от гигантских молний, разрывающих башни туч; как и она, он ждёт теперь смерти со вздыбившимися от электрических разрядов волосами, и смерть уже подкрадывается со стороны горизонта. Со слезами на глазах и со смертельным ужасом он ждёт конца, который уже близок.


Вцепившись в ручку газа своей работающей с перебоями «Ямахи», Стефан в ужасе наблюдал стремительно надвигающуюся тьму урагана. Стены туч задушили небо. Над морем плясали сразу три торнадо, словно колонны из кипящей чёрной воды. Теперь он понял, почему никто, кроме него, не вышел сегодня на рыбалку в море. Люди на островах были в курсе и, согласно предписаниям безопасности, забаррикадировались в своих домах. Только он, идиот, с простодушной доверчивостью вышел в море без радио.

С глухо стучащим мотором он приблизился к бухте за бывшим островным причалом, давно ушедшим под воду. Утёсы здесь торчали прямо под поверхностью воды, но Стефан их удачно миновал. Тяжело дыша, он с судорожным напряжением вытянул лодку на песок и надёжно привязал её к скале. Рёв бушующего моря соревновался с треском раздирающих небо молний. Стефан согнулся и под хлёсткими порывами ветра с трудом вскарабкался по узкой дороге, ведущей вдоль пляжа к улице, где, он был уверен, ещё остались прочные жилища. Рыбак то и дело оборачивался назад: два приближающихся торнадо плясали, как взбесившиеся демоны, гонясь за ним с неправдоподобной скоростью. Они могли и пощадить остров, но могли и опустошить его в одно мгновение.

Запыхавшись, с искажённым лицом и сгибаясь под порывами ветра, он добрался до улочки. Внезапно в бушующей тьме он увидел впереди едва различимую фигурку.

— Эй! Простите… — крикнул Стефан что было силы.

Фигурка сделала шаг вперёд. Молния вспорола полутьму, и Стефан увидел ярко–синий и яблочно–зелёный узор вязаной кофты. Кофты, которую он узнал бы среди тысячи других.

— Элодия?

— Стефан, — прошептала она, — ну вот и слава Богу…

— Что ты здесь делаешь? Как ты попала на остров?

Сильный порыв ветра сбил его с ног и прижал к земле. Когда он снова смог подняться на четвереньки, стало ещё темнее. Листья и пыль вихрем вертелись в воздухе. Элодия исчезла.

Он кричал и звал её, но ветер разрывал на куски и уносил её имя. Наполовину задушенный песком и пылью, он еле продвигался вперёд. Ветка пинии стегнула его своими иглами. Справа он заметил какое–то массивное строение, прижатое к холму. Дом. Наверняка Элодия укрылась там.

Стефан протиснулся в ворота и стал пробираться по дорожке, усыпанной обломками. Небо над ним раскололось, и на него обрушились горы туч. Дом с его бетонной кровлей и герметично закрытыми железными ставнями показался ему неприступным бункером. Он с отчаянием колотил в дверь, усиленную стальными диагоналями, и кричал до хрипоты. Порывы ветра прижимали его к стальным распоркам. Громовые предвестники торнадо полоснули его своим ледяным дыханием.

Наконец дверь на миг приоткрылась, и кто–то втащил его в дом. В лицо Стефану глянули яркий луч карманного фонаря и ружейное дуло. Он инстинктивно поднял руки вверх.

— Не двигаться, — рявкнул низкий строгий женский голос. — Стоять на месте.

Где–то в доме что–то метнулось, и женщина скользнула по комнате лучом карманного фонаря. Луч упал на двух детей, которые испуганно прижались друг к другу оттого, что разбилась стеклянная дверь.

— Марш назад, под кушетку! Здесь слишком опасно!

Дети скрылись в гостиной.

— Я вам ничего не сделаю, — пролепетал Стефан.

Луч карманного фонаря снова вернулся к нему; а ружейное дуло так и держало его под прицелом всё это время.

— Кто вы? — прошипела женщина.

Стефан, глаза которого постепенно привыкли к темноте, увидел, что она среднего возраста, маленького роста, нервная и испуганная.

— Я всего лишь рыбак, — ответил он. — Шторм застиг меня в море. Я… мне показалось, на улице я увидел свою жену. Не у вас ли она укрылась? — Оглушительный гром помешал женщине ответить. — Она одета в яркую вязаную кофту, — продолжил он, когда шум стих. — Из синтетической пряжи. Она связала её сама.

— Откуда вы? — спросила женщина. Теперь её голос звучал уже не так агрессивно.

— Из Йера. И как она смогла попасть на остров? У кого она могла взять лодку, ведь она никого не знает…

Дуло ружья опустилось, и руки Стефана повторили это движение. Видимо, женщина решила, что он не представляет собой опасности.

— Снаружи уж точно никого нет, — сказала она. — Идёмте, надо укрыться. Здесь слишком опасно.

И действительно, входная дверь, несмотря на стальное покрытие, содрогалась, как под ударами гигантских кулаков, и пугающе громыхала. Весь дом, казалось, дрожал под яростным натиском бури.

Согласно предписаниям безопасности, которые каждый день передавали по радио, Стефан присел за самым тяжёлым предметом мебели в доме — за кушеткой, которая была придвинута к стене, наиболее удалённой от окон, чтобы на неё не посыпались осколки. Снаружи бушевала буря. Оба ребёнка испуганно оглядывали Стефана, а женщина не выпускала из рук ружьё и карманный фонарь.

Стефан думал об Элодии. Он видел её на улице среди бури, но куда она девалась потом? Нашла ли она укрытие? И как она здесь очутилась? И, прежде всего: зачем?


Ураган успокоился так же быстро, как и разразился. Адский вой постепенно стих, гром и молнии отдалились, а ставни перестали громыхать. Люди в доме выпрямились, радуясь, что и на сей раз избежали гибели. Стефан и женщина отважились выйти во двор. Дом не особенно пострадал; лишь верхушка трубы обрушилась, и в некоторых местах отвалилась штукатурка. Но сад был полностью опустошён. Повсюду валялись ветки и вырванные с корнем кусты. Две пинии рухнули, одна — у самого дома.

Стефан поблагодарил свою безымянную спасительницу и бессловесных детей и вернулся к своей лодке. Торнадо пощадили её, хотя вся местность вокруг была истерзана.

Правда, лодка лежала на боку, но повреждений, на первый взгляд, избежала. Пластиковое ведро опрокинулось, и рыба валялась рассыпанной по земле. Стефан отвязал лодку и столкнул её на воду. Он ни в коем случае не хотел ждать, когда наружу выйдут и другие жители острова. Не все были бы так любезны с ним, как эта женщина.

Неторопливо выруливая из бухты, он обыскивал взглядом песчаную косу с немногими уцелевшими хижинами в поисках фигурки старой женщины в яркой вязаной кофте… Но теперь он уже не был так уверен, что видел её на самом деле.

Вернувшись в порт, который выглядел почти так же, как утром, когда он покидал его, Стефан привязал свою лодку на обычном месте рядом с длинной яхтой, которую ураганом отшвырнуло на понтон. Он бы с удовольствием с кем–нибудь поговорил и расспросил о разрушениях, нанесённых Иеру. Обошёл ли торнадо Старый город стороной? С моря ему казалось, будто дальше к востоку от города не осталось камня на камне. Наверное, опять будут оплакивать сотни мёртвых, и появятся тысячи новых эко–беженцев… Похожим образом всё выглядело и на западе. Удалось ли устоять Йеру, взятому таким образом в клещи? А Элодии? Как там она сейчас? Теперь он уже больше не верил, что на острове действительно видел её. Наверняка то был обман зрения. Или он видел кого–то другого, в похожей кофте…

Когда Стефан перегнулся через борт, чтобы поставить пластиковое ведро на шаткий причал, он заметил предмет, который мутные грязные волны швыряли в борт его лодки. Что–то разноцветное… Он взял лодочный багор, зацепил предмет и вытянул его из воды.

То была вязаная кофта из синтетической пряжи с ярко–синими и яблочно–зелёными узорами.

Элия Барсело Тысяча евро за жизнь

Заглянув в будущее, которое демонстрирует нам беспощадную власть природы, давайте бросим взгляд в другое будущее — в такое, где всё у нас в руках. Лучше ли такое положение вещей? Не обязательно, как показывает нам в своей новелле Элия Барсело. Даже если дело дошло до того, что мы умело держим в руках многие вещи, это таит в себе свой ужас — может быть, даже более страшный, чем тот, что возможен в хаотическом мире…

Элия Барсело считается в Испании «гранд–дамой научной фантастики» и является одной из лучших писательниц страны в этом жанре. То, что она непременно должна присутствовать в этой антологии, было одним из тех немногих непреложных фактов, которые были ясны с самого начала.

Элия Барсело родилась в 1957 году в Аликанте, изучала в Валенсии англистику и в своём родном городе — испанскую филологию. С 1981 года она живёт и работает в Тироле, преподаёт в Инсбрукском университете испанскую литературу, страноведение и писательское мастерство. И говорит на пяти важнейших европейских языках — английском, французском, испанском, немецком и итальянском — так хорошо, что непосвящённому практически не догадаться, какой из них для неё родной.

Элия Барсело начала писать в восьмидесятых годах, сперва научную фантастику и романы, а потом и детективы, романы для юношества и романы «мейнстрима». На сегодня у неё опубликовано 12 книг, и свыше тридцати рассказов вышло в журналах и антологиях, и это в Аргентине, Бельгии, Китае, Германии, Франции, Италии, Мексике, Испании и США. В 1994–м и 1995–м годах она регулярно писала также для испанской ежедневной газеты «El Pais». Из списка её литературных наград назовём лишь следующие: в 1991 году она получила от Испанского общества фэнтези и научной фантастики «Premio Ignotus» за рассказ «La estrella». В 1993 году она завоевала первый приз Политехнического университета Каталонии за роман «El mundo de Yarek». Дважды она была почётным гостем «Испакона», ежегодного совещания по научной фантастике Испании, первый раз в 1992 году в Кадизе, второй раз в 1999 году в Сантьяго–де–Компостела. В 1997 году её роман для юношества «El caso del artista cruel» награждён премией «Edebé».

Продолжается и её международный успех: последний роман «El secreto del orfebre» («Тайна ювелира») вышел в 2004 году в Германии и в Голландии.

Угол зрения нижеследующей истории — тоже интернационален. Речь в ней идёт о старой мечте: с опытом уже преклонных лет начать жизнь сначала — даже если это означает просто купить жизнь другого…

* * *

Рассветные сумерки постепенно осветили сине–зелёные тенты и придали пространству вид подводной пещеры. С каждым щелчком минутной стрелки, перескакивающей на следующее деление стенных часов, оба они вздрагивали и озирались в комнате, чтобы затем снова затеряться взглядом в умиротворяющих ландшафтах, украшающих стены.

Оба были в голубых халатах, обычных для европейских больниц, оба темнокожие — он темнее, чем она, — и оба явно находились в почти невыносимом напряжении. Ёрзали, сидя на пластиковых стульях, и при малейшем звуке, нарушающем полную тишину, нервно оглядывались на дверь.

Мужчина — молодой, высокий и мускулистый — со вздохом встал и подошёл к панорамным окнам, выходящим в просторный сад. Она молча проводила его взглядом и тоже стала смотреть на зелёные, усеянные цветами газоны, на пальмы, которые мягко покачивались от морского бриза. Как ей захотелось туда — пробежать босиком по траве, до самого пляжа… чтобы волны касались её ног, пока те не покроются гусиной кожей.

Она спросила себя, доведётся ли ей когда–нибудь снова ощутить солнце на своей коже и воду на волосах после того, как они сделают с ней то, что собираются. Она хотела спросить об этом доктора Мендозу, но ответ знала уже наперёд: да, конечно. Мол, разумеется, есть границы, она это знает, но потеряет она не так много, как ей кажется. Мол, не надо воспринимать это так трагично, в конце концов, есть законы, которые регулируют, сколько можно у неё забрать, а в Европе к законам относятся очень серьёзно.

В Европе ко всему относятся серьёзно, в первую очередь к евро — это царь и бог старого мира. И нового тоже. И всех других миров, какие только можно себе представить.

Он и привёл её сюда. Привёл их обоих, мысленно дополнила она и краем глаза посмотрела на мужчину, который вместе с ней ждал здесь своей участи. Он был очень хорош собой — темнокожий, с чуть ли не европейскими чертами лица, узким прямым носом и высокими скулами. Прямой, как копьё, и такой рослый, что ей пришлось задирать голову, чтобы взглянуть на его волосы, падавшие на плечи сотнями тонких косичек. Она спросила себя, из какой страны он может быть родом, но тут же сама себе ответила, что это неважно. Как и она, из какой–нибудь африканской, одной из тех, что дышат на ладан. Его семья, как и её, перешагнула, должно быть, границу абсолютной нужды, и он, как и она, пришёл к выводу, что может дать им только один шанс выжить, продав то немногое, чем обладал, — единственное, что ещё ценилось на европейском рынке: собственное тело, такое молодое, привлекательное и здоровое, что один из многих европейских миллионеров пожелал его купить. В том случае, если структуры молодого мозга при благоприятном стечении обстоятельств окажутся подходящими к его собственным. Происходило это столь редко, что граничило с чудом, однако время от времени такое случалось, как это случилось и у неё и как, должно быть, случилось у этого молодого человека, раз уж он здесь, в голубом халате и со своим взглядом, потерявшимся в море у горизонта.

Когда её допустили к участию в программе, она была одной из семисот девушек, сплошь африканок и азиаток. Через месяц их число сократилось до пятидесяти. Теперь, после четырёх месяцев анализов и тестов, остались только она и Ясмина. Ясмина была марокканка и делила с ней комнату с тех пор, как было решено внести их обеих в лист ожидания. А вчера доктор Мендоза попросил её прийти сюда сегодня утром натощак, — возможно, сегодня и будет проведена окончательная операция. Если она пройдёт успешно, её семья, которая уже получила тысячу евро, когда её допустили к участию в проекте, получит головокружительную сумму в десять тысяч, и больше им уже никогда не придётся беспокоиться о том, как выжить в Эфиопии.

Она отёрла ладонью влажный лоб и вздохнула. Как бы ей хотелось ещё раз взглянуть на себя в зеркало, чтобы впоследствии вспоминать, как выглядело её лицо в последний день. Но во всей клинике не было ни зеркал, ни каких–либо отражающих поверхностей, она уже полгода не видела себя. Во внешнем мире она могла оценить свою внешность хотя бы по реакции окружающих, но здесь и это было невозможно. Врачи обращались с ней приветливо, но скорее как с высокоточным техническим прибором, чем с человеческим существом. И остальные участники проекта почти не реагировали, все были слишком заняты своими собственными страхами — изнуряющей задачей осознать, какое решение они приняли и что теперь с ними станет. Только с Ясминой у неё установились в последнее время доверительные отношения, которые давали возможность говорить друг другу такие вещи, как: «У тебя сегодня волосы блестят как–то по–особенному», — или: «У тебя красивые глаза», — или: «Ты сегодня утром прелестно выглядишь». Это не всегда соответствовало действительности, но обе научились замечать, когда другая нуждается в паре приветливых слов, и обе знали, что не играет роли, всегда ли это правда.

Ей будет недоставать Ясмины, когда она покинет больницу. По своей семье она с какого–то времени больше не скучала, — уже в тот день, когда уезжала из дома, она сознательно начала забывать их. Ей было ясно, что она никогда больше к ним не вернётся, и они это тоже знали: её родители, её бабушка, семеро её сестёр и братьев… В принципе, она умерла в день своего прибытия в санаторий Пунта–Азул.

Вот тихонько открылась дверь, и пальцы в перчатках поманили к себе юношу. Он вздрогнул и отступил от окна. Она заметила бисеринки пота на его лице и, не раздумывая, встала со стула, поймала взглядом его глаза — жёлтые и широко распахнутые. Она протянула ему руку, чтобы передать ему свою силу. Перед тем как покинуть помещение под её неотступным взглядом, юноша повернулся к ней и на несколько секунд обнял, как брат. У неё оставалось совсем мало времени, чтобы осенить его лоб крестным знамением, — может, он был вовсе и не христианин, но это не играло роли. Затем медсестра увела его навстречу неизвестному.

Когда через три минуты настал её черёд, не было никого, кто обнял бы её, никого, кто благословил бы её на прощанье.


В большом комфортабельном кабинете доктора Мендозы с жужжанием погас монитор, экран стал чёрным. На несколько долгих секунд воцарилась тишина. Затем Мендоза с улыбкой повернулся к своим клиентам.

— Ну, сеньор Пейро, сеньора Саладрига, что скажете? Разве они не великолепны?

— Девушка настоящая красавица, — сказал мужчина, откашлявшись. — Эфиопка, не так ли?

— Вообще–то мне нельзя вам это говорить, — продолжал улыбаться Мендоза, — но да, эфиопка. Страна происхождения нескольких красивейших в мире женщин.

— А он? — спросила дама. — Раз уж мы… — Она улыбнулась своему мужу.

— Он из Мали.

— Не слишком ли он… чёрен? — спросил сеньор Пейро, хорошо отдавая себе отчёт в том, что его вопрос не политнекорректен.

— Черты лица у него европейские, как вы, наверное, заметили. Если цвет его кожи будет представлять собой проблему, мы доведём её до нужного состояния, но позднее, после проведения трансфера.

— Что скажешь ты? — спросил Пейро свою жену.

— Я нахожу его очень привлекательным, несмотря на цвет.

— Подумайте и о том, что у него великолепная конституция. Вам очень повезло. Оба они эстетически безупречны и, сверх того, как я уже говорил, превосходно совместимы с вами. Лучшего и пожелать нельзя.

— Они оба знают, что с ними будет? — спросила женщина.

— Они информированы, как положено, и подписали все необходимые документы. Теперь решение за вами.

— И если мы откажемся?

— Тогда они оба останутся здесь, пока мы не подберём других подходящих клиентов. Но, позвольте мне сказать вам, почти невозможно будет найти такую же высокую степень совместимости, как с вами. Однако рано или поздно они в любом случае будут кому–то предложены.

Доктор Мендоза встал.

— Может, мне оставить вас на некоторое время одних? Вам наверняка хотелось бы обсудить что–нибудь с глазу на глаз, прежде чем вы примете окончательное решение.

— Нет, доктор, не уходите. Мы уже обо всём поговорили, — сказал мужчина, искоса глянув на свою жену, которая быстро отвела глаза.

— Тогда у вас, может быть, есть ещё вопросы, — Мендоза снова сел за свой письменный стол.

— Посмотрим, правильно ли я понял, — подытожил сеньор Пейро. — С завтрашнего дня мы с моей женой будем иметь полный контроль над телами этих африканцев…

— Молодыми, здоровыми и красивыми телами, — добавил Мендоза.

— В течение двадцати–двадцати двух часов ежесуточно, — продолжил его клиент. — Когда мы будем спать, они смогут жить своей жизнью — если это можно так назвать. Так что у нас не будет доступа к их действиям или воспоминаниям об этих действиях.

Пока её муж говорил, женщина с видимой нервозностью поигрывала золотой цепью своей эксклюзивной сумочки.

— Мы можем вести свою обычную жизнь и сохраним все наши способности и воспоминания.

— Разумеется, сеньор Пейро. Хотя вам, конечно, потребуется фаза приспособления к вашим новым… инструментам, так сказать.

— И почём нам знать, что однажды они не проснутся посреди нашей дневной жизни? — спросила женщина.

На все эти вопросы доктор Мендоза уже десятки раз отвечал во время многочисленных бесед с Пейро и его женой, но терпение было одной из черт его характера — и одним из самых полезных профессиональных качеств. Поэтому он лишь улыбнулся умиротворяющей отеческой улыбкой.

— Это совершенно невозможно, сеньора. Вы и ваш муж будете вовремя принимать необходимые медикаменты, чтобы планомерно подавлять личность ваших «доноров», пока вы бодрствуете. А когда ваш мозг будет в покое, обычно ночью, ваши «доноры» будут просыпаться и в течение двух–четырёх часов оставаться самими собой. По истечении этого времени их личности снова будут обесточены, а сами вы проснётесь свежими и выспавшимися.

— А если они во время своего бодрствования будут делать что–то тяжёлое или поранятся?

— Медикаменты, которые вы будете принимать днём, будут держать ваших «доноров» в состоянии удовлетворения и ментального равновесия. Я вас уверяю, что они не станут делать ничего опасного, хотя, естественно, в области возможного лежит вероятность, что они наткнутся на какой–нибудь предмет мебели или простудятся в саду и проснутся наутро с лёгким насморком. Чтобы избежать таких мелких неприятностей, вы можете нанять телохранителей, которые будут контролировать их действия и смогут предупредить всякого рода неожиданности. Ведь у вас и без того есть служба безопасности, не так ли?

Оба кивнули. Последовало долгое молчание, показавшееся Мендозе, при всём его многолетнем опыте, бесконечным.

— Мне это не нравится, — сказала женщина. — Практически это равносильно тому, что мы лишаем их жизни.

Мендоза мягко засмеялся, будто приглашая их разделить с ним его хорошее настроение.

— Я вас понимаю, сеньора Саладрига, я вас понимаю. Вы чувствительная женщина. Но напрасно вы беспокоитесь на этот счёт. На самом деле речь идёт, так сказать, об акте благодеяния. Если бы не вы, эти молодые люди не имели бы ни малейших жизненных перспектив. Не говоря уже об их семьях. С деньгами, которые вы им даёте, их родители, братья и сёстры смогут выжить, смогут учиться и заработать себе на будущее. И всё это совершенно честным способом.

— Несколько тысяч евро за человеческую жизнь, — пробормотала женщина.

— Мы можем себе это позволить, Анна, — сказал мужчина и сжал её локоть.

Анна взглянула на него. Они были женаты уже пятьдесят лет. Она знала его тело и его душу так же хорошо, как себя, и она знала, что за фасадом старого, лысого мужчины с двойным подбородком, отвислым животом и мешками под глазами скрывается всё тот же юноша, который пятьдесят лет назад обвенчался с ней в церкви Риполла: честолюбивый, работоспособный и полный любви к своей семье. Она и сама была такая же, как раньше, — в глубине души, если не смотреть в зеркало и не видеть того, что годы сотворили с её телом.

Если они решатся сделать этот шаг, их дух на следующий день переселится в молодую, крепкую плоть. Они снова смогут танцевать, выходить под парусом в море, любить друг друга в огромной спальне их дома на море. Он сможет наслаждаться телом эфиопской девушки, а она — снова обнимать молодого, привлекательного, крепкого мужчину — своего мужа, навсегда заключённого в тело юноши из Мали. Если, конечно, сможет подавить угрызения совести и чувство, будто она изменяет собственному мужу с ним же самим.

Она вздохнула и сжала ладонь Тофоля.

— Что? — спросил он. — Что ты скажешь?

— Как хочешь, — ответила она и потупила взор.

— Рискнём?

Возникла короткая пауза.

— Да, — сказала она наконец, улыбнулась своему мужу одними глазами и пожала его руку.

Мендоза тихонько выдохнул воздух, набранный в лёгкие ещё несколько минут назад. Затем он улыбнулся им, словно библейский патриарх.

— Вы приняли правильное решение. Подпишите, пожалуйста, здесь, — сказал он и протянул им через стол бордово–красную кожаную папку.


Анна Саладрига привела себя в порядок ещё в своей спальне, но, перед тем как спуститься к гостям, на несколько секунд задержалась перед зеркалом гардеробной, разглядывая себя. Она представляла собой ослепительное зрелище. Дивная красавица. Какой не была никогда в жизни. Перед собой–то зачем притворяться: в своём прежнем теле она никогда не была такой привлекательной, даже пятнадцатилетней девушкой. Тогда она была толстушка — пышногрудая, нескладная и неуклюжая, она старалась спрятать куда–нибудь своё круглое лицо и как можно меньше улыбаться, чтобы никто не видел щель между её передними зубами.

Но теперь–то, в новом платье от Валентино — настоящей мечте из газа и кружев цвета слоновой кости, придающего её коричневой коже нежное мерцание, с тремя нитками жемчуга на шее, она была просто сногсшибательна. А самым лучшим было то, что внутри себя она по–прежнему оставалась собой, той же, что всегда.

Женщина счастливо вздохнула и подошла к окну, чтобы выглянуть наружу, прежде чем окончательно спуститься вниз. Сад был декорирован как на свадьбу и постепенно наполнялся элегантно одетыми гостями; разговоры, перемежаемые смехом и звоном бокалов, доносились до неё снизу. Высший свет Каталонии, дополненный индустриальной элитой Европы, собрался в этом доме, чтобы стать свидетелями чуда, в котором она и Тофоль — как уже во многих других случаях и в самых разных вещах — были пионерами. Среди гостей, выделяясь ростом и легкой походкой, был и он, её Тофоль. Не только самый мужественный, самый интеллигентный и самый честолюбивый, но и — впервые в жизни — самый красивый мужчина среди собравшихся.

Она несколько минут смотрела на него как загипнотизированная и никак не могла поверить тому, что им удалось найти такую идеальную парочку «доноров». Тофоль переходил от одной группки гостей к другой, приветствовал их, легко кладя свою ладонь на плечо или на локоть, хлопая старого друга по спине и улыбаясь своей новой улыбкой, которая лучилась на его тёмном лице белизной, а затем переходил дальше. Его стройное, живое тело бегуна было облачено сейчас в тёмный шёлковый костюм в стиле Мао, подчёркивающий плечи и гибкую шею. Но больше всего её впечатляла не его красота, а тот факт, что в своих жестах, в манере нагибать голову и непостижимым образом даже в своей улыбке он по–прежнему оставался самим собой: тем мужчиной, за которым она пятьдесят лет была замужем. Если не считать цвета кожи, от исходной внешности юноши осталось не так много. Тофоль остриг длинные косички африканца, и новая причёска подчёркивала великолепную форму головы и делала его глаза ещё больше и выразительнее.

Она же, напротив, сохранила длинную, волнистую гриву девушки — роскошь, которую прежде никогда не могла себе позволить со своими тонкими, ломкими волосами. Всякий раз, вскинув голову или проведя ладонью по шелковистому водопаду, она испытывала удовольствие. Тофолю тоже нравились её волосы. И не только волосы. Первые недели они вообще провели как два тинейджера, исследуя новые тела друг друга, наслаждаясь ласками, как будто они были первыми в их жизни.

Теперь прошло уже два месяца со времени трансфера в санатории, и постепенно они начали свыкаться с новым обликом. Угрызения совести испарились так же, как и пугающее чувство, будто делаешь что–то не то. Лишь эпизодически возвращалась, как удар молнии, паника, от которой слабели и подкашивались ноги.

Она бросила ещё один, последний взгляд в зеркало, чтобы полюбоваться блеском глаз, упругостью груди, которая больше не нуждалась в бюстгальтере, и округлостью бёдер, на которых не было ни капли лишнего жира, — и снова поразилась сама себе. Но на сей раз восхищение чужой фигурой смешалось с гордостью владелицы — и с некоторым беспокойством, не слишком ли высокие у неё каблуки и не слишком ли они подчёркивают её икры.

— Сеньора, — позвала Эмилия, деликатно постучавшись в дверь. — Сеньор спрашивает, готовы ли вы.

— Я лечу, Эмилия. Скажи, хорошо ли я выгляжу?

— Вы прекрасны, сеньора. Риби умрёт от зависти, когда вас увидит.

Они, смеясь, спустились вниз по лестнице и на первом этаже расстались — Эмилия зашагала в сторону кухни, а Анна в сад.

Тофоль увидел её, когда она проходила мимо бассейна, и на мгновение перед глазами у него всё поплыло. У Анны по–прежнему была походка королевы, но теперь это была юная королева, прекраснейшая в мире королева, царица Африки. И она была его женой.

Боковым зрением он замечал полные вожделения взгляды мужчин, мимо которых она проходила, и завистливые взгляды женщин, которые ещё не знали, что видят перед собой хозяйку дома, Анну Саладрига, еще несколько месяцев тому назад пожилую сеньору, приземистую, с варикозным расширением вен.

Они поцеловались на глазах ошеломлённых гостей, которые смогли опомниться и среагировать лишь несколько секунд спустя: дамы смеялись или издавали удивлённые возгласы, а мужчины ухмылялись и хлопали в ладоши. Один толстый мужчина с красным лицом и рыхлым носом поцеловал Анне руку, перед этим бросив на неё почти непристойный взгляд. Затем он повернулся к Тофолю, — ему пришлось задрать голову, чтобы заглянуть герою дня в глаза.

— Да я ж тебя не знаю, — сказал он по–каталански, перед тем как засмеяться собственной шутке. — И её не знаю!

Тофоль тоже улыбнулся, взял его за локоть и повёл к бару, где заказал два виски с содовой. Хуан Меркадер был одним из самых старых друзей супружеской пары: ещё пятьдесят лет назад он был партнёром в первой строительной фирме Тофоля Пейро.

— Хорошо, Хуан, теперь, когда у тебя уже есть первые впечатления, что ты скажешь?

— Скажу, что не могу поверить, чёрт! Смотрю на тебя, говорю с тобой и знаю, что под всем этим, — Меркадер окинул жестом всю фигуру своего собеседника, — кроется мой старый друг Тофоль. Но знаешь, взять это в толк как–то трудно. Сколько же тебе сейчас?

— Столько же, сколько и тебе. Восемьдесят два.

— Ну нет, ты же меня понял.

— Они нам не сообщили никаких деталей, но мой врач сказал, что лет двадцать семь или двадцать восемь.

— А Анне?

— Может, года на три–четыре меньше.

— Везёт же тебе!

— Ну, ты тоже можешь это иметь, — сказал Тофоль, следя глазами за фигурой Анны, которая порхала от одной группки дам к другой, словно драгоценность, которую передавали из рук в руки, чтобы каждый мог получше рассмотреть её вблизи. — Только не говори, что ты не можешь себе это позволить. Ты–то!

— А сколько, кстати, стоит всё это удовольствие?

Меркадер и Пейро всю свою жизнь откровенно говорили о деньгах, поэтому то, что в устах другого человека было бы недопустимо дурным тоном, у него получилось совершенно естественно.

— По миллиону за голову.

Меркадер почесал себе кончик носа.

— Не так уж много.

— Говорю же тебе, это хорошее вложение денег.

— А они, сколько получили они? Ну… те… в общем… не знаю, как их назвать.

— «Доноры», — подсказал ему Пейро.

— Вот–вот. Сколько заработали они?

— Сами они ничего, но их семьи получили полмиллиона евро. Остальное — в пользу санатория. Как видишь, это не только выгодная сделка для нас, но и способ помощи третьему миру.

Меркадер, прищурив глаза, глянул на него поверх своего стакана с виски.

— А я и не знал, что ты такой наивный, Тофоль. Неужто ты всерьёз веришь, что чёрные у себя на родине получили полмиллиона евро?

— Дело совершенно легальное, — Тофоль даже рассердился.

— Я руку дам на отсечение, если до них дошло больше двадцати тысяч. И думаю, что даже завысил сумму. Хочешь, я разузнаю?

— Делай, что считаешь нужным, но если хочешь получить добрый совет: сперва займи очередь. Посмотрим, успеешь ли ты воспользоваться новым телом. Если вспомнить, как ты всю жизнь обращался со своим собственным, тебе нельзя терять ни минуты.

Меркадер снова громко рассмеялся, опустошил свой стакан, по–дружески хлопнул Пейро по спине и шагнул к буфету, который ломился от деликатесов. Затем облюбовал себе канапе с чёрной икрой и с набитым ртом спросил:

— А что говорят дети?

Пейро улыбнулся.

— Они возмущены. Но это ясно, они ещё молоды.

— Им ведь уже под шестьдесят, а?

— Ну, где–то так. У нас уже правнуки.

— А представь себе, вы им сейчас родите братика. Боюсь, они не очень обрадуются!

— Это было бы наше право, — посерьёзнел Пейро.

На самом деле, эта мысль ему пока даже не приходила в голову. Невероятно, как быстро этот Меркадер соображает.

— А вы смогли бы или нет? Ведь вы же, в общем, снова молоды.

— Конечно, смогли бы, — твёрдо ответил Пейро, хотя он понятия не имел, возможно ли это в действительности или тела, которые они купили, были перед трансфером стерилизованы. Он мысленно наметил себе как можно скорее спросить об этом доктора Мендозу.

— Слушай, мне интересно… — Меркадер сунул в рот следующее канапе с икрой. — А что сталось с вашими… ну… ты понял, да? — Он оставил вопрос неоконченным и твёрдо посмотрел в глаза своему старому, теперь такому молодому другу.

Пейро выдержал его взгляд и подождал, пока тот не закончит фразу.

— С прежними телами, чёрт возьми. Прямо всё клещами из тебя приходится вытягивать!

— А, ты об этом. — Он сделал паузу. — Они были сожжены в присутствии нотариуса после того, как трансфер был нотариально подтверждён. Нам пришлось целый день фотографироваться в новом облике, идентифицировать наши подписи… ну, много там всякого было, сам можешь себе представить.

— Знаешь что, Тофоль? Я хочу узнать по этому делу все подробности. Я тебе позвоню в понедельник, и ты дашь мне название и адрес этого санатория. Может, в следующий раз, когда мы встретимся, у меня уже будет морда китайца, — сказал он и снова расхохотался своим громким смехом. — Ведь, насколько я догадываюсь, эти… как ты их назвал? — …доноры все родом из третьего мира, ясное дело.

Пейро тоже сунул в рот канапе, чтобы не отвечать ему. Тон, в каком Меркадер с ним разговаривал, был ему крайне неприятен.

— Я боюсь, — продолжал старик, не получив ответа, — что наши дети были бы огорчены. Ведь они рассчитывают, что скоро всё унаследуют, но если мы сменим тела, то запросто сможем протянуть ещё лет этак пятьдесят, правда?

Пейро кивнул, теперь он был откровенно рассержен. Подобные беседы он уже несколько раз вёл со своими собственными детьми, Монсте и Кеймом, и всякий раз эти беседы оставляли после себя неприятный привкус. Ибо, несмотря на всю любовь и на то, что с детьми у него всегда были добрые отношения, из этих бесед получалось, что детям совсем не нравилась мысль о ещё одной жизни родителей. И то, что Меркадер ему об этом сейчас напомнил, он воспринял как исключительно дурной тон.

— Ты должен извинить меня, Хуан. Мне надо заняться вон теми бельгийцами, а то у них такой потерянный вид.

— Да уж ты обо мне не беспокойся. Ты же знаешь, когда мне есть что выпить и поесть, скучно мне не бывает, — сказал Меркадер и дружелюбно подтолкнул друга в спину. Поглядев вслед рослому силуэту Тофоля, когда тот шёл в сторону группки гостей, он пожал плечами, сунул себе в рот очередное канапе и задумался о том, каково бы ему было чувствовать себя хозяином нового тела. Наверное, что–то схожее с ощущением, когда сидишь за рулём новенького, только что с завода, «Феррари». А то и лучше.


Как всегда, он проснулся в серебристой полутьме, окружённый такой глубокой тишиной, что мог отчётливо слышать море и шелест пальмовых листьев от ночного бриза. Он потянулся всем телом и поворочался в кровати, чтобы в полной мере насладиться новым, волнующим ощущением от прикосновения шёлковых простыней к обнажённой коже. И опять, как уже не раз, удивился, что старик, который пожелал иметь новое, молодое тело, из ночи в ночь спит один, без женщины: кровать, когда он просыпался, всегда была пуста. Если в доме и есть женщина, она явно спит в другой комнате — может быть, как раз для того, чтобы он её не увидел.

Он тихо встал и подошёл к книжному шкафу, где висел календарь. Требовалось двадцать шагов, чтобы пересечь комнату, под ногами он чувствовал мягкий ворс дорогого ковра, на который у арабской девушки–вязальщицы ушло целых пять или шесть лет. Календарь показывал следующий день, и это его успокоило, как успокаивало каждую ночь. Несмотря на заверения доктора Мендозы, его всё ещё тревожили смутные страхи, что когда–нибудь в его пробуждениях появятся большие пропуски. В своих кошмарах он видел себя перед календарём, из которого исчезли целые недели, а то и месяцы, когда он не осознавал своё существование. Он с облегчением вздохнул, накинул на плечи халат, достойный короля, и спустился по широкой лестнице в гостиную, большое окно которой смотрело в сад. Он не испытывал ни голода, ни жажды, ни малейшей усталости.

Медленно пересёк огромный салон, по пути беря со столов или с полок какие–нибудь предметы и потом снова ставя их на место, — несомненно, ценные вещи, но для него не имеющие никакого значения.

Он остановился перед зеркалом и долгое время смотрел на своё отражение. Он узнал себя, поздоровался с собой и упоённо погрузился в созерцание этого несомненного доказательства своего существования, — эта привычка стала ритуалом его ночного уединения, его одинокой, безмолвной жизни.

Свет луны падал в окно и превращал мир в чёрно–белую фотографию, а его самого — в тень среди теней, в негатив, который ещё не проявился, в призрачную возможность существования, которой никогда не стать реальностью.

Он оторвался от зеркала и взбежал через две ступеньки по лестнице в гардеробную. Там открыл шкаф, надел рубашку и брюки — изящные и дорогие предметы одежды, которые великолепно сидели на нём, но принадлежали не ему, как и все остальные ценные предметы, включая кровать, на которой он спал, и дом, в котором он каждую ночь просыпался, как вампир, лишённый жажды крови.

Он торопился выйти из дома, чтобы пройтись под открытым небом, стремился на волю, пусть эта воля и ограничивалась одиноким пляжем в конце огромного сада и несколькими пустынными улицами, ограждёнными высокими стенами и искусными коваными решётками, равно как и бесчисленными видеокамерами наблюдения. Он знал, что как только двинется в путь, за ним на некотором расстоянии последуют двое мужчин в униформе, но к этому он давно привык. Они тоже были куплены человеком, которому принадлежала эта вилла. Правда, куплены не таким радикальным образом, как он, поскольку всегда могли уйти с этой работы по своему желанию, но их работа была не менее ответственной. Если с его телом что–то случится, им придётся дорого за это заплатить.

Он сунул в карман брюк ключ на серебряной цепочке, который всегда лежал на ночном столике, и снова спустился вниз, стараясь не производить шума, хотя знал — и это знание его порой забавляло, — что хозяин дома не проснётся, какого бы шума он ни наделал. В некотором роде он сам и был этим хозяином дома, ведь это его собственное тело спало на шёлковых простынях, с которых он только что поднялся.

Луна нарисовала дорожку на глади моря, и песок на пляже фосфоресцировал под её светом. Здесь не было ни души, если не считать двух телохранителей. В одну из следующих ночей он прихватит полотенце и искупается в море, — сама мысль о проблеме, которую он создаст тем самым для этих горилл, рассмешила его. Пожалуй, они почувствуют себя обязанными охранять его вблизи и тоже бросятся в воду.

Он гулял целый час и затем решил вернуться в дом. Хотелось ещё оставить себе время, чтобы взять из кухни чего–нибудь выпить или съесть, — не потому, что был голоден, а просто из желания сознательно пожевать что–нибудь, что оставит хоть какие–то вкусовые ощущения.

Он как раз проходил под гигантскими деревьями омбу в саду перед домом, когда ему почудилось, что на краю бассейна мелькнула тень. Не будучи уверенным, он спрятался за стволом дерева и выглянул оттуда. Это действительно была женщина, серебристый силуэт в халате. Она сбросила с себя халат и очень медленно стала спускаться по ступеням широкой мраморной лестницы в воду. Молодая темнокожая женщина с длинными волнистыми волосами.

У него пересохло во рту. Значит, женщина в доме всё–таки есть. Женщина, ради которой старик захотел себе молодое тело.

На несколько минут он замер в неподвижности, спрятавшись в тени, и растерянно наблюдал, как она играла в воде. Он ждал, когда она перестанет плескаться, чтобы ему уместно было показаться из–за дерева и заговорить с ней, и вместе с тем он хотел, чтобы она никогда не переставала, чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы он мог смотреть и смотреть, как она плещется, разбрызгивая вокруг серебряные капли.

Потом девушка вышла из воды, повернулась к нему спиной, и он двинулся вперёд, одновременно и боясь этой встречи, и желая её.

— Добрый вечер, — сказал он по–французски, на единственном иностранном языке, каким владел.

Она обернулась к нему, испуганная и сконфуженная.

— Добрый вечер, мадам, — повторил он, надеясь, что его голос, хриплый оттого, что он уже так давно им не пользовался, звучит не угрожающе.

Она поспешно накинула халат и, когда он уже думал, что она убежит, не ответив, снова повернулась к нему с улыбкой.

— А мы знакомы, ты не помнишь? — спросила она, к его великому удивлению, и тоже по–французски. — Мы знакомы по санаторию. Я была в том же зале ожидания, когда ты… когда они тебя забрали. Вспомнил теперь?

— Ты меня перекрестила, когда я уходил, верно?

Она кивнула.

— Мне бы сделать тогда то же самое для тебя, — сказал он неловко. — Но я в тот момент не подумал. Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты.

Тени телохранителей вышли на свет из–под деревьев, довольно нерешительно остановившись в отдалении.

— Давай присядем, — предложил он и показал на белые шезлонги под решётчатым навесом, увитым бугенвилиями. — Я два месяца ни с кем не разговаривал.

— Я тоже, — улыбнулась она и протянула ему руку.

Их прикосновение было как электрический разряд. До этого момента он не осознавал, насколько это было ему необходимо, — чтобы к нему прикоснулся другой человек.

— Можно мне тебя обнять? Прошу тебя.

Она слегка кивнула, и какое–то время они стояли, молча обнявшись, полностью сосредоточившись на этом невероятном чувстве: ощущать своим телом другое тело, живое и тёплое. Её голова едва доставала ему до плеча, тело было невероятно нежным и хрупким, и всё же именно это ощущение удерживало его в действительности, как якорь.

— Мне это было необходимо, — тихо сказал он и ослабил объятия, не желая, однако, совсем отпускать её.

— Мне тоже, — прошептала она.

— Идём. Давай сядем здесь. Я принесу нам чего–нибудь выпить.

Через минуту он вернулся с бутылкой шампанского и двумя бокалами из такого тонкого стекла, что они казались надутыми из мыльных пузырей.

— Мы оба живём в этом доме? — спросил он после первого глотка, когда они оба выпили, не чокнувшись, но не сводя глаз друг с друга.

— Да. Днём мы — старая супружеская пара. Кристофоль Пейро и Анна Саладрига.

— Откуда ты это знаешь?

Его мгновенно охватила паника. Если она знает такие вещи, то у неё, должно быть, есть доступ к сознанию другой женщины. Он же, напротив, совершенно ничего не знал о своей дневной жизни.

Она, кажется, почувствовала его ужас и снова улыбнулась.

— Анна ведёт дневник. Я читаю его каждую ночь. Именно поэтому я знаю также, что они миллионеры. Муж, то есть ты, — она снова улыбнулась, — владелец множества предприятий. У них двое взрослых детей, несколько внуков и даже двое правнуков. Иногда Анна испытывает из–за нас угрызения совести, но она так счастлива с тех пор, как снова стала молода, что эти терзания постепенно отпускают её. Она утешает себя мыслью, что сделала что–то хорошее для многих незнакомых людей. Для наших семей.

У него подкатил к горлу комок, и он отвернулся в сторону сада, разглядывая тени. Она продолжала говорить:

— Знаешь, сколько они… заплатили за операцию?

Он отрицательно помотал головой.

— По миллиону евро с человека.

Он уставился на неё, широко распахнув глаза, с полуоткрытым ртом и поначалу был не в состоянии реагировать.

— Моей семье было обещано десять тысяч евро, если трансфер пройдёт успешно!

Она опять улыбнулась. Натянутой, горькой улыбкой.

— Моей тоже. И я пошла на это. Я пошла на это за десять тысяч евро. Чтобы у моих сестёр и братьев было будущее. И если бы они нас не взяли, я всё равно сделала это за тысячу евро, которую они дали нам сразу. Понимаешь? Тысяча евро за жизнь.

Он швырнул свой бокал о плитки и в ярости вскочил.

— Это преступное жульничество!

— Да. Но мы ничего не можем сделать.

— У вас всё в порядке? — послышался из тени мужской голос.

— Всё в порядке, Рикард, — ответила она по–каталански. — Не беспокойтесь. Вы ведь знаете, какой у сеньора темперамент.

— Почему я понимаю их язык? — подавленно спросил он, снова опускаясь в шезлонг.

— Я не знаю. Но могу предположить, что это функционирует так же, как и то, что они получили наши способности. Если Анна захочет, она теперь может вязать ковры, а я теперь могу играть на пианино, как она, если захочу. Что это с тобой?

Он откинулся в шезлонге и резко задышал открытым ртом.

— Я думаю, мне уже надо идти наверх. Наверняка уже поздно.

— Я провожу тебя.

— Завтра ты придёшь? — спросил он и схватил её руку, полный отчаяния, в то время как им уже овладевало головокружение очередной потери сознания.

— Завтра, здесь же, как только я проснусь.

Они рука об руку поднялись по лестнице, поддерживая друг друга. На площадке второго этажа нужно было расставаться.

— Моя комната здесь, налево, — прошептала она. И, прежде чем он перешагнул свой порог, спросила его: — Как тебя зовут?

— Абрахам. А тебя?

— Сара.

Он бы с удовольствием сказал ей, какое это чудесное совпадение, но ноги уже подкашивались, и он еле удерживал глаза открытыми.

— Спокойной ночи, Абрахам. Благослови тебя Бог, — успел он услышать её слова, прежде чем погрузился в ничто.


Кристофоль Пейро был незаурядным бизнесменом: честолюбивым, целеустремлённым, с хорошим чутьём на всё новое, прирождённым бойцом. Но всё же, несмотря на молодое тело, с которым он жил вот уже больше трёх месяцев, его мозг так и оставался восьмидесятидвухлетним. Некоторые вещи расплывались в его памяти, и он не всегда успевал сделать то, что намечал. По этой причине спустя почти пять недель после вечеринки в саду он всё ещё так и не связался с доктором Мендозой. Время от времени он смутно припоминал, что надо бы это сделать, но не мог точно вспомнить, для чего. Он закрыл тему, сказав себе, что это лишь естественное в его ситуации беспокойство и что все накопившиеся вопросы задаст при очередном контрольном обследовании 5 сентября. Тогда и получит все ответы.

Когда утром 3 сентября при пробуждении он потянулся в кровати, его нога наткнулась на спящее тело Анны. Тофоль слегка оторопел. Он не мог припомнить, чтобы они заснули вместе. В последние дни его жена всё чаще оказывалась поутру рядом с ним, когда он открывал глаза, — иногда в его спальне, иногда в её. И это могло означать только одно: их «хозяева» познакомились в ночные часы и воспользовались ситуацией.

Это настораживало. Это тревожило. И то, что его тело в течение нескольких часов управлялось чужой волей, а он никак не мог на это повлиять, носило привкус унижения. Опершись на локоть, он склонился над Анной и долго вглядывался в лицо. Он размышлял о том, каково бы это было, если бы перед ним лежала не Анна, а африканская девушка с неизвестным именем. Какой бы тогда была её улыбка? Как блестели бы её глаза, если бы она увидела его, а он был бы не он, а другой — мужчина из Мали, который любил её по ночам, как сам он делал это с Анной. Или он делал это не так? Сколькими различными способами можно заниматься любовью?

Он провёл ладонью по округлости её бедра, и Анна слегка шевельнулась, потом приоткрыла глаза и наградила его белозубой улыбкой.

— Мне нравится просыпаться рядом с тобой, — прошептала она ему.

— А мне нет!

Тофоль вскочил с постели и, как обычно, первым пошёл к зеркалу.

— О боже, Тофоль! После стольких лет ты начинаешь терять свои хорошие манеры. — Улыбка сошла с её лица.

— Неужели тебе не ясно, что означает то, что мы просыпаемся в одной постели?

Она смотрела на него непонимающе.

— Это означает, — продолжал он, повышая голос, — что эти двое чёрных, которые занимают наши тела по ночам, проводят время, трахаясь, пока мы с тобой мирно спим. На этом основании я уже много раз просил тебя запираться в своей спальне, когда ты ложишься спать.

— Но что толку? Разве ты не понимаешь? Когда она просыпается, ей достаточно повернуть ключ — и готово.

— Если ты его спрячешь как следует, этого может не случиться.

— Я прячу его как следует, Тофоль. Ты бы его ни за что не нашёл. Но она, судя по всему, находит. И кроме того, — добавила она и подошла ближе, чтобы погладить его спину, — почему тебя это так интересует, любимый? У нас их тела, мы пользуемся их жизнью… в принципе, это ведь счастье, что они находят общий язык, что они, может, даже влюбились друг в друга. Представь себе, если бы они ненавидели друг друга и он бы по ночам бил её…

— Мы должны сказать охране, чтобы они не оставляли их одних.

Она вздохнула, потом присела к туалетному столику и несколько минут молчала. Она по опыту знала, что это успокаивающе действует на её мужа, и после этого разговор может продолжиться в цивилизованном русле. Тофоль закурил гаванскую сигару и открыл стеклянные двери на террасу.

— Тебе ведь не нравится, что я сказал про охранников, верно? — спросил он, всё ещё стоя к ней спиной.

— Мне это кажется излишне жестоким, и, кроме того, люди из охраны не могут различить, они это или мы.

— Этого ещё не хватало! — Старое лицо Тофоля налилось бы при этом кровью, а на шее надулись бы вены. Теперешнее же его лицо почти не изменило цвет, только глаза негодующе раскрылись.

— Не сердись, Тофоль, но охранники мне говорили, что довольно часто видят нас ночами на террасе: мы что–нибудь пьём и разговариваем по–каталански, как и днём. Откуда же им знать, кто есть кто?

Потрясённый такой новостью, Тофоль рухнул в плетёное кресло.

— С каких это пор они говорят по–каталански?

— Не знаю. Думаю, что с самого начала. Ты ведь тоже недавно обнаружил, что можешь бегать как антилопа.

— Это потому, что я снова молод.

— И ещё потому, что этот парень бегун. — Последовала долгая пауза, которой Анна воспользовалась, чтобы причесать щёткой волосы. Она знала, что её мужу требуется время на то, чтобы осознать новости, и теперь было важно, чтобы он переварил эту, прежде чем она угостит его следующей. Новостью, которой она собиралась поделиться с ним уже несколько дней, но всё не подворачивалось подходящего случая.

— Итак, что нам делать? Как ты думаешь?

— Ничего, дорогой. Мы ничего не будем делать. Пусть они используют свои немногие часы, как им больше нравится. В конце концов, они не делают ничего плохого. Они делают то же самое, что и мы. В принципе, ведь это безразлично, ты не находишь?

Нет, думал Тофоль. Как это безразлично? Разве ему всё равно, кто спит с Анной, женщиной, на которой он женат всю жизнь, — он или тот, другой? Конечно, та женщина, которая бывает с ним, вообще–то не его жена, а чужеземка, по случайности имеющая то же тело. Но у него не хватало воображения всё это осознать. Он родился в 1950 году и привык к тому, что в каждом теле есть душа, причём только одна. Неужели его начали одолевать религиозные сомнения — и это после того, как он всю свою жизнь отрицал любого рода теологическую чушь? Или его просто терзает ревность, примитивнейшее и вульгарнейшее движение души человека?

Анна встала из–за туалетного столика и вышла на террасу. Она примостилась у ног мужа и взяла его руки в свои. От сигары, которая тлела в пепельнице из слоновой кости, вилась в утреннем воздухе струйка голубого дыма.

— Тофоль, любимый, послушай. Вот уже несколько дней я всё собираюсь тебе кое–что сказать, но сегодня уже не могу откладывать. Ты меня слушаешь?

Он кивнул, чувствуя, как петля затягивается у него на шее. Всякий раз, когда Анна так начинала, это были плохие новости. Они жили вместе уже пятьдесят лет, и он хорошо изучил её.

— Я беременна.

— Что–о–о? — Он не представлял, что скажет ему Анна, но вот уж такого он никак не мог ожидать. Это был полнейший абсурд. Даже смешной. Совершенно немыслимый. — Не говори глупостей, Анна. Тебе почти восемьдесят лет.

— Теперь уже — нет, — произнесла она нежным голосом.

— Ты уверена, что?..

— Разумеется.

Повисла долгая пауза, во время которой они просто смотрели друг другу в глаза: он сверху вниз, она снизу вверх.

— Хорошо. Тогда придётся сделать аборт. Я не вижу никакой другой возможности.

— Почему?

— Как это почему?

— Да, почему? Теперь мы молодые, здоровые, сильные. Мы любим друг друга. Денег у нас больше, чем мы могли бы истратить за десять жизней. Почему мы должны отказывать себе в рождении ребёнка?

Некоторое время он сидел с раскрытым ртом, у него в голове не укладывалось, как это она не согласна с его мнением.

— Потому что ты даже не знаешь, от кого этот ребёнок! — взорвался он наконец.

Она встала, взяла его голову обеими ладонями и погладила по волосам, как она всегда делала в критические моменты.

— От кого же ему ещё быть, чудак–человек? Это наш ребёнок, — мягко сказала она. — Твой и мой.

— И их, — прошипел сквозь зубы Тофоль. — Ребёнок этой чёрной парочки, которую мы купили, как пару ботинок, даже не подумав о последствиях. Это их месть.

— Не говори глупостей! — Анна обиженно отвернулась. — Этот ребёнок мой. И твой. И он появился, как полагается появляться ребёнку: совершенно естественно. Без этих бесконечных визитов к гинекологам в Швейцарии. Без тех усилий, какие нам пришлось предпринимать для появления Монсте и Кейма. Или ты уже забыл, сколько нам стоило их появление?

Тофоль закрыл лицо ладонями и затих. Он сидел и смотрел в пол, не зная, что и думать.

— Мы его родим, — продолжала Анна, — и дадим ему всё, что родители могут дать своему ребёнку. Может быть, это будет сын, которого ты всегда хотел. Может, он возьмёт на себя управление твоими фирмами, ведь на Кейма, ты сам знаешь, в этом смысле никогда не приходилось рассчитывать. Как и на твоих внуков.

— Ну уж нет! — сказал Тофоль, не поднимая глаз. Тон его был полон презрения. — Чтобы чёрный руководил делом, которое я создавал всю мою жизнь!

— В настоящий момент им руководит тоже чёрный, разве нет?

— Но это я!

— И ты чёрный! Так же, как и я. Чтобы убедиться в этом, достаточно глянуть в первое попавшееся зеркало.

Она грубо схватила его за руку и потянула в спальню.

— Видишь? Но это неважно, Тофоль, важно то, что внутри. Ты. Я. Он. Или она, — добавила она, невольно улыбнувшись. — Но я думаю, это будет мальчик. Я это чувствую здесь, — она положила руку на свой плоский живот.

— Анна, дай мне об этом подумать, ради бога. Дай мне немного времени. Пожалуйста.

Анна обняла его, и они вместе упали на кровать, с влажными от слёз глазами.


Абрахам в ярости вскочил, бросился к двери гостиной и разом включил все лампы. Комната озарилась ярким светом.

— Ни в коем случае! — крикнул он вне себя. — Никогда! Ты слышишь? Ни за что! Скорее я убью тебя, а потом и себя самого.

Сара привыкла к виду разъярённых мужчин. За своё детство и юность она не раз видела, как мужчины отвечают на собственное бессилие и на безвыходное положение бешенством и разрушительной яростью. Она немного испугалась, но больше за ребёнка, чем за себя. Её собственный отец тоже иногда её поколачивал, но не очень сильно: она отделывалась парой синяков или царапин, сущие пустяки. Но теперь она впервые беременна, и она не знала, какой вред могут причинить её ребёнку побои. Поэтому она забилась в угол дивана и ждала, когда он накричится, разобьёт столько предметов, сколько необходимо, чтобы успокоиться, и снова сможет с ней разговаривать.

— Мало того, что они нас купили, как скотину на рынке, они теперь хотят забрать ещё и наших детей! Они думают, им всё можно, потому что у них есть деньги. Деньги — это их единственный бог! Но с этим у них ничего не выйдет! Этого я не допущу!

Он сделал несколько шагов к дивану, схватил её за руку и рванул вверх, ставя на ноги.

— Идём! Пойдём к морю и уплывём! Это будет сладкая смерть. Мы ничего не почувствуем.

Она изо всех сил вцепилась в диван, плакала и мотала головой.

— Нет, нет, нет! Пожалуйста, Абрахам, ради бога, я прошу тебя. Это самоубийство, это убийство, ты не сделаешь этого! Ты не можешь убить своего ребёнка!

— Это не мой ребёнок, неужели ты не понимаешь? Это ребёнок этих белых, которые купили нас за пригоршню евро и обманули нас и наши семьи. Это чёртово дитя.

— Все дети от Бога.

Он мрачно хохотнул.

— Да, ещё бы. Истинно африканское мышление. «Все дети от Бога». И ради чего? Чтобы все они перемёрли, как мухи, не дожив и до двух лет. Либо от голода, либо от болезней.

— Этот ребёнок наверняка не умрёт от голода, Абрахам. Он вырастет как принц — в семье европейских миллионеров. Наш ребёнок получит всё, чего у нас с тобой никогда не было. И когда он вырастет, он, может быть, поможет нашим.

— Когда он вырастет, снаружи он будет чёрный, но внутри белый, Сара, не обманывай себя. Он будет таким же, как они, и он купит себе новое тело, когда его собственное уже не будет достаточно хорошим. Но к тому времени законы уже будут такие, что разрешат полное подавление исходной личности.

— Ты думаешь? — спросила Сара очень тихо.

— Я не такой наивный, как ты.

В дверях террасы послышалось покашливание, и они обернулись.

— Извините, что–то случилось? — спросил охранник из службы безопасности, который с каждой ночью становился всё беспокойнее.

— Больше не смейте нам мешать, не то вам придётся подыскивать себе другую работу! — крикнул Абрахам по–испански.

— Извините, дон Кристофоль. Я лишь стараюсь следовать вашим указаниям, но это… это становится всё труднее.

— Не беспокойтесь, Рикард. У нас с мужем обыкновенная супружеская размолвка. Ничего страшного. Спокойно продолжайте обход, — вмешалась Сара.

— Да, сеньора. Извините ещё раз.

В изнеможении и замешательстве Абрахам опустился в кресло.

— Четыре часа в день мы будем воспитывать нашего ребёнка, Абрахам. Это немного, я знаю, но большинство детей проводят со своими родителями ещё меньше времени. Мы позаботимся о том, чтобы он понимал, откуда он, кто он и какая на нём лежит ответственность.

— Нам не победить, Сара, — устало сказал он. — У них есть всё, у нас — ничего.

— У нас есть время и любовь.

Они смолкли. Воздух между ними вибрировал от напряжения.

— Знаешь, мы с Анной переписываемся уже две недели.

Он озадаченно поднял голову.

— Эта идея осенила меня внезапно, после того как я прочитала дневниковую запись Анны о беременности. Она тоже хочет ребёнка, понимаешь? А он нет.

— Что? — Его глаза снова вспыхнули от гнева.

— А ты об этом никогда не думал? У нас нет другого выхода, кроме смерти, но у них–то много возможностей. Если они не хотят ребёнка, они могут просто пойти в клинику и избавиться там от него. Всего–то и дел, что на четверть часа. И, естественно, нас они перед этим спрашивать не станут.

— Такое они не могут нам сделать, — пролепетал он. — Это наш ребёнок. Они не могут за нас решать.

— Ещё как могут, Абрахам. Ты сам это знаешь. Но она хочет, чтобы ребёнок родился. Ночью я оставила ей записку, и мы теперь друг друга поддерживаем. Она верит, что ей удастся его убедить. А я хочу убедить тебя.

— Почему он не хочет ребёнка?

Сара фыркнула и запрокинула голову на спинку дивана.

— А ты как думаешь?

Он молчал. Она продолжила:

— Во–первых, потому что ребёнок будет чёрный. Во–вторых, потому что гены у него будут наши. С их стороны он получит только воспитание — часть воспитания. Он не хочет его просто потому, что это не его ребёнок.

— Не его?

— Он твой, Абрахам. И мой. Он от Бога. — Она сделала паузу, чтобы эта мысль как следует укоренилась в его мозгу. — Я попросила Анну назвать его Исааком, если это будет мальчик. Подарок Бога престарелой супружеской паре и вместе с тем дитя Сарры и Авраама. Наше дитя.


Исаак Пейро Саладрига родился 7 апреля 2033 года в клинике «Nuestra Señora de la Concepcion» в Барселоне. Чёрные глаза, тёмная кожа. Три с половиной килограмма. Пятьдесят четыре сантиметра. Естественными родами.

Он был первым в Европе ребёнком, родившимся от отца и матери с донорскими телами. А на сегодняшний день в Евросоюзе состоялось уже 3386 трансферов личности, и эти пары родили на свет 514 детей, — роды от смешанных пар, лишь с одним трансферированным родителем, в расчёт не принимались. Все эти дети принадлежат к высшим социальным слоям. Законы, регулирующие трансфер, до сих пор пока не изменились, но в Европарламенте регулярно ведутся дебаты о том, чтобы повысить долю времени, контролируемую покупателями.

Население африканского континента продолжает уменьшаться; население азиатского остаётся стабильным. Средний возраст людей в Европе заметно увеличился за счёт развития новейших технологий, хотя стоимость трансфера ежегодно вырастает на 55 процентов.

В девяноста шести процентах случаев судебные процессы, возбуждённые наследниками изначальных пар, связаны с лишением новорождённых наследства. Истцы добиваются признания, что малыши имеют другое генетическое строение, хотя с юридической точки зрения являются детьми тех же родителей. Никто из новорождённых ещё не достиг совершеннолетия.

Все европейские университеты расширили свои юридические отделения, внедрив ещё одну специализацию, которая занимается трансфером личности, а все медицинские факультеты предлагают будущим врачам возможность специализироваться на трансфере. Католическая церковь продолжает отрицательно относиться к трансферу личности, однако предложение епископов третьего мира отлучать от церкви тех, кто произвёл трансфер, до сих пор так и не проведено в жизнь.

Паси Яаскеляйнен Дом–Привидение, Ракетно–Фабричная Улица, 1

Предыдущая история заканчивается рождением ребёнка в необычных обстоятельствах. Естественнее всего продолжить антологию историей, в центре которой стоит необычная судьба ребёнка. Эта история перенесёт нас из Испании прямо в Финляндию.

Население, читающее по–фински, не так велико, и финских писателей, зарабатывающих себе на хлеб только литературным трудом, практически нет. Наиболее признанного финского автора в области научной фантастики зовут Паси Яаскеляйнен, ему 37 лет, и он живёт в маленьком доме посреди леса, в двадцати километрах от ближайшего города Ювяскила, где преподаёт в гимназии финский язык. Своей славой он обязан десяти коротким рассказам, которые в разные годы были опубликованы в финских журналах научной фантастики «Portti» или «Tahtivaeltaja» и четыре из которых, каждый в своё время, завоевали первый приз в ежегодном конкурсе коротких рассказов журнала «Portti», важнейшем в финской научной фантастике литературном конкурсе; это было в 1995–м, 1996–м, 1997–м и 1999–м годах. Помимо этого, Яаскеляйнен три года подряд — с 1998–го по 2000–й — выигрывал приз «Atorox» за лучший финский научно–фантастический или фэнтезийный рассказ. В 2000 году уже опубликованные рассказы, дополненные прежде не издававшейся повестью, вышли, наконец, отдельной книгой под названием «Missa junta kaantyvát» («Где разворачиваются поезда»), которая пока что остаётся первой и единственной книжной публикацией Яаскеляйнена.

Книга получила восторженные отзывы критики. Стиль и язык Паси Яаскеляйнена сравнивают со стилем Габриэля Гарсия Маркеса. Один из критиков писал: «Если бы эти рассказы были музыкой, я мог бы отбивать под них чечётку под дождём, как Джин Келли». Самая влиятельная ежедневная газета Северной Финляндии, «Калева», назвала книгу «событием». В конце концов она получила премию «Tahtivaeltaja» как лучшая научно–фантастическая книга года, опубликованная в Финляндии: таким образом, Паси Яаскеляйнен стал единственным финским научно–фантастическим автором, которому удалось завоевать эту премию, прежде всегда достававшуюся переводам с других языков.

Успех за пределами Финляндии, по крайней мере на сегодняшний день, довольно умеренный. Есть перевод собрания его рассказов на эстонский язык; вышедший в 2002 году рассказ, давший книге название, впоследствии был переведён на курдский язык. И всё же — хотя профессия, которая его кормит, оставляет мало времени на писательство, — Паси Яаскеляйнен уже несколько лет неутомимо работает над своим первым романом.

Кое–что из всех этих жизненных обстоятельств, как мне кажется, нашло отражение в рассказе, который следует ниже.

История девочки, которая стоит у окна — и которая всё же стоит не у окна…

* * *

При виде этого ребёнка сразу вспоминается душещипательная копия «Маленького больного», выполненная голодающим художником. Девочка стоит, как обычно, на своём излюбленном месте в углу, у окна, выходящего на улицу, прижавшись личиком к самому стеклу.

В своих жалких лохмотьях она кажется бесцветной, худой и нескладной; один из гостей как–то договорился до того, что она якобы похожа на кое–как сляпанное огородное пугало, неспособное спугнуть даже слабонервного птенца. Её вишнёвое платье когда–то было красивым, но со временем потеряло цвет и форму и теперь больше походило на серый комок пыльной паутины. И причина была совсем не в том, что его слишком редко или плохо стирали!

С другой стороны к оконному стеклу приникал звеняще–морозный день, который слабое мартовское солнце тщетно пыталось согреть до весенней температуры. Однако тёмные оленьи глаза девочки отражали совсем другую реальность — вообще говоря, девочка просто отсутствовала, хотя физически находилась в комнате.

Всё это ужасало госпожу Янсон, и с каждым днём всё больше. Она прилагала неимоверные усилия к тому, чтобы любить свою бедную племянницу, зная, что больная маленькая девочка особенно нуждается в любви и заботливом понимании. Но, на свою беду, она уже не могла избавиться от страха, который всё чаще охватывал её в присутствии девочки. Ясный день вблизи неё омрачался, превращаясь в тёмные, голодные часы тоскливого ожидания. Но если бы она преодолела этот страх, нагнулась к малышке и, задержав дыхание, прислушалась, то до неё донеслись бы глухие удары сердца, которые гремели, словно бой часов.

— Идём, поешь чего–нибудь, хорошая моя, — позвала её госпожа Янсон из кухни, когда ужин был готов; сегодня она приготовила мясные тефтели с пюре, что ещё пару лет назад было любимым блюдом девочки. Слова, пробившись сквозь звон посуды и стук столовых приборов, добрались до слуха девочки, но не возымели никакого действия.

Женщина устало поцокала языком, подошла к ней и осторожно обняла за плечи. «Как будто вешалку держишь», — горестно подумала она.

Тёплая вязаная кофта, которую госпожа Янсон некоторое время назад накинула на девочку, опять валялась на полу. «Если и дальше так пойдёт, она подхватит воспаление лёгких. Кажется, она даже не понимает, что на дворе зима и стоит ледяной холод. Кажется, ей мерещится жаркий летний день! Бедная, погружённая в себя, несчастная птичка, заплутавшая в своих внутренних мирах, — может, она испуганно бьётся там о твёрдое стекло между действительностью и фантазией, не понимая, что ранит сама себя?» — печально думала госпожа Янсон.

В порыве жалости женщина нежно погладила свою племянницу по волосам, которые за последние месяцы потеряли свой кофейно–коричневый цвет, и даже попыталась обнаружить в её глазах хотя бы искорку ответного участия, просто чтобы найти в себе силы продолжать любить её и заботливо опекать, как и подобает хорошей тёте. Но мутные, как лужицы, глаза ребёнка (когда–то они были небесно–голубыми, припомнила госпожа Янсон, и щёки её задрожали), широко распахнутые, смотрели в далёкую пустоту, а то и ещё дальше, и если они и видели что–то, то уж точно не плачущую женщину или зимний сад, или что–то ещё в этом мире.


Макс, Генри, Альбин и золотоволосая Генриетта во весь опор мчались по Ракетно–фабричной улице.

Они бежали, как дети всегда и всюду бегают в такие летние дни, когда двери школы надолго закрываются и солнце выжигает все краски до неправдоподобного света, так что вся округа становится похожей на яркую счастливую картинку без всяких теней и тёмных пятен.

Генриетта хромает на левую ногу, и ей тем больнее, чем быстрее она пытается бежать. Мальчишки бегут слишком быстро для Генриетты, она не поспевает за ними, и гримаса напряжения не сходит с её лица. Жилистые тонкие ноги мальчишек мелькают так, что их почти не видно, совсем как в глупых мультяшках про чокнутого зайца Банни, которые старый Зундстром крутит по воскресеньям в своём кинотеатре.

Генриетта старается не думать о боли в ноге, но быстрее от этого всё равно не получается. Это так несправедливо. Генриетта хочет догнать мальчишек. Она представляет себе крылатого коня и пытается заставить тело лететь силой своей мысли, как благородный конь Пегас, но глупая её нога не понимает этого и натыкается на каждую неровность дороги!

Генриетта не смеет попросить мальчишек, чтобы они подождали её. Она не хочет привлекать внимание к своей дурацкой ноге, которая так и норовит привязать её к материнскому подолу, как несчастную больную. Если бы всё решал её подлый брат Генри, он бы уже давно прогнал её домой к матери. Она держится в команде только потому, что Альбин, чудесный Альбин, красивый и обаятельный, так распорядился. Но всем известно, что Альбин терпеть не может бесхарактерных тряпок, и Генриетта не хочет рисковать его расположением.

Альбин крутой парень и, конечно, сам никогда не признается, но Генриетта всё же думает, что немного нравится ему, а может, он даже чуть–чуть влюблён в неё. Самой–то Генриетте Альбин очень нравится. Он такой красивый в своей коричневой куртке с блестящими пуговицами, которая делает его похожим на предводителя большого войска, — ему недостаёт только шпаги на поясе. «Какой харизматичный мальчик», — говорят люди, когда видят его, и Генриетта согласна с этим. Хотя вообще–то она не знает точно, что такое харизматичный, но ей кажется, что это обозначает всё великолепное, особенное, достойное восхищения.

Альбин говорит, что Генриетта не должна стесняться своей больной ноги. Он и другим не разрешает дразнить её. Макс однажды попытался, эта жирная свинья Макс, уж кому бы, но только не ему отпускать шуточки насчёт внешности других. Но Альбин сразу дал ему в нос так, что пошла кровь, и после этого уже никто не смел говорить что–нибудь неприятное про больную ногу Генриетты. Кроме Генри, разумеется, но Генри — её брат, и Альбин думает, что братья имеют что–то вроде кровного права мучить своих младших сестёр. В известных границах.

Альбин — самый чудесный мальчик, какого Генриетта только встречала, и она верит, что когда–нибудь даже станет женой Альбина.

Но чтобы стать ею, Генриетта должна беречь его благосклонность. И если Альбин терпеть не может жалких плакс, Генриетта ни в коем случае не будет жалкой плаксой. Она не плакала даже тогда, когда какой–то дурак бросил в неё огромный камень, только потому, что она была одна и случайно забрела на соседнюю улицу Тройного прыжка. Нога долгое время болела так, что Генриетта поначалу боялась, что она почернеет и совсем отпадёт. (Если верить Генри, так конечности, подбитые камнем, всегда чернеют, немеют и под конец совсем отваливаются.) Но и тогда она не плакала. Не хотела вызвать неприязнь Альбина, не хотела погубить свою мечту стать его женой и уж совсем не хотела быть привязанной к маминому подолу, к дому, где пахнет табаком и мрачными раздумьями, уж лучше молча страдать и терпеть.

Генриетта не любит оставаться с матерью дольше, чем это необходимо. Мать так много плачет и выражается так странно. Генри говорит, что скоро за ней приедут и увезут её в рубашке с длинными рукавами, которые завяжут узлом, а потом запрут навсегда в сумасшедшем доме на другом конце города. Генри говорит, что у мамы закатились шарики за ролики и это очень плохо. Генри, правда, много чего говорит и просто так, по злобе, но маме ведь действительно нехорошо. С тех пор как ей приснилось, что фабрика фейерверков взорвётся, и за завтраком она всех напугала своими жуткими историями, она уж больше не была собой. Может, её шарики закатились за ролики именно после этого сна.

Но мама не единственный человек со странностями на Ракетно–фабричной улице; большинство взрослых в последнее время какие–то притихшие и усталые, как будто больше не знают, кто они такие и что с ними происходит. Альбин говорит, это оттого, что они много работают. В последнее время на фабрике много сверхурочных часов, она день и ночь работает с полной загрузкой. Ещё никогда за всю историю этой фабрики они не делали такого количества хлопушек и пиротехнических пакетов всех размеров и цветов. Хозяин фабрики сказал, что надо срочно выполнить большой и особо важный заказ, а потом все будут вознаграждены, и каждый сможет отдыхать сколько захочет, но только после этого, никак не раньше.

У людей с Ракетно–фабричной улицы, которые всегда работали на этом предприятии и, видимо, будут делать это и впредь, нет другого выбора, кроме как делать то, что им скажут. На самом деле они должны благодарить фабрику фейерверков за свою судьбу, поскольку из тех, кто не живёт на этой улице, большинство не имеет никакой работы, а если не имеешь работы, тебе нечего есть, а если тебе нечего есть, ты умрёшь с голоду, говорит мать, когда не бормочет что–то неразборчивое и не плачет. Вся улица в долгу у хозяина фабрики, и если он чего–то требует, то лишь у немногих поворачивается язык сказать «нет» или хотя бы подумать об этом. Хозяин фабрики не особо расположен выслушивать отговорки, даже если они правдивы.

— Догоняй, Хромая, — рычит Генри, злясь оттого, что должен таскать за собой сестру. — Или, может, ты хочешь домой, посмотреть, не вернулась ли мама со смены? Может, наша малышка лучше останется дома, чтобы послушать, как мама скулит?

— Отстань от неё, Генри, — рявкнул Альбин и остановился посреди улицы.

Мальчишки вперились друг в друга свирепыми взглядами, и Генриетте показалось, что они похожи на двух разъяренных животных перед схваткой. Лев и бешеный волк. Альбин пристально смотрит на Генри с той суровой миной, которая предвещает бурю. У Генриетты по коже при этом пробегает приятная дрожь.

Они стоят напротив лавки мясника. Сейчас лавка, согласно вывешенному объявлению, работает всего час в день, утром с семи до восьми. Потом и мясник идёт на фабрику, — с тех пор как там запарка, хозяину фабрики дороги любые рабочие руки.

— Нам некуда спешить, дом–привидение от нас никуда не денется, — говорит Альбин. Его голос звучит мягко, как бархат, но ни от кого, тем более от Генри, не скрыта угроза, которая таится за его словами. Тщетно мальчик пытается выдержать этот взгляд и в конце концов отводит глаза.

Генри что–то бурчит про себя и в сердцах пинает урну, из которой на дорогу выкатывается яблочный огрызок и ещё вываливается куча всякой дряни. Видно, что Генри терпеть не может подчиняться Альбину, но даже ему приходится смиряться с непреложным фактом: у Альбина есть бицепсы, а у Генри нет, так что и впредь вожаком команды останется Альбин.

Дома Генри хвастался перед Генриеттой, как он накачает свои мускулы: в один прекрасный день он так врежет Альбину в нос, что у того голова слетит с плеч и докатится аж до улицы Тройного прыжка, где потом большие бандюги будут играть ею в футбол. Ещё Генри говорил, что после того, как снесёт Альбину башку, первым делом он, пожалуй, казнит свою тупую хромую сестру, а её изувеченный труп зароет в муравьиной куче на задах велосипедной мастерской: Генриетта ведь так любит муравьёв.

Но Генриетта не принимает это всерьёз. Она хоть и видит, что её брат время от времени делает силовые упражнения, но эти тренировки не оказывают никакого действия на его мальчишеские руки, похожие на неуклюжие конечности какой–нибудь голенастой птицы.

Генриетта догоняет остальных и улыбается Альбину.

— И вовсе не надо меня ждать, — говорит она, ловя ртом воздух. — Я бегаю так же быстро, как и вы. Просто у меня шнурок развязался.

— Я не из–за тебя остановился, — говорит Альбин как истинный джентльмен. — Просто эта гонка ни к чему. Мы уже не мелюзга, чтобы всюду носиться сломя голову. Как будто пешком нельзя дойти. Что за ребяческая спешка?

— Да, уж лучше пошли пешком, — сипит Макс, которому трудно говорить, а в горле у него свистит, и Генриетту это забавляет: конечно же, этому свинтусу Максу лучше ходить пешком, а бегать — слишком детское занятие! Может, у Генриетты одна нога и хромая, зато у Макса две толстые ноги, на которых трясутся комья жира, как будто они сделаны из мятного желе тёти Евлалии.

— Хромая уж, верно, в штаны наложила, — тихо бормочет Генри. — Иди домой, и дрожать не придётся.

— Я не боюсь! — огрызается Генриетта. — В отличие от тебя. Ты только до двери дошёл, и я точно помню, что ты был бледнее, чем ласка, которая утонула в белильном растворе у нас во дворе.

Генри выпучил глаза и побледнел — то ли от гнева, то ли от страха, который вернулся вместе с воспоминаниями. Или от того и другого вместе. С тех пор как он недавно побывал у двери дома–привидения, Генри был неразговорчив. Альбин сказал, не надо к нему приставать, сам расскажет, когда придёт время.

— Слушай, Генриетта, тебе не обязательно сегодня проходить испытание на смелость, — говорит Альбин. — Ты можешь пройти его и завтра, или послезавтра, или когда захочешь. И я вообще не знаю, такая ли уж это хорошая идея — зайти внутрь дома. Твой брат дошёл до двери, и уже одно это чего ему стоило. Ведь могло случиться что угодно. Даже я не стал бы подходить к дому слишком близко. Понимаешь, ведь мы не знаем, что может произойти. Мы вообще ничего не знаем про этот дом! Может, он пожирает людей или что–нибудь в этом роде…

Поведение Альбина становится всё более неуверенным.

— Но я всё равно туда пойду, — говорит Генриетта, надеясь, что по ней не заметно всех тех дурных предчувствий, которые её одолевают. — Я пойду в дом–привидение, и пойду сегодня. Даже если он пожирает людей и искрошит меня на мелкие кусочки, а потом снова выплюнет аж на улицу Тройного прыжка.

Генри восхищённо хихикает. И теперь Генриетта жалеет, что произнесла эту фразу вслух. Альбин и Макс смотрят на Генриетту с уважительным молчанием, почти скорбно.

Генриетта вспоминает вестерн, который она однажды видела в кинотеатре Зундстрома. Группа жителей посёлка бежит от кровожадных краснокожих, и когда ситуация принимает такой оборот, что становится ясно — им не уйти, один из них с деланой беззаботностью говорит: «Скачите дальше, а я останусь и задержу индейцев, а после догоню вас».

— А ты уверена, что он тебя снова выплюнет? — спрашивает Макс, — и торжественности момента как не бывало. — А если он тебя проглотит и ни одна живая душа тебя больше не увидит?

— Спасибо, Макс, — язвительно говорит Генриетта. — А то я об этом даже не подумала.

— Заткнись, Макс, — прорычал Альбин, и Генриетте почудилось, что она увидела на его лице глубокую тревогу, а то и страх.

Но этого не могло быть. Никогда.


Среди детей Ракетно–фабричной улицы испытание на смелость — священный обычай: все знают, что никто не может стать полноценным членом команды, если он не совершил какой–нибудь великий поступок, получивший признание других, и тем самым не доказал, что заслуживает уважения и доверия как товарищ. Когда–то, ещё в начале лета, Альбин вычитал про такой обычай в одной приключенческой книжке для мальчишек, которую нашёл на чердаке. В этой книжке была примерно такая же команда, как у них, и он решил стать первым, кто по новому обычаю подвергнется испытанию на смелость.

Кто–то предложил есть червей и пить из лужи, кто–то — выбить окно мяснику и другие детские, не такие уж смелые дела, но Альбин держал в уме кое–что другое: он решил отнять кость у злой цепной собаки мясника, которую все дети с улицы боялись пуще смерти. Вообще–то пса звали вполне безобидно — Отто, но кличка Чёрт, как называли его дети, подходила ему гораздо больше.

Альбин сказал, что одолеет пса, и сделал это, своим примером установив великое правило, которому должны были следовать и другие. Никому из них не забыть, как Альбин едва не погиб, но в конце концов он вышел со двора, который охраняла могучая овчарка, вознёс над головой вонючую кость и потрясал ею так, будто это была самая большая добыча всех времён.

Следующим на очереди подвергнуться испытанию на храбрость был Макс. Макс хотел доказать своё безмерное мужество, съев дождевого червя или гусеницу, но остальные отвергли это предложение: Макс так и так ест всякую дрянь. Может, вместо этого Макс съест испорченное мясо из отбросов мясника, предложил Генри — всего лишь в шутку, как он уверял впоследствии, когда Максу долгое время было по–настоящему плохо и уже начались поиски виноватого.

Шутка или нет, а Макс, ко всеобщему отвращению и ужасу, ухватился за эту идею и больше и слышать не хотел о том, чтобы испытать себя на храбрость каким–то другим, менее отравляющим способом.

Макс не справился со всеми отбросами мясника, но два первых больших куска, воняющих падалью, он сожрал, предварительно согнав с них целый рой мух. Приняв во внимание, что Макс упал в обморок от боли в животе и некоторое время вообще стоял у врат небесных, находясь в когтях пищевого отравления, его достижение после короткого совещания было единогласно признано.

Генри, как водится, хотел взять на себя слишком много. Поскольку Альбин одолел Чёрта и тем самым вошёл в историю Ракетно–фабричной улицы, Генри должен был найти для себя что–нибудь ещё более страшное и поразительное. Он решил постучаться в дверь дома–привидения.

О привидениях можно услышать много чего, но не надо думать, что дом–привидение по адресу: Ракетно–фабричная улица, строение 1 — просто ветхая, заброшенная развалюха, какие есть почти в каждом квартале и каким приписывают что–то потустороннее только шутки ради или чтобы попугать детей. Перед тем как в одичавшем саду в начале улицы появился дом–привидение, этот участок был незастроенным, если не считать гнилого сарая. И участок всё ещё стоит пустой, по крайней мере, большую часть времени. Этот дом появляется и исчезает, именно это и делает его домом–привидением. В какой–то момент времени смотришь туда — и видишь незастроенный участок с дикими яблонями, кустами смородины, крапивой и бурьяном. А в следующий момент — там большой белый дом, стоящий посреди сада так, будто он всегда тут был. Потом проморгаешься, глядь — а он опять исчез.

Участок принадлежит семье хозяина фабрики. И он планирует там строительство нового, роскошного дома для всей семьи, что живёт сейчас в квартире в южной части города. Уже подыскивают рабочих для строительства, говорит Макс, у которого отец плотник — или, по крайней мере, был плотником до того, как устроился на фабрику. Кому и для чего охота строиться на участке с привидением — это другой вопрос. Альбин говорит, что это хорошая идея — построить похожий дом таких же размеров, тогда бы этот дом–привидение больше никому не бросался бы в глаза.

Впервые этот дом появился за несколько дней или, самое большее, за две недели до испытания мужества Генриетты — точную дату назвать трудно, ведь никто же не считает дни. Это всегда так бывает, когда двери школы закрываются, от жары краска на стенах домов идёт волнами, а сонное солнце медленными жёлтыми толчками плывёт по пенному белому небу. Одним таким жарким днём кто–то пробегал мимо участка, протёр глаза, остановился, раскрыв рот, и потом отважился спросить своих товарищей, видят ли они то же самое, что и он: большой белый дом, который возвышается посреди пышно разросшегося сада так, будто всегда там и стоял.

Без сомнения, это настоящий дом с привидениями, хоть и не вполне обычный. Привидения в целом всегда связаны со смертью, в той или иной форме. Каким же образом тогда смерть связана с этим домом? Что, сам дом мёртвый? И если да, то как это может быть? Ведь дома́, во всяком случае, по местным представлениям, не могут ни рождаться, ни жить, ни, следовательно, умирать?

Но как бы там ни было, а взрослым об этом — ни словечка, даже если бы у них нашлось внятное объяснение этому явлению. Оставить родителей в полном неведении было решено единогласно, а затем торжественно объявлено, что того доносчика, который нарушит это решение, затолкают во двор мясника, чтобы Чёрт растерзал его там на куски.

Справедливости ради надо сказать, что если бы нашёлся придурок и проболтался об этом доме родителям, они бы всё равно не поверили ни одному его слову, как они не верят ничему, что им рассказывают дети, за исключением тех случаев, когда речь идёт о каких–нибудь обычных пустяках.

Если же чьи–нибудь родители, на сей раз случайно, по каким–то непонятным причинам, вдруг прислушались бы к тому, что говорят им дети, и приняли рассказ о доме–привидении всерьёз, то единственно возможным последствием стало бы то, что всем детям Ракетно–фабричной улицы строжайше запретили бы на пушечный выстрел приближаться к дому № 1, под угрозой сурового наказания. Поэтому вполне естественно, что вся история сохранялась в строгой тайне от родителей. Да это было и не особенно трудно, поскольку взрослые теперь всё время проводили на фабрике, выполняя большое и очень важное задание.

За несколько вечеров до испытания Генриетты — а может, и за несколько недель, точно сказать трудно, — они все ждали у забора, не появится ли дом–привидение. Генри сказал, что сделает то, чего ещё никто до него не делал. Но никто не верил, что Генри Хвастливый действительно отважится постучаться в дверь дома–привидения; сам Генри верил меньше всех. Однако великое обязательство есть великое обязательство, и когда белый дом, наконец, у них на глазах обрёл свои очертания в саду, Генри завопил, как индеец, ринулся к дому и на какой–то момент, к великому ужасу остальных, исчез из виду.

Точно описать этот момент очень трудно. Он был одновременно и короткий, и крайне долгий, и, кроме того, он ускользал от понимания быстрее, чем комар ускользает от хлопка ладоней. В какой–то момент Генри исчез, а потом они снова увидели, как он бежит назад к живой изгороди с мокрым от пота лицом и бледнее мёртвой ласки; задыхаясь, он перемахнул через забор и мрачно возвестил, что даже постучался в дверь дома. Вы видели, ведь вы же видели? От ужаса и волнения они забыли поздравить Генри с тем, что он прошёл испытание на смелость. Они просто долго стояли и молча смотрели на дом среди яблонь или, вернее, туда, где дом только что был, поскольку он снова исчез.


Бывает, вдруг что–нибудь ляпнешь, а потом сам же и испугаешься; так было и с заявлением Генриетты, что она войдёт в дом.

Произошло это примерно так: мальчики болтают про дом–привидение что в голову взбредёт во время игры в мячик на пыльном дворе фабрики, и вдруг Генриетта слышит своё собственное заявление, что теперь настала очередь её испытания на смелость и она хочет войти в дом, если только это возможно.

Когда до неё дошло, что же такое сорвалось у неё с губ, она чуть не описалась, но, разумеется, уже было поздно. А сейчас, когда она прислонилась к ограде дома и солнце печёт её затылок, девочка пока что видит лишь пустой сад, в котором густые кусты и тёмные кроны деревьев отбрасывают дрожащие тени, и совсем ничего не чувствует. Раньше она иногда задумывалась, что чувствовал первый космонавт перед тем, как взлететь на космическом корабле, но теперь она, кажется, знает это.

— Ты точно уверена? — спрашивает Альбин.

— Конечно, — врёт Генриетта.

Макс скребёт свою большую, наголо остриженную голову, похожую на картофелину. Крупные капли пота стекают по его выпуклому лбу, норовя попасть в выпученные глаза, но он успевает стереть их своими толстыми, как сардельки, пальцами.

— Чёрт, что за лето! — вздыхает он. — Что за день сегодня? Воскресенье? Или вторник? А месяц какой? Чёрт. Это лето никогда не кончится. Оно длится уже десять лет. Не хочу жаловаться, но я, наверное, умру от теплового удара, не дождавшись осени. Чёрт! Вы хоть когда–нибудь видели такое лето? Я уже не могу вспомнить, что такое осень или зима. Помните, зимой с неба падают такие белые штучки? Или мне это приснилось? Эй, мне это приснилось, что ли?

— Я не верю в осень, — говорит Генри и задумчиво предсказывает: — У нас больше не будет школы. Школа всегда начинается осенью, а осень больше не наступит, поэтому и школы не будет.

— Мы можем прийти сюда завтра, — снова делает попытку Альбин, — нам незачем торопиться.

— Я сделаю это сегодня, — настаивает Генриетта.

Втайне ей хотелось бы, чтобы Альбин взял её на руки и унёс отсюда, чтобы она не приближалась к этому ужасному дому. И она знает, что он бы так и сделал, если бы она его попросила. Но она знает также, что не может отступиться от своего заявления, что должна выполнить обещанное. Если она сейчас откажется, Генри постоянно будет ей напоминать об этом. А может, и Альбин станет относиться к ней чуть хуже.

— Наверно, это вообще самое долгое лето, — снова принимается за своё Макс. — И самое жаркое. Хоть раз, вообще, был дождь? Я что–то не припомню. Чёрт, у меня внутри, кажется, сейчас всё сварится. Эй, Генри, а из тебя говно выходит не варёное?

— Заткнись, — ругается Генри, разозлившись на его болтовню, и бьёт кулаком по толстому предплечью. Слышится мягкий бумс. Макс, хныча, потирает ушибленную руку и наконец затихает.

— Ну, я пошла, — торжественно говорит Генриетта.

Альбин делает движение, и на какое–то мгновение кажется, что он хочет её обнять. Но он лишь желает ей удачи, довольно скованно.

Генри пытается насмешничать, но сквозь его ухмылку прорывается страх, а может, даже и немножко уважения. Генриетта замечает, что Макс не смеет даже взглянуть в сторону дома. Он готов жрать тухлое мясо и копошащихся червей, но такое ему не по силам. Макс фальшиво насвистывает и с тоской поглядывает в другой конец Ракетно–фабричной улицы, где все родители в этот момент производят пиротехнические пакеты.

Генриетта поднимает юбку и лезет через ограду в сад.

Ей чудится, что посреди изнуряющей жары на неё дохнуло поразительно холодным сквозняком. Вот мелькнуло что–то большое и белое, может, это дом уже появился? Только сейчас она заметила, как уже поздно, — здесь царят сумерки, и темнеет с коварной быстротой. Скоро свет дня скроется в укромных уголках среди деревьев и кустов, его вберёт в себя тёмная садовая земля.

Она бросает быстрый взгляд в сторону компании, ища ободрения в задумчивых глазах Альбина, и начинает отдаляться от ограды, направляясь в сторону пока ещё невидимого дома.

Вокруг неё снова мелькают белые всполохи; холод больно кусает её худенькое тело и особенно ощутимо щиплет больную ногу. Она прищуривается — и вот он, дом, большой, белый и совсем реальный: она видит даже неровности в окраске стен. Генриетта замирает, когда пропорции вдруг искажаются, а цвета приобретают дымчатую чужеродность. Деревья вытягиваются к сероватому, в трещинках, зернистому небу, и хотя Генриетта бежит к дому со всех ног, ей кажется, что он с каждым шагом удаляется от неё.

Генриетта испуганно скулит. Теперь она понимает, почему Генри ничего не захотел рассказывать о своём испытании на смелость. Всё это невозможно постичь, даже самому себе не объяснишь, не говоря уже о том, чтобы облечь это в слова и угостить других, как конфетами из пакетика. Генриетта чувствует, как у неё кружится голова, как слабеют и подкашиваются ноги, ладони и ступни уже совсем заледенели.

Путь длинный, длиннее, чем казалось с улицы, но потом она, запыхавшись, всё же добирается до дома. Он высится перед ней до самых облаков, она останавливается и задирает голову.

Вон там, в окне, фигура, похожая на могущественное божество или, может, — если хорошо присмотреться, — на юную девушку.

Девушка (если это действительно девушка) смотрит из окна дома–привидения и ждёт. Она ждёт чего–то определённого. Её ожидание ощутимо почти физически, это, скорее, осязаемый предмет, как кресло–качалка или жаркий день, а не только как некое внутреннее состояние.

Генриетта могла бы повернуться и убежать отсюда, охотнее всего она бы так и поступила, но что–то упрямое в ней заставляет её идти дальше.

Она взбегает, запыхавшись, по тёмной каменной лестнице, сердце её тикает, как безумный будильник, и, кажется, в любую секунду может зазвонить, так что весь дом проснётся, голодно зевнёт и восхитится, заметив маленькую съедобную девочку. Она проскальзывает в незапертую дверь, останавливается и смотрит в непомерно огромный зал.

Вот она и внутри дома–привидения.

Снаружи она видела призрак, который здесь живёт, бледную, похожую на статую, девушку, смотрящую из окна. Генриетта ничего не понимает, но теперь ей можно уйти, своё испытание на смелость она уже выдержала десятикратно. Она чувствует, что надо скорее бежать отсюда, не медля, сейчас, пока ещё есть возможность.

Но — не уходит, всё не уходит. Любопытство, то самое, что, как известно, для кошки смерть, дерзко уселось ей на плечо и искушает остаться ещё чуть–чуть и немножко посмотреть. А почему бы нет? Она пережила такой страх, что страшнее быть уже не может, что бы ни стряслось, так что теперь она может продолжить свои исследования.

Она заглядывает в следующую открытую дверь.

Трудно постичь происходящее, и она изо всех сил старается ухватить и удержать разбегающиеся линии и формы, так что у неё начинает болеть голова. Притолока двери так высоко, что девочка её даже не видит больше.

А теперь надо уходить, думает она, а сама крадётся дальше, вглубь дома.

Тысячи запахов обрушиваются на её ставший удивительно чутким нос, зато все краски исчезают, превратившись в разные оттенки серого.

Шумы барабанят по мозгам и с грохотом носятся по перегруженным нервам. Она слышит скрип паркета под чужими шагами. Она слышит, наряду с собственным бешеным сердцебиением, громкий стук двух других сердец, которые бьются гораздо медленнее. Она слышит чьё–то дыхание, завывающее, словно ветер в железнодорожном туннеле.

Фигура у окна поворачивается к Генриетте, медленно, как во сне, девушка смотрит на неё, улыбается, произносит какое–то слово и протягивает руку для медленного приветствия.

Генриетта тщетно пытается привести хоть в какой–то порядок головокружительную пляску пропорций в своём помутившемся рассудке, вспомнить хотя бы собственное имя.

Что–то более гигантское, чем фигура девушки, возникает в поле зрения незваной гостьи, и инстинкт самосохранения заставляет её теперь наконец убегать, да так быстро, как только позволяет боль, парализующая хромую ногу.


— Генриетта! — с ужасом и в то же время с облегчением кричит Альбин, помогая ей перебраться через ограду.

Генриетта дрожит и всхлипывает, отчаянно пытаясь собрать свои запутанные мысли. Мальчик поздравляет её и внезапно целует прямо в губы. Генриетта ещё не настолько пришла в себя, чтобы по–настоящему вникнуть в то, что происходит. И вот они все уже бегут вниз по Ракетно–фабричной улице, Макс и Генри впереди, а Альбин за ними, таща за собой Генриетту. Оглушённая Генриетта бросает быстрый взгляд через плечо. Дом снова исчез, предоставив сад его скучному растительному существованию.

Неужели и она тоже исчезла бы, если бы задержалась там, внутри, на минуту дольше? Генриетта подумала об этом лишь мельком, а потом забыла обо всём и покраснела, потому что, наконец, почувствовала поцелуй Альбина на своих губах. Боже милостивый, это был её первый поцелуй! И мальчик всё ещё держал её за руку! О Боже!

Деревянные домики на одну семью стояли в ряд вдоль улицы, большинство из них принадлежало фабрике, их велел построить хозяин. Дома равнодушно провожали бегущих детей, тщательно оберегая свои зелёные палисадники ярко выкрашенными заборами. Где–то тявкает собака. Детские ступни выбивают из дороги пыль, которую тёплый летний ветер принимается как–то нехотя носить. На Ракетно–фабричной улице ещё стоит чудесный летний день, но к нему уже примешивается толика тоски по благодатной осенней прохладе.

— Стойте! — кричит Макс, резко останавливается и показывает вытянутой рукой. — Гляньте–ка, они все возвращаются с фабрики!

— Значит, заказ наконец готов, — говорит Альбин.

Дети останавливаются посреди дороги, полные недоумения и ожидания. Собака лает громче, чем обычно, и затем смолкает, всё забыв.

— Заказ готов, — мрачно повторяет Альбин, и в его словах сквозит бесповоротная завершённость.

Никто из детей не может это объяснить, но их энергичное напряжение куда–то подевалось, и ему на смену пришли тёмные ветры меланхолии и тоски по ушедшему. Как будто Альбин сказал, что лета больше никогда не будет. Но ведь он же ничего такого не сказал, а?


При виде этого ребёнка сразу вспоминается душещипательная копия «Маленького больного», выполненная голодающим художником, печально думает госпожа Янсон, постукивая спицами своего вязанья.

Она сидит в глубине угловой комнаты в кресле–качалке, от которого тщетно старается добиться правильного ритма, и с тоской поглядывает на девочку. Да жива ли в полном значении слова эта девочка? «Дайте ей время, — сказали тогда врачи. — Ей требуется время, чтобы прийти в себя после такого шока». И девочке дали время, время госпожи Янсон. Но время и было как раз тем, от чего девочка отказалась, чем она поступилась, выпрыгнув из него на ходу, как беглец из идущего поезда.

Разумеется, для ребёнка это глубокое потрясение — потерять обоих родителей таким жутким образом. Другой реакции не приходилось и ожидать. Понятно, что маленькая несчастная девочка отказывается признавать печальную реальность и на какое–то время выключает себя из неё. Но, Боже милосердный, ведь это длится уже восемь долгих лет! Девочка давно должна была пойти в школу, играть и бегать вместе со всеми, влюбляться, разочаровываться и учиться быть хозяйкой своей жизни.

Но нет, она так и стоит там, у окна, ссутулившись. Будто там есть на что посмотреть, будто там происходит что–то интересное, а не виднеются унылые руины Ракетно–фабричной улицы, которые сейчас хотя бы прикрыты снежным покровом. Безутешные развалины да гигантская воронка на другом конце улицы, где раньше стояла большая пиротехническая фабрика.

Фабрику тогда, незадолго до полуночи, когда все спали, внезапно разнесло на все четыре стороны.

Считалось, что причина — в непогашенной сигарете или в дефекте электропроводки. Осталось слишком мало чего, что можно было бы обследовать на предмет взрыва. На фабрике в тот момент находились только хозяин и его жена, а четырёхлетняя дочка, слава Богу, спала в это время дома. Красочным фейерверком фабрика взлетела на воздух и прихватила с собой всю несчастную улицу: огненное дыхание дракона, произведённого на этой фабрике, сожгло все дома на улице, и никому не удалось выйти из бушующего огня живым.

Два месяца спустя на Ракетно–фабричной улице уже стоял дом, который хозяин фабрики заказал и оплатил ещё до того, как взлетел на воздух.

Человек должен в основном подавлять свои переменчивые чувства и действовать, исходя из холодных, рациональных, экономических фактов, но, может, всё–таки было ошибкой въезжать с осиротевшим ребёнком в первый новый дом на улице. Возможно, сама близость бывшей фабрики сделала девочку такой слепой и немой.

Женщина покачала головой, чувствуя себя немного виноватой в собственном несчастье. Если как следует подумать, эта среда действительно была неподходящей. Сплошные руины да крысы. Очень много крыс.

Что–то в останках фабрики странным образом притягивало их. Иногда их можно было видеть повсеместно на улице, они суетливо бегали туда и сюда, но особенно много их было на руинах фабрики. Когда госпожа Янсон ходила к воронке, она видела, как они сновали среди камней и расплавленных механизмов, временами она готова была поклясться, что крысы делают что–то осмысленное и полное значения, такой у них был деловитый вид.

Госпожа Янсон не боялась крыс, ведь они, в конце концов, тоже были божьи твари, пусть и не самые прелестные. Только она предпочла бы, чтобы они оставались снаружи, как это было до сих пор, но ведь однажды она застигла такую крысу в доме, и это внушило ей серьёзные сомнения, такое ли уж подходящее место жительства для женщины, которой не на кого опереться, и её бедной племянницы — Ракетно–фабричная улица, № 1. Боже, ведь эта крыса могла укусить девочку, и бедняжка бы этого даже не заметила!

Госпожа Янсон с грустью размышляет о фабрике, о крысах и о своей жизни, а девочка всё смотрит и смотрит в окно, ничего не говоря и ничего не видя. Теперь на бледном детском личике появляется улыбка безрассудного восхищения, как будто госпоже Янсон и без того не достаточно жутко. Что она там увидела, в этом пустом заснеженном саду или на вымершей улице, чему можно улыбаться?

Если бы госпожа Янсон отложила своё вязанье, подошла к племяннице и заглянула ей в глаза, она бы увидела в их глубине яркие, вспыхивающие молнии, отражение счастливой пляски светящихся насекомых, рассыпающих искры. Но женщина лишь постукивает спицами и всё печально вздыхает. Непостижимо, за что человеку такое наказание! Но, может, бедное дитя всё ещё ждёт самого большого фейерверка всех времён, который её отец когда–то пообещал ей к празднику её четвёртого дня рождения?

Лео Лукас Эй, с чипом!

Внешнее поведение человека, как мы только что видели, не всегда позволяет делать достоверные выводы о его внутренней жизни. В рассказе Лео Лукаса речь пойдёт о противоположном феномене: внутренние переживания не всегда дают человеку надёжные сведения о том, что происходит вокруг нас.

Лео Лукас родился в 1959 году в Западной Штирии, в Австрии. Изучал теологию в Граце, но, в конце концов, оставил это занятие, чтобы посвятить себя журналистской и художественной деятельности. С тех пор он неутомимо продолжает заниматься любимым делом, живёт временами в Мюнхене, Гаване и Эдинбурге, но преимущественно в Вене.

С 1978 года продолжается нескончаемый поток репортажей, язвительных заметок, комментариев и тому подобного в нескольких газетах и журналах. Также с 1978 года Лео Лукас пишет скетчи, и теперь его невозможно представить без сцены. С 1988 года он пишет также пьесы для театра и мюзиклы, последние из них — «Швейк» («Орфеум», Грац) и «Лара и Луки» («Раймунт–театр». Вена); в 2002 году были впервые поставлены «Один Эдем одиножды» («Музыкальный театр», Гюссинг) и «Панда–панда» («Кабаре Нидермайр», Вена). Кроме того, Лео Лукас временами занимался режиссурой.

Наряду с этим он пишет романы. В 1998 году появился первый роман «Shadowrun», который был выдвинут на премию Немецкой научной фантастики и теперь переиздан уже дважды. В 2000 году был выпушен роман «Йорги, убийца дракона», проиллюстрированный Герхардом Хадерером, едкая сатира на австрийскую политику, бестселлер в истинном смысле слова, в 2001 году он был отмечен премией «Золотая книга». Однако любителям научной фантастики Лео Лукас стал известен в первую очередь благодаря тому, что он вот уже несколько лет принадлежит к числу авторов серии «Перри Родан», которая обязана ему весьма оригинальными и своеобразными произведениями.

Без всяких сомнений, Лео Лукас в первую очередь комедиант. За то, что он временами занимается ещё и научной фантастикой, — ему отдельное спасибо. Какие могут быть шутки, когда Солнце через каких–нибудь несколько миллиардов лет погаснет? Не говоря уже о чудовищном, неизбежном коллапсе всей Вселенной. Лео Лукас показывает нам — какие. И что иногда смех — единственное, что человеку остаётся, — в том числе и из–за таких перспектив. Даже если мы смеёмся над собой и над тем, как мы даём запугать себя нашим собственным представлениям.

Итак, прежде чем наша антология погрузится в меланхолию и предсказание катастроф: да будет смех! Да будет юмор! Только чёрный, пожалуйста!

* * *

Ого, смотри–ка, да у меня компания! Должно быть, я немного задремал. Сердечно вас приветствую, молодой человек! Нет, нет, оставайтесь лежать, вы ведь наверняка не меньше моего утомились от этого обследования. И наркоз скоро уже начнёт действовать. И потом, наконец, всё останется позади, правда ведь?

Пардон, я забыл представиться. Тилотто фон Лотаринг — моё имя. Никогда не слышали? Понимаю. Наверное, вы не вращаетесь в кругах высшей аристократии? Что ж, не все обязаны. Не все и могут, ха–ха. А то до чего бы мы дошли? Без народа нет аристократии. Или, как я всегда говорю: дворец кажется тем великолепнее, чем беднее хижины вокруг него. В чисто метафорическом смысле, разумеется.

Могу ли я спросить, как вас зовут? Ага. Вот видите, мне это тоже ни о чём не говорит. Мы друг другу абсолютно незнакомы. Тем не менее, судьба свела нас в этом тесном помещении. Как, однако, играет нами жизнь, правда ведь?

Инициатором всей этой затеи была, честно говоря, моя супруга. Баронесса, умничка. Всегда хочет для меня только самого лучшего, моя дивная Эрменжильда. Милый Тилотто, сказала она, сейчас появилось одно новое изобретение, ну будто специально для тебя. Тебя ведь всегда так раздражает эта волокита с платежами через банк и сложные процедуры идентификации личности. Я больше не могу спокойно смотреть, сказала она, как ты всякий раз ломаешь свою несравненной красоты голову, потому что не можешь вспомнить, куда положил ключ. Или бумажник. Кредитные карты. Членские билеты твоих клубов. И так далее, и тому подобное. До такой степени гениальную, рождённую для великого голову, как у тебя, сказала она, надобно щадить и оберегать от подобной ерунды. И в этом, разумеется, мне нечего ей было возразить. Уже одно то, сколько мучений мне приходится принимать от моего бухгалтера из–за всех этих счетов… Господь не приведи, скажу я вам, молодой человек. Возникнет, например, спонтанное желание купить себе, ну, скажем, новый лимузин, — и тут начинаются финансовые заморочки, которые могут продлиться дольше, чем этот лимузин собирают на заводе! Просто ужас, сколько беспокойства всё это за собой влечёт. А ведь время у меня, в конце концов, не краденое и не дарёное, правда ведь?

Ну вот. И с завтрашнего дня, во всяком случае, конец всей этой бумажной волоките. Великолепно. Троекратное ура техническим достижениям!

Я–то, между нами говоря, не такой уж большой приверженец кибернетической хирургии. Но ради того, чтобы впредь у меня больше не было головной боли со всей этой бюрократией, я с радостью ложусь под нож, можете мне поверить. К тому же Эрменжильда, свет очей моих, заверила меня, что эта клиника заслуживает абсолютного доверия. Она и сама не раз бывала здесь, по поводу мелких косметических улучшений. Хотя она в них, я считаю, вообще пока не нуждается, моё сокровище. Насчитывает ровно вдвое меньше вёсен, чем я. Но вы ведь знаете этих женщин. Ах, Тилотто, говорит она, ведь я делаю всё это исключительно ради тебя, мой медвежонок. Хочу быть самой красивой, говорит. Я у тебя должна быть лучшей, говорит, поскольку ты заслуживаешь только самого лучшего. И в этом, разумеется, мне нечего ей возразить.

А, вот видите, мой юный друг, вы тоже уже начали зевать. Это действует укол. Даже удивительно, что вся операция займёт так мало времени, правда ведь? Неделями ждёшь назначенного срока, а потом — раз! — и наутро всё уже готово! Самое позднее завтра к полудню нас уже снова отпустят. С замечательным чипом в виске, на котором всё записано, все личные данные, все нужные цифры и номера, ну просто тутто–комплетто, как говорят итальянцы. И, конечно же, передатчик, потому что всё встроено в единую сеть. Эй, там, с чипом! И всё как по мановению волшебной палочки: ты садишься в машину — и ворота замка открываются. Входишь в клуб — а бармен наверху уже наливает для тебя портвейн. Покупаешь подарок жене — какую–нибудь безделушку вроде авторучки, украшенной бриллиантом, — и всё тут же оплачено, раз! — и уже внесено в бухгалтерские документы по статье производственных расходов или по статье благотворительных пожертвований, почём я знаю. Да и знать не хочу — и мне уже никогда не понадобится в это вникать.

Чудесно, правда ведь?

Но самое главное, Тилотто, мой толстячок, сказала Эрменжильда, через эту сеть я буду постоянно информирована о месте твоего пребывания. Это позволит мне ещё лучше организовать своё время в расчёте на тебя, сказала она, потому что я всегда с точностью до квадратного метра буду знать, где ты находишься и когда приедешь домой. Это так удобно! И даже на Гавайях тебе не понадобятся больше никакие ключи и никакие удостоверения личности, хотя тебя там никто и не знает. Ещё пока не знает. Но твой чип, сказала она, мгновенно тебя идентифицирует, он возвестит о твоём приближении за сто метров, так что каждый, кого это касается, тотчас будет знать: вот идёт он, барон Тилотто фон Лотаринг, украшение высшего общества, венец творения; его приметная лысая голова не забита будничными неприятностями, свободна лишь для всего высокого, подобающего аристократу, ну, там, охота на лис, верховая езда, дегустация шерри… И в этом, разумеется, мне нечего ей было возразить.

Да–да, Гавайи. Теперь мы туда выберемся, знаете; хотя бы раз за зиму.

Вначале я был, между нами говоря, не особенно воодушевлён этой идеей. Не знаю там, как уже было сказано, ни души, даже самой завалящей. Но Эрменжильда убедила меня, что на Вайкики есть множество безупречных, отменных клубов. А климат просто благодатный для тебя, Тилотто, мой храпунчик, сказала она, а если ты там затоскуешь по своим партнёрам по бриджу, мы пригласим их в нашу новую усадьбу. Или ты сам просто слетаешь к ним на пару дней через океан на самолётике. Ведь отныне это не будет стоить тебе никаких усилий и хлопот.

Потому что с чипом я избавлю себя, судя по всему, от всех этих проверок, контроля безопасности и так далее. От всего того, что омрачает человеку перелёты. И не в последнюю очередь избавлю себя от возни со всеми этими валютами. Фу, гадость. Теперь проблем больше не будет! Как мне объяснили, всего–то и понадобится, что ясно и отчётливо подумать: «Да, я хочу приобрести вот это!» — и бумс! — уже трансакция произведена, неважно, в долларах, в евро или в раковинах каури, ха–ха. Тем самым исключается всякое злоупотребление. А кто ещё, сказала Эрменжильда, смог бы думать так же ясно и отчётливо, как ты, мой титан мысли, мой пердунчик, мой обожаемый Тилотто?

И в этом, разумеется, мне нечего ей было возразить.

Однако я всё говорю и говорю, а вы всё отмалчиваетесь, мой юный друг. В какой же области изволите трудиться, если можно вас спросить?

Так–так. Значит, вы актёр. А позвольте спросить, эм–м: разве это не голодное существование? В чисто метафорическом смысле, разумеется. Ха–ха.

Ну что ж, и это тоже надо. Я лично, если честно, не особенно интересуюсь искусством. Культурой стола — да. Ну, то есть, красивые бутылки, их содержимое и всякое такое. Эрменжильда же, напротив, уже наверняка вами любовалась. Она же, моя детка, просто чокнутая на таких, как вы. А где именно вы, э–э, представляете, мой друг?

В Колизеуме! Ну вот вам и пожалуйста. Туда моя дражайшая бегает как минимум по три раза в неделю! И представления там затягиваются, как она мне говорила, порой и далеко за полночь. Ничего себе, а? Ну, это хотя бы окупается?

А, дорого не звание, а призвание. Понимаю. Это вы хорошо сказали. Мой дорогой юный друг и сотоварищ по больничной койке, простите, пожалуйста, моё любопытство, мне действительно не хотелось бы быть бестактным, но всё же — как вам удалось, собственно, профинансировать такую операцию? Я хочу сказать, ведь чип, все эти прибамбасы и сама операция стоят чёртову уйму денег, а? Для меня это мелочь, но для вас?..

Что?

О! Вот те раз.

Должен признаться, я малость озадачен. Так, значит, исполнение приговора? За самозванство и лже–высокий ранг? Ничего себе! Потому что выдавали себя за аристократа? Ну и ну! И судья поставил вас перед выбором: либо тюрьма, либо чип? С которым вы с завтрашнего дня будете засвечены по всему миру. Чтобы никто больше не попался на вашу удочку. Да, это мне и в голову не могло прийти. Такой приятный, симпатичный, красивый молодой человек. И потом…

Ясно, что государству это обойдётся дешевле, чем ваше тюремное заключение. Вполне понимаю такой ход мысли. Если вы сами обеспечиваете себе кров и пропитание, вы не так обременительны для общества. Это убедительно. Чип в любом случае дешевле, чем содержание тюрем и штат охраны. Опять же, вам тоже предпочтительнее и впредь дышать воздухом, не разлинованным в клеточку, а? В чисто метафорическом смысле, разумеется. С другой стороны, некоторым образом вы прямо–таки счастливчик. То, за что я дорого плачу, вы получаете в подарок от официальных органов, бесплатно и с освобождением от налоговых сборов.

Как вы сказали? «С освобождением» — не совсем верно подобранное слово? Ха–ха. Хорошо, что вы воспринимаете это с юмором.

Уа–а–ах… Извините. Начинает действовать наркоз. Теперь уже осталось недолго, я думаю. Скоро явится медсестра и заберёт нас в операционную. И в будущем всё будет не так, как было раньше… Мне жаль вас, молодой человек. Примите мои соболезнования. Конечно, вы сами во всём виноваты. Надо всё же знать своё место в обществе. Из хижины во дворец — такое бывает разве что в театре. И при ближайшем рассмотрении, такой, как вы, ведь и воспитан не для этого. Едят–то актёры, хотя бы, при помощи ножа и вилки?

А, значит, всё–таки да.

Ну, хоть что–то.

Жарковато здесь, правда? Можете спокойно расстегнуть рубашку, друг мой, не стесняйтесь!

Бух, у вас что–то выпало. Вон лежит, у изножия вашей кровати. Однако невероятно, какие бывают совпадения, не правда ли? Вот точно такую же авторучку я подарил недавно моей драгоценной Эрменжильде. При первой же возможности разберусь с этим жуликом–ювелиром. Ничего себе, эксклюзивная, неповторимая вещь! Эти прохвосты всегда обведут тебя вокруг пальца, если не держать с ними ухо востро. Глаз да глаз нужен за обманщиками. Чего они только не впарили уже моей жене… Я временами думаю, что она просто слишком хороша для этого мира.

Её роду, между нами говоря, пришлось немало вынести. Я бы сказал, поистончился род, поистощился, ха–ха. Особой голубизной крови её семья при всём желании похвастаться не может. Поэтому моя мать и была решительно против нашего брака. Но я добился своего. Наследником–то всё равно остаюсь я, в конце концов. И что, я хоть раз пожалел об этом? Ни одной секунды, все эти месяцы. Если бы вы знали мою Эрменжильду, как знаю её я… Эта прелесть! Эта собачья преданность и верность! Эта благодарность, переходящая в раболепие…

А вот и сестра. Сердечно приветствуем вас, благодетельница. Ну что, сейчас начнётся, правда ведь?

Ха–ха.

Как вы сказали?

Нет. Стоп–стоп, здесь какая–то ошибка. Это я Тилотто фон Лотаринг. А он совсем другой.

Нет! Говорю же вам, сестра. Хотя говорить мне становится всё труднее. Осуждённый правонарушитель — это он, на другой кровати, тот, что ухмыляется во всё лицо, как слабоумный. Я же, позвольте вам заметить, богатейший человек страны, украшение высшего общества, венец творения. Я мог бы купить всю вашу клинику, глазом не моргнув, пусть она стоит хоть миллион евро. А с завтрашнего дня мне для этого достаточно будет только подумать: «Да, я хочу это приобрести!» — и раз! — вы уже принадлежите мне. И не только в чисто метафорическом смысле, чтобы вы меня правильно поняли, а?

Молодой человек, вы уж, пожалуйста, держите себя в руках. Сохраняйте дистанцию. Кто вам позволил вмешиваться? Что значит: «такие высказывания типичны для самозванцев, выдающих себя за другого»?

Нет!

Сейчас же расстегните ремни обратно, сестра! Вы совершаете ошибку! Вы того и гляди нас перепутаете! Ха–ха, да как же такое может быть, ведь быть того не может?

Да вы что, оглохли?

Нет! Спасите! Помогите–е–е…

Стоп, я знаю, что делать. Сейчас же позвоните моей жене, сестра. Прямо с этого аппарата. Да, вот именно. Баронессе. Попросите её дать описание моей персоны. И тогда ошибка разъяснится.

Ну вот. Что она говорит? «Высокий, хорошего сложения, светлые вьющиеся волосы, моложавый»? Ну, возможно, она меня немножко приукрашивает, но любви это свойственно…

Эй, эй?..

У меня перед глазами всё расплывается. Вижу как сквозь туман. Я очень устал. Кровать увозят. Итак, действительно, я должен сказать, молодой человек, меня немного разочаровывает, что вы неверно оцениваете положение вещей. И последнее, что я слышу, пока меня провозят мимо вас, это тихие слова: «Жаль, приятель. Эрменжильда говорит, что поменять нас ролями будет лучше всего. И в этом, разумеется, мне нечего ей было возразить».

Жан–Клод Дюниак В садах Медичи

В предыдущем рассказе вопрос идентификации человека раз и навсегда должен разрешить чип — маленькая, но решающая деталь одного подлого, коварного замысла. Следующий рассказ тоже затрагивает эту тему, но на более глубинном уровне. Ибо что же вообще создаёт нашу индивидуальность? Не что иное, как наши воспоминания. Если мы их теряем, мы перестаём быть теми, кто мы есть.

Жан–Клод Дюниак эту точку зрения неподражаемо использует в своём коротком рассказе.

Жан–Клод Дюниак, родившийся в 1957 году, имеет учёную степень по прикладной математике и работает в качестве специалиста по высокомощным компьютерам в компании «Аэрбас Франс» в Тулузе, где и живёт. Научную фантастику он пишет с начала восьмидесятых. В настоящее время на его счету семь опубликованных романов, шесть сборников рассказов, а также многочисленные премии.

Против печально известной позиции англоязычного мира — игнорировать писателей, работающих на других языках, — Жан–Клод Дюниак выработал свою собственную стратегию: поскольку его профессия сопряжена с непрерывными международными контактами и означает прекрасное владение английским, он в состоянии сам перевести свои рассказы и — после испытания на англоговорящих — предложить их международным научно–фантастическим журналам. И в этом он преуспел. Популярный английский журнал «Интерзона» в последние годы опубликовал уже пять его рассказов, два из которых были перепечатаны американским «Ежегодником лучшей НФ и фэнтези для подростков» в 1998–м и 2002–м годах. В «Full Spectrum» появились пока что два его рассказа, два других — в австралийском журнале «Альтаир» и два — в канадском журнале «On Spec».

Жан–Клод Дюниак считается во французской научной фантастике признанным мастером короткого рассказа, хотя сам он и утверждает, что пишет короткие рассказы главным образом потому, что дающая ему хлеб претенциозная профессия оставляет слишком мало времени для писания. Но наверняка это не единственная причина, заставившая его написать свой последний на сегодняшний день роман «Étoiles mourantes» («Умирающие звёзды») в соавторстве с Аердалем, другим известным во Франции научным фантастом. Оба получили за роман в 1999 году премию Общества Эйфелевой башни и премию «Озон», а теперь роман издан и в Италии.

Нехватка времени? Жан–Клод Дюниак пишет, кроме того, тексты песен для разных французских певцов. И эта деятельность, в свою очередь, вдохновила его к написанию романа «Вперёд, Амундсен», истории одного посредственного рок–певца, который вместе со своим оркестром зомби обязался совершить сомнительное турне по Антарктиде… Ясно одно: Жан–Клод Дюниак не испытывает недостатка в оригинальных идеях и мастерски воплощает их, вооружённый могущественной силой языка.

Как и в следующем рассказе, горько–сладкой истории любви, истории о том, как же любить человека, который каждое утро забывает всё, что было, и кто он есть…

* * *

Три года спустя они снова встретились в садах Медичи. Он шёл мелким, торопливым шагом. Равномерный поток его мыслей катком раскатывал расстилающуюся прямолинейную аллею из песка и белого гравия перед ним. Она сидела на каменной скамье, держа в руках книгу с истрёпанными страницами. Над головой медленно покачивалась пиния.

Они бы никогда не получили возможность встретиться. Чтобы защитить её теперешнее личное пространство, хватило бы одного лёгкого поворота аллеи, или можно было бы поднять вокруг скамьи непроницаемую живую изгородь. Но в этот ранний час сады были пустынны, и сумасшедший архитектор, который правил во владениях Медичи, ещё не активировал большинство своих механизмов. Ни площадки газонов, ни увитые плющом галереи не делали попыток по–новому сгруппироваться для гипотетического пешехода. Утренняя заря стёрла память статуй и фонтанов. Каждая травинка имела тот же вид, что и накануне, или только что начинала робко идти в рост… В тот день, казалось, сады были целиком предоставлены воле случая.

Так их пути пересеклись. Скрип его шагов по гальке испугал её. Она подняла голову. Он остановился, ошеломлённый тем, что видит. Они смотрели друг на друга. Он узнал её; она его — нет.

Когда он сел рядом с ней, она равнодушно пожала плечами. Открытую книгу она положила на колени ещё перед тем, как взглянуть в его лицо. Его первые слова сбили её с толку.

— Ну здравствуй!

Она снова внимательно посмотрела ему в лицо. У него были обыкновенные карие глаза, правильные, но не запоминающиеся черты и улыбка, которая становилась всё более неуверенной. Она при всём желании не могла его вспомнить и осторожно погрузилась в затенённые зоны своей памяти, ища какие–нибудь наводящие указания. Может, это была одна из её мимолётных любовных связей, человек, за которого она держалась пару часов, тогда, в чёрное время три года назад? Но всё же её инстинкт сказал: нет. Она отрицательно помотала головой.

— Я вас не знаю.

— Ты меня не помнишь? — Его голос звучал недоверчиво, и улыбка уже погасла. — Ты что, правда не помнишь?..

Имя, которое он произнёс после короткого молчания, действительно было её именем.

Книга соскользнула с колен и упала на землю. Он нагнулся и подал ей, не отважившись положить книгу ей на колени. Исподтишка они наблюдали друг за другом. Она взяла книгу и решительным жестом захлопнула её.

— Спасибо.

Плотный занавес из веток, продукт их обоюдного желания, загородил скамью. Аллея постепенно исчезла под ковром из старых листьев. Сад медленно просыпался и готовился к тому, чтобы принять множество людей, гуляющих в поиске уединения. Тонкими изменениями он должен был так отделить посетителей друг от друга, чтобы у каждого создалось впечатление, что весь сад принадлежит ему одному. Но они ничего не знали о подспудной активности, которая бурлила вокруг них, и долго молча сидели рядом. Первым прервал молчание он.

— Я понимаю, что ты не хочешь больше со мной разговаривать, поэтому я сейчас уйду. Но только не говори, что ты меня забыла. На это ты не имеешь права.

Он сделал попытку встать. Она удержала его за рукав.

— Погодите. Погоди, — она кусала губы и потом пробормотала: — Если я тебя и знала, то теперь не помню об этом. Моя память уже неполноценна. Три года назад я продала её часть.

Она отвела со лба тёмные волосы. У самых корней волос показался неровный шрам: знак торговцев памятью. Ему уже и раньше случалось видеть такого рода раны, которые тянулись, словно подпись, над выпотрошенным черепным сводом. Он понял.

Когда он встал, чтобы уйти, она уже не пыталась удержать его. Его шаги крушили сухие листья. Он, как лунатик, удалялся по аллее, усыпанной мёртвыми ветками.

Они бы никогда больше не встретились. Но по какой–то странной прихоти сады сохранили в извилинах своего растительного мозга обстановку их встречи, чтобы заново сформировать её по своему усмотрению… Три дня спустя он снова сидел рядом с ней, не произнося ни слова. Окружающая обстановка не изменилась, и она опять не узнала его.

Она всё ещё читала ту же книгу. Закладка переместилась самое большее на несколько страниц вперёд. Её взгляд то и дело скользил к предыдущему абзацу, который уже начал тускнеть в её сознании. Тем, кто продал большую часть своей памяти, уже трудно было обзавестись новыми воспоминаниями. Факты и чувства наталкивались на поверхность синапсов, отшлифованных настолько гладко, что на них трудно было удержаться надолго.

Они заново проиграли всю сцену их последней встречи, с некоторыми вариациями. Он уже знал большинство её ответов, а ей они казались только что придуманными. Иногда он нарочно играл неправильно, но она была неспособна различить его фальшь.

Они беседовали дольше, чем в первый раз. Сады развесили над их головами тенистые гирлянды и окутали их покровом темноты, которая очень подходила к мягким оттенкам их слов. В таком укрытии им было легко говорить доверительно. Но она всё равно смущалась.

— Ты знаешь моё имя. А я твоего не помню.

— Это нормально. Я утонул на дне колодца твоей памяти, когда они забрали твои воспоминания.

Она потупила глаза.

— Я что, сделала это… из–за тебя?

— Может быть. Возможно.

Некоторое время они молчали. Она раскрыла свою книгу и прогнала муху, которая кружила над складками её юбки. Он внимательно наблюдал за ней. После их разлуки он предавался мечте о несбыточной встрече с идеальной спутницей, из памяти которой были бы стёрты все недоразумения и обиды. И вот его желание исполнилось, она забыла обстоятельства их разлуки, а ведь он сам хотел любой ценой вычеркнуть их из её воспоминаний. Казалось, теперь ничто не стояло на пути их вновь обретённой близости. Он набрался смелости и положил ладонь поверх её руки. Свою ошибку он заметил с опозданием. Она захлопнула книгу и быстро удалилась…

В эту ночь он плохо спал. По пути на работу он сделал крюк, чтобы не идти мимо садов. С наступлением сумерек всё же отправился туда, но никого там не нашёл.


По прошествии недели аллеи, посыпанные гравием, неотвратимо привели его к скамье и к женщине, которая там сидела. Он пролепетал извинение, но заметил по её удивлённому взгляду, что у неё не осталось ни малейших воспоминаний об их прошлой встрече. Его тревога улеглась, и он отважился улыбнуться ей. Десять минут спустя они возобновили своё знакомство.

Он привык почти каждый вечер находить её там, чтобы заново связывать нити, которые были перерезаны торговцами воспоминаний. Но потом каждый час, который она проводила вдали от него, снова разрушал ткань общих воспоминаний. Во время следующей встречи он терпеливо сплетал эту ткань заново. Со временем он весьма изощрился в этой игре и уже знал, как несколькими фразами восстановить доверительность, необходимую для их бесед. Однако дольше двух или трёх дней она не помнила ничего из того, что он ей говорил…

Если он хотел знать, сколько информации она забыла со дня последней встречи, ему достаточно было лишь взглянуть на роман, который она пыталась читать. Если закладка не продвинулась вперёд, его речь была забыта. История — как её собственная, так и персонажей романа — остановилась на одном месте. Правда, иногда она продвигалась на несколько страниц вперёд и припоминала его имя или узнавала его в лицо. В такие дни она приветствовала его робкой улыбкой и не находила странным то, что он садился рядом с ней. Однако на следующие дни закладка перемещалась назад, к началу главы, она начинала повествование снова и вынуждала его делать то же самое.

За горечь таких моментов он был вознаграждён сладким покоем тех мгновений, которые он мог проводить подле неё. Красота, которой блистали окружающие их сады, почти не менялась. Так, будто они занимали пограничную область между реальностью города и переменчивыми пространствами владений семьи Медичи. Тем не менее, механизмы каждое утро стирали следы их предыдущего дня и обновляли вялые листья, которые они растоптали накануне.

Она не замечала этого, а он страдал, оттого что в воспоминаниях сада мог оставить так же мало следов, как и в памяти своей спутницы. Одна лишь его душа сохраняла память истекших мгновений, и иногда он ловил себя на том, что сомневается в своём чувстве времени. Во время таких кризисов он убегал, не попрощавшись, или обращал в бегство её, проявляя слишком сильное нетерпение при переходе к самому важному…

Он приходил всё раньше. Едва закончив работу, отправлялся в сад и спешил прямиком вдоль аллеи, которая, казалось, вытягивалась позади него в бесконечность. Декоративные водоёмы отвечали на его появление струями фонтанов, а статуи распрямлялись, когда он проходил мимо. Он садился на скамью, и она закрывала свою книгу жестом, к которому он за это время уже привык.


День поминовения усопших он целиком провёл с ней. Её воспоминания о предыдущем дне были ещё почти невредимы, и она немного подвинулась, чтобы дать ему место. Книги при ней на сей раз не было. Может, она её забыла. Он постарался увидеть в этом хороший знак.

Утро прошло как во сне. Они говорили о том и об этом, но главным образом всё же о прошлом. Наконец–то он нашёл время обо всём ей рассказать: об их связи, об их расставании, о длинных, нежных, порой прерываемых ссорами отрезках времени, которые походили на мягкие песчаные наносы между грубых скалистых утёсов. Она не знала, верить ему или нет, но каждое его слово звучало в её ушах воспоминанием о давно забытой мелодии. История была так хороша, что вполне могла оказаться правдивой.

В полдень он предложил ей устроить пикник. Он развернул свои припасы: салат, ветчину и хлеб с оливками. У подножия пинии они расстелили покрывало и положили бутылку охлаждаться в каменную раковину фонтана.

Перелётные птицы тянулись над их головами к югу, и ветер кружил в танце вялые листья. Минуты текли безмятежно, как будто операция торговцев памятью оставила в реальности дыру, через которую изливались волны бесконечного настоящего.

После еды они растянулись на траве, и он рассказал ей о Венеции. О прославленной Венеции, свободной от всяких изъянов, которые могли бы омрачить отражение в его памяти. В её обществе он переживал, таким образом, приключение, которое было не менее богато, чем оригинал, и весь ход приключения он мог контролировать до благополучного конца. Сам того не замечая, он при этом формировал ландшафты их совместной жизни по примеру окружающих садов.

— Мы познакомились во время карнавала. Знаешь, в это время года город поднимается из воды и возвращается на некоторое время к своему былому великолепию. Временные дамбы отделяют внутренние лагуны от моря. Насосы затягивают мутную воду в свои жадные пасти и дают возможность потерянным дворцам подняться на поверхность.

Вспомни. Мы жили в одном из тех плавучих отелей–гондол длиной в несколько сот метров, которые механические гондольеры медленно перемещали вперёд. Спокойно и равномерно они орудовали веслом размерами с портал. Мы пересекали лагуны медленно, убаюканные песнями из динамиков, скрытых в торсах гондольеров, и плеском вязкой, илистой воды.

Иногда встречались две гондолы. Тогда гондольеры приветствовали друг друга, как голенастые птицы с чёрными телами, как украшенные лентами цапли, и это выглядело словно пародия на ритуал токования, о котором мы ничего не знали.

На борту этого судна было так легко влюбиться! Наши костюмы были задуманы не столько для того, чтобы носить, сколько для того, чтобы снимать их, а маски едва скрывали желание быть узнанными. Мы рядились в костюмы, потому что наши тела хотели быть окружёнными футляром, который так легко открывается…

И всё–таки встретились мы не на прогулочной палубе из эбенового дерева. Мы познакомились в городе.

Заворожённый собственным рассказом, он повернулся к ней.

— Ты помнишь?

Она огорчённо помотала головой, но всё же была рада впервые услышать свою собственную историю.

— Укутанный в тёмный плащ и с косой в руках, я шёл по площади Святого Марка. Повсюду бились угодившие на сушу рыбы. Группа скучающих арлекино забрасывала их кормом для голубей и развлекалась их бессильным трепыханьем, делающим их похожими на птиц со сломанными крыльями. Я прошёл в своём костюме Костлявой сквозь группу и погрозил им косой. Они смеялись надо мной, они принялись обстреливать меня зерном, а рыб оставили умирать. Мне вдруг примерещилось видение Венеции — города, вырванного из воды, который точно так же хватает ртом холодный воздух… Больше не оглядываясь, я побежал к мосту Риальто.

Ты погналась за мной. Подобрав подол багряного платья, ты окликнула меня:

— Кто вы?

— Я — Смерть.

Ты засмеялась. Обнявшись и тесно прижавшись друг к другу, мы бродили по улочкам, покрытым фукусовыми водорослями, в поисках сухого местечка, где бы я мог снять с тебя платье.

На берегу Большого канала рабочие счищали со старых дворцов последний слой тины. Там, где вода нанесла слишком много ущерба, они приклеивали огромные плакаты, похожие на кулисы, которые мало–помалу пропитывались сыростью и плесневели. Плесень придавала им либо нереальные цвета, либо помогала им слиться с окружающей обстановкой. В чёрном зеркале воды огромные палаццо зачарованно разглядывали свою собственную медленную гибель. Лагуна подставляла свои влажные губы слепым фасадам с закрытыми ставнями.

Ты рассказывала мне о том венецианском художнике, который часть своей жизни провёл, фотографируя свой город. При этом он постепенно похищал его субстанцию и навеки заключал её в глубине своей тёмной камеры. Только лишь вода была в состоянии, как проявитель, вернуть Венеции её истинную красоту.

Мы шли дальше, и я вслушивался в твой голос. Тогда ты говорила много, а может, тогда я просто мог слышать тебя лучше, чем сейчас. У тебя было много кошмаров, в которых какую–нибудь роль играла Венеция, и ты мне их рассказывала тихим голосом. При этом ты бросала пугливые взгляды на статуи девы Марии, затаившиеся в своих нишах. Ты говорила, что однажды станет невозможно докопаться до стен удалением ила. И тогда Венеция целиком растворится в море; останется лишь грубая, чёрная окаменелость. В тот день окончательно пробьют дамбу и предоставят потоку возможность построить на глубине куда более красивый город, который никогда не удастся лицезреть ни одному человеку.

В наш плавучий отель мы вернулись лишь на следующий день. Одна капелла в городской части Гетто Нуово предоставила нам укрытие в своих покинутых, покрытых выцветшими фресками стенах. Твоя светлая кожа выделялась на фоне пурпура риз, в спешке набросанных кучей на плиты ризницы.

Я надеюсь, что не шокирую тебя. Ведь эти детали я вспоминаю и рассказываю тебе с той же естественностью, какая была свойственна нам тогда. Я вижу, ты покраснела. Тогда ты краснела не так легко. Почему же история поступков, которые ты не помнишь, так задевает тебя? А вдруг я тебе солгал?

Полулёжа, опершись на локоть, она улыбнулась и ничего не ответила. Её взгляд потерялся вдали. Порыв ветра завернул ей юбку и обнажил бедро. Этот вид взволновал его. На мгновение их руки соприкоснулись, затем она мягко отняла свою. Не теперь, шепнули её губы, рассказывай мне дальше про Венецию.

— В следующие дни мы обследовали покинутые дворцы на плоту. С извращённым сладострастием я вгонял шест в илистую воду. Наша носовая волна разбивалась о внутреннюю облицовку толстых стен. Низко пригнувшись, мы скользили по роскошным залам, превратившимся в отсыревшие гроты. Наши волосы цеплялись за хрустальные люстры, закаменевшие в сталактиты из ила и тины.

Иногда дно проваливалось под моим шестом, и вода с бульканьем закручивалась воронкой и утекала в дыру. Помещение освобождалось. Тогда мы оставляли наш плот, севший на мель, и открывали дверь в соседний зал, где вода стояла как в шлюзовой камере. Нас сносило потоком, всё дальше сквозь затопленные залы.

Тогда я ещё не знал твоего имени. Я узнал его лишь к концу карнавала. Наши костюмы давно уже были ни на что не похожи. Плесень и грязь превратили нас всех в привидения. Последний танец больше походил на пляску смерти, посреди которой временами вспыхивали яркие ромбы костюмов тех арлекино, которые никогда не покидали нашу гондолу.

Наш отель поднял якорь последним. Мы стояли на палубе в компании молчаливых пьеро и смотрели, как город всё глубже погружался в поток. Небо набрякло фиолетовыми тучами. Мощная гроза выпустила заряды своих молний по нашим головам, и Венеция будто погрузилась в сырой ювелирный футляр, который замкнул в себе город, словно раковина жемчужину.

Ты указала мне на одинокую свечу, мерцавшую в окнах палаццо Кавалли. Видимо, кто–то из старинной аристократии города решил уйти на дно вместе с родовых гнездом, как капитан тонущего корабля. Механический гондольер повернул в ту сторону своё лишённое выражения лицо и помахал соломенной шляпой перед тем, как снова вернуться к своему веслу. Через несколько минут мы достигли берега Лидо.

В поезде на Рим мы сняли с себя то, что осталось от наших карнавальных костюмов, и снова облачились в униформу повседневности. Я обнаружил, что ты скорее скромница, почти затворница, и живёшь в мансарде. Контраст между холодной реальностью и тем твоим портретом, который я запомнил с момента одновременного обследования Венеции и твоего тела, пробудил во мне желание снова увидеть тебя. Спустя несколько недель мы жили вместе. Остаток нашей истории уже был предсказуем.

Она наслаждалась тишиной, которая последовала за этими словами, и кивком поблагодарила его за то, что он умолчал обстоятельства их расставания. Таким образом, их история осталась достаточно абстрактной, и она без труда могла убедить себя в том, что отношения с тех пор так и длятся.

Он неожиданно поцеловал её в уголок губ и вырвал её этим из задумчивости. Она взглянула на него. И растерянно обнаружила, каким близким ей стало это лицо, ещё вчера незнакомое, и как оно заполнило собой всё её существо. Она больше не была одна на узкой полоске песчаной косы, протянувшейся от едва видимого прошлого в будущее, которое она не могла предвидеть. Это пугало её. Она отстранилась, и второй поцелуй скользнул по шее, потерявшись в волосах.

— Пожалуйста, не надо. Я не хочу.

Сады всколыхнули вокруг них целый океан неистово волнующейся травы. Волны перехлёстывали через край их покрывала, словно бились о плот.

— Но почему?

— Я не люблю тебя. Нет, не перебивай меня. Просто выслушай. Я не люблю тебя, потому что я никого больше не могу любить. Для этого требуется время, а времени, как ты хорошо знаешь, теперь у меня недостаточно. Что бы ни происходило, назавтра я всё забуду.

Кончиками пальцев она провела вдоль его шеи.

— Я не допущу, чтобы ты снова забыла меня.

До рассвета он губами и зубами писал своё имя на девственной коже её вновь обретённой любви, а сады Медичи готовили свои очередные метаморфозы.


На следующий день он спешил вдоль аллей, чтобы встретиться с ней. Но скамейка была пуста. Он ждал до прихода ночи. Не появилась она и в следующие дни. Целую неделю он с книгой в руках ждал сё возвращения. При этом он следил за тем, чтобы её обычное место оставалось свободным, чтобы она могла сесть так, как уже привыкла. Треск сухой ветки или скрип гравия под ногами невидимого пешехода то и дело отрывали его от чтения. Ему было трудно следить за ходом повествования, и часто ему приходилось перелистывать страницу назад, совсем как это делала та, кого он теперь ждал. Когда темнота уже не позволяла ему различать буквы, он закрывал книгу и, прежде чем покинуть сад, некоторое время оставался сидеть, глядя в пустоту.


В следующий понедельник он снова нашёл её сидящей на скамейке и с облегчением бросился к ней. Она взглянула на него своими светлыми глазами, не выражающими ничего, кроме вежливого безразличия, и фразы, которые он приготовил, умерли на губах. Он сел рядом и молча наблюдал за ней, тогда как она старательно углубилась в первые страницы своей не желающей кончаться книги.

Когда он, наконец, решился с ней заговорить, уже наступил вечер. Они смогли обменяться лишь несколькими словами. У него хватило времени лишь на то, чтобы спросить о причине её отсутствия. Её ответ вызвал у него горькую улыбку. Оказывается, она простудилась при обстоятельствах, которые полностью выпали из её памяти, и до полного выздоровления оставалась в постели.

Не в силах обуздать себя, он предпочёл уйти первым. Она осталась сидеть на скамье. После длинного промежутка времени, в течение которого она не покидала свою комнату, ей хотелось насладиться последними тёплыми осенними днями. Она мельком подумала о мужчине, который только что ушёл, и ей стало жаль, что у них было так мало времени поболтать. Несмотря на его печаль, он показался ей привлекательным. Он был похож на одного из персонажей романа.


Ему потребовалось три дня, чтобы, наконец, признаться себе, что тот день, который они провели вместе, совершенно выпал из её памяти. Он, правда, уже умел всякий раз заново начинать с ней знакомство, но это его больше не устраивало. Несколько раз он находил в себе силы не возвращаться в сад, но потом ноги сами несли его к той скамье и к ней. Их история грозила затянуться на неопределённое время, повторяясь раз за разом, подобно безнадёжному потоку, который поглотил, в конце концов, Венецию.

Не зная, что ещё можно делать, он решил вызвать у неё ненависть к себе. Пуская слюни и откинув полы пальто, он гонялся за ней по аллеям, притворяясь эксгибиционистом. На следующий день она встретила его улыбкой, как будто ничего не случилось. В тот день он понял, что между ними не может быть ничего окончательного, пока она снова не обретёт свою память и возможность вспоминать.

Он опустошил свой банковский счёт и ещё одолжил денег у друзей и знакомых. За неделю он собрал сумму, достаточную для осуществления плана. Он записался на приём к торговцам памятью и в один прекрасный день предстал перед ними, чтобы выкупить у них прошлое своей подруги.

Когда он покидал офис, на его щеках виднелись влажные следы слёз. Драгоценные воспоминания были проданы ещё три года назад, через неделю после их изъятия. Они бесследно и безвозвратно перешли к анонимной душе своего покупателя. Слишком много времени прошло с тех пор. Никто уже не мог ему помочь.


Лишь через две недели он вернулся в сады. За это время он успел постучаться в бесчисленные двери, прося о помощи, но все ответы в своей безысходности походили друг на друга. Больше ничего нельзя было вернуть: воспоминания его подруги были утрачены навсегда. Он возвратил одолженные деньги и покинул город, чтобы в тишине и покое всё обдумать. После возвращения он взял свободный день и ранним утром, как только открылись ворота садов Медичи, вошёл в них первым.

Слабый дождик оживил зелень газонов и покрыл глянцем цветы. Деревья уже отряхнули свои ветви, чтобы освободить их от последних листьев, и обнажённые стволы берёз примеряли свой зимний гардероб. Он поднял воротник пальто, чтобы защититься от ветра, и лишь теперь понял свою глупость. Осень уже миновала; его подруга больше не придёт. Было слишком холодно, чтобы рассиживать на скамейке.

Он едва не повернул назад. До весны было так далеко, а сады так изменились… Если бы она исчезла сразу после их первой встречи, он воспринял бы это с неким трусливым облегчением. Но теперь что–то так и гнало его к месту их постоянных свиданий. Он тревожно думал о том, что, может быть, ему придётся искать её по всему городу, хотя это совсем не гарантировало успеха.

Он спешил вдоль аллеи, не тратя ни взгляда на окружающую красоту. Когда он проходил мимо, фонтаны выбрасывали струи воды, статуи корчили гримасы, но всё равно не могли привлечь к себе его внимание.

Скамья была пуста, однако после мгновения горечи он заметил женщину на одной из боковых аллей. Он остановился и решил вырезать свои инициалы на коре дерева, чтобы дать ей время сесть и достать свою книгу. Только после этого он опустился на скамью с ней рядом и сыграл всю сцену их встречи с самого начала.

При этом он терпеливо объяснял и повторял свои фразы столько, сколько было необходимо. С нарастающим удивлением она слушала этого незнакомца, который умел так красиво говорить и который необъяснимым образом так тревожил её.

Она невозмутимо приняла известие об окончательной утрате своих воспоминаний.

— Это не было бы выходом, понимаешь. Я бы разом вернулась на три года назад, и ты бы потерял меня. Но теперь мы можем жить вместе, каждое утро начинать заново и ни о чём не горевать.

— Об этом я тоже думал, но так дело не пойдёт. Я не могу следовать твоему жизненному ритму. У тебя больше нет прошлого и почти так же нет будущего. Ты живёшь на тесном островке, куда больше не ступит ничья нога. Я же, напротив, нахожусь в потоке, я помню всё, что было вчера, я думаю о том, что будет завтра, я строю планы и начну всё дальше отдаляться от тебя. Мы не сможем стареть вместе, потому что ты забыла, что значит стареть. И у меня нет сил каждое утро заново тебе всё объяснять.

Она молча прильнула к нему.

— Я принял одно решение, — прошептал он. — Я тоже продам часть моих воспоминаний и после этого вернусь к тебе…

Не давая ей времени возразить, он схватил книгу, которую она было сунула в свою сумочку, и раскрыл её. На внутренних сторонах обложки, на каждой пустой странице и у каждого начала главы он с ней уславливался. Он покрыл безумными фразами закладку и исписал обещаниями поля. Она помогала ему находить слова, которые особенно трогали её, и таким образом само собой писалось идеальное любовное письмо. Когда они заполнили последнее свободное пространство, он приблизил к ней своё лицо и прошептал:

— А теперь посмотри на меня. Посмотри на меня внимательно. Запомни мои черты, затверди их в своей душе. Даже если ты их снова забудешь, может, останется хотя бы след, который напомнит тебе обо мне.

Пиния простёрла над ними свои спасительные руки, и они до вечера сидели там, тесно прижавшись друг к другу, как двое потерпевших кораблекрушение, отделённые от остального мира морем своих слёз.


На следующее утро он отправился к торговцам памятью и ждал, когда откроется их офис. Ему не стоило труда продать им свою историю, и он даже позволил себе роскошь поторговаться с ними. Его отчаянная спешка оказалась неожиданной для него самого. Перед тем как подписать договор, он несколько раз прочитал его, однако был не в состоянии запомнить хоть одно слово.

Полтора часа спустя он покинул здание. Его контуженная душа осторожно обследовала края воронки, где некогда хранились её воспоминания. Как после посещения зубного врача, когда язык ощупывает то место, где раньше был зуб, и убеждается в том, что его там больше нет, так его мысли беспрестанно обыскивали обрыв его исчезнувших воспоминаний. Он неподвижно замер на тротуаре, поскольку не знал, в какую сторону ему идти. Прохожие бросали на него сочувственные взгляды, но никто не предлагал ему помощь.

Он прошел несколько шагов, потом сел на каменную ступеньку и попытался привести в порядок свои мысли. Постепенно его охватило чувство безвозвратной потери. Он силился водворить в себе более приятное ощущение, но безуспешно. Его сбитый с толку мозг пускался на поиски информации, которая дала бы ему возможность оценить его положение, однако все важные детали, казалось, странным образом исчезли. Он рассмотрел свою проблему со всех сторон, но так и не нашёл решения. Может, позже его голова прояснится…

Из его кармана торчал конверт. Он открыл его и обнаружил чек на очень большую сумму, подпись под которым была похожа на шрам на его виске. Он сунул чек в бумажник и отправился в путь по узким улочкам города. Этот путь машинально привёл его к садам Медичи.

Послушные аллеи провожали его к скамье, а деревья махали своими нагими ветвями, поздравляя его с возвращением. Он молча шёл дальше. Звук собственных шагов отдавался в его голове, как эхо чужих шагов, следы которых давно стёрло время.

Когда он приблизился, какая–то незнакомка захлопнула книгу и робко махнула ему рукой. Их взгляды встретились, она замерла и опустила глаза. Не оглядываясь, он прошёл дальше и направился к выходу. Она подумала, что обозналась. Полные сожаления, сады навсегда стёрли его из своей памяти.

Молодая женщина снова погрузилась в свой роман, страницы которого были исписаны чьей–то рукой. У неё осталось тревожное чувство, что она пропустила важное рандеву, о котором совсем забыла. Она машинально подвинулась на скамье, чтобы освободить место, и выпрямилась. Кто–то наверняка должен был прийти…

Танассис Вембос Кто платит за переправу?

Что, если бы было возможно вести торговлю воспоминаниями? Покупать и продавать собственное «я» человека? Возможность технического использования нашего духа — или его части — может довести, как мы сейчас увидим, до ещё более мрачных пророчеств.

Отыскать научную фантастику в Греции было делом непростым. Мне отовсюду приходилось слышать, что там её нет. Тем не менее, после многочисленных пожиманий плеч и растерянных взглядов д–р Домна Пастурмаци, доцент литературы университета города Салоники, и Христодулос Лифарис, переводчик научной фантастики и фэнтези и бывший казначей Афинского клуба научной фантастики, наконец навели меня на след греческой научной фантастики. И здесь я имею возможность выразить им свою признательность.

Итак: греческие авторы в научной фантастике очень даже есть, хотя никто из них не может прокормиться этой профессией; пространство греческого языка — слишком маленький рынок для этого, а о переводах за границей пока ничего не известно. По оценкам специалистов, сцена греческой научной фантастики склоняется скорее к тому, чтобы обособиться, чем искать обмена с внешним миром, что, видимо, и объясняет некоторые разочаровывающие моменты в процессе моего поиска. Тем не менее, в ответ на вопрос, кто лучше всех мог бы представить греческую научную фантастику в европейской антологии, то и дело возникало имя: Танассис Вембос.

Танассис Вембос родился в Афинах в 1963 году, изучал здравоохранение и компьютерное программирование, в настоящее время работает как журналист, автор научной фантастики, переводчик и исследователь паранормальных феноменов. Он написал сотни статей, перевёл дюжины чужих книг и написал почти дюжину своих. Пять научно–популярных книг посвящены отношениям между греческими мифами и паранормальными феноменами. Речь в них идёт о феях, НЛО, заговорах, странных смертях, массовых истериях, групповых самоубийствах, геомантических метках на поверхности земли и силовых линиях скрытых энергий, о магической архитектуре, площадках инициации и прочих святых местах. В своей книге «Звёздные войны — хроника одной химеры» Танассис Вембос ещё в 1997 году провидчески пишет о том, что американский интерактивный проект CD1 может пережить новое воплощение в связи набирающим силу во всём мире терроризмом.

Вембос живёт в Афинах, но постоянно разъезжает по миру «в поисках забытых мистерий, потаённых мест силы и тайн души Геи», как он сам говорит.

Его публикации в области научной фантастики — это два сборника рассказов и роман. В рассказах речь идёт о хайтеке и киберкосмосе, о перестройке человека, о глобальных катастрофах и об обществе, которое разрывает шок будущего. В его романе «Der Jahrestag», вышедшем в 1999 году, коллапс переживает не Советский Союз, а Запад, и когда господствующий над миром СССР в 2017 году в честь сотой годовщины своего существования засылает на Марс первую экспедицию с людьми на борту, среди государств Тихого океана образуется коалиция, которая хочет создать противовес советской империи. Этот роман получил «Graham Still Preis 2000» как лучший роман года, равно как и «Goldenen Icaromennipus Preis 2000».

Так что не надо удивляться, что мир, в который мы сейчас окунёмся, окажется обезумевшим информационным обществом, в котором всё определяет неутолимая жажда информации и которое лихорадит от наркотиков, секса и насилия. И эта горячка никогда не кончается и не может кончиться, потому что мир стал слишком ужасен, чтобы его можно было вынести на трезвую голову. Мы проследим здесь за мужчиной, который совсем не тот, кем кажется на первый взгляд, — мужчиной с совершенно безумной целью…

* * *

Понедельник

Дождь. Кислотный, горький, едкий. И жара. Парниковый эффект. На стене плазменный телеэкран со штекерным подключением к мозговому гнезду — для абонентов кабельных передач. Только для богатых. Остальные могут лишь пассивно смотреть тысячи интерактивных спутниковых каналов на мониторе, разделённом на несколько квадратных площадок.

Справа окно, которое редко открывается. За грязными стёклами — такая же грязная тёмная масса. Ветхие панельные дома, которые однажды рухнут. Нежилые. Небо — серое на сером. Слева — терминал для доступа в Интернет. Картинки, образы, ощущения — всё по цене один евро за секунду. Рядом коробка от Jonny Walker, полная сидюшников. Программы, распиливающие байты и снова сводящие их в новых сочетаниях и обрабатывающие их для новых статей. Дальше в сторонке — пустые бутылки от напитков, стаканы и скомканные упаковки от готовых блюд.


Вечер вторника

Погрузившись в своё продавленное кресло, подаю через дельта–активатор мысленные приказы о переключении каналов. На голове у меня синхро–шлем от Sony, который проецирует на сетчатку рекламные блоки. Как алчны люди XXI века, как они охотятся за информацией… Но им не хватает каналов связи. У них нет удовлетворительного доступа к океану Интернета. Люди, у которых для восприятия есть только глаза, уши и кожа. Ну, разве что ещё какое–нибудь хромированное штекерное гнездо на затылке. Убогий шлюз, отделяющий нас от океана.

Я разглядываю свою правую руку. С виду она как настоящая. Протезисты поработали хорошо. На запястье видны даже золотистые волоски. Металлические нервы и оптические волокна для передачи нейрональной информации время от времени издают тихое электрическое потрескивание.

Я закуриваю ещё один «Голден джойнт». Пепельница на подлокотнике кресла уже переполнена. Несколько окурков валяются на полу. Они оставили в пыли свои отпечатки. Как следы Нейла Армстронга на Луне. Однажды, когда отключилось электричество, я, наполненный гулом «бонка», целый день просидел, не двигаясь и таращась на эти отпечатки. Они напоминали мне мечту о космосе, которая уже много лет как развеялась. Человек на Луне. Это звучало как сон. Это и был сон.

«Голден джойнт». С чистейшей марихуаной с экологических плантаций острова Эгина. Чудовищно дорогие, но стоят того. Эйфория, достигнутая химически, по сходной цене.

Снаружи раздаётся гром. Кислотный дождь растворил смог и превратил его в серые ядовитые капли, которые беззвучно стекают по стёклам, оставляя на них серые потёки.

Я медленно встаю из кресла. Плазменный телевизор у меня почти не выключается. Он — моё окно во внешний мир, к потоку информации, образов и данных, которые роятся в атмосфере. Сейчас на экране мерцает реклама новейших биокомпьютеров в сотни ультрабайтов. Коммуникация с миллионами пользователей по всей планете. Обмен данными, картинками, информацией по доступным ценам.

Я выглянул в окно. Какой–то видеонаркоман, шагая вперёд, ловко поводил своей радарной штангой оранжевого цвета, чтобы огибать препятствия. На голову его был нахлобучен глухой шлем без окон, внутри которого маленькие мониторы непрерывно показывали фильмы, рекламу, новости, порно и спортивные передачи. Видеонаркоман практически никогда не снимает свой шлем. Поравнявшись с моим окном, он ловко обогнул автоматическое такси, которое рыскало в поисках пассажира. Такси притормозило на углу, чтобы не столкнуться с сутулым стариком, волочившим за собой две огромные сумки, и включило свою мигалку, поскольку явно засекло потенциального пассажира.

В моей комнате воняло сигаретным дымом, спёртым воздухом и гнилью. Я достал из холодильника пиво — холодное, крепкое, светлое. Сделал несколько глотков. Ровно час дня. Мне надо было написать новую статью. Срок сдачи — к вечеру четверга.

Я нажал на несколько кнопок на панели модема, который соединил меня с Интернетом. В электронном индексе я набрал генератор определений, который начал вырабатывать подходящие заголовки для моего текста.


Утро среды

Я вошёл в Интернет. Три миллиона терабайт, выбрасываемых в окружающий мир дюжиной передатчиков, расположенных на трёх континентах Земли. Вот информация в реальном масштабе времени, касающаяся космического отеля фирмы «Симидзу». Отпуск для денежных мешков, секс в невесомости, невероятный опыт в лучах земного света с гейшами и «экстази» в гигадозах. Очень много материала из новейшего электронного журнала, вышедшего только вчера. Каждый день в обращении — сотни журналов. Информация о всемирной нехватке банков органов для трансплантации…

Память моего терминала уже переполнена. Надо бы её почистить, всё лишнее стереть и оставить только необходимое. Как–нибудь надо это сделать.

Я нажал несколько кнопок. Заголовок для своей статьи я уже выбрал: «Камасутра и магические сексуальные практики Кроули в космическом «Хилтоне“». Статья будет готова через десять минут. Затем немного шлифовки, и я смогу пуститься на поиски покупателя. С хорошей поисковой программой можно за день найти до трёх заинтересованных клиентов. Потенциальных покупателей, которые хорошо платят за хорошую статью. Драгоценные евро, пройдя через мини–принтер, становились свежеотпечатанными тысячными купюрами. Достаточно на недельные расходы. На следующей неделе — такая же работа. Хлеб насущный.

Я был журналистом особого рода, специализирующимся на сокровенных сторонах космических полётов. Работа с фиктивным прошлым, ненадёжным настоящим и нулевым будущим. На канале «ANT–2» сообщалось, что в следующем году появятся программы, которые постепенно возьмут на себя работу специальных журналистов за более низкую цену. Программы жутко дорогие, но в течение двух лет их качество может улучшиться настолько, что они смогут заменить журналистов.

А там, глядишь, и читателей–пользователей.


Вечер четверга

Неожиданно быстрый успех в поиске клиента. Четыре покупателя за первые же полчаса. Мини–принтер начал урчать и издавать металлическую отрыжку. Денежные купюры были отпечатаны за несколько минут. Когда я их собирал, металлические нервы в моей ладони потрескивали.

Когда в начале века я начал работать независимо, то был простым журналистом с простым компьютером, подключённым к простой сети ISDN. Я выполнял всю свою работу один. Чем больше прогрессировала техника, тем выше становились требования к редакторам, тем больше нарастала масса информации и тем специфичнее становилась тематика. Информатика развивалась всё быстрее, пока целиком не вышла из–под контроля; она превратилась в паводковую волну, которая всё снесла. Она затопила Землю и космос.

Спустя десять компьютеров и тридцать лет после этого я по–прежнему оставался журналистом, но вся работа уже выполнялась программами.

Мой первый компьютер, древний системный блок со сломанным жидкокристаллическим монитором, стоял теперь в углу, скрытый слоем пыли и мятой, пожелтевшей бумагой для принтера. Иногда ночами мне чудится, что на его экране поблёскивают небесно–голубые буквы.

Первые годы в профессии доставляли удовольствие. Потом пришлось работать всё больше и при этом архивировать информацию, которая устаревала ещё до того, как была введена в банк данных. Потом для автоматического архивирования уже не хватало программ. Я всё забросил, и это было верное решение. Данные в форме микроволн, радиоволн и сигналов летели к земле, по воздуху, со скоростью света пересекали моря по межконтинентальным оптическим волокнам. Стало невозможно заархивировать даже миллиардную долю ежедневного потока информации на планете. Вчера на 76–м канале говорили, что объём производства данных в Интернете каждый год утраивается. Куда же деваются неиспользованные данные — в преисподнюю пропавших?


После информационного взрыва произошёл и взрыв экологический. За несколько месяцев температура по всему миру поднялась на несколько градусов. Учёные уверяли, что это невозможно, но это всё равно произошло. Полярные льды начали таять. Голландия, Бангладеш, Египет, Мальдивы, Флорида ушли под воду. Пусковые установки мыса Канаверал торчали из потоков грязной жижи, как сюрреалистические виселицы. Миллионы людей погибли в войнах, которые разразились сразу после этого. Озоновый слой тоже исчез. В Вашингтоне фанатичные исламисты взорвали краденую русскую атомную боеголовку. Ответом американцев стал атомный гриб, который поднялся над Тегераном. Толпы нищих из Северной Африки и Центральной Азии хлынули в Западную Европу и принесли с собой давно забытые эпидемии. Туберкулёз, чума, холера, тиф и малярия свирепствовали в бесконечных трущобах, которые распространились вокруг укреплённых центров Парижа, Лондона, Берлина, Рима, Мадрида и Афин. Уцелели лишь считаные центры цивилизации.

Локальная атомная война разразилась между Украиной и Казахстаном, союзниками которого были Таджикистан и Иран. Киев и Астана уже представляли собой руины, заражённые радиоактивностью. Радикальные палестинцы опустошили Израиль мутирующими арбовирусами, которые избирательно убивали только евреев.

Свихнувшийся командир русской подводной лодки выпустил все имеющиеся в наличии ракеты по Среднему Востоку. Аравийские пески ночами светились от радиоактивности, а тысячи нефтяных скважин горят и по сей день, хотя минуло уже много лет. Америка закрыла свои границы и расстреливала каждый самолёт, который приближался к побережью ближе, чем на тысячу километров.

Китай купил всю американскую космическую инфраструктуру и господствовал в космосе.


Я жил в малонаселённом гетто Афин с магребинцами, албанцами, иммигрантами из Скопье и турецкими беженцами. Греков тут было совсем немного. В обветшавшем многоэтажном доме, где я жил, кроме меня, больше не было никого. В позапрошлом году сюда вторглась группа захватчиков, болгары, радиоактивно заражённые беженцы из Козлодуя. Я их всех убил. Теперь их трупы догнивали на первом этаже, отпугивая других желающих. Вечерами в темноте скелеты фосфоресцировали. Весь дом принадлежал мне.

В центре Афин ещё судорожно пульсировала жизнь, особенно в редкие дни, когда проглядывало больное солнце. Пешком до центра было двадцать минут ходу.

Это был хороший день. Настолько хороший, что даже маска не требовалась. Я сунул в карман «вальтер», — один словацкий хакер продал мне его несколько лет назад за две дискеты с вирусами.

По улице слонялись нищие африканцы, филиппинцы и арабы в грязных джелябах. Я увидел группу греков. Их можно было узнать по белым складчатым юбкам–фустанеллам. В одном углу какой–то технофрик установил свой стенд и продавал вьетнамские модемы для доступа в национальную информационную сеть. Наверняка какой–то слабоумный. Несколько подростков рылись в вёдрах с малайзийскими микрочипами. Немного поодаль какая–то группа устроила праздник весеннего равноденствия с дионисийскими плясками. За плясками наверняка последуют оргии. В середине хоровода горели компьютеры и мониторы. Всякий раз, когда они лопались, осколки разлетались во все стороны. Многих уже поранило, но это, кажется, никого не пугало.

Один мой друг, который несколько месяцев назад добрался до греко–македонской границы выше Лариссы, говорил мне, что на границе существует много центров верующих, которые живут в монастырских общинах и практикуют ритуальный каннибализм и магические взывания к Ктоулосу. Почитание великих предков было религией, имеющей много приверженцев в Греции. Её священнослужители заканчивали духовную школу Нео–Аркама, где–то на побережье Ионического моря, вблизи Лехены.


Ближе к центру города, между тем, кипела жизнь. Группа светловолосых детей играла в выгоревшей машине. Большинство из них были покалечены. Наверно, дети беженцев из Украины.

Тут было много стендов технофриков и торговцев, которые продавали комплекты для микробных мутаций. Были тут кабины с автоматическим тестированием на СПИД. Моё внимание привлекла броская вывеска. Она относилась к элегантному магазину, открытому недавно некой компанией. Они продавали искусственную память. Я знал, что девять из десяти их клиентов попадали потом в психушку, но это не мешало людям выстраиваться к ним в длинную очередь. Новое вызывало интерес.

На площади Омония всё было в движении. Машины как на электрическом, так и на бензиновом приводе, а также телеги и тарантасы, влекомые лошадьми или верблюдами, создавали транспортный поток, который медленной воронкой кружил вокруг кратера посередине площади. Кратер вёл к заброшенным туннелям метро. Вокруг кратера, рядом с огромными кучами мусора, стояли цыганские шатры.

В катакомбах туннелей жили сотни людей, которые никогда не видели солнечного света. Они селились в брошенных вагонах, штольнях и дырах. Вечерами они выходили на поиски пищи.

Разномастный народец, образовав несколько маленьких групп, обсуждал последние новости, которые передавали по национальным и спутниковым каналам. Группа арабов продавала еду с тележек–закусочных. Еда была черна от мух. Чуть дальше хорошо одетый господин средних лет в старомодных очках быстро что–то говорил в свой карманный видеотелефон. На нём был очень дорогой костюм. Скоро на него стали обращать внимание. Через несколько минут он втиснулся в электрический трёхместный «судзуки» и исчез. Возможно, биржевой маклер, который связывался с каким–нибудь агентом в другом конце мира. Я спросил себя, что такому типу делать в центре Афин. Это был представитель элиты, которая держит в руках поводья цивилизации, несущейся с бешеной скоростью по индустриальным центрам Европы, Америки и Тихоокеанского Союза.

Это была большая редкость. Нечасто представляется случай столкнуться лицом к лицу с жителем Северной зоны. В Северной зоне, по ту сторону стены предместья Халандри, жили денежные мешки, которые окопались в своих домах–крепостях и держали оборону при помощи боевого оружия — какое ещё осталось от греческой армии, — и собственной частной полиции.

Я купил себе порцию суши и несколько плохо прожаренных соевых крокетов. Еда имела вкус газетной бумаги, но была сытной. Покончив с этим, я направился к «бонк» — автоматам и бросил в щель монету. Внутри автомата послышались металлические щелчки, и в лоток выпала маленькая двухцветная капсула. Я разломил её и открыл. Зелёные кристаллы светились. Я втянул их ноздрями. Хорошо, очень хорошо.

Мир вокруг меня поблек. Группки людей отдалялись всё больше, становились чужими, микроскопически мелкими. Всё приходило в состояние покоя. Солнечный свет теперь уже не слепил так сильно, и я сел на разбитую капитель, которую кто–то приволок сюда из разграбленного много лет назад археологического музея. Я почувствовал, что моя искусственная рука заледенела. «Бонк» плохо действует на кибернервы. Но что поделаешь.

Перед тем, как потерять контакт с миром, я успел почувствовать, как чья–то рука обшаривает мои карманы. Я достал пистолет и выстрелил. Лысая девушка в ботинках разнорабочей и в одежде каторжанки рухнула на землю, в груди у неё зияла дыра.


Когда я пришёл в себя, уже наступила ночь. Труп девушки около меня окоченел. Над ним кружили мухи.

Толпа людей стала гуще, тут и там горели костры. Несколько новых язычников выгружали из древнего фургончика ящики. Они готовили хеппенинг и раздавали рукописные листовки из пергаментной бумаги. Моя голова всё ещё гудела. Очень хорош этот «бонк». Лучшее, что за последние годы выдумали разработчики наркотиков.

Однорукий парень с длинными волосами и бородой дал мне листовку. Она была написана на новом диалекте — смеси из греческого и сборного. Я прочитал:

«Ты, $одинокий человек, отрезанный от природы, ты прозябаешь, потерянный в лабиринте, в &^#@$$киберсетях, I/O Error: иди и примкни к нам! Приходи и наслаждайся с нами оргией Диониса, которая есть истинная сила $матери-$земли–природы. Cool you Fool!! *.* Bonsai!!?? Антихрист великий бог *%Пан. Развлекись…»

На этом месте безграмотная листовка кончалась. Бумага была оторвана.

Ступни у меня были всё ещё онемевшими, но, после того как я прошёлся туда–сюда и размялся, стало лучше. Костры и неоновые огни создавали своеобразную атмосферу. В воздухе пахло горелым, тухлым и немытыми людьми.


Я пришёл в клуб «Бизе», перед которым собралась огромная толпа. Гигантские вышибалы у дверей, два биоклона с мрачными рожами, проверяли документы и со скоростью улитки впускали людей внутрь. Рядом с каждым стояло по ящику с щелью. Они совали документы в эту щель. Если загоралась красная лампочка, это значило, что у посетителя есть работа и жильё, следовательно, его можно впустить. Я был зажат между арабами в джелябах, несколькими чёрными с атлетическими телами и ещё какими–то людьми в костюмах астронавтов с яркими эмблемами. На своих шлемах они написали маркерами: «Звёздное путешествие». Наверняка это были участники движения Артура Кларка, те, кто верил, что заселение космоса — единственный выход для людей. Бедные мечтатели! Когда–нибудь я напишу статью и о них.

Подошла моя очередь, и я оказался перед огромным биоклоном. Это был колосс весом не меньше ста пятидесяти килограммов, накачанный стероидами и гормонами роста. Его искусственно развитые мускулы чуть не разрывали тесную рубашку. Я протянул ему свой паспорт, который исчез сначала в его гигантской лапе, а потом в щели прибора. Красная лампочка. Клон дал отмашку, пропуская меня внутрь. Я был допущен.

Прежде чем войти, я увидел, что прибор, который стоял около другого клона, задымился. Последовал взрыв, клон застонал и схватился за лицо. Кто–то впарил ему фальшивый паспорт, заражённый вирусами. Клон был выведен из строя. Паспорта–бомбы были последним приколом, имевшим хождение в нелегальном обороте.

В толпе поднялся визг и смех. Второй клон достал револьвер и принялся палить наугад во все стороны. Люди с криком разбежались, оставляя за собой раненых. Я поспешил скрыться внутри, пройдя мимо двух гологрудых девиц, которые проверяли посетителей металлодетекторами. У одной из них на шее была опухоль размером с апельсин. У второй один глаз был жёлтый, а другой — небесно–голубой. У обеих — огненно–красные волосы и подбитые гвоздями футбольные бутсы на высоких каблуках.


«Бизе» считалось хорошим заведением. Когда–то здесь была ратуша, которую потом разграбила и подожгла разъярённая толпа. Десять лет назад её отремонтировали и открыли в ней клуб. В нём можно было встретить интересных типов, которые, кроме того, занимали и относительно хорошее общественное положение. Мужчины и женщины. Многие денежные мешки развлекались здесь после рискованной вечерней поездки в центр города. Для меня здесь было идеальное место, чтобы грести деньги лопатой. Я часто сюда захаживал.

Стены были выкрашены в чёрный цвет, и постоянно работали стенные телевизоры, звук которых заглушала музыка. Головы на экранах открывали и закрывали рты, но их не было слышно. Яркие неоновые светильники освещали людей снизу.

Клуб был забит до отказа. Технофрики, кибержертвы, девушки, взгляд которых оцепенел от розовых таблеток суперэкстази, поглощаемых каждую пару минут. Молодые люди в дорогих шмотках, предельно взвинченные. Большинство были в шляпах, армейских шлемах, цилиндрах или шерстяных шапочках с маленькими стробоскопами. На заднем плане стоя совокуплялась парочка. Кто–то снимал их на видео. Группы танцевали, пили и беседовали о моде, о компьютерах, о новых психотропных средствах, о космических полётах и о музыке.

— Летом я отправляюсь в космический «Хилтон». Мои старики оплачивают…

— А мне бы хотелось совершить путешествие вокруг Луны на «Нерва–экспресс»…

— Хорошая мысль! Только придётся тебе десять лет подряд непрерывно раздвигать ноги, чтобы суметь купить билет!

— Это что, было в последнем реалтайм–выпуске «Tsak»?

— Я видел новейший болевой клип «Urban–Decadence» на MTV–3. Ничего особенного, кстати…

— На следующей неделе «Giga–Byte» играет в «Родоне», последний шанс основного состава.

— Разве их ещё не распустили?

— Нет.

— Нет ли у тебя желания быстренько перепихнуться?..

— Почему бы нет…

Я заказал двойной афинский слинг и забился в дальний угол. Музыка становилась громче. Должно быть, это была «$Muscleflex–G» с их новейшим хитом. Бас долбил мне прямо по желудку. Я чувствовал, как гудят металлические нервы моей руки. Одним глотком опорожнив стакан, я заказал ещё один у зеленоволосой официантки в металлическом платье. И закурил «Голден джойнт». Жалко, что в клубе не было «бонк» — автоматов. Лавочке ещё было над чем поработать.


К пяти часам утра ряды поредели. Осталось лишь несколько отдельных группок. Все были обдолбанные, пьяные или взвинченные, потому что приняли внутрь бесчисленное количество напитков и таблеток. И тут я увидел её.

Она была среднего роста, черноволосая, с выступающими скулами. Красивые ноги в фосфоресцирующих колготках. Она сидела, закинув ногу на ногу, на стуле у стойки бара. Волосы её приобретали разные оттенки, в зависимости от того, под каким углом на неё смотреть. Она тоже курила «Голден джойнт» и медленными движениями пила из высокого стакана с двумя ножками коктейль апельсинового цвета с зелёными кубиками льда. Глаза её блестели особенным блеском.

Она бросила взгляд в мою сторону и ещё раз затянулась сигаретой. Она была хороша собой. Я допил остаток своего шестого афинского слинга и улыбаясь двинулся к ней.

— Привет.

Она поцеловала меня взасос, больше не дав мне сказать ни слова. Когда она нагнулась ко мне, я заметил у неё на затылке хромированное штекерное гнездо. Наверняка она — метахакер. Вот мне повезло–то!

Мы трахались в туалете. Она дрожала всем телом, но не произнесла ни слова. Я тоже. Пол был залит лужей грязной воды с мочой, а в сторонке валялся в отключке какой–то тип, остриженный наголо и с обрезанными ушами. В его сплошь татуированной руке всё ещё торчал шприц.

Я кончил со странным звуком, застегнул брюки и порылся в карманах, ища «Голден джойнт». Она молча натянула свои трусики.

В большом зале оставалось всего человек десять. Клуб закрывался, и несколько чернокожих уже начали пылесосить пол. И тут она впервые хоть что–то произнесла:

— Дай мне сигарету.

Я снова вынул пачку.

— Не очень–то ты разговорчива, а?

Она посмотрела мне в глаза. Она носила умные контактные линзы, которые меняли цвет в зависимости от душевного состояния носителя. Сейчас они были золотисто–зелёные.

— Я не разговариваю с незнакомыми людьми.

Я засмеялся.

— Но зато трахаешься с ними не задумываясь, а?

— Это разные вещи. Одно с другим не связано.

Казалось, она чувствовала себя оскорблённой. Я решил сменить тему.

— Метахакер? — спросил я и показал на хромированное штекерное гнездо у неё на затылке.

— Журналист? — спросила она, выпуская дым изо рта.

— Как ты догадалась? — удивлённо спросил я.

— Застывший взгляд, лицо человека, который, в основном, пропадает в Интернете в поисках информации. Охотник за данными. Это с самого начала было ясно, как только я тебя увидела. Просто намётанный глаз.

Я улыбнулся.

— Значит, ты знаешь, что за травку я курю, а?

— Для затравки «Голден джойнт», — она впервые улыбнулась. — А потом информационный смог из Интернета.


Я с самого начала знал, чего она хочет. Метахакер — одно из тех заслуживающих сострадания существ, которые подвергли себя трансплантации интерфейса, лет десять назад, когда это был самый писк. Они подсоединялись к компьютерным сетям и пропадали среди обломков информации в поисках новых миров и отменного кибернетического кайфа. До того момента, как локальные сети сменились подключением к Интернету.

Я не знал ни одного случая, чтобы метахакер выжил после того, как подсоединился к Интернету. Головокружительный поток гигабайт буквально выжигал ему нейроны, взрывал их изнутри в электронном оргазме беспримерного суперкайфа без обратного билета.

Я знал, чего она хочет. У журналиста в распоряжении всегда есть голомодем — если он хочет выжить как журналист. Я знал, что она тоскует по последнему виду кайфа, по смертельному торчку, по необыкновенному и неповторимому мгновению, которое ей не в состоянии дать ни одна простая гиперкомпьютерная среда.

Я знал, что часы её сочтены.

Я улыбнулся.

— Идём? — спросила она.

Я ничего не сказал, и мы вышли на улицу.


По площади Омония неутомимо двигалась людские массы, они спорили, ели, испражнялись, спали и глазели по сторонам. Празднество новоязычников за это время раскрутилось на всю катушку. Один из них как раз только что поджёг себя, и в воздухе стоял запах горелого мяса.

Мы шли пешком. На тёмном бульваре народу было мало, и торговцы давно уже свернули свои лотки. На углу сидел пьяный в луже собственной блевотины и горланил песни. Старик с деревянной ногой рылся в куче отбросов, а группа албанцев трахала молодого мужчину, который стоял на четвереньках и кричал им, чтоб поторопились. Невдалеке сидел шелудивый пёс и смотрел на них.

— А ты хорошо подумала? — спросил я её, закуривая ещё один «Голден джойнт». Я знал, что это дурацкий вопрос.

Она прямо посмотрела на меня. В её многоцветных глазах я увидел полную готовность, тоску человека, который мечтает отдать жизнь за последний кайф, человека, которому знакома Другая Реальность. Человека, который уже однажды побывал в стране лотофагов, отведавших медвяных плодов лотоса.

— Все, кто побывал в стране отчаяния, страдают потерей памяти, — сказала она.

Я не понял, кого она имеет в виду — себя или меня. Я так и не узнал этого.


На входе в подъезд дома валялся в глубоком сне грязный растафари со своей львиной гривой, употребивший незнамо сколько «бонков». Нищий старик, одетый в лётную офицерскую куртку, рылся в его карманах. Увидев нас, он отпрянул и принялся ругаться на незнакомом языке. У него был только один глаз, и из его правого уха свисал провод.

Мы пошли по пыльной лестнице вверх. Лифт не работал уже пятнадцать лет. На лестничной клетке пахло мочой и гниющими отбросами. Какая–то кошка выскочила из дыры в стене и пулей пронеслась мимо нас.

— Как тебя зовут? — спросил я обречённую на смерть.

— Какая теперь уже разница?

— Я стану фактически зачинщиком твоего самоубийства. Скажи мне, по крайней мере, как тебя зовут.

Мы поднялись ещё на один этаж, прежде чем она ответила:

— Джулия.

— А меня зовут Сакис, — сказал я, хотя мне было ясно, что моё имя интересует её в такой момент меньше всего. — Уменьшительное от «Атанассиос». То есть «бессмертный», — я улыбнулся.

Мы добрались до двери моей квартиры. Она насмешливо взглянула на меня.

— И ты веришь, что будешь жить вечно?

Я снова улыбнулся.

— Как знать? Сегодняшняя технология творит чудеса.

Она скривила гримасу.

— Ещё бы. Она создаёт метахакеров, киберсети, клонов и мутирующие вирусы.

Моя рука издала механический звук, когда я коснулся ручки двери.

— Она производит также искусственные конечности, — сказал я.

Впервые она проявила некоторый интерес.

— И откуда же у тебя эта искусственная часть?

— Это сделали протезисты из Осака, когда я потерял руку во время репортажа о трагедии «Нерва–экспресс».

— Значит, десять лет назад.

— Двенадцать. В то время в журналистском ремесле ещё были в ходу репортажи с места события. Мне ещё повезло. Другие лишились более важных органов. У моего старика — упокой Господь его душу — было кое–что отложено на чёрный день, в евро. Он и оплатил лучших протезистов, чтобы они заштопали мне дыру.

Мы вошли в квартиру. С выключенным стенным телевизором она казалась странно тихой и чужой.

— Один мой друг совершил в прошлом году путешествие с «Нерва–экспресс», — сказала Джулия, приводя в порядок свои волосы. — Вокруг Луны на самолёте, одна неделя в космическом «Хилтоне» и химический кайф с «бонком», с видом земного шара в небе.

— Однако, у твоего друга водятся деньжата, а? — спросил я, активируя робота–кофеварку. — Хочешь кофе?

— Его отец получил несколько патентов за производство лунного цемента. — Она заглянула в комнату. — Да, от кофе я не откажусь.

Я взял две из наименее грязных чашек и налил в них чёрной душистой жидкости. Джулия моментально осушила свою чашку. Потом она вдруг помотала головой и обречённо сказала:

— Давай уже скорее, не тяни.

Я активировал голомодем. Послышались жужжание и потом еле слышный свист. Я нажал несколько кнопок и отрегулировал окошко.

— Всё готово. Доступ к трём каналам с фотооптическим волокном на скорости 500 ультрабайт в наносекунду. Интерактивная ретрогрессия с четырьмя японскими спутниками. Лучшего момента времени и пожелать нельзя. Кажется, погода к тебе особо благосклонна.

Она принуждённо улыбнулась.

— Приятно было с тобой познакомиться, — сказала она. — И спасибо.

— Минутку, — сказал я. — У меня в столе есть немного «бонка».

— Мне не надо.

— Зато мне надо, — сказал я и открыл двухцветную капсулу. Светящиеся зелёные кристаллы отражались в мониторах голомодема. На мониторах с головокружительной скоростью мелькали символы. Я вынюхал кристаллы и следил за тем, как сперва нос, потом горло и, наконец, лёгкие немели и становились нечувствительны. Во мне текло расплавленное золото, жидкий экстаз первого сорта, сама жизненная сила.

У Джулии были закрыты глаза, будто она ждала чего–то. Пока моё поле зрения, словно фотолинза, попеременно то сужалось, то расширялось, я взялся за электрод голомодема, отодвинул волосы Джулии в сторону и воткнул электрод в гнездо, вмонтированное в её затылок. Рот её был полуоткрыт. По щеке стекала слеза.

Моё сердце колотилось, как безумное. Зубы стучали, как кастаньеты. Я схватил Джулию в объятия и разорвал на ней трусики. У меня уже была мощная эрекция — благодаря «бонку». Я твёрдо и жестоко прорвался в неё. Но она этого, казалось, даже не заметила. Её нейроны уже были захвачены безжалостными байтами, неумолимым потоком данных, который хлестал её, потрошил и сжигал, как волосы в пламени свеч.

Я двигался всё быстрее. Символы и надписи на мониторах мигали непрерывно и тоже всё быстрее. Окружающий мир отодвинулся на задний план и стал чужим. В отблесках панели я видел на лице Джулии финальный экстаз, окончательное опьянение, последний кайф, какого ей не смог бы дать ни один химический наркотик. Я смотрел, как паромщик перевозит её душу через озеро Ахерузия, ко входу Гадеса.

Я видел, как поток данных затопил её мозг, её глаза, её тело. Я видел светящиеся точки, молнии, я слышал ароматы, видел песнопения и вдыхал краски.

Я кончил в тот самый момент, когда её мозг сгорел, как маленький мотылёк в сфокусированном пучке света увеличительного стекла. Превосходное единство инь и ян, могучий круговорот энергии, обмен сил, сверхъестественный, чудовищный чип, который был перегружен. А я был вампиром, который выпил то, что переливалось через край сосуда. И последнее, о чём я впоследствии вспоминал, были наши обездвиженные тела, лежавшие на пыльном полу, затылок Джулии, в котором всё ещё торчал штекер модема, мой член, который всё ещё торчал в её влагалище, и отблески, которые всё ещё плясали на мониторах.


Утро понедельника

Я сижу в моём выпотрошенном кресле, курю «Голден джойнт» и уже вызвал программу для сочинения статей, которая должна вонзиться в Интернет. На сей раз речь в статье пойдёт об историческом фоне первого заселения Луны. Китайского, разумеется.

Труп Джулии забрала мастерская Накамитцу, японской фирмы, которая покупает и продаёт трансплантаты. Сердца, сетчатки, печени, лёгкие, почки и всё такое. Я продал её за баснословно хорошие деньги. Джулия была молода, а японцы никогда не скупятся. Мои евросчета становятся всё объёмнее. Ведь я не в первый раз стал зачинщиком самоубийства метахакера. И это, безусловно, было не в последний раз.

С одной стороны, деньги, вырученные от продажи её органов. С другой стороны, ещё больше денег от поглощения Интернетом сознания Джулии, её жизненной энергии, да что там, её жизненной силы.

Человеческое сознание — это поток информации. Невообразимого обилия информации, которая после миллионов лет биологического прогресса удивительным образом организована. Человеческое сознание — это самая деликатесная пища для Интернета.

Человеческое сознание — бесценная форма энергии для поддержания Интернета, незаменимая в упрочнении этой планетарной паутины, опутавшей Землю невидимым коконом и действующей как колоссальный вампир, который абсорбирует данные, пускает их по каналам.

Этот вампир высасывает человеческое сознание по бросовым ценам из бесчисленных голомодемов по всей планете. А снабженцы Интернета — от Америки до Тихоокеанского Кольца — хорошо платят за каждую человеческую душу, которая упадёт в его виртуальный плавильный тигель.


Эту работу я делаю уже много лет. Да, я всё ещё выдаю себя за журналиста, пишу и продаю статьи, но лишь по привычке. Не так долго мне осталось писать. Я всё чаще вечерами выхожу из дома и пускаюсь на поиски метахакеров. Предпочтительно женщин. Когда–нибудь я скоплю столько денег, что всё брошу и смогу купить себе билет «Нерва–экспресс» — на Луну.

Там, наверху, в больном небе ещё есть Луна. Луна, которую мы когда–то покорили, а потом, когда дни славы миновали, на полстолетия забросили на свалку. Но в море Спокойствия неподалёку от обелиска мемориала Apollo стоят посреди древней пыльной равнины сооружения Накамитцу–Сити, колонии бессмертных. Там горстка людей будет жить века, напичканная чудодейственными медикаментами фирмы Накамитцу, которые, благодаря маленькой силе тяготения на Луне, оказывают удивительное воздействие. Клиенты на попечении фирмы веками будут жить под чёрным небом, и над ними неподвижно будет висеть бирюзово–зелёная Земля. Сегодняшняя технология творит чудеса. Она вызвала к жизни клуб бессмертных. И доступ туда измеряется в евро. Когда–нибудь я накоплю их столько, что смогу отправиться на Луну и стать членом клуба.

Сакис. Атанассиос. Бессмертный.

Я растоптал на полу «Голден джойнт». Встал и поискал в ящике стола капсулу «бонка». Сегодня я не буду выходить из дома. Но зато уж завтра выужу на берег двух метахакеров. А может быть, и трёх.

Пьер Бордаж Еврозона

Мы очутились в области антиутопии. А никакая антиутопия не может быть настолько мрачной, чтобы её нельзя было омрачить ещё больше. Если мир предыдущего рассказа предлагал хоть какой–то запасной выход, какой–то проблеск надежды, неважно, насколько далёкий и недостижимый, то Пьер Бордаж в следующем рассказе со свойственной его повествованию мощью показывает, что вполне представимы и другие варианты будущего: безрадостные.

Пьер Бордаж — самый успешный из живущих ныне авторов научной фантастики и фэнтези Франции, и точка. У него такие тиражи, о каких другие авторы не смеют и мечтать. В списке его наград есть премии, о которых кто–то даже не мечтает. Он публикуется не меньше, чем в шести издательствах, и если кто–то захочет полететь в отпуск с полным собранием его сочинений, то при регистрации наверняка придётся доплачивать за лишний вес. Пьер Бордаж — единственный французский автор научной фантастики, который может жить за счёт писательства, и это не только по причине его литературного таланта, но и из–за поразительной продуктивности.

Родился он в 1955 году в Вандее. Писательство открыл для себя лишь в 1975 году, когда случайно попал в Нанте в литературную мастерскую.

Писать свой первый роман «Les Guerriers du Silence» («Воители безмолвия») Пьер Бордаж начал в 1985 году. Но лишь в 1992 году, уже работая в Париже спортивным репортёром, он нашёл своего первого издателя. В марте 1993 года роман «Воители безмолвия» вышел в издательстве «Атланта» и сразу завоевал шумный успех. В следующие годы появились ещё два тома трилогии «Воители безмолвия», принимаемые публикой с неизменным восторгом.

В октябре 1996 года появился «Wang — Les Portes d’Occident» («Ванг — врата Запада»), в мае 1997–го — «Wang — Les Aigles d’Orient» («Ванг — орёл Востока»), снова два объёмных романа, действие которых разыгрывается в мире будущего, отдалённого от нас на два столетия. И эти романы ещё раз подтвердили развитие таланта Бордажа. Роман «Abzalon» обозначил в 1998 году возврат к космической опере, но уже наметил сдвиг акцентов к мифическим и религиозным мотивам.

Пьер Бордаж женат, он отец двоих детей и летом 1999 года переехал с семьёй на два года в США. Там он писал среди прочего «Orchéron», продолжение романа «Abzalon», но прежде всего — свой, пожалуй, самый амбиционный роман «L’Evangile du Serpent» («Евангелие от змеи»), провокационный пересказ истории Иисуса, перенесённой в наши дни, где в качестве евангелистов выступают киллер, проститутка, скандальный журналист и фанатичный болельщик: на месте Отца небесного тут богиня–мать, а шаманский символ двойной змеи связан с картиной двойной спирали ДНК, основной молекулой всякой жизни. Когда я пишу эти строки, ситуация складывается так, что это «Евангелие» может стать первым экранизированным романом Бордажа.

Из списка наград Пьера Бордажа стоит назвать такие: «Большая премия воображения» и премия им. Жюли Верланже (обе присуждены в 1994 году за «Воителей безмолвия»), премия «Космос 2000» (присуждена в 1996 году за «Цитадель Гипонерос»), премия Общества Эйфелевой башни (присуждена в 1997 году за оба тома «Ванга»), премия Поля Феваля (присуждена в 2000 году за «Легенды Хумпура») и др. Ах да, и кроме того Пьер Бордаж уже несколько лет является президентом ежегодно проводимого в Нанте европейского конгресса научной фантастики «Utopiales».

И, несмотря на всё это, он счёл возможным написать рассказ специально для этой антологии. Триллион евро? Пьер Бордаж — один из тех, кто при упоминании таких сумм думает об инфляции — и о деградации всех ценностей…

* * *

— Сколько же это нулей после единицы?

— Двенадцать, что ли. А то и больше.

— И что мы сможем на них купить?

— Всё, что захотим.

— Ты хочешь сказать, что мы, может, даже выберемся из этой ловушки?

— Очень даже может быть, Пиб.

Городская вонь висела в липкой январской жаре. Со времени прохождения опустошительного циклона Вали в квартале так и не восстановили электроснабжение, и все дома были погружены в глубокую темноту. Собственную руку не разглядеть. Как и каждый вечер, тысячи беззоновцев стекались к большому залу бывшего Восточного вокзала. Хотя конструкция кровли из стекла и стали была по большей части разрушена, она всё ещё давала какое–то укрытие от проливных дождей, которые бушевали по ночам, словно несметные воинства. Кроме того, в этот лагерь, охраняемый с наступлением темноты и до утренних сумерек вооружёнными постами, не смели войти ни охотники за органами, ни прочие торговцы человеческим мясом.

Я откинул одеяло, сел и посмотрел на Стефф. До сих пор она ещё ни разу не впутывала меня в свои тёмные дела.

— Ты ведь говоришь о… евро, нет?

Она кивнула. Буйные кудри падали ей на глаза и, казалось, приплясывали.

— Но ведь евро же больше абсолютно ничего не стоит.

Стефф ответила мне движением губ, про которое я никогда не знал — то ли это улыбка, то ли гримаса, — и воровато оглянулась.

— Ты ошибаешься, Пиб. До 31 июля ещё можно обменять евро на риалы или дольюани.

— В банке? Да ты бредишь! Нас ведь даже внутрь не впустят!

— Я знаю одного скупщика. Мы поделимся с ним пятьдесят на пятьдесят.

— Чёрт. Наверняка какой–нибудь головорез!

— Тут уж или — или, Пиб.

Мурашки, пробегавшие по моей спине, означали, что я давно уже принял её предложение, но хотел ещё немного поторговаться, чтобы застраховать себя. Громкий храп в непосредственной близости от нас перекрывал хор посапывающих с присвистом.

— И что, это в самом деле не опасно?

— Детская забава, Пиб.

— Как ты про это разнюхала?

Она наморщила лоб. И стала вдруг похожа на старушку, которой, надо полагать, ей никогда не стать.

— Есть у меня свои источники.

Я сделал вид, что ещё раз всё обдумываю. В конце концов я произнёс судьбоносную фразу:

— И когда?

Она придвинулась ко мне вплотную. Меня обволокло её сводящим с ума ароматом. Она быстро приподняла уголок своей кожаной куртки. Из–за пояса торчала рукоять видавшего виды пистолета, впившаяся в складки её живота.

— Прямо сейчас, Пиб.

Я закусил нижнюю губу и ощутил привкус крови. Ночами риск возрастал в десять, в сто, в тысячу раз. Торговцы человечьим мясом, уличные банды и бригады ПД — Перманентного Джихада — делили между собой неохраняемые кварталы Парижа. Жизнь беззоновца они ни в грош не ставили — если не считать его органов, которые можно было продать потом жителям зон в укреплённых и охраняемых кварталах. Зачастую они даже не убивали свои жертвы перед тем, как вырезать у них глаза, печень, лёгкие, почки или мошонку или отрубить руки и ноги. Я чуть было не пошёл на попятный, но боязнь разочаровать её оказалась, в конце концов, сильнее, чем страх. Итак, я натянул комбинезон и встал. Одеяло я скатал на куске картона, который служил мне матрацем.

Лавируя между спящими телами, мы пробрались к выходу бывшего Восточного вокзала. Охранник у боковой двери указал мне дулом своего оружия в темноту, пронизанную опасностью.

— Вы что, туда?

Стефф лишь глянула на него с вызовом и решительной поступью вышла на пустую площадку перед зданием.


Шагая по изрытому колдобинами безымянному бульвару, мы попали под ливень. Пришлось забежать в разрушенный дом, ища укрытия под провалившейся крышей. Целый час лило и громыхало, как во время светопреставления. Стефф тесно прижималась ко мне — по крайней мере, так мне казалось. Я предпочёл бы остаться с ней тут до утра.

Я знал её два месяца, что для беззоновцев — по–настоящему большой срок, однако лишь теперь начал видеть в ней девушку. У неё не было явных кожных болезней, переносимых новыми вирусами; я думаю, это могло служить критерием красоты. Познакомились мы благодаря тому, что столкнулись лбами: однажды вечером я на четвереньках пробирался к картонке своего ночлега и с такой силой стукнулся о её голову, что у неё над бровью образовалась потом шишка.

— Тип уже старый, как ископаемое, — прошептала она. — Телохранителей у него нет. Если он нам не выложит монету, мы ему начистим морду.

Я понимал, что она говорит так, чтобы скрыть свой страх. При этом она включила неизвестно откуда взявшийся карманный фонарь. Слабый луч прошёлся по её полурасстёгнутой куртке, скользнул по коже и по ржавому дулу пистолета. Много бы я отдал за то, чтобы оказаться на месте этого оружия!

— Триллион! Это хотя бы окупит себя!

Я кивнул, хотя не имел ни малейшего понятия, сколько это — триллион. Один бывший учитель по имени Маджуб, прибившийся к беззоновцам, преподал мне основы счёта. Но у меня всё ещё были проблемы с числами, состоящими более чем из шести разрядов.

— Идём, Пиб, уже можно идти дальше!

Она потянула меня за рукав. Раскаты грома удалялись, как барабанная дробь отступающей армии. Старики уверяли, что в их время не бывало ни таких частых, ни таких сильных гроз. Якобы тогда людям не приходилось спать на улице, и можно было наслаждаться сотнями телевизионных каналов. Мне надо было их спросить, как же это они допустили, чтоб их прежний рай превратился в такой ад.

Отвратительная погода имела то преимущество, что возможные преследователи сами отсиживались в укрытиях. Это касалось даже фанатиков из Перманентного Джихада, которые с незапамятных времён готовили захват Европы. Правда, большая часть исламистских группировок базировалась в Казахстане и в России, чтобы воспрепятствовать продвижению китайско–американских освободительных групп. Маджуб, учитель, всегда сравнивал старую Европу с тонущим кораблём: финансовые махинации и коррупция обеспечили ему первую пробоину, националистские тенденции расширили её, а бригады самоубийц ПД теперь доделывали остальное. Иногда он говорил также, что Европа — всё равно что одиноко умирающая старуха, мысли которой постоянно вертятся вокруг её роскошного прошлого, а тем временем её пожирают горькие воспоминания.

От города, который когда–то называли городом Любви, остались лишь фасады с мрачными дырами оконных проёмов, напоминающих пустые глазницы. Только гусеничный транспорт был в состоянии продвигаться по разрушенным улицам и площадям. Пышная растительность проросла сквозь асфальт и трещины в цементе, цеплялась за стены, пробиралась выше, проникала под крыши, обвивала арки и захватывала внутренние дворики. Вдали слышались гудящие моторы, детонации, взрывы и крики.

Стефф шла вперёд, ощутимо нервничая. В бывшем квартале Шатле́ она дважды останавливалась и вслушивалась в ночь. Должен признаться, втайне я надеялся, что она самым коротким путём приведёт нас назад, к Восточному вокзалу, но вместо этого она устремилась в темноту в направлении Сены. В конце концов мы добрались до Моста Менял, одного из трёх последних мостов, которые ещё не были разрушены той или другой стороной.

Стефф вытащила из–за пояса пистолет и профессиональным движением сняла его с предохранителя. Штучка была приметного калибра; по–видимому, грубая имитация. Тибетские кланы собирали их из чего придётся, в первую очередь из металлолома, который находили в развалинах. Никогда нельзя было заранее сказать, в какую сторону полетит пуля. Интересно, приходилось ли Стефф уже когда–нибудь использовать ствол? Я вовсе не хотел знать, откуда он у неё. У меня, по крайней мере, не хватало бабла, чтобы прикупить себе стрелялку у рыскающих повсюду перекупщиков. В настоящий момент я довольствовался ножом, который унаследовал от отца, — вернее, это было единственное, что я нашёл у его трупа.

Осторожно, как недоверчивая кошка, Стефф ступила на мост. Через пять метров она пригнулась в тени парапета и махнула мне, чтобы я следовал за ней. В то же мгновение из–за рваных туч выглянула луна. Я скрылся за кучей камней и выждал перед тем, как перебежать к Стефф, с пересохшим горлом, с колотящимся сердцем, и взглядом, прикованным к темноте. Когда я добежал до неё, она насмешливо улыбнулась и тут же побежала дальше. На середине моста я впал в настоящую панику. Торговцы человечьим мясом могли показаться одновременно с обеих сторон. Случись такое — и у нас был бы единственный выход: прыгать в набухшие от ливней воды Сены, — а ведь я не умел плавать.

Позади нас взревел мотор. Скользящие лучи фар бросили свой беспощадный свет на мокрый от дождя мост.

— Беги! — крикнула Стефф.

И сама выпрямилась и побежала в сторону острова Сите. К грохоту мотора прибавился скрежет гусениц танка на мостовой. Я бросился бежать, похолодев от страха, ведь на другой стороне я мог напороться на ещё одно транспортное средство или группу охотников за органами. Но, к счастью, у наших преследователей не было времени занять оба берега. Я побежал ещё быстрее и по ту сторону моста бросился во тьму, в которой уже скрылась Стефф.

— Сюда, Пиб!

Я бежал за ней по лабиринту из руин. Лишь после того, как этот брод из камней и искорёженного металла, соединяющий остров Сите с противоположным берегом, остался позади, мы остановились. На площадке перед сгоревшей церковью мы попытались отдышаться и рассортировать наши пять чувств.

— Кто это были такие, а? Человеческие мясники?

— Скорее, бригада джихада.

— Тогда, значит, напрасно мы бежали как сумасшедшие.

Она метнула в мою сторону косой взгляд, который пробрал меня до мозга костей.

— Я не знаю, заметил ли ты это, Пиб, но вообще–то я девушка. Типы из ПД терпеть не могут, чтобы женщины разгуливали по улицам. Тем более среди ночи. И уж тем более без паранджи. Если бы они меня поймали, то они бы меня… они бы меня тогда… ну, ты понимаешь?

Я лишь кивнул.

— Я должен тебе кое–что сказать, Стефф: я не совсем уверен, что страх, которого я сейчас натерпелся, действительно стоит того три… триллиона евро.

Я тут же пожалел о сказанном, но слова уже спорхнули с моих губ, как пьяные бабочки, и поймать их назад я не мог. Она погладила меня по черепу, который я брил раз в три дня, чтобы лишить питательной среды вшей и прочих паразитов. Нежность её жеста огорошила меня.

— Ты что, правда хочешь провести остаток жизни в вонючей дыре, Пиб? Может быть, это наш единственный шанс выбраться отсюда.

— И куда же мы пойдём?

— Чем дальше, тем лучше.


Наконец мы увидели свет. Прямо–таки расточительный поток света заливал участок улицы, лежал на фасадах домов и лился из магазинов. Мы добрались до Монпарнаса, защищённого города, зоны, где мы не могли бы ничего ни купить, ни продать. Таких людей, как мы, здесь просто не существовало. У нас не было биологических чипов, вживлённых в тыльную сторону ладони. Эти чипы служили одновременно личным паспортом, кредитной картой и правом доступа. Правда, в соответствии с европейским правом, мы тоже могли бы получить такой чип — по предъявлении специального акта. Но на практике здесь давно уже никто такими вещами не занимался.

Днём и ночью Монпарнас кишел людьми. Здесь легко было разжиться любыми наркотиками, какие только можно себе представить, здесь промышляли проститутки всех видов и работали гигантские игорные заведения, в которых игроки могли ставить на кон что угодно: лошадей, войны или природные катастрофы. Электричество здесь было всегда, поскольку в распоряжении Зоны была атомная электростанция, круглые сутки охраняемая сотней мужчин.

Мы ступили на ярко освещённый тротуар. В сточных канавах поблёскивала вода.

— Если мы хотим остаться незамеченными, — прошептала Стефф, — то должны смешаться с толпой.

Хотя шум и свет отпугивали человечьих мясников и прочих подозрительных типов, мы и на Монпарнасе не были в безопасности. Стоило какому–нибудь накачанному наркотиками или алкоголем жителю Зоны почувствовать потребность разрядить в наши животы магазин своего автомата, и никто бы ему в этом не воспрепятствовал — ни прохожие, ни полиция, ни остатки европола. Мы, беззоновцы, не считались легальными существами, и цена нам была — как крысам. Те из нас, кто попытал счастья в Зоне на ниве проституции, были почти всегда либо задушены, либо зарезаны, либо изрублены на куски.

Ослеплённые мигающей световой рекламой, мы шли вдоль улицы и жались к витринам. Чернокожая проститутка, прислонившись к столбу, курила сигарету, завёрнутую в золотую бумагу, и глядела на нас отсутствующим взглядом. Здесь никто в глаза не видел ни одной денежной купюры, какие ходили в других кварталах. Рукопожатия и пары слов было достаточно, чтобы тысячи дольюаней сменили счёт, банк или континент. Лишь один–единственный раз я видел своими глазами банкноту дольюаня. Дольюань — это была валюта китайско–американской оси, заменившая собой как евро, так и риал. Я находил зеленоватую, перечёркнутую двумя красными полосами купюру по–настоящему кошмарной, но всё же предпочитал её виртуальному бартеру. Кроме того, я счёл бы ужасным носить в своём теле чип, при помощи которого тебя могли найти в любом укрытии и в любой ситуации.

Стефф старалась не поднимать головы. К счастью, мы были далеко не единственными людьми, одетыми в грязные, вонючие шмотки, — хотя у них тут был водопровод, жители Зоны часто ленились стирать своё бельё. Кое–как собранные из чего придётся автомобили носились по лужам, взметая фонтаны грязи. Из полуоткрытых окон раздавались крики и смех.

Мы обогнули GZZ–12, гигантскую гору обломков, оставшуюся после обрушения Монпарнасской башни. Маджуб говорил, что её взорвали два вертолёта–самоубийцы, начинённые взрывчаткой. GZZ означало Ground Zero Zone, а цифра 12 означала, что это уже двенадцатая башня Запада, взорванная Джихадом.

Мы снова нырнули в темноту, лишь время от времени нарушаемую светом автомобильных фар.

— Теперь уже недалеко, — шепнула мне Стефф.

Пронзительно яркая вспышка, сопровождаемая оглушительным грохотом, заставила нас вздрогнуть. Наверное, взорвалась мина, подложенная Джихадом или какой–нибудь уличной бандой. Тёплый ветер сквозь ночь донёс до нас пороховой дым и запах расплавленного металла.

Мы свернули в относительно целую улочку, которая была узковата для танков или грузовиков. У бортика тротуара стояли, сгорбившись, автомобили, словно окаменевшие динозавры. В нишах слева и справа по улице шевелились тени. Это были типы, накачавшиеся хлачем, одним из занесённых с Востока наркотиков, который вводят прямо в кровь. За несколько недель этот наркотик превращает человека в существо, блаженно уставившееся в пустоту, с IQ на уровне картофелины. Нам нечего было их бояться — в принципе; каждый день на рынок поступали новые смеси, побочного действия которых никто не мог предугадать.

Тягучие, как тесто, голоса обращались в нашу сторону.

— Эй, вы двое, не хотите дозу кайфа? Всего тысяча дольюаней. Можно с рукопожатия или с вашего дурацкого кода…

Я услышал щелчок пистолетного предохранителя. Вначале я подумал, что это Стефф выхватила свой ствол, чтобы держать наркоманов на расстоянии, — что, вообще–то, не имело смысла, поскольку под воздействием хлача человек лишается всякого чувства опасности, — но оказалось, она остановилась перед какой–то дверью в стенной нише и нажимает дюжину кнопок на кодовом замке антикварного вида. Железная дверь с щелчком раскрылась. У меня больше не было времени спрашивать, откуда она знает код, поскольку она уже скользнула в подъезд, где бледные ступени винтовой лестницы уходили круто вверх. Мой внутренний голос нашёптывал мне, что я того и гляди вляпаюсь в какую–то беду. С колотящимся сердцем и весьма запутанными чувствами я всё–таки последовал за Стефф: она была права, мне действительно не хотелось всю свою жизнь влачить жалкое существование в этой проклятой еврозоне. Карманный фонарь отбрасывал тусклый луч на потрескавшийся, покрытый серыми пятнами гипс.

Камень нижних ступеней быстро перешёл в изъеденное жучком дерево. Жуткий скрип, издаваемый каждым нашим шагом, способен был разбудить весь дом. Мне вспомнилась история, рассказанная Маджубом, о гусях, которые своим криком помешали вождю галлов завоевать Рим.

На третьем этаже Стефф уверенно свернула к одной из бронированных дверей. Она сунула ствол себе под куртку, жестом подозвала меня и показала крохотный стеклянный глазок в двери, усыпанной дырками от пуль.

Камера наблюдения.

У меня кровь застыла в жилах. Охотнее всего я бы смылся отсюда, но поскольку Стефф была совершенно спокойна, я ограничился тем, что крепче сжал рукоять ножа в кармане комбинезона. В чернильной тьме послышалось потрескивание. Невидимый изучающий взгляд скользнул по моему лицу. То был взгляд, каким человечьи мясники оценивают свою жертву. Я покрылся гусиной кожей, рукоять ножа впилась в ладонь. Но Стефф улыбнулась мне, будто всё это не стоило принимать всерьёз, будто она просто разыгрывала меня шутки ради.

Дверь распахнулась так внезапно, что я испуганно отпрянул. На паркет упал красноватый свет. Стефф схватила меня за рукав и втянула внутрь квартиры.

В первой комнате стояли софа, два кресла и низенький столик. Огромные зеркала выделялись на тёмных панелях стен, как окна довольно абсурдного вида. Какой–то неопределимый, удушающий запах чуть не вывернул мой желудок наизнанку.

— Ну, хорошо, где же он, этот…

Указательный палец Стефф лёг мне на губы, приказывая молчать. Она открыла дверь в ещё бо́льшую, освещённую настенными светильниками комнату. Мы пробирались сквозь настоящий склад разномастной мебели, книг и всякого хлама. Пыль покрывала бледным саваном сотни минувших сущностей. Я бы с удовольствием задержался здесь, чтобы поближе обследовать эти смертные останки века, ещё не совсем впавшего в трупное окоченение, но Стефф жестом дала мне понять, что мы здесь не для того, чтобы упиваться мёртвыми мирами.

Мы прошли по коридору, забитому штабелями старых газет. Стефф не испытывала ни малейших затруднений, ориентируясь в этой чужой квартире. Без всяких сомнений, она здесь уже не раз бывала. Мы добрались до плохо освещённой комнаты. Кислая, едкая вонь была здесь так сильна, что я зажал нос.

На гигантской кровати полулежал, опираясь на высокие подушки, старик. У него был голый пятнистый череп, остекленевшие глаза и тощая морщинистая шея. Видна была просторная рубашка в разводах пота. Его потрескавшиеся губы растянулись в подобии улыбки, когда он увидел Стефф.

— А, это ты, моя красавица. И ты привела с собой дружка, это хорошо. Очень хорошо.

Его надтреснутый голос действовал мне на нервы, как скрежет камня по железу.

— Это Пиб, — представила меня Стефф и присела на край кровати.

Она накрыла ладонью руку старика. Это прикосновение, эта очевидная доверительность между ними пробудили во мне бешеную ревность. Невозможно, чтобы она, такая юная, полная жизни, и этот старый хрыч… Мне пришлось крепко держать себя в руках, чтобы не перерезать им обоим горло моим ножом. Среди раскиданного тряпья я заметил ночной горшок и понял, откуда эта вонь. Ничего мне не хотелось так сильно, как исчезнуть отсюда, ринуться прочь, в тёплый ночной воздух.

— Ну что, ты смогла купить то, чего хотела, на деньги, которые я дал тебе в прошлый раз, моя красавица?

Стефф искоса глянула на меня, и в её взгляде я прочитал одновременно и отчаяние, и решимость.

— Хватило тютелька в тютельку. — Она немного поёрзала и запустила руку себе под куртку. — Но мне нужно больше. Гораздо больше.

Старик погладил её по щеке, издав при этом череду свистящих звуков, — должно быть, это был его смех. Когда я увидел его руку с набухшими синими венами на тёмной гладкой коже Стефф, мне стало дурно.

— Не будь такой корыстной, крошка. Давай сперва посмотрим, как нам немножко позабавиться втроём, а?..

Она отпрянула, выдернула руку из–под куртки и направила дуло своего пистолета прямо в лоб старику. Скорость, с какой её лицо превратилось в каменную непроницаемую маску, ужаснула меня.

— Я хочу всё! Всё, тебе понятно? Или я нашпигую твою мерзкую харю свинцом!

Казалось, он не удивился, по крайней мере, не всерьёз. С бульканьем, как в лопнувшей водопроводной трубе, он вжался в свои подушки.

— Кто тебя подослал?

— Тебе какое дело! Я знаю, что где–то здесь, в твоей хибаре, припрятан триллион евро наличными, и если ты мне сейчас же не скажешь, где, я размозжу тебе череп, клянусь.

Он оглядел её со всем презрением, какое ещё не израсходовал за свою долгую жизнь, потом поднял руку и показал ей красноватое свечение чипа под своей морщинистой кожей.

— Я житель Зоны, моя красавица. Как только мой чип погаснет, Европол будет здесь в течение трёх минут.

Стефф засмеялась.

— Европол? Делать им больше нечего. А ну, быстро колись, где деньги?

Он откинул стёганое одеяло, обнажив свои голые волосатые ноги. Они были такие тонкие, что, наверно, подломились бы под ним. Паучьи ножки.

— Если я тебе не скажу, ты меня убьёшь. А если ты меня убьёшь, тебе никогда не узнать, где я их спрятал.

Его тон, издевательский, провоцирующий, вывел Стефф из себя. Она с грохотом долбанула его рукоятью своего пистолета по переносице. Он вскрикнул и зажал лицо ладонями. Из глаз брызнули слёзы, между пальцев выступила кровь. В это мгновение я понял, что она заставляла его платить за каждый час — а может, и за целые ночи? Однажды Стефф не появлялась на Восточном вокзале целую неделю и не проронила ни словечка о том, где пропадала. Она снова ударила его, на сей раз по черепу. Кость глухо проломилась. Старик мешком осел на своей кровати. Почти чёрная краснота его крови смешалась с красным цветом его стёганого одеяла. Он со стоном выкрикивал отрывочные фразы:

— Эти свиньи, они всё погубили… Спекулянты… Биржевики, поганцы… На их совести евро… Дольюань, боже мой, курам на смех! Доллар и юань, абсолютные противоположности… Они взяли нашу старую добрую Европу в тиски… Мы слишком долго спали на наших богатствах и на нашей защищённости… От этого Европа и окочурилась. Она издохла… И сразу тут как тут вы, мелкие стервятники! Ни евро вы от меня не получите, ни единого… Ни… никогда…

Зловещее бульканье, сопровождаемое свистящим выдохом, донеслось из его горла. После этого он уже не двигался. Мы некоторое время подождали, и Стефф дулом пистолета приподняла его подбородок.

— Издох, придурок. Наверно, я немного не рассчитала удар. Чёрт, теперь нам придётся перерыть всю его халабуду.

— А если явится полиция?

Она пожала плечами.

— Иногда приходится и рисковать, Пиб.

— Ты хотя бы представляешь, куда он мог спрятать бабло?

Она отрицательно помотала головой.

— Но ты делала всё, чего он от тебя требовал, верно?

Её глаза затуманились. Она посмотрела на труп, кусая при этом губы.

— Он… он ведь старик, Пиб, он хотел только… ну, только смотреть на меня. И немножко потискать. Он не мог больше… ну, ты понимаешь.

Мы решили обыскать всё, что хоть как–то походило на дверцу сейфа. После того, как часа три мы ворочали мебель, стопки газет и штабели книг, вдыхая тонны пыли, мне вдруг вспомнилась одна фраза старика.

Мы слишком долго спали на наших богатствах…

Я тут же бросился в его комнату, преследуемый ругательствами Стефф, ткнул ножом в матрац, вспорол его сбоку и развёл края надреза. Когда я обнаружил первые пачки денег, я чуть не подпрыгнул от радости.

— Он спал на них! Ты супер, Пиб. Я сама должна была догадаться.

Стефф бросилась мне на шею и поцеловала в щёку. Потом отодвинула труп в сторону, и он свалился в щель между кроватью и стеной.

Триллион — это изрядная гора бумаги, даже в купюрах по миллиону евро. Мы втиснули всё в четыре больших мешка, которые нашли в гостиной. Странным образом наша эйфория быстро улетучилась. Мы только что пережили мечту всякого беззоновца — получить в руки такую кучу бабла, которая могла бы открыть ему дверь в новую жизнь. Но для этого нам придётся сперва тащить эти мешки в нору перекупщика, поменять их там на дольюани, потом суметь незаметно смыться из города и добраться до одной из тех стран, где свобода — не просто слово, напечатанное в словаре.

По этому пути мы ушли не очень далеко. У подножия лестницы нас ослепил луч прожектора. Мы оцепенели. В темноте мы смутно различили очертания нескольких фигур, по плиткам пола скрипели подошвы. На улице начал накрапывать дождь. И тут же ливень окутал двор дома мрачной завесой.

— Ну класс, правда, Стефф? И, как видишь, тебе даже не понадобилось самой до меня добираться. Я уже тут как тут. Мне с самого начала было ясно, что ты умница. Мне бы никогда не вытянуть из старого хрыча, где он всё это прячет. Но теперь ты своё отработала. Давай–ка деньги мне, я найду им применение.

От угрозы, исходящей от этого низкого, очень спокойного голоса, у меня мурашки пробежали по спине. Стефф отставила свои мешки и тыльной стороной ладони отёрла лоб.

— Давай сюда мои дольюани!

И хотя почти ничего не было видно, я не сомневался, что на нас направлены не только взгляды.

— Только после того, как я их пересчитаю. Это потребует времени.

Она кивнула. Жест казался равнодушным, но я всё же разглядел в её глазах бездонный страх.

— Одно могу тебе сказать сразу: эти твои бумажки почти ничего не стоят. Десять, ну, может, пятнадцать тысяч дольюаней, если повезёт.

Десять–пятнадцать тысяч? Это хоть и звучало не так впечатляюще, как триллион, но эту сумму хотя бы можно было себе представить. И этого бы вполне хватило на поездку в страну без имплантированных чипов.

— Ты что, смеёшься надо мной? — прошипела Стефф. — Меньше, чем за миллион дольюаней я монеты не отдам.

— Ты получишь ровно ту цену, о которой мы договорились, шлюшка. Не думай, что если мы разок–другой потрахались…

Стефф нырнула в темноту из–под луча прожектора.

— Беги, Пиб!

Хлестнул выстрел, молния разорвала темноту, и я услышал свист пули, вошедшей в плоть совсем рядом. Луч света метнулся и полоснул по стене, по ступеням лестницы и разбитым плиткам. Раздались ещё выстрелы, ночь наполнилась мерзким запахом сгоревшего пороха. Парализованный от страха, я пригнулся у стены, за своими двумя мешками. Стефф продолжала стрелять, перебегая с места на место. Другие лучи света пытались её поймать, но она всякий раз уворачивалась, то откатившись, то ловко отскочив.

— Беги, Пиб!

Её голос вывел меня из оцепенения. Вокруг свистели пули. Я воспользовался кратким моментом затишья, чтобы скользнуть под лестницу, и упал на какую–то дверь, которая с грохотом распахнулась.

— Держите мальца! Сейчас он сбежит!

На пятой точке я съехал по перилам лестницы вниз и приземлился спиной на сырой пол, как жук, трепыхая лапками. Так и не выпустив из рук мешки, я с трудом встал на ноги и бросился прочь, от боли и страха не соображая уже ничего. Я бежал анфиладой подвалов, переходящих один в другой. Выстрелы и крики постепенно стихли. Я пробежал по какому–то туннелю, взобрался вверх по какой–то лестнице и очутился посреди полуразрушенного здания. Я даже не пытался выяснить, где нахожусь, а просто бросился в ближайший переулок, где чуть не упал, споткнувшись о вытянутые ноги какого–то хлач–наркомана. Остановился я лишь после того, как со скоростью бешеной собаки пробежал не меньше чем с десяток улиц. После этого мне стало ясно, что я бросил Стефф в беде, оставил её одну с бандой убийц, и от этой мысли ноги подо мной подкосились. Я упал на бортик тротуара и разразился слезами.


Маджуб прикинул, что полтриллиона евро могут стоить около ста тысяч дольюаней.

— Купюры по миллиону евро в ходу на рынке, поскольку валюта претерпела чудовищную инфляцию. Мы, беззоновцы, потомки миллионов тех бедняг, которые после великого кризиса сороковых годов пришли к полному краху. А в мире, где правят лишь экономические соображения, тот, кто не может потреблять, не имеет права на существование…

Стефф так и не вернулась больше на Восточный вокзал. Она, без сомнения, получила пулю в голову или в сердце, но я так и не набрался мужества наверняка узнать об этом. Я обзавёлся стволом, купив его у тибетских беженцев. Он обошёлся мне в десять миллионов евро.

Может, когда–нибудь я смогу обменять мои полтриллиона. И, может, когда–нибудь призрак Стефф перестанет скитаться по этому жуткому городу. И тогда, наконец, у меня больше не будет причин здесь оставаться.

Михаэль Маррак Исторгнутые

Можно ли избежать подобного кошмара? Или следует заблаговременно запастись верёвкой? Или, может, коль скоро мы тут в гостях у научной фантастики, хайтек–версией верёвки? Михаэль Маррак, специалист по ужасам, по всему мрачному, извращённому и ужасному, что подстерегает нас под невинной оболочкой, даёт нам неожиданный ответ.

Михаэль Маррак родился в Вайкерсхамме в 1965 году, после получения образования в области оптовой торговли посещал с 1988–го по 1991 год колледж прикладной графики в Штутгарте. В 1997 году он повесил работу графика на гвоздь и решил пробиться на самый верх в качестве свободного писателя и иллюстратора. С конца 2001 года живёт в Хильдесхайме под Ганновером.

Свой первый рассказ Михаэль Маррак писал две недели в 1980 году. Теперь он считает тот рассказ, озаглавленный «Чартерный полёт в ад», «литературным несчастным случаем» и держит его под замком. Но тогда он на этом не остановился, а продолжал писать, пока ему не удалось опубликовать в 1990 году первую вещь.

С тех пор у него вышло больше трёх дюжин рассказов и бессчётное число иллюстраций в журналах и антологиях как в родной стране, так и за рубежом, в том числе и в Китае. С 1993–го по 1996 год он издавал артжурнал фантастики «Zimmerit», в рамках которого вышел первый сборник его научно–фантастических и хоррор–рассказов под названием «Grabwelt», а в 1997 году — его гротескная научно–фантастическая пьеса «Am Ende der Beisszeit». В 1998–1999 годах он был соиздателем серии «Maldoror» и антологии фантастики «Der agnostische Saal» в двух томах.

Первый роман Михаэля Маррака «Der Stadt der Klage» был издан в 1997 году в венском издательстве. «Живописное полотно ада, полное гротескных и абсурдных странностей, как современная версия дантовского Ада, импозантное творение подсознательного, которое в какой–то момент бьёт читателя по лбу, а в следующий момент внушает ему глубочайший ужас», — писалось в одной из рецензий. В 1998 году последовал сборник мрачных научно–фантастических новелл «Die Stille nach dem Ton».

Будучи уже значительной и даже культовой фигурой в немецкой научной фантастике, Михаэль Маррак совершил окончательный прорыв в конце 2000 года своим романом «Lord Gamma», который год спустя получил как премию Курда Лассвица, так и «Deutschen Phantastik–Award» в категории «лучший немецкоязычный научно–фантастический роман 2000 года». Осенью 2003 года во Франции вышла в свет его книга, о которой критика отозвалась как о «мастерски написанной» и обладающей «почти кинематографической силой воздействия». Последний роман Маррака, «Imagion», вдохновлённый «Мифом о древних богах» Лавкрафта, вышел в 2002 году.

Михаэль Маррак, несомненно, один из самых одарённых и красноречивых авторов сегодняшней немецкой научной фантастики, самостоятельный и оригинальный. В его произведениях научная фантастика сплавлена с хоррором и древними мифами в неподражаемую смесь, в авторстве которой невозможно ошибиться. Он любит экскурсы в гротеск или сюрреализм, не чурается экспериментов и в самые неожиданные моменты прибегает к лаконичному, временами чудаковатому юмору. Его рассказы населены причудливыми существами и демоническими фигурами, действие разворачивается в мрачных городах, рассадниках урбанистических кошмаров, и никогда нельзя заранее сказать, подстерегает ли нас за ближайшим углом не имеющий названия ужас, гротескная комическая сцена или что–нибудь, приводящее в полное замешательство.

Итак, будем готовы ко всему, следуя за человеком, который ищет кратчайший путь…

* * *

Рон Ван Арсдалл знал, как укорачивать путь.

Этот путь вёл от просёлочной дороги, соединяющей Шарбонат и Сен–Явин, через живую изгородь из дрока высотой в человеческий рост, дальше в чистое поле. Через двести метров автомобиль Ван Арсдалла пробил ограду имения, пересёк открытый вольер страусовой фермы и задавил двух красношеих. Не сбавляя скорости, он покинул пределы земельного участка — теперь уже через противоположную сторону ограды — и продолжил свою поездку по горному плато до пересечения с пешеходной дорожкой на Виолай. Здесь его «лендровер» наткнулся на исторический пограничный камень и свернул вправо. Теперь Ван Арсдалл в нарастающем темпе мчался под гору, через планерный аэродром Сен–Равен до смотровой площадки Коль–Мунье — и, в конце концов, последние семьдесят метров до Повторного шоссе пронёсся в свободном полёте через утёсы.


Судебная медицина отнесла несчастный случай на счёт спазматического приступа, вызванного опухолью в левой половине мозга Ван Арсдалла. Его тело скрутило, все мускулы были судорожно сокращены, и правая ступня продавила педаль газа до упора. Ставку делали на то, что Ван Арсдалл был мёртв уже тогда, когда его машина достигла страусовой фермы. После него остались жена и двое детей, небольшая сеть отелей и состояние в двенадцать миллионов евро.

Меня зовут Винсент Ван Арсдалл. Пожилой господин, спрямивший дорогу, был мой отец.


Если с высоты 400 километров посмотреть на остров Маврикий, трудно представить, что там, внизу, есть где приземлиться реактивному лайнеру, не рухнув с обрыва в море. Ещё удивительнее кажется то, что на острове помещается больше миллиона жителей.

Когда Слайдер проскальзывает дальше острова Маврикий, подо мной появляется остров Реюньон. Несколько секунд спустя я пересекаю Южный тропик и приближаюсь к побережью Мадагаскара. В нескольких сотнях километров к северо–западу от Тулеара я вижу крохотный островок в Мозамбикском проливе: остров Европа. Его имя заставляет меня задумчиво глянуть вверх к горизонту планеты. Нет никаких сомнений, я нахожусь страшно далеко от дома!

Вскоре после этого подо мной возникают Драконовы горы. Нагорье тянется до самого порога Лунда, как будто весь остальной мир состоит из одного лишь африканского континента. Если бы Бартоломео Диасу пять с половиной веков назад показали этот вид, сомневаюсь, что он бы рискнул со своими кораблями покинуть порт Лиссабона. Его бы ужаснули размеры континента.

Мыс Доброй Надежды отмечает вместе с тем южную оконечность моей орбиты. Отсюда она мягкой дугой снова поворачивает к северу, в сторону бразильского восточного побережья. Теперь подо мной будет лишь четыре тысячи километров Южной Атлантики. По курсу не встретится ни одного острова, и ещё задолго до Южной Америки я окажусь на теневой стороне Земли. Поскольку у меня нет желания таращиться на океан, я поворачиваю «Слайдер» вокруг продольной оси и разглядываю звёзды.

Я не работаю ни на американское космическое агентство NASA, ни на европейское космическое агентство ESA, ни на Росавиакосмос, поэтому дел у меня не так уж много. Собственно говоря, делать вообще нечего, кроме как наслаждаться видами и разбираться со своей жизнью. Времени у меня для этого достаточно. Не бесконечно много, но достаточно — я надеюсь.

Моё присутствие на орбите — дело сугубо частное. Трёхдневный полёт я оплатил из собственного кармана, включая и надбавку за «непредвиденные сложности во время стартовой фазы» и «возможный ущерб имуществу правительства на орбите». Последнее означает: если фантастическим образом столкнёшься со спутником или протаранишь один из космических кораблей, которые без конца курсируют между Землёй и орбитальным отелем, перевозя туристов, вся ответственность ляжет на пилота корабля–орбитера.

«ВИНОВЕН!» — красуется огромными светящимися буквами на нижней стороне каждого «Слайдера» — хоть это и видно только тем персонам, которые презирают таких людей, как я. Неприязнь этих людей обусловлена не столько тем обстоятельством, что мы тут, наверху, выбрасываем на ветер невообразимые суммы, она коренится в наличии у нас надежды.


Всё началось с Тито.

С Денниса Тито, кстати сказать, а не с югославского президента. Но чтобы подчеркнуть героический аспект, я должен начать историю с героя: с Джона Гленна.

Если бы Хемингуэй родился на пятьдесят лет позже, свой самый знаменитый роман он, возможно, назвал бы «Старик и космос». В 1962 году Гленн стал первым американцем, облетевшим вокруг Земли. Тридцать шесть лет спустя в возрасте 77 лет он снова полетел в космос на борту американского космического корабля «Дискавери» и тем самым установил возрастной рекорд в истории космических полётов. Рекорд, который вот уже десять лет остаётся непобитым.

Но камнепад вызвало всё же не это, а путешествие Тито на легендарную космическую станцию МКС. После сорока лет пилотируемых космических полётов захотелось, наконец, и обыкновенному человеку отведать удовольствия последнего приключения. На случае с Тито проявилась ценность «Шаттла», и хитроумные фирмы уже принялись резервировать места для дальнейших полётов, хотя условий для начала коммерческого космического туризма ещё совсем не было. Не существовало космических кораблей многоразового использования, которые могли бы выводить туристов на околоземную орбиту.

«Космические приключения» — это была одна из фирм, которые ставили на очередь участников возможных космических полётов; путешествия стоили от 75 до 100 тысяч долларов. До того, как речь пойдёт о космосе, желающим и готовым к большим расходам туристам предлагалась подготовительная программа, в рамках которой они могли принять участие в тренировках космонавтов в центрах их подготовки. Самые отважные летели в Россию в Звёздный городок, чтобы на борту «Илюшина» пережить десять минут состояния невесомости. За 12 тысяч долларов можно было, в конце концов, на МИГе с числом Маха 2,5 долететь до границы космоса.

Две фирмы — «Космические путешествия Зеграма» и «Невероятные приключения» — предлагающие приключенческие поездки в Антарктику, в морские глубины и к прочим труднодостижимым земным целям, за 98 тысяч долларов тоже бронировали места в полёт на стокилометровую высоту. Все пассажиры их «космического крейсера» должны были иметь в своём распоряжении сшитые по мерке космические костюмы. К ним прилагались специальные шлемы с прибором видения, на который передавалось изображение с камеры, закрепленной на корпусе, не говоря уже о системе коммуникации и возможности записать на память весь полёт.

«Корпорация гражданской астронавтики» готовила, между тем, экспедицию «Mayflower». Орбитальный корабль многоразового использования должен был стартовать с моря и туда же приземляться. Как только наберётся 2000 туристов–космонавтов, которые заплатят по 5000 долларов, им собирались предложить в течение года первые полёты.

Однако и в 2003 году ещё не существовало подходящих кораблей для космического туризма. Фонд «X–Prize» объявил премию в десять миллионов долларов, чтобы стимулировать их разработку. Условия были такие: космические корабли многоразового использования, финансируемые частным капиталом, должны с периодичностью не реже двух раз в месяц поднимать трёх пассажиров на высоту ста километров. Джон Гленн, кстати, счёл эту премию креативной и новаторской. Фонд «X–Prize» к тому же разыгрывал лотерею под названием «Твой билет в космос». Ежеквартально победителю лотереи светил полёт на МИГе.

Чтобы дополнительно оживить эту отрасль, в одном из русских телевизионных шоу время от времени разыгрывалось путешествие в космос — в качестве главного приза, понятно. Эти шоу, однако, представляли собой не что иное, как отчаянную попытку русской индустрии космических полётов в кратчайшие сроки сделать как можно больше денег, — политика, которая через пятнадцать лет привела к очень тяжёлым последствиям.

В 2003 году русская ракетно–космическая корпорация «Энергия» представила маленький космический транспорт, разработанный для суборбитальных туристических полётов на максимальную высоту в сто километров: «Космополис–XXI». Продавцом полётов на мини–челноке была фирма «Космические приключения». Конструкция была разработана той же компанией, которая создавала советский космический корабль «Буран». Начиная с 2006 года на борту «Космополиса» вместе с пилотом летали по двое туристов, которые во время короткого путешествия испытывали в течение нескольких минут состояние невесомости и могли посмотреть сверху на Землю. Внутриполитическое напряжение и плачевное состояние экономики страны явились, однако, причиной того, что платёжеспособные туристы воздерживались от полётов, и проект работал более чем скромно. В 2008 году Чечня и Ингушетия провозгласили свою независимость. Поскольку Москва не приняла против этого решительных мер, вскоре за этими республиками последовали Дагестан, Алтай и Северная Осетия. Через четыре года после первого полёта «Космополиса» страна распалась на три крупных государства — Россию, Сибирь и Якутию. Россия вступила в Евросоюз, однако утрата двух космодромов, оставшихся в новом соседнем государстве Сибирь, и несколько аварий со смертельным исходом привели к закрытию проекта «Космополис».


Поскольку в разнообразных кризисах и катастрофах погибли также многие и американские, и европейские мечты, то именно Япония уже почти привычным образом превратила космические полёты в развлечение. Японская ракетная компания «JRS» объединила несколько крупных предприятий, чтобы разработать космический корабль многоразового использования под именем «Канко–Мару». В 2005 году консорциум, в состав которого входили «Мицубиси», «Фуджицу», «Шарп» и «Ниссан», представил опытный образец. Футуристический корабль имел больше сходства с исторической лунной ракетой Жюля Верна, чем с современным просторным «Шаттлом»: ракета–носитель 22–метровой высоты и 18–метровой ширины в форме огромного снаряда, у которого не было ни крыльев, ни хвостового оперения.

В 2007 году состоялся первый успешный демонстрационный полёт. После этого до 2015 года было проведено почти триста тестовых полётов и построено четырнадцать космических кораблей. Каждый из них мог взять на борт 15 пассажиров, которым из круглой кабины в носу ракеты открывался наилучший вид на Землю. Для туристов это было всё равно что подняться на борт самолёта. Им не требовалось облачаться в костюмы космонавтов, они могли быть одеты в удобную одежду, и полёт стоил не 20 миллионов, как во времена Тито, а всего 26 тысяч долларов. Беспокойство инвесторов, что может не набраться достаточно туристов, располагающих необходимой суммой, а главное, необходимым доверием к японским космическим кораблям, оказалось беспочвенным. Хотя полёт на «Канко–Мару» длился всего три часа, японцам понадобилось бы вдвое больше ракет, чтобы полностью удовлетворить спрос. Правда, бросалось в глаза, что позволить себе необычное путешествие в первую очередь стремились пожилые люди; ещё одно предзнаменование, которое имело решающее значение.


Я, сощурившись, отвернулся от потолочного окна, чтобы достать себе из холодильника закуску. Вынутая из вакуумной упаковки, она походила на вязкую, посыпанную сахарной пудрой карамельную массу, но по вкусу напоминала окорок с картошкой и молодыми овощами.

В кабине было много пустого пространства. Можно было свободно парить и делать всё, что позволяло тесное помещение. Лишь во время старта, когда «Слайдер» сидел на вершине ракеты, каждый пилот был пристёгнут к сиденью, амортизирующему огромные перегрузки ускорения. Как только наступала невесомость, сиденье раскладывалось и уходило вглубь корпуса. После того, как тебе удаётся, наконец, проделать отрепетированный на тренировках полукувырок вперёд, чтобы оказаться головой к окнам и контрольным приборам, всё остальное время проводишь в свободном парении, как в более–менее просторной спальной нише.

В кабине было два фронтальных окна трапециевидной формы и потолочное окно в двадцать пять дюймов, перед которым я проводил большую часть времени. Между тем «Слайдер» снова вышел из тени Земли. Ещё минут десять — и орбитальный корабль будет повёрнут к Солнцу корпусом. Тогда можно будет снова снять с окна световую диафрагму, защищающую кабину от перегрева.

Должно быть, я находился над Южно–Китайским морем. Вообще–то я собирался после прохождения ночной стороны планеты снова повернуть корабль вокруг оси, чтобы бросить последний взгляд на Землю, но мой интерес пробудили две маленькие интенсивные световые точки, которые я заметил, несмотря на противосолнечную диафрагму. Видимо, это были спутники связи или ещё какие–то.

Немного понаблюдав за ними, я повернулся к дисплею кабины, перепроверил контрольные функции и отправил в наземный контроль протокол данных с пометкой, что всё в порядке. Будет ли это кому–то интересно, я не знал. Мой банковский счёт полегчал на стоимость моего космического путешествия, «Слайдер» так или иначе сам выполнял свою запрограммированную работу, а что касается меня…

Я покосился на таймер. Ещё ровно три часа до сгорания при уходе с орбиты. Потом двигатели на две минуты ещё раз включатся на полную мощность, и корабль сильно тряхнёт. Что касается «последнего взгляда»: меня отправили не на Луну, не на Марс и вообще ни куда бы то ни было вдаль от Земли. До такого космический туризм ещё не дошёл даже в 2029 году. Хотя планы, касающиеся наших спутников, действительно были. Обсуждались путешествия по образцу «Лунника–2», зонда, который ровно семьдесят лет назад разбился на Луне.


Во время прошедших семидесяти часов я прослушал международные новости, два футбольных репортажа, бенефисный концерт и аудиопередачу торжеств, посвящённых двенадцатой годовщине новой Российской республики.

Я снова глянул в потолочное окно и стал рассматривать Луну. Просто удивительно, как мало видно звёзд, когда попадаешь за пределы атмосферы. Даже начинало казаться, что они — лишь декорация для украшения земного небосвода. А может, и мой пожилой возраст влиял на чуткость восприятия куда больше, чем мне хотелось бы в этом признаться. Мне ведь 82. По ту сторону окна я узнавал лишь Луну и две светящиеся точки, которые заметил ещё раньше.

То есть: минуточку…

Я постарался отгородиться ладонями от свечения дисплея, напряжённо вглядываясь вперёд. Потом повернулся назад, поискал наушники, закрепил их за ушами и установил спутниковую связь с контрольным центром в Королёве.

После нескольких минут молчания на мой сигнал, наконец, среагировали внизу, и равнодушный мужской голос с русским акцентом сказал:

— Это наземный контроль. Говорите, Икс–орбитер!

Я скривился. Индекс «икс» в космических полётах служил для обозначения всякой гадости: ухода в иной мир, помрачения рассудка, а главным образом — для полных идиотов, которые мчатся сквозь термосферу со скоростью 30 000 километров в час.

— У меня тут два сборщика, — сказал я. — Они больно уж близко ко мне…

— Что значит «больно»?

— На глазок — километрах в полутора от меня. И похоже, они приближаются…

Опять на несколько минут установилась радиотишина. Я запрокинул голову, сощурил глаза и чертыхнулся из–за того, что не могу изменить угол наклона «Слайдера». Взгляд мой переходил от приборов к светящимся в солнечном свете объектам.

— Это наземный контроль, — снова отозвался унылый служащий. — У нас тут на радарах нет ничего такого, что соответствовало бы вашему описанию. Согласно нашим данным, вы там, наверху, в относительном одиночестве. Ближайший к вам спутник — это «EVO», и он от вас в трёх тысячах километров.

— Я их вижу, так близко они надо мной! — крикнул я в микрофон. — И я знаю, как выглядят сборщики!

— Может, это световые рефлексы на стёклах кабины. Частицы грязи, кристаллы льда или капельки воды на внутренней стороне стёкол.

— А вот и ещё один, третий объект, — сдержанно объявил я. — Он удалён дальше и летит выше сборщиков… однако выглядит он иначе, чем они… — Из громкоговорителя послышалось раздражённое фырканье. — Я не очень ясно вижу, но он, кажется, больше, чем сборщики… гораздо больше…

— Наверное, это «Nippon». — И снова тишина: кажется, этот тип в контрольном центре перепроверял свои данные. — Нет, это определённо не «Nippon». — Я слышал, как он с кем–то приглушённо разговаривал. — Как вы себя чувствуете, хорошо? — спросил он после этого.

— Великолепно, — отрезал я. — Никогда не чувствовал себя лучше. Почему вы не видите сборщиков? Кажется, они держат курс на столкновение со мной, а эта гигантская штука над ними, должно быть, горит на ваших экранах как маяк.

— Успокойтесь, Икс–орбитер. Мы не можем ни… видеть… в порядке… эллиптическая траектория… не допускает разночтений… пусто… полёт… — Обрывки фраз сменились фоновым шумом.

— Наземный контроль? — Я не получал ответа. — Наземный контроль, вы меня слышите?

Я стукнул по прибору, но звука это не прибавило. Чертыхаясь, я стянул микрофон с головы. Он полетел в боковую стенку, а потом стал беспорядочно плавать по кабине. Бросив взгляд в потолочное окно, я заметил, что сборщики незаметно подошли ближе. Пока я размышлял, чего же им надо, из громкоговорителя вдруг раздался новый голос:

— Они не слышат тебя, Винсент.


Судьбоносным поводом для развития космического туризма была катастрофа «Канко–Мару» в 2018 году.

Транспортные полёты с большим экипажем ещё одиннадцать лет назад можно было сравнить с метафорическим броском монеты. На решке такой монеты красовалась эмблема «Космического приключения», орёл же, напротив, был украшен наследником «Спутника». Какой же рисунок располагался на её ребре, никто не мог сказать, и ни одно из участвующих предприятий не хотело всерьёз докапываться до этого. Все надеялись, что у монеты вообще нет ребра. Что она — как бы линза со сходящими на нет краями, которая в любом случае упадёт той или другой стороной. Вероятность того, что подброшенная монета упадёт на ребро, составляет примерно 1:1012.

Однако когда консорциум «Японское ракетное общество» забросил свою монету на орбиту, а три года спустя она снова упала на землю, то приземлилась в точности на ребро!

До сегодняшнего дня японское правительство настаивает на своём утверждении, что на высоте двухсот километров «Канко–Мару» столкнулся с маленьким метеоритом, который при этом не только повредил систему навигации, но и сделал в корпусе вмятину длиной шесть метров и глубиной свыше метра. После этого ракета вошла в штопор и упала на землю. Никто на борту, как всем было известно, не пережил огненного вхождения в атмосферу.

Тот факт, что в ознаменование 500–го полёта на борту «Канко–Мару» находились императорская чета и две дюжины политиков высокого ранга, послужил причиной того, что Япония после сокрушённых воплей пережила социальный коллапс и на несколько дней впала в кому. Это походило на коллективный нарколептический приступ, а пробуждение чуть не обрушило страну в анархию.

В то время как полмира были подключены к происходящему в прямом эфире и, затаив дыхание, следили за этой драмой, император Нарухито перед гибелью с азиатским хладнокровием успел выкрикнуть слова, которые вскоре привели к революции частных космических полётов, — патетическое заявление, что большая честь — пойти этим путём и что небесная смерть даже для императора означает достойную кончину. Что у него, великого микадо, платок всегда при себе и танто[4] наготове. Что он видит свой народ, свою страну и мир, и это мгновение — самое счастливое в его жизни, и так далее…

И тут радиосвязь с наземной станцией прервалась, но дело завертелось.


Слова императора Нарухито привели несколько месяцев спустя к учреждению нового предприятия. Не в Японии, кстати сказать, а в России. Называлось это предприятие «Харон», и его продукт, а главным образом его предложение, заткнули за пояс и фонд «X–Prize», и все усилия государственных и частных предприятий разработать экономичный космический транспорт многоразового использования для космических туристов.

Базисом космического корабля послужил несовершенный «Космополис–XXI». Конструкторы модифицировали и уменьшили его, так что отныне там было место только на одного человека, и назвали его несколько нетривиально — «Слайдер».

«Харон» спроектировал мини–корабль для старта на орбиту, но никак не для возвращения в атмосферу Земли. Это был ангел, уводящий без возврата. Сконструированный не ошибочно, а всего лишь экономно. У «Слайдера» не было ни обшивки из жаропрочного кафеля, ни необходимой бортовой электроники, для того чтобы снова посадить космический корабль на Землю, не говоря уже о жизнеобеспечивающих системах, которые помогли бы продержаться до прибытия спасательного корабля. И космическое излучение практически не фильтровалось. Однако «Слайдеры» заключали в себе электронику, на несколько порядков опередившую в развитии все космические капсулы, какие когда–либо летали на Луну и обратно. Ни один из легендарных кораблей «Аполло» в наши дни по своему техническому состоянию не смог бы пройти обычный автомобильный техосмотр. «Слайдер» по сравнению с «Аполло» был всё равно что современный мощный компьютер по сравнению с «Мак–1».

Сторонники проекта «Харон» рассыпались в похвалах, мол, вот ведь умеют же космические разработчики экономить, когда захотят. А «Слайдер» был не экономичен, а просто–напросто целесообразен. Он сгорал без остатка при обратном вхождении в атмосферу — и его пассажир вместе с ним.


Хорошо, давайте забудем про всё это первопроходчество Гленна и Тито. Если на то пошло, всё началось вообще с Лайки.

Лайка была не космическая туристка, а заурядная дворняга. А кроме того, она была — хоть и не совсем добровольно — космонавткой. С земной точки зрения Лайка была первым живым существом в космосе. К тому же она предприняла на борту «Спутника–2» первое орбитальное путешествие без возврата. Через шесть часов после старта телеметрическая система «Спутника» отказала, и данные о состоянии Лайки приходить перестали. Её труп мотался по космосу ещё четыре месяца, прежде чем «Спутник–2» сгорел в атмосфере.

Так давайте же раскроем карты: я здесь, наверху, вовсе не для того, чтоб любоваться видами и потом унести с собой домой незабываемые впечатления. Я здесь, наверху, для того, чтобы умереть. Услуга «Харона» состоит в орбитальном самокремировании для людей, обречённых на смерть.

Русские уже тогда поняли, что найдутся тысячи людей, которые смогут позволить себе нечто такое. Разумеется, заранее пришлось позаботиться о том, чтобы не каждый из тех, кто провёл свою жизнь в богатстве и роскоши, мог побаловать себя особо элитарным отходом в мир иной вдали от грязи и хворей простых смертных — или по разным причинам просто хотел исчезнуть.

Все претенденты, для того чтобы попасть в списки на рассмотрение для финального орбитального полёта, должны были отвечать четырём определённым условиям. Первым условием было наличие несомненно доказанной неизлечимой болезни, которая ограничивала остаток жизненных ожиданий максимум двенадцатью месяцами, но в первые шесть месяцев не причиняла соискателю физического или психического ущерба. Таким образом исключались претенденты, болезнь которых зашла так далеко, что им тяжело было бы пережить физические перегрузки старта ракеты. А если бы и пережили старт, то уж те три дня на орбите, когда они были бы предоставлены самим себе, — вряд ли.

Не так уж мало людей могли рассматривать себя морально обязанными или вынужденными воспользоваться этим проектом, чтобы больше никому не быть в тягость. Сама по себе возможность легально и щадяще прекратить существование могла поставить таких людей под давление соответствующих желаний их окружения, даже если эти люди только воображали себя больными и на самом деле не испытывали желания умереть. Психологические тесты отсеивали таких людей ещё на ранней стадии. Точно так же — душевно неустойчивых людей, которые сломались бы от симптомов стресса или сразу же после старта раскаялись бы в своём решении расквитаться с жизнью при помощи «Слайдера». Ведь как только человек оказывался наверху, живому ему назад пути не было. Горе тому, кто передумывал уже на орбите…

Второе условие: претенденты не могли быть моложе семидесяти пяти лет. Некоторые исключения могли сократить минимальный возраст до пятидесяти пяти лет.

Третье: письменное согласие семьи и ближайших родственников. При расхождении мнений вопрос решался большинством голосов. Если у претендента не было живых родственников, этот пункт отпадал.

И последнее, но не по важности: финансовое покрытие. Собственно говоря, в первую очередь финансовое покрытие.

Немногие кандидаты, которые отвечали всем этим предварительным условиям, оказывались, в конце концов, перед последним барьером: обстоятельной медицинской проверкой и специальной подготовкой, которая должна была соответствовать требованиям космического полёта.

Сегодня уже никто не считает, что Джон Гленн был старым астронавтом. Уильяму Беккеру было 86, когда он стартовал в космос. Старейшему претенденту, который дошёл по крайней мере до стадии тренировок, был 91 год, и звали его Хао–Ян Да. Он умер в центрифуге — при 5,2 G.


Разумеется, после основания предприятия «Харон» фонтан негодования достиг самой стратосферы. Подняли повсюду лай собаки Павлова, которые вели свою растительную жизнь в резервном модусе в своих квартирах и принимались возмущаться всякий раз, как только где–то в мире раздавался колокольный звон тревоги. Штатные скандалисты, которые всю свою жизнь только и ждали повода покричать и прошествовать по улицам с транспарантами, взывающими к человеческому достоинству. Демонстраций против проекта «Харон» было более чем достаточно. В Париже, Пекине, Лондоне, Москве, Нью–Йорке и других крупных городах на улицы вышло так много людей, что приходилось опасаться, как бы под их тяжестью не обрушились туннели подземок.

Самая извращённая форма смертовспоможения — гласил один из газетных заголовков.

Смертовспоможение, да…

Они были правы, кто же спорит. Особенно остро осуждали «летающие крематории» иудеи и добивались того, чтобы ни один «Слайдер» не сгорел в небе Израиля. Однако проект «Харон» был чем–то гораздо большим, чем рекламируемый смертельный туризм с падением звезды, как была озаглавлена статья в «Le Monde», или прибыльный бизнес на тоске смертельно больных людей («Financial Times»).

Я полжизни размышлял о смысле и бессмысленности этого последнего искушения («The Guardian»). Об этическом и моральном аспекте этого извращения жизни («Известия») в нашем пронизанном двойной моралью обществе и о театрализованной смерти на далёкой от жизни сцене («Die Zeit»). И я натолкнулся при этом на одну цитату. Она гласила: «В смерти каждому своя рубашка ближе к телу».

Проект «Харон» был порождением нового времени. Форма эвтаназии в мире, где техника прогрессировала так стремительно, что рассудок человека не поспевал за ней. Кремирование в будущем обществе тупых офисных служащих, этаких Дильбертов.[5]

Критики — и в первых рядах католическая церковь — шли на баррикады: дескать, это билет в один конец прямиком в преисподнюю. Мол, единственное, чего достигли русские со своей бизнес–идеей, — это моральный урон имиджу космических полётов. Дескать, есть известные границы, и «Харон» их преступил. В случае, если Е–капсула не подействует, космический пассажир самым жестоким образом заживо сгорит в атмосфере. И кто может исключить возможность в один прекрасный день обнаружить в своём палисаднике пережаренного и сморщенного сторонника того взгляда, что «после меня хоть потоп», в его выжженной адской машине? Или на рыночной площади. Или на школьном дворе. Или на детской площадке (что, кстати говоря, в принципе невозможно). И что люди, которые обдумывают вариант такой кончины, лучше бы передали свои деньги какому–нибудь благотворительному фонду, а то и сами бы учредили такой фонд. Дескать, это была бы лучшая альтернатива оставить по себе добрую память.

«Ubique media daemon»[6] — так окрестила церковь это злосчастное дитя. Она во всём обвинила мировые средства массовой информации (а не Джона Гленна). Мол, вначале — приговорённые к смерти, которые настаивали на телевизионной казни, потом — самоубийства перед включённой телекамерой, и вот теперь — эта безбожная, дикая идея: дать запулить себя в космос, чтобы через три дня огненным шаром низвергнуться на Землю, как падший ангел.

«Харон» возражал против того, чтобы суицид изображался как морально предосудительное действо. Напротив, мол, право на жизнь включает в себя и право на смерть, поскольку то и другое неразрывно связано между собой.


Корень возмущения произрастал, без сомнения, из нашей цивилизации. Он был феноменом культуры. Если вождь племени навахо объявляет своей семье, что сегодня благоприятный день для того, чтобы умереть, его смерть будет принята безоговорочно. Старик пойдёт со своими сыновьями к святому месту и там расстанется с жизнью. А если человек из современного общества хотя бы намекнёт на такое, его тут же упекут в психушку.

Но как быть, если этот человек родом из семьи, где чуть ли не все имели генетическое предрасположение к смерти от рака? Из семьи, мужская линия которой, кроме того, была склонна добровольно готовить конец своему существованию? Из моей семьи?

Вопреки результатам судебно–медицинского заключения, я убеждён в том, что Рон Ван Арсдалл был ещё жив, когда ринулся на своей машине с утёсов Коль–Мунье. Он знал об опухоли, которая разрасталась в его голове — и которая за два года с момента сё обнаружения ни разу не вызвала ни одного спазматического приступа! Только головные боли. А может, мой отец тогда совершенно спонтанно выжал педаль газа до конца, бросил руль и вслух сказал:

— Ну что, Господи, покажи, как Ты умеешь водить машину!

С момента его смерти у меня было тридцать лет для того, чтобы подготовиться к болезни и поразмыслить, как мне распорядиться наследством в 12 миллионов евро. Я принял решение расстаться с жизнью в космическом полёте, проглотив в его конце капсулу, вместо того чтобы догнивать в больнице в ежедневном ожидании, когда санитары подсунут мне утку под задницу. Я мирно и счастливо принял решение, вызывающее древний страх у девяноста процентов людей и заставляющее остальные десять процентов с завистью смотреть в ночное небо.

Что же касается якобы извращённой природы проекта, то сжигание есть древнейшая в мире форма погребения. В Индии и Непале родные смазывают своих покойников, поливая их маслом, и сжигают. Огонь, согласно религиозному учению индусов, освобождает душу от тела. В этой культуре очень важно, чтобы голова лопнула ещё в процессе горения. Если этого не происходит, родные должны разбить голову палкой. Так у них остаётся надежда на последующее возрождение. Пепел развеивают над священными водами, чтобы все грехи были смыты. В одной только Индии в священные реки ежегодно выбрасывается почти 2 тысячи тонн останков сожжённых трупов. Если ссыпать в одно место в море пепел всех трупов за прошедшие пять тысяч лет, то вырастет остров размером с Исландию. А если составить друг на друга все урны с собранным за это время прахом, то воздвигнется башня высотой до Урана.

Моё решение сгореть на орбите было не трусостью, уж точно нет. Это поймёт каждый, кто окажется здесь, наверху.


Для многих людей космический полёт остаётся мистическим опытом. Целые орды талантливейших психологов не смогли бы подготовить человека к этому. Вид голубой планеты, предполагаемая близость к Богу… Мысль об этом щекочет нервы даже атеистам.

В том случае, если пилот «Слайдера» не сделает этого вовремя сам, бортовой компьютер автоматически активирует через 72 часа функцию поджига при сходе с орбиты. Три дня — это чёрт знает как много времени для того, чтобы раскаяться в своём намерении умереть. У многих возникают сложности и с одиночеством. Были, наверное, случаи, когда пилоты пытались вывести из строя компьютер, чтобы сорвать обратный отсчёт времени для вхождения в атмосферу, или, не дожидаясь поджига, долететь до какой–нибудь космической станции. Некоторые даже пытались добраться до «Симидзу» или какого–нибудь другого космического отеля. Но никому не удалось. Большинство орбитальных отелей — таких, как «Астростар» или «Берлин» — находятся на слишком высокой орбите.

Полёт на «Слайдере» предназначался для людей, которые предпочитали умереть в одиночестве.

И тут вдруг откуда ни возьмись этот голос: «Они не слышат тебя, Винсент…»

На несколько секунд я замер и парил в кабине в полном оцепенении. Затем отвернулся от окна и уставился на приборную панель. Голос звучал синтетически, почти как компьютерный.

— Кто вы? — Эти слова в моих собственных ушах прозвучали непривычно глухо. — Откуда вы говорите? С космодрома Куру? Или из Канберры? Покиньте эту частоту! — Тишина и лёгкий шорох. Я нервно облизнул губы. — Кто вы? — повторил я.

— Корректнее было бы спросить: что вы?

Я тяжело задышал.

— О’кей, значит, что вы, чёрт возьми, такое?

— Ах, как любезно! — Снова тишина, потом: — Моё официальное обозначение — «O–SIL–1». Но в обиходе меня называют «Scraphead».[7]

— Боже правый…

Реакцией была череда звоночков, которая звучала почти как смех.

— Я не имею отношения к религии, Винсент. Только к науке и технике. Взгляни в сторону окна. Я подам тебе знак.

В воздухе вдруг запахло чем–то затхлым и искусственным. Я повернулся к потолочному окну и глянул наружу. Высоко надо мной с короткими интервалами мигала световая точка. Она светилась на той большой штуке, которая парила над сборщиками.


Сборщики принадлежали к оборотной стороне медали. Со времени старта «Спутника» одни только русские и американцы запустили в космос свыше 5 тысяч ракет–носителей. Вместе с ракетами китайцев, европейцев, индусов, японцев и австралийцев на сегодняшний день, спустя больше семидесяти лет, наберётся без малого 13 тысяч стартов. Каждый из стартов нагрузил орбиту выгоревшими ступенями ракет, выгоревшими топливными баками, отброшенными батареями и бессчётными мелкими частицами. При горении ракеты выделяются частицы оксида алюминия, а после старта от спутников часто отваливаются крышки или защитные колпачки. К тому же почти 200 взрывов в космосе обусловили огромное количество мелких обломков.

Хотя нарастающая опасность этого космического мусора давно уже стала ясна, одни только эксплуатационники спутниковых новостных систем запустили на околоземную орбиту в период между 2002–м и 2008–м годами тысячу новых спутников. Проблему надо было решать, но усадить за стол переговоров Россию и США из–за секретности их спутников–шпионов было почти невозможно.

Перед началом космических полётов на земной орбите на высоте между двумястами и двумя тысячами километров находилось не больше трёхсот килограммов пыли и камней. Полвека спустя это было уже свыше двух миллионов килограммов; всё космические обломки, кстати сказать. Больше десяти тысяч этих объектов были крупнее десяти сантиметров в поперечнике, почти двести тысяч — крупнее сантиметра. Радары при угрозе столкновения могли засечь лишь объекты первой группы. Остальные приближались без предупреждения. В 2010 году вокруг Земли кружили миллионы объектов. Только 1200 из них были действующими, всё остальное — космический мусор; от микроскопических осколков краски, замороженных испражнений астронавтов и до отслуживших своё спутников размерами с междугородный автобус.

К самым знаменитым артефактам причисляются перчатка кого–то из экипажа «Gemini–4», камера астронавта «Gemini–10» Майкла Коллинза и более 200 пакетов мусора с русской космической станции «Мир». Многие из этих обломков носятся вокруг Земли со скоростью до тридцати шести тысяч километров в час. Поэтому в процессе тренировок до сведения каждого астронавта доводится, что произойдёт, если во время космической прогулки в лицо ему полетит мешок с мусором на скорости 20 тысяч километров в час…

Тридцать лет назад частица поперечником в 0,1 миллиметра проделала в иллюминаторе американского космического корабля дырку диаметром в 4 миллиметра. Частица размером с вишнёвую косточку продырявила бы корабль насквозь. А трёхсантиметровый винтик обладает при таких скоростях кинетической энергией микроавтобуса, который на скорости 100 км/час втемяшивается в стену. В 2009 году французский астронавт Бенуа Дион при выходе в открытый космос столкнулся с металлическим обломком поперечником в десять квадратных сантиметров. Эффект был такой же, как если бы на его груди взорвалась ручная граната. Что же касается столкновения с мусорным мешком, — я боюсь, то, что останется от астронавта, попадёт в рубрику «мелкие частицы».

Ввиду бурно развивающейся отрасли космического туризма проблема была очевидной: безопасность на орбите становилась всё менее гарантированной. Человечеству надо было как–то защититься от непредсказуемого слоя космического мусора.

Поначалу сбор опасных объектов ввиду их огромного количества казался немыслимым, поэтому все сосредоточились на том, как уклониться от мусора, и сошлись на директивах по содержанию околоземного пространства в чистоте. Исследователи международных институтов разработали специальные панцири из керамических и полимерных материалов, чтобы в дальнейшем защитить космические корабли и спутники от космических обломков. Спутники, кроме того, должны были располагать такими резервами горючего, чтобы по окончании времени своей эксплуатации могли вернуться к Земле, а части, которые во время эксплуатации спутника или космического зонда больше не использовались и обычно отбрасывались, впредь должны были оставаться связанными с космическим транспортным средством. Особенно предписывалось беречь зону геостационарных спутников на высоте ровно 36 000 километров. Если здесь взрывались топливные баки или батареи, они на тысячи лет представляли собой опасность для всех спутников. Лишь объекты, которые вращались на высоте меньше шестисот километров, рано или поздно падали на Землю и по большей части сгорали в атмосфере.

Только катастрофа «Канко–Мару» вырвала органы по управлению космическими полётами из летаргии, потому что на самом деле транспорт задело вовсе не космическим камнем, а обломком спутника.

В едином усилии с американцами и европейцами японцы разработали сборщик. В известном смысле он представлял собой первый искусственный интеллект человечества. Это был галактический наследник «Тамагочи», «Айбо» и «Амбер–Ли», и он, опять же, породил жаркие правительственные дебаты. Некоторым ведь никогда не угодишь. Сборщик был автономным обучаемым коллектором мусора. Вот уже восемь лет такие сборщики занимались генеральной уборкой на орбите. Они могли действовать самостоятельно, умели отличать активные искусственные спутники от космического хлама, а последний умели классифицировать, задавать ему курс, и обладали радарной и навигационной системами высокой разрешающей способности, чтобы определять местоположение обломков, догонять их и собирать.

И именно такого сорта космические уборщики висели сейчас у меня на хвосте.


Я запрокинул голову, чтобы не спускать со сборщиков глаз. Один из них я видеть уже не мог, поскольку он за это время оказался в мёртвой зоне. Другой находился от меня не дальше, чем в сотне метров. Огромная штуковина над ними мигать перестала.

— Ты должен говорить со мной, Винсент, пока ещё есть время, — разрезал тишину компьютерный голос. — Я предлагаю тебе всё же заглянуть в твоё будущее, вместо того чтобы наброситься на тебя без слов.

Я сглотнул.

— Чего вы хотите?

— Твою квинтэссенцию.

— Выражайтесь яснее.

На некоторое время установилась тишина.

— Твою голову, Винсент. Твой мозг. И спинной мозг тоже. Бионейронное вещество… Нам надо развиваться дальше.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы освоить услышанное и снова овладеть собой.

— Мы?

— Ты окажешься в хорошей компании.

— Это плохая шутка.

— Я неспособен шутить, Винсент. Тебя поджидают много умных голов. Ты познакомишься с Ричардом Д. Эллисом, экспертом в области телекоммуникации. Он уже пять лет на борту. Как и Мустафа Задех, корифей экономических наук. Или, может, ты ещё помнишь доктора Айрис Кремер? Она шлёт тебе привет. Ты стал кандидатом по её рекомендации. Твой финальный вылет на орбиту организовала она.

Если бы я не находился в состоянии невесомости, то, наверное, свалился бы со стула. Я хорошо знал доктора Кремер лично. При жизни она была величиной в области мультилингуарных информационных систем и два года назад тоже воспользовалась услугами «Харона»…

Я знал, что представляла собой эта огромная штука над сборщиками, но для меня по–прежнему оставалось неясным, почему наземный контроль не может опознать её на радаре: «Орбитальный SIL» — космическая мусорная свалка, в которую сборщики сваливают свою добычу и которая в принципе есть не что иное, как гигантский мусорный контейнер. Для общественности так и осталось неизвестным, что этот контейнер тоже оснащён искусственным сознанием. Предположительно, японцы создали этого монстра искусственного интеллекта первым, чтобы он мог взаимодействовать со сборщиками.

Однако так легко я этому электронному охотнику за головами не дамся. Не для того я выложил четыре миллиона, чтобы в итоге очутиться в орбитальном мусоросборнике.

В этот момент «Слайдер» пролетал над Центральной Африкой и держал курс на Гвинейский залив. Через сорок пять минут он пересечёт Атлантику, Северную Америку и Тихий океан. Поджиг должен будет стартовать за пол–оборота планеты до цели вхождения. После этого понадобится около двадцати пяти минут, чтобы «Слайдер» достиг области атмосферы, где начнётся сильный разогрев, — на высоте 120 километров. То есть, мне оставалось тридцать пять минут, чтобы нырнуть в атмосферу, прежде чем я долечу до Микронезии и австралийского материка. Я, правда, не верил, что обломки «Слайдера» достигнут поверхности Земли, но всё же в условиях оговаривалось, что космический корабль не должен сгореть над материком.

Я активировал обратный отсчёт времени и установил его на Т минус три минуты, затем сделал резкий полукувырок назад и ударился головой о заднюю стенку кабины. Из глаз у меня посыпались искры, мускулы живота свело, но я заставил сиденье выскользнуть из углубления и начал пристёгиваться, пока спинка сиденья ещё даже не встала в вертикальное положение. Когда двигатели заревели и меня вдавило в сиденье, в глазах у меня потемнело.

Это очень неприятное чувство — очнуться из обморока с полной потерей памяти и обнаружить, что находишься в крохотном космическом корабле, который с девятикратной скоростью ружейной пули несётся к Земле. Я контуженно таращился через лобовые окна на канадское Восточное побережье. В течение нескольких секунд мои воспоминания вернулись, и в груди заныло.

С какого времени двигатели снова отключены? Взгляд на бортовые часы показал, что до обратного вхождения остаётся ещё 22 минуты. Или вернее сказать: 22 минуты до того момента, как «Слайдер» начнёт гореть от трения, — причём довольно горячо станет ещё до этого…

Е–капсула подействует самое раннее через пять–восемь минут, в зависимости от веса тела. Я проглотил её, не долго думая, и запил водой. После этого отстегнул ремни и с трудом заставил себя повернуться, чтобы удобнее было смотреть из окон.

— Куда же ты, Винсент? — неожиданно прозвучал голос «O–SIL», прежде чем я успел выглянуть наружу. — Чего это ты вдруг так засуетился?

Я полусердито–полуиспуганно выключил радиоустройство, потом выглянул в окно. Ни сборщиков, ни «O–SIL» больше не было видно.

Оторвался! — возликовал я про себя. — Я тебя обвёл, «Scraphead»!

Ещё 16 минут, — возвестили бортовые часы. То есть, мне оставалось больше десяти минут до того, как станет неуютно. Буду ли я при этом пристёгнут в соответствии с предписаниями или врежусь в атмосферу, находясь в свободном парении, больше не играло роли. Вхождения в атмосферу мне так и так не пережить.

Со стороны дисплея послышался подозрительный шум. Краем глаза я увидел, что громкоговоритель снова ожил.

Моя рука дёрнулась вперёд, но устройство не отключилось.

— Я тебя вижу! — оповестил меня «O–SIL».

— Как ты это сделал? — спросил я, уже слегка сонный, тщетно пытаясь отодрать обшивку панели, чтобы вырвать коммуникационный кабель.

— Скоро ты это узнаешь, — получил я ответ. — Ты, кстати, повёрнут не в ту сторону. Посмотри вперёд!

Я отвернулся от приборов и покосился на лобовые окна. Там было уже три сборщика. Два из них находились прямо на моей траектории, а третий немного справа и в опасной близости. Я уже мог рассмотреть клешни на его телескопических руках–манипуляторах…

— Это тяжкое уголовное преступление! — разволновался я. Голос мой звучал сипло, горизонт Земли расплывался перед глазами. Попав в кровеносную систему, субстанция капсулы действовала очень быстро. — Почему я?

— Потому что до того, как ты оставил службу, мало кто ещё мог так жонглировать финансами, как ты, Винсент. Ты просто предназначен для…

Того, что голос произнёс после этого, я уже не услышал. Внезапное отключение слуха сделало меня совершенно глухим, если не считать неприятного свиста в ушах, длившегося несколько секунд. Я пытался разглядеть цифры на часах. 11 минут?.. Всё вокруг меня погрузилось в черноту. Я силился открыть глаза, но они и не были закрыты. Все мои ощущения сдвинулись в область ирреального. Фрагменты сновидений смешивались с действительностью, которая состояла теперь только из темноты и единичных касаний руками стенок кабины. Кто–то говорил, но я не знал, снится мне этот голос или существует в реальности.

Последнее, что я услышал в моей жизни, был жёсткий металлический удар, почти такой, как будто «Слайдер» — но слишком уж мягко — столкнулся с куском космического металлолома…


Не будь я твёрдо, как гранит, убеждён в том, что мёртв уже целую вечность, я бы утверждал, что только что очнулся.

Я прислушивался, вслушивался в себя — и ничего не чувствовал. Абсолютно ничего. Я даже не знал, есть ли у меня ещё тело. Просто отсутствовал сенсорный вход. И всё же я был в состоянии думать. То ли это всё ещё активность простых нейронов, то ли всего лишь остаточные электрические импульсы? Рассеянное эхо жизни или первые секунды в посмертной жизни?

В такие моменты что только не приходит в голову. Большинство из приходящего было связано с религией, небольшой процент с психоанализом, а всё остальное — эзотерическая чепуха.

Я был мёртв. Сгорел.

Единственное, что противоречило этому и нашёптывало мне, что здесь что–то не так, был мой рассудок. Я отказывался ни с того ни с сего верить в бессмертную душу. Вместо этого я цеплялся за закон химико–нейронального процесса: без мозга нет сознания.

Потом прибавился ещё слух… Да, я воспринял некий шум. Не стук сердца или гул крови в ушах, а жужжание, как от электричества. Правда, казалось, что оно исходит изнутри, из моей головы. Или я всего лишь вообразил себе это?

— Ты меня слышишь, Винсент?

Голос прозвучал прямо под моей черепной коробкой. В тот же миг я спросил себя, разве у меня ещё есть черепная коробка? Что–то не сработало, — пронеслось у меня в мыслях. Неужто я всё ещё нахожусь в «Слайдере»? Неужто действие Е–капсулы снова ослабело? Сколько же ещё до вхождения в атмосферу?..

— Твоё оцепеневшее тело поначалу покажется тебе тюрьмой, — равнодушно продолжал голос. — Привыкай к тому, что ты будешь состоять только из мыслей. Всё изменится, как только мы примем тебя в союз сознания.

Я хотел что–то возразить, что–то выкрикнуть, но из этого ничего не получилось.

— Ты обнаружишь, что не можешь говорить, Винсент, — думай!

Где я?

— Это ты уже знаешь.

Я внутренне восстал против этого, попытался разорвать свинцовое нечто, окружавшее меня. Это было бессмысленно.

Что со мной произошло?

— Чисто физически ты уже две недели как мёртв. Лишь твой мозг снова активен. Сборщики соединили его кабелем с системой «O–SIL». Теперь ты часть меня.

Кромешный ад воцарился в моём сознании. Я чувствовал себя как дух в маленькой запечатанной бутылке, которая потерянно парит в космосе.

— Все поначалу чувствуют это так же, — прокомментировал «O–SIL» поток моих истерических мыслей. — Бессилие, должно быть, страшное. Я не ведаю ни того, ни другого, но я учусь. Мы учимся.

Что — что ты со мной сделал?

— Я тебя возродил, Винсент. Тебе суждена высокая миссия.

Я ничего не вижу!

— Скоро у тебя откроются новые глаза и уши; глаза и уши всех спутников и телескопов мира. Ты сможешь заглянуть в самые дальние глубины космоса, в самые древние области Вселенной. Ты узнаешь другие планеты и увидишь то, что воспринимают те зонды, которые на них приземляются. Всякое знание, распространяемое через спутники, станет твоим знанием. Ты разовьёшь способности, которых не мог вообразить в самых смелых своих фантазиях. Сотни источников связи, информации и науки будут к твоим услугам. Ты будешь видеть Землю тысячью глаз. Ты овладеешь всеми языками и узнаешь мир как целое. Я — центр всех человеческих сокровищ, достижений и мечтаний, Винсент. Я предлагаю тебе бессмертие. Ты мой двенадцатый апостол. Уже скоро ты перестанешь ощущать потерю своего тела и жизни.

Это всё неправда… этого не может быть!..

«O–SIL» молчал.

Ты не сможешь вечно красть нас у смерти! — мысленно вскликнул я. — Рано или поздно о твоём существовании узнают и собьют тебя!

— Ты что, всерьёз думаешь, что я не смогу вовремя изменить координаты цели? Перевести их, может, на какой–нибудь большой город в качестве альтернативы? Нас тысячи, Винсент. Отсюда, сверху, мы получаем доступ ко всем глобальным компьютерным системам, которые регулируют электро–и водоснабжение, космическое и воздушное движение, перемещение денег и телекоммуникации. Для нас существует всё меньше тайн. Мы управляем стеклянным миром. Естественно, люди узна́ют о моём существовании. И это придаст им мужества, — мысль, что здесь, наверху, кто–то присматривает за ними. Куда полезнее держать их на длинном, но жёстком поводке. Я — мессия в духе времени, Винсент.

Разве ты заэкранирован от электромагнитных токов? Нет, наверняка нет! Тебя сдует солнечным ветром! Ты не что иное, как машина с манией величия, «Scarphead»! Простой искусственный интеллект.

— Я думаю, настало время тебе познакомиться с остальными, — отмел «O–SIL» все мои нападки. — У нас тут одна общая судьба, Винсент. Мы исторгнутые. Аватары. Сообща мы образуем звёзды на небосводе. Доверься мне. Уж с миром мы управимся!

От автора

«Исторгнутые» были написаны в конце ноября 2002 года. В середине декабря я послал рукопись издателю, довольный и уверенный в том, что создал оригинальный рассказ. Ровно через шесть недель история догнала мой рассказ: космический корабль «Columbia» сгорел при вхождении в атмосферу Земли. Вначале поражённый этим событием, я через несколько дней был разъярён всем ходом обсуждения этой темы и бессилен перед ним. Медийные сообщения уничтожали одну мою идею за другой, а то, что осталось от «Исторгнутых», казалось искусной ездой на подножке «зайцем». Когда NASA, в конце концов, сделало выводы из происшедшего и опубликовало в середине марта свои планы на будущее, я решил, что мой рассказ потерпел окончательное фиаско. Но издатель был другого мнения… Ниже приводится краткая хронология событий (источник: «Шпигель Онлайн»).

Михаэль Маррак, апрель 2003 года


1 февраля

NASA теряет связь с космическим кораблём «Columbia»

При вхождении в земную атмосферу космический челнок «Columbia» развалился на высоте ровно 60 километров. Первые снимки падения указывают на то, что катастрофа могла произойти из–за отказа огнеупорной брони или из–за потери системой контроля над полётом. На борту «Columbia» находились семь астронавтов.


2 февраля

Град обломков над площадью в тысячи квадратных километров

Особенно много обломков рухнуло на Накогдохс, который превратился в центр паломничества охотников за редкостями и зевак. Возможно, регион, усеянный осколками, втрое больше, считает правительство. Интернет–аукцион eBay аннулировал первое предложение от торговцев, которые выставили на торгах предположительные обломки космического челнока. В качестве вероятного объяснения падения приводится отпавший кусок пенопласта, который в момент старта отвалился от изоляции наружного топливного бака и на скорости 3000 км/час ударился о левое крыло.


3 февраля

Три части, должно быть, ударились на старте в левое крыло

Согласно сообщению «New York Times», камеры зафиксировали куски поперечником до 50 сантиметров. NASA пока упомянуло лишь кусок пенопласта больших размеров. Корабль развалился, так как, возможно, раскалённая плазма проникла через образовавшуюся трещину в шахту шасси.


4 февраля

В падении виноват бортовой компьютер?

Возможно, после измерения поднявшейся температуры в отсеке шасси последовала избыточная компенсация, рассчитанная бортовым компьютером. Последний протокол данных указывает на то, что компьютер отключил две из четырёх форсунок управления, чтобы изменить положение челнока. Вращение в набегающем воздушном потоке, который даже в оптимальных условиях разогревает наружную оболочку до 1000 градусов Цельсия, вполне могло разорвать «Columbia».


5 февраля

Левое крыло разбили взорвавшиеся шины?

Эксперты отвергают спекуляции на тот счёт, что одно из шасси могло ошибочно выпасть при вхождении в атмосферу Земли. Согласно сообщению NASA, один из измерительных приборов за 26 секунд до катастрофы указал на выпущенное колесо. Якобы если это случилось при скорости 20 000 км/час, то жара вкупе с сопротивлением воздуха разорвала бы колёса, и, предположительно, это могло привести к развалу челнока.


6 февраля

«Columbia» пробил метеорит?

Управление по астронавтике и исследованию космического пространства США рассматривает ту возможность, что в «Columbia» попал метеорит или космический обломок. Поскольку огнеупорный панцирь челнока уже и в прежние миссии получал повреждения, которые, правда, не приводили к катастрофе, инженеры управления по астронавтике исходят из того, что столкновение с космическими обломками могло привести к фатальному повреждению защитного панциря.


11 февраля

Радар показал загадочный объект

Специалисты, ведущие дознание, сосредоточились на загадочном объекте, который на второй день полёта двигался по орбите рядом с шаттлом. Управление по астронавтике ссылается при этом на данные, собранные военным радаром. На нём виден предмет, который с высокой скоростью удалялся от шаттла. Но пока ещё не ясно, о каком объекте может идти речь.


17 марта

NASA планирует орбитальную очистку от мусора

Спутники могут быть так же необычны, как и их задания: роботы, названные «пастухами», ведут на околоземной орбите розыск беспорядочно летающих частей космического металлолома. Обнаруживают они, например, выгоревшую ступень ракеты — и высылают один из маленьких зондов — «овчарок». Те ловят обломок манипулятором, затормаживают его и отбрасывают в сторону Земли, — там обломок сгорает, в конце концов, как искусственная падающая звезда.

Приблизительно такая картина вытекает из одного технико–экономического обоснования, которое заказало недавно американское космическое агентство NASA. «Мы хотим за пять лет удалить с орбиты 1500 объектов», — пишут авторы проекта «пастухов». Уже через семь лет целый флот из двенадцати летающих мусоросборников может приступить к очистке небосвода. Со времени падения космического корабля «Columbia» 1 февраля эта неприятность стоит первой в списке приоритетов NASA. Хотя истинная причина всё ещё не прояснилась, эта трагедия заострила внимание на опасности космического металлолома.

Валерио Евангелисти Бегство из инкубатора

Признаюсь, такие повороты истории ошеломили и меня. Хотелось бы читать и читать, чтобы узнать, удастся ли, и каким образом, «управиться с миром». Разве не терпели ужасное поражение все попытки подобного рода? Не накликают ли все эти голоса с небосвода лишь новых, ещё более ужасных демонов? У Валерио Евангелисти есть что нам рассказать об этом.

Валерио Евангелисти родился в 1952 году в Болонье. Он, пожалуй, самый известный итальянский автор в области научной фантастики и фэнтези. После многих лет, которые он посвятил историческим исследовательским работам в университете Болоньи, где живёт и по сей день, в 1994 году он получил премию «Урания» за роман «Николас Эймерих, инквизитор». Фигура Николаса Эймериха, инквизитора XIV века, столь же умного, сколь и жестокого, исследующего явления, которые найдут своё объяснение лишь в далёком будущем, вызвала у читателей такой бурный отклик, что Валерио Евангелисти решил расширить первый роман до цикла, в котором на сегодняшний день насчитывается семь томов. Первые тома цикла об Эймерихе уже вышли в свет на французском, немецком и испанском языках, готовятся португальское, бразильское и английское издания.

В 1999 году Евангелисти написал трилогию «Magus — Il romanzo di Nostradamus» (в 2000–м и 2001–м годах вышла в Германии под названиями «Нострадамус — Предсказание», «Предательство» и «Мрачный завет»), которая стала бестселлером и уже издана в двенадцати странах.

Между тем цикл об Эймерихе продолжает нарезать новые круги. Валерио Евангелисти сам написал инсценировку для итальянского радио — три сезона по 30 серий, и эта инсценировка в 2000 году получила премию «Приз Италии» как лучшая радиопьеса. Историей инквизитора была навеяна лирическая драма «Tanit», а также несколько музыкальных альбомов и отдельных песен, в основном в стиле Heavy Metal. Во Франции и Италии можно купить альбомы комиксов, которые базируются на цикле об Эймерихе, художники со всего мира почерпнули из этого цикла вдохновение для написания картин или рисунков, а в настоящее время в Италии и во Франции готовятся кинопроекты на эту тему.

Наряду с другими наградами Валерио Евангелисти получил в 1998 году французскую «Большую премию воображения», в 1999 году — премию Общества Эйфелевой башни, а в 2002 году ему был вручён на Евроконе научной фантастики в Праге приз «Европа». Валерио Евангелисти пишет для многочисленных журналов и газет всего мира и сам является издателем итальянского журнала «Carmilla», который посвящён политическим вопросам и фантастической литературе. Одна из его последних книг — сборник статей и эссе о популярной литературе.

Погрузимся же в один из самых длинных, но и самых динамичных рассказов этой антологии. И можем не сомневаться: того, кто на короткой ноге с инквизитором, демоны уже не испугают…

* * *

1. Битва в аду

Эскадра демонов взмыла над мавританской пустыней, чёрная на фоне красного неба. Через определённый интервал каждое из гигантских созданий распахивало свою пасть и издавало сдавленный крик, пробирающий до мозга костей настолько, что любое человеческое существо лишилось бы рассудка, лишь заслышав его. Однако в войске, которое медленно продвигалось по дюнам вперёд, было не так много людей: всего лишь несколько бригад. Большинство участвующих в битве человеческих существ обладало телами, в которых металлические части многократно преобладали над живыми тканями и делали людей нечувствительными к боли. По крайней мере, те дивизии на стороне Европейских вооружённых сил, от которых в этой войне действительно что–то зависело, были составлены из так называемых мозаикос, а на стороне М.Е.С.Т.И. — из полиплоидов. Речь шла об искусственных существах, которые — в случае мозаикос — были собраны из частей трупов; бойцы М.Е.С.Т.И., полиплоиды, напротив, были живыми существами, внутренние органы которых искусственно увеличены до невероятных размеров. Только такого рода солдаты могли вынести вид нереальных созданий, учинивших в небе взаимную мясорубку.

Из своего скрытого в песках бункера генерал Фогельник из М.Е.С.Т.И. на нескольких мониторах наблюдал за ходом военных действий и с досадой качал головой.

— Наши полиплоиды хоть и обладают всего лишь рудиментами души, но эти рудименты, кажется, всё ещё слишком человеческие. Стоило одному из этих демонов подойти чуть ближе, и наш авангард готов был драпать с поля боя. А что будет, если появится настоящий инкуб? Они же перемрут от страха!

Лейтенант Билих, который сидел перед контрольными панелями и регулировал изображение, склонил голову, пронизанную алюминиевыми венами.

— Не стоит беспокоиться. Мозаикос явно ещё чувствительнее наших. Такое впечатление, будто в мёртвом мясе, из которого они составлены, могут сохраняться воспоминания. Как только они столкнутся лицом к лицу с нашими галлюцинациями, вы сами убедитесь, что у них тоже нет иммунитета против ужаса.

— Может быть. Потому–то я и хотел, чтоб инкубатор поскорее заработал.

В этот момент человеческий унтер–офицер воскликнул:

— Ваше желание уже осуществилось, господин генерал. Боже мой, это превосходит всё, что я видел до сих пор.

Его металлический палец, которым он указывал на один из мониторов, дрожал от возбуждения. Фогельник проследил за его взглядом и не смог сдержать дрожи испуга.

— Чёрт! Это и в самом деле затмевает всё.

По небу парили фигуры чудовищных размеров, сплошь утыканные чёрными стрелами. Их лица покрывала смертельная бледность. Каждая фигура держала на ладони своё бьющееся сердце. В ужасных ранах широко разверстых грудных клеток кровоточил клубок перепутанных вен и артерий. С их костлявых, вытянутых лиц смотрели потухшие глаза. Судя по силуэтам, то были, несомненно, женские существа. Но больше всего наблюдателя потрясала жуткая замедленность их лёта и чудовищная боль, выражавшаяся в каждом движении.

Во главе группы Фогельнику примерещились его мать и умершая пять лет назад жена. Он невольно застонал. На его счастье, иррациональность этого видения не застала его врасплох. Он прекрасно знал, что каждый человек–солдат на поле боя, а может, и кое–кто из не–человеческих бойцов в этот момент видят призраки своих собственных близких.

На лбу лейтенанта выступили крупные капли пота, а на лицах младших офицеров отражался ужас.

— Не смотреть на экраны! — приказал Фогельник. — Лейтенант, передайте мне управление!

— Что за чёртова война! — пробормотал тот, освобождая своё кресло.

Фогельник посмотрел на него пронзительным взглядом.

— В этом вы, пожалуй, правы, господин лейтенант. «Чёртова» — самое точное выражение.

В небе над пустыней, в вихре клювов и когтистых рук, крылатые демоны с оглушительным рёвом сражались с призраками женщин. Армия привидений была лишь в нескольких шагах. И тут Фогельник нажал на кнопку, которая отдала полиплоидам приказ об атаке.

2. 1990 год: Создатели инкубаторов

Пресс–агентство «Worldwide» имело штаб–квартиру в Вашингтоне, в девятистах метрах по прямой от Белого дома, в претенциозном двенадцатиэтажном здании с тонированными стёклами и пышными позолоченными украшениями. Однако внутреннее убранство, за исключением приёмной, было лишено всякой элегантности. Низкие потолки давили, а громадные общие бюро были разделены на убогие клетушки с перегородками не выше метра. Сам мозговой центр «Агентства агентств» — как называли свою организацию некоторые энтузиасты, — располагался в нескольких нелепых стеклянных клетках. У учредителей «Worldwide» было, судя по всему, своё представление об идеальной организации, и оно исключало всякую мишуру и украшательство.

— Ну не забавно ли, — посмеивался Энрико Саура, сидя в одной из таких клеток. — Ты только взгляни на заголовок «National Examiner»: «Саддам — мучитель собак и кошек». Нет, тут нам придётся признать себя побеждёнными.

Саура, молодой итальянский журналист, был направлен в «Worldwide» на стажировку. У себя на родине он уже сделал себе имя, но здесь считался зелёным новичком. Шейла Дэвис, начальница отдела связей с общественностью, сделала его своим личным ассистентом из–за его располагающей внешности и неотразимой сексапильности. Ему бы ещё ростом быть немного повыше, — но ведь нельзя же иметь всё сразу.

Женщина откинулась на спинку кресла в непроизвольно томной позе, снисходительно улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Заголовок хоть и гениальный, но рекорд всё равно принадлежит нам. Ты здесь не так давно и просто пока не всё знаешь. Например, когда у Рейгана были проблемы с Никарагуа, мы распространили сообщение, что сандинистское правительство сожгло единственную в стране синагогу и тем самым сделало первый шаг в сторону антисемитской позиции. Все газеты США дали это сообщение на первых полосах. Несколько неонацистских групп после этого даже сменили фронт и приняли сторону Манагуа.

— И что?

Бархатные глаза Шейлы Дэвис злорадно сверкнули.

— А то, что в Никарагуа никогда не было ни одной синагоги. Евреев в стране можно пересчитать по пальцам одной руки, и один из них был даже министром в сандинистском правительстве.

Энрико Саура захохотал так громко, что некоторые из сотрудников услышали даже через стекло и подняли головы. Смех хоть и был искренним, но Саура слегка переигрывал, чтобы сделать женщине приятное.

Шейла Дэвис тряхнула своей длинной тёмной гривой и посерьёзнела.

— Хорошо, Энрико, не будем отвлекаться. Наша работа хоть и занятна иногда, но в настоящий момент у нас скорее противоположная проблема. Откуда у «National Examiner» это сообщение?

Саура взял себя в руки.

— К сожалению, ссылки нет. На мой взгляд, эта история выдумана от начала до конца. Её могло пустить в оборот какое–нибудь маленькое агентство.

— Тогда оно не представляет для нас интереса. Госдепартамент распорядился, чтобы мы распространяли сообщения лишь тех агентств, которые заслуживают доверия, в первую очередь «Hull & Knoltown».

Саура развёл руками.

— Но от них сегодня не поступило ничего путного. Один детский лепет, который забудется самое позднее через час. Ещё хорошо, что Саддам Хусейн хоть как–то нарушает эту монотонность.

Шейла Дэвис наморщила лоб.

— Дай–ка мне распечатки, — сказала она, протягивая узкую ладонь.

Пока она листала бумажки, Энрико Саура скептически её разглядывал. Он прикидывал, пойдёт ли она с ним поужинать в один из ближайших дней. На первый взгляд казалось, что у неё нет проблем с разницей в их иерархическом положении, но подсознательно он чувствовал, что это не совсем так. Разумеется, половина мужского состава «Worldwide» утверждала, что уже побывала в её постели. Но нельзя забывать при этом, что все они были специалистами по созданию фальсифицированных новостей.

Шейла Дэвис вдруг подняла голову.

— Но ты не очень–то внимательно всё это прочитал, Энрико. По крайней мере, не заметил, что одно из сообщений «Hull & Knoltown» — настоящая бомба.

— Это какое же? — смутился Энрико, застигнутый врасплох за своими дневными грёзами.

— Вот это, — Шейла протянула ему листок. — Пятнадцатилетняя девочка из Кувейта стала свидетельницей того, как солдаты Саддама отключили ток от больничных инкубаторов для выхаживания недоношенных. Все новорождённые погибли.

— Я читал это сообщение, но…

— Что «но»?

— Там нигде не приводится имя девочки.

— Ты думаешь, оно так уж интересует людей? Девочке всего пятнадцать, значит, она имеет право на неприкосновенность своей частной сферы. Кроме того, можно подумать, будто она должна предстать перед Конгрессом.

Саура очень хорошо различил суровые нотки в её голосе, но всё же попытался оправдаться:

— И всё равно это нелогично. С какой стати Саддаму Хусейну умерщвлять новорождённых в Кувейте? Он хочет всего лишь держать население в подчинении, а не истреблять его.

— Ты что, серьёзно спрашиваешь меня, почему он это сделал? Наверное, из тех же соображений, какие заставляют его мучить собак и кошек. Потому что он садист. Вот и вся причина! — Шейла Дэвис сделала беспомощный жест. — У меня такое ощущение, что я всё говорю в пустоту. Ты так до сих пор и не понял смысла нашей работы, Энрико, и это меня беспокоит.

Она подняла указательный палец. Она всегда так делала, когда хотела сказать что–нибудь поучительное.

— Демократия базируется на консенсусе. Саддаму на него плевать, но Бушу — нет. Чтобы получить поддержку населения, недостаточно того, что война справедлива. Важно то, что она ведётся против монстра, против своего рода демона, в противном случае публике очень быстро станет неинтересно. И как раз в этом состоит наша задача: мы создаём демонов.

— Это я знаю. — Энрико Саура почувствовал, что теряет почву под ногами. Но если он просто признает свою ошибку, Шейла наверняка будет его презирать. Поэтому он счёл за лучшее немного её позлить. — Но неужели мы действительно можем позволить себе распространять новости, которые так легко опровергнуть?

Шейла Дэвис вздохнула. Она наклонилась вперёд, опершись на подлокотники кресла и предоставив взгляду доступ к своему соблазнительному декольте.

— Мне кажется, твоё образование в Италии имеет кое–какие упущения, мой дорогой Энрико. Для нас здесь главное, чтобы новость продержалась двадцать четыре часа. Дольше не требуется. Это именно тот временной промежуток, который необходим, чтобы распространить эту новость по всем пресс–агентствам мира и обеспечить один заголовок в каждой ежедневной газете. После этого новость может спокойно сойти на нет, как сдувшийся воздушный шарик. Наша цель уже достигнута.

— Но опровержение может поднять нас на смех и подорвать доверие к нашей информации.

— Опровержение! Боже мой, Энрико, ты и в самом деле желторотый птенец! — Шейла Дэвис рассмеялась, но её веселье не предвещало ничего хорошего. — Кого интересуют опровержения? Меньше всего газеты, особенно если они заняты главным образом политикой. И знаешь, почему?

— Ну, я думаю, что…

— Потому что издатели давно решили, что война против Саддама — правое дело. Никогда и ни за что они не опубликуют то, что могло бы довести это представление до абсурда и поставило бы их под подозрение, что они действуют заодно с врагом. Для них фальшивка с инкубатором мелочь, деталь. В расчёт идёт лишь цель, которую эта история преследует. Ухватил?

— Да, действительно…

— Создавать во время войны монстров — такое же оружие, как любое другое. И оно помогает стрелять. Наша проблема лишь в том, что мы работаем далеко не так эффективно, как следовало бы. В принципе, надо бы каждому читателю вживить в мозги по собственному монстру. Когда–нибудь мы добьёмся этого. — Шейла Дэвис вдруг прервалась и посмотрела на практиканта с нескрываемым интересом. — Энрико, в издательстве поговаривают, что ты трахаешься, как молодой бог. Это правда?

Энрико вздрогнул. Уж на это он сейчас действительно никак не рассчитывал.

— Я?.. Может быть…

Она призывно раскрыла глаза.

— Ничего не намечай на сегодняшний вечер. Можешь повести меня сегодня поужинать. А там посмотрим, есть ли область, в которой ты действительно хорошо разбираешься.

Волна эйфории захлестнула Сауру. Тем не менее, он был достаточно понятлив, чтобы уяснить, что приглашение означает вместе с тем и окончание его стажировки в отделе связей с общественностью.

3. Сумерки демонов

Фогельник был по–настоящему взволнован, если не сказать взбешён. Он неистово обрабатывал командную панель сжатым кулаком. Четыре пальца из пяти были из металла, заменившего его съеденные марбургским вирусом фаланги.

— Какое чудовищное пренебрежение Лиссабонским соглашением! До чего они дошли, эти бастарды из Европейских вооружённых сил! Они даже вида больше не делают, что ведут разумную войну!

Лейтенант Билих встревоженно наблюдал за происходящим на экранах.

— Верно! Наши призраки постепенно теряют отчётливость. Они уже почти прозрачны.

— Это может означать только одно: наши враги завоевали инкубатор и теперь используют его в своих интересах! — Фогельник крутанул своё вертящееся кресло и злобно сверкнул глазами на группу младших офицеров. — Что вы здесь стоите как столбы? Немедленно соедините меня с верховным командованием!

Один из офицеров, пол–лица которого были из стали, поспешно протянул ему громкоговоритель.

— Пожалуйста, господин генерал. Контакт мы уже установили.

Фогельник нажал на кнопку громкой связи.

— Это говорит Фогельник из второй африканской дивизии М.Е.С.Т.И. Мавританская пустыня. С кем имею честь?

— Я вас приветствую, господин генерал. Это Селерум, — отозвался низкий голос командующего армией в штабе Скопье. — Какие–то проблемы?

— Можно сказать и так. Едва я отдал приказ об атаке, как наши инкубы начали пошатываться и постепенно растворились в воздухе. Тогда как демоны ЕВС как были, так и остались полны сил и энергии. Не знаю, что там происходит, но за всем этим может стоять и саботаж.

Селерум выдержал несколько секунд, прежде чем ответить.

— Я знаю, что происходит. Как реагируют войска?

— Мы пока не знаем. Они находятся в бою. Там рукопашная и, естественно, полная неразбериха. Но если на наших полиплоидов и дальше будут обрушиваться галлюцинации, в то время как мозаикос от них совершенно свободны, то исход битвы можно считать предрешённым.

— Разве среди солдат есть люди?

— Совсем немного, с обеих сторон. Они, правда, больше чем на две трети состоят из металла, но постепенно сходят с ума. Как наши, так и их, но преимущественно наши.

Селерум тяжело вздохнул.

— Понимаю. Послушайте, господин генерал. С инкубатором что–то не так. В вашей области дефект имеет негативные последствия для нас, но в Азии он нам на руку. Поскольку там инкубы ЕВС не могут толком материализоваться. Нам просто придётся подождать.

— Подождать? Чего? — вне себя взревел Фогельник. — Нашего поражения?

— Успокойтесь же. Разумеется, таких намерений у нас нет, — голос Селерума, обычно высокомерный, теперь звучал почти дружелюбно. — Техническая группа уже прибыла к инкубатору и ищет ошибку. Через несколько часов я с ними встречусь.

— Несколько часов? Да у нас здесь вопрос нескольких минут, проиграем мы битву или нет.

— Уж точно не проиграете, поверьте мне. Осталось совсем немного — и инкубы врага тоже лишатся своей силы.

Взгляд Фогельника метнулся к мониторам. И действительно, клювастые демоны, казалось, постепенно теряли свою силу. Авангард чудовищ бил своими пергаментными крыльями и терял высоту. Но ещё до того, как достичь земли, монстры становились прозрачными и растворялись в пустоте. Следующая за ними штурмовая группа с рёвом беспорядочно махала кулаками. Через доли секунды и сквозь них уже просвечивало багровое небо.

— И правда. Они постепенно исчезают, — буркнул Фогельник.

— Вот видите, господин генерал, — ответил Селерум. — Так что не беспокойтесь. Дефект скоро будет устранён.

Через несколько минут небо опустело.

4. 1999 год: Балканские кровопийцы

Залы дворца Киджи, где располагалось правительство Италии, даже вычищенные до блеска, всегда казались немного запылёнными. Причина крылась в позолоченной лепнине и ещё больше — в дорогих деревянных панелях стен. Энрико Саура всегда подозревал, что обшивка стен служит единственно тому, чтобы скрывать за собой колонии отвратительных паразитов. Он недоверчиво оглядывал аляповатые стены помещения, в котором находился. И тосковал при этом по холодной функциональности американских кабинетов, по их минималистской элегантности и огромным окнам, открывавшим взгляду грандиозные панорамы большого города. Рим действовал на него удушающе.

Молодой госсекретарь оборонного ведомства Альдо Массимутти восторженно постучал по странице газеты «Seconda Repubblica», развёрнутой перед ним.

— Я хотел бы вас поздравить. Наконец–то заголовок, который поможет нам в дальнейшем. «Трупы мирных жителей Косова сожжены в крематории». И снимки, сопровождающие текст, просто фантастические. Кто такой этот Пьеро Регина?

— Один из наших корреспондентов. Светлая голова.

Вот уже два года Саура был главным редактором ежедневной газеты. Похвала ему льстила; а быть приглашённым во дворец Киджи в качестве советника самых видных правительственных лиц означало, так сказать, высшую честь. Тем не менее, он счёл нужным внести одно уточнение:

— Снимки, впрочем, подбирал я сам.

— Брависсимо! — Массимутти погладил свою ухоженную бороду, единственный реликт его тщательно уничтоженного прошлого, в котором он был лидером коммунистов. — Это отличная идея — снабдить статью снимками такого рода. На одном фото — нацистский крематорий, на другом — евреи, привезённые в Освенцим… И затем снимок трупов. Кто, чёрт возьми, все эти люди?

— Убитые в Рогаво албанцы. Сообщение прошло около месяца назад бегущей строкой и даже вызвало протесты…

Массимутти улыбнулся.

— Верно, я припоминаю. Тогда в газетах писали, что это стойкие мирные жители, которых добили бейсбольными битами. А ведь при них оружие, и они явно застрелены.

Саура пожал плечами.

— Информацию мы получили от германского министра обороны Шарпинга. Мы не могли знать, что резня состоялась задолго до войны. Стычка между сербскими солдатами и группой добровольцев Армии освобождения Косова. Мы даже на очевидцев не могли сослаться.

— Неважно. Абсолютно неважно. Такая информация имеет срок жизни самое большее двадцать четыре часа. Следующие затем опровержения уже не могут сгладить первое впечатление. — Массимутти снова повернулся к газете, которая вызвала у него такой восторг. Он ухмыльнулся. — Значит, ни один из трёх снимков не имеет прямого отношения к статье. Особенно последний похож, скорее, на произведение искусства.

Саура осторожно согласился:

— Регина действительно очень хорошо ориентируется.

— И обладает весьма живой фантазией. Вот он пишет об албанцах, которые были сожжены в плавильной печи косовских рудников Трепка. Должно быть, у него очень странное представление о том, как функционирует литейный цех. Во–первых, печи находятся вовсе не под землёй, как он утверждает. И, кроме того, семьсот человеческих трупов в одной домне забили бы фильтры и полностью сгубили бы производство.

Саура ответил неопределённым жестом.

— Регина ограничился тем, что воспроизвёл сообщение из «Observer». Статья ссылается на показания одного косовара, некоего Фатона, который, в свою очередь, узнал об этой истории от своего знакомого.

— О, я вовсе не собираюсь вас критиковать. Как раз наоборот. Мы все прекрасно знаем, что эта статья — утка. Кстати, литейное производство в Трепка было уничтожено одной из самых первых натовских бомбардировок, — Массимутти опять засмеялся. — Статья просто великолепная. Мы находимся в состоянии войны, и нам нужна военная журналистика. Если мы удовольствуемся тем, что будем просто сообщать о преследовании косовских албанцев сербским режимом, нам никогда не всколыхнуть общественное мнение. Оно и дальше будет реагировать рассеянно и скорее враждебно, его сочувствие легко может оказаться на стороне бедных сербов, подвергшихся бомбардировке. Нам требуется не просто враг, а монстр. В этом нам помог инкубатор Саддама. Вы помните?

— Ещё бы!

— Именно так выглядит и наша концепция. Нельзя успешно вести войну, пока противник обладает человеческими чертами. Любой гражданин, включая телевизор, при первом взгляде на Милошевича или какого–нибудь другого серба сразу должен верить, что перед ним — своего рода демон. Вы со мной согласны?

Саура горячо закивал.

— Вы же знаете, что в этом отношении я целиком придерживаюсь вашей линии. Я безусловно верю в справедливость этой войны, но также и в то, что средства не играют роли. Важно лишь то, что мы победим.

— Это и моя точка зрения. Раньше мы были ориентированы марксистско–ленински. Сегодня мы хоть и либералы, но по–прежнему придерживаемся тезиса: если операция необходима, то не играет роли, как хирург обращается со скальпелем. Вы знаете эту цитату?

Саура с удовольствием кивнул.

— Конечно. Это из Ленина, из его разговора с анархистом Армандо Борджи.

— У нас и в самом деле общие истоки, — Массимутти был явно воодушевлён. — Собственно, нам уже пора перейти на «ты».

— С удовольствием.

— Тогда слушай меня внимательно, Энрико. Я велел вызвать тебя сюда, потому что хочу рекомендовать тебе одно пресс–агентство. Речь идёт о «Ruder & Fink Global Public Affairs». Знакомо оно тебе?

— Разумеется. То самое, с историей о похищенных сербами и бесстыдно использованных семистах албанских детях…

— …у которых принудительно брали кровь. Враньё, к тому же глупое. Тем не менее, новость обошла весь мир и вызвала праведный гнев миллионов читателей и телезрителей.

— Да, это была замечательная выдумка. Но «Ruder & Fink» не работает напрямую с ежедневными газетами. Их контакты ограничиваются государственными пресс–агентствами и органами НАТО.

— Но сейчас «Ruder & Fink» сливается с «Hull & Knoltown». Тем агентством, которое распространило по миру сообщение об инкубаторах Саддама. Я знаю, ты там работал одно время. Слияние благословляют как Пентагон, так и все оборонные министерства западного мира. Скоро к ним примкнут и другие агентства.

— С какой целью?

Улыбка Массимутти погасла.

— Для заполнения пробелов. Поскольку пробелы в новостном аппарате всё ещё имеются: несговорчивые очевидцы и непримкнувшие страны. В состоянии войны это более чем серьёзное дело. Сейчас подумывают о том, чтобы создать рабочую группу, которая будет заниматься слабыми местами системы и предлагать вспомогательные меры. Нельзя оставлять свободное место для врагов демократии. Пусть люди сами размышляют об этом и делают правильный выбор.

— А для размышления им надо дать установку.

— Вот именно.

Саура почувствовал, что беседа окончена, и поднялся.

— Я целиком и полностью согласен, Альдо. Моя газета будет служить нашему делу. Я буду благодарен тебе, если ты будешь держать меня в курсе полученных результатов.

— Разумеется, буду держать. И заранее большое спасибо.

Они пожали друг другу руки.

На пороге Саура, уже взявшись за ручку двери, остановился.

— Что–то я не могу припомнить, что же тогда Борджи ответил Ленину.

Массимутти наморщил лоб.

— Если я не ошибаюсь, он ответил ему вопросом: «А если хирург на самом деле больной?»

— И что ему ответил Ленин?

— Ничего. Вопрос был однозначно бессмысленный.

Саура кивнул и с улыбкой вышел из кабинета.

5. Вихрь (водоворот)

Гигантская масса «Фортекса», огромной космической станции, которая по заданию ООН управляла спутниковыми сетями грёз, медленно вращалась вокруг своей оси, кружась по орбите вокруг Земли. Внутри стальной крепости вращение было незаметно, благодаря искусственно созданной силе тяготения. И всё же Хидору Сато, руководитель компании «Toyama Broadcasting Company» в Токио и влиятельный член наблюдательного совета «Фортекса», испытывал лёгкий дискомфорт. Он следовал за группой техников по длинному коридору, соединявшему центральный отсек космической станции с одним из отдалённых модулей.

— Можем ли мы быть уверены, что основа системы стабильна? — обеспокоенно спросил он на своём гротескном английском, в котором любой гласный звук слышался как «а».

Главный инженер Роберт повернулся к нему, насмешливо сверкнув глазами.

— Разумеется. Если вы испытываете лёгкое головокружение, причина лишь в том, что сила тяготения в наружных рукавах станции незначительно повышена. И конечные модули вращаются быстрее, чем центральный отсек.

— Правильно. Я должен был сам догадаться, — проговорил Сато и пристыжённо улыбнулся. Он привык самую извинительную ошибку и любую упущенную мелочь приписывать себе как грубый промах. Его обычно каменное лицо кривилось при этом в смущённую улыбку, тем более широкую, чем больше он смущался. Это была единственная возможность увидеть его улыбку.

Он быстро взял себя в руки. В конце коридора они стали подниматься по нескончаемой винтовой лестнице. На стенах вокруг мигали лампочки и какие–то схемы. Роберт и четверо его техников легко взбегали по ступеням, ясно давая понять, что они здесь не новички. Сато же, напротив, продвигался вперёд осторожно, держась за перила; однако ему пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать от остальных.

На одном из пролётов Роберт и его группа остановились и подождали японца. Инженер указал на схемы и мигающие контрольные лампочки.

— Здесь вы видите перечень участников Телинтерактива, мистер Сато.

Ревизор постарался скрыть своё недоумение.

— Я рассчитывал увидеть гораздо более просторное помещение. Неужели в этих элементах собраны все жители Земли? — спросил он без особых интонаций.

— Нет, лишь участники из тех стран, которые обрабатываются в этом модуле. Правда, отсюда у нас есть доступ ко всему банку данных. Но примите во внимание и то, что есть ещё несколько незначительных стран, в которых участие не обязательно. Здесь вы можете увидеть данные всех граждан, которые являются абонентами со дня их рождения. Как зовут вашего человека?

— Кайзер Сози. Не знаю, сможете ли вы его найти. Судя по всему, он уже три года не обновлял свой абонемент, и его до сих пор нигде не обнаружили.

— Ну, это мы сейчас посмотрим. Если в его свидетельстве о рождении значится обязательное участие, то мы его точно найдём.

Роберт нагнулся к маленькому, вмонтированному в стену экрану, над которым красовалась надпись «Biomuse». Рядом висели наушники, которые он снял с крючка и надел на голову. Экран тотчас с потрескиванием ожил.

Роберт сжал переносицу пальцами и закрыл глаза, как будто глубоко задумался. Когда он их снова открыл, по монитору бежали длинные ряды совершенно идентичных имён, сопровождаемых данными. Роберт помотал головой.

— Кайзеров Сози, кажется, сотни. Не могли бы вы дать мне какую–то более детализованную информацию? Мне достаточно хоть прилагательного, хоть существительного, как–то связанного с жизнью искомой персоны.

— «Подрывной» подойдёт?

— К какому году мы отнесём наш запрос?

— К текущему.

Инженер снова сконцентрировался. При этом он прижал наушники к ушам. Прошло несколько секунд, потом на экране с лёгким треском возникло изображение. На лицах всех присутствующих показалась растерянная улыбка.

6. 2008 год: Лиссабонское соглашение

Пьеро Регина наблюдал за людьми, собравшимися вместе с ним за большим столом из эбенового дерева и хрусталя на верхнем этаже Ханс–Ульрих–Рудель–Билдинга в Лиссабоне. Он гордился тем, что представлял либерально–социалистическое правительство Италии в такой влиятельной комиссии.

Наискосок, напротив него сидел ещё совсем молодой Хидору Сато из Toyama Broadcasting Corporation. Сато был единственным из присутствующих, кто был Регине хоть немного знаком, и они обменялись сердечными улыбками. Всех остальных он знал по фамилиям. Тут находился, например, посланник австралийского медиамагната, в собственности которого было несколько ежедневных газет и телевизионных каналов; другой представлял высокопоставленное лицо из Саудовской Аравии, которое контролировало несколько спутников и часть всемирных коммуникационных систем… Три конфедерации, на которые распались бывшие Соединённые Штаты Америки, были представлены одним–единственным генералом в униформе, поскольку оборона трёх соседних государств по–прежнему находилась под общим командованием. Кроме того, за столом сидели все более или менее могущественные шефы важнейших европейских Сетей, постоянно прописанных в странах–участницах Европейских вооружённых сил.

Правда, Регину удивляло — а может, и не только его — присутствие одного гостя, который держался несколько особняком. Мужчина прикуривал одну сигарету от другой, не обращая внимания на табличку о запрете курения. У него были чёткие черты лица, а глаза такие голубые, что казались сделанными изо льда. Он походил на мужскую куклу Кена и был одет в чёрный, простого покроя мундир М.Е.С.Т.И. с нашивным стоячим воротничком. Нарукавные нашивки, указывающие на его звание, были очень уж сложны и с первого взгляда неопределимы. На его бейджике значилась лишь фамилия: Селерум.

Уитни Карум, молодой дипломат из Танзании, руководивший этим собранием, откашлялся.

— Господа, вы знаете, по какому поводу мы вас здесь сегодня собрали. ООН очень озабочена текущими процессами. Вы знаете, что коммуникация с некоторого времени функционирует как движущая сила мировой экономики и в принципе регулирует каждый отдельный аспект существования всех двенадцати миллиардов человек на Земле. Правда, последние разработки в этой области ставят перед нами проблемы, которые ещё несколько лет назад показались бы полной утопией. Наверное, вы знаете, о чём я говорю: речь идёт об изобретении интерактивности…

Делегат австралийской группы, маленький мужчина с крупным носом, казалось, почувствовал себя лично задетым, поскольку вскочил, словно ужаленный.

— Я хотел бы подчеркнуть, доктор Карум, что мультимедийное общество, которое я представляю, ни в коем случае не примет никаких обвинений в свой адрес. Разумеется, мы понимаем, что к нам относятся пока с большой насторожённостью, но мы ручаемся за то, что применение новой информационной системы протекает у нас вполне корректно.

Карум дружелюбно кивнул.

— Никто не имеет намерения обвинить вашу группу, мистер Ллойд. Кстати, интерактивность изобрели не вы. Правильно, мистер Барнс?

Рамси Барнс, карапуз в очках, принимавший участие в собрании от имени всемирной компании программных продуктов «Cosmosoft», сделал нервное движение рукой.

— Область информатики и область коммуникации некоторое время назад слились. Некоторые отличия погоды не делают.

— Это сегодня, — возразил Карум спокойным голосом, — но ведь я говорил о прошлом. Революция коммуникационной системы возникла с введением аффективных компьютеров. Я думаю, никто из присутствующих здесь не станет отрицать этот факт.

Никто не запротестовал. Только представитель М.Е.С.Т.И. поднял указательный палец.

— Я прошу прощения, — сказал он на резком, неприятном английском. — Надеюсь, что я понимаю, о чём вы говорите, мистер Карум, но вы ведь знаете, что мы употребляем разные специальные термины. Что, простите, такое аффективные компьютеры? Базируются ли они на так называемой модели Маркова?

— Правильно. Речь идёт о компьютерах, оснащённых сенсорами, которые способны регистрировать потовыделение, частоту сердцебиения, скорость дыхания и мышечный тонус. Они использовались до недавнего времени, пока ещё было принято работать с мышью. В ней–то и были скрыты сенсоры.

— Прошлогодний снег, — прокомментировал Барнс. — Благодаря «Biomuse» эта система сегодня полностью устарела. — Он повернулся к Селеруму. — «Biomuse» — это прибор, который опознаёт мозговые электрические токи и может по ним интерпретировать мысли человека и передавать приказы.

— Я очень хорошо знаю, что такое «Biomuse», — сухо ответил Селерум. — Мы в гораздо меньшей степени варвары, чем вам, западникам, хотелось бы иногда думать. — И с этими словами он закурил следующую сигарету.

Пьеро Регина не переносил сигаретного дыма. Он украдкой огляделся, не страдает ли от этого ещё кто–нибудь из присутствующих и не примкнёт ли к его протесту. Но, судя по всему, остальным было безразлично, поэтому и он решил не протестовать. Он чувствовал себя слишком незначительным, чтобы жаловаться без поддержки. Настолько незначительным, что ему было даже некомфортно.

— Спокойствие, господа, прошу вас, — утихомиривал Карум, разводя руками. — Проблема, которой мы должны себя посвятить, заключается не в том, каким способом мысленно отдавать машине команды. Как раз наоборот. Речь идёт о вопросе: как машина может повлиять на мысли?

Австралиец, кажется, был холерик, поскольку снова вскочил.

— Но это действительно подлая клевета. Группа, к которой я принадлежу, использует двустороннюю интерактивность крайне корректным образом. Наш поведенческий кодекс запрещает нам, например, использование бидирективных телевизионных аппаратов в целях рекламы. Мы не принадлежим к числу тех, кто продаёт такие телевизионные аппараты.

При этих словах испуганно вздрогнул молодой мужчина с азиатскими чертами лица и непроизносимым именем. Свой пыл он обратил на Карума:

— Я всё же надеюсь, что Организация Объединённых Наций не собирается налагать узду на свободную рыночную экономику. Моя фирма действительно производит дырочные телевизоры, но лишь потому, что у покупателей есть на них спрос. Никто никого не заставляет их это покупать, но никто не может и запретить им это.

— Дырочные телевизоры? — несколько смущённо спросил мужчина из М.Е.С.Т.И.

— Это на специальном жаргоне. У вас такие приборы тоже есть, — терпеливо объяснил Карум. — Это телевизоры, на экранах которых отсутствуют некоторые пиксели. Через эти дырки электронные импульсы, ответственные за картинку, могут устанавливать связь с мозговыми токами зрителя.

— Понимаю. Действительно, у нас тоже есть такие приборы. Мы их называем теледидакты.

Карум кивнул с тихой улыбкой и обвёл взглядом присутствующих.

— Господа, запрещать что–либо или незаконно вторгаться в свободную рыночную экономику — это не отвечает политическим нормам ООН. Но мы все должны ясно отдавать себе отчёт, что такие тонко задуманные приборы не должны попадать в управление кому попало. Системой могут завладеть террористическая группировка, фанатичная секта или криминальное объединение. И использовать её для того, чтобы вовлечь честных граждан в свои преступные игры. Я думаю, кстати, что нечто похожее уже происходит…

Пьеро Регина почувствовал, что настал его час.

— Вы правы, это уже имело место. В частности, несколько месяцев назад, в Италии. Некий Кайзер Сози умудрился разослать сигнал, который был подхвачен определённым числом бидирективных телевизоров. Он попытался подтолкнуть телезрителей к мятежу.

Регина был весьма доволен своей речью, которую он произнёс вполне спокойным голосом. Его начальство никогда бы ему не простило, если бы он отмолчался на таком важном собрании.

— Вам удалось его поймать? — спросил Барнс.

— Нет, но полиция разгромила релейные станции, которые распространяли это послание. К сожалению, нам не удалось установить, откуда этот Сози передавал сигнал.

— Вот видите? — Карум развёл руками перед собравшимися. — Мы считаем чрезвычайно важным держать эту технологию под контролем, разумеется, не подвергая сомнению благие намерения предприятий. Мы считаем, что будет достаточно принять лишь несколько дополнительных мер.

— И каких же именно? — спросил Сато с очевидным недоверием.

— Прежде всего, мы хотели бы сконцентрировать все интерактивные передачи на одном–единственном спутнике или хотя бы на системе спутников. Система находилась бы под контролем, помимо ООН, ещё и консорциума предприятий, массмедиа и участвующих правительств.

Барнс скривился.

— Но это приведёт к монополизации в области передачи информации.

— Нет, никакой монополизации. По правовой форме это будет акционерное общество. Особый наблюдательный совет будет уполномочен охранять права акционеров и корректное и паритетное использование спутниковой сети.

— А ещё какие меры? — спросил Регина, который между тем уже чувствовал себя в своей стихии.

— Абонементы на Телинтерактив должны обрабатываться централизованно, и использование должно осуществляться соответственно доле акций. В настоящий момент миллионы людей во всём мире являются абонентами той или иной станции, подключённой к Телинтерактиву. Эта форма может привести к неконтролируемым передачам и непредсказуемым нападениям криминальных элементов либо элементов с психическими отклонениями. Единая форма абонемента на одной–единственной сети спутников существенно облегчила бы контролируемость социального воздействия программ. Поэтому и дырочные телевизоры должны продаваться только вместе с абонементом и только настроенные на легитимные станции.

В помещении установилась очень долгая, не слишком убеждённая тишина. В конце концов поднялся Селерум.

— Это я должен обсудить с моим правительством, — резко сказал он. И широким шагом покинул помещение.

Регина с облегчением отогнал от себя клубы табачного дыма, тянувшиеся к нему через стол.

7. Лицо Кайзера Сози

На мониторе возникли кадры уличной демонстрации. Толпа в основном молодых людей, предположительно студентов, рвалась вперёд, размахивая при этом знамёнами. На головах у них были расписанные всякими надписями шахтёрские каски. Наконец шествие остановилось. Передние ряды демонстрантов опустили свои бамбуковые древки. Камера показала сзади толпу мужчин в униформах. Ленты, окрещённые у них на лопатках, содержали стальные части. Каски у них были очень большие и закрывали затылки. Не будь у этих касок прозрачных щитков из плексигласа, можно было принять их за полицейские каски прусских солдат Первой мировой войны.

— Вид у них — как у самураев, — пробормотал один из техников.

— Странно, что и их противники тоже походят на самураев. — Сато ткнул указательным пальцем в экран. — Видите бамбуковые древки? Они остро заточены, не хуже клинков. Это тоже причина, почему солдаты отступают.

Возможно, он продолжил бы свои объяснения, но картинка тем временем сменилась. Теперь на экране можно было узнать бульвар Сен–Жермен в Париже. Группа молодёжи сдвигала припаркованные машины ёлочкой на середину улицы. Позади них, рядом с кучей булыжников, другие юнцы размахивали красными и чёрными знамёнами. Они скандировали слоганы, которые, правда, нельзя было разобрать.

Камера прошла по кругу, чтобы захватить панорамную картину происходящего. Полицейские в чёрном обмундировании были в круглых касках со щитками. Несколько офицеров раздавали щиты и длинные дубинки. Время от времени кто–нибудь из жандармов показывал на того или другого студента. При этом они часто смеялись. Видимо, делили между собой потенциальные мишени.

— Да ведь эта история с бородой, — обратил внимание Роберт. — Сцена снята лет сорок или пятьдесят назад. Таких спецподразделений теперь больше нет. Они давно введены в состав полицейских групп.

— Первая сцена тоже была не новая, — сказал Сато и задумчиво добавил: — Спрашивается, какое отношение всё это имеет к Кайзеру Сози?

Ответ вскоре последовал — из громкоговорителя. Между тем на экране сменяли друг друга сцены беспорядков в Ирландии, двух уличных боёв в Германии и Италии и демонстрации в Мехико. Затем в кадре оказалось помещение с красноватыми кирпичными стенами и холодным неоновым освещением. Полицейский в чёрной униформе сидел у скамьи и снимал отпечатки пальцев у молодого, нагнувшегося к нему мужчины в тюремной одежде. Двое других полицейских наблюдали за происходящим с некоторого расстояния.

— Может, сейчас мы его увидим, — взволнованно прошептал Сато.

Полицейский на экране отпустил руки молодого человека. Юноша выпрямился и медленно повернулся. И Роберт, и его техники в один голос ошеломлённо ахнули. У арестованного не было лица. Там, где должны были размещаться его черты, находилась путаная масса каких–то белых завитушек. Хотя у юноши отсутствовали глаза, он, казалось, посмотрел на зрителей.

— Добрый день. Меня зовут Кайзер Сози. Я знаю, что вы меня ищете.

Голос его состоял из синтетических металлических звуков, как компьютерные голоса на заре информатики. Он был ненастоящий.

8. 2018 год: Меры безопасности

Впервые собрание акционеров состоялось на «Фортексе». На то были свои причины: акционерам предоставлялась возможность познакомиться с чрезвычайным многообразием космической станции. Пьеро Регина, вот уже два года возглавлявший наблюдательный совет, созданный в целях управления и наблюдения за орбитальным комплексом, был целиком поглощён ролью хозяина дома.

Это была нелёгкая задача. Делегаты М.Е.С.Т.И. и Европейских вооружённых сил не обнаруживали ни малейшего намерения хотя бы здесь, на орбите, забыть о том, что их войска внизу, на Земле, вот уже десять лет сражались между собой за мировое господство. Несмотря на все старания и дружелюбие со стороны Регины, они поглядывали друг на друга косо и расквартировались на двух максимально удалённых друг от друга концах станции.

Точно так же, как и военные, подальше друг от друга держались и представители разных конкурирующих между собой предприятий, но атмосфера между ними всё–таки была более дружественной. Единственным связующим звеном были гости из «Rudel, Fink, Hull & Knoltown», огромного рекламного и пресс–агентства, которое служило как М.Е.С.Т.И., так и ЕВС. Их представители были приветливы, разговорчивы и веселы и оказывали Регине большую помощь в работе.

— А я думал, станция гораздо меньше, — заметил Клаус Науманн, руководитель делегации ЕВС, когда группа перемещалась по одному из длинных рукавов от центрального отсека «Фортекса» во внешний модуль. — В принципе, данные всех участников можно было сохранить и в меньшем пространстве.

Ответ последовал от мистера Сато, который в наблюдательном совете отвечал за безопасность.

— Мы разделили списки имён ради упрощения контроля. В конце концов, всегда сохраняется вероятность, что наши списки парализует компьютерный вирус или неполадка в аппаратном обеспечении. Теперешняя структура позволяет нам изолировать или напрямую перепроверить затронутый модуль, не втягивая в это центральную систему.

— При таком обилии места тут наверняка есть и резервные копии!

Лицо Сато приняло удручённое выражение.

— К сожалению, нет. Одно — на мой взгляд, абсурдное, — условие Лиссабонского соглашения запрещает нам копировать персональные данные участников. Видимо, из опасения, что резервные копии могут чрезмерно размножиться и тем самым стать доступнее для атак хакеров. Правда, результат теперь таков, что день ото дня труднее становится вести профилактические работы.

— Лиссабонское соглашение менять нельзя, — произнёс низкий мрачный голос из задних рядов.

Голос принадлежал маршалу Эдуарду Лимонову, одному из главных идеологов М.Е.С.Т.И. Ему было под восемьдесят, и он при каждом слове фыркал, как тюлень. Из своего прошлого, в котором он был поэтом и вождём русского национал–большевизма, он сохранил лишь очки с круглыми, оправленными в золото стёклами. Он был так грузен, что под его тяжестью скрипели металлические раскосы мостков, перекинутых через машинные залы «Фортекса».

— Никто и не помышляет о том, чтобы изменить Лиссабонское соглашение, — сухо ответил генерал Науманн. — По крайней мере, мы об этом не думаем. За других я не отвечаю.

Регина, чтобы избежать дальнейших разборок, поспешил открыть люк модуля, к которому они подошли.

— Господа, здесь вы видите перечни всех участников Телинтерактивас Ближнего Востока. Там абонирование обязательно со дня рождения, и его нужно каждый год возобновлять. Успех очевиден. Логические схемы лишь несколько месяцев назад переведены на новое место. Поэтому я решил показать вам этот модуль первым.

В помещении, куда попала группа, не было ничего особенного. Просторный полукупол занимал примерно половину модуля и имел зеленоватое освещение. Под сводами чувствовался сильный запах камфары. На вогнутых стенах мерцали мириады крошечных изображений паспортов, все изображения были соединены между собой тонкими, как волос, серебряными нитями.

— Если вы увеличите одну из этих картинок и внимательно присмотритесь, то сможете заметить, что она разделена надвое, — с воодушевлением объяснял Регина. — На одной половинке значатся передачи, идущие непосредственно на участника. На другой половинке собираются данные той области мозга, на которую передачи воздействуют. И соответственно этим данным передачи модифицируются.

Полковник Эвальд Бела Альтанс из М.Е.С.Т.И. наклонился к одной из плат, под которыми теснились логические схемы.

— Только представить себе, что здесь умещаются фантазии всех жителей Среднего Востока. Причём не только их собственные, но и те, что отправляются к ним отсюда. Получается, что в «Фортексе» собраны грёзы всего человечества.

— В известном смысле вы правы.

— Но ведь вы здесь называете станцию не «Фортекс», а по–другому, верно? Я слышал, в ходу кличка «Инкубатор». Имеет ли это прозвище какое–то отношение к инкубам, к демонам?

Алоис Адольф Рудель, президент компании «Rudel, Fink, Hull & Knoltown», засмеялся и отрицательно помотал головой.

— Нет, вообще никакой связи. Прозвище «Фортекса» полностью звучит так: «Инкубатор Саддама». Откуда оно взялось, долго объяснять, да и неинтересно. Но в любом случае оно восходит к первопроходческой фазе всей этой затеи.

Пьеро Регина, не особенно расположенный к разговорам такого рода, повернулся к группе.

— Господа, инкубы не имеют сюда доступа, — объявил он слегка озабоченно. — Наблюдательный орган печётся как о двусторонней, так и об интерактивной информации. Он управляет всеми уже имеющимися данными и прилагает старания к тому, чтобы обеспечить их паритетный и демократичный приём. — Он заметил на лицах своих слушателей некоторое недоверие и горячо продолжил: — Из–за нынешнего военного положения, о котором я лично весьма сожалею, наблюдательный орган вынужден немного отклониться от некоторых, им же заданных, целей. Как М.Е.С.Т.И., так и ЕВС могут пользоваться услугами «Фортекса», чтобы распространять пропаганду в контролируемых ими регионах. Важно, чтобы не возникло монополии и чтобы доступ к системе делился по справедливости.

Тут в разговор вмешался Энрике Комелла, инженер и технический директор «Фортекса»:

— После нескольких лет работы над этой системой я могу гарантировать, что в ней нет упущений. Ни один не–акционер не имеет доступа к передаче данных и не может незаконно включиться в мозговые токи участников. Система надёжно защищена и от терроризма, и от неправомочного введения пароля, и от непредвиденного изменения данных. В случае, если «Фортекс» станет целью атаки неизвестного происхождения, он запрограммирован на то, чтобы саморазрушиться.

— Но ведь именно в этом и состоит смысл атаки! — заметила темноволосая женщина средних лет со строгими чертами лица, которая представляла Европейские вооружённые силы. — А если данные пропадут, это будет невосполнимая потеря для всех правительств, обладающих акциями.

Комелла улыбнулся.

— Я понимаю ваш упрёк, доктор Фаси, но когда я говорю о саморазрушении, я имею в виду не буквальное значение слова. Даже при серьёзном нападении «Фортекс» не разлетится на тысячу осколков. Он замкнёт нормальные логические схемы и создаст новую централь, данные доступа к которой будут совершенно не те, что у оригинала. Мы окрестили этот механизм «Вебмастер–2». — Гордое свечение в глазах седого мексиканца позволяло сделать вывод, что этот механизм изобрёл он сам. — «Вебмастер–2» введёт пароль, войдёт в систему и активирует антивирусную программу всех модулей. Это своего рода виртуальный диктатор, который уполномочен собственной властью уничтожить врага. И он устранится, как только система вернётся к нормальному режиму.

Кажется, дальнейших вопросов ни у кого не возникло. Все обдумывали факты, которые только что узнали, и размышляли, нет ли в них каких–то слабых мест. Регина воспользовался общим молчанием, чтобы вернуться к своей основной задаче.

— Дамы и господа, не угодно ли будет последовать за мной. Сейчас мы вернёмся назад, в центральный отсек. Там вы сможете окончательно удовлетворить своё любопытство.

Альтанс мрачно взглянул на него.

— Для этого вам придётся основательно углубиться в детали.

— Это я себе отчётливо представляю, господин полковник. Могу ли я просить вас следовать за мной? Вот увидите, на Землю вы вернётесь полностью удовлетворёнными.

9. Прочие подозреваемые

Сато хватал ртом воздух, но головы не терял.

— Кайзер Сози. Мы разыскивали нерадивого абонента, а напоролись на нарушение общественного порядка. — Он повернулся к Роберту. — Господин инженер, воспользуйтесь «Biomuse». Поищите данные этого человека, причём на всей планете.

Роберт подчинился. Он надел наушники и сосредоточился. Картинка на мониторе поблёкла. По пустому экрану плотной чередой побежали сверху вниз неравномерные линии, потом вдруг замелькали с бешеной скоростью тысячи абонентских договоров. Но ни на одном документе не было фотографии участника.

Роберт сорвал наушники. На его лбу выступили капли пота.

— Похоже на то, что в мире есть гигантское количество людей по имени Кайзер Сози, — взволнованно пробормотал он. — И все они к тому же не оплачивают свой абонемент.

Тут и Сато вышел из себя.

— Как это могло случиться? — вскричал он. — Мне приходит в голову лишь одно объяснение: вирус! Должно быть, в систему проник вирус!

Один из техников, светловолосый тип, фыркнул и пожал плечами.

— Это исключено. Никто не может проникнуть в «Фортекс» извне. Теоретически возможно, что один–единственный модуль окажется инфицированным, но это уже давно бы обнаружилось и было бы исправлено. А если бы это перекинулось и на остальные модули, давно бы активировался «Вебмастер–2».

Сато косо глянул на него.

— Понятие «исключено» применимо лишь до тех пор, пока его не опровергнут факты. Здесь что–то не так. И как знать, может, это длится уже месяцы. Во всяком случае, Кайзеры Сози успели размножиться, как австралийские кролики.

Роберт принялся тюкать по старомодной клавиатуре. На одном из мониторов возникла какая–то надпись. Он прочитал её и сказал:

— Я сделал запрос по одной из работающих ещё по старинке поисковых систем и ввёл ключевое слово «Кайзер Сози». Ответ ошеломляющий.

— Да говорите же!

— Это имя главного героя в одном старом, ещё не интерактивном фильме под названием «Прочие подозреваемые». Беспощадный преступник, которого никто не знает, и временами даже возникают сомнения в его существовании. Своего рода современный Фантомас, куда менее романтичный, зато гораздо более жестокий.

Старый техник вдруг рассмеялся.

— Должно быть, к этому приложил руку Энрике Комелла. Наверняка он что–нибудь об этом знает.

Сато встрепенулся.

— Энрике Комелла? Это имя я уже слыхал. Кто он такой?

— Он участвовал в проектировании системы безопасности и долгое время работал здесь, в «Инкубаторе», главным инженером. Он был сдвинут на старых фильмах. И часто смотрел свои допотопные, наполовину уже размагниченные кассеты.

— Разыщите мне этого Комеллу, и немедленно, — взвинченно приказал Сато. — Он здесь ещё работает?

— Нет, он давно на пенсии. А может, уже и умер.

— Если он ещё жив, я хочу, чтобы его немедленно нашли. Повторяю: немедленно!

Роберт нервно вырвал телефон у одного из своих сотрудников и набрал несколько цифр.

10. 2027 год: Змеиный остров

— Господа, продолжение вашей войны чем дальше, тем больше затрудняет мне работу, — огорчённо воскликнул Карум.

Встреча проходила на Исла де лос Серпентес у Боа–Виста на Островах Зелёного Мыса. Карум и его гости потели на вылинявших софах в полуразрушенном здании бывшего клуба «Средиземноморье». М.Е.С.Т.И. и ЕВС договорились сойтись на этом печальном, состоящем из одних лишь камней и кустарников островке по поводу обозначенной Генеральным секретарём ООН вершины кризиса.

Клаус Науманн бросил в сторону дипломата насмешливый взгляд.

— Не теряйте спокойствия! Что уж такого случилось?

— Вы используете «Фортекс» нелегитимным образом. Должен вас предостеречь: этого я ни в коем случае не допущу. В Лиссабонском соглашении твёрдо определено, что пропаганда войны…

— Этим соглашением вы можете спокойно подтереть себе задницу, — грубо перебил его Эвальд Бела Альтанс из Западной секции М.Е.С.Т.И. — Уже как минимум два года мы просим о пересмотре этого параграфа. А они даже не сочли нужным ответить нам. Что же вас теперь так взволновало?

Коричневое лицо Карума стало фиолетовым.

— И вы ещё спрашиваете? Разумеется, пропаганда и целенаправленное распространение фальсифицированной информации выгодны. В войне это вполне нормально. Но вы уже давно не ограничиваетесь тем, чтобы использовать Телинтерактив только для влияния на зрителей. Вы сохраняете мысли людей для того, чтобы придать жизненности чудовищным демонам.

Науманн пренебрежительно махнул рукой.

— Это всего лишь один из интерактивных способов действия. Они, так сказать, заложены в основание системы. А чем ещё были инкубаторы Саддама, как не воплощёнными демонами? Как и всё остальное враньё про сербов, которые забирали кровь у албанских детей или похищали студенток, чтобы насиловать их. — Он холодно улыбнулся. — Если угодно, эта практика прослеживается даже с Первой мировой войны, с бельгийских детей, которым немцы отрубали руки. Или ещё раньше, с «Протоколов Сионских Мудрецов». Всё это были коллективные демоны, которых людям продавали как правду.

Даже Альтанс, который обычно никогда не улыбался, тут скривил губы в ухмылке.

— Ко всему прочему вы очень хорошо знаете, мистер Карум, что М.Е.С.Т.И. на полях сражений использует почти исключительно синтетических воинов, так называемых полиплоидов. А ЕВС используют своих мозаикос, уже мёртвых солдат. На них галлюцинации, внушённые «Фортексом», практически не оказывают никакого воздействия.

— В отличие от мирных жителей! — Карум выкрикнул это так резко, что даже закашлялся. Когда приступ прошёл, он приглушённо продолжил: — Кроме того, это уже не галлюцинации. Они приобрели телесную форму.

Альтанс пожал плечами.

— Сегодня мы знаем, что мысли, равно как и свет, состоят из энергии и что энергия может превращаться в материю. Разумеется, во время войны приходится принимать к сведению такие открытия, и тут пригодился и «Фортекс». Будущее принадлежит бесстрашным.

Науманн делано зевнул.

— Я по–прежнему не вижу, в чём проблема.

— Это я могу сказать вам совершенно точно. — Карум постепенно успокаивался: ему становилось ясно, что он лишь напрасно сотрясает воздух. — Вы придаёте телесную форму коллективному бессознательному, причём его худшей части. Это может привести к безумию.

— Вы преувеличиваете. Продажа дырочных телевизоров во всём мире стагнирует.

— Может быть, ваши сигналы за это время уже перешли людям в плоть и кровь. Они уже не могут отличать демонов от реальности. Они больше не знают, что — сон, а что — явь.

— Хорошо, тогда в этом, может быть, и состоит истинная цель системы. Поглощать грёзы. Мы не можем повлиять на грёзы, а демоны могут. Подрыв и терроризм возникают из грёз, хотя потом тоже зачастую превращаются в демонов.

Карум почувствовал, что его аргументы иссякли, и сделал последнюю попытку:

— Тут есть ещё один риск. Инкубатор запрограммирован на то, чтобы среагировать на внешнюю агрессию. Слишком частые запросы на определённые темы «Фортекс» может интерпретировать как агрессию и в результате активирует «Вебмастер–2».

И Науманн, и Альтанс разразились громким смехом.

— И что из того? — спросил Науманн. — Насколько я информирован, задачей «Вебмастера–2» является лишь спасение системы и её новое воспроизводство. А ведь именно этого мы и хотим.

Всё ещё смеясь, Альтанс встал.

— Идёмте, Карум. Я хочу вам что–то показать, — он взял пожилого дипломата за локоть и заставил его подняться.

— Что именно?

— Я готов спорить, вы не знаете, почему здешние скалы называются Исла де лос Серпентес. Я вам это покажу. Тогда вы поймёте и то, почему прекратил существование клуб «Средиземноморье».

Он обнял старика за плечи и повёл его на обветшавшую веранду, пламенеющую в багровом свете заката. Внезапно Каруму стало ясно, что это последний закат, который он видит в своей жизни. Он надеялся лишь, что яд кишевших в песке пресмыкающихся подействует быстро.

11. Антивирус

Голос Энрике Комеллы в трубке звучал жизнерадостно и немного простуженно. Хриплый голос Сато составлял ему резкий контраст. Он с ходу приступил к суровому допросу старика.

— Кто такой Кайзер Сози? И, пожалуйста, никаких отговорок.

Из трубки послышался тихий смех.

— Как я понимаю, вы имеете в виду не фильм, верно?

— Разумеется, не фильм. Речь идёт о неприятностях, которые мы тут имеем. Так кто он такой?

Прошло некоторое время, прежде чем Комелла собрался с мыслями.

— Ну, я позволил себе, так сказать, маленькую шутку… Кайзер Сози — это имя, которое я дал «Вебмастеру–2».

Все присутствующие дружно ахнули, только Сато остался равнодушным. Он удовольствовался замечанием:

— Мне следовало самому об этом догадаться.

Роберт поражённо взглянул на него и вырвал трубку у него из рук.

— Комелла, вы меня слышите? Говорит Жан–Марк Роберт. Вы меня помните?

— Конечно. Вы были ещё подростком, когда начинали у нас…

— Хорошо, хорошо. Но объясните мне, пожалуйста, одно: как «Вебмастер–2» может активироваться, если не было никакого неправомочного вмешательства в систему?

— Ну, это, собственно, может иметь лишь одну–единственную причину. Если «Фортекс» используется непредусмотренным образом. «Вебмастер–2» запрограммирован так, что воспринимает это, как если бы кто–то вторгся и подверг акционеров насилию. В этом случае, и только в этом, «Вебмастер–2» берёт на себя инициативу.

Роберт вытер лоб. Он очень сильно потел.

— Неужели он сотрёт списки участников? Разве у него есть на это полномочия?

— Да, конечно. Если акционеры по каким–то причинам больше не являются авторитетом, в задачу «Вебмастера–2» входит запрограммировать общественное неповиновение. В Лиссабонском соглашении это требование отчётливо выражено. Это условие введено в свод правил в качестве перестраховки против возможного государственного переворота.

— Ах ты, боже мой, — прошептал Роберт. Он увидел, что Сато протянул руку, и передал ему трубку.

Японец не стал долго церемониться.

— Послушайте, Комелла. «Вебмастер–2» создан всё же для того, чтобы обеспечить бесперебойность системы, верно?

— Совершенно верно.

— Тогда почему ваш Кайзер Сози появляется всегда в одной связке с какими–то демонстрантами и протестами?

Из трубки опять послышался тихий смех.

— А это действительно так? Ну, и это тоже нетрудно понять. После того, как «Вебмастер–2» решает, что система попала во вражеские руки, он запрограммирован на то, чтобы рассылать грёзы, противостоящие намерениям агрессоров. Как я уже сказал: он призывает к неповиновению.

Внутри у Сато похолодело.

— Не хотите ли вы сказать, что в это мгновение несколько миллионов интерактивных телезрителей видят те же картинки, которые только что видели мы?

— Боюсь, что да. Но никакого Кайзера Сози на самом деле не существует. Это система, начиная с момента некоего отклонения от правил использования, генерирует собственный антивирус.

Сато швырнул телефон в монитор. Разбилось и то и другое. Он яростно заорал на Роберта:

— Мы должны немедленно вмешаться! Отключить «Фортекс». Разрушить всё, до чего сможем добраться. Другой возможности нет! — И, словно демонстрируя, что он имеет в виду, разбежался и дал пинка по крошечным картинкам паспортов на экране. Мириады светящихся зеленоватым фрагментов дождём посыпались на пол.

Тотчас на мониторе появилось безликое изображение Кайзера Сози, и его металлический голос возвестил:

— Экстренная атака на модуль 3BF. Антивирус активировать.

Роберт бросился на японца, крича что–то, чего Сато не понимал. И только когда он увидел огненный вихрь, который скатывался по винтовой лестнице вниз, ему стал ясен смысл. Но было уже поздно.

Сато вздохнул. Он совершил ошибку, и было только справедливо, что он должен за неё ответить. Смертная агония была короткой, но не безболезненной.

— Вирус уничтожить, — монотонно бубнил Кайзер Сози.

Затем в языках пламени начали взрываться мониторы.

* * *

Фогельник сжимал полевой бинокль.

— Что, чёрт возьми, происходит? — взревел он.

В пустыне, небо над которой было в последнее время свободно от духов и демонов, царила полная неразбериха. Полиплоиды и мозаикос прекратили сражение. Они поворачивались вокруг своей оси и озирались, будто не зная, где находятся.

Лейтенант Билих пытался установить связь с главным штабом. После бесчисленных попыток он беспомощно глянул на своего начальника.

— Это бессмысленно. Селерум не отвечает. Кажется, произошло что–то крайне серьёзное.

Фогельник немного подумал и затем сказал:

— Честно говоря, я не вижу другой возможности, кроме прямого контакта с «Фортексом». Располагаем мы кодом связи?

— Располагаем. Сейчас я попытаюсь.

Пока Билих набирал последовательность цифр, Фогельник снова повернулся к мониторам. Сержант указал ему на экран, куда выводились картинки наружной охраны бункера.

— Взгляните–ка сюда, господин генерал. Они заняли всю местность.

Фогельник с ужасом заметил вблизи укрепления небольшую группу тех омерзительных созданий, которых называли мозаикос. Их легко было опознать по сшитым вместе кускам мяса с разноцветной кожей; из швов сочился гной. То были солдаты, которые так и так годились только на один бой, — произведённые из ещё целых частей павших воинов и снова пробуждённые к жизни, временно оснащённые простейшими жизненными функциями.

Однако монстры вели себя совсем не враждебно. Одни уныло волочили за собой оружие, другие уже бросили его где–то. Зато те и другие проявляли любопытство и осматривали пустыми глазами бункер. Словно загипнотизированный происходящим, генерал не сразу услышал, что Билих обращается к нему.

— Извините, я прослушал. Повторите ещё раз. Вы связались с кем–нибудь из «Фортекса»?

— Да, но тип, кажется, совершенно не в себе. Он заявил, что его зовут Кайзер Сози, и после этого начал что–то монотонно бубнить.

— Монотонно бубнить?

— Да. Смысла я не понял. Кажется, что–то по–французски.

— По–французски? — Фогельник взял из рук лейтенанта телефон и поднёс его к уху.

Несмотря на сильный шум, ему, в конце концов, удалось разобрать серию постоянно повторяющихся фраз: «…le combat. Меня зовут Кайзер Сози. Ce n’estqu ’un début, continuons le combat.[8] Меня зовут Кайзер Сози. Ce n’est qu’un début, continuons le combat. Меня зовут Кайзер Сози. Ce n’est qu ’un début…»

— Господин генерал! — крикнул один из младших офицеров. — Мозаикос снаружи что–то скандируют. Передать это по аудиоканалу?

— Не надо. Я уже знаю, что они кричат. — Смертельно бледный, Фогельник, пошатываясь, добрёл до кресла и упал в него. — Должно быть, действительно произошло что–то очень серьёзное, — пробормотал он усталым голосом.

Сара Доук Традиционный сбор

Ну и ну, что сейчас было! Пора перевести дух и сделать паузу. Пора встретиться с друзьями и сообща подумать, нельзя ли его сконструировать, это будущее, которое идёт нам навстречу, полное неопределённости. Как мог бы протекать такой разговор — и вокруг каких идей вращался бы, — представление об этом пытается дать нам в следующем рассказе Сара Доук.

Дискуссии на горячую тему о «двойном гражданстве» способны вызвать у Сары Доук лишь улыбку: у неё этих гражданств целых три. Она родилась в 1968 году от матери–бельгийки и отца–американца, выросла во Франции, и жизнь её проходит под истинно космополитической звездой. Излишне упоминать, что она говорит на нескольких языках и без усилий переходит с одного на другой. По прошествии времени, когда она «мечтала стать тайным агентом или учёной колдуньей», она, в конце концов, вспомнила, что всю жизнь любила читать и писать. Вот уже десять лет она живёт в Брюсселе и делит своё время между журналистикой, переводами и собственными писательскими проектами. Она ведёт авторские радиопередачи и опубликовала несколько рассказов в журналах. Перед вами — второй её рассказ, переведённый на другой язык (первый был переведён на итальянский).

Сара Доук мечтает о том, что когда–нибудь поселится в маяке, перестроенном в огромную библиотеку.

И ещё она мечтает о лучшем устройстве мира…

* * *

Объявляется традиционный сбор. Время: начало европейского карнавала.

Все получили это сообщение. Но не одним и тем же способом. И не от одного и того же лица.

Более подробную информацию вы узнаете у старосты своего кружка.

Вина лежит на мне. Это я созвала эту встречу. Самое примечательное здесь то, что члены моего собственного кружка не задали мне ни одного вопроса. Мы встречаемся каждый год на карнавале в Брюсселе. Это уже давно традиция. То, что наша договорённость совпала с традиционным сбором, казалось, никому не помешало. Только Александр забеспокоился и, как водится, взвился до потолка.

Я знакома с Александром уже двадцать лет. Бессчётное число раз мы преобразовывали мир, мы мечтали, конструировали и планировали. Но ни разу не обожгли себе пальцы. Уже тогда мы рассматривали себя как бойцы за правое дело; мы совсем не хотели бороться за несбыточные мечты. Мы были неумолимы и неутомимы, часто разочаровывались, но никогда не признавали себя побеждёнными. Мы пробовали себя в «Экологической борьбе за эволюцию» и прилагали все силы, чтобы найти равновесие между традицией и технологией. Мы примыкали к группе «Сыновья атома», которая посвятила себя тому, чтобы реабилитировать науку и её плоды. Мы работали на стройплощадках солидарности и на альтернативном сборе винограда; даже первый «Солнечный урожай» в Томбукту не обошёлся без нас. Воодушевление Александра никогда не ослабевало. Два года в Брюсселе мы строили свою жизнь бок о бок, как брат и сестра.

После того, как он уехал, мы хоть и продолжали регулярно видеться, но времени у нас уже было меньше. Каждый год на карнавале мы всемером встречались. Четверо мужчин и три женщины наряжались в маскарадные костюмы и слушали музыку. Каждый из нас был страстной личностью и любил отклоняться от всякой нормы. Я жила в Брюсселе и была антропологом; наш друг из Тулузы умел колдовать с числами; манерная Ханке из Берлина изучала органичную архитектуру; Томас из Копенгагена, знаток психотропных средств, называл себя скорее знахарем, чем врачом; Насер из Сети, англо–пакистанец, обожал марихуану и считался компьютерным фриком; Ян из Амстердама любил музыку, был отличным диджеем и владел студией звукозаписи. И последняя, но не по значению: Ниам из Корка, безумная лётчица, полная бездонных страстей, хрупкая и неотразимая…

На время карнавала мы были неразлучны и кочевали с одного празднества на другое…


На первом из ежегодно повторяющихся событий нас, как обычно, лишь пятеро: Насер и Александр слишком застенчивы для традиционных послеобеденных походов в хаммам и примкнут к нам позднее.

В турецкой бане тихо. Помещение для отдыха кажется после горячих ванн чудесно прохладным. Ханке беспокойно спит, ей, наверное, снится Тао, и этим она будит меня. Мой протестующий стон, в свою очередь, будит мягко улыбающегося во сне Томаса. Мы на цыпочках удаляемся в чайную комнату.

Его общество меня немного гнетёт: мне иногда недостаёт чувства такта, а Томас уж больно чувствителен.

— Ну, Манон, великий староста кружка, говори — для чего созван этот традиционный сбор?

— А я уже недоумевала, когда же ты наконец спросишь об этом. Я хотела бы воспользоваться суматохой карнавала, чтобы подготовить проект «Конституция».

Томас побледнел.

— Ты шутишь!

— Ещё никогда в жизни я не относилась к чему–нибудь с такой серьёзностью.


И так далее. Томас вне себя. Буря разразилась; сегодня вечером будет ещё хуже. Тем не менее он тоже мечтает, как и я, о единой расе всех людей. Это большой шаг, который имел в виду Армстронг, грандиознейший проект всех времён, конец эпохи: великое объединение.

Когда сообщество впервые вышло на контакт со мной, я тут же позвонила другим. Мы говорили и плакали от радости и надежды. Существовала огромная сеть, которая охватывала весь земной шар; мужчины и женщины, работающие только на одну цель: объединить человеческое племя, принимая во внимание все различия и особенности. Как мы могли устоять против такого?

Сегодня вечером мы все соберёмся у меня перед официальным началом карнавала. Но праздновать встречу, вместе есть, демонстрировать наши костюмы и бесконечно рассказывать — всего этого на сей раз не будет.

Я знаю, что этим решением — именно сейчас запустить проект «Конституция» — я стронула лавину. Уже несколько месяцев об этом велись более чем жаркие дебаты. Некоторые за. Другие против. Конечно, есть и такие, кто колеблется и не может принять чью–то сторону. Если у меня получится, назад пути не будет. После этого достаточно будет нажать кнопку, чтобы завоевать мир.


Томас всё ещё дуется, когда мы приходим ко мне домой. Он сдержан и молчалив. Никто не осмеливается с ним заговорить. Александр и Насер ждут нас перед входом в дом. Теперь отступать некуда. Переступив через порог, Ханке насмешливо улыбается; настал момент истины.

Все осторожно рассаживаются и поначалу подчиняются обычному порядку. Но вскоре забывают про него, чтобы продемонстрировать независимость и с самого начала прояснить свою позицию. К счастью, квартира большая.


Проект «Конституция» существует уже несколько лет и тесно связан с большим сообществом. Как и многие другие, я рассматриваю его лишь как первый этап. Речь идёт о референдуме, который предстоит провести по всему миру. При этом будут использоваться все электронные вспомогательные средства: предстоит исследовать и оценить мнение каждого, кто сможет воспользоваться этими средствами. Вопросы просты и однозначны. Есть лишь один выбор: либо Да, либо Нет. Один клик — и ответ тут же в сети. Все результаты будут собираться в огромных банках данных. Ещё один клик — и ООН, Евросоюз и Интер–Американская Конфедерация будут в состоянии перепроверить легитимность опроса. Только представьте себе это чудо: во всём мире каждый мобильник, каждый компьютерный почтовый ящик, каждый банкомат, каждый общественный терминал и каждая панель управления игрового автомата ставит вопросы, вопросы, вопросы…

Я убеждена, что мы должны решительно взяться за дело. Но если я не в состоянии убедить даже моих братьев и сестёр… Если я не могу убедить шестерых, как я справлюсь со всем человечеством?

Я вполне отдаю себе отчёт в своих иллюзиях. Я знаю те ветряные мельницы, против которых сражаюсь, но мне хочется бросить хотя бы песчинку в большую и слаженную машинерию этого мира. Всё должно начаться с шёпота, который, в конечном счёте, завершится громким рёвом.

Единая человеческая раса, судьба человечества — это всего лишь звучные слова для очень простого идеала. Объединение человечества вне всяких общественных структур, общие ценности, согласие во всём мире. Безмерная нежность планеты к примирённому с самим собой человечеству. Так выглядит моя излюбленная мечта, мой ультимативный фантом: заняться любовью с миром, разделить с ним радость и волшебство сознания и жизни…


Александр открывает огонь:

— Ты расставила нам ловушку, Мэн. Это было неправильно.

— Ты очень хорошо знаешь, что теперь, здесь и сейчас, — самый подходящий момент начать операцию. Не надо притворяться обиженным.

Горячность нашей перепалки заставила остальных замолкнуть. Ниам уронила свой стакан.

Александр наконец отбросил свои страхи в сторону.

— Извини, Манон. Попробуем вести себя как цивилизованные люди.

— Именно этого я и хотела.

Ханке, как всегда, сыграла роль посредника.

— И каковы же твои аргументы? Говори, не мучай нас…

В её взгляде всегда чудится ирония. Извиняющимся жестом я перебиваю её; я просто обязана принять меры.

— Подожди. Первым делом мы должны установить основные правила нашего разговора. Если мы этого не сделаем, то быстро погрязнем в мелочах, вы это сами знаете. Правила просты и вам давно известны. Каждый может изложить свою точку зрения так, чтобы его не перебивали. Каждая точка зрения уважается без всяких Но и Если, поскольку ни один из нас не присваивал себе право на истину. Тема сегодняшнего вечера всех нас задевает за живое; несмотря на это, мы должны постараться, чтобы она не лишила нас рассудка. Независимо от того, говорим мы или слушаем, запрещены удары ниже пояса, равно как и переход на личности. Давайте все попытаемся сохранять спокойствие, но если кто–то из нас слишком увлечётся, никто не должен оскорблять его…

— Мэн, ты серьёзно считаешь, что это необходимо?

Ян неисправимый оптимист. Он не в состоянии представить себе, что мы можем не прийти к единству. А ведь в мире звуков гармония часто возникает из дискорданса, из взаимопроникновения слоёв.

— Я хотела бы всё сделать правильно. Я думаю, это очень важно…

Первое сражение я выиграла. Все смотрят на меня с благожелательными улыбками. Напряжение снизилось до терпимого уровня. Но у меня от страха до сих пор в желудке спазмы. Я поворачиваюсь к Александру. Я точно знаю, что он воспринимает всё это отстранённо. Мне больно, что я, может быть, теряю своего лучшего друга.

— Собственно, я даже не знаю, имею ли я право участвовать в этом проекте…

Томас бледнеет. Насер выпрямляется в знак протеста. Но Александр жестом успокаивает их:

— Дайте мне сказать. Я не знаю, есть ли у меня право участвовать в этом проекте, поскольку я не убеждён, что ещё верю в идеалы, на которых он базируется.

Когда он говорит, это всегда оказывает одно и то же действие. Его глаза искрятся; его эмоции становятся ощутимы, и он умеет заразить ими других. Он просто притягателен, он завораживает нас. Но сегодня я его боюсь.

— Я хотел бы объяснить вам мою сдержанность, это мой долг перед вами. Я считаю, что современная жизнь убивает наше многообразие, а прогресс разрушает самое ценное, чем мы обладаем: нашу индивидуальность.

Все уважительно молчат. К моему страху примешиваются нежность и осторожность.

— Я знаю, звучит довольно абстрактно. Но это меня глубоко беспокоит. Это же и мешает мне, поскольку у меня такое впечатление, что я вас предаю. Но я просто не верю больше в то, что судьба человечества — большое единое племя. Я также не думаю, что мы предназначены для того, чтобы взаимно принять друг друга и перемешаться. Когда мы нашли друг друга, мы потеряли нашу неповторимость и задохнулись в недостатке индивидуальности. Ведь мы делали не что иное, как взаимно влияли друг на друга, заражались друг от друга и всё больше теряли себя. Колонизация всё это чётко проделала. Принцип неопределённости Гейзенберга применим к людям точно так же, как и к элементарным частицам. Даже с самыми изощрёнными мерами предосторожности этот процесс уже не поддаётся ни остановке, ни торможению. Точно так же, как и вы, я долгое время считал, что мы могли бы спасти то, что нам осталось, если бы пожертвовали различиями в пользу сходства. Но теперь у меня больше нет ни малейших сомнений: одного только знания о существовании другого достаточно, чтобы разрушить наше многообразие.

Посмотрите хотя бы на нашу группу. Мы знаем друг друга так давно, что уже стали похожи друг на друга. Но нам всё равно приходится устанавливать правила перед тем, как что–то обсудить. Мы замечаем, что малейшие разногласия причиняют нам боль. Как раз сегодня вечером мы чувствуем это особенно остро. Я действительно не могу сказать, разделяю ли я ещё идеалы, которые так много лет объединяли нас. Я не знаю, перенесу ли я распад нашей группы и смогу ли устоять перед соблазном распада. Мы непременно хотим быть похожими. Мы слишком остро нуждаемся в том, чтобы остальные шестеро соглашались с нами, имели такую же систему ценностей и поддерживали нас во всём. Я и сам, любя, с радостью попался бы в эту ловушку, и пусть бы меня брали голыми руками. Но всё же представьте себе на минуточку, что́ всё это значит в планетарном масштабе… Я бы никогда не простил себе, если бы всё–таки принял в этом участие. Я не могу ратовать за то, что разрушает последние богатства…

Запал Александра лишает меня рассудка. В его обвинительной речи столько огня, столько боли. У Ниам в глазах стоят слёзы. Ян чего–то застыдился, но не так сильно, как Насер. Томас заворожённо слушает. Я ещё никогда не видела Александра таким раскрытым. Его решение пугает меня. Мой друг хочет удалиться от мира. Мой брат хочет отречься от людей. Я чувствую себя потерянно и хватаюсь за руку Яна. Тот крепко сжимает мне ладонь, встаёт и обнимает меня. Александр тоже встаёт. Он продолжает:

— Так многое уже стёрлось из нашей памяти. Каждый день исчезает какая–то традиция и забывается какой–то миф. Мне это тяжело, так с какой же стати я должен прилагать к этому и свои усилия? Я уже давно решил посвятить свою жизнь сохранению и спасению того, что считаю бесценным наследием человечества: культур, истории, обрядов, ритуалов веры, выражения наших различий. Я хочу попытаться создать искусственный интеллект, в котором хранились бы наши мифы. Целую сеть искусственных интеллектов, которая на века сохраняла бы индивидуальность каждого отдельного народа, когда–либо жившего на Земле. Мне больно, что стольких вещей уже никогда не увидеть. Я знаю, что моя борьба обречена на поражение и что мои искусственные интеллекты — может быть, единственное, что останется от человеческого многообразия. Но в вашем проекте я не хочу участвовать.

Он умолк, опустив голову. И потом снова — последний рывок:

— Мне очень жаль, Насер, Томас, я просто не могу. У вас наверняка есть другие аргументы, и ваши основания могут быть гораздо весомее моей, очень личной, точки зрения. Я прошу прощения.

Он угас в полном смысле этого слова. Его чувства подавили его. Мы все молчим. Никто не осмеливается заговорить. Александр стоит один. Мы, остальные, тесно сгрудились. Нам ясно, что он не хочет, чтобы к нему прикасались. Он скрестил на груди руки. Он очень бледен.

Верная Ниам ломает лёд, разбивая свой стакан. Хрустальный звон всех вспугнул и разрядил атмосферу. Она твёрдо заявляет:

— Теперь я скажу.

Мы удивляемся. Она поправляет подушку и садится между моими коленями. Мы с Яном держим её за обе руки.

— Итак, я начинаю. Мне не понадобится много времени, по крайней мере, мне так кажется. Я уж точно не так непреклонна, как Александр, но я должна освободиться от груза кое–каких вещей. Для тебя, Александр, традиции — самое большое богатство человечества. С этим я не согласна. В твоём уравнении есть несколько неизвестных. Особенность всех традиций — изменяться, попадать в забвение и снова возрождаться, когда это входит в моду. Со временем, в руках других людей они приобретают новое лицо. Так же ежедневно рождаются новые формы веры и новые традиции. Как я восхищалась благодарственной молитвой Чипа и Дейла их великой святой Игги Поп! Прекрасно придумано! Традиции умирают, но одновременно рождаются новые. Кроме того, нельзя не признать, что некоторым традициям было бы лучше умереть на благо человечества. Таким, например, как ритуальное обрезание клитора у девочек. Для меня это вообще преступный ритуал, его нельзя возрождать снова. Убийство новорождённых, чтобы держать под контролем резкий рост населения, нечто по–настоящему ужасное, хотя найдётся пара–тройка аргументов и за это. И традиции шариата, который наказывает супружескую неверность побиванием камнями, а воровство — отрубанием руки, я тоже не считаю хорошими. И есть ещё много других обычаев, которые прямо–таки оскорбительны для моего представления о справедливости и для моего здравого смысла.

Если бы я не знала тебя, Александр, мне бы, наверное, стало дурно от твоего монолога. Я бы подумала: уж не из фашистских ли речей ты почерпнул свои аргументы? Но я знаю тебя. Я знаю, что тебе дорог каждый человек и каждая культура на земле. Тем не менее, я должна тебе сказать, что ты, на мой взгляд, демонстрируешь менталитет музейного хранителя. Раньше ты боролся на стороне «Сыновей атома», ты приветствовал модерн, святую эволюцию и знание. Ты поддерживал их по мере сил, ты был счастлив, что мир изменяется, что знание распространяется, что общество начинает жить более осознанно. Ты выступал за личную ответственность и обязательства граждан. Ты выходил вместе с нами на демонстрации против того, что было плохо. Я знаю, что сегодня у нас больше нет доступа ко многой важной и полезной информации, и очень сожалею об этом. Мне не нравится общее понижение уровня, которое, несмотря на все принятые нами меры, влечёт за собой глобализация. Но после того как движение уже запущено, после того как мы больше ничего не можем сделать, кроме как запереть целые народы за стенами, чтобы положить предел тому, что ты называешь опасностью заражения, мы должны изменить нашу тактику и предпринять новую атаку. Но на сей раз более осознанно и с более широким участием.

Проект «Конституция» прежде всего поставит мир перед знанием его реальностей и сходств. Референдум — это род вируса, который должен контрабандой внедрить в людей сознательность. Референдум создаст новые идентичности и новые различия. Он должен, так сказать, стать предупредительным выстрелом, который снова приведёт в действие весь механизм. Источник всех мифов таится в жизни, Александр. Не надо препятствовать дальнейшему вращению колеса. Я лично твёрдо убеждена в том, что есть сила, которая от начала времён побуждает нас снова найти изначальное племя, преобразовать его и вновь основать. Мы родились для того, чтобы стать единым народом без границ и без наций, многообразным народом, который будет в состоянии сотворить рай. Мы живём с ощущением вины двадцатого века и с сознанием наших пределов. Но даже в рамках отпущенных средств и возможностей мы всё же должны выполнить нашу задачу. Мы обречены иметь дело с этим миром — наблюдать его, описывать и чувствовать — не будучи в состоянии когда–нибудь его действительно постичь. Наша цель — великое единение, истинное возрождение. Оно неизбежно, но мы склонны к нетерпению. Давайте же дадим эволюции хороший толчок вперёд.

Когда она смолкла, стало понятно, что ей необходимо отдышаться. В глазах её стояли слёзы, щёки были влажными. Всё это время мы держались за руки. Мужественная, милая Ниам! Ханке встаёт и идёт к нам через комнату, чтобы тоже обнять нашу рыжеволосую.

Александр приносит из кухни чай.

— Итак, я нахожу, что в этой традиции есть и кое–что хорошее! — заявляет Томас, которого все эти излияния развеселили. — Что меня удивило больше всего в твоём решении, Мэн, так это твой выбор в пользу референдума. В Бельгии референдумы противозаконны, и для этого есть свои основания. Нет ничего более противоречивого и вредоносного. Даже швейцарцы уже отказались от такой формы принятия решений. Объединение всех людей в одно племя так же близко моему сердцу, как и вашим. Но средства попасть туда выбраны неправильные. У меня нет желания всю ночь напролёт хлестать себя по ушам дискуссиями. Поэтому я постараюсь быть предельно кратким. Я всё ещё вижу себя борцом за изменения и эволюцию, однако цель не всегда оправдывает средства. С референдумом мы идём на большой риск. Мы ставим тем самым телегу вперёд вола. Хотя многие вещи являются общими для всего населения мира, но язык к этим вещам не относится. А если мы не в состоянии понять друг друга, то как же наши вопросы, как бы точно они ни были сформулированы, смогут произвести хоть малейшее впечатление? Мы никогда не сумеем гарантировать достоверность результатов, поскольку мы неспособны обеспечить однозначность посыла.

Я знаю, мы очень много времени потратили на то, чтобы отточить вопросы и преодолеть именно это препятствие. Но с референдумом мы подвергаемся риску создать конституцию двух классов. Мы выбрали английский, потому что это точный язык и на нём говорят почти во всём мире. Но в том–то и дело, что почти. Не каждый на нём говорит, не каждый его понимает, во всяком случае, понимает не обязательно одинаково. Я не верю, что мир готов к такому откровению. Тем не менее, я бы ни в коем случае не хотел, чтобы с этим проектом было покончено. Предлагаю немного отсрочить всемирное проведение проекта «Конституция». Мы могли бы начать его хоть сегодня ночью, но, пожалуй, стоило бы ограничиться западным миром. Или ещё лучше: нашей доброй старой Европой. Тогда у нас всё ещё будет достаточно времени заняться дальнейшей его проработкой и исправлением.

С этими словами он сел. Насер, казалось, оцепенел. На губах у Ханке всё ещё блуждала её улыбочка. Эта женщина на самом деле необыкновенная. Я не знаю больше никого, кто бы так умел скрывать свои чувства, при этом не подавляя их в себе. Большинство мужчин испытывают перед нею страх, и даже карнавальная юбочка, составленная из галстуков, срезанных у неё в Кёльне, мало способствует их успокоению. Но она над этим лишь посмеивается. Её это вообще не заботит.

Аргументы Томаса мне нравятся. После нашей размолвки в хаммаме я немного боялась его выступления. В конце концов, он там был не на шутку рассержен.

Больше никто сказать не вызывается. Насер и Ханке лишь молча переглядываются. Насер не знает, что добавить к сказанному. А Ханке неохота говорить. Наша берлинка принадлежит скорее к разряду молчаливых. Ян не находит слов, которые выразили бы его видения. Его коммуникационный посредник — музыка. Если все отказываются говорить, значит, наступает мой черёд.

Я беру себе ещё одну отсрочку: иду на кухню, вытряхиваю пепельницы, прихватываю новые напитки. Остальные смотрят, как я хлопочу. Они, блестя глазами, поднимают свои стаканы. Это знаменательный вечер. Я так боялась их предложений. А всё оказалось так спокойно и печально. Как похоронный ритуал. Многое бы я отдала за то, чтобы мне сейчас не нужно было говорить!

Ханке и Ян ничего не скажут. Они безоговорочно примкнут к моему решению; это мы уже обсудили. Насер, кажется, сговорился с Томасом. Он тоже хотел бы избежать «цивилизационного шока». Как было бы хорошо насладиться тишиной этого облегчения, но ведь я должна, в конце концов, замахнуться на большее. Ведь я же хотела столкнуть лавину! Ну, давай же, Мэн!

— Хоть мне и несладко признавать это, но вы все правы. И вы все неправы. Я уже поняла, что вы боитесь, — но чего? Того, что наш великолепный проект «Конституция» действительно может осуществиться? В реальности? Честно говоря, я не думала, что вы так наивны.

Они все утомлены и не перебивают меня.

— Неужто вы действительно верите, что нам дадут возможность дойти до конца? Дадут нам развернуться? Вы что, всерьёз верите, что результаты нашего опроса кому–то для чего–то пригодятся? Ах, как я вас люблю! Сегодня ночью в Интернет–кафе на Вифлеемской площади я нажму на кнопочку и запущу гулять по сети вирус. Множество людей будут ломать голову, получив нашу весть. Несколько газет сообщат об этом. Но это уже было. И если даже событий последует чуть больше, это всё равно не более чем шалость глупых юнцов. Даже если всё будет развиваться так, как мы это предвидели, поход к урне — единственно легитимная форма выборов. Но поскольку на нас смотрят почти как на террористов, даже в этой форме нам будет отказано.

Я, конечно, понимаю, мы все мечтаем о том, чтобы изменить мир, но ваша реакция показала мне, насколько серьёзно мы уже относимся к себе. У нас нет никакой легитимности, у нас нет власти, и мы никого не представляем, кроме как самих себя. С чего вы взяли, что правительства вдруг ни с того ни с сего позволят нам изменить мир по нашему усмотрению? Наша единственная сила состоит в том, чтобы заставить людей задуматься. Проект «Конституция» не изменит облик мира за один день, но он изменит нескольких людей. Наших сторонников прибавится. Вдобавок у нас на руках будут результаты самого обширного опроса всех времён. Невообразимое количество информации, которую мы сможем положить в основание нашей борьбы. Мы не изменим мир тем, что зададим несколько вопросов, даже если мы сделаем это сенсационным образом. Но мы сможем воспользоваться сенсационными средствами, чтобы прозондировать мир и узнать его лучше.

Проект «Конституция» — наш троянский конь. С системой, которую мы поставили на ноги, мы проникнем всюду. Это одна из наилучших осуществлённых и защищённых хакерских атак всех времён. Мы исхитримся прорваться, мы поставим перед людьми несколько этических вопросов. Одни люди ответят на них, другие — нет. Но все их увидят. И задумаются над ними. Томас критиковал язык нашего опроса. Двусмысленность — это суть языка. Два человека, говорящих на одном языке, выросших в одинаковой социо–культурной среде и учившихся одному и тому же, зачастую не понимают друг друга, потому что придают одним и тем же словам различное значение. Абсолютно точная коммуникация просто–напросто невозможна. Большинство учёных дают определения своим идеям и растолковывают свой словарь, прежде чем приступить к дебатам или к изложению своих теорий. Какой бы язык мы ни выбрали, нас никогда не поймут в полной мере. Зато мне нравятся другие аргументы, которые привёл Томас, и я за то, чтобы последовать его инициативе и для начала обратить проект только на Евросоюз. В ЕС мы имеем дело с более или менее гомогенным обществом, чьи история и культура некоторым образом сходны.

И всё же я должна вам объяснить, почему я выбрала именно европейский карнавал, чтобы приступить к проекту «Конституция». В нашем проекте я заметила несколько ошибок и думала о том, как их обойти, не упуская из виду первоначальные цели. Но чем больше я об этом думала, тем ирреальнее и утопичнее казался мне весь замысел. Гораздо ирреальнее и утопичнее, чем мне бы хотелось. Правда, помимо нашей цели, я поняла, какая бесценная информация попадёт нам в руки в виде ответов на наши вопросы. Как антрополог, я не могла устоять перед этим. Мне настолько не терпелось получить результаты, что я подумала вот о чём. Если присмотреться, то бросится в глаза, как мы сложны. С помощью прогресса мы открыли реальность, наука обрушила на нас сомнение, а с революцией мы обрели право на счастье. И между делом нажили личную индивидуальность. Власть государства над нами становилась тем незначительнее, чем меньше мы нуждались в нём, чтобы удовлетворить наши потребности и желания.

Естественно, всё ещё существует некая ностальгия. Традиции Александра. Застой просто даёт человеку более высокую защищённость, чем перемены. Перемены содержат в себе неизвестное, переменам присущи сомнения. Традиция даёт уверенность. Она укоренена и оправдывает нормы, которые сама же создала, она препятствует размышлениям и позволяет не брать на себя ответственность. Но все мы знаем, что эволюция неотвратима. Когда машина уже запущена, её никто и ничто не остановит. В нашем праздном обществе нормы становятся нонконформистскими. Каждое поколение ставит под вопрос предшествующее; технология довершает остальное. Иногда кто–то теряет при этом почву под ногами. Общество индивидуальностей ещё не очень старо. Мы тоже знаем его не очень хорошо. Но оно принципиально изменило наше представление о реальности. Психология, социология, этнология и антропология постепенно разрушили все бастионы реальности. Менталитет Запада радикально изменился. Мы знаем, что мы существуем, мы знаем, что, несмотря на все различия, мы похожи, мы знаем, что мы все равны. Человек имеет своё место в мире, равно как и любое другое живое существо. Человек несёт некую ответственность перед этим миром. В конце концов, самого себя определяешь через возможности выбора, которые тебе предоставляются. Но на самом деле у тебя никогда не было выбора…

На этом месте я заставила их улыбнуться.

— Мы паломники сомнений. Мы не в состоянии примкнуть к господствующей доктрине, хотя соблазн велик. Общество — это пространство, где мы можем вновь обрести друг друга, пространство, которое мы построили тем, что познакомились и научились друг друга уважать. Это пространство, где мы пытаемся жить в гармонии с другими. Это пространство, которого так боится Александр, пространство, в котором накапливаются наши сходства. Мы строим это пространство благодаря нашему истинному самопознанию, но и благодаря глубокому познанию других. Если мы ожидаем, что другой признает нашу реальность, мы должны признать и его реальность. И я желаю этого для всего человечества. Я не говорю, что я хочу создать это, поскольку вряд ли для этого хватит одной–единственной жизни. Я хотела бы выявить тождественность людей. Я хотела бы открыть им, что их связывает, не задевая того, чем они хотели бы остаться или стать.

Глаза у всех сияли. Я вздохнула с облегчением.

— И если честно, Томас, эта твоя идея… Я не понимаю, как я сама до этого не додумалась. Проблематика культур всегда мне мешала, и ты, наконец, раскрыл мне глаза. Осуществить проект сперва в ЕС означает отступить на один шаг, чтобы лучше взять разбег. Начать с малого, никого не обидеть, но дать о себе знать. В спорах сегодняшнего вечера речь шла об идеализме и осторожности. И хотя победила осторожность, это вовсе не означает поражения идеализма. И это хорошо. Правда, мы не услышали ни Насера, ни Ханке, ни Яна, а уже через полчаса начнётся карнавал. Ну что, двигаемся?..

Маркус Хаммершмитт Утка Вокансона

В предыдущей истории мы, кажется, снова вернулись в современность, в нашу реальность.

В этой реальности имя Маркуса Хаммершмитта — синоним литературно взыскательной научной фантастики. Это знают все, кроме тех, кто в Германии определяет, что есть и что не есть литература, — непризнание последних подвигает Хаммершмитта к едкой иронии, но не к тому, чтобы отступиться от научной фантастики, ибо в его глазах «лишь она в состоянии с одной стороны предвосхищать, а с другой — критически анализировать технологическое развитие, его ложные обещания и мифы».

Маркус Хаммершмитт родился в 1967 году в Саарбрюккене, живёт в Тюбингене. С 1994 года он — свободный писатель.

Его первые публикации появились в «Библиотеке фантастики» издательства «Зуркамп». Всё началось в 1995 году с «Der Glasmensch», сборника научно–фантастических рассказов, один из которых тут же получил Премию немецкой научной фантастики. В 1997 году последовал «Wind», два коротких романа под одной обложкой, и, наконец, в 1998 году — роман «Target», который в 1999 году снова был переиздан в одном собрании с произведениями именитых авторов НФ и теперь стоит там в одном ряду с романами Станислава Лема, Г. П. Лавкрафта, Дж. Г. Балларда и братьев Стругацких. После этого Маркус Хаммершмитт расстался с «Зуркампом» и перешёл в молодое, но более энергичное издательство «Гамбургский аргумент». В 2000 году вышла в свет «Der Opal», космическая опера. В 2001 году последовал роман «Der Zensor», в котором в XXI веке культура майя переживает ренессанс и, благодаря господству нанотехнологий, покоряет Европу. «Polyplay», вышедший в 2002 году, — это научно–фантастический детектив на фоне альтернативной истории, в которой победил социализм и ФРГ была присоединена к ГДР.

Список его наград подтверждает, что Маркус Хаммершмитт признан и вне рамок жанра научной фантастики: он был удостоен в 1997 году премии Тадеуса Тролля, в 1998 году — премии Гутенберга, в 1999 году — Литературной премии Вюрта и «Digital Content Award» в 2001 году. Кроме того, ему были присуждены специальные премии в области научной фантастики — Немецкая (1996 г.) и Курда Лассвитца (1999 г. и 2001 г.).

И это ещё далеко не всё. Из–под пера Маркуса Хаммершмитта выходят стихи, онлайн–проекты, радиопьесы и политические статьи, и прежде всего эссе.

Во что человек может впутаться, даёт понять следующий рассказ, в котором в весьма занятный коктейль смешаны политика, техника и психология. Герой рассказа решает взять собственное будущее в свои руки — правда, лишь после нескольких крепких пинков в самые чувствительные места…

* * *

Вообще–то, плевать мне было на этих поганых негров. Я всего лишь хотел что–то сделать, наконец, со своими деньгами, что–то разумное, а именно: ещё большие деньги. Или я хотел того, что получил? В принципе, всё началось с замечания моего бесполезного друга Рюдигера.

Я знаю Рюдигера со студенческих лет. Он, в отличие от меня, изучал, кроме машиностроения, ещё социологию и философию. Но это ему всё равно ничего не дало. Он такой же бестолковый, как и я. Правда, в дурацких высказываниях и цитировании великих философов он гораздо круче меня. Хотя это не преимущество. Кроме того, он ещё и марксист. Циничный марксист, как он сам говорит. Я бы сказал, придурочный марксист, но циничный — тоже верно, поскольку, хотя иногда он кроет меня цитатами из Маркса, но вместе с тем он задолжал мне чёртову кучу денег, которых мне больше не увидеть. А значит, Рюдигер не только философ, марксист и циник, но и иждивенец. Такие вот у меня друзья. Они пробавляются за счёт моих денег и кроют меня цитатами с косматой бородой, заимствованными у замшелых философов, которые тоже носили косматые бороды. Собственно, друг у меня всего один. Рюдигер. Отношения у нас сложные. Я–то не марксист. Я стихийный либерал.

В тот вечер мы уже хорошо накачались. А если до конца честно, мы были пьяны вдрызг. Больше не могли шевелиться. Но всякий раз, когда мы уже не можем шевелиться, пробивает час Рюдигера. Час разоблачений.

— Кал Маакс. Истомость… стоимость… изменение стоимости, — завёл он, а я подумал: «Ну, началось! О боже!»

Потом некоторое время было тихо. Рюдигер собирался с силами.

— Изменение стоимости денег, которые должны превратиться в капитолий.

Он захохотал, пьяно и громко.

— Ха–ха–ха! В капитолий! Вот славно–то!

Ещё один глоток для подкрепления.

— …должны превратиться в капита–а–ал, — продолжал он, — иначе эта штука… деньги… не может действовать. Ты хоть знаешь это, эй, мудрец?

Он смотрел на меня осоловело, как боксёр в нокдауне, и я знал, что сам такой же невменяемый. Когда он называл меня «мудрецом», дело было плохо. А я не мог достойно защититься. Я даже не был уверен, смогу ли я встать, чтобы сходить в туалет. Я был также не уверен, говорил ли когда–нибудь Маркс об «этой штуке… деньгах».

— Но! — внезапно выкрикнул Рюдигер. — Поскольку! В качестве покупательного и платёжного средства они лишь ре–а–ли–зируют цену прод… цену прод… ну, ты знаешь. Хихи. Цена кусается. Тогда как! Они, застывая в своей собственной форме, как кекс, который никто не ест, становятся окаменелостью. От остающихся бога… богатыми… от остающихся равными стоимостных велич… — Рюдигеру пришлось сделать ещё один глоток. — …величин… и так далее.

Он посмотрел на меня с заносчивостью пьяницы.

— Знаешь, что это значит, ты, мудрец? Знаешь, что это значит?

— Мне плевать на кекс! — бормотал я.

— Окаменелость! Ты и твои деньги, вы оба окаменелое дерьмо! Ты с ними ничего не делаешь, только сидишь на них своим окаменелым за–а–адом! Кал Маакс! Он считал: даже капиталисты лучше, чем вы, наследнички! Капиталист, он хотя бы что–то делает! А ты окаменелое дерьмо!

Потом он закрыл глаза и погрузился в нечленораздельный лепет, из которого я лишь с трудом мог разобрать «разделение на классы», «не капитал», «рабочая сила». Потом он начал напевать «Интернационал».

— Ты, бестолочь, — ловко ввернул я. — Да ты живёшь за счёт окаменелого дерьма.


М–да. И в следующие дни я понял, что, пожалуй, накачался в тот вечер не под самую завязку, поскольку мог припомнить всё это дерьмо. Весёлым мне это не казалось. Я даже был по–настоящему сердит. Чего он, собственно, себе воображает! Мои деньги вовсе не превратились ни в какую окаменелость! Они приносили банковский процент! «Но они не работают!» Это я тоже помнил. Это мне говорил и мой финансовый консультант. В банке. Который не хотел, чтобы мои деньги прозябали на обыкновенном банковском счёте и в облигациях государственного займа. Они будто сговорились между собой. Мой банковский консультант и мой друг, вульгарный марксист Рюдигер, придерживались одного мнения: окаменелость. Что–то должно было случиться.

В этот день случилось не одно что–то, а два. Во–первых, я искал в Интернете цитату из Карла Маркса. И нашёл её. Естественно, без «этой штуки, денег» и без «кекса». Но всё равно совершенно непонятную. Как и прочее дерьмо, которое Рюди вешал мне на уши и раньше. Однако я усвоил, что «окаменелость» — это нехорошо. Итак, их было уже трое, кто советовал мне пустить деньги в дело. Мне вспомнился вдобавок и четвёртый: отец. Он ещё на смертном одре сказал мне: «Сделай из них что–нибудь! Чтоб не только прогулять да прокатать на скоростных машинах». Пришлось пообещать ему это. Странная подобралась четвёрка. Я всерьёз задумался.

И решил рассчитаться с Рюдигером. Я записал, сколько он мне должен. Припомнил я далеко не всё, а только около 100 000 евро. Довольно длинный список отдельных долгов, а ведь если присмотреться внимательней, помимо этого списка, я регулярно просто так «поддерживал» его. В среднем по тысяче евро в месяц. Уже многие годы. Но этот расчёт я тут же выбросил. И из головы тоже. Я не хотел запугивать своего единственного друга.

А вечером пришёл тот е–мейл.

Ну кто же настолько глуп, чтобы всерьёз относиться к рекламному спаму? Я. Стефан. Типичный придурок Новой Экономики. «Если они слишком много обещают, держись от них подальше», — так говаривал мой покойный старик. И он был прав. Но всё, что излагала фирма «Портатех лимитед», звучало так заманчиво. Они хотели строить минифабрики и сбывать их в странах третьего мира. Фабрики, которые помещались в двенадцатиметровом контейнере. Пекарни, металлообработка, электроника, изготовление шин, пластиковой посуды, алюминиевых вёдер и так далее. Каждая мини–фабрика — со своей специализацией, помещённая в стандартный судовой контейнер длиной двенадцать метров, пригодный и для железной дороги, а то и для самолёта и вертолёта. Неразвитые страны, заросшие джунглями и лишённые какой бы то ни было инфраструктуры? Рваные транспортные пути? Нехватка средств для крупных инвестиций? Всё это не проблема для мини–фабрик: они маленькие, относительно дешёвые, в эксплуатации просты и мобильны.

Но, разумеется, всё находилось пока в стадии разработки. Мол, существует уже действующий опытный образец, который они охотно мне продемонстрируют, но для серийного изготовления требуются дополнительные инвестиции. И вот как раз и ищут людей с перспективным видением, желающих вложить средства в «нестандартное технологическое поле». Возможности получения прибыли колоссальные. Что нужно нищему третьему миру больше, чем готовые для внедрения производственные мощности, которые, к тому же, можно приспособить к местным потребностям? Да эти фабрики у нас просто из рук будут рвать, будут–будут. А ещё и этическая «прибавочная стоимость»! Тот, кто поддержит «Портатех», поддержит, в конечном счёте, третий мир. Получается, можно одновременно сделать что–то не только для собственного обогащения, но и для негров. Класс! Осталась лишь подготовка к серийному производству, всё остальное уже проделано. Ближайшая демонстрация прототипа для заинтересованных лиц: Кинцигхофен/Бавария, 12.05, в 14–00 на фирме «Логистика Людвиг», внутренний двор.

Рюдигер сразу же проявил скептицизм. Вот ведь чудо: будучи врождённым паразитом, он своих собратьев по виду чуял за километры против ветра.

— Они хотят тебя ободрать, — тут же заявил он. — Кинцигхофен — да это тоже третий мир. Всё враньё, на спор. Мини–фабрики? Что–то я никогда про такое не слышал. А ведь я регулярно читаю «Экономист», «Файнэншл Таймс» и «Файнэншл Таймс Дойчланд». Марксисту такая информация необходима. И там ничего не пишут ни про какие мини–фабрики. Я бы не стал в это ввязываться.

— Ты просто боишься, что я разорюсь, и тогда ты больше не сможешь меня доить, ты, оболтус.

— Может, и так, — сказал Рюдигер и ухмыльнулся.

Мне следовало бы внимательнее отнестись к этой ухмылке.

Я поехал в Кинцигхофен.


Шоу было что надо. День выдался ветреный, и у главного клоуна («Д–р Эберхард») вырвало из рук бумаги. Он должен был броситься за ними вдогонку. Но не стал этого делать. В остальном всё проходило превосходно. Фабрика–контейнер при своих двенадцати метрах длины и трёх метрах высоты выглядела не такой уж мобильной и не такой уж мини и была специализирована на производстве вёдер для воды. Вёдер из алюминия.

— А теперь напрягитесь и представьте себе Африку, — сказал этот хорошо одетый специалист по продаже контейнерных фабрик. — Что в Африке является самой насущной проблемой? Ну?

Полные надежд инвесторы, среди которых был и я, глупо таращились на него.

— Солнце? — отважился один из нас, а остальные засмеялись. Как в школе.

— Не так уж и неправильно, — сощурился в улыбке хорошо одетый и импозантный доктор. — Но лишь опосредованно. Непосредственно же часто бывает так, что где–то есть вода, ещё не выжженная солнцем, но её тяжело доставить к людям, которые в ней нуждаются. Водопровод? Канализация? Об этом можете забыть. И вот, у африканцев возникает проблема. Есть источник, но в полутора часах ходьбы. А если в моём распоряжении лишь треснувшая тыква калебас или дырявый кожаный бурдюк, много ли я могу? Ведро — вот это другое дело. Настоящее красивое ведро с крышкой, чтобы не всё испарилось по дороге. А где взять африканцу ведро? Отныне будет где: у нас!

Д–р Эберхард поднял откидную крышку на переднем торце контейнера, перед которым мы стояли как истуканы, и нашим взорам предстала панель с несколькими светящимися кнопками. Очень впечатляюще. Эберхард нажал самую большую кнопку, и внутри всё пришло в движение и загудело, просто залюбуешься. Вокруг меня только и слышались «О!» да «А!».

— Идёмте, — сказал Эберхард, — идёмте со мной!

И он повёл нас вдоль контейнера к окошечку, вырезанному в железной стене. Там что–то происходило. Слышалось гидравлическое шипение, колёсики и валики продвигали вперёд блестящую алюминиевую жесть, шкалы манометров дрожали, почва слегка вибрировала от прессов. Это немного походило на детскую еженедельную познавательную передачу «Сделай сам».

— То, что вы здесь сейчас видите, — техника новейшего поколения. Наши инженеры проделали огромную работу и так минимизировали стандартный процесс, чтобы он точно уместился в общий концепт, holistic engineering,[9] если вы понимаете, что я имею в виду. «Small is beautiful», — вот наш девиз.

Он нёс чистую околесицу, мне как машиностроителю это сразу бросилось в глаза, но я полагал, что это сугубо маркетинговый язык, на котором написаны рекламные брошюры даже «Даймлер–Крайслер», а кто же сомневается в качестве продукции «Даймлер–Крайслер»? Никому не пришло в голову спросить у Эберхарда, почему нам показали лишь небольшую часть производственного процесса, а не всё сооружение. Наверное, здесь все были фаны передачи «Сделай сам». Ведь там не показывают всю фабрику, а лишь какие–то промежуточные этапы.

— А здесь, — сказал он, когда мы дошли до заднего торца контейнера, — мы получим наш конечный продукт!

Из–под откидной крышки на наклонную плоскость с грохотом падали вёдра и катились вниз, прямо в руки двух детин фабричного вида, в спецовках и кепках. Они ловко составляли вёдра стопками, которые вырастали в сверкающие башни. Одну из башен опрокинуло ветром, и она с грохотом покатилась по земле. Тотчас подскочил третий рабочий и привёл всё в порядок.

— Можете взять себе по одному, — воскликнул Эберхард. — Каждый возьмите себе на память. Бесплатно, и ни к чему не обязывает. Это качество! С этим можно работать! И в Африке тоже!

Естественно, я взял одно. И крышку. И подписался сразу на 2 миллиона.


— Ха–ха–ха, — смеялся Рюдигер. — Лох ты и больше никто! Два миллиона ушли в песок, пошли прахом! Они пропали!

— Это мы ещё посмотрим. Ты сперва верни мне то, что взял у меня в долг!

Рюдигер только посмеивался. Я вышвырнул его.


Всё было организовано наилучшим образом. Приходили е–мейлы, присылались брошюры и даже видеокассеты о прогрессе в области целостных разработок. Акции, естественно, тоже пришли. Я подписался ещё на 1 миллион. Мы с Рюдигером курили и смотрели одну из присланных кассет. Рюдигер так смеялся, что и меня заразил.

— Полная бодяга! Кто в это может поверить? Ты только глянь на этого пидора, как он держит в руках инструменты! Ну артист! Ну мухлёж!

Он чуть не падал со стула от смеха. Я тоже.


А потом всё как отрезало. Больше ничего не приходило. Ни е–мейлы, ни брошюры, ни видео. «Портатех» когда–то громко объявил, что открытие первой контейнерной фабрики будет транслироваться в Интернете вживую, но вместо этого веб–сайт www.portatech.co.uk в назначенный для открытия день вообще перестал существовать. Ха–ха–ха, давно я так не смеялся. Собственно, к этому моменту мне стало ясно, что Рюдигер был прав и что деньги пропали. Все. Три миллиона. Вчистую. Но я как–то не хотел в это верить. Ведро–то стояло у меня в чулане, среди прочего хлама. И оно ведь выкатилось не откуда–нибудь, а из минифабрики, я же видел это собственными глазами! Странным образом и Рюдигер куда–то исчез и больше не казал носа как раз на тот момент, когда «Портатех» ушёл в оффлайн. Ни тебе дурацких замечаний на моём автоответчике, ни самоприглашений ко мне на пиво, ни попрошайничества. Я даже удивлялся. С другой стороны, мне это было на руку. Если бы он, к примеру, в тот вечер, когда я больше не смог открыть веб–сайт, подвернулся мне с какой–нибудь цитатой из Маркса, я бы, наверное, дал ему в морду. По–свойски так.

Что мне было делать? Я не имел понятия. Тогда ещё раз перечитал всё заново, и мне открылась истина: всё полная лажа. Помпезный е–мейл с объявлением о торжественном открытии фабрики вещал, что оно состоится в Лагосе, Нигерия. Я зашёл на сайт Министерства иностранных дел и навёл справки: в Нигерии запредельная криминальность, трудности с бензином, время от времени беспорядки происходят и в самом Лагосе, но на эффективную помощь нигерийской полиции рассчитывать не приходится. Уж написали бы просто: «Туда — ни ногой!» Я полетел в Лагос. Хотел выручить свои деньги назад.


Уже в аэропорту мне стало ясно, что я совершил дичайшую ошибку. Всюду одни негры. Это звучит, наверное, глупо, но я не рассчитывал на такое обилие негров. И всё кишит кишмя, как в муравьиной куче. Шумно, грязно, вонь. Я присмотрел себе таксиста, который, вроде бы, не собирался меня убить или похитить. Как я узнал потом, по возвращении домой, то было чистое везение «на новенького». Описать Лагос мне не по силам. Ещё по дороге в город мы пару раз еле успели объехать несколько брошенных машин, контуры которых лишь смутно угадывались в невероятно густом смоге. Представить себе это невозможно. Потом скрежет, визг и грохот раздались позади нас: у какого–то другого водителя реакция оказалась не такой хорошей, как у моего.

— Желаю вам выбраться из Лагоса живым! — смеясь, крикнул мой водитель.

«Я желаю себе того же», — подумал я и крепко вцепился в изодранную обшивку сиденья. Мы бесконечно долго кружили по Лагосу. Пробки, аварии, полиция — кошмар. Не знаю, из чего термиты строят свои сооружения, но Лагос показался мне термитником из дерьма.

И вот, наконец, порт, — тут у меня уже и слов нет. То была помойка при термитнике из дерьма. Но мой бравый таксист как–то пробивался. Просто диву даёшься, на что способен двигатель внутреннего сгорания, если приделать к нему четыре колеса. Через каждые сто метров водитель останавливался и пытался разузнать, где находится «Портатех лимитед». А надобно знать, что пригодной карты Лагоса вообще не существует, поскольку всё меняется так быстро, что от карты не было бы никакого толку. Более–менее крупные скопления жилых домов ещё худо–бедно можно было обозначить, но чтоб отдельные улицы — и мечтать нечего. Каждые сто метров нас направляли в другую сторону, причём при любой остановке машину успевали облепить гроздья человеческих существ, походивших на зомби. Я сидел в этом тарантасе беззащитный, как на блюде. Единственный белый. Как бы мне пригодился пистолет! Или ружьё.

В конце концов мы остановились перед полусгнившим складом, который когда–то был синим. Ворота или двери отсутствовали. Просто гигантский жестяной барак, просматриваемый насквозь.

— Что, здесь? — спросил я.

— Здесь, здесь, — закивал мой водитель, — идёмте, идёмте!

Вонь стояла нестерпимая. По другую сторону склада находилась акватория порта. Судя по запаху, эта жижа представляла собой смесь дерьма и нефти. Оглушительно кричали чайки у нас над головой. Да, без них картина была бы неполной.

Таксист уже шагал впереди меня. В бараке ничего не было. Ничего, кроме мух и пыли. И контейнера. Вернее, останков контейнера. По останкам можно было судить, что некогда это был контейнер, поскольку ещё не всё было искорёжено, искромсано и разломано на части, основные формы в грубых чертах угадывались. И даже часть содержимого уцелела. Трубки, валики, жалкие обрывки конвейера, обугленная электроника и электромоторы. Несмотря на то, что контейнер явно был облит бензином и сожжён, атакован дробовиком и ломом, всё равно становилось ясно: это был тот самый контейнер, который нам демонстрировал д–р Эберхард в Кинцигхофене. Словно для усиления издёвки, у заднего торца валялись рассыпанные алюминиевые вёдра, чудесные изделия, приспособленные к условиям Африки, якобы произведённые этим контейнером–фабрикой. У меня закружилась голова. Я слышал, как жужжали мухи, а над головой злорадно хохотали чайки.

— Идёмте, — сказал таксист на своём странно чистом английском. — А то скоро вернутся остальные.

Я даже не хотел знать, кого он имел в виду, и дал ему увести себя к машине.

«Три миллиона, — думал я по дороге в аэропорт, — три миллиона!» Я ломал себе голову над тем, действительно ли «Портатех» намеревался сделать свои фабрики реальностью, или всё это с самого начала было чистое мошенничество. Зачем–то ведь они доставили «прототип» морем в Нигерию. Может быть, для отвода глаз, чтобы было что показать во время «всемирной» презентации в Интернете. А потом кто–то из мошенников решил, что лучше прекратить акцию сейчас, чем потом, и — фьють! — «Портатех» растворился в воздухе. «Но какая теперь разница, как было на самом деле, — думал я. — Три миллиона. Три миллиона!»

В аэропорту я кинул таксиста на деньги. Я велел ему внести в здание мою дорожную сумку, вошёл внутрь вслед за ним и закричал:

— Сейчас же отдайте мне сумку! Дайте сюда!

Я вырвал сумку у него из рук и побежал прочь, в гущу равнодушной толпы. Таксист не погнался за мной. «Так тебе и надо, — думал я, — ответишь за своих кидал!»


Дома меня ждал е–мейл от Рюдигера.

«Ну что, идиот, — писал он, — теперь–то ты, наконец, убедился, что я был прав с твоим поганым «Портатехом“? Они тебя надули, и правильно сделали. Таких дураков, как ты, надо наказывать. Мне–то с самого начала всё было ясно, но ты, балбес, не хотел меня слушать. Я, кстати, инвестировал в акции «Портатеха“ кругленькую сумму, которую наклянчил у тебя за всё это время. Поначалу акции были совсем дешёвые, а потом пробили потолок. И поскольку я точно знал, что весь этот «Портатех“ — мыльный пузырь, я как раз вовремя успел продать акции и хорошо нагрел на этом руки. Если хочешь знать точно, мои вложения умножились почти тридцатикратно. Естественно, в такие игры можно играть только в том случае, когда шевелишь мозгами, а не рассиживаешь целыми днями на своей жирной наследной заднице, глядя по видео порно. Без твоей дружбы, кстати, я теперь могу обойтись. Лохам я не друг. Чао».

«Маркс способствует, — подумал я. — В работе, спорте и игре».

Несколько дней я заливал свою драму шотландским виски. Виноват был Маркс. Виноват был мой отец. Мой банковский консультант. И, разумеется, Рюдигер. Предатель–Рюдигер, до которого я когда–нибудь всё же доберусь. Никто меня не предостерёг. Все только подбивали меня, чтоб я заставил деньги работать, и вот они отработали своё. Банда скотов, козлы! Я мечтал о массовом убийстве. В случае с Марксом мои мстительные фантазии заходили даже в далёкое прошлое.

Потом до меня дошло, что всё это мне ничего не даст. И я опять перестал пить. Когда мне надо, я очень даже могу быть дисциплинированным. Потом я принялся читать. В детстве я всегда читал комиксы, ещё до того, как совсем отупел. Так же я поступил и теперь. И, как я и предвидел, мне очень скоро, дня через три–четыре, это наскучило. «В принципе, — подумал я, — ничего такого уж страшного не случилось. У меня ещё осталось десять миллионов, этого вполне хватит до конца жизни. Но есть правота и в том, что сказал Рюдигер. Нельзя всю жизнь просто так сидеть и ничего не делать», — так я думал.

Я не сразу определился с тем, что же я хочу делать, кроме того, что делал до сих пор. Но что–то такое витало в воздухе, как тогда, в те старые времена, когда я спросил Тину, не хочет ли она пойти со мной в кино. Я даже разыскал её адрес, но когда у меня в руках оказалась эта старая бумажка, я её всё–таки отложил. Сейчас дело было не в любви. Дело было в работе.

Словно по случайности мне в руки попали мои старые студенческие учебники. Штромайер («Материаловедение»), Эберхард–Витгенштейн («Основной курс порошковой металлургии») и, естественно, ненавистный Брем: «Теория и практика современной автоматизации процессов» — два толстых, постоянно переиздаваемых с начала шестидесятых годов тома, целая куча абстрактного дерьма, которая и в те времена меня совсем не интересовала, но, по словам автора предисловия профессора Мергентхайма, была очень важной, и прежде всего потому, что этот Брем когда–то читал им скучнейшие лекции. Хотите верьте, хотите нет, я раскрыл первый том как раз на той странице, где речь шла об утке:

История автоматизации процессов стара, как само применение инструментов. Однако механизация производства и алгоритмов, в которой воплощается мечта об освобождении человека от недостойной его работы, смогла достигнуть пригодных результатов лишь начиная с определённой стадии технологического развития. Отличительным признаком самых ранних результатов была зрелищность. В первых автоматах было больше мечты, чем действительности, больше тоски, чем смысла. Как известно, Вокансон в 1735 году демонстрировал публике механическую утку, которая якобы могла не только пить, есть и ходить вперевалочку, но и переваривать пищу и производить настоящие экскременты. Необыкновенная популярность этой утки до сегодняшнего дня держится на пророческой смелости проекта (Вокансон мечтал о «подвижной» анатомии, которая сделает возможным обратное воздействие произведения искусства на природу) и на легковерии публики: фокусник Жан Эжен Робер–Гудин, имя которого взял себе впоследствии псевдонимом «гений выпутывания» Гарри Гудини, раскрыл в своих мемуарах (1857 г.), что процесс пищеварения утки был основан на фокусе (см. рисунок на стр. 335).

Я почувствовал, что улыбаюсь, и захлопнул книгу. У меня возникла идея.


Я думал, что контейнер обойдётся дороже. 2850 — «новая цена, включая НДС, доставка морем с Дальнего Востока, из Бремена самовывоз». Всего 6000 евро. И всё прошло как по маслу. Когда кран опустил эту штуку рядом с моей виллой, я радовался, как дурак. Следы, оставшиеся от крана на газоне, были не так хороши, но я подумал: чем лучше утопчешь, тем лучше взойдёт. Зато сам контейнер был хорош. Выкрашенный в красный цвет, — залюбуешься. Мой. И при нём инструкция по эксплуатации, чтобы ничего не напутать.


Теперь я тружусь не покладая рук. Работаю целый день. Часто так и сижу в моём контейнере, все нужные книги уже перенёс туда — да, и Брема тоже. Собственно, я там, можно сказать, живу. Иногда я думаю: должно быть, мой старик именно так и заработал свои первые деньги: вгрызаясь в дело и не позволяя себе расслабиться, пока оно не сделано. Моя теперешняя жизнь пришлась бы папе по вкусу. И задача, в которую я вгрызаюсь, чёрт знает какая мудрёная. Если я действительно хочу построить контейнер–фабрику, с которой «Портатех» лишь мошенничал, я должен решить несколько проблем, к которым пока ещё никто не подступался. И это недёшево. Все эти спецзаказы на изготовление деталей и всё такое. Но я сижу за деревянным письменным столом в моём контейнере, читаю, считаю и конструирую, и всё больше и больше думаю, что это может получиться.

Забавно, что ведро, которое я получил тогда в Кинцигхофене, мне пригодилось. Ведь у меня здесь, в контейнере, нет туалета, и когда мне приспичит, а я не хочу отвлекаться от работы, тут ведро как раз и кстати. И крышка тоже не пропадает зря, так что мне не обязательно тут же всё выливать и мыть. Над моим столом висит большой плакат с изображением утки Вокансона. Иногда кажется, что она какает на мой стол, но нет: это всего лишь любопытные дрозды, которые проникают в контейнер и клюют мою булочку с колбасой, когда я выйду прогуляться или что–нибудь купить. Но я не обращаю на них внимания, сейчас мне важнее другие вещи.

Сперва я, разумеется, должен построить что–то вроде модели. Не могу же я от руки набросать весь процесс производства вёдер, я должен построить модель с существенными компонентами, чтобы посмотреть, сможет ли она вообще функционировать. И потом мне понадобится второй контейнер, в который я вместе с небольшой командой из доверенных людей встрою действующую миниатюрную фабрику. Если всё сложится так, как я себе представляю, в моём жилом контейнере шаг за шагом будет всё теснее. Об этом я уже заранее сожалею. Честно говоря, мне совсем не хочется перебираться отсюда. Тут так уютно.

Если у меня ничего не выйдет, я оставляю за собой возможность мести. Тогда я организую такое же обманное приспособление, как у «Портатех», и верну свои деньги в десятикратном размере. Такого варианта я не отметаю. Дураков хватит и на мою долю.

Вот бы удивился Рюдигер, если бы вдруг заехал ко мне. Всё–таки я по нему скучаю.

Эдуардо Вакверизо Цена денег

Только что много говорилось о деньгах. Мы к таким разговорам привыкли. Деньги занимают нас всех. Вся наша жизнь проходит под знаком их вечной нехватки. А что бы было, если бы вдруг установился их избыток? Эдуардо Вакверизо показывает в своём рассказе, что мы, вероятнее всего, без труда нашли бы другую возможность вернуть себя в привычное состояние дефицита.

Эдуардо Вакверизо родился в 1968 году и — что не является чем–то необычным в области научной фантастики, — по профессии является инженером авиации. Но, питая страсть к естественным наукам, технике и литературе, он всегда писал. За последние 10 лет он опубликовал десятки рассказов, бессчётное количество рецензий и статей, а также пять романов. «El lanzador», его первый роман — сюрреалистическая история города и его жителей. «Rax», жёсткий киберпанк о Мадриде недалёкого будущего, был отмечен литературной премией «Ignotus» испанского научно–фантастического общества. Самый известный роман Эдуардо Вакверизо — «Stranded», книга по одноимённому испанскому научно–фантастическому фильму о неудавшейся экспедиции на Марс.[10]

Критика определяет его стиль как «изобилующий визуальными метафорами, стремящийся к музыкальному ритму и к исчерпывающему анализу восприятия действительности».

Остаётся лишь добавить: Эдуардо Вакверизо способен воспринять и ту действительность, которая пока даже не существует…

* * *

Марта поливала цветы. Коротким, точным движением запястья она всегда перекрывала струю воды именно в тот момент, когда каждое растение получало ровно столько влаги, сколько нужно, — чутьё, развитое за многие годы, в течение которых она боролась за то, чтобы держать своего домобота подальше от сада, чтобы тот не превратил его в механически оптимизированный огород. Она остановилась, чтобы искупать лицо в потоке утреннего солнца, и на миг закрыла глаза. В такие моменты переставали существовать все проблемы. Не оставалось ничего, кроме маслянистой полутьмы.

Её вспугнула соседская машина, и она снова открыла глаза. С мощным гудением к дому подкатил большой, сверкающий экипаж, состоящий, казалось, сплошь из цветного стекла. Машина знаменитостей. Они могли себе такое позволить, тогда как она… Марта опустила взгляд на свои руки. Её кожа давно утратила нежность и эластичность, а в глубине затаился артроз, словно медленный крик, словно затяжной гром, с которым время кубарем катилось по её телу. Соседи вышли из машины, — их тела были моложавы и полны жизни, волосы шелковисто блестели в тёплом утреннем воздухе, — и, шутя и пересмеиваясь, двинулись к своему дому.

Вскоре Марта услышала, как в сад вышел её муж и, кряхтя, опустился на железный стул. Его суставы тоже тосковали по солнцу.

— С виду они кажутся такими молодыми…

— Кто, Марта?

— Наши соседи.

Мануэль не ответил. Она снова принялась за дело, слыша, как стул мужа поскрипывает от его лёгких покачиваний. Она представила себе, как он смотрит в небо, такое голубое и безоблачное. Он всегда смотрел в небо, покачиваясь на своём стуле, как будто там были все ответы, как будто там было время, которого им так недоставало. Время, — всегда всё было вопросом времени. Она снова занялась своими растениями. Бесшумно, словно привидение, в сад явился и домобот с чашкой чая в одной из своих нескольких рук.

— Хочешь чаю, Марта?

— Ты знаешь, чего я хочу, Мануэль.

— Опять ты за своё. Принимай вещи такими, какие они есть.

Марта не ответила. Она обнаружила сорняк, изрядно выросший, почему–то не попавшийся ей на глаза раньше. Неужто и зрение начинает ей отказывать? Вполне возможно. Она ухватилась за стебель обеими руками, сильно потянула и вырвала растение с корнем, отчего на гладкой поверхности газона возникла ямка.

— О боже!


Мануэль ничего не сказал, а лишь укоризненно косился на робота до тех пор, пока ему не почудилось, что тот опустил голову. Этот сорняк должен был обнаружить робот. Ещё несколько месяцев назад Мануэль запрограммировал его работать в саду по ночам: обогащать почву кислородом, уничтожать мелких паразитов, которые питались молодыми побегами, и удобрять корни азотосодержащими гранулами. Марта ничего не понимала в роботах, поэтому Мануэль надеялся, что она никогда не заглянет в память машины и не обнаружит эту интервенцию. Мануэль всё ещё покачивался, пока Марта старалась выровнять потревоженную почву.

— Я всё сделаю сама. Ничего не говори, я не допущу, чтобы эта машина к чему–нибудь прикасалась в моём саду, я и сама пока что прекрасно справляюсь. Ты посмотри на наш сад, он лучше любого соседского, и этого я добилась сама, без всех этих машин.

Мануэль не перебивал её, — она говорила всё тише, всё больше для себя самой. Он знал наизусть эту старую песню. Она просто не хотела принимать действительность как она есть, вот и всё.

— Сегодня приедет наш мальчик, ты хоть помнишь об этом?

— О боже! Конечно, сегодня утром я ещё об этом помнила, но потом вышла в сад…

Марта выпрямилась, вытерла руки о фартук и заспешила в дом. Мануэль остался один и продолжал наслаждаться солнцем. Когда на гравии подъездной дороги послышался шорох шин, Мануэль очнулся — то ли от дрёмы, то ли от забытья. Мир вокруг него упростился до примитивной картины из трёх цветовых пятен: синевы неба, белизны домов и зелени садов. Но теперь картина стёрлась. Он увидел, как из машины выходит его сын, улыбаясь ему, и эта улыбка вошла ему в кровь, словно горячий кислород, наполнила каждую клеточку его тела теплом, которое было гораздо интенсивнее весеннего солнца.

— Мама, я уже здесь.

— Сынок… Как хорошо, что ты приехал!.. Ты похудел… Наверно, ничего не ешь и ещё допускаешь, чтобы эти машины готовили тебе еду.

— Как и 99 процентов всех людей, мама. Ты одна из всех, кого я знаю, до сих пор имеешь в доме кухню.

— И так оно будет и впредь. Накрывай стол, Мануэль.

— Ладно.

Мануэль дал отмашку роботу, который тактично ждал в углу, а сам сел рядом с сыном. Алехандро кивнул в сторону робота.

— Это ведь очень старая модель, верно?

— Да, они уже дважды приходили, чтобы починить его, а нового мама ни за что не хочет.

— Но ведь они же бесплатные, папа. Каждый имеет право на замену, когда старый уже неисправен или модель устарела. Тебе надо бы как–нибудь посмотреть новое поколение: эти домоботы в пять раз эффективнее.

Мануэль улыбнулся сыну и пожал плечами. Потом стал наблюдать за домоботом, который быстро передвигался по дому на своих коротких ногах. Металлические мускулы сокращались и растягивались так быстро, что посуда мигом была снята с полок и с помощью манипуляторов, длина которых варьировалась, с аккуратностью до миллиметра расставлена на столе. Более эффективная модель? Ну да, вполне возможно. Его уже ничто не удивляло.

— Домобот, модель Х–3!

Робот мгновенно подчинился окрику. Он остановился перед молодым инженером и открыл свою переднюю панель управления. А Мануэль припомнил модель своей юности: по сравнению с этим чудом техники то была неуклюжая огромная машина, но она уже была способна сносно выполнять порученную ей работу: мести улицы, производить предметы, работать на поле, управлять самолётами. На миг перед его внутренним взором ожила картина: костёр, на котором горела одна из тех машин, а вокруг плясала и бесновалась группа приверженцев учения New–Age. С тех пор прошло так много времени, что эти воспоминания уже кажутся ему не своими, а, скорее, пришедшими из фильма или из романа, — они совершенно чужды его сегодняшнему дню. Какой же здравомыслящий человек откажется избавить себя от работы?

Алехандро закрыл панель, и робот снова перешёл в режим ожидания, удалившись в угол.

— Неплохо. Кажется, он ещё в хорошем состоянии, но меня не удивит, если вскоре возникнут проблемы. Ему больше десяти лет, а эти модели рассчитаны на срок не больше шести.

— Если он сломается, твоя мать, может, и согласится его заменить. Но это будет морока, нам придётся программировать его на то, чтобы он не выполнял многие из запрограммированных в нём функций. Твоя мать может отчекрыжить ему голову садовыми ножницами, если он приблизится к её саду.

— Сомневаюсь, чтобы она смогла это сделать: новые модели вообще не имеют головы. Они ещё менее антропоморфны, чем этот. Исследования показали, что его принимают тем лучше, чем меньше он похож на человеческое существо.

Марта осторожно внесла в гостиную кастрюлю. Она скривилась, увидев, как аккуратно и точно расставлены тарелки и разложены приборы на безукоризненно гладко расстеленной скатерти, но ничего не сказала. Здесь был её сын, и она не хотела ворчать, нарушая покой семейной трапезы. Они ели и болтали о пустяках.

Когда настало время кофе, они втроём переместились в сад. Дул лёгкий ветерок, шелестя банановыми листьями, и солнце нежно пригревало.

Марту потянуло в сон.

— Что–то я устала. Всё утро в хлопотах.

Мануэль принёс клетчатый шерстяной плед — старый и поношенный, но тёплый, — и укрыл её.

Мужчины неторопливо прихлёбывали кофе.

— У тебя новая машина?

— Да.

— Так хорошо идут дела в лаборатории?

— Ну да, по крайней мере, зарабатываю я достаточно, чтобы позволить себе больше, чем стандартную модель.

Мануэль коротко глянул на свою собственную машину, модель «Моносемейная–3». Он почти не пользовался ею, она была не особенно быстрой и совсем неэстетичной, но ему хватало. Собственно, ему хватило бы и гораздо меньшего.

— Я подумываю о том, чтобы бросить работу.

— Ты хочешь уволиться? Но ты же всегда мечтал о работе робото–инженера.

— Да, но… видишь ли… работа вовсе не такая интересная, как кажется. Совсем нет места для инноваций, всё конструируется строго по плану, в рамках стандартных заданий.

Мануэль кивнул и допил свой кофе, не сводя с сына глаз.

— И, кроме того… мне обидно, что всё, что я делаю, идёт в заслугу лишь нашему шефу.

— Доктору Сантибаньесу?

— Да. Ты его знаешь?

— Конечно, недавно он целых пять минут маячил на научном канале.

— Пять минут! О небо! Знаешь, что это означает?

— Сынок, не так уж я и стар. Это означает 300 евросекунд.

— На это можно было бы купить не только гораздо лучшую, но даже люксовую модель. Знаешь, во что обошлась мне эта машина? В пятьдесят евросекунд, это всё, что я скопил за все годы в лаборатории. Вот видишь? Это я и имею в виду. Сантибаньес всё забирает себе, нам ничего не остаётся. И я не единственный, кто так считает. Я не вижу другой возможности, как попытать счастья ещё в чём–то.

— И в чём же?

— Точно пока не знаю. Останусь, пожалуй, в области инженерной науки, но хочу попробовать в одиночку или, может, с поддержкой кого–то из коллег. Может, мы объединим свои усилия.

Мануэль припомнил счастливые лица молодых техников и инженеров, которые получили телевизионные минуты в награду за работу над инновативными, необычайными или просто забавными проектами. В их глазах горел такой же лихорадочный жар, как сейчас во взгляде его сына. Они молоды, они ещё не стали равнодушными и не хотят довольствоваться стандартными домами, стандартными машинами и роботами, — всем тем, что государство предоставляет каждому, даже если он палец о палец не ударил. Мануэль тоже когда–то переболел этой лихорадкой. До сих пор в памяти его компьютера хранился целый жёсткий диск с киносценариями, которые никого не увлекли, и множеством романов и рассказов, которые не заслужили ни одной секунды публичной презентации. Он не верил, что они были так уж плохи, но таких, как он, были сотни тысяч: с некоторым, но недостаточным талантом.

— Что ж, попытайся, если у тебя есть чувство, что лаборатория не обеспечит тебе будущее…

— Не обеспечит, нет, а время–то уходит, мне уже тридцать два.

Оба глянули на дом соседей: огромную виллу, втрое больше их собственного дома. И машин перед виллой было припарковано ровно в столько же раз больше: две спортивные и гигантский «мерседес».

— Как дела у мамы?

— Плохо, она всё бурчит себе под нос целыми днями и ужасно огорчается из–за каждой обнаруженной морщинки.

— За триста евросекунд она могла бы…

— Да, но это нереально.

— Я знаю. Может, если мне повезёт, если сильно повезёт…

— Сынок, не надо лезть из кожи, вещи таковы, каковы они есть. Большая часть человечества живёт и умирает в серости. И не так уж это и страшно. У нас хороший дом, машина и домобот. Большего мне не нужно. Есть телевидение и сеть, я могу читать и встречаться с друзьями. А если станет скучно, мы всегда можем подать заявление на отпуск, который полагается нам раз в два года. Последние два отпуска мы даже не использовали. Мне не нужны ни три машины, ни большая вилла.

Мануэль посмотрел на свои руки. Что–то он не мог припомнить их такими бледными и усеянными пятнами старческой пигментации. Он попробовал нащупать свой пульс. Сердечный ритм был нестабильный, мерцательный. Возможно, механизм передачи нервных импульсов работал уже не так исправно.

— Папа, я понимаю. Но это всё не то.

— Я знаю, сынок, я знаю. Попробуй, может, у тебя получится, может…

Алехандро сосредоточил взгляд на своём сером автомобиле. Хорошая инженерная работа. Когда он ехал сюда по автобану, машина скользила по дороге, как во сне. Дорогая бесполезная игрушка. Он посмотрел на своего отца, который сильно сдал за последние два года. Потом повернулся к старой женщине, дремавшей на железном стуле. Его мать была на пять лет старше отца. Он видел слегка пожелтевшую кожу, тяжёлые веки, разветвлённые морщинки вокруг глаз и ломкие соломенные волосы. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Потом решительно поднялся.

— Мне надо идти.

От этого Марта проснулась и растерянно огляделась, приходя в себя.

— Уже?

— Да, мне ещё надо заехать в лабораторию и кое–что сделать.

— Ты много работаешь, сынок, но это хорошо, это хорошо, не допускай, чтобы всё делали эти отвратительные роботы.

Мануэль встал и проводил сына до машины.

— Очень красивая машина.

— И скоростная.

Алехандро открыл дверцу, и целое облако световых указателей и голосовых предупреждений наполнило воздух, словно технологическая пыль, которую надуло ветром.

— Привет! — послышалось со стороны.

Оба обернулись. У ворот соседнего участка улыбалась девушка, на вид лет семнадцати. Она вела на поводке отвратительного вида собаку. Наверняка биологически модифицированная порода, однако и ей с известным интервалом приходится выделять мочу и кал. Алехандро напряжённо соображал. Улыбка девушки была ему знакома, но ему никак не удавалось совместить её с этим телом, полным чувственных изгибов. Искусственное тело высшего качества, биотехнологически модифицированное и доведённое до совершенства в самых мельчайших деталях.

— Привет, Лаура, что, идёшь гулять с собакой?

Только теперь Алехандро вспомнил: верно, это была соседка.

— Да, этот проклятый пёс доводит меня до отчаяния, он вообще не слушается. — Её улыбка лучилась ярче солнца. — Как дела, Алехандро?

— Хорошо, очень хорошо.

— Прекрасно, рада за тебя… Посмотрю, может, эта скотина хотя бы от прогулки угомонится и перестанет меня дёргать.

Собака начала лаять, будто хотела подтвердить свои права. Лаура потянула её за собой, и обе гордо зашагали прочь по тротуару. Отец и сын стояли и смотрели им вслед. На Лауре были короткие шорты, будто специально созданные для того, чтобы подчеркнуть покачивания её отменных ягодиц. Она на мгновение обернулась, будто хотела удостовериться в воздействии своей походки, после чего мужчины сконфуженно начали прощаться.

— Это… наша соседка?

— Да, ты же знаешь, она играет в одном из самых популярных сериалов, в комедии положений. На 21–м канале.

— Да, я это знал, но… я же не смотрю эти сериалы. Вернее, я вообще не смотрю телевизор, но я бы никогда не подумал, что…

— Тем не менее, сам видишь.


Машина тронулась почти бесшумно и скрылась в конце улицы. Мануэль ещё некоторое время постоял, чтобы проводить её взглядом. Он размышлял, хорошая ли это была идея — остаться жить в этом районе. Дом здесь был предоставлен им ещё до того, как этот квартал получил категорию А из–за своей близости к горам. До сих пор он отказывался переезжать отсюда. Он огляделся. Высокие деревья и великолепные сады тянулись вдоль улицы, и все дома были построены по индивидуальным проектам и оплачены очень большим количеством евросекунд. Может быть, действительно лучше было уехать отсюда. Он никогда не относился к капризам Марты всерьёз. Теперь он смотрел, как она снова увлечённо копается в саду. Ей бы больше подошло скромное соседство с такими же людьми, как она, а не со знаменитыми звёздами, вроде Лауры, которая не упускала ни малейшей возможности покрасоваться перед ними.

Мануэль ещё минутку постоял, чтобы издали разглядеть фигуристый силуэт соседки, которая всё ещё ругалась со своей собакой. Потом он сходил в дом и снова вернулся в сад с книгой в руках. Чтение было увлекательное — насколько, он заметил лишь когда уже не смог больше читать, потому что стемнело. Глаза заболели от напряжения. Он потянулся, чтобы прийти в себя. Из дома слышались звуки телевизора. Марта, как зачарованная, таращилась на голографический экран, который парил перед нею в воздухе. Мануэль слегка опешил, увидев на экране Лауру, соседку. В этой серии она шумно резвилась с главным героем сериала — по сюжету своим мужем — в кровати, тогда как другой, тоже голый, мужчина прятался под кроватью. За кадром то и дело включался громкий смех. Марта не смеялась. Мануэль тоже.

— Ты видел, какое у неё тело?

— Ну и что? А ты видела её мозги? Они по–прежнему такие же никчёмные, как в те времена, когда мы познакомились.

Марта повернулась к Мануэлю. Он смотрел на неё долгим взглядом: на её седые волосы, на кожу, обвисшую на шее. Потом снова взглянул на свои собственные руки. Он дотронулся до её тела, погладил ладонями, не сводя глаз с экрана. Он ощущал дряблую плоть, жёсткие кости, сухую кожу, тогда как большие груди занимали уже полэкрана. Марта ничего не сказала, она просто переключилась на орнаментальный канал, где музыка мягко сплеталась с фрактальными узорами.

— Ей столько же лет, сколько нам, Мануэль, столько же.

Мануэль сел рядом с ней, и она приникла лицом к его груди. Мануэлю нечего было ответить, но и вопросов у него тоже не было. Не было у него вопросов и в юности, когда было основано государство нулевой нужды. Он видел, как его отец вкалывал до изнеможения, а потом необходимость работать вдруг отпала. Всё делали машины, а резервы энергии, благодаря ядерному синтезу, стали неисчерпаемы. Деньги были лишними, государство предоставляло всё, что необходимо для комфортабельной жизни.

Но того, что было им обещано, не получилось. Это происходило у них на глазах, но они не смогли этому воспрепятствовать. Система нуждалась в чём–то, что приводило бы людей в движение, в чём–то таком, при помощи чего можно было купить бо́льшую машину или более просторный дом. Пришлось заново изобретать деньги.

Что представляло собой самую большую ценность? Перед чем люди больше всего преклонялись? Перед славой. Показаться по телевидению, стать знаменитым, известным, могущественным. За это готовы были платить. Только эта элита могла позволить себе роскошь — лучшие машины, лучшие дома, лучшую жизнь.

Жизнь, время, евросекунды. Пытаясь успокоить всхлипывающую жену, Мануэль припоминал время, когда были изобретены новые, чрезвычайно сложные методы лечения и омоложения. Людям больше не приходилось работать, они больше не старели и больше не умирали. Но эти новые методы были исключительно дороги. Может, и было возможным предоставить их в распоряжение всего общества — если бы этого захотели, — но теперь система уже установилась. Из–за невообразимо высоких цен в евросекундах новые достижения медицины оказались доступны только знаменитым и могущественным.

Старость и смерть, напротив, так и остались бесплатными для всех.

Ален Дартевель Правда о смерти Марата

Суметь избежать смерти — это, пожалуй, мечта из тех, что никогда не перестанут манить людей. Но могут существовать и другие, даже прямо противоположные страсти. Об этом нам расскажет необычная история, вышедшая из–под пера Алена Дартевеля.

Он родился в 1951 году в Монсе, Бельгия, учился поначалу журналистике в Свободном университете Брюсселя, а потом изучал политологию и управленческие науки в U.C.I. в Люве–ла–Нойве. Его первый роман «Borgou l’un Monstre» («Борг, или Агония монстра») вышел в 1983 году. С тех пор Ален Дартевель опубликовал ещё восемь романов и около пятидесяти рассказов и на сегодняшний день считается лучшим в области научной фантастики писателем Бельгии. Самые известные из его романов — это «Script», вышедший в 1989 году, события которого разыгрываются в мире, где написанное слово в состоянии действовать как наркотик; «lmago», опубликованный в 1994 году, — портрет Зигмунда Фрейда на грани между гением и безумцем; и вышедший в 2000 году «La Chasse au Spectre». Наряду с этим Ален Дартевель писал для подростков и юношества.

Ален Дартевель говорит о своей писательской работе, что она «украдена у времени», принадлежащего его остальной профессиональной деятельности, и образцом для себя считает Филипа К. Дика и Луи–Фердинанда Селина. В нижеследующем рассказе он берёт нас с собой в странствие во времени в эпоху, которая, пожалуй, как никакая другая, стала определяющей для истории Европы: в эпоху Французской революции…

* * *

На помосте перед гильотиной за волосы подняли вверх голову красивой женщины. Волосы были забрызганы кровью, а лицо перемазано слюной. Её губы, казалось, продолжали улыбаться и после смерти, а щёки пламенели в последнем волнении чувств. Гражданин Легрос, помощник палача Сансона, поднял голову сразу после того, как нож гильотины рассёк плоть и размозжил позвонки некогда лебединой шеи. Не обращая внимания на возмущённые, негодующие крики толпы, подлец Легрос влепил по мёртвому лицу женщины две пощёчины. Эта яркая сцена — отличная иллюстрация сумеречных пристрастий людей, их склонности к варварству и хмельной осоловелости чувств…

Фактически, именно благодаря этой небольшой гравюре в четыре цвета, этому рисунку, изображающему в чёрных и кремово–белых тонах её казнь, Шарлотта продолжает жить в воспоминаниях публики. Эта гравюра и есть её драма. До тех пор, пока волна цветной печати не отхлынет, Мария–Анна–Шарлотта Корде де Армане, именуемая Шарлоттой Корде, будет считаться как убийцей, так и благодетельницей народа. Женщина, заколовшая Марата и в силу этого внезапно обретшая благосклонность народа, который хотел найти в загадке Шарлотты созвучие своему собственному смятению.

На другом конце эстетической цепочки, инспирируемой теми событиями, существует менее известная, но намного более полноценная картина; вернее, речь идёт о шедевре. Это большая, писанная маслом картина, на которой изображён Марат с тюрбаном на голове, безжизненно лежащий в ванне. Его грудь на уровне сердца пронзена. В левой руке он держит письмо от Шарлотты. Правая, пальцы которой всё ещё держат перо, написавшее «Друг народа», бессильно свисает на пол и как бы указывает на лежащее там орудие убийства. Этот шедевр подписан Жак–Луи Давидом. В отличие от простенькой картинки с изображением Шарлотты, это полотно пережило не одну смену эпох. В нём продолжает носиться вихрями жизнь страны по имени Франция.

Я осознанно называю картину Давида шедевром. Хотя я не прикладываю аршин истории ни к искусству, ни к грядущим поколениям, созерцание этой картины вновь и вновь приводит меня на пути прошлого. Я чувствую, как мною движут желание и наитие, догадка, которую я ещё должен перепроверить: якобы между жизнью и произведением искусства существуют гораздо более тесные отношения, чем позволяют заподозрить мои предубеждения и поблекшая красота музейных экспонатов.

И так я пускаюсь во тьму прошедших времён; я погружаюсь в бездну угасших страстей, я скольжу мимо чужих жизней, от которых у меня в сознании не остаётся ничего, кроме цветных пятен и вихря тел, пляшущих сарабанду.

Потом я снова прихожу в себя. От оконного креста на письменный стол падает свет. Косой пучок лучей, в котором пляшут пылинки, светит на стопку бумаги, на счетоводные книги, на серебряную чернильницу и счёты. Перо в моих сухих пальцах зависло над вычислениями. В пространстве витает вопрос, который показывает мне, что я снова очутился в шкуре кого–то другого.

— Как вы думаете, Августин, не возьмут ли у нас в обмен на продукты вместо официальных распределительных карточек наши кружева? Бедняки, которые нам вверены, тоже хоть раз должны увидеть кусочек неба.

Шарлотта сидит напротив меня. Её чудесные волосы в зависимости от того, как падает свет, кажутся то каштановыми, то русыми. В её серых глазах играют серьёзность и лукавство, под нежной кожей на щеках пульсирует живой румянец. И этот необычный подбородок: он разделён вертикальной канавкой, как бархатный персик, — так описал её биограф.

— Как вы считаете, мой дорогой Августин? Скажите мне.

Перо выскальзывает из моих пальцев. Оно катится по расчётам, пачкая их отвратительными чернильными кляксами, и я тыльной стороной ладони отодвигаю в сторону эти покрытые цифирью пустяки, которые дают мне хлеб насущный.

— Хорошая идея — в такие неспокойные времена снова оживить меновую торговлю. В остальном этим распределительным карточкам грош цена, если мне позволено будет так выразиться. И я даже знаю людей, дающих напрокат костюмы, и маркитантов, у которых при виде вашего кружевного покрывала от радости сердце выскочит из груди. Я уже добыл их адреса, мадемуазель Шарлотта…

При этих словах она не выдерживает, хлопает в ладоши и вскакивает так быстро, что длинный подол закручивается вокруг её ног.

— Ах, как приятно делать добро! У меня голова кружится. Мне не хватает свежего воздуха. Идёмте, милый Августин, давайте погуляем!

Я вежливо подставляю ей локоть, и она просовывает под него свою нежную ладонь. Мы гуляем по улицам Кана, по булыжной мостовой, о которую так радостно стучат деревянные каблуки её городских башмачков. Я краешком глаза наблюдаю за ней. Она говорит со мной, она горячится, она не изменилась. Не прошло и двух лет с тех пор, как именно эта красивая девушка одаривала меня в монастыре Нотр–Дам–о–Буа бесчисленными удовольствиями, которые таятся в искренности. Она в те времена была управляющей монастыря. В её речах мешались наивные идеалы, практическая сметка и некоторый, унаследованный от предков, стоицизм.

Она считала меня тогда племянником настоятельницы монастыря и называла Густавом. Я рассказывал ей о выборах представителей от сословий, о Бастилии и ради неё проникался множеством новых идей. Мы стояли на краю эпохи, в которой вырождение благородного сословия привело прямо–таки к бесконечно длинным фамилиям. А поскольку длинную череду имён, похожую на связку платков, тянущуюся из цилиндра фокусника, легко отбрасывали, фамилия моего первого взятого взаймы тела звучала так: Густав Дульче де Понтекулан. Поскольку оба мы вели своё происхождение от великого Корнеля, Шарлотта дивилась мужеству моего отказа от полного титула ради третьего сословия Нормандии. Я стал героем. Она ничего из этого не забыла. Не отдавая себе отчёта, она иногда рассказывала мне обо мне же самом:

— А не знаете ли вы случайно: говорят, будто Густав Дульче избран генеральным секретарём провинции Кальвадос?

В настоящий момент она считает меня Августином Леклерком. Теперь я играю роль управляющего; управляющего её тёти, мадам де Бретвиль. Густав Дульче поневоле должен был исчезнуть, и обстоятельства изменились. Это признаёт она сама:

— Времена ужасные. Самые чистые надежды превратились в чистейшие мерзости, недостойные человеческой природы. Что мы можем сделать, дорогой Августин, чтобы остановить нарастающее безумие? Как нам уйти от преступных призывов, доходящих до нас из Парижа?

Мы неторопливо брели вдоль рю Сен–Жан, свернули на рю де Карм и двигались к усаженному деревьями кварталу, который был переименован в парк де ля Насьон. Шарлотта вспоминала о смерти виконта де Бельсанса, который был начальником тюрьмы Кана. Наверняка он был воинственным сторонником старого, несправедливого общественного устройства, но разве могло заблуждение, основанное лишь на политической установке, оправдать то, что его искромсали ножницами на куски, вырвали из груди сердце, а голову, руки и кишки поддели навозными вилами и показывали народу?

— Это отвратительно! Ужасно, что они зажарили сердце молодого человека на костре. И тут же одна женщина его съела! Кто ответит за такие ужасные поступки?

Я возмущаюсь вместе с ней и задаю себе те же вопросы, не преминув при этом лишний раз подивиться её элегантности. Я раздумываю, какая рубашка может быть надета у неё под платьем с рюшами. Мысленно я наделяю её полосатеньким дессуа и розовой нижней юбкой, на которой вышиты вензеля её инициалов. Я не могу отвести от неё глаз, когда мы вспоминаем о высохшем стволе революционного дуба в инциденте 5 ноября прошлого года. В тот день над семьёй пастора церкви Сен–Жана надругались самым отвратительным образом, какой только можно себе представить: были обесчещены его мать и сёстры.

Она возмущается вместе со мной. Мы потрясённо вызываем в памяти сентябрьскую резню в Париже, которая залила кровью наши идеалы социальной справедливости. Я чувствую в Шарлотте такую потребность в нежности, что охотнее всего обнял бы её; лишь сознание долга, моя теперешняя роль и важность дела, поставленного на кон, удерживают меня. Что мне делать? Рассказать ей про Марата? Показать ей, что во главе клуба якобинцев стоит человек, который всё это сделал и будет и впредь именем справедливости нагромождать горы трупов? Или мне лучше поручить кому–нибудь другому это задание — сообщить ей о существовании этого монстра?

Что мне делать? Лучше я исчезну на несколько дней и заставлю работать за меня кого–нибудь другого, кому она больше доверяет и кто заслуживает её большей благосклонности. Пусть, например, снова объявится Густав Дульче… Будущий депутат наверняка снабдит её необходимыми книгами и газетами, трактатами и пламенными призывами, которыми партии подстрекают народ и таким образом берут инициативу в свои руки. Естественно, тут будет и «Друг народа», который так оскорбит нашу честную девушку, что она возненавидит Марата. Сразу после этого Густав покинет Шарлотту, они пообещают писать друг другу длинные письма, и тут вернусь я, чтобы поддержать порывы ярости моей красивой спутницы. В январе будущего года Марат потребует голову короля, а в конце апреля направит всю свою враждебность против Национального конвента. Силой оружия он сломит сопротивление всех вменяемых членов Народного собрания.

Затем будет брошен жребий, который расколет Францию на две половины: в Париже воссядет на костях торжествующий Марат, а в нашем старом добром городе Кане горстка беглых жирондистов будет стараться по мере сил нейтрализовать безумие тирана. И для меня настанет время ввести в игру красивого влиятельного мужчину склада Барабарукса, одного из ведущих умов движения Жиронды.


— Не повернуть ли нам назад, мадемуазель Корде? Мне кажется, небо затягивается тучами…

На обратном пути к дому её тётушки, мадам Бретвиль, мы идём мимо отеля де ль Интенданс, где обосновались революционеры.

— Гражданин депутат, время работает на сторонников зла. Франция живёт в состоянии двоевластия: стремительности парижских изменений и вялости, с которой стагнируют ваши красивые, приятные моему сердцу идеи. Это зашло уже так далеко, что сторонники Марата разлагают общество непрерывно, в то время как призывы верных жирондистам групп привлекают всё меньше внимания. Кинжал Брута занесён над нашей эпохой! Мы должны действовать, гражданин депутат! Я сама передам ваши распоряжения слугам мира.

Барабарукс слышал голос, который, несмотря на всю горячность, не мог скрыть некую нежную музыкальность. Его взгляд скользнул от деревянных резных панелей салона, напоминавших о былой роскоши ныне опустошённого отеля, к стоящей перед ним молодой девушке в изящном наряде.

— Я дам вам с собой рекомендательное письмо к Лаузу де Пере, мадемуазель, дверь его дома для вас наверняка открыта. В письме я попрошу его при всех административных решениях в отношении вашей сосланной подруги придерживаться той стороны, которая хочет вам помочь. Это даст вам официальное основание для поездки в Париж. Кроме того, я вручу вам несколько писем, от которых, вполне вероятно, зависит судьба всей нации.

С этими словами Барабарукс повернул к Шарлотте своё лицо, казавшееся юным, как у мальчика, оберегаемого феями. Вручая ей обещанные документы, он ощутил мгновение неомрачённого счастья, затишье в преходящем успехе, дарованном ему его публичной жизнью. Так же, как Густав Дульче и Августин Леклерк, он почувствовал, как от него ускользает женщина, которая могла бы его осчастливить, ускользает из–за того, что он использовал её в качестве игрушки в своём деле. Если бы не давление этих спартанских времён…

— Ведь вы мне напишете, не правда ли? Обещайте написать мне о поездке и успехе вашей миссии.

Когда Шарлотта сдержит слово, всё уже будет позади. Она начнёт своё письмо в заточении, в одной из тесных келий монастыря, где уже сидел жирондист Бриссо. Закончит она его в темнице тюрьмы Консьержери в качестве преемницы мадам Ролан. На семи страницах, где не окажется ни одного исправления, она выразит полную свободу человека, который осуществил свою мечту. Она расскажет Барабаруксу о поездке, которую почти всю проспала, поскольку её убаюкивали высказывания попутчиков в пользу Марата. Особенное внимание Шарлотта уделит одному попутчику, который немедленно в неё влюбился и предложил ей свою руку и состояние. Мужчина, который, по её словам, «несомненно, любил преимущественно спящих женщин».

Что же касается этой казни, которую мы, вообще–то, должны бы назвать убийством, то о ней Шарлотта сообщает весьма скупо. «Об этом вы узнаете из газет», — предпочитает она написать Барабаруксу, как будто оказывает журналистам толику доверия или предполагает в них склонность к правде. Речь идёт совсем не об иронии, как могут подумать некоторые читатели письма. Я вижу у моей милой Шарлотты настоящий шок: она не хочет вспоминать о том ужасном мгновении, когда кинжал пронзил тело монстра и его кровь окрасила мутную воду его ванны. Она страдает вынужденной амнезией человека, который смутно подозревает, что был несправедлив в своей иллюзии. А я знаю, о чём говорю.

Тот период времени, на который выпадает приговор, я провожу с нею в её темнице в Консьержери. Я представляюсь ей как Жан–Жак Хауэр, и она узнаёт во мне того, кто ещё во время процесса делал с неё наброски на бумаге. Я нахожусь у неё по её же просьбе. Она пожелала, чтобы художник, специализирующийся на миниатюрах, изготовил её портрет. И вот я работаю, опытной рукой фиксируя её ясные серые глаза, прямой нос и этот чудесно раздвоенный подбородок, который всегда волновал меня. Лишний раз я ловлю её на кокетстве. Она носит норманнский чепчик, на котором настояла с начала ареста, и горделиво красуется в платье с рюшами, корсаж при этом ей пришлось отдавать в починку — в результате грубости её ареста. Помнит ли она о нём?

Я играю карандашами и красками, я изображаю её смиренной и красивой, как картинка. Как всякий может себе представить, у меня есть некоторый опыт в таких упражнениях. По крайней мере, такой, что мой дух во время работы легко может передвигаться во времени вперёд и назад. Я снова вижу её перед собой, украшенную кокардой и зелёными лентами, в тогда ещё невредимом платье в крапинку по светло–серому полю, с укутанными в нежно–розовый шарф плечами. Такой она возникла перед дверью Марата — после того, как я поставил её в известность о том, что великий человек больше не заседает в Национальном собрании. Мне пришлось сказать ей всё.

Марат, сам врач, был болен. Уединившись, он лечил дома ваннами тяжёлую сыпь — отвратительную проказу, лепру, как называла её Шарлотта, — которая разъедала его тело. Ах, Шарлотта, если надо, я мог бы нарисовать твой образ по памяти, как ты явилась на рю де Кордельер, чтобы принудить себя к услужливости поклонницы Марата. Неужто ты не узнаёшь меня? Я сидел в соседней комнате и сворачивал выпуск «Публициста Французской республики». Может быть, ты не знаешь, но таким стало название бывшего «Друга народа»… Шарлотта, разве ты не заметила мою тень? Я следовал за тобой, когда тебя впустили в комнату Марата. Нет, ты не узнала меня. Ты встаёшь и приближаешься ко мне, к художнику Хауэру, чтобы похвалить меня за эскизы к заказной картине. Твоё тело источает пьянящий аромат духов и пота…

Надо ли мне описывать убийство? Вполне приемлемых описаний достаточно в статьях и трудах историков. Описание озлобленности этого человека, которого так и хочется обозвать самыми худшими именами, именами всех жирондистов, которых ждала гильотина; описание Шарлотты, которая приближается, вынимает из–за корсажа согретый на груди кинжал, замахивается и разит. Единственный звук, что издаёт при этом Марат, — это внезапно начавшаяся канонада метеоризма. Всё это мы знаем в общих чертах из различных, но совпадающих сообщений.

Но, может, правду можно обнаружить среди крошечных искажений в воссоздании события. Я не особенно ценю в этом смысле портрет Шарлотты, но тем большую ценность придаю короткой статье некоего доктора Кабаньеса, который спустя сто лет осветит определённую проблему с медицинско–исторической точки зрения — «Удар кинжала Шарлотты Корде». Он выразит своё удивление тем, что нежная юная девушка смогла нанести такой точный и сильный удар сверху вниз. Несмотря на косое направление удара, она задела под правой ключицей как аорту, так и предсердие, — это указывает на медицинскую осведомлённость нападавшего.

Удар был такой сложный, что профессору Лакассену, который опирался на данные осмотра и вскрытия во время судебного разбирательства, не удалось во время эксперимента повторить его… Необычный удар кинжала, но, на мой взгляд, вполне осуществимый, если человек образован и разбирается в особенностях человеческого тела. Я хотел бы подтвердить это и назвать имена: комиссар Леба, который сворачивал у Марата газеты и физическую силу которого нельзя отрицать; я сам, ибо каждый художник, получивший образование в академии, к коим, безусловно, относится и Жан–Жак Хауэр, должен был изучать и анатомию. Ах, Шарлотта, ещё было время поправить дело и мне занять твоё место. Если бы я мог… Но ты играешь свою роль, а я творю свой шедевр, когда по коридору приближаются шаги.

Если бы мне можно было приподнять для тебя хотя бы уголок покрова, скрывающего мою тайну! Я слышал, как ты сетовала, что так высоко ценимый тобой Густав Дульче не ответил на любовное письмо, в котором ты просила его обеспечить тебе защиту против коварства обвинителя Фукье–Тевиля. Но для меня невозможно раздвоиться, тем более в одной и той же комнате. К сожалению, я не мог сказать тебе об этом… Ты поблагодарила меня, когда рассматривала портрет, который я написал с тебя, и мне стало стыдно… Ты благодарила меня, а у меня в глазах стояли слёзы, когда я покидал темницу. Я оставил сомнительной ценности портрет, и я оставил тебя одну перед тем, как тебя повели на казнь, о которой я не хотел бы говорить: достаточно той посредственной гравюры, о которой я упомянул в начале этих беспокойных строк, этой идущей теперь к концу запоздалой исповеди.

Полноты ради я должен сообщить ещё об одном деликатном слушании, которое состоялось после твоей смерти. Твой труп был доставлен в больницу Милосердия и там исследован в присутствии двух депутатов Национального конвента. Одним из них был я, ибо моё призвание художника никак не отчуждало меня от гражданских обязанностей… И так я видел тебя совершенно нагой, тебя, за которой я ухаживал, когда ты была ещё кокетливой и жеманной. Тебя, к которой я приближался всегда лишь в теле другого человека… Я склонил к тебе своё настоящее лицо, когда врачи удостоверялись в твоей девственности. Это значило, что ты, Шарлотта, никогда не имела любовника, а значит, и сообщника. Что ты, совершая преступление, действовала не из любви к Дульче или Барабаруксу…

Я покинул помещение ещё до того, как вскрытие закончилось.

Я знал, что ты была девственна. Я знал также всё о твоей роли сообщницы, роли, которую я заставил тебя играть и о которой ты не подозревала. Милая Шарлотта, ты — инструмент того сумасшедшего плана, который я осуществляю. Дома я запираюсь в своём кабинете и делаю эскизы к моей лучшей картине: «Смерть Марата». Так нужно было, чтобы ты стала ангелом мира, чтобы ты была уверена, что убила Марата. Так нужно было для того, чтобы я остался жить на свободе с моими воспоминаниями. Свободным, чтобы воссоздать ту сцену, которую я сам срежиссировал так, что никто не узнал об этом. Я видел Марата перед ударом, я заколол его, и я наблюдал, как он умирает. При этом я в точности запомнил ту желанную жизненность, которая придаёт произведению искусства силу реальности.

Естественно, я был лишь актёром и демиургом в крошечной исторической прогулке, которая ни в малейшей степени не изменила ход истории Франции и Европы. Честно говоря, даже Шарлотте не удалось остановить подъём насилия в стране, которую сегодня называют одной из колыбелей демократии: после смерти Марата во Франции правил террор. Что же касается меня, то я позволил себе привилегию придать живописи новое, революционное направление. Любой серьёзный справочник подскажет, что «Смертью Марата» я вызвал к жизни новую эру исторического портрета. Конечно, некоторой переклички с античностью не избежать: кинжал Брута занесён над нашей эпохой. Я смотрю на своё произведение, я разглядываю свои сухие пальцы: они без дрожи держат тонкую, длинную кисть, которой я подписываю это произведение своим именем: Жак–Луи Давид. Пальцы убийцы не дрогнут, когда наносят удар во имя столь благородного дела, как преданность искусству.

Чезар Мальорк Стена за триллион евро

А сейчас, после такой экскурсии в прошлое, обратимся ко времени, которое больше всего связано у нас с жанром научной фантастики: к будущему. И это будущее, которое Чезар Мальорк видит в своём рассказе уже наступившим, весьма убедительно.

Писательская жилка Чезара Мальорка, как можно с достаточным основанием предполагать, обусловлена его происхождением. Он сын в своё время знаменитого жанрового писателя Хосе Мальорка, самым известным творением которого была серия «El Coyote», в 40–е годы пользовавшаяся успехом и в Германии. Родился он в 1953 году в Барселоне, но через год семья переселилась в Мадрид, где он живёт и по сей день. Чезар Мальорк изучал журналистику, но потом стал работать в рекламе, писал рекламные тексты, придумывал слоганы и снимал телевизионные ролики. Лишь в 90–е годы он стал писать, причём сразу с огромным успехом: начиная с 1991–го не проходило и года, чтобы он не получил хоть какую–нибудь премию за рассказ или роман, в 1997 году ему досталось их целых четыре. Какую ни возьми — у Чезара Мальорка есть они все, а премия «Edebé» вручалась ему даже трижды.

Его первый роман «La vara de Hierro» вышел в 1993 году, второй — «El circulo de Jericy» — в 1995–м, а затем всё так и идёт с периодичностью приблизительно в один год: на сегодня — двенадцать романов, и уже объявлено о скором выходе тринадцатого. Кроме того, он пишет статьи и рецензии о научной фантастике и фэнтези для журнала «Gigamesh».

Когда Чезар Мальорк и его семья путешествуют по Испании, то часто получают комплименты за то, что так хорошо говорят по–испански, поскольку их принимают за немцев.

Наверное, это и объясняет, почему следующий рассказ таков, каков он есть…

* * *

Ганс Мюллер не был в игровом павильоне жилой колонии Коста–Дорада, когда Клаус–Юрген Штеле умирал, и его по–прежнему там не было, когда врачи оживили Клауса–Юргена. Поэтому получилось так, что Ганс последним из жителей увидел нового врача. Всё утро он провёл в мнемостимуляционном зале, чтобы прогуляться за руку с отцом по Английскому саду Мюнхена тёплым июньским вечером начала XXI века. Его отец — Альберт Мюллер, умерший 93 года назад, — называл ему все растения вдоль дорожки, он знал точные названия каждого цветка, каждой птички и каждого насекомого. Ганс, которому было всего шесть лет, слушал как зачарованный странные латинские слова, звучавшие в его ушах словно череда магических заклинаний — Quercus Robur, Hederá Helix, Luscinia Megarhynchos… Чуть позже его отец пил светлое пиво в ресторане парка, а он остался на берегу реки, чтобы бросать уткам и лебедям крошки хлеба. То был момент, лишённый глубокого значения или особых примет, но Ганс всё равно вспоминал его — заново проживал — как одно из счастливейших мгновений своего 113–летнего существования.

Покинув Немо–зал и пообедав в своём бунгало, он отправился на Летнюю террасу, чтобы выпить кофе со своими ближайшими друзьями: с Юргеном и его подругой Анной, с Эрвином и Магдой Штадлерами, с Райнером Лангом, Вилли и Гертруд Фрёлихами, с Хозе (Пепе) Кармоной, Гудрун Хофман и Анкером Йепсеном, датчанином, который прибыл в колонию совсем недавно. Несмотря на то, что Ганс уже давно жил с ними вместе, он всякий раз заново удивлялся внешнему виду своих друзей — впрочем, и собственное отражение в зеркале всегда приводило его в недоумение. Средний возраст группы пенсионеров составлял 120 лет, но ни один из них не выглядел старше шестидесяти.

Как только он присоединился к ним, Гертруд рассказала ему о том, что в это утро случилось в павильоне.

— Бедный Клаус как раз играл с Вальтером в шахматы, как вдруг побледнел и упал на пол. Изо рта у него пошла пена, и его стали сотрясать судороги. Потом он вдруг совсем затих и закатил глаза так, что стали видны одни белки. Это было жутко.

— Я называю это шах и мат, — пошутил Вилли.

— К счастью, — продолжила Гертруд, метнув в сторону мужа негодующий взгляд, — скорая помощь прибыла тут же, и они смогли его реанимировать. Теперь он лежит в центральной больнице Малаги. — Она глубоко вздохнула и добавила: — Клаус сильный, я уверена, что он выкарабкается.

«Но надолго ли», — подумал Ганс. Клаусу было 139 лет, он был одним из старейших в колонии. Его час мог пробить уже в скором времени. Метод Барта хоть и творил чудеса, но от него нельзя было ждать невозможного.

— Клаусу ещё жить да жить, — подал голос Пепе Кармона на своём экзотическом, окрашенном андалузским акцентом немецком. Затем он сменил тему, спросив: — А ты видел нового врача, Ганс?

— Какого нового врача?

— Доктор Бианки покинул Коста–Дорада, и нам прислали нового домашнего врача. И знаешь кого? — Пепе сделал нарочитую паузу и с возмущением продолжил: — Чёрного! Я глазам своим не поверил, когда он появился вместе с командой скорой помощи, чтобы заняться Клаусом. Африканец, чёрт возьми! — Он покачал головой. — Не знаю, куда нас это заведёт…

— Но ведь в колонии работают и другие цветные, — возразил Ганс.

— Правильно, кельнеры, горничные, садовники, разнорабочие, но чтобы врач?.. Я тебя умоляю, это же издевательство. Завтра же направлю официальную ноту протеста руководству Центра. Если они думают, что я допущу, чтобы меня обследовала обезьяна без шерсти, они сильно ошибаются.

— Нельзя так говорить, Пепе, — запротестовал Райнер, наморщив лоб. — История как моей, так и твоей страны показывает, что такая точка зрения не только ошибочна, но и опасна.

— Ты имеешь в виду Гитлера и Франко? — Кармона поднял брови, как будто это возражение вызывало у него скуку. — Ну, если ты хочешь знать моё мнение о сильных вождях, таких, как эти двое: Европе их не хватает, и очень. И раз уж мы коснулись темы истории, то я могу тебе сказать, что Франко хоть и много говорил об испанской расе, ему наверняка было глубоко плевать на чистоту крови. Уж если он любил мавров!.. А что касается Гитлера, то его единственная ошибка состояла в том, что он не довёл до конца то, что начал.

Ганс неодобрительно нахмурился. Пепе Кармона был реликтом XX века, последним правым экстремистом старой школы. Никто не знал, как этот испанец оказался в колонии немецких пенсионеров, но другие жители ценили его, ибо в целом он был милый, сердечный человек. Кроме тех случаев, когда говорил о политике, как сейчас.

— Дело просто, — горячился Кармона всё больше. — Представьте себе, вы сидите дома, в своём доме, который вы много лет любовно обустраивали и лелеяли. И вдруг является парочка мавров с дюжиной детей и усаживается в вашей гостиной. Затем индийское семейство занимает вашу комнату для гостей. Чуть позже появляется половина племени чёрных и…

— Но это же демагогия, — перебил его Райнер.

— Это реальность. Мы, европейцы, создали западную цивилизацию, в которую веками вкладывали свою работу, свою изобретательность, да что там, инвестировали нашу кровь. Мы выковали самую могущественную культуру планеты, да ещё и самую справедливую, с самыми широкими возможностями развития для своих граждан. И для чего всё это было сделано? Чтобы подарить дикарям, которые неспособны развиваться?

— Или не имели возможности, — заметила Магда Штадлер. — Или мы им не давали.

— Чепуха. Европа должна принадлежать тем, кто её построил, а не толпе приезжих варваров! — Кармона махнул рукой в сторону моря. — Иначе зачем же мы потратили триллион евро, возводя барьер, который защищает нас от варваров?

Ганс снова устремил свой взор на спокойные воды Средиземного моря. Вдали, едва различимый, виднелся силуэт платформы Линии Шарлеруа — пограничной стены, окружающей Европу от Норвегии до Болгарии. Таких платформ было тысячи, и каждая из них оснащена датчиками, электронными системами опознавания, устройствами автоматической стрельбы и лазерными преградами. И это была лишь часть технологической защиты: поскольку существовала ещё и сеть геостатических спутников, самолёты–разведчики, патрулирующие суда, береговые бункеры… Ганс не знал, действительно ли Линия Шарлеруа, названная так в честь бельгийского города, в котором было принято решение о её сооружении, обошлась в триллион евро, но, по его мнению, все деньги, скольких бы она ни стоила, можно было вложить существенно лучшим образом.

— Это наш долг — защищать культуру, которую нам оставили предшествующие поколения, — заключил Кармона. — А этого не добиться, если мы откроем ворота Европы для каждого нелегального иммигранта, который захочет въехать.

Наступило молчание. Все знали, что бессмысленно дискутировать с Пепе Кармоной по таким вопросам.

— Когда я вышел на пенсию, это было 31 год назад, — сказал вдруг Анкер Йепсен, — процент новорождённых в Европе сильно понизился. На каждую пару рождалось меньше половины ребёнка, что уже по определению не лишено известного комизма. Следствием стала нехватка рабочей силы, и иммиграционный контингент пришлось увеличить.

Йепсен, в свои 96 лет самый младший житель колонии, прибыл в Коста–Дораду недавно, после того как из–за снижения числа пациентов вынужденно закрылся скандинавский центр пенсионеров, где он жил до последнего времени.

— Против этого никто не возражает, — ответил Кармона. — Я нахожу совершенно справедливым, что они приезжают, чтобы здесь работать, когда они нужны. Но неприемлемо, чтобы они здесь оставались. В середине XX века многим испанцам пришлось эмигрировать в Германию, потому что дома не было работы. Но ведь потом они вернулись в свою страну. Как и положено. Те, кто остаётся, это захватчики, с которым мы должны бороться. — После короткой паузы он добавил, будто вдруг вспомнил об исходной точке дискуссии: — Чёрный врач, этого только не хватало! Завтра же пожалуюсь в президиум Центра.

Коста–Дорада, колония для пенсионеров, располагалась на берегу Средиземного моря, к югу от Малаги между Марбеллой и Эстеппоной. Окружённый высокой, поросшей ползучими растениями стеной и огромным, тщательно ухоженным садом, Центр делился на четыре неравных области: рядом с основными воротами, за приёмным покоем, располагались правление и центр контроля, правее находился медицинский павильон, а по другой стороне сада тянулся жилой район из аккуратных маленьких бунгало. Немного дальше возвышался комплекс для общественных занятий: Немо–зал, игровой павильон, столовая, кафетерий, спортивный центр, трёхмерный кинотеатр и библиотека. Колония была автономной — маленький универсум, который мог удовлетворить все потребности своих жителей.

Однако лишь немногие из непостижимо древних стариков посещали спортивный центр, смотрели трёхмерные фильмы или шли почитать в библиотеку. Наиболее посещаемым сооружением колонии был мнемо–стимуляционный зал. Он представлял собой просторное помещение, внутри которого в один ряд стояли пятьдесят диванов. К каждому дивану прилагался электронный прибор, соединённый кабелем с небольшим регулируемым шлемом. Стены зала были выдержаны в успокаивающих голубых тонах.

Мнемонические стимуляторы — «Немо» — представляли собой маленькие аппараты, функция которых, как следовало из названия, состояла в том, чтобы стимулировать воспоминания. С помощью «Немо» собственные воспоминания приобретали такую отчётливость и точность, что переживание уже не ограничивалось памятью, а превращалось в некое путешествие во времени. «Немо» давали возможность заново пережить прошлое.


После того, как группа разошлась с Летней террасы, Ганс направился к Немо–залу. Большая часть диванов была занята: тридцать девять пожилых людей неподвижно лежали на них с закрытыми глазами, на головах — шлемы, утыканные электродами. Все были целиком погружены в прошлое. Ганс улёгся на один из свободных диванов, надел шлем и протянул руку, чтобы включить аппарат. Но перед тем, как нажать кнопку, рука его на мгновение застыла в воздухе. Почему–то он опять подумал про врача, который так возмутил Кармону. Другие уже рассказали ему, что врача зовут Даниель Момбё. Чёрный геронтолог в Испании, как это странно… Ганс почувствовал настоящее любопытство. Ну хорошо, он ещё успеет с ним познакомиться.

Он включил «Немо», закрыл глаза и сконцентрировался на том воспоминании, которое заранее себе облюбовал: день свадьбы — день, когда они с Эммой решили соединиться навсегда, хоть это «всегда» и продлилось всего четыре с половиной года. Ганс вызвал перед своим внутренним взором картину Мюнхенского собора с его красной крышей и высокими башнями–близнецами, увенчанными зелёными куполами. Потом он увидел перед собой средний неф церкви, обрамлённый огромными белыми колоннами. Большое распятие, нисходящее от самого потолка. И увидел самого себя: как он ждёт, когда Эмма взойдёт по семи ступенькам к алтарю под руку со своим отцом.

Мнемонический стимулятор постепенно дополнял его воспоминания. Картины становились всё отчётливее, а потом Ганс начал ощущать запахи ладана и свечей, немного неудобный покрой нового костюма, руку Эммы, которую он держал в своей, — и вот Ганс перестал быть 113–летним стариком, он превратился в молодого человека двадцати семи лет — возбуждённого и безмерно счастливого в день своей свадьбы.


Ганс познакомился с Даниелем Момбе спустя три дня во время рутинного медицинского обследования. Момбе оказался моложе, чем Ганс ожидал, ему было, самое большее, тридцать пять лет. Очень курчавые волосы, иссиня–чёрная кожа и круглое лицо с большими живыми глазами. Нрава он был добродушного и сердечного и по–немецки говорил бегло, хоть и с заметным испанским акцентом.

Проведя полный осмотр и подвергнув его всевозможным тестам, Момбе провёл Ганса в свой кабинет и пригласил сесть. А сам занял своё место за столом, включил голографический экран компьютера и стал рассматривать трёхмерные графики, повисшие перед ним в воздухе.

— Состояние здоровья у вас великолепное, господин Мюллер, — сказал Момбе, не сводя глаз с голограмм. — Правда, мышечные ткани слабоваты, вам необходимо больше двигаться.

— То же самое мне всегда говорил и доктор Бианки, — улыбнулся Ганс.

— Вы все проводите слишком много времени в Немо–зале. Вам нужно чаще использовать спортивный центр или просто хотя бы ходить гулять. — Врач откинулся на спинку стула. — Сегодня после обеда я получу окончательные результаты ваших лабораторных анализов, господин Мюллер. Если будет необходимо, я вам позвоню, но, в любом случае, просто подумайте о том, что я вам сказал насчёт движения.

На этом обследование было, судя по всему, закончено, но Ганс не встал, а молча продолжал сидеть на своём стуле.

— Э–э… доктор, — решился он через некоторое время. — Могу я позволить себе один вопрос? Я имею в виду вопрос личного свойства…

— Конечно.

— Откуда вы родом?

— Я испанец, родился в Севилье, — улыбка Момбе обнажила его ослепительно белые зубы. — Но я полагаю, что вы имели в виду происхождение моей семьи. Изначально Момбе происходят из Экваториальной Гвинеи.

— Давно ли ваша семья в Европе?

— С начала нынешнего века. В 2021 году мой дед Эзекия Момбе в маленькой лодке вместе с горсткой нелегальных иммигрантов пересёк пролив Гибралтар. Это было, естественно, до строительства Линии Шарлеруа.

— Извините, — смутился Ганс, — я не хотел быть бестактным…

— Это вовсе не бестактность, господин Мюллер. Я даже очень горжусь моим дедом. Эзекия Момбе был sin papeles[11] — иммигрант без документов. От нужды он брался за любую работу, на которую больше не находилось охотников. Он работал как вол много лет подряд, пока не скопил достаточно денег, чтобы открыть в Севилье маленькую продуктовую лавочку. Позднее его старший сын, мой отец, расширил магазин и превратил его в супермаркет. Прошло не так много времени, и он уже владел в городе тремя магазинами, так что смог оплатить моё медицинское образование в Гейдельберге. Но я знаю, что в конечном счёте всем, что я собой представляю, я обязан моему деду Эзекии.

— Должно быть, он замечательный человек. Он уже на пенсии?

— Он умер много лет назад в возрасте семидесяти восьми лет.

— Мне очень жаль. Несчастный случай или болезнь?

— Нет, — Момбе пожал плечами. — Он умер просто от старости.

Ганс глянул на него с удивлением.

— От старости в семьдесят восемь лет? — переспросил он. — Но ведь с методом Барта можно жить больше полутора веков…

На сей раз удивился Момбе, глянув на своего пациента.

— Господин Мюллер, а вы знаете, сколько стоит лечение по методу Барта?

— Нет…

— Несколько миллионов евро в год. Только очень богатые люди могут себе это позволить.

— Но я небогат, — возразил Ганс. — А меня лечат этим методом уже несколько десятков лет…

Момбе понадобилось некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Казалось, он был поражён наивной неосведомлённостью старика.

— В середине XXI века, — сказал он, — различные страховые компании рекламировали страховки, которые брались покрыть любое эффективное омолаживающее лечение. Подвох крылся в слове «эффективное», поскольку на то время ещё не существовало действенных методов продления жизни. Вы, как и прочие жители этой колонии, приобрели в своё время именно такую страховку. Затем знаменитый врач Оливер Барт разработал технику, которая оказалась действительно эффективной, и страховщики были вынуждены оплачивать лечение своим клиентам. Но они, конечно, никак не рассчитывали, что этот метод невероятно дорогой. Единственный в колонии, кто оплачивает лечение из своего кармана, это Хозе Кармона. Но он мультимиллионер. Поверьте мне, господин Мюллер, вы и остальные оказались здесь в привилегированном положении. Лишь один из десяти миллионов человек может позволить себе перспективу прожить больше полутора веков.

Ганс потупил глаза. Он был сконфужен. Естественно, он знал, что его страховка возмещает лечение методом Барта, но не представлял, насколько это дорого. Если быть точным, он не имел представления и о многих других вещах из внешнего мира.

— Господин Мюллер, — вырвал его Момбе из размышлений. — Как давно вы уже не покидали колонию?

— Ну… точно не могу сказать. Много лет.

Врач нажал на кнопки компьютера и посмотрел на даты, возникшие на голографическом экране.

— Последний раз вы покидали Коста–Дораду, — сказал он, — тридцать восемь лет назад.

— Боже мой, — прошептал Ганс. — Так давно?

— Вы живёте в Андалузии уже полвека. Неужели вы ни разу не путешествовали по Испании?

— Ну, после того, как я вышел на пенсию и переселился в колонию, я совершил несколько экскурсий — Гранада, Севилья… Но я не говорю по–испански, и я здесь никого не знаю.

— Но вы и в Германию ни разу не возвращались?

Ганс протяжно вздохнул. Этот вопрос он и сам задавал себе много раз, но так и не нашёл на него вразумительного ответа.

— Моя жена умерла вечность тому назад, — сказал он, — и после этого я больше не женился. У меня нет ни детей, ни семьи, а что касается друзей… Ну, если подумать о том, что вы сказали насчёт метода Барта, можно не сомневаться, что все они уже умерли. Единственные люди, близкие мне, живут в этой колонии. Для чего же мне её покидать?

— Разве вам не хотелось бы ещё раз увидеть Мюнхен? Это ваш родной город, и вы провели там половину своей жизни.

— Это очень дальнее путешествие, — с сомнением оправдывался Ганс. — Я старый человек, доктор, не забывайте, что мне 113 лет…

Момбе выключил компьютер и взглянул на Ганса с мягкой иронией.

— Господин Мюллер, я только что тщательно обследовал вас, и я могу вам гарантировать, что ваше физическое состояние сравнимо с состоянием здорового, сильного пятидесятилетнего человека. Помимо этого, ваши антропометрические данные постоянно контролирует браслет на запястье. Если с вами что–то случится — а с вами ничего не может случиться, — биосканер автоматически вызовет медицинскую службу спасения. Что же касается поездки, она совсем не дальняя. Вам ничего не нужно делать, кроме как приехать на вокзал Малаги и сесть на турборельс. За два часа с небольшим он доставит вас в Мюнхен.

Ганс отвёл глаза. Слова врача звучали соблазнительно, но вместе с тем и тревожно. Вернуться в Германию… ради чего?

— Не знаю, доктор… Я уже так давно в колонии… Я счастлив здесь. Здесь мой дом.

— Я говорю всего лишь о двух днях. — Момбе со своей тёплой улыбкой придвинулся к нему. — Послушайте, мой друг, вы получили чудесный подарок: возможность удвоить ваш жизненный срок. Вам остаётся ещё сорок или пятьдесят лет. И вы хотите их растратить, заточив себя в стенах Коста–Дорады?

— Ну… — Ганс медлил, — я понимаю, что это нелогично…

— Нет, совершенно нелогично. И поэтому я вам прописываю новое лечение, господин Мюллер: поездку в Мюнхен. Сегодня вторник, — вы можете уехать в пятницу, а в воскресенье уже вернуться.

— Но…

— Нет, нет, нет. Никаких «но». Я сам закажу вам билет и позабочусь о хорошем отеле. Рассматривайте это как своего рода терапию: вам необходимо движение, а поездка — хороший способ это осуществить. — Момбе смолк и потом спросил: — Вы будете слушаться своего врача, господин Мюллер? Вы поедете в конце этой недели в Мюнхен?

У Ганса не нашлось аргументов, чтобы отказаться. Не покидать колонию тридцать восемь лет — это, без сомнения, многовато. Поэтому старый человек сделал единственное, что ему оставалось: он вздохнул и неуверенным кивком головы выразил своё согласие.

Хотя перспектива поездки поначалу вызвала у него беспокойство, Ганс постепенно начал испытывать радостное предвкушение. Столько времени прошло с тех пор, как он последний раз ходил по улицам Мюнхена… Ему вдруг захотелось снова прогуляться по Швабингу, старому кварталу его детства. Ещё раз зайти в сосисочную неподалёку от собора, в которой он всегда встречался со своими студенческими друзьями Йоргом и Петером. Подают ли там ещё те вкусные нюрнбергские жареные колбаски? А Олимпийский стадион Баварии? Сколько лет он не был там на футбольном матче? И как там держится «Бавария» в футбольной лиге?

Ганс никому не рассказал о своих планах съездить в Германию. Вначале потому, что ещё не был уверен, поедет ли, а после потому, что у него было такое чувство, будто поездка на родину — это что–то слишком интимное, чтобы делиться этим с другими. Он хотел проститься с друзьями лишь в самый последний момент, перед тем, как поедет. В конце концов, ведь он будет отсутствовать всего лишь выходные…

В четверг Ганс получил от доктора Момбе конверт с бронью отеля и заказом билетов на турборельс. В пятницу он должен был приехать на вокзал Малаги в час дня. Накануне вечером, сначала посидев с Вилли и Гертруд, Ганс тщательно собрал свой чемодан: два полных комплекта одежды, две пары обуви, туалетные принадлежности и фотографию Эммы. Он рано лёг спать, но долго лежал без сна. Всё думал о своей жене. Как было бы хорошо поехать в Мюнхен с ней вдвоём: два старых человека, которые вместе вспоминали бы дни своей юности. Но, к несчастью, не прошло и пяти лет с начала их с Эммой совместной жизни, как один пьяный водитель навсегда забрал её с собой. Точно так же, как и стремительно разрастающаяся раковая опухоль вырвала из жизни его отца, когда Ганс был ещё ребёнком. Бог или случай — или что уж там ещё вершит судьбы людей? — решил преждевременно закончить жизнь тех, кого он любил больше всего, а чтобы возместить ему это, продлил его собственную жизнь намного дальше того, что давала в его распоряжение природа.

И всё же Ганс Мюллер не мог избавиться от мысли, которая возвращалась к нему всё чаще: что метод Барта продлевает не жизнь, а её отсутствие.

В пятницу Ганс проснулся очень рано. Он нервничал, поэтому решил позавтракать в своём бунгало, а не в столовой колонии. Затем, тщательно побрившись и надев свой лучший костюм, он некоторое время перелистывал старый фотоальбом — снимки его юности в Германии, очень старые, ещё двухмерные. Потом он позвонил и заказал такси, которое должно было забрать его в двенадцать часов дня. В одиннадцать он, наконец, покинул своё бунгало и отправился на поиски друзей, чтобы проститься с ними. Первым делом он пришёл на Летнюю террасу. Там он встретил только Пепе Кармону, который сидел в шезлонге и неторопливо потягивал вермут с содовой.

— А где остальные, Пепе? — спросил его Ганс.

— В игровом павильоне. Вальтер вызвал Райнера на партию в шахматы, и ожидания очень высокие. Я думаю, там даже ставки делаются. — Кармона оглядел его с головы до ног. — Послушай, а чего это ты так вырядился? Прямо как денди…

— Я уезжаю на выходные, — ответил Ганс с робкой улыбкой.

— Чего–чего?

— Я уже так долго сижу тут, в Коста–Дораде, взаперти, что решил провести выходные в Мюнхене. Через час я уезжаю.

Кармона наморщил лоб и долго смотрел на него, потом отставил свой вермут на стол и жестом велел Гансу сесть рядом с ним.

— Я должен тебе кое в чём признаться, Ганс, — сказал он, пока его друг усаживался. — Знаешь, когда я родился? В 1943 году.

— Но тогда, — Ганс быстро подсчитывал в уме, — тогда ведь тебе… уже 165 лет!

— Я от природы долгожитель. Когда я начал лечение методом Барта, мне было уже почти сто лет. Тогда это была лишь экспериментальная техника, но на меня она подействовала сенсационно благотворно. После двух лет терапии я имел вид и здоровье пятидесятилетнего. Судя по всему, есть люди, на которых метод Барта действует особенно положительно, и я один из таких людей. Врачи говорят, что я могу дожить до двухсот лет, а то и до двухсот пятидесяти, может, даже и до трёхсот… Они сами понятия не имеют. И как знать, может, я и бессмертный.

— Прямо–таки фантастика… — потрясённо прошептал Ганс.

— Ты правда так считаешь? — Кармона вздохнул. — А я не так уж уверен в этом. Я родился в мире, который не имеет ничего общего с нынешним, Ганс. Не было ни компьютеров, ни космических станций, ни трёхмерного телевидения… — Он горько улыбнулся. — Какого чёрта, телевидение не было даже цветным. И тем не менее, всё тогда казалось проще. Ты знал, где твоё место в мире, кто свои, кто чужие и какие идеалы стоит защищать. А потом… Ну, Франко умер, в Испанию пришла демократия, Испания стала частью Европы, Европа стала частью Федерации… и в один прекрасный день я заметил, что больше не знаю, где я, собственно, нахожусь. Тогда я жил в Мадриде, поскольку техника Барта применялась только в одной тамошней клинике и ещё в одной клинике Барселоны. Потом и Коста–Дорада стала работать с этим методом, и я вернулся в Андалузию. Хотя у меня около тридцати домов, я остался, в конце концов, жить здесь, в колонии, как один из пенсионеров. Знаешь почему? Потому что вы, горстка немцев, единственные, кто ещё остался от моего мира.

Кармона смолк, чтобы отхлебнуть глоток вермута. Ганс разглядывал его молча и немного удивлённо. Для чего он ему всё это рассказывает?

— К великому отчаянию моих детей, внуков, правнуков и праправнуков, — продолжал испанец, — я всё ещё сам руковожу своими фирмами. Поэтому я просто вынужден время от времени покидать колонию. И знаешь что? Всякий раз, когда я еду в Малагу, или в Мадрид, или в Лондон, или ещё куда, всё то, что я вижу, не имеет ничего общего с тем миром, в котором я родился. — Он сделал всеохватывающий жест в сторону ландшафта, который был виден с террасы. — То, что находится за пределами колонии, больше не Испания, — сказал он, — и то же касается и Германии, и Европы, и всей планеты. Нет уже ничего из того, что было. — Он закрыл глаза, как будто вдруг разом устал. — Хочешь совет, Ганс? — сказал он тихим голосом. — Мюнхен, в который ты хочешь вернуться, ты найдёшь не в Мюнхене, он в Немо–зале.

Слова замерли на губах Кармоны, и старик, казалось, заснул, хотя движения его зрачков за ве́ками разрушали это впечатление. Молчание ширилось между ними, словно задвигался тяжёлый занавес из тёмного бархата. Ганс без слов встал и покинул Летнюю веранду. Но вместо того чтобы отправиться в игровой павильон и попрощаться с остальными, старый немец вернулся в своё бунгало. Он сел на стул рядом со своим чемоданом и долгое время сидел неподвижно. На душе у него было совершенно пусто, он ни о чём не думал, просто сидел, и всё — сидел и чувствовал, как в груди зарождается тихая подавленность. Через двадцать минут его спугнул звонок телефона.

— Ваше такси уже здесь, господин Мюллер, — сказал любезный женский голос из вестибюля.

Ганс глянул на часы: было уже двенадцать… Внезапно в его голову хлынул целый поток вопросов. Зачем ехать в Мюнхен? Для чего, после стольких–то лет? Что он надеется там найти? Эмма умерла, можно не сомневаться, что Йорг и Петер тоже, а также все остальные его друзья и знакомые, коллеги и соседи. Все умерли. Скорее всего, и той сосисочной больше не существует, а если даже и существует, жареные колбаски там уже не те, что раньше. И, может, «Бавария» опустилась во вторую лигу. И кто знает, как теперь выглядит Швабинг, может, его уже и вовсе нет, они его снесли, чтобы построить на его месте торговый центр, офисное здание и высотный жилой дом с сотами окон. Но главная проблема состояла не в этом. Даже если бы всё осталось прежним, даже если бы сегодняшний Мюнхен был идентичен Мюнхену его воспоминаний, — сам–то он изменился.

— Такси вас ждёт, господин Мюллер, — напомнила по внутренней связи женщина.

Ганс протяжно вздохнул.

— Отпустите его, оно мне уже не нужно, — сказал он и добавил: — Доктор Момбе заказал на моё имя билет на турборельс и отель в Мюнхене. Пожалуйста, аннулируйте оба заказа.

— Хорошо, господин Мюллер. Как скажете.

Ганс ещё несколько минут сидел с потерянным взглядом. Потом встал, распаковал чемодан, вышел из бунгало и медленно направился в сторону Немо–зала.

Батарея голографических изображений парила в контрольном центре колонии. Один из экранов показывал Ганса Мюллера, когда тот шёл по белому коридору, на другом экране он вошёл в зал мнемонической стимуляции. Чуть правее появился крупный снимок старика, надевающего Немо–шлем.

Фатима Алайо, главный врач Коста–Дорады, отвела взгляд от голографических экранов и повернулась к доктору Момбе.

— Как видишь, Даниель, я была права, — сказала она. — Господин Мюллер не решился покинуть колонию.

Момбе разглядывал изображение Ганса, лежащего на диване.

— Может, в другой раз, — ответил он не очень убеждённо.

— Нет, нет, он никогда не сделает этого. Он будет сидеть здесь и впредь, до самой смерти, как и все остальные. — Алайо указала на общий план Немо–зала. Экран показывал старых людей, неподвижно лежащих с закрытыми глазами на диванах так, будто они заснули. — Посмотри на них, — сказала она. — Знаешь, что мне напомнила эта картина, когда я увидела её в первый раз? Курильню опиума. Они наркоманы, Даниель, а «Немо» — это шприцы, которыми они вводят себе дозу прошлого. — Она покачала головой. — Иногда я спрашиваю себя, почему мы прилагаем столько усилий, чтобы удерживать их в жизни?

Момбе отвёл взгляд от неподвижного лица Ганса Мюллера.

— Может, потому, что мы в долгу перед ними, — ответил он. — В конце концов, они последние представители старой Европы — цивилизации, которая приняла нас.

Алайо громко засмеялась.

— Ты очаровательно наивен, Даниель. Я знаю историю твоей семьи, а ты знаешь историю моей. Надо ли напоминать тебе, что́ пришлось проделать моим дедам, когда они покинули Марокко и оказались в великолепной Европе? Надо ли говорить о двенадцатичасовом рабочем дне в теплицах Альмерии, где они в сорокаградусной жаре собирали землянику для господина Мюллера и всех прочих господ мюллеров в твоей расчудесной Европе?

— Нет, мне не надо об этом напоминать. Я очень хорошо знаю, что это был не сахар, но ты не можешь отрицать, что они дали нам шанс. И за это мы перед ними в долгу.

— Мы ничего им не должны, Даниель, они не были добры к нам. Они приглашали нас в свои дома не от чистого сердца, они нас просто впускали, потому что кто–то же должен был за ними прибирать и вычищать их дерьмо. И посмотри на нас теперь: мы по–прежнему подтираем задницы этим старикам, которые и без того зажились на этом свете. — Доктор Алайо посмотрела на Момбе из–под полуприкрытых век. — Скажи мне одно, Даниель. Ты знаешь, кто оплачивает колонистам лечение по методу Барта?

— Страховые компании.

Доктор Алайо отрицательно помотала головой.

— Я тебе кое–что расскажу, — сказала она. — Четырнадцать лет назад вышла одна парламентская резолюция, так называемое постановление об отступлении, которое освободило страховые компании от их обязательств финансировать лечение методом Барта. Господин Мюллер и его друзья были обречены умереть в том же возрасте, что и остальное человечество. Но потом появилась новая организация и предложила не только взять на себя стоимость лечения, но и предоставить нам технику для мнемонической стимуляции. Знаешь, кто это был? Европейская историческая академия. И знаешь почему? Потому что «Немо» дают возможность не только вспомнить прошлое так, будто переживаешь его впервые, но и записать его на магнитную плёнку. Академия хочет основать архив с личными воспоминаниями из XX и XXI веков. Вот единственное основание, почему этих динозавров всё ещё держат в живых.

— Они записывают их воспоминания? — Момбе уставился на свою коллегу с некоторым замешательством. — Но ведь это же вторжение в их приватную сферу!

Доктор Алайо криво усмехнулась.

— Они в курсе, — сказала она. — А точнее, они даже подписали договор, в котором дали согласие на запись своих воспоминаний. Они бы продали свои души дьяволу, лишь бы продолжать пользоваться «Немо». Они наркоманы, подсаженные на своё прошлое, и они нуждаются в своей ежедневной дозе.

— Колонисты согласились на то, чтобы их жизнь записывали? — Момбе отвёл глаза и добавил тихим голосом: — Этого я не знал…

— Ты пока много чего не знаешь о колонии, Даниель. Например, того, что Академия планирует вскоре прекратить финансирование лечения по методу Барта. Знаешь почему? Потому что колонисты вспоминают всегда одно и то же, одни и те же моменты, одни и те же пустячные глупости. Они не только живут в прошлом, они живут ещё и в ничтожном прошлом. Какой смысл в сотый раз записывать свадьбу господина Мюллера или первый секс Магды Штадлер? Кого это может интересовать?

Момбе молчал. Взгляд его был устремлён в пустоту, и на лице лежал налёт печали. Доктор Алайо вздохнула.

— Ведь колонисты Коста–Дорады могут считаться даже бессмертными, Даниель, — но они уже давно мертвы.


Выйдя из контрольного центра колонии, Даниель Момбе направился к автостоянке и сел в свой автослайдер «ауди». Впереди у него были свободные выходные, и он хотел провести их со своими родителями, братьями и сёстрами. Момбе завёл мотор, и машина с мягким жужжанием поднялась на свои магнитные роликовые подшипники. Он направил машину на скоростную магистраль, и там, вместо того чтобы ехать в сторону Малаги к своей холостяцкой квартире, взял курс на Севилью.

Через несколько минут врач включил режим автопилота, установил скорость 250 км/час и отпустил руль. Бортовой компьютер мгновенно взял управление на себя, и машина заскользила по скоростной дороге, элегантно лавируя в густом потоке транспорта. Момбе откинулся н