Book: Золотой век Испанской империи



Золотой век Испанской империи

Хью Томас

Золотой век Испанской империи

Ванессе – постоянному вдохновению

Hugh Thomas

THE GOLDEN AGE

The Spanish Empire of Charles V

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

© Hugh Thomas, 2010

© Перевод, комментарии. В. Гончаров, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2016

Предисловие

Эта книга хотя и представляет собой законченную работу, является второй в серии монографий, которые я пишу об Испанской империи. Первый том, опубликованный в 2003 году, назывался «Реки золота». Сейчас я работаю над третьим томом, который доводит нашу необычайную историю до 1580 года, когда Испания перестала расширять круг зависящих от нее земель: это был год, когда король Филипп II отказался от попыток завоевать Китай.

Несколько слов об именах. Карлос I и V в этой книге по умолчанию зовутся «Карлами». В «Реках золота» я предпочитал, говоря о Фердинанде, короле Арагонском, называть его «Фернандо»; это же употребление сохранено и здесь. Моктесума именуется Монтесумой, в соответствии с английской транслитерацией его имени – именно такое написание я обнаружил в нескольких испанских источниках XVI века. С другой стороны, я оставил за ацтеками их собственное, более точное наименование «мешики» (мексики), хотя их столицу, как правило, называю согласно испанскому употреблению: «Мехико».

Я хочу выразить несколько благодарностей: прежде всего Стюарту Проффиту и его коллегам в лондонском отделении «Penguin Books». Они показали себя людьми терпеливыми и дотошными, работать с ними было очень приятно. Стюарт оказался таким издателем, дружеское отношение которого дало мне не меньше, чем его компетентность и рассудительность. Моя благодарность Мартину Дэвису, превосходному и знающему редактору, потрудившемуся над этим текстом. Я должен сказать редакторское спасибо и моему агенту и творческому другу Эндрю Уайли и его замечательным помощникам. Тереза Веласко многократно со всей бережностью и тщательностью перепечатывала рукопись. Она и Сесилия Каламанте проделали для меня большую и тяжелую работу, за что я премного им обязан.

Суммировать все мои задолженности перед другими писателями представляется сложной задачей. Однако я проявлю выдающуюся неблагодарность, если не отмечу, сколь многим я обязан следующим людям: Мануэлю Фернандесу Альваресу, чья работа, посвященная XVI столетию, является примером для всех нас, а также великому историку, автору «Завоевания Перу» Джону Хэммингу, чьим исследованиям и трудам бесконечно обязаны все, кто работал над этим вопросом. Джон Хэмминг взял на себя труд выправить мою корректуру, чем избавил меня от множества ошибок. Моя жена Ванесса тоже вычитывала корректуру с величайшим вниманием. Я весьма благодарен Джеймсу Локхарту за его выдающееся исследование «Люди Кахамарки» и его предшествующий труд – «Испанское Перу». Как и всем исследователям Перу VI столетия, мне принесла большую пользу работа Гильермо Ломанна, которого я обычно встречал в восемь утра на ступеньках Архива Индий, – он ждал, пока его пропустят в salуn de lectores в старинном здании Эрреры в Севилье[1]. Он всегда оказывался за своим столом раньше, чем я за моим. Среди других работ, имевших для меня огромную ценность, были книги Марселя Батайона «Эразм и Испания» и Хосе Мартинеса Мильяна «Двор Карла V».


Хью Томас

Примечание относительно валюты

Наиболее распространенной денежной единицей была мараведи – медная монета ценностью в 1/96 золотой марки, которая в свою очередь равнялась 230,045 грамма золота. Дукадо (дукат) равнялся 375 мараведи, 1 реал – 34 мараведи, 1 песо – 450 мараведи, а 1 кастельяно – 485 мараведи. В хождении были также крузадо – старинные монеты, иногда золотые, иногда серебряные, а время от времени и медные, имевшие различную ценность. Эскудо равнялось 40 реалам, а куэнто имело неопределенную ценность.

Пролог

Повесть о двух городах: Вальядолид и Мехико

Глава 1

Вальядолид

Если грозит война, папы должны прилагать все усилия, чтобы либо обеспечить урегулирование дела без кровопролития, либо, если бушующая в делах человеческих буря делает это невозможным, настоять на том, чтобы война велась с меньшей жестокостью и не длилась долго

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

Карл Гентский из династии Габсбургов, король Испании и император Германии, властелин многих земель и правитель еще больших территорий за океаном, добрался до Вальядолида, своей временной, украшенной многими башнями столицы на северо-западе Испании, в конце августа 1522 года. Сей монарх, уже немало попутешествовавший, несмотря на то что ему было всего лишь двадцать два года, прибыл из Нидерландов; с ним было две тысячи человек пеших и более тысячи конных – эскорт, оказавшийся чересчур большим для англичан, когда Карл решил по пути посетить своего дядю по жене[2], Генриха VIII – ввиду чего половина свиты была оставлена в Кале. Генрих подписывал свои письма «votre pиre, frиre, et cousin et bel oncle Henry»[3]{1}. В двор Карла входили горничные, лакеи, конюхи и чистильщики гобеленов, наряду с солдатами и писцами, придворными и графами.

Особенно значительное положение при дворе Карла V занимал хранитель гобеленов Жильсон де Варенгьен, чьи предки находились в услужении у бургундской королевской семьи на протяжении нескольких поколений. Ведь в те давние, еще полные рыцарским духом времена короли повсюду возили с собой гобелены. Когда тетка Карла Маргарита в 1497 году прибыла в Испанию, чтобы выйти замуж за инфанта Хуана, в порту Сантандер ее встречали 120 мулов, нагруженных столовой утварью и гобеленами{2}.

Карл прибыл в Испанию через тот же славный порт Сантандер, расположенный на северном побережье и основанный, по преданию, самим Ноем; а в Вальядолид император и его свита вступили по большому мосту над глубокой, быстрой и мутной рекой Писуэрга, как раз в том месте, где в нее впадает меньший приток, Эсгева. Затем Карл пересек Пасео-де-лас-Морерас – Шелковичный бульвар, – и миновал внушительный новый дворец Бенавенте, носящей многие титулы герцогской фамилии, рядом с которым еще поколение назад располагался еврейский квартал.

Карл останавливался у Бенавенте в свой предыдущий визит в этот город в 1517 году. На этот раз он избрал обиталищем беспорядочно разросшийся особняк Энрикесов, своих испанских кузенов[4]. Жилище Энрикесов располагалось в центре Вальядолида, на Калье-де-лас-Ангустиас{3}. Остальной двор селился в арендованных домах, большей частью в восточной части города, возле верховного суда.



Хорошее изображение Вальядолида XVI столетия имеется в собрании работ фламандского художника Антона ван ден Вингерде. Вингерде, родом из Антверпена, в молодости работал в Нидерландах, затем, в среднем возрасте – в Англии и Италии и позже в Испании, где стал придворным художником короля Филиппа II. Ему принадлежат эскизы большинства городов Кастилии, которые он рисовал с таким усердием, что в 1572 году был вынужден вернуться в Мадрид с искалеченными руками. Его рисунки могут служить достаточно точным топографическим справочником{4}.

Вальядолид был городом церквей, монастырей и частных дворцов, часть которых впоследствии была отведена под общественные здания. Так, например, верховный суд (аудиенсиа) в 1479 году разместился в здании дворца некогда влиятельного семейства Виверо, который был построен главным казначеем короля Хуана II Алонсо Пересом де Виверо, убитым в 1453 году – это был жестокий период в испанской истории, уже почти забытый к 1520-м годам. Сын Переса де Виверо, Хуан, занимал такую же должность при дворе Энрике IV. Их семья была из обращенных евреев (конверсо), как и большинство высоких должностных лиц династии Трастамара, служивших кастильской королевской династии с 1369-го по 1516 год. Эти сановники ревностно служили короне, и именно Хуан де Виверо обеспечил встречу короля Фернандо с королевой Изабеллой в своем дворце, а затем их бракосочетание там же, в Сала-Рика.

В Вальядолиде начала XVI столетия было, наверное, около 400 господских (seсorial) домов. Это были каменные здания, часто беленные известкой в стиле мудехаров[5] – но было легко заметить, что Ренессанс, столь долго добиравшийся до Испании, наконец пришел и в Вальядолид. Окна здесь были шире, чем в других городах, двери располагались точно посередине фасадов. Над парадными входами порой можно было видеть медальоны в итальянском стиле, изображающие портреты владельцев. Здешние патио, как и фасады, были больше, чем в других городах. На первый взгляд дворец Бенавенте выглядел средневековой крепостью, но при ближайшем рассмотрении становился заметен дух Ренессанса, царивший уже во внутреннем дворе, – с листьями аканта на капителях колонн, медальонами с портретами прежних членов семьи Бенавенте и фризом в стиле платереско. Вскоре там появится также и ренессансный сад, разбитый графом-герцогом, который являлся одним из регентов страны на протяжении недавнего тревожного времени.

Другие аристократы тоже строились в Вальядолиде – по мере того как становилось очевидным, что этот город, по меньшей мере на текущее время, превращается в столицу новообразованного Испанского королевства. Поэтому маркизы Асторга, Вильяфранка, Дения, Виана, Вильясантес, Поса и Вильяверде (в Испании титул маркиза был гораздо более употребителен, чем в Англии){5} строили здесь особняки, помещая свои гербы над парадным входом; так же поступали графы Миранда и Ривадавия. Эти постройки в основном располагались в западной части города, и поскольку они были новыми, а некоторые даже еще достраивались, их вид оказывал весьма воодушевляющее действие на горожан. Владельцы не жили в них постоянно, однако они служили одновременно и достопримечательностью, и местом работы для многих из 40000 местных жителей – цифра, делавшая Вальядолид крупнейшим городом в Кастилии. Особняки знати часто служили пристанищем для двора, и если таких придворных, как толедский архиепископ Альфонсо[6] де Фонсека или королевский секретарь Альфонсо де Вальдес, было приятно иметь в качестве гостей, то некоторые другие попросту требовали все, что они пожелают.

Но даже еще больше, чем дворцы, в глаза бросались монастыри – их здесь было около тридцати, как женских, так и мужских, а также доминиканский «беатерио» («дом благочестивых») и выстроенная позже молельня последователей святого Филиппа Нери{6}. На иноземных путешественников, должно быть, производило большое впечатление количество крупных построек, принадлежащих различным религиозным орденам. Крупнейшей из них было здание монастыря иеронимитов, возведенное в середине XV столетия и ко времени нашего повествования окруженное садами. Когда Карл останавливался здесь прежде, в 1517 году, некоторые из тамошних монахов выступали против фламандцев, в то время окружавших монарха{7}. Почти настолько же большим был францисканский монастырь, построенный в конце XIII века на Пласа-дель-Меркадо неподалеку от Пласа-Майор. Прилегающий к этому строению сад занимал всю близлежащую территорию{8}. Кроме того, был еще доминиканский монастырь XIII века в центре города, обширный и беспорядочно построенный, с его великолепным собором Сан-Пабло.

Собор Сан-Пабло начали строить в XIII столетии и значительно расширили при Марии де Молина, хитроумной вдове короля Санчо IV Кастильского (она умерла в Вальядолиде в 1321 году). Фасад собора был перестроен в 1460-х годах знаменитым богословом, кардиналом Торквемадой{9}, а фрай Алонсо де Бургос сделал пристройки к церкви, прибегнув к услугам двух прославленных архитекторов: Хуана Гуаса и Симона де Колонья. Бургос – конверсо, так же, как и Торквемада, – был грубый, безнравственный, но умный доминиканец, некоторое время он служил исповедником королевы Изабеллы. Сперва он был епископом Куэнки, а затем возглавил богатую епархию Паленсия, к которой относился и Вальядолид. Он читал превосходные проповеди – возможно, потому что он много лет прожил в келье, практикуя уединение, и позднее оно вдохновило его на цветистые речи.

Именно в церкви Сан-Пабло в 1517 году испанская знать, возглавляемая графом Оропеса с мечом правосудия в руках, принесла присягу Карлу Гентскому{10}. Трое архиепископов, семеро епископов, восемь герцогов, пять маркизов, двадцать один граф, два виконта, пятеро комендадорес (командоров) и семеро архивариусов рыцарских орденов взошли на три ступеньки у алтаря, чтобы преклонить колени перед королем. Такая присяга была церемонией настолько же религиозной, насколько и политической, и завершилась клятвой, принесенной самим Карлом на кресте и Библии, после чего пропели «Te Deum». Такое событие было поводом для празднования, и многие представители знати, сами не приносившие присягу, собрались здесь просто чтобы посмотреть на происходящее.

Среди других значительных вальядолидских церквей были также церковь Санта-Клара, заложенная другом этой святой в 1247 году (хотя более новые здания относились к 1490-м годам), церковь Санта-Мария-ла-Антигуа, с ее прекрасными колоннами и квадратной башней в романском стиле, и Санта-Мария-де-лас-Уэльгас{11} – женский цистерцианский монастырь, выстроенный на востоке за чертой города, на месте дворца Марии де Молина. Прекрасная церковь Сантьяго, недавно построенная купцом Луисом де ла Серной, вскоре будет украшена восхитительной алтарной картиной «Поклонение волхвов» кисти лучшего испанского художника тех дней, Алонсо Берругете (сына Педро Берругете). Берругете родился в Паредес-де-Нава, маленьком городке в сорока милях к северу от Вальядолида, с которым связано имя еще одного деятеля испанского Возрождения – поэта Хорхе де Манрике, чей отец был графом Паредеса{12}. Он находился в Риме, когда в 1506 году на Эсквилинском холме была обнаружена знаменитая греческая мраморная скульптура Лаокоона – возможно, величайшая археологическая находка Ренессанса, – и это событие оставило в нем трепет на всю жизнь.

Император Карл сделал Берругете нотариусом канцелярии Вальядолида – синекура, оставлявшая ему достаточно времени, чтобы рисовать. Тетка Карла Маргарита Австрийская наверняка одобрила бы это назначение: оно придавало смысл ее покровительству.

Мы не должны также забывать, что монастырь регулярных канонисс Святого Августина в небольшом городке Портильо, к юго-востоку от стен Вальядолида, был заложен с целью помощи душам бедных в богадельнях. Тут же неподалеку находился и августинский монастырь, основанный в начале XV века знаменитым коннетаблем Кастилии Руем Лопесом Давалосом, – первым из знаменитой фамилии Давалосов, запечатлевшим себя в испанской истории; существовал также и цистерцианский монастырь, расположенный на Пласа-де-ла-Тринидад, церковь которого была известна своими прекрасными алтарями и тосканскими колоннами.

Бенедиктинский монастырь прежде был королевским дворцом, который передал монахам король Хуан I в конце XIV столетия, а церковь была выстроена по заказу Альфонсо де Вальдивьесо, епископа Леонского. Маленькая капелла была пристроена Инес де Гусман, вдовой главного казначея Алонсо Переса де Виверо. Резные сиденья в главной церкви были искусно выполнены Андресом де Нахера, незаконным отпрыском прославленного знатного семейства, носящего это имя («Мы не происходим от королей – короли происходят от нас» – таков был знаменитый девиз герцогов Нахера). Церковь, известная как «Колегиата», была расширена по настоянию ее аббата Хуана, а городской советник, родом из другой знаменитой семьи, Нуньо де Монрой, счел планы незаконченными. Церковь Сан-Андрес была известна тем, что являлась местом погребения лиц, казненных по приказу короля, – в их числе был и Альваро де Луна, долгое время исполнявший обязанности первого министра при короле Хуане II.

У Вальядолида, как у любого современного города, была и своя мирская жизнь. Здесь в 1481 году начали печатать книги – первая книгопечатня открылась при церкви Нуэстра-Сеньора-дель-Прадо, и первыми из-под пресса вышли буллы об отпущении грехов.

Для знати с менее интеллектуальными запросами в Вальядолиде имелись другие привлекательные объекты. Местные женщины, по мнению Андреа Наваджеро, венецианского посла в Испании в 1520-х годах, были прекрасны – хотя, как заметил фламандский придворный Лоран Виталь, слишком сильно красились{13}. Граф-герцог Бенавенте держал слона. В эти счастливые дни, предшествовавшие Реформации, часто устраивались праздники: «Tout est prйtexte а fкtes»[7]{14}. Летом на берегах Писуэрги постоянно устраивали танцы, а на Рождество, Страстную неделю (особенно в Великий четверг, когда из дверей церкви Святой Магдалены выходила яркая процессия) и праздник Тела Господня – пышные торжества; не стоит забывать и ночь на Святого Иоанна в июле, и Успение в августе, и Рождество Девы Марии в сентябре. В Страстную пятницу выступали процессии двух религиозных братств (кофрадиас) – «Девы у подножия Креста» и «Молитвы в Оливковом саду». Вторая из этих процессий в начале XVI столетия состояла из более чем 2000 пилигримов (насаренос[8]) и нескольких прекрасных платформ с фигурами святых и изображениями Тайной вечери и Туринской плащаницы. Все эти величественные религиозные празднества давали повод для музыки и танцев, а также боев быков{15}. Часто исполнялись пьесы, в особенности короткие сценки из повседневной жизни, называемые «сайнете».



Университет, который к тому времени был уже достаточно древним учреждением (он был основан в 1346 году), но в прежние годы контролировался Церковью, к 1522 году был полон гуманистами. Здесь можно было изучать юриспруденцию, медицину, богословие и «изящные искусства». Регулярно учреждались новые кафедры. В те времена, со своей тысячей студентов, он был третьим по величине университетом в Испании после Саламанки и Алькалы{16}. Лучший из современных ученых, занимающихся Вальядолидом, французский историк Беннассар, говорит, что в XVI веке ни в одном другом городе Кастилии не было настолько интеллектуальной атмосферы. Без сомнения, здесь, как и в большинстве учебных учреждений Испании, существовало два взгляда на классических авторов: сицилиец Лючио Маринео, Петр Мартир и братья Джеральдини были среди тех, кто прежде всего видел в поэзии красоту; другие, как Небриха, Диего де Мурос и Диего Рамирес де Вильяэскуса, ценили поэзию за ту истину, которую она выражала{17}.

Когда разговор заходит об интеллектуальной жизни в 1522 году, остается лишь один шаг до упоминания Эразма Роттердамского. Великий нидерландский гуманист и ученый отказался приехать в Испанию – но его идеи добрались сюда и проникли во все учебные и богословские учреждения. Сам Эразм по-прежнему чувствовал оптимизм относительно и европейского общества, и религии; разве он не написал: «Я могу лишь пожелать, чтобы мне довелось помолодеть на несколько лет, ибо передо мной рассвет золотого века»? Он подчеркивал, что все европейские правители пребывают в согласии и склоняются к миру. «Я не могу не чувствовать, – продолжал он, – что нас ждет новое Возрождение и в чем-то открытие заново законопослушных нравов и христианского общества, однако на этот раз в нем будет обновленная и более искренняя литература. Благодаря нашим благочестивым умам мы можем наблюдать пробуждение и расцвет умов блистательных…»{18}

Увы, его оптимизм был преждевременным. Тем не менее, книги Эразма Роттердамского пользовались в Испании необыкновенной популярностью. Ни в одной другой стране не было ничего подобного:

«…при дворе императора, в городах, в церквях, в монастырях, даже в тавернах и на больших дорогах – повсюду у кого-нибудь имелся экземпляр Эразмова «Оружия христианского воина» на испанском языке. До этих пор его читали лишь небольшое число латинистов, и даже они не всегда все в нем понимали; однако теперь его читают по-испански самые разные люди»{19}.

Эразм сумел увидеть необходимость рассмотрения проблем христианизации новых земель в Америках. В примечании к диалогу из «Ихтиофагии», добавленному в 1526 году, он размышляет о малых размерах территории, контролируемой христианами. Его собеседник спрашивает: «Разве ты не видел, как много южных берегов и островов несут на себе символы Христа?» «Да, – отвечает Ланио, персонаж, говорящий от лица самого Эразма, – и я узнал также, что оттуда можно привезти немалые богатства. Но я не слышал, чтобы туда привезли христианство»{20}.

Если даже Эразм смотрел в будущее с оптимизмом, то и многие простые христиане, очевидно, верили, что впереди их неотвратимо ждет новое, толерантное и интеллектуально насыщенное католичество. Вальядолид, должно быть, тоже в это верил. Многие из его образованных граждан проводили часы досуга за чтением знаменитых рыцарских романов, которыми в то время полнилась Испания. Фаворитом по-прежнему оставался «Амадис Гальский», но существовали и продолжения («Деяния Эспландиана», «Лизуарте Греческий»), новые романы в том же духе («Пальмерин Оливский»), а также исторический роман Овьедо «Дон Кларибальте».

Что касается одежды, то фламандские придворные, оказавшись в Вальядолиде, были удивлены, увидев тяжелые цепи из золота и яркие цвета одеяний. Женщины носили камчатные юбки и жакеты. В женских платьях 1520-х годов преобладали узкие плечи, узкая талия и широкий шлейф до пола. Мужчины проявляли тягу к роскоши не меньше чем женщины – они носили шелк, парчу, бархатную камку и тафту. Неудивительно, что в Вальядолиде того времени имелась целая армия портных – в 1560 году здесь был один портной на 200 жителей, – не говоря уже о торговцах тканями, изготовителях тесьмы, сапожниках и ювелирах. Самыми известными в городе ювелирами была семья Арфе из Германии. Энрике Арфе и его сын Хуан не только создали множество прекрасных украшений для повседневной жизни, но также усовершенствовали искусство изготовления золотых и серебряных сосудов для религиозных целей.

Как легко представить, в городе, где размещался роскошный, хотя и меняющий местоположение двор, имелась обширная армия рабов, как черных, так и мавров, а также колония «новых христиан» мусульманского и еврейского происхождения. Район города, известный под названием «Санта-Мария», расположенный к востоку от Калье-Сантьяго, представлял собой морериа — мавританское гетто; кроме того, здесь было значительное количество строителей, работающих на новых дворцах знати, многие из которых были мусульманами. Нигде в Кастилии бедняки не встречали лучшего к себе отношения, чем в Вальядолиде – без сомнения потому, что здесь было много работы, а также много благотворительных учреждений{21}. Время от времени мусульман обвиняли в тайной пропаганде, в том числе в распространении утверждения, что в местной общине появился пророк{22}. Итоги жизни в Вальядолиде хорошо подвел Мартин де Салинас, посол брата Карла V, Фернандо, в чьей глубокомысленной прозе мы можем увидеть описания епископов, герцогов, королей и монахов{23}.

А что насчет империи в Америке? В Вальядолиде было два здания, которые напоминали монахам, знати и даже самому королю о ее существовании: коллегии Сан-Грегорио и Санта-Крус. Здание первой располагалось сбоку от большой церкви Сан-Пабло, оно было заложено в 1480-х годах. Инициатором проекта был Диего Деса, друг Колумба из Саморы, впоследствии ставший архиепископом Севильи и Великим инквизитором. Свою лепту в оформление внесли Энрике де Эгас – брюссельский архитектор, построивший осталь (постоялый двор) в Сантьяго-де-Компостела, а также перестроивший собор в Толедо, – Хуан Гуас и Хиль Силоэ; Фелипе Вигарни создал в коллегии надгробие епископа Альфонсо де Бургоса, того самого, что перестраивал Сан-Пабло.

Из вышеперечисленных Вигарни представляет наибольший интерес. Бургундец, он в 1498 году прибыл в Бургос в возрасте около тридцати лет; историки считают его «одним из трех иностранных мастеров, научивших испанцев превосходной архитектуре и скульптуре»{24}. Он создал капеллу в кафедральном соборе Гранады, где своим «изящным резцом» высек надгробия короля Фернандо и королевы Изабеллы{25}. Уже к 1520 году он плодотворно сотрудничал с Берругете. Возможно, именно они двое были вдохновителями создания медальонов итальянского стиля в коллегии Сан-Грегорио, которые столь впечатлили фламандских придворных, прибывших вместе с королем Филиппом Красивым и королевой Хуаной, когда те слушали здесь мессу в 1501 году.

Элементом, демонстрировавшим внимание двора к Новому Свету и к конкистадорам, был фасад коллегии Сан-Грегорио: на нем были изображены волосатые дикари с дубинками в руках, наподобие тех, которых, по его словам, нашел на островах Карибского моря новоиспеченный вальядолидец Колумб. Их называли «масерос», т. е. «вооруженные дубинами». Примитивная дикость сцены компенсировалась изображением родового древа королевской фамилии и Альфонсо Бургосского, наряду с изображением самого названного епископа, преклоняющего колена перед святым Григорием.

В этой коллегии в XVI веке доминиканцы предоставляли семилетний курс обучения философии, логике, богословию и изучению Библии. Среди учившихся там были известные позднее теологи, отстаивавшие мнение, что у индейцев Нового Света есть душа (как фрай Франсиско де Витория и фрай Доминго де Сото), общественные деятели, управлявшие новой империей (например, фрай Гарсия де Лоайса, которому предстояло стать долгосрочным председателем учрежденного Карлом Совета Индий), а также первый епископ Лимы[9] фрай Висенте де Вальверде. Бывшим выпускником этого заведения был также и фрай Бартоломе де Карранса, архиепископ Толедский, чья интеллектуальная траектория доставила ему столько несчастий.

Находящаяся неподалеку коллегия Санта-Крус была выстроена не менее изящно, чем Сан-Грегорио, но ее стиль являл собой характерный образчик Ренессанса – чего и следовало ожидать от здания, выстроенного «Третьим испанским монархом», Педро Гонсалесом де Мендосой, который был архиепископом Толедо вплоть до своей смерти в 1494 году. Однако здесь мы не видим никаких признаков стремления кардинала увековечить в памяти своих студентов достижения его протеже Колумба, успеху которого он сам столь много способствовал. А ведь именно Гонсалеса де Мендосу мы должны вспоминать, думая о втором королевстве Карла V в Новой Испании, поскольку родственники кардинала, один Мендоса за другим, будут в дальнейшем играть не менее важную роль в установлении там испанских порядков, чем они сыграли в расцвете Возрождения в своей родной стране{26}.

В 1522 году при дворе Карла был еще один человек, связанный с Новым Светом. Среди прибывших вместе с императором в Вальядолид находился некто Жан Глапион, его французский духовник и советник. Он родился в местечке Лафес-Бернар в графстве Мэн и провел много лет во францисканском монастыре в Брюгге. Это был человек просвещенный и аскетический, беззаботный и набожный, он находился на попечении тетки Карла, разносторонне образованной эрцгерцогини Маргариты. Став духовником Карла, он пытался убедить его, чтобы тот поручил распространение идей Лютера Эразму, которому сам был весьма предан.

Глапион сопровождал императора на заседаниях главных советов, управлявших его королевствами. Однако затем, в 1520 году, Глапион и его соратник по францисканскому братству фрай Франсиско де лос Анхелес, услышав об открытиях Кортеса, выразили желание отправиться в Новую Испанию, чтобы обращать индейцев. Папа Лев X в своей булле «Alias felicis recordationis» от апреля 1521 года одобрил это стремление. Однако затем фрай Франсиско был провозглашен генералом ордена францисканцев, а Глапион стал помимо императорского духовника еще и его советником. Продолжал ли он после этого думать о поездке в Новую Испанию, сказать невозможно.

Глапион играл важную роль в принятии имперских решений в период с 1520-го по 1522 год, включая и назначение должностных лиц. Увы, в сентябре 1522 года харизматичный францисканец умер, оставив свое место более традиционно мыслящему духовнику-советнику, Гарсии де Лоайсе{27}. Останься Глапион жить, история Испании, Европы и католической церкви могла бы быть более толерантной, открытой новым идеям – и разумеется, более проникнутой идеями Роттердамца.

Вальядолид в 1522 году уже был крупнейшим центром. Затем подобные ему города будут воздвигаться по всей территории обеих Америк. Вскорости Новый Свет будет представлять собой такое же смешение дворцов и церквей, монастырей и рынков, площадей и улиц, зачастую носящих те же самые имена, что и в Вальядолиде. Испания перенесла в Индии традиции градостроительства, развитые в Риме и Средиземноморье. Они существуют там и по сей день.

Глава 2

Карл – король и император

История есть «великая госпожа», наш вожатый «даже среди величайших учителей наших», и наш самый верный проводник к «честному и праведному житию».

Бюде, цит. по «Основаниям» Квентина Скиннера[10].

Император Карл был выразителем городской традиции Испании и многих других земель. Несмотря на то что к 1522 году ему исполнилось всего лишь двадцать два года, он обладал значительным опытом. Его назвали по его прадеду, Карлу Смелому (le Tйmйraire), последнему герцогу Бургундскому – это христианское имя часто встречалось во Франции, но было почти неизвестно в Испании того времени{28}.

Карл родился в 1500 году, 25 февраля – в этот день тогда отмечалась память святого Матфея, евангелиста, сыгравшего некоторую роль в его жизни; Карл часто искал покровительства у этого святого{29}. Город его рождения, Гент, некогда был столицей средневековых графств Фландрии, которая являлась центром изготовления тканей, а также бургундским княжеством; именно будучи «Карлом Гентским», император в детстве и юности учился хорошим манерам, как подобает представителю бургундской знати. Однако сама Бургундия в те дни представляла собой довольно сложное многонациональное образование: это было бывшее французское герцогство с немецким монархом и фламандским сердцем. Первым языком Карла был фламандский.

Сам Карл был человеком многих национальностей, хотя среди его тридцати двух непосредственных предков имелся лишь один немец-Габсбург, противопоставленный длинной галерее кастильцев, арагонцев и португальцев. У него был даже английский предок в лице Джона Гонта (т. е. Гентского), герцога Ланкастерского – того самого «почтенного возрастом Ланкастера» из шекспировского «Генриха IV»[11]. Однако каким бы интернационалистом он ни выглядел, Карл провел свое детство во Фландрии. Его мать-испанка, Иоанна Безумная – Хуана ла Лока, – жила в далекой Кастилии, в Тордесильясе; отец, Филипп фон Габсбург – Филипп Красивый – был недосягаем, поскольку умер в 1506 году. Тем не менее, Карл нашел эффективную замену матери в даровитой сестре своего отца, Маргарите. Правительница Нидерландов, фактически королева, она была трижды вдовой, выйдя сперва за инфанта Хуана, сына и наследника испанских монархов, а затем за герцога Савойского, чью память вместе со своей собственной увековечила в изящной церкви в Бру, возле Бурк-ан-Бреса{30}. У нее был дворец в Мехелене, знаменитый своим первым в Нидерландах ренессансным фасадом: это здание, где переход от позднесредневековой готики к Ренессансу виден наиболее отчетливо, ибо здесь соотношение этих стилей друг с другом находится в почти абсолютном символическом равновесии.

Здесь, в тени прекрасного собора Святого Румольда, она содержала изысканный двор, окружив себя поэтами, музыкантами и художниками. Маргарита коллекционировала не только картины, но и любые необычные, прекрасные и экзотические объекты. Она сама рисовала, писала стихи, играла в шахматы и трик-трак, а ее библиотека пользовалась известностью как одно из первых величайших книжных собраний после недавнего изобретения книгопечатания. Ее библиотекарем был поэт. Она знала, что при дворе должны быть художники – и в ее случае это был великолепный Бернарт ван Орлей из Брюсселя и блестящий Альбрехт Дюрер из Нюрнберга, не говоря уже о короле шпалерного искусства Питере ван Альсте из Ангьена. Маргариту утвердил в ее полукоролевском звании ее племянник Карл, и в письмах к нему она подписывалась как «ваша смиреннейшая тетка». Ее влияние на него было огромным. Она с подозрением относилась к Франции – однако именно она научила своего племянника, кроме всего прочего, тому, что королевский двор может быть «салоном»{31}.

На Карла оказывали влияние еще по меньшей мере два человека. Первым из них был наставник, которого нашла ему Маргарита – Адриан из Утрехта, декан церкви Святого Петра в Лувене, член Братства общей жизни – благочестивого аскетического сообщества, основанного на севере Нидерландов, в Девентере, в конце XIV столетия. Полагаю, этих людей можно назвать протогуманистами. Адриан, будучи сыном корабельного плотника, мог рассказать Карлу о том, как живут обыкновенные люди. От Адриана «Карл перенял легкую манеру поведения и простое обращение, которое завоевало ему такую любовь у его фламандских подданных»{32}. Братство общей жизни было одним из тех католических новообразований, стремящихся к упрощению церковной жизни, которые, если бы им удалось добиться большего успеха, могли бы сделать Реформацию ненужной. В ордене насаждался культ бедности, о каковой Адриан также не упускал случая напомнить своему прославленному ученику{33}. Многие из знаменитейших людей того времени принадлежали к этому обществу – среди них был Меркатор, изобретатель картографии{34}, и Фома Кемпийский с его книгой «О подражании Христу», столь близкой учению братства.

Адриан, однако, нашел для себя возможным принимать мирские должности. Начав с простого доктора богословия при Лувенском университете, он затем стал его канцлером. Начав с должности преподавателя при Карле, он стал сперва фламандским послом в Кастилии, а затем, на время отсутствия Карла после мая 1520 года, и тамошним регентом. Хотя он оказался неспособен предотвратить произошедшую в этом году революцию{35}, непосредственно вслед за этим произошло нечто необыкновенное. А именно: в январе 1522 года кардиналы в Риме неожиданно провозгласили его папой. Флорентийский историк Франческо Гвиччардини, живший в то время, вспоминал, что кандидатура Андриана была предложена «без малейшего расчета со стороны кого бы то ни было действительно его избрать – но просто чтобы провести утро. Но затем в его пользу было отдано несколько голосов, и кардинал Сан-Систо разразился бесконечной речью в его поддержку, в то время как несколько кардиналов начали склоняться в его сторону…» За ними последовали другие,



«…более повинуясь внезапному порыву, нежели осознанному выбору, результатом чего явилось то, что в это же самое утро он был избран папой анонимным голосованием, причем избравшие его были не в состоянии привести хоть какую-то причину, по которой, среди столь многих трудов на благо Церкви, им вздумалось избрать чужестранца из «варварской страны», не заслужившего никакой поддержки ни благодаря своим достижениям в прошлом, ни из бесед, которые он мог вести с кардиналами, едва знавшими его по имени, и ни разу не бывавшего в Италии»{36}.

Сам Адриан писал своему другу, что «предпочел бы быть каноником в Утрехте, нежели становиться папой»{37}.

Будучи избран в январе, Адриан потратил много времени на то, чтобы добраться до Рима. В самом деле: он прибыл туда лишь в конце августа, и немедленно вслед за этим разразилась чума – что, как легко представить, было сочтено дурным знамением. В Ватикане над Адрианом насмехались из-за того, что он предпочитал вину пиво, а также потому, что он отказывался поручить Челлини, знаменитому тосканскому ювелиру и скульптору, хоть какую-нибудь работу. Его отказ поощрять непотизм вызывал у кардиналов ужас. На двери Ватикана было прикреплено большое объявление, гласившее: «Этот дворец сдается внаем». Другой плакат обвинял кардиналов, избравших Адриана: «Грабители, предатели крови Христовой, вы еще не скорбите, что отдали Ватикан на волю германского гнева?». «Этот наш новый папа не хочет никого знать, – писал один из придворных, Джироламо Негри, – весь мир пребывает в отчаянии»{38}. Кардиналы голосовали за него, потому что думали извлечь выгоду, заполучив в Ватикан наставника нового императора. Однако Карл не пытался поддерживать его; вообще, судя по всему, ему больше нравился Уолси, амбициозный кардинал-англичанин.

Избрание Адриана с политической точки зрения было ошибкой. Он был нечувствителен к античной древности, которая окружала его в Риме, считая ее пережитком язычества. Дворцу он предпочел бы скромный маленький домик. У него были другие заботы: один из первых его указов запрещал носить в Ватикане бороды{39}. Да, он служил мессу каждый день и говорил на хорошей, хоть и грубоватой латыни, но он был совершенно не искушен в политике. Великолепный историк папства Людвиг фон Пастор писал, что «Адрианово простодушное стремление жить исключительно ради долга было для итальянцев того времени словно явление из другого мира: за пределами возможностей их понимания»{40}.

Другим человеком, оказавшим влияние на императора Карла в его ранние годы, был Гильом де Круа, сьер де Шьевр. Этот дворянин, родом из влиятельной фламандской семьи, служившей всем великим герцогам Бургундии на протяжении предыдущего столетия, в 1509 году стал «гувернером и главным камергером» Карла. Его влияние было противоположно влиянию Адриана – но оно было весьма значительным, поскольку он являлся носителем бургундской традиции даже еще больше, нежели эрцгерцогиня Маргарита. «Говоря по правде, – признавался Карл архиепископу Капуи, – пока он был жив, монсьер де Шьевр правил мною». Он спал с Карлом в одной спальне и не спускал с него глаз весь день. Карл рассказывал венецианскому послу в Испании Гаспаро Контарини (писателю и будущему кардиналу), что сызмальства узнал цену Шьевра и «надолго подчинил свою волю его»{41}.

Шьевр был человеком себе на уме, но исполнительным – и суровым наставником. Когда французский посол Жанлис спросил его, зачем он заставляет Карла так много трудиться, хотя тому всего лишь пятнадцать лет, Шьевр ответил: «Кузен, я призван охранять и защищать его юность. Я не хочу, чтобы он оказался неспособным правителем из-за того, что не понимает положения дел или не научился как следует работать»{42}. Научиться работать! Может ли образование дать человеку что-либо более важное?

Шьевр был весьма заинтересован в продвижении интересов своей семьи. Тем не менее, именно он дал Карлу рыцарское образование, так много значившее для того, и рассказал ему об использовании различных видов оружия, о верховой езде, а также о таких героических творениях, как сочинения превосходного придворного Оливье де ла Марша. Ла Марш, государственный служащий из Франш-Конте, был капитаном гвардии при все еще с печалью вспоминаемом Карле Смелом. Он написал заметки о дворцовом этикете и церемониале, отводя в них первое место знаменитому бургундскому ордену Золотого Руна. Ему принадлежала аллегорическая поэма о Карле Смелом, «Le Chevalier dйlibйrй», написанная в 1482 году, а также мемуары, которые пользовались большим читательским спросом в следующем столетии.

Ла Марш был автором книги, где описывался кодекс поведения в различных европейских странах, которую читали император Максимилиан и, возможно, его дочь Маргарита. Благодаря Ла Маршу, для которого, судя по всему, жизнь представлялась как один сплошной вызов и цепь последовательных опасностей, память Карла Смелого заняла важное место в характере молодого императора Карла: ибо «никто другой, – как писал нидерландский историк Хёйзинга, – не вдохновлялся настолько сознательно образцами прошлого или выражал подобное стремление соответствовать им», как этот герцог{43}. То же самое может быть сказано и о Карле-императоре. Подобно своему предку, Карл гордился орденом Золотого Руна, который выражал для него значимость таких вещей, как доблесть, преданность, набожность и даже простота.


В Вальядолиде в 1522 году Карл, очевидно, был все тем же долговязым, угловатым юношей со странными чертами лица и вечно приоткрытым ртом, которого так часто рисовал любимый портретист его тетушки Маргариты, Бернарт ван Орлей. У него была сильно выраженная габсбургская челюсть{44}, и, как выразился один посол, было похоже, что его глаза посажены на чересчур длинное лицо. Он был тощ. Венецианец Контарини описывает его так: «Среднего роста, не длинный, не короткий, скорее бледный, нежели румяный, с крепкими ногами и сильными руками, нос довольно остер, но мал, глаза беспокойные, взгляд серьезный, но не жестокий и не суровый»{45}. Это определенно не был еще тот умудренный жизнью человек, которого мы видим на гениальных полотнах Тициана; он не похож ни на стоящую фигуру с собакой, ни на сидящего в кресле монарха с орденом Золотого Руна на груди, и тем более на рыцаря в латах в битве при Мюльберге. Впрочем, в своем телосложении Карл был не менее противоречив, чем во всем другом.

В молодые годы отрицательные качества, по-видимому, доминировали в его характере. Духовник Карла, Глапион, говорил Контарини, что молодой правитель слишком хорошо помнит несправедливости, причиненные ему другими людьми; он не был способен легко забывать{46}. Разговоры, судя по всему, его утомляли; ведение беседы не было чем-то таким, что давалось ему без труда{47}. Алонсо де Санта-Крус называл его «другом одиночества и критиком веселья»{48}. Один из придворных, де Лонги, охарактеризовал его темперамент в 1520-х годах как смесь пассивности и нетерпения.

Вскорости Карл начал поражать своих современников тем, что Рамон Каранде, великий историк начала XX века, назвал «его чрезвычайной способностью психологического проникновения»{49}. Его авторитетный биограф, немец Карл Бранди, писал, что в конечном счете он стал «императором в словах и делах, во внешности и жестах… Даже те, кто долгое время ему прислуживал, удивлялись не только его молодости, но также его энергии, строгости и величию»{50}.

Придворные и государственные чиновники понемногу начинали видеть в нем великодушие, широту ума, щедрость. Хотя он по-прежнему выглядел нездоровым, медлительным в движениях и в речи, и даже безобразным внешне, в Карле чувствовалось какое-то могущество, авторитет лидера. Он никогда не чувствовал себя с людьми легко и естественно – но теперь в его личности начали отражаться его высокие представления о чести и уверенность в своей цели. Как показывает небольшое собрание его мемуаров, он понемногу становился искренним и любопытным. Некоторые из этих черт уже проявляли себя в Вальядолиде в 1522 году{51}.

Благодаря Шьевру Карл был бургундским дворянином; Адриан Утрехтский сделал его набожным; его тетка Маргарита привила ему вкус к политике и изящным искусствам, а также познакомила его с идеей общественного служения, присущей всем Габсбургам. Это сочетание влияний породило в нем, по выражению Карла Бранди, «глубокомысленные принципы и желание воплощать их в жизнь, аристократические манеры, а также идеалы рыцарской чести и борьбы за христианскую веру, в духе кодекса Золотого Руна». Бургундия также дала ему представление о политических преимуществах строгого соблюдения дворцового церемониала.

Уже в 1522 году он имел вкус к хорошей одежде: он выглядел «muy rico y galбn»[12]. Он был физически развит, и его дед, император Максимилиан, говорил, что «рад, что мальчик делает такие успехи в охоте, поскольку если бы не это, люди могли бы заподозрить, что он бастард, а не мой внук»{52}. С ранних лет жизни он привык считать, что будет похоронен в прекрасном картезианском монастыре Шанмоль под Дижоном, где находились гробницы его предков, герцогов Бургундских, высеченные Клаусом Слютером, и всегда надеялся, что сможет отвоевать у Франции эту часть Бургундии; впоследствии он наказывал Филиппу, своему сыну, «никогда не забывать нашего герцогства Бургундского, которое является нашим исконным достоянием»{53}.

Карл, как и все представители его семьи, любил музыку. При дворе Маргариты он научился играть на клавикордах. Он с удовольствием слушал тетушкиных музыкантов, игравших на скрипках, тамбуринах и флейтах, а также хористов; любил он и слушать хорошую музыку в своей капелле{54}. Один из его друзей детства, Шарль де Ланнуа, происходящий из рода не менее выдающегося, нежели Круа (его дед, Гуго де Ланнуа, был одним из основателей ордена Золотого Руна), как-то заметил, что любить музыку пристало лишь женщинам. Карл вызвал его на поединок и сам выбрал копья и боевых коней. Схватка была весьма волнующей; хотя Карл в итоге победил, его конь пал, а шрамы от этого поединка остались у него на всю жизнь. Ланнуа впоследствии стал камергером (кабальерисо майор) Карла, а в марте 1522 года сделался вице-королем Неаполя{55}.

Карл Бранди писал, что один лишь Карл мог замыслить нечто столь великолепное, как витражи кафедрального собора Святой Гудулы в Брюсселе: «В одном окне за другим, словно возведенные на полпути между небом и землей, они стоят, сверкая яркими красками и церемониальной пышностью, – царственные невесты и женихи, попарно опустившиеся на колени в поклонении… кто, кроме Карла, мог бы замыслить и заказать нечто подобное?»{56} Кажется вероятным, впрочем, что идея могла принадлежать его тетке Маргарите, поскольку по меньшей мере пять витражей огромного трансепта были выполнены по рисункам искусного придворного художника Бернарта ван Орлея. Последний витраж, графически изображающий Страшный суд, был вкладом Эрарда де ла Марка – принца-епископа Льежского, друга Карла и одного из немногих европейских владык Церкви, на кого оказали влияние известия о Новом Свете. Сам епископ-даритель изображен на первом плане сцены с крестом в руках{57}.

Несмотря на значительную интеллектуальную подготовку, в свои юные годы Карл предпочитал проводить время с такими молодыми аристократами, как Ланнуа, Иоганн-Фридрих Саксонский – будущий курфюрст, в которого сестру Карла угораздило так неблагоразумно влюбиться, а также Фридрих фон Фюрстенберг и Макс Сфорца; все они были его пажами, и все считали более важным достижением способность преломить копье, оставшись при этом в седле, нежели умение правильно построить латинскую фразу. Все они впоследствии сыграют важную роль в жизни Карла, в особенности Иоганн Саксонский.

Хотя у Карла было много королевств, бегло он говорил только на французском и фламандском. Он начинал учить испанский в 1517 году, но еще в 1525 году Иоганн Дантиск, польский посол в Испании, писал, что Карл по-прежнему находит этот язык трудным, а также что на тот момент он, по-видимому, не владел и немецким (у Польши в то время было нечто вроде фамильного соглашения с Габсбургами). Латынь он тоже так и не выучил как следует, несмотря на уроки Адриана Утрехтского, – хотя сам позже неоднократно высказывал уверенность, что латынь совершенно необходима для его сына Филиппа. Рассказывают, что когда кто-нибудь обращался к нему на латыни, а он не понимал, то он обычно говорил: «Этот человек принимает меня за Фернандо» (имея в виду своего деда, короля Арагонского). Однако если ему все же удавалось понять, что ему говорят, он замечал: «Этот человек малограмотен, его латынь никуда не годится»{58}. В конце концов он улучшил свой испанский, но по-немецки не говорил хорошо никогда, и его латынь была весьма плоха, несмотря на то что он понимал итальянский.

В детстве у Карла не было никаких связей с его испанским наследием. Придворные, будь они коварные интриганы, как Хуан Мануэль, или дружественные ему клирики, такие как Алонсо де Фонсека, архиепископ Сантьяго[13], или Руис де ла Мота, епископ Паленсии, имели на него ограниченное влияние в сравнении с эрцгерцогиней, Круа и Адрианом Утрехтским. Санта-Крус, автор хроники того времени, считал, что ему было трудно найти в себе доверие к испанцам{59}.

Тем не менее, в 1516 году Эразм представил ему свое «Воспитание христианского государя», в то время как «Часы государевы» Антонио де Гевары, опубликованные в 1529 году, стали самой распространенной и читаемой книгой в Европе за все XVI столетие – чаще читали только Библию. Для Карла историческое знание стало «колыбелью практической мудрости». Можно сказать, что те, кто обладают лучшим пониманием прошлого, имеют «наибольшее право действовать в качестве советников при правителях»{60}. Французский ученый Гийом Бюде считал, что чтение исторических книг приводит к пониманию не только прошлого, но также настоящего и будущего.

В отношении политики Карла говорилось, что трудно определить, является ли он скорее монархом средневекового типа или же современного. Он дважды вызывал короля Франциска на поединок, исход которого, по его мнению, мог бы уладить все их разногласия. Карл не испытывал теплых чувств по отношению к национализму, ни даже к патриотизму, однако верность дому Габсбургов была для него делом совсем иного рода. Он не одобрял идею иметь одну определенную столицу: «Королям не нужны резиденции», как однажды он сказал своему сыну Филиппу, когда они вдвоем коротали неуютную ночь в королевском павильоне в Эль-Пардо{61}. В те дни Карл все еще выглядел средневековым монархом. Однако в то же самое время он уже знал, благодаря советам Меркурино Гаттинары, о преимуществах организованной государственной службы, а преобразования, которые он осуществил в своих правительственных комитетах, могли лишь улучшить образ постренессансного властителя.

В числе государственных чиновников, бывших в то время на службе у Карла, было много фламандцев и бургундцев, таких как Гаттинара, который был родом из-под городка Стреза в Пьемонте и прежде служил советником по юридическим вопросам у тетки Карла, Маргариты. Гаттинара, канцлер Карла с 1522 года, был поистине наиболее влиятельным среди этих людей. Это был очень одаренный человек, хотя и педант; он любил рассуждать о тонкостях употребления сослагательного наклонения, однако сочетал подобную внимательность к деталям с широкими взглядами. Он также весьма цветисто рассуждал об имперской роли Карла в своих частых и красноречивых меморандумах, однако его советы касались и многих менее значительных вещей – так, например, он рекомендовал Карлу сделать короткую стрижку и отрастить бородку наподобие той, что носил император Адриан{62}.

Император и его канцлер никогда не состояли в таких близких отношениях, в каких должен бы быть великий правитель со своим наиболее значительным государственным служителем; очевидно, Карла утомляла бесконечная напыщенность Гаттинары. В начале 1523 года, в Вальядолиде, Гаттинара писал своему господину, что по его мнению, Карлу грозит опасность последовать по пути своего деда Максимилиана, которого, несмотря на его многочисленные таланты, называли «дурным садовником», поскольку он никогда не собирал урожай вовремя. Необходимо составить точную смету всех приходов и расходов; кортесы (парламент) в Испании должны изыскать новый источник доходов. Он, Гаттинара, при первой необходимости готов написать Карлу черновики речей. Однако он хотел бы, чтобы Карл выработал «дальнейшую политику» в Италии:

«Заклинаю вас именем Господа нашего, чтобы до тех пор, пока вы не доберетесь до Италии, ни в совете, ни где-либо еще, ни в шутку, ни всерьез вы ничем не показывали, что собираетесь самолично овладеть Миланом. Не передавайте крепость испанцам, не принимайте город тайно у герцога. Ни о чем таком не может быть и речи, в каком бы секрете это ни держалось, ибо у стен есть уши, а у слуг языки…»

…и если Карл продолжит действовать так, словно ожидает, что Бог каждый день будет творить для него чудеса, то он, Гаттинара, будет просить уволить его от какого-либо дальнейшего вмешательства в дела финансовые или военные. В противном случае он будет рад остаться на королевской службе до того дня, когда Карл будет коронован в Италии. После этого он воистину сможет сказать: «Nunc dimittis servum tuum domine»[14]{63}.

В апреле 1523-го, по-прежнему будучи в Вальядолиде, Гаттинара писал Карлу о своем собственном положении: он хотел, чтобы его власть была либо подтверждена, либо забрана у него. Он заметил, что канцлеры Англии и Франции получают вчетверо больше, чем платят ему. Он жаловался, что иногда ему приходится по два часа дожидаться аудиенции у Карла, пока император встречается с людьми, которых он, Гаттинара, почитает ничтожествами. Он боится, что его звание канцлера низведено до ранга кабацкой вывески. В другой записке, примерно того же времени, Гаттинара пишет Карлу: «Даже если бы Вашему Величеству было суждено добавить ко всем своим талантам мудрость Соломонову, вы не были бы способны делать все сами»{64}. Даже самому Моисею Бог наказал искать себе помощников. Так же и Карлу не следует браться за что-либо, не удостоверившись, что он сможет довести дело до конца. Следует отличать обычные затраты правительства от расходов в чрезвычайных ситуациях, таких как война.

Гаттинара, ломбардец до мозга костей, верил, что тот, кто контролирует Северную Италию, держит в руках ключ к мировому господству. Коронация императора там станет печатью на всех его предыдущих достижениях. Один римский дипломат писал: «Пусть император правит Италией – и он будет править всем миром»{65}. Тем временем любовь всех его подданных должна быть для Карла «несокрушимой крепостью» – выражаясь словами Сенеки; их дружеские чувства следует взращивать, к их жалобам прислушиваться. Карл должен следить за тем, чтобы, если будет необходимо предпринимать какие-либо непопулярные действия, ответственность за них взяли на себя другие. Императору не пристало заниматься недостойными делами.

Затем Гаттинара касался политики в Индиях. Он спрашивал, считает ли император, что дикарей следует обращать в христианство. Советник Жерар де ла Плен (сеньор ла Рош), бургундец, которого Карл часто использовал для дипломатических поручений, сообщает, что с индейцами обращаются не как с людьми, но как с животными – несомненно, этого не следует позволять. Карл, по всей видимости, благосклонно относился к таким предложениям. Разве он не прислушался в 1518 году к Бартоломе де Лас Касасу и не принял его сторону; разве он сам не предложил, чтобы индейцам, которых прислал на свою родину Кортес в 1519 году, выдали теплую одежду, скроенную лучшими севильскими портными?

В июле 1523 года Карл созвал кортесы в Вальядолиде. Как обычно, присутствовали представители (прокурадорес) от половины городов Кастилии. В длинной речи, которую написал для него Гаттинара, Карл признал свои ошибки, но списал вину за них на свою молодость. Он цитировал Цезаря, Траяна и даже Тита: по его словам, все они считали стремление к миру основой любой внешней политики. Гаттинара тоже выступил, провозглашая божественное происхождение королевской власти – в конце концов, ведь сердца всех королей находятся в руце Божией. Он не упоминал индейцев открыто, но отметил необходимость продолжать завоевание Африки{66}. На кортесы все это произвело впечатление, и они проголосовали за то, чтобы выдать Карлу запрошенную им ссуду, – хотя сумма, на которую они согласились, была меньше, чем в каком-либо другом случае на протяжении правления Карла{67}.

В политическом смысле Карл являл собой такую же смесь, как и в генеалогическом: в одни минуты он казался либеральным, гуманным, толерантным; в другие он мог вскинуться, услышав малейшую критику. Его приговор, вынесенный разгромленным повстанцам после войны комунерос (членов парламента, восставших против правительства) в 1522 году, был образцом мудрости на много веков вперед: меньше сотни человек погибли в Кастилии в связи с этим восстанием, причем некоторые из них скончались в тюрьме от болезней{68}.

Кульминационной точкой этого второго пребывания Карла в Вальядолиде стала церемония на День Всех Святых в 1522 году, перед церковью Сан-Франсиско, когда он объявил об общем помиловании всех, кто был вовлечен в этот конфликт, – кроме двенадцати эксептуадос, на которых у Карла сохранился гнев. Учитывая, что повстанцы организовали, по каким бы то ни было причинам, серьезную атаку на авторитет короны, и даже предлагали власть матери короля – немощной, истеричной Хуане, такое мягкосердечие было поразительным.

В 1520-х годах Карл был убежден, прежде всего стараниями своего канцлера Гаттинары, что он занимает сверхчеловеческое положение в христианском обществе. Гаттинара в 1519 году провозгласил Карла «величайшим императором со времен разделения империи в 843 году». Карл был убежден другими, и сам начинал думать, что Бог избрал его на роль верховного вселенского правителя. Он верил, что является вторым по значимости мечом христианского мира – первым, конечно, был папа как наместник Христа. Он знал об «исповедальной природе» своей короны{69}. Власть над империей возлагала на него неотчуждаемую миссию, превыше всех других королей, а также право требовать их поддержки в объявленном им крестовом походе против мусульман – будь это армия султана в Венгрии или флот Барбароссы на море.

Гаттинара твердил ему, что расцвет всемирной монархии уже близится, и выражал надежду, что Карл приведет весь мир под руку «единого пастыря», как это предположительно было во времена римлян{70}. Остальная часть мира будет впоследствии завоевана или сама попадет в зависимое положение{71}. Цветистые фантазии Гаттинары действовали опьяняюще. Порой им удавалось убедить Карла, но зачастую они бывали им отвергнуты.


Идея, что Карлу уготовано великое место в том, что папа Юлий II называл «мировой игрой», была широко распространена. В 1520 году Кортес настаивал, что Карл должен считать себя «новым императором» Новой Испании в той же мере, что и Германии{72}. В 1524 году он пошел еще дальше, обратившись к Карлу как к «Вашему Величеству, которому подчиняется весь мир»{73}. Возможно, Кортес почерпнул это представление у своего капитана, Херонимо Руиса де ла Мота из Бургоса, который был двоюродным братом того самого наставника молодого Карла, что рассуждал об этом предмете в своей речи в Ла-Корунье в 1520 году. Даваемое им титулование отражало эту идею в первой же строчке: «Рor la divina clemencia, emperador semper augusto»[15]{74}. В 1530-х годах некий епископ отдаленной епархии Бадахос будет молиться, чтобы христианские государи «все объединились и примкнули к Вашему Священному Величеству как к монарху и Господину мира, чтобы истребить и преследовать язычников и неверных»{75}. Так, даже в Новой Испании некий малоизвестный конкистадор, Хуан де Ортега, родом из Медельина, родного города Эрнандо Кортеса, делая заявление от лица своего командира в 1534 году, говорил об императоре Карле как о «Его Величестве Господине мира»{76}. Ранее, во время его избрания императором в 1519 году, друзья Карла доказывали, что его величие, опираясь на столь могучий фундамент, как испанская и имперская короны, может означать, что, добившись имперской короны, он может объединить всю Италию и большую часть христианского мира в «единую монархию»{77}.

Отношение Карла к церкви было двойственным. Он видел себя прежде всего защитником христианства – а соответственно, всегда был рьяным, и даже твердолобым, католиком. Он ходил к мессе ежедневно, иногда по два раза на дню{78}. Однако вопросы догматики его не особенно интересовали, и он часто ссорился с папами – даже когда, как это было в 1522 году, эту высокую должность занимал его старый друг. Он мог даже призывать к войне против пап, как это произошло в 1527 году со вторым папой из семейства Медичи, Климентом VII. В ранние годы своего правления он придерживался довольно радикальных взглядов относительно реформы Церкви, и с явным удовольствием читал такую пагубную литературу, как диалоги о папстве Альфонсо де Вальдеса, своего блестящего нового секретаря родом из Куэнки.

Вальдес был высокопоставленным государственным чиновником. В 1522 году он еще занимал скромную должность нотариуса в канцелярии Гаттинары, но вскорости станет генеральным инспектором всего секретариата. Он был протеже Петра Мартира и испытывал едва ли не религиозный восторг по отношению к Эразму. Один из его диалогов, «Меркурий и Харон», написанный в конце 1520-х годов, начинается с размышлений первого из поименованных относительно того, что причиной войны, охватившей, кажется, весь христианский мир, являются происки врагов императора. Однако его мысли постоянно прерываются прибытием новых душ, перевозимых через Стикс на лодке Харона. Души эти по большей части не злы, а лишь невежественны, и чрезвычайно потрясены тем, что оказались на пути к вечным мукам после жизни, в течение которой они не сделали ничего худшего, чем следование общепринятым условностям. Возможно, при выборе сюжета для диалога на Вальдеса оказало влияние написанное несколькими годами раньше знаменитое полотно фламандского мастера Иоахима Патинира, где был изображен Харон, переправляющийся через Стикс?{79} Такие примеры классической темы на службе у христианского дискурса встречались редко.

Поскольку Вальдес был эразмистом, его писания были направлены не против принципов христианства, но против Церкви и папской курии. Себя он видел советником, наставляющим государя на путь истинный, тем Erasmista, что стремится превратить своего господина в просвещенного деспота{80}. Мятежи против плохих правителей, по его мнению, необходимы всегда. Карл тем временем получил от папы большую уступку в виде буллы «Eximiae devotionis affectus» 1523 года, которая даровала ему и его потомкам, как королям Испании, право представлять кандидатов на должности архиепископов и епископов и распределять соответствующие бенефиции в Испании и по всей Испанской империи{81}.

У Карла всегда имелась толерантная сторона: даже в своем завещании, написанном в то время, когда из-за боли и измождения он казался непреклонным, он предлагал, чтобы инквизиторам давалось звание каноника, и таким образом они не имели бы необходимости жить от имущества, конфискованного у обвиненных{82}. Он часто казался эразмистом, склонным к компромиссу с Реформацией: относительно богословия он был готов уступить в вопросах, касавшихся догматов веры, доктрины оправдания верой, использования причастной чаши для мирян – и даже идеи брака для священников{83}. Однако он не желал, чтобы это выглядело так, словно в этих вопросах он пользуется советами таких людей, как Вальдес. Он всегда считал, что папы делают ошибку, не интересуясь внутренней реформой Церкви, которая, как объяснили ему его наставники во Фландрии, была совершенно необходима и которую большинство немецких правителей, включая самых рьяных католиков, так желали видеть.

Что касается церкви в Испании, Карлу вскоре предстояло оценить «потрясающую эффективность» власти инквизиции на службе Церкви и короны. Понемногу к нему приходило осознание преимуществ органа правосудия, призванного обеспечивать единство христианской веры, тем самым делая возможным построение земной утопии – всемирной христианской империи. Однако в 1522 году это было еще не так; он еще не испытывал энтузиазма в отношении этой организации, помня о том, как его отец, Филипп, примеривался к идее отмены инквизиции и даже обращался к папе Льву X с предложением покончить с ней. Затем, по-видимому, Карл решил, что инквизицию можно использовать и в добрых целях{84}. Скорее всего именно по этой причине в сентябре 1523 года он утвердил весьма примечательное назначение, определив на пост инкисидор-хенераль своего старого друга, эразмиста Алонсо Манрике де Лара, который приходился сводным братом великому поэту Хорхе Манрике, автору известнейших строк: «Наши жизни – реки, что текут в море, и море это – смерть; туда отправляются князья, и там кончается их власть»[16]{85}.

Став епископом Бадахоса в 1499 году, Алонсо Манрике занимался в основном тем, что обращал в христианство мусульман, многие из которых взяли в крещении имя Манрике. Король Фернандо заключил его в тюрьму, сочтя его действия «вредоносными», но тот все же в конце концов сумел добраться до Фландрии, где присоединился ко двору Карла. Там он в 1516 году отслужил мессу в кафедральном соборе Святой Гудулы в Брюсселе, которая предшествовала провозглашению Карла королем Испании. После того как он подружился с кардиналом Сиснеросом (регентом Испании в 1516 году), который увидел в нем человека надежного и радеющего за дело Испании, его перевели в епархию Кордовы, где он предпринял достопамятное начинание, затеяв строительство христианского собора посреди великой Мескиты[17]. Также он приложил все усилия, чтобы содействовать Магдалене де ла Крус, приорессе клариссинок, претендовавшей на удивительный дар общения со святыми. В 1520 году в Ла-Корунье он был провозглашен главным капелланом императора, а в октябре того же года принял участие в коронационном шествии императора в Ахене.

Во всех этих деяниях Манрике следовал идеям Карла, несмотря на противодействие его нового духовника, доминиканца Гарсии де Лоайсы. В последующие годы, однако, Карл сожалел, что в 1520 году предоставил Лютеру гарантию неприкосновенности на Вормсском рейхстаге – последней крупной дискуссии между протестантами и католиками, и частенько бормотал по-испански: «Muerto el perro, muerta la rabia»[18]{86}. Он позволил Гарсии де Лоайсе и другим консервативным прелатам оттеснить Манрике де Лара в сторону, убеждая его посвятить все время своему архиепископству в Севилье, а управление делами инквизиции оставить совету{87}.

Уже в 1522 году с Карлом постоянно заводили разговоры о том, что ему необходимо жениться. Императору нужен был наследник. Тем не менее, весьма возможно, что у него была любовница в Испании – в неожиданном варианте Жермены де Фуа, неправдоподобно молодой вдовы его деда, Фернандо Католика. Разве в завещании деда не предписывалось, чтобы Карл озаботился ее благополучием? Предположение, что между ними двумя существовала по меньшей мере amitiй amoureuse[19], оспаривалось Фернандесом Альваресом – в то время как Лоренсо Виталь вспоминает, что император велел выстроить небольшой деревянный мостик между своими и ее покоями, который позволял ему навещать ее втайне{88}.

В 1522 году, после того как Карл покинул Фландрию, девушка, которую он необдуманно соблазнил в Нидерландах, Иоханна ван дер Гейнст, дочь гобеленного мастера из Ауденарде, родила девочку, которую ее отец впоследствии признал своей дочерью. Это была будущая Маргарита Пармская, которая благодаря воспитанию и обучению, предоставленными ей ее тезкой-эрцгерцогиней, тридцатью годами позже станет регентшей в Брюсселе.

И еще две девочки, отцом которых был, очевидно, Карл, родились в это время. Во-первых, это Хуана Австрийская, дочь одной из дам, сопровождавших Генриха Нассауского; позже ее отдадут в августинский монастырь в Мадригаль-де-лас-Альтас-Торрес, где она станет монахиней. И во-вторых, Тадеа, итальянская дочь Карла, чьей матерью была Орсолина делла Пенья, «краса Перуджи», прибывшая к императорскому двору в Брюсселе в 1522 году и впоследствии жившая в Риме; в 1562 году она была еще жива{89}. Не стоит забывать и вероятность того, что Изабелла, дочь Жермены де Фуа, вдовы короля Фернандо, также была рождена от императора. Последние упоминания о ней относятся к 1536 году{90}.

Карл был поразительной фигурой. Никто из его предшественников не обладал такими амбициями. Хоть его дед Максимилиан был истинным правителем эпохи Возрождения и гордился своими бургундскими предками, его нельзя было назвать интеллектуальным государственным деятелем, это скорее был просто немецкий политик. Карл же был многонациональным королем, которому служили и савояры наподобие Гаттинары. Он был ведущим государственным деятелем своего времени и принимал свое величие как должное. Новый Свет, по-видимому, был для него чем-то, чего он заслуживал и в чем нуждался, но Карл не был удивлен его открытием. Очевидно, Новая Испания казалась ему естественным развитием его империи.

Глава 3

Кортес и восстановление Мехико-Теночтитлана

Я заверяю ваше Императорское величество, что эти люди настолько непокорны, что при любом нововведении или возможности для мятежа они начинают бунтовать.

Письмо Кортеса Карлу V, 1524 год

Жизнь Эрнандо Кортеса была победоносной в смысле, едва ли знакомом кому-либо из других военачальников{91}. Кортесу, считавшему себя лишь посланником Карла, довелось открыть и завоевать великую империю, сочетавшую изощренную культуру с варварством. В 1522 году он командовал небольшой, но победоносной армией испанцев численностью примерно в 2000 человек, которой оказывали содействие многочисленные союзники-туземцы, радовавшиеся возможности поднять мятеж и отомстить своим прежним сюзеренам – ацтекам (мешикам){92}. Его окружала гвардия телохранителей, состоявшая примерно из 500 человек кавалерии и 4000 пехотинцев – причем все последние были индейцами{93}. У него не было никакого звания, которое позволяло бы ему командовать, однако в его руках была сосредоточена вся власть на руинах старой мексиканской столицы, Теночтитлана – хотя в 1524 году все уже называли ее «Мехико».

Новый Свет зеркально отражал старый; Кортес был великим европейским военачальником, завоевавшим новую страну. Он назвал ее «Новая Испания», ни больше ни меньше, и это название оставалось за ней последующие 300 лет.

Его старшие офицеры – братья Альварадо, Густаво[20] де Сандоваль, Андрес де Тапия, Франсиско Вердуго, сын Понсе де Леона Хуан Гонсалес Понсе де Леон, Алонсо де Авила, капитан его телохранителей Антонио Киньонес – были его помощниками и подчиненными не только в военном, но и в политическом отношении. У кое-кого из этих командиров имелись хорошие связи в Испании: например, Херонимо Руис де ла Мота был двоюродным братом императорского наставника, епископа Паленсии, а Бернардино Васкес де Тапия – племянником одного из членов Совета Кастилии, Педро Васкеса де Оропеса. Некоторые из таких имеющих связи командиров Кортеса вернулись в Испанию, чтобы распространить там вести о его деяниях, – к примеру, Франсиско де Монтехо из Саламанки и Алонсо Эрнандес Портокарреро, кузен графа Медельина и племянник Сеспедеса, судьи меняльного рынка в Севилье, и Диего де Ордас из Леона, который вернулся в Испанию еще в предыдущий год, надеясь найти для себя выгодную должность.

Кортес сознавал, что то, что он сделал, достойно удивления, и понемногу начинал вести себя как преемник Александра Великого, Юлия Цезаря и даже аргонавтов. Побежденная Мексика была усмирена, а несколько членов семьи покойного императора Монтесумы признали испанцев своими новыми правителями. Сын Монтесумы, дон Педро Монтесума, которого, казалось бы, следовало считать его наследником, и его дочь донья Исабель (известная также под своим мешикским именем Течуипо), были первыми из таких коллаборационистов. Был также Сиуакоатль (его второе имя было Тлакотцин), управляющий при старом правительстве, а теперь работал совместно с Кортесом в разрушенном Теночтитлане.

Другие поверженные властелины старого Мехико – такие как Тетлепанкецальцин, правитель Тлакопана и Такубы, его коллега Иштлильшочитль, правитель Тескоко, и прежде всего несчастный Куаутемок, преемник Монтесумы на месте владыки Теночтитлана – были пленниками Кортеса. Куаутемока непосредственно сразу же после испанской победы подвергли пыткам по приказу королевского казначея Хулиана де Альдерете, чтобы заставить его открыть местонахождение спрятанного золота и других сокровищ, и Кортес не противился этому, поскольку отчаянно нуждался в чем-нибудь, что можно было бы предложить своим победоносным, но неуемным соратникам-конкистадорам. Впрочем, судя по всему, эта жестокость была сотворена помимо его воли.

Кортес стал диктатором новой завоеванной им территории. В сражениях, имевших место между маем и августом 1521 года, погибло огромное множество людей, большей частью мексиканских туземцев, но возможно, также и около пятисот испанцев. Это не входило в намерения Кортеса: он желал контроля, власти, повиновения – но не кровопролития и резни{94}. Он думал, что сможет овладеть Мексиканской империей, захватив ее властелина, и что впоследствии император Карл сможет править Новой Испанией через Монтесуму. Однако осуществлению этого плана помешал Панфило де Нарваэс, соперник Кортеса, а также схватки, начавшиеся между индейцами и испанцами после того, как Педро Альварадо решил, что сможет предотвратить индейское восстание, ударив первым, – в конечном счете его действия как раз и привели к бунту.

В начале 1522 года Кортес все еще ожидал реакции Карла на известие о своих ошеломительных успехах, детали которых он послал ему письмом, написанным собственноручно, как и всё, что присылалось из Индий{95}. Задержка была не удивительной, поскольку, хотя падение Теночтитлана произошло 13 августа 1521 года, доклад об окончательном завоевании Мексики достиг Испании лишь в марте 1522 года{96}. Карл в это время еще пребывал в Нидерландах и вернулся в Испанию только летом того же года.

По расчетам Кортеса, этот доклад должны были сопровождать, помимо Алонсо де Авилы, его секретаря Хуана де Риверы и начальника его телохранителей Киньонеса, еще и значительные сокровища, захваченные в Мексике: 50000 песо золотом, из которых корона должна была получить 9000, много крупного жемчуга и нефрита, несколько обсидиановых зеркал в золотых рамах и даже три ягуара. Было отправлено также множество подарков – мозаики из переплетенных перьев, бирюза, одеяния, хлопковые ткани, разрисованные карты, изукрашенные щиты и искусно сделанные из золота и серебра фигурки попугаев и сверчков. Все это предназначалось для друзей Кортеса, испанских чиновников и представителей знати, а также для святых мест – монастырей и церквей.

Много других конкистадоров тоже воспользовались возможностью послать золото своим родственникам, оставшимся в Испании. В исторической перспективе наиболее многообещающим подарком был, пожалуй, каучуковый мяч из тех, какими пользовались индейцы для своих странных, но подробно разработанных игр у стены: он представлял собой один из самых достопримечательных даров, принесенных Америкой Старому Свету. Увы, значительная часть этих богатств была перехвачена между Азорскими островами и Испанией французскими авантюристами под водительством пирата Жана Флорина, действовавшего по поручению своего судовладельца Жана Анго. Помимо этого, обратной экспедиции пришлось столкнуться и с другими трудностями{97}.

Однако прежде чем детальный отчет Кортеса в «третьем письме» достиг двора в ноябре 1522 года, король и император Карл принял несколько весьма важных решений. После совещания императора с членами Совета Кастилии, которым в итоге пришлось разбираться с вопросами, имеющими отношение к Индиям, Кортесу 11 октября 1522 года (т. е. за месяц до того, как прибыл его доклад) были присвоены звания аделантадо (главнокомандующий с проконсульскими полномочиями), репартидор (распределяющий) индейцев, а также губернатора и капитан-генерала Новой Испании. Очевидно, что для Кортеса это означало полный политический триумф, поскольку отныне он был формально освобожден от любого подчинения своему бывшему начальнику, губернатору Кубы Диего Веласкесу. Это было победой также и потому, что таким образом признавалось великое имя, данное Кортесом новой земле: «Новая Испания» – имя, указывавшее на наднациональный характер новой кастильской монархии. Кроме того, по всей видимости, этим решением Кортесу предоставлялось абсолютное командование: «губернатор» и «капитан-генерал» были верховными званиями{98}.

Тем не менее, территория, на которую распространялись полномочия Кортеса, была неопределенной; никто не знал точно, где начинались и заканчивались его владения{99}. Но предполагалось, что он по крайней мере сможет контролировать своих союзников, оказавших ему такую помощь в его завоеваниях, – не только правителей долины Мехико, освобожденных теперь от мешикского ярма, но также тотонаков, Тласкальтеков и большую часть из 500 других племен, расположенных на территории прежнего государства мешиков.

Через четыре дня после того, как Кортес получил основные указания, был выпущен декрет, в котором говорилось о должном обращении с индейцами, а также выделялись дотации из государственных денег на финансирование представителей (прокурадорес), которые будут представлять Новую Испанию в Кастилии{100}. Характерным моментом этого декрета было то, что он подтверждал точку зрения Кортеса на прибытие Нарваэса в Новую Испанию в 1520 году: «…поход Панфило де Нарваэса с флотом явился причиной мятежа и временной утраты великого города Теночтитлана-Мехико…»{101} Карл также написал Кортесу теплое письмо, восхваляя его достижения{102}. Тот больше не мог жаловаться на недостаток признания на родине – впрочем, королевская почта и письмо императора достигли Новой Испании лишь к сентябрю 1523 года. Виной тому частично была странная нерасторопность посланников – кузенов Кортеса, Родриго де Паса и Франсиско де Лас Касаса, – которые потратили невероятное количество времени на сборы в дорогу, а затем решили ехать через Кубу, где доставили неприятное известие об успехах «Кортесильо», как называли Кортеса в тех краях, Диего Веласкесу. Как и следовало ожидать, тот был чрезвычайно расстроен услышанным.

Император Карл сопроводил признание заслуг Кортеса и принятие его в качестве губернатора Новой Испании назначением четырех должностных лиц, в чьи задачи входило «содействовать» Кортесу в управлении новыми провинциями. Это были казначей Альфонсо де Эстрада, фактор, или главный управляющий новой империи, Гонсало де Саласар, инспектор администрации Педро Альварес де Чирино[21] и счетовод Родриго де Альборнос.

Это были значительные люди. Эстрада бывал во Фландрии, был адмиралом в Малаге и затем коррегидором (представителем правительства) в Касересе. Он занимал постоянную должность советника в своем родном городе, Сьюдад-Реале. Эстрада хвалился, что является незаконнорожденным сыном покойного короля Фернандо – возможно, так оно и было. Саласар был гранадец, но его семья происходила из Бургоса. Он был служителем при королевском дворе и прибыл в Новую Испанию в сопровождении немалой свиты. Альварес де Чирино происходил из Убеды, где был известен в качестве агента королевского первого секретаря, Франсиско де Кобоса, который был в этом городе самым влиятельным лицом, как в политическом, так и в социальном отношении. Четвертый из назначенных чиновников, Родриго де Альборнос, возможно, был родом из города Пардиньяс в провинции Луго и, судя по всему, занимал какую-то незначительную должность при испанском дворе. Итальянец-придворный Петр Мартир, который, несмотря на почти восьмидесятилетний возраст, по-прежнему являлся советником короля в вопросах, относящихся к Индиям, просил его присылать домой шифрованные отчеты о деятельности Кортеса. Мартир как-то высказался о Кортесовом лукавстве, алчности и «частично обнаружившей себя склонности к тиранству»{103}.

Назначение этих четырех аристократов в Новую Испанию несомненно показывало, что корона относится к завоеваниям Кортеса серьезно. Вместе с тем было понятно, что их задачей было контролировать завоевателя и предотвращать любое чрезмерное утверждение своей власти с его стороны. Однако подобно Пасу и Лас Касасу до них, эти советники потратили слишком много времени на то, чтобы добраться до новой провинции. Задолго до их прибытия Кортес принялся за свое грандиозное произведение искусства, величайшее достижение Испании в Америках в XVI столетии – возрождение Мехико-Теночтитлана{104}.


Некоторые из друзей и соратников-конкистадоров советовали Кортесу отстроить столицу Новой Испании где-нибудь вдали от озера Теночтитлан, например в Такубе или Койоакане. Как им стало известно, прежняя столица часто подвергалась опасности наводнений, одно из которых, весьма масштабное, случилось в 1502 году. Поскольку окружающая местность была болотистой, можно было ожидать неизбежных трудностей с питьевой водой. Критики доказывали, что Койоакан будет гораздо более удобным местом для столицы – и Кортес, несомненно, внял их доводам, поскольку немедленно вслед за своей победой в 1521 году выстроил там, на южном берегу озера, большой, прохладный, просторный особняк, ставший его резиденцией{105}.

Однако уже в январе 1522 года Кортес возвращается к своему плану все равно отстроить заново старый город. Некоторые из его противников сочли, что он пытается создать укрепления, чтобы противостоять любым попыткам лишить его власти. Однако мотивы, стоявшие за решением Кортеса, были другими: он не хотел, чтобы место, где располагался легендарный Теночтитлан, оставалось памятником былой славе столицы. Индейцы тоже были за строительство, так что собрать необходимое количество рабочей силы не составляло труда.

Ключевую роль в возрождении города сыграл некий «геометр» по имени Алонсо Гарсия Браво, рожденный в местечке Ривьера, что располагается на дороге между Малагой и Рондой в Андалусии, и получивший образование в области городского строительства еще до того, как покинул Кастилию в 1513 году, вместе с Педрариасом – Педро Ариасом Давилой. Он добрался до Новой Испании вместе с экспедицией Франсиско де Гарая и тотчас же примкнул к армии Кортеса. Приняв участие в нескольких битвах в качестве конкистадора, Гарсия Браво затем отправился в Вилья-Рика в Веракрусе, где ему предложили спроектировать крепость, которую планировалось построить в этом городе, – двухэтажную, как утверждает бургосец Андрес де Росас, свидетельствуя о своем проникновении в жизнь и достижения нашего архитектора{106}.

Успех строительства Гарсия Браво в Веракрусе привел к тому, что Кортес предложил ему управлять работами по восстановлению Теночтитлана{107}. Браво прибыл в столицу летом 1522 года и принялся изучать местность вместе с самим Кортесом, выясняя, какой вред был нанесен городу, за который шла такая отчаянная борьба. Чтобы помешать индейцам бросать сверху камни на его людей, Кортес приказал разрушить ряды двухэтажных домов, кое-где это было сделано при помощи артиллерии. Но хотя два главных храма древних мешиков, расположенные в сердце Теночтитлана и Тлателолько, были серьезно повреждены, местоположение дамб, главных улиц и остатков многих строений было очевидным.

Первым поручением, данным Гарсии Браво, было строительство крепости с двумя башнями в восточном конце города, рядом с развалинами старого темпло майор[22]. Здесь располагалась озерная пристань Атарасанас, где Кортес собирался держать на причале свои тринадцать бригантин, построенных под руководством умелого, хотя и озлобленного севильца Мануэля Лопеса[23], сыгравшего столь значительную роль в закреплении испанской победы над мешиками. Башни были построены под присмотром Сиуакоатля, который, хоть в это и трудно поверить, теперь сотрудничал с победителями. Внутри одной, более высокой, располагались покои; другая предназначалась для защиты кораблей. Враги Кортеса впоследствии имели глупость доказывать, что якобы строительство башен было действием, направленным против королевской власти.

При разработке генерального плана реконструкции Гарсия Браво предложил придерживаться основной структуры старого мексиканского города с его обнесенным стеной центром, где в прошлом располагалась священная территория с великой пирамидой, видной со всех сторон, и святилищами при ней. К священной территории можно было приблизиться по трем дамбам – с севера, с запада и с юга; на востоке связи с материком не было. Северная дамба планировалась по эстетическим соображениям, поскольку прямой путь (через Тепейак, нынешнее местопребывание базилики Девы Марии Гуаделупской) прошел бы параллельно и слегка к востоку. К югу, за стенами города, располагался большой рынок, где индейские покупатели и продавцы кишели уже через несколько дней после завоевания города 13 августа 1521 года.

Вокруг этого открытого пространста располагались дворцы старой знати. Улицы внутри городских стен в прошлом зачастую представляли собой наполненные водой каналы, как в Венеции. В центре города эти каналы были прямыми, однако, как и в Европе, за пределами великого сердца города встречались и кривые закоулки. К северу от священной территории, за стенами, лежал город Тлателолько с собственным крупным рынком и развалинами собственной пирамиды. Возможно, что при строительстве нового города Кортес и Гарсия Браво вдохновлялись примером Санта-Фе – искусственного города, выстроенного Фернандо и Изабеллой под стенами Гранады в 1491 году, – хотя он и был меньше{108}.

Хотя великие храмы Теночтитлана и Тлателолько лежали в руинах, это не относилось ко многим другим. Пятнадцатью годами позже, в 1537 году, епископы Мехико, Гватемалы и Оахаки писали в Испанию императору Карлу, что многие индейцы до сих пор пользуются своими старыми храмами для совершения обрядов и вознесения молитв, хотя уже без жертвоприношений – после 1521 года они резко прекратились. Кортес не препятствовал проведению старых обрядов, хотя и поощрял миссионерство, сперва со стороны францисканцев, а затем доминиканцев. Епископы искали поддержки короля в своем намерении разрушить эти здания и сжечь находящихся в них идолов, а также его согласия на то, чтобы использовать камень от ацтекских храмов для постройки новых церквей. Король – или же Совет Индий – в ответном письме, пришедшем на следующий год, писал, что действительно, эти здания должны быть разрушены «без большого шума», а идолы сожжены. Камень от древних храмов, несомненно, должен быть использован для постройки церквей{109}.

Кортес решил сохранить два главных дворца Монтесумы в качестве правительственных зданий. Один стал национальным дворцом, где располагались его личные апартаменты и канцелярии; впоследствии здесь размещались апартаменты и канцелярии вице-королей, а еще позднее – президентов независимой Мексики. Другой, бывший его штаб-квартирой на протяжении счастливых месяцев, проведенных им в городе с ноября 1519 по июль 1520 года, должен был стать национальным ломбардом. Кроме того, они с Гарсией Браво приняли важное решение: в центре города должен был расположиться испанский квартал, где конкистадорам и побладорес («поселенцы», название, обычно применявшееся к тем, кто прибыл позже) выделялись участки земли для строительства или реконструкции имеющихся домов в соответствии с так называемым траса – слово, означающее «план». Между 1524-м и 1526 годами городской совет Мехико-Теночтитлана в соответствии с этим решением выделил 234 соларес (участка), а также 201 приусадебный участок внутри города.

Старым индейским кварталам, не входившим в траса, предстояло остаться без изменений, хотя к их названиям и были добавлены христианские приставки – отныне они назывались Сан-Хуан-Мойотлан, Санта-Мария-Куэпопан, Сан-Себастьян-Ацакуалько и Сан-Пабло-Сокипан. При каждом из этих кварталов должна была быть своя церковь, «иглесиа де висита», как их называли, под руководством францисканцев, которые с 1522 года имели своей штаб-квартирой просторное, крытое соломой строение неподалеку от дамбы, ведущей в Такубу (впоследствии оно станет монастырем Сан-Франсиско). Каждый из этих индейских кварталов должен был, почти как в старые времена, управляться местным старейшиной, которого завоеватели называли «сеньор». Между тем Тлателолько предоставлялся сам себе, в качестве отдельного города, носящего новое имя – Сантьяго.

Перестройка района, входившего в траса, началась летом 1522 года. Гарсия Браво старался проследить за тем, чтобы к каждому жилищу была проведена вода, чтобы все дома строились в согласии с определенной схемой и чтобы все основные дороги имели в ширину пятнадцать вар[24]{110}. Расположение каналов должно было приблизительно соответствовать тому, что было прежде, хотя некоторые из них предстояло отрыть заново, а другие заново наполнить водой.

В этих хлопотах Гарсии Браво помогал знатный конкистадор Бернардино Васкес де Тапия. Родом из города Торральба, что возле Оропесы, Васкес де Тапия был племянником Франсиско Альвареса, аббата Торо и инквизитора Кастилии. Его отец был членом Королевского совета Кастилии.

По оценке францисканского монаха Мотолинии, в 1524 году в городе работали 400 тысяч индейцев-мешиков под руководством верховного жреца Тлакотцина, который к этому времени оставил свое мексиканское именование и принял вместо него имя Хуан Веласкес. Как утверждал Мотолиния, там работало больше людей, «чем тех, кто трудился на строительстве Иерусалимского храма»{111}. В их число входило множество жителей соседнего города Чалько, что лежал в долине Мехико, – специалистов по строительству и штукатурным работам, чьи предки, вероятно, работали на первоначальном строительстве великого города. Прибыли несколько второстепенных архитекторов, чтобы работать под началом Гарсии Браво, таких как Хуан Родригес – в их задачу входило приспособить дворец Монтесумы к нуждам Кортеса.

Выдающиеся мешики, среди которых был и сын Монтесумы, дон Педро Монтесума, помогали испанцам набирать рабочих на строительство. Мотолиния вспоминает, что пение строителей – а в старые времена это было обычным ритуалом, сопровождавшим все подобные строительные мероприятия, – «не прекращалось ни днем, ни ночью (los cantos y voces apenas cesaban ni de noche ni de dнa{112}. Специалист по истории имперской архитектуры Джордж Кублер указывал, что, несмотря на все горе, которое могли испытывать индейцы в связи со своим поражением, их приводили в восторг (и, возможно, в конечном счете помогли завоевать их расположение) незнакомые им прежде механизмы, привезенные в Новую Испанию завоевателями. В первую очередь это были приспособления на основе колеса – блоки, повозки, тачки; но также они восхищались при виде мулов и гвоздей, стамесок и железных молотков. Обретение вьючных животных вело к чудесной революции в технологии, однако гвозди казались не менее важными, в то время как повозки имели для них особое очарование{113}. Таков был огромный вклад, сделанный Испанией в техническую культуру Нового Света.

К лету 1523 года очертания нового города начали понемногу вырисовываться. По политическим соображениям он должен был быть величественным и впечатляющим, поскольку в его задачу входило служить воплощением силы, в которой нуждались и которую обретали как завоеватели, так и завоеванные. Мехико-Теночтитлан не сводился к мостовой и горстке глинобитных лачуг, это был огромный город европейских масштабов – такая столица, какой до сих пор не обзавелась даже сама Испания. Весь год напролет окрестности города кишели рабочими, таскавшими каменные плиты и огромные древесные стволы. Уже можно было начинать восхищаться потрясающими арками на главной площади – европейская арочная архитектура, до этих пор совершенно неизвестная в древней Мексике, теперь встречалась в столице повсюду.

В начале 1524 года здесь можно было видеть зарождающиеся монастыри и церкви с куполами над часовнями, а также частные дома, обнесенные стенами с зубцами и контрфорсами, двери которых были укреплены набитыми гвоздями, а окна – решетками. Полным ходом шло строительство временного кафедрального собора. Над стенами уже выглядывали верхушки фруктовых деревьев из внутренних садов. Не были забыты и виселица с позорным столбом – тоже в каком-то смысле приметы цивилизации.

Критики Кортеса обвиняли его в том, что он в первую очередь заботится о строительстве дворцов для своих приближенных. Однако помимо дворцов, к 1526 году были возведены тридцать семь церквей{114}. Один из секретарей Кортеса, Хуан де Ривера – довольно ненадежный эстремадурец, вероятно родом из Бадахоса и возможно кузен Кортеса, впервые прибывший в Новую Испанию в качестве нотариуса при Панфило де Нарваэсе, – так описывал в отчете Петру Мартиру великое предприятие, затеянное в Новой Испании главным конкистадором: «В настоящий момент он пытается возродить из руин огромный озерный город, которому война нанесла повреждения: акведуки уже восстановлены, уничтоженные мосты и многие из разрушенных домов отстроены заново, и мало-помалу город приобретает свой прежний вид». Ривера прибавлял, что и торговая жизнь тоже возвращается к прежнему состоянию: здесь снова можно видеть рынки и ярмарки, «лодки приплывают и уплывают так же оживленно, как и прежде, и торговцев, по-видимому, такое же множество, какое было во времена Монтесумы»{115}. В дополнение к вышесказанному, были выстроены две больницы, одна из которых – Сан-Ласаро, возле Тлашпана – предназначалась специально для прокаженных, а вторая для всех прочих заболеваний{116}.

Вскорости после начала великого предприятия по восстановлению Теночтитлана Кортес написал еще одно письмо императору Карлу, выражая свое беспокойство относительно того, что не получил ответа на свои предыдущие письма, и объясняя, что в текущих обстоятельствах он был «почти вынужден» даровать своим сотоварищам-конкистадорам энкомьенды, поскольку чувствовал необходимость сделать хоть что-нибудь для тех, кто помог ему одержать великую победу над мешиками. К несчастью, он не мог предложить им достаточно золота или жемчуга, чтобы вернуться в Испанию! Он обсудил этот вопрос со своими офицерами (в число которых, как мы предполагаем, входили те, кому предстояло получить выгоду от его решений, а именно братья Альварадо, Тапия и Сандоваль). «Умоляю Ваше Величество одобрить мое решение», – так заключал Кортес свое письмо{117}.

«Энкомьенда» – средневековый термин, означавший, что человеку даруются не земельные угодья, но что губернатор, или капитан-генерал, жалует ему труд и приношения некоторого количества туземных индейцев – натуралес, – живущих в определенном месте. Прецеденты такой практики существовали при отвоевании Испании у мусульман; эта же схема использовалась и в испанских владениях в Карибском море. Кое-кто из людей Кортеса имел энкомьенды на Эспаньоле или Кубе, а в некоторых случаях и там, и там. Даруя конкистадорам энкомьенды, Кортес удовлетворял их желание властвовать. Территория при этом не указывалась, но в некоторых обстоятельствах подразумевалась. История энкомьенд на протяжении XVI столетия полна противоречий, поскольку зачастую корона принималась доказывать, что дар относился лишь непосредственно к тому человеку, которому он был пожалован, в то время как энкомендерос желали передать его потомкам на несколько поколений, если не навечно.

Первый энкомендеро появился в Новой Испании в апреле 1522 года – это был относительно неизвестный конкистадор Гонсало де Сересо, который, несмотря на то что прибыл в Новую Испанию вместе с Нарваэсом, в конечном счете стал пажом Кортеса. Получив в энкомьенду большой город Чолулу, он стал помогать перевозить из Тласкалы в Тескоко лес для строительства бригантин Мартина Лопеса. Впоследствии он сделал состояние на торговле и играл значительную роль на начальном этапе жизни колонии{118}.

Кроме него, первыми энкомендерос стали золотоволосый вождь Педро де Альварадо, получивший в энкомьенду город Шочимилько, Франсиско де Монтехо (непосредственно в тот момент находившийся в Испании), которому был дарован богатый город Аскапоцалько, славный своими серебряных дел мастерами, а также Алонсо де Авила, который сопровождал письмо Кортеса от 22 мая в Испанию и был захвачен в открытом море французами – он получил Куаутитлан, Сумпанго и Шальтокан. Самому себе Кортес отвел Койоакан, город строителей Чалько, Экатепек, а также город Отумба, послуживший в 1520 году сценой великой битвы.

Значительную роль в деятельности испанцев в те первые годы сыграла их попытка включить в свои планы многочисленных вождей старой ацтекской империи. Так, Кортес отдал Педро, сыну Монтесумы, древний город Тулу. Такуба с ее 1240 домами и несколькими сотнями натуралес отошла Исабель, дочери Монтесумы и бывшей жене Кортеса{119}. Все понимали, что выжившие представители монархии и общественные лидеры будут приняты завоевателями в качестве таковых при условии, что они не станут противопоставлять себя христианской религии{120}. Это правило соблюдалось в империи еще много лет. Туземным правителям пришлось принять абсолютный запрет на полигамию и человеческие жертвоприношения. Энкомендерос получали право пользоваться трудом жителей того или иного поселения и получать свою долю производимой продукции – но взамен они должны были взять на себя заботу о религиозной жизни в своем регионе. Энкомендеро не мог жить в своем имении, а должен был поселиться на том участке в Мехико-Теночтитлане, который был ему отведен в траса Гарсии Браво. Таким образом в Новой Испании устанавливалась связь между городским и сельскохозяйственным устройством, отражавшая положение, уже существовавшее в карибских колониях (на Эспаньоле, Кубе, Пуэрто-Рико и Ямайке), а также во владениях Педрариаса в Дарьене и Панаме. В дальнейшем такие планы воспроизводились по всей Испанской империи в Южной Америке.

В 1522 году Кортес выслал в Испанию карту Теночтитлана, которая была опубликована вместе с латинскими изданиями его второго и третьего писем к Карлу V. В ней сочетались, как указывают некоторые современные авторы, фантастические и реалистические черты. Это латинское издание было выпущено в Нюрнберге – столице немецкого книгопечатания того времени. В виде «прихотливого изображения ацтекской столицы», выполненного в стиле так называемых «островов», оно вошло в печатную работу «Isolario», где содержались иллюстрации всех самых знаменитых островов мира. После первого издания, вышедшего в Венеции в 1528 году, Бенедетто Бордоне выпустил по меньшей мере еще четыре; одно из них и содержало план Теночтитлана, взятый из карты Кортеса{121}. Наконец-то мы приближаемся к эпохе создания хороших карт.

Глава 4

Христианство и Новый Свет

Люди обязаны тебе многим, но ты обязан им всем. Даже если твоим ушам приходится слышать горделивые наименования «непобедимого», «несокрушимого» или «величества»… не принимай их, но относи их все к Церкви, которой одной они могут принадлежать.

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

В третьем письме к императору Карлу, достигшем Испании в ноябре 1522 года, Кортес просил, чтобы в Новую Испанию прислали еще нескольких священнослужителей. На тот момент их было при нем только четверо: два белых священника, отец Хуан Диас из Севильи, бывший в экспедиции Кортеса с самого начала, и отец Хуан Годинес, а также двое монахов, фрай Педро Мельгарехо де Урреа – францисканец, также из Севильи, – и фрай Бартоломе де Ольмедо, мерседарий из-под Вальядолида. Через недолгое время в Новую Испанию прибыли фрай Диего де Альтамирано, францисканец и кузен Кортеса, и фрай Хуан де Варильяс, еще один мерседарий – судя по его имени, возможно, он тоже был отдаленным кузеном Кортеса. Все они осознавали, какой груз ответственности на них возложен.

Высказанная в письме Кортеса просьба о присылке новых священников была подкреплена другим письмом, носившим подпись Кортеса, а также подписи фрая Мельгарехо и казначея Альдерете. После упоминания о верной службе, которую сослужили короне Кортес и другие конкистадоры, шли следующие строки: «Мы умоляем Его Величество прислать нам епископов и клириков из всех орденов, славящихся доброй жизнью и трезвым уставом, чтобы они помогли нам более надежно утвердить нашу Святую Католическую Веру в этих краях». Далее авторы просили короля вверить управление Новой Испанией Кортесу, поскольку он является «столь добрым и преданным слугой Короны». Заканчивалось письмо мудрым пожеланием: «Мы просим его также не присылать нам законников, поскольку их прибытие в эту страну учинит здесь сущую неразбериху…» Подобные откровенные высказывания были характерной чертой того времени. Авторы письма также выражали надежду, что епископ Фонсека не станет более «мешаться» в дела Кортеса и что губернатора Веласкеса на Кубе арестуют и отправят обратно в Испанию{122}.

Христианство, разумеется, участвовало в покорении Индий с самого начала. Крест являлся символом завоевания не меньше, чем символом обращения язычников. С Колумбом в его втором плавании были священники{123}, они сопровождали также и большинство конкистадоров в Вест-Индии. К 1512 году здесь имелись два епископа в Санто-Доминго и третий в Пуэрто-Рико, а в 1513 году еще один, фрай Хуан де Кеведо, был назначен епископом в Панаму.

Кеведо привез с собой многочисленную свиту священников и каноников. Его знаменитый спор с Лас Касасом в присутствии короля Карла был подробно описан{124}, равно как и разногласия в Санто-Доминго, последовавшие за потрясающей проповедью фрая Антонио де Монтесиноса. Конкистадоры в некоторых отношениях шли по стопам тех испанцев, что отвоевывали собственную страну у мавров, – но кроме того, они считали, что отвоевывают для христианства новые земли у естественных союзников мусульман XVI столетия{125}. Принятое папой в XV веке решение даровать Португалии права на распространение в Африке и Индийском океане, а Испании назначить новую зону влияния в Индиях задало общее направление всем завоеваниям. В июльской булле 1508 года папа Юлий II дал королю Фернандо право назначать епископов на все кафедры и распределять другие церковные бенефиции.

В 1517 году кардинал Сиснерос, регент Испании, получил письмо от Лас Касаса, в котором тот предлагал прислать в Индии инквизиторов{126}. Сиснерос согласился. Папа выписал концессии. Сперва Алонсо Мансо, епископ Пуэрто-Рико, получил титул инкисидора-хенераль Индий. Этот епископ в 1490-х годах исполнял должность сакристан-майора[25] при дворе инфанта Хуана, и с тех самых пор пользовался неизменным покровительством архиепископа Диего Деса.

Затем буллой «Alias felicis recordationis» от 25 апреля 1521 года дозволялось отправиться в Новую Испанию двоим францисканцам: фраю Франсиско де лос Анхелес (на самом деле он был Киньонес), брату графа де Луна из Севильи, и фраю Жану Глапиону из Фландрии, императорскому духовнику. Однако им так и не удалось довести до конца это назначение, поскольку первый стал генералом своего ордена, а блестящий Глапион умер в Вальядолиде прежде, чем сумел организовать свое путешествие.

Так получилось, что в 1523 году в Мехико-Теночтитлан отправились три других францисканца: Иоханнес Деккус, Иоханн ван дер Ауверн (Хуан де Айора) и Педро де Ганте{127}. Деккус некогда был вторым духовником императора, а также профессором богословия в Париже; он занял место фрая Жана Глапиона в Брюгге. Ван дер Ауверн претендовал на шотландское происхождение; говорили даже, что он – незаконнорожденный сын короля Шотландии Якова III.

Фрай Педро де Ганте родился около 1490 года в Айгеме – районе Гента возле аббатства Святого Петра. Он никогда не упоминал имен своих родителей, но возможно, что он был незаконным сыном императора Максимилиана. В 1546 году он писал императору Карлу: «Ваше Величество и я знаем, насколько мы близки и насколько одна кровь течет в наших жилах», и в 1552 году еще раз высказался в том же духе. После смерти фрая Педро в 1572 году провинциал францисканского ордена фрай Алонсо де Эскалона говорил испанскому королю Филиппу, что почивший состоял «в очень близком родстве с вашим наихристианнейшим отцом, благодаря чему мы имели возможность получать многочисленные и богатые дары»{128}. То, как составлено это письмо, позволяет предполагать, что фрай Педро приходился Карлу братом – а ведь мы знаем наверняка, что у Максимилиана были два незаконнорожденных сына, оба из которых в зрелом возрасте стали епископами{129}.

Педро де Ганте прошел обучение в Лувенском университете, после чего стал послушником во францисканском монастыре в Генте, где провел несколько лет. Он покинул его в 1522 году вместе с императором – своим предполагаемым братом или племянником, – и в мае следующего года погрузился на корабль, отправлявшийся в Новую Испанию. Вместе с двумя своими сотоварищами он прибыл туда 13 августа 1523 года, в день второй годовщины взятия Мехико-Теночтитлана. Возможно, на его решение отправиться в Новый Свет оказало влияние то, что это не получилось у Глапиона. Он провел три года в Тескоко, где основал школу Святого Франсиска позади часовни Сан-Хосе. Здесь он открыл мастерские для кузнецов, портных, плотников, сапожников, каменщиков, художников, чертежников и изготовителей подсвечников. Такое профессиональное обучение было для мешиков делом чрезвычайной важности.

Педро оставался в Новой Испании до конца жизни, и за это время обучил тысячи мексиканцев чтению, шитью и письму. Он целенаправленно содействовал слиянию испанского и индейского образа жизни. Так, если ему предстояло присутствовать на индейской церемонии, он сочинял для нее христианское песнопение. Он рисовал новые выкройки для индейской одежды в христианском духе: «Таким образом индейцы впервые научились выказывать послушание Церкви».

Был он Габсбургом или нет, но Педро обладаль прекрасной, по мнению его бесчисленных друзей, внешностью и представлял собой величественную фигуру, достойную своей предполагаемой родословной. Всю жизнь он оставался послушником и никогда не был посвящен в духовный сан, ввиду чего никогда не имел высокого звания. Тем не менее, это не мешало второму архиепископу Мехико, доминиканцу фраю Алонсо де Монтуфару, говорить: «Педро де Ганте – вот архиепископ Мехико, а не я».

Вскорости в Новый Свет были назначены несколько служителей инквизиции. В 1523 году в Индиях было совершено первое аутодафе: в Санто-Доминго был осужден Альфонсо де Эскаланте. Эскаланте был ни более ни менее как нотариусом в Сантьяго-де-Куба, где его дом служил местопребыванием местной литейной мастерской. Он также выступал свидетелем в предпринятом Диего Веласкесом в 1519 году расследовании действий Франсиско де Монтехо. Несмотря на все это, он был сожжен как практикующий иудей{130}, причем его казни предшествовали обычные жестокие пытки, как это было принято у инквизиции того времени.

В том же году папа Адриан VI предоставил францисканцам в Новом Свете особые привилегии. Отныне они могли каждые три года сами избирать своего настоятеля, которому предоставлялась вся полнота епископской власти, за исключением возможности рукополагать в сан. Следствием этого было то, что уже в начале 1524 года в Новую Испанию отплыли еще двенадцать францисканцев.

Эти люди добрались до Санто-Доминго в феврале, до Кубы в марте, и до Веракруса 13 мая того же года, после чего отправились босыми в Мехико-Теночтитлан. Это были не обычные францисканцы, но люди из церковной провинции Сан-Габриэль в Эстремадуре – реформированного отделения ордена, члены которого стремились отражать в своей жизни бедность евангелистов и христиан первых веков после Рождества Христова. Это были радикальные реформаторы, в основном из знатных семей, чьи принципы привели их к многочисленным столкновениям с обычными поселенцами. Эта милленаристская секта была основана в 1493 году Хуаном де Гуадалупе в новом монастыре в Гранаде, посвященном святому Франциску. Вскоре таких монастырей было уже шесть – пять в Эстремадуре и один в Португалии.

Этих новых францисканцев привел в Новую Испанию фрай Мартин де Валенсия, который был родом из Валенсии-де-Дон-Хуан, городка, лежащего примерно в пятнадцати милях к югу от Леона на берегах реки Эсла, на пути в Бенавенте. Ему было пятьдесят лет, когда он прибыл в Новую Испанию, и хотя он был ревностнейшим католиком, у него не было необходимых способностей, чтобы выучить новый язык. Он пытался компенсировать это тем, что молился в людных местах, чтобы индейцы, подражая ему, могли прийти к Господу – поскольку, как он сам говорил, «туземцы весьма склонны повторять то, что у них на глазах делают другие». И действительно, индейцы были превосходными имитаторами. Тем не менее, как говорят, рьяный монах бил тех индейцев, которых считал чересчур медлительными, чтобы ускорить их обучение. Незадолго до своей кончины он решил, что должен переплыть Тихий океан, чтобы отыскать «людей великих способностей, живущих в Китае»{131}.

Однажды, еще в Испании, когда он читал проповедь, посвященную обращению неверных, ему было явлено видение огромного множества новообращенных. Прервав проповедь, он трижды воскликнув «Хвалите господа Христа!», из-за чего братья-францисканцы решили, что он сошел с ума, и держали взаперти, пока он не объяснил им, что видение направляет его крестить язычников{132}.

В число других францисканцев входил фрай Луис де Фуэнсалида – судя по имени, он, видимо, тоже был родом из Старой Кастилии. Этот человек имел весьма гуманистические взгляды на лежавшую перед ним задачу. Согласно его мировоззрению, христианство являлось религией всего мира, и лишь те, кто отказывался принять этот факт, могли не брать на себя труд выучить какой-нибудь из индейских языков (возможно, здесь таился выпад в сторону фрая Мартина), никогда не проповедовали туземцам и не принимали их исповедей. Он превозносил присущее индейцам ощущение страха Божьего и, судя по всему, считал, что их набожность во многих отношениях превосходит религиозное чувство испанцев{133}. Для того чтобы поразить воображение индейцев, чьими душами он стремился завладеть, он однажды написал пьесу на языке науатль, в форме диалога между архангелом Гавриилом и Девой Марией. В пьесе описывалось, как архангел преподносит Деве письма от томящихся в лимбе патриархов, прося ее принять посланных к ней представителей. Фрай Луис был первым испанским клириком, способным говорить проповеди на науатле, и первым, кому предложили стать епископом Мичоакана – от какового предложения он, впрочем, отказался{134}.

Фуэнсалида был вторым по значимости человеком в этой незаурядной экспедиции. Он был другом Кортеса, чьи интересы отстаивал во время его ресиденсии[26]{135}, защищая его от обвинений, например, доминиканца фрая Томаса де Ортиса, который, подобно большинству членов своего ордена, выступал противником капитан-генерала{136}.

Из других монахов наиболее интересной фигурой был фрай Торибио де Паредес. Он родился в городке Бенавенте, названием которого пользовался в качестве имени, прежде чем принял прозвище Мотолиния, которое означало «бедняк, бедный человек» на языке науатль – очевидно, он где-то услышал, как к нему обращаются, используя это слово{137}. Это был умный, страстный и благородный человек, неоднократно выражавший свое восхищение величием старой империи мешиков, – но отвращение к ее религии. Их пеший поход произвел на него огромное впечатление: «Некоторые деревни [в Новой Испании] расположены на горных вершинах, – писал он, – другие в клубине долин, так что божьим людям приходится то карабкаться под облака, то временами спускаться в пропасть. Местность здесь сильно пересеченная, а из-за высокой влажности многие места покрыты грязью, ввиду чего встречается много мест, где легко поскользнуться и упасть»{138}. Мотолиния пространно описывал собственные впечатления, ввиду чего его «Memoriales» и «Historia»[27] до сих пор имеют неоценимое значение{139}.

Среди других францисканцев были престарелый Франсиско де Сото, суровый фрай Мартин де ла Корунья, талантливый фрай Хуан Суарес, ставший первым «хранителем» (т. е. настоятелем) монастыря Уэхоцинго, фрай Антонио де Сьюдад-Родриго, фрай Гарсия де Сиснерос, который был вдохновителем художественного училища в Тлателолько, законовед фрай Франсиско Хименес, а также два послушника – фрай Андрес де Кордоба и фрай Хуан де Палос. Это были великие люди, которые взяли на себя инициативу сделать Новую Испанию сияющей обителью христианства.

Эти двенадцать человек босиком продвигались к Мехико-Теночтитлану. Кортес, впрочем, приказал, чтобы перед ними расчищали дорогу и строили им укрытия повсюду, где бы они ни захотели отдохнуть. Однако путешествие все равно было трудным, поскольку погода стояла жаркая, на пути постоянно попадались ущелья или горные потоки, а москиты и змеи набрасывались на путников с неослабевающей яростью. Вначале францисканцы пришли в Тласкалу, и лишь потом, в середине июня, Кортес принял их в Мехико-Теночтитлане, встретив их на коленях – жест, весьма впечатливший старых мешикских правителей, таких как Куаутемок, которые были свидетелями этой встречи. Прибыв, двенадцать монахов естественным образом присоединились к трем другим францисканцам, уже бывшим в столице.

Вскоре после этого они устроили общее собрание, на котором присутствовали все пятнадцать францисканцев, – вероятно, в то время больше не нашлось бы во всей Новой Испании. Они согласились, что начнут строить четыре обители (в Мехико, Тескоко, Тласкале и Уэхоцинго), для чего получат необходимую финансовую поддержку у капитан-генерала. При каждой будут жить четыре монаха, и каждая станет распространять учение и обращать в христианство туземцев на обширной территории{140}. Эти монахи уже имели формальную беседу с мешикскими жрецами, надеясь обратить их в христианство. Те отвечали им: «Разве недостаточно того, что мы потеряли? Того, что мы потеряли сам наш образ жизни? Того, что мы были уничтожены? Делайте с нами все, что вам угодно. Таков наш ответ, о наши владыки, – это всё, что мы можем ответить на ваши слова!»{141}

Единственными доступными ныне текстами, дающими представление о том, как выглядели эти первые наставления, являются проповеди, которые читали францисканцы, а также несколько бесед, записанных фраем Бернардино де Саагуном в его «Флорентийском кодексе»{142}. Собственно катехизис до нас не дошел, но предваряющие его рассуждения представляют интерес. Монахи говорили мешикским жрецам:

«Не верьте, будто мы боги. Не бойтесь: мы такие же люди, как вы. Мы всего лишь посланники великого владыки, называемого Святейшим Отцом, который является духовным предводителем всего мира и которого переполняют скорбь и страдание при виде состояния, в каком находятся ваши души. Души, которые Он поручил нам отыскать и спасти. Это является и нашим сокровеннейшим желанием, и по этой причине мы принесли вам книгу Святого Писания, где содержится слово единственно истинного Бога, Господа Небес, которого вы никогда не знали. Вот почему мы здесь. Мы не ищем золота, серебра или драгоценных камней. Все, что нам нужно – это ваше благополучие.

Вы же, со своей стороны, говорите, что у вас уже есть бог, поклоняться которому вас научили ваши предки и ваши короли, – не так ли? У вас есть множество богов, каждый из которых имеет свое назначение. И вы сами же признаете, что эти боги вам изменили. Вы оскорбляете их, когда вы несчастливы, обзывая их шлюхами и глупцами. А они, во время жертвоприношения, требуют от вас не чего-либо иного, но вашу кровь и ваши сердца. Эти изображения [жертвоприношений] внушают отвращение. И напротив, истинный и всеобщий Бог, Господь наш Создатель и податель существования и жизни… имеет характер, разнящийся от ваших богов. Он не изменяет. Он не лжет. Он никого не ненавидит. Он никого не презирает. В Нем нет никакого зла. На все дурное он глядит с величайшим ужасом, запрещает и предотвращает его, ибо Он бесконечно благ. Он есть глубочайший источник всего блага в мире. Он есть сама сущность любви, сострадания и милости… Будучи Богом, Он не имеет ни начала, ни конца, ибо Он вечен. Он создал небо и землю, а также ад. Он создал для нас всех людей на земле, а также всех дьяволов, которых вы почитаете богами. Истинный Бог существует повсюду. Он видит всё, знает всё. Он достоин всяческого преклонения. Подобно человеку, Он пребывает в Своем царственном дворце; здесь же, на земле, у Него есть Его королевство, начало которому положено Им от начала времен. И вот теперь Он хочет, чтобы вы вошли в него…»

В ответ мешики говорили, что кажется несправедливым призывать их отказаться от церемоний и обрядов, которые их предки восхваляли и считали благими. Они узнали еще недостаточно, чтобы обсуждать предложения францисканцев, но хотели бы собрать вместе своих жрецов и обсудить с ними эти предметы.

Однако когда это было выполнено, их жрецы «были чрезвычайно обеспокоены и почувствовали великую печаль и страх, и не давали ответа». На следующий день мешики вернулись, и их предводители объявили, что они очень удивлены, слыша, что францисканцы не считают мешикских богов богами, поскольку их предки всегда считали их за таковых, и поклонялись им как таковым, и научили своих потомков почитать их при помощи жертвоприношений и церемоний. Не глупо ли отвергать древний закон, установленный еще первыми поселенцами, обитавшими в этих местах? Они считали, что будет невозможно убедить стариков отказаться от своих старых обычаев. Они угрожали своим властителям гневом богов и сулили народное восстание, если людям скажут, что их боги на самом деле не боги. Они повторяли снова и снова, что признание поражения само по себе достаточно тяжело для них и что они предпочтут умереть, чем отказаться от своих богов{143}.

В 1525 году Цинтла, правитель-Кальцонцин из Цинцунцана, попросил фрая Мартина де Валенсия прислать ему нескольких монахов. Тот так и поступил, направив к нему фрая Мартина де Корунью с братиями – хотя Цинтла скорее всего был потрясен, узнав, что фрай Мартин намерен разрушить его храмы и идолов.

Это было тяжелое время. Мнение христиан разделилось: некоторые из монахов придерживались оптимистического взгляда на возможность обращения язычников и были великодушны и терпеливы (Педро де Ганте, Мотолиния); другие, среди которых был и первый прибывший в Новую Испанию доминиканец фрай Томас де Ортис, были настроены противоположным образом. Фрай Томас свидетельствовал, обращаясь к Совету Индий:

«…индейцы совершенно неспособны к обучению… У них нет никаких достойных человека искусств или ремесел… Чем они старше, тем хуже их поведение. В возрасте десяти-двенадцати лет в них, кажется, еще можно найти какие-то признаки цивилизованности, но позже они становятся подобны жестоким зверям… Бог не создавал расы, более исполненной порока… эти индейцы тупее, чем ослы»{144}.

Что кажется совершенно очевидным, так это то, что все главные ордена – как августинцы, так и доминиканцы с францисканцами – были союзниками короны в их частых стычках с энкомендерос{145}.

В 1525 году Петр Мартир писал в своем едва ли не последнем письме:

«Сказать правду, мы и сами не очень понимаем, какое решение принять. Следует ли объявить индейцев свободными и признать, что мы не имеем никакого права взыскивать с них труд, пока их работа не оплачивается? Знающие люди в этом вопросе разделились, и мы колеблемся. К противоположному решению нас подталкивают главным образом братья доминиканского ордена, посредством своих писаний. Они доказывают, что будет лучше – и надежнее как для телесного, так и духовного блага индейцев, – если мы передадим каждого из них определенному хозяину навечно и согласно наследственному принципу владения… Может быть показано на многих примерах, что мы не должны соглашаться предоставить им свободу, [поскольку] эти варвары замышляли уничтожение христиан повсюду, где только могли»{146}.

Основные направляющие всей этой христианской деятельности в конечном счете, разумеется, выковывались в Риме. Там в это время происходили весьма неординарные события. Папа Адриан VI, последний неитальянец в череде пап вплоть до Иоанна Павла II, добрался до Ватикана только к 29 августа 1522 года. Первая же созванная им консистория вызвала всеобщее изумление – ибо прежде всего он выразил надежду, что христианские правители смогут объединиться против турок-оттоманов. Затем он обратился к курии. В его речах сквозила убежденность в том, что во всех кардинальских дворцах властвует беззаконие. Он настаивал, что кардиналы должны довольствоваться годовым доходом в 6000 дукатов, и в целом порицал образ жизни римского двора{147}.

Увы, в декабре того же года турки осадили крепость рыцарей-иоаннитов на Родосе, и великий магистр был принужден сдать ее. Где остановятся турки? Этот вопрос казался весьма насущным. Тем не менее, немецкие государства отказывались прийти на помощь. Адриан восклицал: «Я смог бы умереть счастливым, если бы мне удалось объединить христианских властителей против нашего общего врага». И добавлял: «Горе тем правителям, кто не применяет верховную власть, дарованную им Господом, для того, чтобы возвеличивать Его славу и защищать избранных Им людей, но оскорбляют ее междоусобной борьбой»{148}.

Далее Адриан продолжал в том же духе. Так, например, в январе 1523 года он обличал Лютера и исключительное положение, занимаемое им в Германии: «Мы не можем даже помыслить ничего более невероятного, чем то, что настолько великая и благочестивая нация смогла позволить отступнику от католической веры, за многие годы его проповеди, совратить себя с пути, указанного нам нашим Спасителем и его апостолами и скрепленного кровью столь многих мучеников»{149}.

Однако скорой реформе церкви не суждено было случиться: в сентябре 1523 года Адриан пал жертвой жестокой болезни. Тридцать пять кардиналов поспешили собраться в Сикстинской капелле; прибывшие ради этого из Франции явились прямо в дорожной одежде. Кто будет следующим наместником святого Петра? Уолси? Или Джулио де Медичи – племянник Лоренцо де Медичи, – которого считали кандидатом императора Карла и который действительно был фаворитом последнего три года назад?

Конклав заседал несколько недель. На этот раз кардиналы не сделали ошибки, выбирая преемника, и 19 ноября кардинал Медичи, императорский фаворит, был избран папой под именем Климента VII. Герцог Сесса, зять «Гран Капитана»[28], который был теперь посланником императора в Риме, комментировал это событие с несколько излишним оптимизмом: «Новый папа всецело является ставленником Вашего Величества. Столь велика власть Вашего Величества, что даже камни вы можете обратить в послушных детей»{150}.

Ни Адриан, ни Климент не интересовались всерьез Новым Светом. Им приходилось соглашаться с назначением туда епископов, отправкой францисканцев и прочих миссий – но они еще не видели широчайших возможностей, открывавшихся там для Испании, Европы и всего христианского мира. Тем не менее, все эти назначения, разумеется, имели свои политические последствия, и император Карл знал это лучше чем кто-либо другой.

Глава 5

Карл в Вальядолиде

Здесь все считают, что Его Величество собирается реформировать свой совет и двор (Aca se cree que SM quiere reformar sus consejos y sa casa).

Мартин де Салинас, в письме к Франсиско де Саламанка, казначею инфанта Фернандо[29], Вальядолид, 7 сентября 1522 года.

Император Карл оставался в Вальядолиде на протяжении года, с сентября 1522-го по август 1523-го – такая неподвижность была необычна для монарха, не просто привычного к путешествиям, но выросшего в мире постоянных перемещений – мире, в котором его предшественники, Изабелла и Фернандо, прожили всю свою жизнь. Основную часть этого времени Карл провел в беспорядочно разросшемся дворце семейства Энрикес, хотя дважды, в сентябре 1522-го и в апреле 1523 года, он выезжал в Тордесильяс, чтобы навестить свою мать Хуану, обреченную влачить остаток своих дней в расположенном там женском монастыре Святой Клары. Кроме этого, один или два раза он удалялся от мира в знаменитый монастырь бернардинцев (цистерцианцев) в Валбуэне-дель-Дуэро, в одном дне пути к востоку от Вальядолида.

Карл принялся за реорганизацию управления своим государством, прежде всего пересмотрев количество должностных лиц, связанных с Государственным советом, который занимался главным образом внешней политикой и зависел в 1522 году от внутреннего совета, возглавляемого Гаттинарой, который и являлся двигателем всех этих административных реформ{151}. Среди других членов был рыцарственный друг Карла – Генрих Нассауский, который к этому времени стал великим камергером Нидерландов. Хотя в жизни он был беззаботным и обаятельным человеком, именно Генрих был ответственен за введение строгой формальности бургундского церемониала в испанскую придворную жизнь. Он командовал имперской армией в 1521 году, а в 1522-м сопровождал Карла в Испанию, где исполнял обязнанности председателя новообразованного испанского Финансового совета.

Несмотря на то что к этому времени он чудовищно растолстел, Генрих женился на испанской наследнице знатного рода, Менсии де Мендоса, маркизе де Сенете – одной из двух сестер, про которых губернатор Кубы Диего Веласкес шутил, говоря своим друзьям в Сантьяго-де-Куба, что однажды женится на одной из них. Торжественное бракосочетание в присутствии короля состоялось в Бургосе в июне 1524 года. Менсия обладала хорошими связями, а также была очень богата; в 1530-х годах она была хозяйкой знаменитого салона в Нидерландах, поддерживая голландских художников и писателей. Историк Овьедо тепло отзывался о ней как об «очень утонченной, образованной и обходительной женщине, копии ее отца, маркиза, с которым ни один рыцарь в Испании того времени не мог сравняться в изящных манерах и благосклонном расположении духа»{152}.

Карл часто искал совета у двух других бургундцев: Шарля де Пупе, сеньора Ла Шоль, и Жерара де ла Плена, сеньора Ла Рош. Пупе родился в 1460 году, когда в Бургундии был период расцвета. Он служил Филиппу Красивому в Испании, но большую часть своей жизни провел во Фландрии. Ему приходилось возвращаться в Испанию для переговоров с кардиналом Сиснеросом, который был в то время регентом, а затем с Адрианом VI, сразу после того, как того избрали папой. Уже тогда Пупе видел положительные качества великого Кортеса{153}. Некоторое время он был не только членом внутреннего совета, но также и наставником Карла.

Владетель Ла Роша, Жерар де ла Плен, побывал в Германии, утверждая Карла в его императорском звании, бывал он и в Англии в качестве посла, а вскоре он присоединится к Генриху Нассаускому в Финансовом совете Кастилии{154}. Он был внуком большого друга Маргариты Австрийской, Лорана де Горрево, которому посчастливилось взять подряд на торговлю африканскими рабами в Испанской Индии в 1518 году, и также входил в Государственный совет.

Испанию во внутреннем совете Карла в начале 1522 года представляли двое: епископ Руис де ла Мота – уроженец Бургоса и конверсо по происхождению, – и Хуан Мануэль. Первый был капелланом и проповедником при королеве Изабелле, и затем, во Фландрии – при императоре Максимилиане; также в некотором роде он был наставником молодого императора Карла. Это он, уже вернувшись в Испанию, во время встречи Кортеса в Сантьяго, произнес вошедшую в историю фразу «новый золотой мир» по отношению к Новой Испании. Будучи назначен епископом богатой в те дни епархии Паленсия, Руис де ла Мота почти не имел возможности насладиться пребыванием в верховном совете империи, ибо в сентябре 1522 года на пути в Испанию, в Англии, заболел лихорадкой и умер в Эррера-де-Писуэрга, что возле Агилар-де-Кампоо. Кое-кто считал, что его отравили. Если так, то это было следствием его интереса к Индиям, поскольку двоюродный брат Руиса де ла Мота в то время был с Кортесом в Теночтитлане{155}.

Хуан Мануэль, со своей стороны, имел в Испании обширные владения, в которые входила и крепость Сеговия. Его отцом – тоже Хуан Мануэль, советник, служивший при кастильских королях Хуане II и Энрике IV, – был внебрачным отпрыском королевского семейства. Первым важным постом, который он занял в 1495 году, была должность посла от Католических королей во Фландрию, к Филиппу Красивому, женившемуся тогда на Хуане Безумной. В его задачу входило предотвратить французское влияние на Габсбургов. Он сопровождал Филиппа в Испанию в 1506 году и был творцом его тамошнего триумфа. После этого он оставался во Фландрии на протяжении всего детства Карла.

Хуан Мануэль разыгрывал свои карты настолько успешно, что стал первым испанцем, удостоившимся ордена Золотого Руна. Его долготерпение во Фландрии было вознаграждено, когда в 1520 году он стал императорским послом в Риме, где помогал обеспечить вступление Адриана Утрехтского на папский престол – впрочем, лично они с Адрианом были в плохих отношениях. Император Карл попросил его вернуться в Испанию, что он и сделал в феврале 1523 года, начав служить в Финансовом совете. Летописец того времени Херонимо Сурита писал о нем, что он был одновременно «доблестен и хитер, а также, несмотря на скромное телосложение, полон выдумки и остроумия, чрезвычайно осмотрителен; это великий придворный, наделенный такой тонкостью и живостью…»{156}

Государственный совет, отвечавший в 1520-х годах за все подвластные Карлу государства, на 1519 год включал в себя шестерых фламандцев и бургундцев (Гаттинара, Горрево, Плен, Ланнуа, Генрих Нассауский и Шарль де Пупе) – или семерых, если добавить в этот список духовника-советника Глапиона. Со стороны Кастилии было только двое: Руис де ла Мота и Хуан Мануэль. Как легко догадаться, столь большое количество «бюрократов из Брюсселя» должно было казаться испанцам жульничеством. Даже секретарем совета был саксонец – Жан Аннар, до Карла служивший при Максимилиане. В 1524 году он был обвинен в коррупции, и на его место пришел ловкий бургундец Жуан Алеман, сьер де Буклан, который принял на себя должность генерального инспектора королевства Арагон, что дало ему также покровительство над Неаполем{157}. Обаятельный и умный, охотно выполнявший большие объемы работы, Алеман сделался незаменимым как для Гаттинары, так и для Карла, особенно в 1522 году, когда первый много месяцев находился в отлучке в Кале. Алеман и Гаттинара оба какое-то время служили при parlement в Доле, первый – простым писцом, второй – в должности председателя. К 1526 году Алеман, кажется, становится уже скорее соперником Гаттинары, нежели его протеже.

Вот эта-то группа людей, имея при себе двух секретарей, собиралась вместе каждый второй понедельник, являя собой основной источник, откуда Карл черпал советы. Он встречался с ее членами также и по другим поводам, в том числе и приватно.

Кастилия в то время управлялась рядом советов, из которых наиболее важным являлся Королевский Совет Кастилии{158}. Он собирался каждую пятницу, как это было заведено еще во времена короля Фернандо. Если в Государственном совете, занимавшемся внешней политикой, доминировали фламандцы, то Совет Кастилии имел дело с деталями управления государством. Он представлял собой истинное правительство страны – кабинет, как это называлось бы в более поздние времена. Его председателем в 1522 году был епископ Гранады Антонио де Рохас-и-Манрике, выходец из знатной кастильской фамилии, которая имела своих представителей на Кубе, а впоследствии будет иметь их и в Перу.

Антонио де Рохас был наставником брата императора, инфанта Фернандо, в котором его дед и тезка, король Арагонский, судя по всему, видел своего наследника. В 1522 году Рохас был выдающейся фигурой среди тех, кто, находясь в ближайшем окружении Гаттинары, стремился улучшить работу государственной администрации. Он удостоился особого внимания в докладе, составленном педантичным эстремадурцем Галиндесом де Карвахалем, который в 1522 году характеризовал его как честного государственного мужа с чистыми руками и рьяного поборника справедливости. Порой он бывал нетерпелив и поддавался гневу, но – тут же добавлял Галиндес – «я уверен, что невозможно найти человека, более подходящего для той работы, которую он выполняет»{159}.

Приблизительно с 1523 года начали свое существование еще семь других советов. Среди них был Военный совет, собиравшийся каждую вторую среду, за исключением того времени, когда страна пребывала в состоянии активного конфликта; Совет инквизиции; Совет военных приказов; Бухгалтерский совет (Контадуриа Майор); и Совет Арагона. Кроме того, имелся совет, посвященный добыванию денег, а также их расходованию. Этот последний, Финансовый совет, был наиболее новым из всех. Большинство этих учреждений в 1520-х годах числило в своих членах несколько фламандцев: так, например, председателем Финансового совета был Генрих Нассауский.

И наконец, существовал также Совет Индий – новый комитет, который изначально представлял собой группу советников при Совете Кастилии во главе с Родригесом де Фонсекой, всесведущим епископом Бургосским, а теперь получил некоторую формальную независимость. Трудно назвать точную дату, когда это учреждение начало функционировать самостоятельно, но нечто близкое к подобному запуску его в действие произошло около 1520 года{160}. Тем не менее, оно никогда не теряло тесной связи с Советом Кастилии.

Первым председателем Совета Индий стал не Родригес де Фонсека, так долго бывший королевским «министром Индий во всем, кроме имени»{161}, но генеральный магистр ордена доминиканцев фрай Гарсия де Лоайса, преемник Жана Глапиона в роли императорского духовника. Он являлся также епископом Эль-Бурго-де-Осма, невзрачного городка с превосходным собором, чью великолепную решетку недавно оплатил кардинал и архиепископ Толедо, Алонсо де Фонсека.

Другими членами Совета Индий были Пьетро Мартире д’Ангьера – иначе Петр Мартир, итальянский гуманист, обучивший на протяжении 1490-х годов столь многих представителей кастильской знати. Он всегда питал всепоглощающий интерес к Индиям и по собственному настоянию сделался главным информатором Ватикана в Испании касательно этого предмета. Здесь же были Луис Кабеса де Вака, епископ Канарских островов, и Гонсало Мальдонадо, епископ Сьюдад-Реаля[30]. Единственным постоянным советником был доктор Диего Бельтран.

Таковы были люди, которые, совокупно с секретарем Франсиско де Кобосом, в те годы принимали критические решения относительно испанской империи в Америке. Именно они утверждали губернаторов (а впоследствии вице-королей), одобряли новые экспедиции (энтрадас) и определяли размеры жалованья судей. Они назначали младших чиновников, выслушивали жалобы и отвечали на запросы. Они отводили самим себе синекуры и бенефиции в Новом Свете – хотя ни один из членов совета не имел основанного на собственном опыте представления о том, что такое Индии. Франсиско де Кобос был главным «учредителем» Индий – пост, который приносил ему неплохое жалованье. Гаттинара, канцлер империи, учитывая его заботу о литейном деле, ввиду его финансового значения для государства, с самого начала с энтузиазмом сотрудничал с советом{162}.

Из всех вышеперечисленных людей самым значительным, несомненно, был председатель. Фигура Гарсии де Лоайса остается неясной, его биографии{163} не осталось. Судя по всему, на эту должность его предложил Гаттинара{164}, чье суждение о людях не отличалось тонкостью. Гарсия де Лоайса был родом из Талаверы-де-ла-Рейна, где его отец Педро де Лоайса служил советником; он обучался в Саламанке, где стал коррегидором. Его мать носила фамилию Мендоса, хотя не похоже, чтобы она происходила от основной ветви этого влиятельного семейства.

Гарсия де Лоайса вступил в доминиканский орден в молодом возрасте. Он стал приором монастыря Святого Фомы в Авиле – того самого, в изысканной, хотя и неброской церкви которого расположена искусно выполненная из белого мрамора гробница инфанта Хуана, единственного сына Фернандо и Изабеллы, приходившегося Карлу дядей{165}, – а затем приором огромнейшего Сан-Пабло в Вальядолиде, самого знаменитого из доминиканских монастырей в Кастилии. В 1518 году Гарсия де Лоайса стал генеральным магистром ордена{166}. Причиной его последующего успеха, очевидно, послужило то, что он оказался способен подавить бунт комунерос в 1521–1522 годах{167}. Ему было предложено архиепископство в Гранаде, но он отказался – вероятно, из-за проблем, которые создавало мусульманское население провинции. Вместо этого он остановился на Бурго-де-Осма, которая была тогда богатой епархией. Однако с 1523 года Гарсия де Лоайса уже является главным придворным проповедником.

Спокойный, благоразумный, далекий от любых авантюр, Гарсия де Лоайса сурово отчитал своего коллегу фрая Педро де Кордобу за то, что тот позволил Монтесиносу произнести свои знаменитые проповеди в Санто-Доминго[31]. За председательство в Совете Индий ему платили 200 тысяч мараведи в год. Какое-то время он занимал также пост инкисидор-хенераль (верховного инквизитора), где стремился сократить инквизицию до ее средневековых размеров{168}. Он жил при дворе, и собрания Совета Индий происходили непосредственно в его покоях.

Разумеется, статус императорского духовника позволял Лойасе быть хорошо информированным обо всем происходящем. Австрийский историк Пастор писал о нем, что хотя он был превосходным священнослужителем и человеком «высоко морального облика, полным энергии и преданным императору», ему «не хватало качеств государственного мужа». Он часто выказывал «недостаток предупредительности и несгибаемую жесткость… которые оскорбляли людей». Из-за отсутствия такта Лоайса был готов демонстрировать свою неистовую натуру даже перед папой.

Однако пока что все это было еще в будущем. В 1524 году Гарсия де Лоайса казался просто честным человеком – по контрасту со своим предшественником Родригесом де Фонсекой; но кроме того он был духовным лицом, а в те времена считалось, что епископы – как раз те люди, которым надлежит управлять империями.

По отношению к протестантизму Гарсия де Лоайса был тверд до нетерпимости. Он ни в коей мере не был последователем Эразма, и ввиду этого оказался в оппозиции к таким светочам эпохи, как архиепископ-гуманист Алонсо де Манрике, который сменил его на посту главного инквизитора в 1523 году, или Альфонсо де Вальдес, эразмист и секретарь Гаттинары. Относительно своего господина, императора, он вел себя смело. Так, он писал Карлу, сокрушаясь о том, что тот, будучи императором, «унизил себя, пытаясь убедить еретиков пересмотреть свои заблуждения… Ваше Величество закрывает глаза, поскольку в вашем распоряжении нет достаточных сил, чтобы их наказать»{169}. Позднее он довольно мрачно рассуждал о Реформации: «Одна лишь сила могла подавить восстание против короля [имеется в виду война с комунерос]. Так же одна лишь сила сможет подавить восстание против Господа»{170}. В другом письме он призывает Карла

«…восстать из бездны греховной, чтобы приступить к новой книге совести… Вы не должны сомневаться в том, что Бог никому не дает королевства, не возложив на него еще большую, нежели на обыкновенных людей, обязанность любить Его и повиноваться Его велениям… В вашей личности леность пребывает в непрестанном сражении со славой. Я молюсь о том, чтобы милость Господня была с вами в управлении страной и чтобы вы сумели возобладать над вашими природными врагами: хорошей жизнью и бесцельной тратой времени»{171}.

Карл позже писал о Гарсии де Лоайса – возможно, имея в виду эти приведенные выше замечания:

«…было бы лучше, если бы он вернулся от придворной жизни обратно к своим священническим обязанностям. Если бы его здоровье не было столь худо, он мог бы занять выдающееся место в политике. Его советы всегда были мне весьма полезны. Однако слабое здоровье и неспособность поладить с кардиналом Толедским[32] являются двумя его величайшими недостатками»{172}.

Хотя Гарсия де Лоайса никогда не бывал в Индиях, он не был так уж отделен от реалий имперской жизни, поскольку его двоюродный брат, фрай Франсиско Гарсия де Лоайса, рыцарь-иоаннит и до недавнего времени посланник в Османской империи, уже в 1522 году готовился возглавить экспедицию к Магелланову проливу и дальше к Молуккским островам. Его целью было захватить эти острова для Испании, пока ими не завладела Португалия.

Согласно папскому декрету и соглашению двух правительств в 1494 году, области мира западнее линии, определенной Тордесильясским договором, должны были отойти к Испании, а восточнее – к Португалии. Однако в дискуссии не было оговорено, где именно на востоке должен начинаться запад. И вот теперь Испания считала, что запад должен принадлежать ей, включая Молуккские острова. Франсиско Гарсия де Лоайса собирался подтвердить эту точку зрения, и 24 июля 1525 года из Ла-Коруньи отправилась экспедиция, состоявшая из семи кораблей, одним из которых командовал знаменитый Эль-Кано, за три года до этого вернувшийся из плавания на магеллановом корабле «Виктория». Путешествие не увенчалось успехом – но по крайней мере оно дало председателю Совета некоторое знание из первых рук о том, как обстоят дела в тех краях, над которыми он должен был председательствовать{173}. Тем временем в Вальядолиде продолжались споры о том, где провести разделительную линию между испанскими и португальскими владениями. Петр Мартир составлял о них отчеты с обычной для него компетентностью{174}.

Остальные члены этого первого Совета Индий имели не столь большой вес. Луис Кабеса де Вака, родом из Хаэна, будучи в Нидерландах, учил императора Карла читать и писать по-испански, а также преподавал ему историю Испании. Андалусец и родственник отважного исследователя Альваро Кабесы де Вака, он в 1517 году вернулся в Испанию вместе с Карлом. По-видимому, император всегда ему доверял, однако, не считая того, что позднее он слышал о жизни в Индиях от своего кузена Альваро, он не имел к этим странам никакого прямого касательства. Впрочем, его дед Педро де Вера был завоевателем острова Гран-Канария, и, соответственно, было только уместно, что в 1523 году он был назначен епископом Канарских островов – кстати, он был одним из немногих испанских епископов, кто жил в своей епархии.

Другим членом Совета Индий был Гонсало Мальдонадо из Сьюдад-Родриго, протеже Алонсо де Фонсеки, обеспечившего в 1525 году его назначение епископом в родной город. Император Карл использовал его для нескольких неожиданных поручений – например в 1529 году послал его в Парму искать особой финансовой поддержки у генуэзских банкиров. Подобная роль не была в те времена несовместимой с положением провинциального епископа{175}.

И наконец, еще одним членом этого первого Совета Индий был Петр Мартир, гуманист с Лаго-Маджоре. Его назвали в честь святого Петра Мученика – первого мученика в доминиканском ордене (он был канонизирован после того, как его убили в 1252 году между Комо и Миланом, и являлся объектом поклонения в Ломбардии XV столетия). Наш Петр Мартир происходил из древнего рода графов Ангьера, однако из бедной его ветви, так что за его обучение платил граф Джованни Борромео, богатый человек из знатного семейства. В конце 1470-х годов Мартир отправился в Рим, где служил при нескольких кардиналах, прежде чем стал секретарем у Франческо Негри, губернаторе Рима. Он подружился с кардиналом Асканио Сфорца, самым богатым из кардиналов после Родриго Борджиа. Затем блестящего молодого интеллектуала взял к себе Иньиго Лопес де Мендоса, сын маркиза Сантильяна, прибывший в Рим в качестве испанского посла. Когда Лопес де Мендоса вернулся в Испанию, Мартир отправился вместе с ним.

В 1487 году он прочел в Саламанке несколько лекций по классической литературе, после чего его новые друзья начали умолять его остаться в Испании, и он согласился. Кардинал Сфорца просил его регулярно присылать ему письма о том, что происходит в Испании; отвечая на просьбу, Мартир писал как Сфорца, так и самому папе. В Риме с жадностью ждали его писем, в которых рассказывались интереснейшие вещи о Колумбе и других путешественниках в Новый Свет, их прибытие представляло собой литературное событие первостепенной важности. Король Неаполя обязательно требовал у кардинала Сфорца копию, а папа Лев Х велел, чтобы ему читали их за обедом. Мартир писал на латыни, которую не считал мертвым языком и использовал соответственно, хотя иногда и вставлял слова на итальянском и испанском, чем навлекал на себя насмешки некоторых кардиналов{176}.

Судя по всему, в какой-то момент Лопес де Мендоса, его первый испанский покровитель, утратил к нему расположение, начав считать его чересчур многословным. Однако Мартир продолжал с успехом читать лекции в Саламанке{177} и обучать классическим языкам наследников испанской знати: перечень его учеников можно было использовать как справочник о подающих надежды молодых людях эпохи{178}. Мартир стал капелланом при королевском дворе, а затем послом при османском султане Баязиде, который симпатизировал изгнанным из Гранады мусульманам и грозился сделать то же самое с христианами в Леванте, не говоря уже о францисканцах в Палестине. Судя по всему, Мартиру удалось тактично убедить султана, что тому выгоднее поддерживать хорошие отношения с Испанией.

Учитывая этот успех, нет ничего удивительного в том, что королевский секретарь Мигель Перес де Альмасан (конверсо из Арагона, который стал секретарем по международным делам при Изабелле и Фернандо и был фаворитом последнего) попросил Петра Мартира попытаться установить столь же хорошие отношения между королем Фернандо и королем Филиппом Красивым. Однако после смерти Фернандо Мартир в своих письмах в Рим враждебно отзывался о суровом кардинале Сиснеросе, которого он не любил{179}. Позже, при императоре Карле, он относился к «фламандцам» с не меньшей враждебностью, чем любой испанец, хотя и восхищался Гаттинарой. Он был одним из первых в Испании людей, осознавших важность завоеваний Кортеса. Впоследствии он исполнял роль переводчика (с латыни на испанский) при Адриане Утрехтском, когда тот был регентом Испании – и, возможно, надеялся получить от него некоторую награду, когда тот станет папой. Однако Адриан не раздавал подарков.

Начиная с 1523 года Мартир пользовался всеми благами, сопутствующими сану протопресвитера города Оканья – одного из любимых городов королевы Изабеллы, расположенного милях в сорока к югу от Мадрида (протопресвитерами назывались высшие чины белого духовенства). О Ямайке, где у него также имелся титул и права владения, он говорил так, словно был на ней женат: «Моя супруга», так он называл ее. «Я соединен с этой прелестной нимфой, – писал он и добавлял: – Нигде в мире не найти столь приятного климата»{180}. Следует предположить, что ему доводилось беседовать с теми, кто бывал там.

Мартир обладал бесконечной любознательностью. В его обыкновении было просить людей, знавших Индии на собственном опыте, отобедать с ним. «Я нередко приглашал молодого Веспуччи [племянника Америго] к своему столу, – писал он, – не только потому, что он обладает несомненным талантом, но и из-за того, что он делал записи обо всем, что наблюдал на протяжении своего путешествия». То же он говорил о Себастьяне Каботе, который в 1518 году стал пилото майор, то есть главным штурманом, вслед за Диасом де Солисом: «Кабот часто посещает мой дом, и время от времени присоединяется ко мне за моим столом»{181}.

Маринео Сикуло, собрат-итальянец Мартира, долгие годы бывший профессором в Саламанке, вспоминал, как, обедая с Мартиром, он с большим воодушевлением разглядывал у него прекрасные стулья, ибо они были выполнены «превосходно и с непревзойденным искусством». Мартир был в изобилии окружен золотом и серебром, а также рукописями и прочими вещами, которые валялись по всему дому в некотором небрежении{182}.

Франсиско де лос Кобос был секретарем Совета Индий с самого начала. Озабоченный, как и покойный епископ Родригес де Фонсека, в первую очередь собственным финансовым преуспеянием, он уделял мало внимания Новому Свету, на чью судьбу имел столь огромное влияние. Это был главный кабинетный секретарь при Карле V – педантичный, сухой, компетентный, интересующийся женщинами, лишенный воображения. Кобос родился в 1490 году; его отцом был Диего де лос Кобос Товилья, сражавшийся в последних сражениях войны с Гранадой. Овьедо в своей книге «Воспоминания за 50 лет», посвященной рассказам из жизни кастильской знати, писал, что изначально это семейство не имело ни гроша{183}.

Гарсия де Лоайса писал императору, что Кобос «знает, как компенсировать вашу небрежность в обращении с людьми… Он служит вам с величайшей преданностью, он чрезвычайно благоразумен; он не тратит попусту ваше время, пытаясь показаться умным, как делают другие; он никогда не сплетничает о своем господине; и люди любят его больше чем кого бы то ни было другого из тех, кого мы знаем». Самому Кобосу он говорил, что прочел его письмо папе: «Ваши письма доставляют Его Святейшеству больше удовольствия, чем все те, которые показывает ему посол, поскольку он говорит, что они написаны от сердца… с глубочайшим смыслом… величайшей проницательностью и без лжи»{184}.

Один из современных компетентных историков писал, что Кобос был «сообразителен и находчив, неутомимый работник, искусный дипломат, очаровательный собеседник, с некоторыми претензиями на звание гуманиста, автор прекрасных писем, но вместе с тем упрям, мстителен и превыше всего жаден до наживы»{185}. В свое время Лопес де Гомара, биограф Кортеса, характеризовал Кобоса словами «толстый, привлекательный, веселый и жизнерадостный, и столь приятный в общении». Впрочем, он тут же добавлял, что «он был усерден и скрытен… очень любил играть в карточную игру «примера» и беседовать с женщинами»{186}. Судя по всему, он никогда ничего не читал; он никогда не упоминал в своих письмах Эразма, и вообще в них не обсуждались какие-либо из величайших событий того времени.

Согласно Лас Касасу, он был «привлекательной наружности и крепкого телосложения», а также «мягок в речах и тоне». Бернардо Наваджеро – еще один венецианский посол, носящий эту фамилию, – считал, что «Кобос весьма любезен и очень опытен. Самую большую сложность представляет устроить с ним встречу, но после того, как вы оказались у него в кабинете, его обращение настолько очаровывает, что любой посетитель уходит от него совершенно удовлетворенным».

Кобос добился представления ко двору через Диего Вела Альиде, мэра де лос Кобоса, который был мужем его тетки и одновременно счетоводом и секретарем при королеве Изабелле. С самого начала его карьера неуклонно шла вверх. В 1503 году он был назначен королевским нотариусом в Перпиньян, а в 1508 году стал главным счетоводом (контадор майор) Гранады. В тот же год он стал советником в Убеде, соответственно перенеся свое местожительство в Андалусию.

Почти все то время, что Сиснерос был регентом, Кобос провел в Брюсселе. Овьедо полагал, что это Уго де Уррьес, секретарь Карла по делам Арагона, представил его всемогущему Шьевру, с которым работал. Король писал Сиснеросу: «…он пришел, чтобы служить нам, и служил, и служит нам по сей день». Тем не менее, его имя не фигурирует среди тех, к кому Сиснерос относился неприязненно{187}. Формально он сделался секретарем короля 1 января 1517 года, получив 278 тысяч мараведи в качестве жалованья – сумму, которая превышала оклады других секретарей. Карл в письме Сиснеросу пояснял, что он назначает Кобоса «…вести и хранить записи о наших доходах и финансах, сколько было выплачено и передано нашим казначеям и другим лицам, чтобы все делалось в соответствии с тем, что вы сами установили и утвердили»{188}. Кобос принял на себя ответственность за дела Индий в сентябре 1517 года, после того как Карл вернулся в Испанию.

Лас Касас писал о нем, что он

«…превосходил всех прочих [испанских секретарей], ибо месье де Шьевр [Круа] проникся к нему чувствами более теплыми, нежели к кому-либо из остальных, ведь по правде говоря, он и действительно был одарен более их, и к тому же весьма привлекателен лицом и фигурой… Также он обладал мягким голосом и учтивой речью, и этим внушал к себе любовь. Также ему чрезвычайно помогали знания и опыт, полученные за все годы, что он провел в королевстве»{189}.

В сентябре 1519 года Кобос стал рыцарем ордена Сантьяго, а в ноябре этого знаменательного года (в смысле, знаменательного для Новой Испании) он был назначен фундидором и маркадором Юкатана. В мае 1522 года границы его полномочий были расширены, включив в себя Кубу, Колуакан и Сан-Хуан-де-Ульоа (в Новой Испании). Он заключил удачный брак с Марией де Мендоса-и-Пиментель, дочерью Хуана Уртадо де Мендоса и Марии Сармьенто, графов Рибадавиа, в октябре 1522 года, вскоре после возвращения Карла. Она принесла ему приданое в 4 миллиона мараведи – один миллион был доходом от города Орнильос возле Вальядолида, рядом с богатым иеронимитским монастырем Ла-Мехорада. Мария была родственницей графа-герцога Бенавенте, коннетабля Кастилии Веласко, а также адмирала Кастилии Энрикеса.

К 1522 года Кобос начал нести серьезную ответственность в отношении Индий, хотя он и никогда не приближался к этим землям. У него имелся патент на продажу африканских рабов, который он отдавал в пользование посредникам. Это Кобосу император Карл V отдал знаменитого серебряного кортесова «Феникса»[33], и именно Кобос, к несчастью, приказал его переплавить{190}. В 1527 году король назначил его фундидором всего побережья Мексиканского залива от Флориды до Пануко и от Панамы до Венесуэльского залива. В ноябре 1527 года Карл дал Кобосу и доктору Бельтрану право экспортировать в Новый Свет по 200 рабов каждый, и в следующем месяце они договорились с Педро де Альварадо о ввозе 600 индейских рабов для работы в гватемальских копях – каждый из троих должен был заплатить за свою треть по десять песо за голову и разделить между собой прибыль. На эти цели Кобосу пришлось выделить 900 тысяч мараведи.

Вступивший в Совет Кастилии в 1529 году, ставший главнокомандующим Леона вслед за Фернандо де Толедо, и с этих пор бессменно пребывавший на этом посту, Кобос стал главным советником императора. Вскоре он имел доход в 6688200 мараведи – чрезвычайно крупная сумма для той поры; судьям верховного суда (аудиенсиа) в Мехико тогда платили всего лишь 150000 мараведи{191}. В то время он набирал себе команду помощников, которым был верен не меньше, чем они ему: например, в нее входил Алонсо де Идиакес, ничем не примечательный человек, пользовавшийся доверием Кобоса; племянник Кобоса Хуан Васкес де Молина; Хуан де Самано, долгое время исполнявший совместно с ним обязанности секретаря Совета Индий; а также Франсиско де Эрасо, аристократ, которого герцог Альба называл «кузеном». Для всех этих людей Кобос был «эль патрон», держащий в своих руках администрацию. Наиболее интересным из этих людей был Самано, назначенный в 1524 году главным нотариусом при правительстве Новой Испании. Благодаря частым отлучкам Кобоса, он более тридцати лет фактически являлся настоящим секретарем Совета Индий; однако это был человек, напрочь лишенный вдохновения.

Вскоре Кобос уже являлся также ключевой фигурой и в новоучрежденном Финансовом совете, который был образован в 1523 году. С этого момента он начал попытки обойти канцлера Гаттинару.

Его деньги теперь дали ему возможность начать постройку больших зданий – например, капеллы Сан-Сальвадор в Убеде, которую проектировал Андрес Вандельвира, одаренный ученик Силоэ и будущий архитектор собора в Хаэне.

Своим успехом Кобос был обязан собственному решительному характеру, обаянию и неистощимому трудолюбию. Много лет спустя Карл писал о нем своему сыну Филиппу:

«Я всегда считал Кобоса верным человеком. До сих пор в его жизни было мало страстей. Думаю, его жена надоела ему, и этим объясняется то, что он начал заводить множество интрижек[34]… Он перепробовал всех моих любовниц, и имеет о них весьма подробные сведения… Он стареет, им становится все легче управлять… Опасность представляет не столько он, сколько его честолюбивая жена. Не давай ему большего влияния, чем я разрешил в данных тебе указаниях… и прежде всего, не поддавайся на те искушения, которые он, возможно, будет тебе подсовывать. Он старый распутник и может попытаться привить и тебе подобные вкусы. Кобос очень богатый человек, ибо он получает очень много от золотых слитков, которые вывозит из Индий, а также от своих сланцевых копей и из других мест… не позволяй [этим источникам дохода] стать наследственными в его семействе. Когда я умру, это будет удобным моментом отозвать эти права и вновь вернуть их короне. У него огромный талант к управлению финансами. Не его и не меня, но лишь обстоятельства следует винить в прискорбном состоянии, в каком находятся наши доходы».

Следует назвать еще одного советника императора Карла, игравшего в те годы существенную роль: им был кардинал Хуан Пардо де Тавера, архиепископ Толедо и многолетний председатель Совета Кастилии. Он родился в Торо в 1472 году; его отец, Ариас Пардо, был галисийцем. В 1505 году Хуана назначили каноником в Севилью, а в ноябре того же года он стал членом Совета инквизиции. В 1507 году он уже был председателем городского совета Севильи и поддерживал своего дядю, влиятельного архиепископа Деса, в его диспутах с местными властями. По сути он являлся протеже Деса.

Епископ Бурго-де-Осма до 1523 года, член Королевского совета Кастилии уже при Фернандо Католике, в 1524 году Тавера был назначен архиепископом Сантьяго, где и остался на десять лет. Будучи искушенным законником, он редко посещал свою епархию, а жил в основном при дворе. Это не мешало ему раздавать своим родственникам бенефиции и другие выигрышные посты, что приводило в ярость местное духовенство Сантьяго. Человек умный, но замкнутый и ограниченный в подходе, он противостоял почти всем глобальным стратегическим замыслам Карла. В 1531 году Тавера стал кардиналом. Он был главой группировки «африканистов» в советах Карла, поскольку возлагал основные надежды на завоевания в Африке, а отнюдь не в Индиях{192}. После того, как Манрике де Лара впал в немилость в 1529 году, именно Тавера принимал большинство решений в отношении инквизиции, пока в конце концов не стал инкисидор-хенераль{193}.

Тавера был эффективным администратором. Позже, став гран-инкисидором, он сократил число информаторов, требовал регулирования рабочего времени для служащих, заботился о необходимости обеспечения заключенных хорошей пищей, а также ограничил расследования чистоты крови в отношении детей и внуков подозреваемых{194}.

Доктор Диего Бельтран, единственный постоянный государственный чиновник в Совете Индий, с 1523 года являвшийся также советником, представляет собой более темную фигуру. Возможно, он был конверсо по происхождению{195}. В 1506 году он принадлежал к «партии Фернандо» при дворе. По-видимому, его первым назначением была хуисио де ресиденсиа (инспекция деятельности) коррегидора Гранады в 1506 году{196}. В 1504 году он начал работать в Каса-де-ла-Контратасьон. Вместе с другими амбициозными чиновниками он переехал в Брюссель, а затем вернулся обратно в Кастилию, чтобы подготовиться к приезду Карла, – в Совете Кастилии Бельтран начал фигурировать не позднее 1517 года. Он находился в Испании в черные дни войны с комунерос между 1519-м и 1522 годами, однако считался опасным субъектом, который, как говорили, продавал государственные секреты графу Бенавенте. Полагали даже, будто он ссужал комунерос деньгами{197}. Однако в то же время Петр Мартир, по всей видимости, был о нем высокого мнения, спрашивая: «Где в испанском государстве найдешь человека более тонкого и совершенного?»{198}

В марте 1523 года он стал первым из членов Совета Индий, кто получал жалованье. Как выяснилось, он был завзятым игроком, по каковой причине ему требовалось много денег. Доктор Лоренсо Галиндес де Карвахаль, придворный, превосходивший его годами и строгостью жизни, отзывался о нем весьма резко: «Он несомненно человек культурный (tiene buenas letras) и острого ума; однако его недостатки столь многочисленны, что даже прилюдно можно сказать, что не хватит бумаги, чтобы их все записать». Он же прибавлял: «Ни по рождению, ни по образу жизни, ни по своим привычкам, ни по своей лояльности к тайнам Совета он не достоин быть советником великого правителя, и уж тем более великого короля и императора»{199}. Фактически Бельтран уже тогда был коррумпирован, ибо двадцать лет спустя, когда его карьера подверглась расследованию, он сам признался в том, что имел финансовые дела с Кортесом. Был момент, еще до 1522 года, когда Кортес нуждался в поддержке совета, и возможно, что Бельтран помог ему достичь ее – за вознаграждение, с которым завоеватель Мексики, как правило, не скупился{200}.

Другим совещательным источником при дворе Карла была группа банкиров, известных как «четыре евангелиста». Это были архиепископы Хуан де Фонсека и Антонио де Рохас, а также двое энергичных финансистов, Хуан де Восмедиано и Алонсо Гутьеррес. Алонсо Гутьеррес из Мадрида – он являлся казначеем этого города, хотя, очевидно, вместе с тем он был также и вейнтикуатро («один из двадцати четырех», так в Севилье называли городских советников); он жил там с 1510 года и был конверсо{201}. Он был советником в Толедо, а также казначеем в Каса-де-ла-Монеда (Монетном дворе) и в Эрмандаде – в качестве какового, в частности, принимал решение по вопросу выплаты компенсации тем рыцарям, чьи лошади были взяты Колумбом на Эспаньолу в 1493 году.

Гутьеррес был одним из тех, кто собирал государственные налоги, а также имел множество более мелких финансовых должностей – например, он был счетоводом (контадор) орденов Сантьяго и Калатрава{202}. Учет доходов ордена Калатравы был ему поручен в 1516 году, а с 1519-го по 1522 год он следил за всеми феодальными субсидиями. Позже он являлся связующим звеном между двором и знаменитыми немецкими банкирами Фуггерами. В 1518 году он ассистировал Лопесу де Рекальде в продаже их общим давним партнерам лицензии на перевозку в Новый Свет четырех тысяч рабов{203}. Судя по всему, он нажился, скупая по дешевке имущество, конфискованное у комунерос после их поражения. В 1523 году Гаттинара хотел сделать его казначеем в новообразованном Финансовом совете, но Гутьерреса обошли – возможно, Кобос. Видимо, в 1523 году он был бухгалтером, затем, в 1524 – советником (кансильер). В 1530 году он упоминается в письме Карла к императрице как «muy servydo»[35]{204},и в том же 1530 году Карл писал ему, благодаря за приложенные усилия по добыванию денег.

В 1531 году Гутьерресом заинтересовалась инквизиция{205}. Однако он так и оставался главным счетоводом ордена Калатрава вплоть до своей смерти в 1539 году. В целом он получил от этого ордена 350 тысяч мараведи, из которых 1500 были выплачены зерном – половина пшеницей, половина ячменём{206}. Влияние Гутьерреса невозможно оценить точно, однако он неизменно находился при дворе, неизменно был готов ссудить деньгами, и неизменно богател.

Карл не все свое время отдавал работе и учебе. Мартин де Салинас, представлявший при дворе его брата Фернандо, писал в марте 1523 года своему казначею Саламанке, что придворные новости состоят в том, что император ради развлечения посвятил множество времени игре в трости и турнирным состязаниям; да и Кортес в Новой Испании хорошо знал, что правители не только издают указы, но также и танцуют{207}.

Глава 6

Кортес в зените власти

Те, кто писали о ваших владениях в Перу, равно как и об их завоевании, будучи писателями, описывали не то, что видели сами, но то, что слышали от других.

Педро Писарро, «Relaciуn del Descubrimiento y Conquista de los Reinos del Perъ» (Доклад об открытии и завоевании королевства Перу)

Тем временем Кортес правил в Новой Испании с августа 1521-го по октябрь 1524 года. Он вел себя как абсолютный монарх, причем монарх деятельный. После его победы над империей мешиков не прошло и нескольких месяцев, а он уже замышлял дальнейшие путешествия ради новых открытий и завоеваний – не дожидаясь даже, пока новости о его триумфе достигнут Испании, и задолго до того, как Совет Индий объявил о том, что хочет видеть в новообретенной империи Новой Испании.

Ввиду этого в начале 1522 года Кортес послал Родриго Ранхеля – старейшего члена своей экспедиции, уроженца Медельина, как и он сам, – в Веракрус, чтобы тот привез оттуда Панфило де Нарваэса. Нарваэс, все еще находившийся в плену со времени своей экспедиции в Новую Испанию в 1520 году, поговорил с Кристобалем де Тапией, агентом братьев-монахов с Эспаньолы и епископа Родригеса де Фонсеки, заверив его, что удача по-прежнему сопутствует Кортесу, с тем чтобы Тапия, вернувшись в Кастилию, рассказал двору о том, что происходит в Новой Испании. После этого Нарваэс согласился отправиться в Мехико. Кортес радушно принял его в Койоакане, и Нарваэс отвечал ему таким же благородством: «Мое поражение – меньшее из деяний, свершенных вами и вашими доблестными солдатами в Новой Испании». И добавлял: «Ваше превосходительство и ваши солдаты заслуживают величайших милостей от Его Величества»{208}.

Кортес докладывал Карлу V, что во время своего пребывания в Мехико-Теночтитлане обнаружил среди своих последователей оружейного мастера. Это был Франсиско де Меса из Майрены, что в Севилье, он работал при Родриго Мартинесе, командовавшем артиллерией Нарваэса. Кортес предлагал ему работать на него еще в сентябре 1521 года, всего лишь три недели спустя после окончательной победы. В Таско, примерно в восьмидесяти милях к юго-западу от Мехико-Теночтитлана, нашли медь и олово, а позже и железо. На тот момент у Кортеса было тридцать пять бронзовых пушек, семьдесят пять ломбард и других мелких орудий, многие из которых были присланы ему уже после завоевания. Что касается боеприпасов, то у них имелись селитра и сера, раздобытые Франсиско де Монтаньо, – богатым на выдумки конкистадором из Сьюдад-Родриго, который самолично спускался в жерло вулкана Попокатепетль в поисках этих веществ{209}.

Кортес отправил Гонсало де Сандоваля, самого успешного из своих командиров, тоже родом из Медельина, в Тустепек, что на полпути между Веракрусом и Оахакой, а затем в Коацакоалькос на карибском побережье. Сандоваль был хорошим солдатом и отличным наездником; его лошадь Мотилья считалась лучшей в армии Кортеса. Еще в самом начале кампании против империи мешиков, в 1519 году, когда ему не исполнилось и двадцати лет, Сандоваль поднялся до звания старшего командира, поскольку Кортес знал, что он всегда станет исполнять то, о чем его просят, и делать это хорошо. Он не был импульсивен и непредсказуем – в отличие от Педро Альварадо, при всей его одаренности. На данный момент Сандовалю предстояло, имея в своем распоряжении некоторое количество лучников, сразиться с одним из туземных правителей, чтобы получить возможность основать испанское поселение на реке Коацакоалькос, милях в двадцати от ее устья. Сандоваль назвал его Эспириту-Санто, по имени поселка на Кубе возле Тринидада, в котором он жил.

Судя по всему, этот район населяли индейцы, поклонявшиеся каменным и глиняным идолам, для которых у них были специальные святилища (casas diputadas a manera de hermita). Слово «coatzacoalco» означает «святилище змеи»{210}. Земля здесь была богата маисом, бобами, бататом и тыквами, равно как и множеством тропических фруктов, дичью и рыбой{211}. Сандоваль разделил эту новоотвоеванную землю между несколькими последователями Кортеса: ими были Франсиско де Луго из Медины-дель-Кампо, непокорный Педро де Брионес, генуэзец Луис Марин из Санлукара, эстремадурец Диего де Годой, а также – последний по счету, но не по значимости – хроникер Берналь Диас дель Кастильо.

Все эти люди прибыли из совершенно различных частей Испании: Луго был незаконнорожденным сыном Альфонсо де Луго, правителя Фуэнкастина в северо-западной части Кастилии, и дальним родственником Диего Веласкеса с Кубы. Брионес, уроженец Саламанки, был одним из немногих конкистадоров в Мексике, кто прежде сражался в Италии. Как кратко отзывается о нем Берналь Диас, «в Италии он был хорошим солдатом – согласно его собственным словам»{212}. Отец Луиса Марина, урожденный Франческо Марини из Генуи, был одним из многих генуэзских банкиров, кто в то время утвердился в Андалусии – особенно в Санлукаре-де-Баррамеда. Сам Луис Марин стал близким другом Сандоваля во время кампании против мешиков. Его брат был убит, сражаясь вместе с Нарваэсом{213}. Диего де Годой родился в Пинто, к югу от Мадрида – хотя, судя по его имени, изначально его семья проживала в Эстремадуре. Он являлся одним из нескольких нотариусов в экспедиции Кортеса и был компаньоном своего предшественника Грихальвы. И наконец, Берналь Диас дель Кастильо, который позже станет автором знаменитой хроники завоевания: он был уроженцем Медины-дель-Кампо, родного города Монтальво, автора «Амадиса Гальского», которого Диас, должно быть, знал в детстве{214}. Возможно, до похода Кортеса он участвовал еще в двух экспедициях в Новую Испанию – Эрнандеса де Кордобы и Грихальвы{215}.

Небольшое поселение Эспириту-Санто стало базой для дальнейшего проникновения в Гватемалу и Юкатан{216}. Диас женился на испанке по имени Тереса Бесерра, с которой поселился в Гватемале после того, как она была завоевана Альварадо. Там он принялся разводить апельсины и писать свою знаменитую работу{217}. Те из испанцев, кто поселились там, были очень рады обилию всего, что можно было найти в этом регионе, – соли, перца, хлопковых тканей, сандала, нефрита, золота, янтаря и больших зеленых кецалевых (квезалевых) перьев{218}.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы этим конкистадорам приходилось так уж легко. Они посетили несколько пуэблос (индейских поселков), где, по их предположениям, индейцы были настроены дружелюбно, и предлагали им мир – разумеется, на своих условиях, в которые обязательно включалось признание вассальной зависимости от императора Карла. Часто они подвергались нападениям. Диас дель Кастильо был ранен в горло. Луис Марин вернулся в Мехико-Теночтитлан, чтобы просить помощи у Кортеса, который отправил его обратно в Коацакоалькос с тридцатью солдатами под предводительством Алонсо де Градо из Алькантары.

Градо был одним из наиболее интересных критиков Кортеса на ранней стадии его кампании. Берналь Диас дель Кастильо, который был его спутником в 1522 году, говорил о нем, что тот хорошо информирован, владеет искусством разговора и умением держать себя, но «скорее источник неприятностей, чем боец»{219}. Он владел энкомьендой в Буэнавентура на Эспаньоле. Несмотря на его репутацию и несмотря на его постоянные ссоры с Кортесом (тот неоднократно подвергал его наказаниям), последний отдал ему в жены Течуипо (Исабель), дочь Монтесумы.

Убедившись в том, что Коацакоалькос полностью подчинен, весной 1523 года Сандоваль и его друзья выступили на завоевание земель, которые ныне составляют штат Чьяпас. У них было двадцать семь всадников, пятнадцать арбалетчиков, восемь мушкетеров и черный канонир с пушкой. С ними выступили семьдесят пехотинцев и еще большее количество коренных мексиканцев – в основном из Тласкалы. Последовало множество одиночных стычек с индейцами-чьяпанеками, вооружение которых составляли закаленные на огне дротики, луки со стрелами, а также длинные копья с режущими краями. У этих индейцев имелись хорошие хлопковые панцири, оперенные стрелы и деревянные маканы (мечи) в ножнах, пращи для метания камней и лассо для ловли лошадей; временами они использовали против своих врагов горящую смолу, а также канифоль{220}, кровь и воду, смешанные с золой. Битва состоялась при Истапе, в двенадцати милях от Сан-Кристобаля, ставшего затем столицей Чьяпаса. Индейцы убили двоих испанских солдат и четыре лошади и ранили Луиса Марина, который провалился в болото, – это было все, чего они смогли добиться при помощи луков и стрел.

В конце концов индейцы были разгромлены, и торжествующие испанцы уселись на поле боя и принялись есть вишни, найденные неподалеку. Индейцы-шальтепеки, которые были врагами чьяпанеков, предоставили им проводников для переправы через быструю реку Чьяпас. Благодаря этой помощи Градо и Марин получили возможность окружить сам город Чьяпас, после чего они вызвали к себе вождей и предложили им уплатить дань императору Карлу, что те и сделали.

Испанцы нашли три огороженных деревянными поручнями тюремных сооружения, набитых пленниками в ошейниках. Освободив их, конкистадоры двинулись дальше завоевывать Чамулу, осада которой далась им не так легко. Диас дель Кастильо первым вошел в город, вследствие чего Кортес отдал Чамулу ему во владение (к этому времени у него уже была энкомьенда в Теапе){221}. Как часто случалось в те дни, вслед за поражением индейцев начались разногласия между испанцами; в результате ссоры между Марином, Градо и нотариусом Годоем создававший проблемы Градо был отправлен в Мехико-Теночтитлан как арестант, с вооруженной охраной. После этого Годой разругался с Берналем Диасом из-за того, нужно ли клеймить пленников как рабов или нет.

Летом 1522 года Кортес также отправил своего лейтенанта Кристобаля де Олида в Мичоакан{222}. Это была небольшая империя (надеюсь, эти термины не противоречат друг другу?), состоявшая из двадцати с чем-то городов, разбросанных по территории, приблизительно соответствующей современному штату Мичоакан. Ее народ называл себя «пурепеча», однако испанцам они были известны как тараски. К Кортесу прибыло от них посольство под предводительством Ташово, брата касонси[36], тамошнего правителя. Это было единственное племя в этом регионе, владевшее такими передовыми металлургическими технологиями, как позолота, литье, пайка и холодная ковка, что позволяло им производить замечательные медные маски, медные колокольчики в виде черепах или рыб, украшения для губ из пластинок бирюзы – и прежде всего, медное оружие. Именно благодаря ему они в прошлом противостояли мешикам и нанесли им сокрушительное поражение в 1470-х годах; мешики гибли «как мухи, упавшие в воду»{223}.

Олид, родом из Баэсы в Андалусии, имел чрезвычайно бурный темперамент, но был великолепным бойцом; Берналь Диас дель Кастильо считал его настоящим «Гектором» (классические сравнения были нередки в то время) в рукопашной схватке. В 1521 году он позволил себе на какое-то время поддаться на знаки расположения, оказываемые ему врагом Кортеса Кристобалем де Тапией, за что Кортес сделал ему выговор. У него была прекрасная жена, Фелипа де Араус, которая приехала к нему в Новую Испанию в 1522 году{224}. Он явился в Мичоакан, имея при себе 130 пехотинцев, 20 кавалеристов и 20 арбалетчиков. С ним прибыл большой друг Кортеса, Андрес де Тапия, а также командир его кавалеристов, Кристобаль Мартин де Гамбоа, ранее сражавшийся под началом Овандо[37] на Эспаньоле, где у него была хорошая энкомьенда. Мартин де Гамбоа приплыл в Новую Испанию в 1518 году вместе с Грихальвой и был среди тех, кто убеждал его основать поселение возле Веракруса. Он от начала до конца участвовал в завоевании Кортесом Мексики и был первым, кто добрался до берега озера Такуба после прорыва через дамбы в Ночь Печали[38]. Потом он вернулся и, благодаря своему великолепному мастерству наездника, спас нескольких своих товарищей от гибели в руках индейцев – среди них были Сандоваль, Антонио де Киньонес и даже Педро де Альварадо, которого он некоторое время провез на своей лошади после его знаменитого «прыжка»{225}.

Когда Цинцича[39], касонси (правитель) пурепечей, узнал о том, что отряд испанцев продвигается по направлению к его царству, он весьма благоразумно бежал из своей столицы Цинцунцана. До этого он был в хороших отношениях с двумя кастильцами, Антонио Кайседо и Франсиско Монтаньо, последний из которых был героем необычайной истории добычи для Кортеса серы из жерла вулкана Попокатепетль{226}. Однако касонси быстро сообразил, что одно дело эти два испанца, и совсем другое – те полтораста или около того, что столь беззаботно въезжали в страну вместе с Олидом.

Не найдя в Цинцунцане никакого правительства, Олид без всяких колебаний подверг дворец касонси разграблению и разрушил его идолов, несмотря даже на то, что его хорошо приняли Ташуако[40], брат касонси, и индейский вождь «Педро» Куриангари. Впоследствии касонси отважно вернулся и выразил свое изумление тем, что испанцев настолько интересует золото. Почему они не предпочитают нефрит, как тараски? Олид отослал его в Теночтитлан, отправив с ним 300 повозок золота. Там его встретили с почестями, и он на несколько лет стал добровольным помощником испанцев наряду с Ташуако и Куриангари.

По завершении этой экспедиции Олид двинулся на запад к побережью Тихого океана, оставив в Мичоакане Хуана Родригеса де Вильяфуэрте, уроженца Медельина и друга Кортеса. Олид присоединился к Сандовалю. Отомстив за небольшое поражение, которое понесли Хуан де Авалос и Хуан Альварес Чико в Сакатуле на тихоокеанском побережье, Олид и Сандоваль основали здесь верфь, которая немедленно получила известность как Вилья-де-ла-Консепсьон-де-Сакатула. Из Веракруса были доставлены кузнецы, корабельные плотники и матросы, а также якоря, корабельные снасти и паруса – все это тащили через центр старой мешикской империи 1600 носильщиков, нанятых касонси. За несколько месяцев были выстроены бригантины и каравеллы. Кортес позднее напишет в своем докладе императору Карлу, что план Олида построить флот на Южном море был самым дерзким из всех осуществленных им в Индиях предприятий. Его замыслы действительно могли бы сделать Карла «правителем большего количества государств и стран, чем все, о которых нам до сих пор доводилось слышать в нашем мире»{227}. Возможно, это повлекло бы за собой новые притязания на владение Китаем.

На данный момент, однако, Кортес довольствовался более достижимыми целями. Так, Мигель Диас де Аукс, опытный колонист из Санто-Доминго, сын того самого предприимчивого конкистадора, что вместе с Франсиско де Гараем совершил прогремевшее открытие «золотого самородка», отправился с Родриго де Кастаньедой, который стал к тому времени хорошим переводчиком, на завоевание Таско, где, как им было известно, имелось месторождения железа. Затем, 5 февраля 1524 года, Кортес отправил пожилого Родриго Ранхеля и Франсиско де Ороско, конкистадора из Убеды, родного города Кобоса, на юг, в Оахаку, сражаться с сапотеками и миштеками с их длинными копьями с кремневыми наконечниками. Они взяли с собой 150 пехотинцев и четыре пушки.

Оахака состоит из тропических прибрежных районов, влажной зоны вдоль реки Папалоапан, широкой долины с умеренным климатом и высоких гор, где значительно холоднее. На этой территории проживали два народа – сапотеки, группировавшиеся вокруг древнего городища Монте-Альбан, и миштеки, создатели Митлы. Сапотеки были замечательными архитекторами, миштеки же больше известны изготовлением прекрасных небольших предметов – бирюзовых мозаик, изделий из нефрита и золота, многокрасочной керамики и резных статуэток из твердого камня. Тем не менее, в Митле имелся выдающийся дворцовый комплекс со множеством внутренних двориков, и нечто подобное существовало также в Ягуле. Кроме этого, миштеки известны еще своими пиктографическими книгами, которые знаменитый ученый Игнасио Берналь считал «наиболее важной чертой миштекской культуры»{228}.

Испанские конкистадоры вскоре узнали о многих отличительных особенностях местной культуры Оахаки – таких, например, как погребальные рисунки, стиль написания которых соотносят с фигурами, известными под названием «дансантес», тонкая керамика («серая керамика» Монте-Альбана, кремовая керамика, а также более грубая коричневая и желтая керамика), жадеит (разновидность нефрита) и большое количество каменных, медных и золотых изделий. Из всех этих ремесел особенно выделяется необычайное мастерство жителей Оахаки в златокузнечном деле. По-видимому, именно у них мешики научились искусству обработки металлов.

Францисканец Саагун позже приписывал изобретение металлургии тольтекам{229} – однако эта легенда не должна вытеснять настоящие достижения населения Оахаки, которые были принесены сюда из Панамы и Коста-Рики{230}, а возможно, и Перу{231}. Мы имеем представление о качестве сапотекских и миштекских золотых (и, в меньшей степени, серебряных) изделий благодаря открытию в 1930-х годах знаменитой Седьмой гробницы в Монте-Альбане, но испанцы XVI столетия знали об этом гораздо больше, поскольку известно, что такие предметы в изобилии наличествовали в старой королевской сокровищнице в Мехико. Многие изделия перед отправкой в Испанию были переплавлены, но немало их отправилось туда в своем первоначальном виде, чтобы вызывать изумление у таких искушенных людей, как Альбрехт Дюрер.

В Оахаке в 1519 году жили около 1,5 млн человек, расселенных по приблизительно двадцати городам, плативших дань центральному городу; им же правил монарх, или касик, который был независим от Мешикской империи, но являлся ее союзником. В Митле, как это ни необычно, по всей видимости, правил жрец, чьи подданные как правило платили Теночтитлану дань золотой пылью, золотыми дисками, хлопковыми одеяниями, индейками, кроликами, медом и рабами.

Как и в других сообществах этого региона, в прошлом здесь не знали вьючных животных и не изобрели колеса. Единственным способом транспортировки грузов была переноска их мужчинами и женщинами. Войны были затяжными, маканы (мечи) использовались постоянно. В основном конфликты случались с мешиками. Целью последних был захват рабов и, в случае победы, получение дани с побежденных. Здешняя религия была сравнима с той, что господствовала в Мехико-Теночтитлане, но человеческие жертвы приносились в гораздо меньшем масштабе. Все религиозные церемонии были весьма детально разработаны и обычно сопровождались сочетанием музыки, танцев и поглощения пульке, сброженного напитка, приготовлявшегося из кактуса агавы[41]. Выращивали здесь в основном маис, перец чили, сладкий картофель (батат) и тыкву, разводили индеек, пчел и собак; кроме того, в пищу использовались многие другие животные. Дикорастущий табак применялся в медицинских целях.

В древней Оахаке существовало развитое общество, в котором прошедшие специальную подготовку жрецы обучали простонародье культу предков, культуре жертвоприношений, церемониям и почтительному отношению к календарю. Общество было построено на идее оседлого земледелия, дополненного охотой и рыболовством. Местные жрецы и знать вели свой народ освященными традицией путями.

Замысел Кортеса поглотить это сообщество, передоверенный почтенному Родриго Ранхелю, увенчался полным успехом. Сам Кортес в то время отправился в Веракрус, чтобы осмотреть местоположения старых городов на побережье. Он хотел иметь в Мексиканском заливе хороший порт. В конце концов было найдено удобное место в нескольких милях от того места, где он впервые высадился в 1519 году, и Кортес приказал перенести туда город Медельин. Здесь он превратился в Ла-Антигуа на реке Каноас. Ранхель же вскоре после успешного завершения своего предприятия умер от сифилиса.

Тем временем в один прекрасный летний день, 24 июня 1523 года, Франсиско де Гарай, губернатор Ямайки и ветеран Санто-Доминго (куда он впервые прибыл в 1493 году вместе со второй экспедицией Колумба), собрал флот из двенадцати кораблей, на которые посадил около 150 конных и 850 пеших кастильцев, а также некоторое количество индейцев с Ямайки, с тем чтобы плыть к Пануко на побережье Мексиканского залива. В его армии были 200 мушкетеров и 300 арбалетчиков; он набил свои корабли товарами, не забыв перед отплытием заручиться разрешением аудиенсии (верховного суда) Санто-Доминго на снаряжение экспедиции в район, уже завоеванный Кортесом.

Согласно Диасу дель Кастильо, на это предприятие Гарая вдохновил ряд разговоров с Антонио де Аламиносом, штурманом Кортеса, человеком блестящего ума{232}. Того тоже много лет привлекала идея основать поселение в этом регионе. Гарай знал Кортеса по Эспаньоле, так что нет ничего удивительного в том, что завоеватель Мексики решил написать Гараю письмо, в котором он приглашал его к себе и обещал, что если у того возникнут трудности с индейцами-уастеками, то он, Кортес, ему поможет. Гарай, однако, решил, что на предложение Кортеса полагаться опасно, и продолжил реализацию своих планов, в которые не посвящал никого.

Гарай добрался до реки Пальмас[42] к северу от реки Пануко и основал там город, который помпезно назвал Витория-Гарайяна. Советников и мировых судей назначили из числа нескольких аристократов, путешествовавших с войском Гарая (Алонсо де Мендоса, Фернандо Фигероа, Гонсало Овалье и Сантьяго де Сифуэнтес).

После этого Гарай по суше отправился к Пануко, в то время как давний знаток этих земель Хуан де Грихальва вел флот вдоль берега. Пешее путешествие было ужасным испытанием для людей, привычных к относительно комфортным условиям Ямайки: переход оказался долгим, жара подавляющей, москиты неутомимыми, лес непроходимым, страдания невыносимыми. Многие солдаты дезертировали, в отчаянии устремляясь прочь от экспедиции в гущу джунглей в поисках облегчения своих мук… и больше их никогда не видели.

Боевой дух падал. Гарай послал своего лейтенанта Гонсало де Окампо в Сан-Эстебан-дель-Пуэрто – где его встретил представитель Кортеса Педро де Вальехо, один из выживших членов экспедиции Нарваэса. У Окампо имелся богатый опыт жизни в Индиях; у него был брат Диего, столь же бывалый конкистадор, сражавшийся и на Эспаньоле, и на Кубе до того, как отправился с Кортесом в Новую Испанию.

Вальехо отправил к Кортесу гонца, прося указаний, и сообщил Гараю, что не сможет прокормить такое количество новоприбывших. Поэтому Гарай расположился в находившейся поблизости Тлаколуле, где опрометчиво сказал индейцам, что прибыл для того, чтобы наказать Кортеса за его дурное обращение с ними. Это необдуманное заявление привело к стычке между частью людей Гарая и Вальехо, в которой последние, благодаря лучшему знакомству с местностью и большей привычке к местному климату, вышли победителями. Однако несмотря на это, численный перевес был на стороне Гарая. Несомненно, в конце концов они бы разгромили людей Кортеса, если бы разыгралось настоящее сражение.

Однако судьба по-прежнему улыбалась Кортесу – Нарваэс предсказывал, что еще какое-то время будет так. В сентябре 1523 года Родриго де Пас и Франсиско де Лас Касас, кузены Кортеса, наконец добрались до Новой Испании с вестью о том, что император назначил его капитан-генералом и губернатором. Вместе с письмом о новом назначении они привезли адресованную Гараю инструкцию, где ему рекомендовалось не останавливаться в Пануко, но, если он хочет основать поселение в Новой Испании, двигаться до Эспириту-Санто, а лучше и еще дальше. Кортес немедленно отрядил Диего де Окампо и Педро де Альварадо, чтобы сообщить Гараю об этих указаниях, отправив с ними еще Франсиско де Ордунью, нотариуса из Тордесильяса, чтобы усилить воздействие императорского указа{233}.

Войско Гарая по-прежнему таяло по причине дезертирства, а сам он, в то время все еще пребывавший в своей Витории-Гарайяна, слег с болезнью. Его корабли были перехвачены Вальехо, артиллерия – Альварадо. В таких обстоятельствах у Гарая не было другого выхода, кроме как принять приглашение Кортеса и отправиться к нему в Мехико в качестве гостя. Таково было унизительное завершение его великого предприятия.

Кортес с Гараем обнялись и обменялись воспоминаниями о старых днях, которые они провели вместе пятнадцать или более лет назад в Санто-Доминго. Однако на Рождество 1523 года, после совместного обеда с Кортесом в доме Алонсо де Вильянуэва – тот был общим другом и Гарая, и Кортеса, – Гарай умер от желудочного недомогания. Зайдя в комнату Гарая, Альфонсо Лукас, один из его друзей (и, возможно, уроженец Севильи), услышал, как губернатор Ямайки воскликнул в полночной тьме: «Нет никаких сомнений, что я смертен!». Это и действительно было так{234}.

Однако Кортесу через несколько месяцев пришлось отправиться в Пануко, поскольку уастеки совсем распоясались, празднуя кончину Гарая, – они считали, что это их колдовское искусство помогло изгнать его и навлечь отмщение на его последователей. Уастеки, которые говорили на языке майя, были врагами мешиков. Они были чрезвычайно распущенными, их жизнь протекала в изобилии и роскоши, поскольку, живя в тропической стране, они могли выращивать достаточно еды, в то время как культ пульке сделал из них настоящих пьяниц. Они создали множество объемных скульптур и всерьез увлекались игрой в мяч, популярной в этом регионе.

Кортес быстро поставил Пануко под испанский контроль. К потрясению и ужасу самого Кортеса и его спутников, они обнаружили там останки нескольких человек, пришедших в эти земли в 1523 году с Франсиско де Гараем: кожа была содрана и выделана, как если бы это была кожа для перчаток. Эта отвратительная находка долго занимала умы конкистадоров{235}.

Кортес назначил Вальехо от своего имени командующим региона, со штаб-квартирой в новом поселении Сан-Эстебан-дель-Пуэрто. Вскоре там уже жили более сотни человек, из которых двадцать семь были кавалеристами, и еще тридцать шесть – мушкетерами или арбалетчиками. Хуан де Бургос, купец из этого же города, который впоследствии стал врагом Кортеса, распространял навет, что будто бы Кортес приказал уастекам убивать как можно больше людей Гарая, однако в этом обвинении нет ни капли правды.

Позднее от испанской короны в аудиенсию Санто-Доминго пришло письмо, выражавшее недовольство тем, что Гараю было дано разрешение снарядить экспедицию в район, уже завоеванный Кортесом{236}.

Приблизительно в то же время самый буйный из Кортесовых лейтенантов, Кристобаль де Олид, вернувшись из Мичоакана и Сакатулы, донимал Кортеса, требуя нового назначения. Он хотел отправиться в Иберас[43] и основать там поселение, поскольку считал, что в тех местах можно найти большие богатства: он слышал, что сети у тамошних рыбаков сделаны из сплава золота и меди, и конечно же, заключил, что жители этих земель должны быть весьма богаты. Кортес сообщал императору Карлу: «Многие кормчие полагают, что существует пролив между этим заливом и другим морем [Тихим океаном], и это та вещь, которую я более всего желаю выяснить, ввиду огромной пользы, которую, как я уверен, ваше августейшее величество сможет из этого извлечь». Помимо прочего, новое поселение под властью Кортеса, вероятно, могло послужить целям реструктуризации владений Педрариаса в Центральной Америке.

Поэтому 11 января 1524 года Олид выступил из Теночтитлана с шестью кораблями, несколькими хорошими пушками и пятьюстами солдатами, из которых сотня были арбалетчиками. Кортес рассчитывал, что Олид и Альварадо должны будут встретиться, поскольку последний уже начал сухопутное путешествие в Гватемалу. С Олидом отправились два клирика, чтобы искоренять содомский грех и человеческие жертвоприношения «со всей обходительностью». Все дома, где индейцев откармливали для будущего жертвоприношения, должны были быть взломаны, а пленники выпущены на волю; повсюду надлежало устанавливать кресты.

Кортес отправил Олида не прямиком в Иберас, а с заходом в Гавану. Там, как надеялся Кортес, тот смог бы прихватить с собой Алонсо де Контрераса – уроженца города Ордас в провинции Толедо, одного из тех людей, что сопровождали его на пути в Новую Испанию в 1519 году, – а также лошадей, свиней, корни маниока и бекон. Однако вместо этого Олид посетил своего прежнего господина, Диего Веласкеса, в то время находившегося при смерти. Несмотря на свое состояние, тот смог поощрить в Олиде его мятежные инстинкты.

Еще несколько испанцев с Кубы изъявили желание отправиться вместе с Олидом в Центральную Америку – куда он немедленно выступил вопреки приказаниям Кортеса. 3 мая 1524 года он высадился в Нако, на реке Чамелекон в Иберасе, в тридцати милях к югу от Пуэрто-де-Кабальос, на побережье Гондурасского залива.

Когда Кортес услышал об этом одностороннем объявлении войны, его первой реакцией была ярость; Петр Мартир в Испании (старой, не Новой) упоминал, что «его шея раздулась» от таких дурных вестей. Однако Диас дель Кастильо, который был с Кортесом в это время, писал, что тем овладела глубокая задумчивость; поскольку по натуре он был человеком горячим, он старался не позволять подобным эмоциям брать над собой верх{237}.

Кортес послал против Олида отряд преданных людей под предводительством своего кузена Франсиско де Лас Касаса с пятью кораблями и сотней солдат{238}. За короткое время они добрались до Триунфо-де-ла-Крус в Иберасе и начали высадку. Олид попытался им воспрепятствовать, и между Касасом и Олидом завязалось короткое морское сражение. Последний, должно быть, чувствовал, что его окружают враги уже с тех пор, как ему пришлось за несколько дней до этого отправить два отряда своих людей вдоль реки Печин, чтобы попытаться остановить, а то и захватить в плен Хиля Гонсалеса де Авилу, вечного искателя приключений, который приходился старшим братом другу Кортеса Алонсо де Авиле и который теперь продвигался к северу из Панамы{239}. Поэтому Олид предложил кузену Кортеса Лас Касасу перемирие, и тот согласился некоторое время оставаться на борту своего корабля.

Однако увы, ему пришлось пожалеть о своем мирном решении! Налетевший шторм выбросил Лас Касаса на берег, и он потерял тридцать человек и все свое оружие. Ему пришлось отдаться на милость Олида, а вскоре к нему в его заключении присоединились Хиль Гонсалес де Авила и бывший паж Кортеса Хуан Нуньес де Меркадо, которые были схвачены, когда они пробивались к северу.

Олид был в восторге от такого неожиданного поворота событий, и поспешил написать Веласкесу на Кубу, хвастаясь, как он всех перехитрил. Но Веласкес умер в апреле, так и не успев прочитать это письмо. Он послал одного из своих офицеров, Педро де Брионеса, ветерана испанских войн в Италии, установить свое владычество в нескольких близлежащих поселениях. Однако Брионесу нельзя было доверять, поскольку он замышлял вновь присоединиться к Кортесу в Мехико.

В этот момент Лас Касас и Хиль Гонсалес решили убить Олида: это было достаточно просто сделать, поскольку, хотя они и были скорее пленниками, нежели спасенными, в кандалы их все же не заковали. Они раздобыли несколько ножей для разрезания бумаги, и пока Гонсалес де Авила отвлекал Олида разговором, Лас Касас схватил его за бороду и попытался перерезать ему горло. Гонсалес де Авила тоже ткнул его несколько раз. Однако Олид оказался живучим: он вырвался от них и убежал, скрывшись в чаще. Лас Касас бросил клич: «Ко мне, все, кто за короля и Кортеса и против тирана Олида!».

Последнего никто не поддерживал, и вскоре он был выдан. Против него быстро и наспех собрали суд, на котором выдвинули обвинение в мятеже. Лас Касас потребовал для него смертного приговора – и итоге Олиду, одному из великих людей, участвовавших в завоевании Мексики, отрубили голову на площади в Нако. Победители основали на этом месте город, который они назвали Трухильо, поскольку Лас Касас был родом из города с таким названием в Эстремадуре. После этого они с Гонсалесом де Авилой принялись готовиться к возвращению в Мехико.

Эти столь благоприятные для Кортеса события произошли в сентябре 1524 года, но он, не зная о них, решил снарядить против нового врага собственную экспедицию. Его целью было наказать Олида. Это было сомнительное решение, и он, должно быть, впоследствии горько сожалел о том, что принял его. С какой стати он решил, что это необходимо, до сих пор остается загадкой. Почему, по крайней мере, он не подождал, пока до него дойдут вести о результатах экспедиции Лас Касаса? Все его друзья советовали ему не покидать Мехико-Теночтитлан, но он их не слушал. Возможно, он попросту устал от административных проблем и жаждал возвращения к походной жизни.

Как бы там ни было и какие бы психологические причины за этим ни стояли, 2 октября 1524 года, через месяц после казни Олида, великий завоеватель империи мешиков выступил в Иберас по сухопутью. На время своего отсутствия он оставил королевского казначея Альфонсо де Эстраду и счетовода Родриго де Альборноса, чтобы они действовали от его имени в качестве вице-губернаторов. Главным магистратом (главой исполнительной властью в городе) должен был стать Алонсо де Суасо, опытный юрист, только что завершивший хуисио де ресиденсиа (процесс по месту службы) Диего Веласкеса на Кубе. Два других королевских чиновника, Гонсало Саласар и Перальминдес де Чирино, сопровождали Кортеса, равно как и несчастный Куаутемок, последний из мешикских правителей, вместе с его коллегами Тетлепанкецальцином и Коанакочцином, уэй тлатоани (правителями) Такубы и Тескоко соответственно. Кроме них, в свите Кортеса была неунывающая переводчица Марина, надежный Сандоваль, непредсказуемый Алонсо де Градо, удачливый Хуан Харамильо, Луис Марин, Педро де Ирсио и Берналь Диас; все они были его спутниками и в 1519 году.

Кортес также захватил с собой обширный штат прислуги, включавший в себя мажордома, двух распорядителей, стюарда, сапожника, лакея, врача, дворецкого, двух пажей, восемь лакеев и пятерых музыкантов. За ним следовали, согласно его собственному отчету, около сотни верховых и тридцать пехотинцев, а также около 3 тысяч индейцев{240}. Кузен Кортеса Родриго де Пас должен был остаться в Мехико в качестве управляющего его поместьями в Куэрнаваке и Койоакане.

Вскоре после того, как Кортес вышел за пределы центральных земель древней империи мешиков, Саласар и Перальминдес Чирино покинули экспедицию, чтобы возвратиться обратно в Мехико. Кортесу донесли, что между Эстрадой и Альборносом возникли трения, и он решил, что возвращение этих двух чиновников, которых он считал людьми верными, разрядит обстановку в великом городе, восстановление которого он начал с таким успехом.

Пройдя Эспириту-Санто и Коацакоалькос, Кортес оказался в новой для себя стране. Отряд шел через центр полуострова Юкатан – обойдя стороной Копилько, где в изобилии произрастало какао и водилась рыба, и делая короткие остановки в городах Анашушука, Чилапа, Тепетитан, Сагоатан, Истапан – «очень большой город на берегу прекрасной реки, подходящее место для испанского поселения» – и Теутикакар – «замечательный город с двумя очень красивыми храмами» (в одном из которых регулярно приносили в жертву прекрасных девственниц). По приказу Кортеса было построено много мостов – из сучьев, иногда из стволов. Время от времени им приходилось переходить по мостам через болота (в их числе был и мост, построенный индейцами из Теночтитлана), испытывая «сильные мучения по причине голода».

Нанимая каноэ, людям Кортеса довелось вести много любопытных разговоров с индейцами, и Кортес при помощи Марины прочел немало проповедей о преимуществах христианства. Некоторые индейские вожди – например Апасолан, – обратились в христианство и сожгли своих идолов. Иногда они праздновали мессу, в сопровождении сакбутов и флажолетов. Кортес получал множество подарков, золотом и женщинами, медом и бусами, ланями и игуанами. На пути отряда вставали джунгли, которые им приходилось преодолевать ползком, и плоские равнины, на которых пасся скот. Испанцам довелось видеть высокогорные внутренние моря более 100 миль в поперечнике, терпеть ночные бурные дожди и страдать от москитов. Временами задували «ужасные северные ветра»; случались дни, когда отряд двигался вперед только благодаря мощным течениям широких рек.

Было также и раскрытие предполагаемого заговора Куаутемока, Коанакочцина из Тескоко и Тетлепанкецальцина из Такубы и их последующая казнь через повешение, которая произошла в Исанканаке в Пепельную среду, 28 февраля 1525 года (судя по всему, двое знатных мексиканцев, Сиуакоатль, иначе «Хуан Веласкес», и Мойельчуицин, он же «Тапия», выдали переговоры своих сотоварищей о возможном бунте){241}. Гуанакалин, сын владыки Тескоко, и Таситетле, его ровня из Тлателолько, были перепуганы, но против них обвинения выдвинуто не было.

Кортесу встречались купцы из мексиканских торговых городов Шикаланго и Лос-Терминос, продававшие какао, хлопчатобумажные ткани, краски, факелы, бусины из ракушек, иногда сплав золота с медью. В рацион участников экспедиции входили сушеный маис, какао, бобы, перец, соль, куры и фазаны, а также собаки, которых специально разводили для использования в пищу. Порой они передвигались на плотах, на каждом из которых, помимо десяти человек, помещалось около семидесяти бушелей маиса, а также немалое количество бобов, перца и какао.

В конце концов, испытав множество лишений, испанцы добрались до Нито, в углу залива между Юкатаном и Гондурасом, где встретили около восьмидесяти испанцев, среди которых были двадцать женщин – у них не было оружия и лошадей, и судя по всему, они умирали от голода. Их оставил здесь Хиль Гонсалес де Авила, когда возвращался в Панаму. В отряде Кортеса тоже не хватало еды, и возможно, они бы все умерли с голода, если бы не неожиданное прибытие корабля из Санто-Доминго, привезшего тринадцать лошадей, семьдесят свиней, двенадцать бочек солонины и около тридцати караваев хлеба – «такого, какой пекут на островах», т. е., очевидно, из маниоки. Кортес начал строить каравеллу и бригантину, надеясь с их помощью снова наладить сообщение с островами. Разумеется, ему стало известно о сражении между Олидом, Лас Касасом и Гонсалесом де Авилой, а также о смерти первого из них. Кортес выразил сильное недовольство, узнав о торговле индейскими рабами, которая шла в те дни на Ислас-де-ла-Баия – островах у побережья Гондураса, – в большом объеме, становясь все масштабнее; он объяснил, что прежде освободил этих рабов, которые были захвачены на Кубе Родриго де Мерло. Теперь Кортес изображал себя другом индейцев.

Тем временем в Мехико-Теночтитлане происходило множество странных, тревожных, совершенно неожиданных событий. Прежде всего, отсутствие Кортеса, по всей видимости, не имело никакого значения. Так, 1 января 1525 года в доме лисенсиадо (лиценциата) Алонсо Суасо, друга Кортеса из судейской среды, произошло собрание городского совета. Присутствовали управляющий делами Гонсало де Саласар и инспектор Педро Альминдес Чирино, отосланные обратно в Мехико, чтобы поддерживать порядок, пока Кортес, генерал-губернатор и аделантадо, находится в путешествии. Также здесь были Гонсало де Окампо – управляющий Гарая, который в Мехико стал мэром, – кузен Кортеса Родриго де Пас, главный магистрат, принесший Кортесу добрую весть о его генерал-губернаторстве, и Бернардино Васкес де Тапия, конкистадор знатного происхождения из Талаверы-де-ла-Рейна[44], бывший с Кортесом на протяжении всей кампании по завоеванию Мексики и еще не успевший проявить себя как жесткий критик великого конкистадора, которым он вскоре окажется. На собрании эти испанские завоеватели выбрали на следующий год двух мэров, четырех городских советников и общественного представителя.

Одним из мэров стал Леонель де Сервантес, который был из отряда Нарваэса и только что вернулся из Испании вместе со своими дочерьми на выданье; вторым – Франсиско Давила, знавший Кортеса еще в 1508 году на Кубе. Советниками были назначены Гутьерре де Сотомайор, Родриго де Пас, Антонио де Карвахаль и Хуан де ла Торре, а общественным представителем был выбран Педро Санчес Фарфан, происходивший из знаменитой семьи севильских юристов (эскрибанос).

Карвахаль, де ла Торре и Санчес Фарфан были в армии Кортеса на протяжении всего завоевания; последний несколько лет находился в плену у индейцев на Кубе. Так что в персоналиях новых членов городского правления не было ничего неожиданного{242}. Казалось, они ничуть не изменились с прошлых времен; на новых должностях они за 1525 год справедливо распределили 211 наделов земли, из которых 114 были городскими участками, а 97 – фруктовыми садами (уэртас). Несколько наделов были отведены для постройки мельниц, и один отдан женщине, Исабель Родригес, жене Мигеля Родригеса из Гуаделупы, которая лечила раны «лос энфермос де ла конкиста» («больных завоевателей»){243}. Однако новые неприятности были уже недалеко.

На протяжении 1525 года временные правители Новой Испании, в особенности Перальминдес Чирино и Гонсало де Саласар, убедили себя в том, что, поскольку от Кортеса нет никаких вестей, то он, должно быть, мертв. 22 августа городской совет вынес официальное решение по этому поводу. 15 декабря Родриго де Альборнос написал в Совет Индий порочащее Кортеса письмо, где он был назван «снедаемым алчностью тираном»{244}. Когда кузен Кортеса Родриго де Пас попытался протестовать против того, что Саласар и Перальминдес Чирино берут на себя такие полномочия, то был схвачен и брошен в недавно построенную крепость Атарасанас. Его принялись расспрашивать, где находятся «сокровища» Кортеса, но он отрицал их существование; он был подвергнут пыткам и вскоре после этого убит.

Это был чрезвычайный поворот событий, еще больше усугубленный тем, что Саласар с Чирино присвоили большую часть владений Кортеса. В Мехико воцарился террор. Хуана де Мансилья, жена одного из конкистадоров, отправившихся вместе с Кортесом, продолжала утверждать, что Кортес и ее муж еще живы, и на этом основании отказывалась повторно выходить замуж. По приговору суда она должна была проехать через город на осле с веревкой, накинутой на шею, и после этого подвергнуться порке плетьми. Другие друзья Кортеса нашли убежище в монастыре Сан-Франсиско. Судья Суасо сбежал на Кубу. Законность существования новой империи была на грани краха.

Затем, 28 января 1526 года, Мартин Дорантес, один из конюхов Кортеса, родом из Бехара, прибыл в Мехико с приказом своего господина о смещении Чирино и Саласара. Он отправился в монастырь Сан-Франсиско, чтобы поговорить с Хорхе де Альварадо и Андресом де Тапией. После некоторой борьбы партия Кортеса вновь взяла власть в свои руки. Несколько месяцев спустя городской совет получил письмо от самого Кортеса, в котором тот оповещал их, что прибыл в город Сан-Хуан-Чальчикуэка в Веракрусе. Члены совета прочли это 31 мая, в день празднования Святого Тела Господня, когда они готовились выйти из наспех и временно построенного собора, чтобы идти крестным ходом. Это послание заставило совет отозвать дарственные на соларес внутри города и уэртас за его пределами, которые были выданы Гонсало де Саласаром и Перальминдесом Чирино{245}.

После более чем полуторагодичного отсутствия Кортес 19 июня вернулся в город, который завоевал и затем отстроил заново. В письме императору Карлу он писал: «Жители приветствовали меня так, словно я был их отцом». Возможно, он имел в виду не только проживающих в городе испанцев, но и индейцев тоже. Казначей Эстрада и инспектор Родриго де Альборнос, приодевшись, выехали ему навстречу (невзирая на тот факт, что год назад Альборнос столь критически отзывался о Кортесе); управляющий Саласар и инспектор Перальминдес Чирино скрывались в своих домах.

Прежде всего Кортес направился в монастырь Сан-Франсиско, где его бурно приветствовали все его друзья, нашедшие там убежище, и где его старые соратники наподобие Франсиско Давилы, который был его другом еще со времен Кубы, рассказали ему обо всем, что произошло за время его отсутствия. Почти первым его шагом была отмена дарственной на энкомьенду в Такубе, которую он выдал Перальминдесу Чирино, и официальная ее передача Исабель Монтесуме, по случаю ее нового брака с Алонсо де Градо{246}. После этого он приказал арестовать Саласара и Чирино и заключить обоих в деревянную клетку.

С возвращения Кортеса не прошло и двух недель, как наметился новый кризис, касавшийся его лично. Он выразился в прибытии в Веракрус Луиса Понсе де Леона с проверкой его деятельности – ресиденсией. Обычно подобные процедуры предпринимались для администраторов, уходящих в отставку. Связанный узами отдаленного родства с одноименной знаменитой севильской фамилией, этот чиновник был молод и имел репутацию чрезвычайно честного человека. Назначенный хуэс де ресиденсиа Кортеса в ноябре 1525 года, он отплыл в Новую Испанию в феврале следующего года вместе с флотилией в двадцать два корабля. Согласно Петру Мартиру, ему было поручено, если он найдет Кортеса живым, «засыпать его комплиментами и постараться пробудить в нем истинно верноподданнические чувства»{247}. Два месяца он ждал в Санто-Доминго корабля, который бы доставил его в Новую Испанию. Когда он прибыл в Веракрус, то узнал, что Кортес был там буквально несколько дней назад.

Понсе де Леон поспешно двинулся в Мехико-Теночтитлан. По дороге, в Истапалапе, в его честь устроили банкет, на котором ему были предложены подарки, от которых он отказался, и бланманже, которое он съел. Затем они с Кортесом встретились в Мехико, в монастыре Сан-Франсиско, в присутствии Эстрады, Альборноса и большей части городского совета. Ресиденсия Кортеса была объявлена 4 июля. В теории это означало, что с этого момента вся исполнительная власть переходит к инспектору. Кортес, который всегда старался действовать корректно, и к тому же еще не забывший собственного юридического образования, приготовился передать Понсе бразды власти и вручить вару – символический жезл, атрибут его должности.

Однако Понсе был болен – предположительно из-за бланманже, которого он поел в Истапалапе. Он, должно быть, был первым человеком в истории, умершим из-за съеденного бланманже – ибо он сам и несколько его спутников 20 июля заболели, и было много таких, кто обвинял Кортеса в том, что тот их отравил. Доминиканец фрай Томас Ортис был первым в XVI столетии, кто распространил этот слух, хотя сам он с двенадцатью соратниками прибыл в Новую Испанию лишь 2 июля.

Прежде чем умереть, Понсе передал свои полномочия сопровождавшему его пожилому юристу Маркосу де Агиляру и вручил ему вару как символ должности. Агиляр, уроженец красивого римского города Эсиха, что между Севильей и Кордовой, появился в Индиях в 1509 году. Он стал главным магистратом в Санто-Доминго и всегда поддерживал семью Колумба, за каковую неблагоразумную преданность в 1515 году был ненадолго заключен в тюрьму. Он продолжал государственную службу в качестве алькальде майор, но затем по высочайшему повелению был снят с должности как «persona escandalosa». Что это могло означать? Гомосексуальность? Скорее всего нет, поскольку у него имелся незаконнорожденный сын Кристобаль от туземной женщины{248}. Жить с туземной женщиной скандалом не считалось – почти у каждого была по меньшей мере одна такая связь. Пьянство? Но в те времена в этом тоже не было ничего скандального!

Как бы там ни было, он принял титул хустисиа майор Мехико, и на протяжении девяти месяцев осуществлял управление, хотя ничего не знал о Мехико, и к тому же был настолько тяжело болен, что его приходилось кормить с ложки{249}. Кортес держался с ним холодно, но учтиво. Агиляр, со своей стороны, принялся готовиться к ресиденсии Кортеса: собирать свидетелей, составлять опросные листы и встречные опросные листы, нанимать нотариусов, которые, как следовало надеяться, запишут все, что будет поведано вышедшими в отставку воинами, с легкостью и изяществом. Это продолжалось несколько лет.

Среди тех, кто собирался стать свидетелем, был Херонимо де Агиляр, кузен верховного судьи и деятельный сторонник Кортеса еще с тех пор, как он переводил для него с испанского на язык майя, оставляя дальнейший перевод с майя на науатль индеанке Марине.

Однако затем в дело снова вмешалась смерть. В марте 1527 года лисенсиадо Маркос де Агиляр последовал за своим предшественником в могилу. Это была уже четвертая внезапная смерть, случившаяся рядом с Кортесом (предыдущими были его жена, Гарай и Понсе), и обвинения в том, что он каким-то образом к этому причастен, становились все более многочисленными{250}.

Своим преемником в качестве justicia mayor Агиляр назвал Эстраду. Однако городской совет назначил тому в помощники решительного Гонсало де Сандоваля, одного из офицеров Кортеса, и этот офицер поселился в апартаментах justicia mayor на несколько месяцев, пока Эстрада не получил из Испании подтверждение, что ему надлежит править Новой Испанией в одиночку. Однако Сандовалю не позволялось самому браться за ресиденсию Кортеса, которая откладывалась sine die[45].

Несмотря на эту уступку, Кортес начинал видеть, что его оттесняют на второй план в вопросе управления владениями, которые он завоевал. Судя по всему, он так и не оправился после лишений, перенесенных во время путешествия в Иберас. Особенно неприятным испытанием для него было назначение в ноябре 1525 года придворного Нуньо де Гусмана губернатором Пануко.

Сын Эрнандо Бельтрана де Гусмана из Гуадалахары, главного магистрата инквизиции, Нуньо де Гусман казался типичным представителем старой испанской бюрократии. Хуан, старший брат Нуньо, был францисканцем, который позже едва не отправился в Новую Испанию в качестве генерального комиссара ордена. Его младшего брата звали Гомес Суарес де Фигероа, он был придворным и служил императору в Италии. Гомесу предстояло на долгие годы стать выдающимся послом в Генуе, и в качестве такового часто иметь дела с тамошними банкирами, заключая контракты от имени Карла. Это он перевез в Испанию на кораблях несколько великолепных полотен Тициана в качестве подарка Карлу от герцога Феррары.

Нуньо де Гусман отплыл из Испании в мае 1526 года на двух кораблях и галеоне, взяв с собой тридцать слуг, портного, аптекаря, врача, дворецкого и нескольких конюхов. Однако ему пришлось на несколько месяцев задержаться в Санто-Доминго из-за болезни; затем он отправился на Кубу (которую тогда еще называли Фернандина), где его родственник Гонсало де Гусман наговорил ему про Кортеса немало ядовитых слов{251}. В августе Нуньо наконец отплыл с Кубы в Пануко, где вселился в наскоро реконструированный дворец в главном городе провинции, который местные испанские резиденты по-прежнему продолжали называть Витория Гарайяна. Почти сразу же у него начались сложности с колонистами.

В те дни в Новый Свет прибывали люди изо всех областей Испании, в особенности в Новую Испанию. «Иностранцам», то есть некастильцам, был разрешен въезд с 1526-го по 1538 год, что означало, что все жители обширного королевства Арагон имели позволение искать приключений в этих краях. Евреи, мавры, цыгане и еретики теоретически не допускались, но в те годы было проще простого обойти правила, и вот мы видим множество въезжающих в Новый Свет новообращенных христиан. Сюда прибывали, наверное, от 1000 до 2000 иммигрантов в год – разумеется, больше мужчин, чем женщин{252}.

Книга I

Вальядолид и Рим

Глава 7

Карл: от Вальядолида до падения Рима

Год 1527-й был полон злодеяний и событий неслыханных на протяжении многих веков: падения правительств, жестокость правителей, вселяющие страх осады городов, великий голод, самые ужасные бедствия почти повсюду.

Гвиччардини, «История Италии»

В период между 1523-м и 1529 годами император Карл, он же Карл Гентский, был в первую очередь королем Карлом – разумеется, королем Арагона в той же мере, что и Кастилии с ее множеством затруднений по ту сторону океана. Проведя, как это ни необычно, в Вальядолиде целый год, с июля 1522-го по 25 августа 1523 года, он затем отправился в Наварру, а затем в Арагон – а именно в Монсон, что лежит в горах между Барбастро и Леридой, где река Сегре сливается с Синкой и где арагонские короли традиционно собирали свой местный парламент – кортесы. После этого он побывал в Каталонии, Андалусии, Севилье и Гранаде. К 1524 году его путешествия в совокупности уже делали его на самом деле королем Испании.

Однако у Карла были и свои личные трудности – прежде всего связанные с его матерью. В январе 1525 года кузен Карла, Фадрике Энрикес, адмирал Кастилии, в своем письме к нему упоминал, что посетил королеву Хуану и что она жаловалась ему на плохое содержание со стороны маркиза де Дения, который был и его, и ее близким родственником{253}. Маркиз, которого звали Бернардино Диего Сандоваль-и-Рохас, человек сухой и черствый, был губернатором Тордесильяса – а следовательно, главным надзирателем за Хуаной «ла Лока». В этот момент разговора с Энрикесом Хуана находилась в светлом уме, однако «в дальнейшей беседе ее речь стала неясной»{254}.

Кроме того, Карлу не хватало денег. Польский посол Дантиск в феврале 1525 года отзывался, что он никогда не видел, чтобы испанский двор был «настолько нищим», как на тот момент. «Деньги добываются беспрецедентными методами, и все посылается в армию в Италии. Император пребывает в чрезвычайной нужде», – добавил он в своем дневнике, когда пришел получать орден Золотого Руна для собственного монарха, утонченного Сигизмунда I Польского. Разговор между Карлом и Дантиском происходил на немецком и итальянском. Дантиск и сам страдал от нехватки денег, несмотря на то что получал хороший доход из своих владений в Польше. Имея всего лишь шестьдесят дукатов в месяц, он не мог жить так, как требовалось послу: он мог позволить себе всего лишь шесть или семь лошадей и десятерых слуг{255}.

Однако уже наступали более счастливые времена. Петр Мартир в своем письме в Рим – которое оказалось последним{256}, – говорил о двух судах, прибывших в Севилью из Новой Испании под командой Лопе де Саманьего, который впоследствии еще сыграет роль в управлении заокеанской империей. На борту находились два тигра, а также серебряная кулеврина[46], посланная Кортесом в предыдущем октябре, еще до того, как он покинул Мехико-Теночтитлан{257}. Дантиск сообщал хорошие новости об Индиях, в частности об «открытии новых островов», которые он не называл, но которые, по его словам, «изобиловали золотом, пряностями и благовониями (aromas)». Он докладывал, что только за один день в Новой Испании причащаются 70 тысяч человек, и добавлял, что, поскольку там была жестокая засуха, испанцы убедили индейцев пройти процессией, неся впереди крест, вследствие чего начался дождь и урожай был спасен. «Эти индейцы гораздо больше похожи на людей, нежели те, что были открыты прежде [в Карибском море], и плавание к их островам оказалось короче, чем путешествие португальцев»{258}.

А 10 марта император Карл получил еще более замечательные новости: вслед за триумфом в Неаполе его итальянская армия – под предводительством надежного Антонио де Лейвы, любезного Шарля де Ланнуа (вице-короля Неаполя), коварного француза коннетабля де Бурбона и блестящего Франсиско де Авалоса[47], который стал маркизом Пескара, – разгромила французов при Павии; был даже взят в плен король Франции, беспринципный и обаятельный Франциск I.

Ланнуа лично отнял меч у короля Франциска, однако победа была по большей части делом рук Авалоса – одного из наиболее замечательных дворян-воителей своего века. В 1512 году, когда ему было всего лишь двадцать два года, он стал капитан-генералом испанской легкой кавалерии, и в тот же год был ранен и захвачен в плен французами под Равенной. Известно, что он обладал «крепким телосложением и ясными большими глазами, которые, хотя обычно были мягкими и кроткими… начинали метать молнии», когда он был возбужден{259}. В 1524 году он искусно прикрывал отступление испанцев под натиском французов и перед битвой при Павии отдал Франции тело доблестного капитана Байярда{260}. Связанный узами дальнего кровного родства с Кортесом, он унаследовал итальянский титул, но говорил только на испанском{261}.

В 1509 году Авалос сыграл пышную свадьбу с очаровательной поэтессой Витторией Колонна (позднее она станет близким другом Микеланджело), которая прощала ему постоянное отсутствие и неверность. Он был настоящим человеком эпохи Возрождения, чья жизнь была полна необычайных подвигов, а представления о благородном пыле и жажда славы внушены запойным чтением рыцарских романов. Драматург Торрес Нахарро (весьма итализированный испанец) в 1517 году посвятил ему сборник своих пьес «Propaladia»{262}. Виттория Колонна писала для него стихи: «Qui fece il mio bel sole a noi ritorno / Di regie spoglie carco e ricche prede…»[48]. Судя по последней главе «Государя» Макиавелли, многие итальянцы были согласны с его представлениями о патриотизме. Он страдал от ран, полученных им при Павии, и испытывал горечь из-за отсутствия признания со стороны императора. Однако Изабелла, герцогиня Миланская, писала ему: «Я желала бы стать мужчиной, синьор, хотя бы только для того, чтобы быть раненной в лицо, как вы, и поглядеть, пойдут ли мне эти раны настолько же, насколько они идут вам»{263}. Последние месяцы его жизни были запятнаны подозрением, что он заигрывает с идеями о возвращении Италии независимости, из-за происков одаренного патриота Джироламо Мороне{264}. Авалос умер от полученных ран в декабре 1525 года.

Император оставался в Испании, и учитывая, что французский король был его пленником, могло показаться, что весь мир лежит у его ног. Его брат Фердинанд восторженно писал ему: «Ваше Величество ныне повелитель всего мира!»{265}. Снова эта соблазнительная мысль!

Впрочем, проблемы дальнейшей стратегии не потеряли своей серьезности. Что надлежит делать с Франциском? Как Карлу следует обращаться со своим союзником Генрихом VIII Английским, который, как он начинал теперь понимать, был помешан на самом себе? Гаттинара считал, что его императору пора заявить права на все свое бургундское наследство: «Бургундия, не больше и не меньше!». А возможно, ему стоит также потребовать себе Прованс у коннетабля Бурбонского. И несомненно, необходимо созвать Вселенский церковный собор – и его должен организовать император, поскольку папа Климент не способен ни на что, кроме оправданий в собственном бездействии.

Однако ничего подобного не произошло. Совет Кастилии разделился на два лагеря. Гаттинара хотел новых владений, стремился к решениям, враждебным для Франции, и большинство других фламандцев придерживались той же точки зрения. Ее поддерживал и герцог Альба. Однако Ланнуа и Авалос, герои последней войны, советовали заключить с Францией мирный договор, и к ним присоединился духовник императора Гарсия де Лоайса{266}. Во время благодарственной мессы, отслуженной после победы при Павии, доминиканский священник произнес проповедь, призывая объединиться общим фронтом против неверных и проповедуя «всеобщее согласие»{267}. Философ-гуманист Вивес, живший в то время в Оксфорде, призывал к терпимости, ибо, по его выражению, это был замечательный шанс «сотворить доброе дело, заслужить себе награду перед лицом Господа и славу среди людей»{268}.

Нерешительность Карла после Павии объяснялась прежде всего неразберихой в имперской канцелярии, возглавляемой Гаттинарой, который, несмотря на острый интеллект и высокую компетентность его как чиновника, также постоянно видел везде направленные против него заговоры. Так, например, в июле 1525 года в Толедо, по свидетельству венецианского посла Гаспара Контарини, он в присутствии губернатора провинции Брес Лорана де Горрево, Генриха Нассауского и Адриана де Круа принялся жаловаться императору, что другие ущемляют его авторитет. Карл попросил Гаттинару изложить свои претензии письменно. Тот так и поступил, яростно обвиняя секретариат в коррупции, которая, судя по всему, охватывала не только незаменимого доселе Кобоса, но также и его собственного протеже Лалемана, начинавшего понемногу вытеснять самого Гаттинару{269}.

Во время другого совещания в Толедо, на котором присутствовали Кобос и Уго де Монкада, владыка Мессины, коварный, жестокий и смелый, а также сам Гаттинара. Карл объяснил ему, что в Испании должность канцлера подразумевает не то, что он себе представлял. Здесь канцлер является верховным советником короля, а не главой всего государственного аппарата. Гаттинара немедленно попросил у короля разрешения оставить двор. Карл с грустью удовлетворил его просьбу, но затем пожалел о своем решении и послал Лорана де Горрево исправлять положение. Горрево посетил Гаттинару, в то время как председатель Совета Индий Гарсия де Лоайса пригласил Гаттинару к королю на обед.

Карл тепло приветствовал своего давнего советника и выразил ему свою любовь. Они уселись за обильную трапезу, включавшую говядину и пиво, как это было у императора в привычке в то время{270}. Теперь Гаттинара, по-видимому, больше всего беспокоился о разрушениях, причиненных имперскими войсками его собственным владениям в Пьемонте. Он писал Карлу: «Бедствия, которые причиняют Ваши солдаты, настолько ужасны, что и турки с неверными не сотворили бы таких, и вместо того, чтобы именовать Вас «освободителем Италии», люди вскорости будут говорить, что Вы принесли им жесточайшую тиранию, какая здесь только существовала»{271}. Без сомнения, Карл был осведомлен об этих позорных событиях – однако ему вовсе не хотелось слышать о них еще и от своего канцлера, чьи тирады и даже проповеди понемногу начинали его утомлять.

Тем временем Франциск I, которого держали под надежным присмотром в замке Пиццигеттоне между Кремоной и Пьяченцей, убедил Ланнуа, что будет лучше, если его отошлют в Испанию, чтобы повидаться с Карлом. Однако когда он под охраной прибыл в Мадрид, Карл не стал спешить на встречу с ним. Он посетил Франциска только когда услышал, что тот серьезно болен, да и то его визит был очень коротким{272}. Месяц спустя в Мадрид прибыла сестра Франциска – Маргарита, герцогиня Алансонская, утонченная и прекрасная правительница эпохи Возрождения, чтобы начать переговоры о его освобождении. Она писала стихи и пьесы, в которых выражала идеи неоплатонизма, а также придерживалась реформаторских взглядов относительно церкви – эта ее сторона хорошо отражена в ее пьесе «Le Miroir de l’вme pкcheresse»[49]. Позже Маргарита вышла замуж за короля Наварры Генриха д’Альбре; их внуком был Генрих IV Наваррский. Карл принял ее со всей учтивостью, и переговоры продолжились в Толедо.

Одной из причин того, что Карл не оказывал большого внимания Франциску и не торопился заключасть с ним мирный договор, было принятое им решение, о котором он сообщил своему брату Фернандо в июне 1525 года: жениться на инфанте Изабелле Португальской. Как и любой холостой монарх в те времена (да и в последующие времена тоже), Карл постоянно получал советы о том, что ему необходимо жениться, и в конце концов остановился на своей двоюродной сестре-инфанте – она была дочерью короля Португалии Мануэла от испанской принцессы Марии, которая сама была дочерью Фернандо и Изабеллы. Английская принцесса Мэри, кандидатура которой тоже рассматривалась, была чересчур молода – в 1525 году ей исполнилось всего девять лет, – а Карла убеждали, что его женитьбу нельзя откладывать. Он смотрел на это мероприятие с весьма приземленной точки зрения: «Моя женитьба, – писал он в своем личном дневнике (он был первым монархом, кто подобным образом раскрывал свои секреты), – станет хорошим поводом потребовать от Испанского королевства крупную сумму». Он знал, что португальская принцесса богата. Карл подумал и о том, что, когда она станет королевой и императрицей, он сможет назначать ее своим регентом, если ему придется покидать Испанию: «Таким образом я, возможно, смогу с величайшей пышностью и честью отправиться в Италию уже этой осенью»{273}.

Женитьба на португальской принцессе могла также помочь укрепить хорошие отношения, которые кастильские монархи стремились установить с Португалией еще со времен Изабеллы{274}. Придворный Алонсо Энрикес де Гусман, человек эксцентричный и неполиткорректный, но обладающий передовым мышлением и умеющий ясно формулировать свои мысли, прибыл в Лиссабон, чтобы рассказать королю Португалии о победе Карла. По его возвращении Карл обратился к нему с просьбой: «Дон Алонсо, вы хорошо сослужили свою службу, а теперь расскажите мне о людях, которых вы встретили в Лиссабоне». Тот отвечал:

«Сир, я видел толстого монарха, довольно приземистого, с очень маленькой бородкой, моложавого и не особенно сдержанного[50]… Я видел королеву, его супругу, которая показалась мне весьма благовоспитанной и соответствующей своему положению, благородной и разумной [она была сестра Карла]. Затем я видел инфанту, весьма сдержанную (bien ansi), и более того (mбs), и более, если можно так сказать, похожую на вас, сир»{275}.

Это была двоюродная сестра и будущая жена императора, которую он со временем глубоко полюбит. Она была очень хороша собой.

Переговоры с Франциском I о мире и с португальской королевской фамилией о будущей свадьбе накладывались друг на друга. 24 октября инфанта и Карл пришли к согласию относительно свадебных мероприятий. Титул последнего теперь включал в себя «монарх островов Канарии и Индий, островов материка и Моря-Океана»{276}. Инфанта приносила с собой солидное приданое: 900000 «doblas de oro castellanas»{277}.

19 декабря Ланнуа представил список из пятидесяти пунктов, по которым король Франции должен был согласиться с Карлом. Наиболее важный из них состоял в том, что Франциску надлежало присоединиться к Карлу в Крестовом походе. Король Франции мог быть освобожден в том случае, если двое его старших (однако тем не менее малолетних) сыновей, Генрих и Карл, будут отправлены на его место в качестве заложников. Франции предписывалось оставить все притязания на Милан, Неаполь и Геную и отказаться от сюзеренства над Фландрией и Артуа. Франциск также согласился, на несколько сомнительных условиях, уступить Карлу Бургундию.

Весьма драматическая сцена развернулась в апартаментах короля в Толедо, где было подписано это соглашение; со стороны Карла присутствовали Ланнуа, Монкада и Лалеман, со стороны Франциска – епископ Амбренский, а также Анн де Монморанси, коннетабль Франции. Карл согласился отдать в жены Франциску свою сестру Элеонору, вдову бывшего короля Португалии Мануэла. Очевидно, это был многообещающий момент – несмотря даже на то, что канцлер Гаттинара был не согласен с условиями и не стал подписывать мирный договор.

После этого император и король устроили празднество в толедском Алькасаре. К ним присоединились бывшая королева Жермена де Фуа и маркиз Бранденбургский, за которого она вскоре выйдет замуж; Менсия, маркиза де Сенете, богатая супруга графа Нассауского и внучка кардинала Родригеса де Мендосы, покровителя Колумба; а также Элеонора, будущая королева Франции. Дантиск замечал, что она потеряла свою красоту с тех пор, как он в последний раз видел ее в Брюсселе{278}, и беспокоился, не потеряла ли она также и цель в жизни. Непосредственно после празднества Элеонора и Франциск отправились на север в Бургос, где принялись ожидать прибытия будущих заложников – сыновей Франциска от первого брака.

Карл, с другой стороны, отправился вместе со двором на юг, в Севилью, где 10 марта 1526 года встретился с уже ожидавшей его инфантой Изабеллой. К своему облегчению, он обнаружил, что она превосходно изъясняется на испанском языке, на котором к тому времени он и сам научился говорить довольно сносно. Они были официально помолвлены кардиналом Якопо Сальвиати, папским легатом в Испании, и почти сразу же после этого обвенчались в Алькасаре{279}. Праздничный бал открывал любимец Карла, фламандец Шарль де Пупе, сеньор Ла Шоль, приложивший так много сил к устройству этой свадьбы{280}.

Алькасар был заблаговременно декорирован в генуэзском стиле – уместно для места, которое было столь многим обязано этому лигурийскому городу. Дантиск докладывал королю Сигизмунду, что бракосочетание не позволили сделать дорогостоящим, поскольку был Великий пост, и кроме того, двор пребывал в трауре по другой сестре Карла, королеве Дании. Судя по всему, на церемонию не был приглашен ни один посол{281}.

Двор оставался в Севилье несколько месяцев, а в июле отправился в Гранаду – город, которым кастильцы к тому времени правили уже тридцать лет. Здесь двор остался до декабря и наконец-то принял послов. Пребывание в Гранаде представляло собой затянувшийся медовый месяц Карла и его молодой жены Изабеллы; их наследник Филипп был зачат в сентябре{282}.

Однако к этому времени до двора начали доходить дурные вести. Прежде всего, не успел король Франциск I освободиться, как он в Коньяке вступил в новый и совершенно непредвиденный альянс с папой Климентом VII, который стал известен под названием «Папская лига»[51]{283}. Папский легат Сальвиати в спешке покинул Гранаду. Франческо Мария Сфорца в Милане, а также правители Флоренции и Венеции – герцог Алессандро и дож – оказали Карлу свою поддержку. Император был потрясен тем, что счел предательством со стороны папы Климента, однако тот уже написал Карлу, обвиняя его в том, что тот нарушает мир.

Ответ папе был написан блестящим Альфонсо де Вальдесом, новым секретарем Карла для ведения латинской корреспонденции; он был сыном старого христианина, совершившего ошибку – или, возможно, выказавшего хороший вкус, – женившись на женщине из конверсо{284}. Убежденный эразмист, Вальдес стремился повлиять в этом ключе и на своего господина, Карла, посредством черновиков речей и писем, которые для него писал, – так же, как часто поступают современные спичрайтеры. У Вальдеса была идея империи, где Карлу отводилась роль реформатора именно благодаря принятию им эразмианских взглядов. В своем диалоге «Бnima» он писал: «Первое, что я сделал, – это дал понять всем и каждому, что я имею такое влияние на короля, что могу сделать с ним все, что только захочу, и что он ничего не может сделать без меня»{285}. Вальдес был естественным союзником Алонсо де Манрике, инкисидора-хенераль, который считал, что имеет королевскую поддержку в вопросе использования Священной канцелярии в гуманистических целях.

Карл присутствовал в Гранаде, в апартаментах Гаттинары, 17 сентября 1526 года, когда письмо для Климента было вручено новому нунцию. Этот человек всецело подходил для того, чтобы оценить значение подобного документа, ибо им был не кто иной, как мантуанский писатель Бальдассаре Кастильоне, прежде являвшийся послом герцога Урбинского к папе Льву X в Риме. В 1519 году он также был представителем в Риме рода Гонзага – до тех пор, пока не отправился в Испанию в 1524 году. Там он натурализовался и вскоре получил сан епископа Авильского. В 1526 году он был поглощен работой над своим диалогом «О придворном»[52], который будет опубликован в Венеции в 1528 году и станет знаменитым трудом для многих поколений.

Кастильоне вовсе не хотелось посылать Клименту VII столь резкое послание, однако Карл настаивал: «Милорд нунций, после того, как вы примете у меня это письмо для Его Святейшества, в котором я перечисляю некоторые несправедливые обвинения против меня, я, пользуясь случаем, более полно выскажу свои мысли в устной форме, и я могу лишь надеяться, что в дальнейшем папа станет относиться ко мне, как добрый отец относится к преданному сыну»{286}. Император прибавил, что он желает видеть мир не только в Италии, но и во всем мире, поскольку только таким образом могут быть побеждены турки. Однако если папа будет действовать не как отец, но как враг, не подобно пастуху, но подобно волку, то Карлу ничего не останется, как апеллировать ко всеобщему церковному собору{287}. Нунций неохотно согласился передать эти замечания своему господину в Риме.

Переговоры Кастильоне с императором Карлом продолжились в Гранаде. Кастильоне восхищался Карлом. Согласно его отчету от 17 августа, в этот день представитель Франции в присутствии самого Кастильоне и венецианского посла Гаспара Контарини объяснился относительно возникновения новой «Папской лиги». Император был в ярости и сказал французу так: «Если бы ваш король сдержал свое слово, мы бы простили ему этот поступок. Но он предал меня, его действия недостойны ни короля, ни дворянина. Я требую, чтобы христианнейший король, поскольку он не в состоянии держать своего слова, снова стал моим пленником. Лучше нам будет сразиться и решить нашу размолвку рукопашной, чем проливать кровь многих христиан». Этот вызов на рукопашный поединок был типичным для Карла рыцарственным жестом[53]. В то время многим все еще казалось, что испанцы не играют никакой роли в формировании политики Карла V: все политические решения принимала ограниченная группа фламандских советников{288}.

Гаттинара сказал, что возможно, тем, кто доселе доверялся Франции и пренебрегал Италией, пришло время ответить за свои поступки. Для того чтобы получить поддержку от немецких правителей, включая его брата Фердинанда, Карл пообещал помилование всем, кто разошелся с ним во взглядах в 1521 году на Вормсском рейхстаге.

20 августа от папы Климента пришел короткий ответ, и Кастильоне с удовлетворением отметил, что Карл не выглядел разгневанным. Гаттинара подготовил новый ответ на двадцати двух страницах – Вальдес, с гордостью официального спичрайтера, заявлял, что сам писал для него черновик. Это было послание «Pro divo Carolo… Apologetici libri duo». Гаттинара представил его Совету Кастилии в гранадском доме генуэзской купеческой семьи Чентурионе. В тогдашних обстоятельствах этот документ выглядел чрезмерно эразмианским, поскольку он пытался уничтожить политические притязания папства и свести роль папы исключительно к пастырской деятельности{289}.

Впрочем, вскоре после этого разразилась новая катастрофа: солнечный мир, в который была погружена Гранада во время королевского медового месяца, закончился в сентябре с прибытием ужасных вестей из Венгрии. 29 августа султан Сулейман в битве при Мохаче разгромил христианское королевство Венгрию; король Людовик (приходившийся Карлу зятем), два архиепископа, пять епископов и множество дворян были убиты. В поражении сыграла значительную роль новая, более мощная и современная артиллерия турок. Удар был совершенно непредвиденным. Неделей позже Сулейман был уже в Буде. Где удастся остановить турецкую армию? В Вене?

Вдова Людовика и сестра Карла Мария пребывала в смятении. Она делала все возможное для того, чтобы ее брат Фердинанд, который был мужем ее золовки, сестры короля Людовика Анны Венгерской, наследовал ее мертвому мужу. В кои-то веки можно было наблюдать единодушный отклик со стороны христиан: дворяне, прелаты, города, все учреждения христианского мира были готовы предпринять все возможные усилия. «И снова, – отмечает современный историк, – Кастилия выказала свою европейскую и христианскую природу»{290}.

Как бы там ни было, ответ Гаттинары папе Клименту был отправлен. Этот документ обвинял Климента в вероломстве и оправдывал то, как сурово обошелся Карл с Реджио, Моденой и Миланом. Язык письма зачастую был саркастическим: едва ли можно поверить, замечалось в нем, что наместник Христов способен приобретать земные блага ценой хотя бы капли человеческой крови – разве это не противоречит учению Святого Писания?{291}

Тем временем эрцгерцог Фердинанд был наконец избран королем Богемии. Однако значительную часть того, что осталось от Венгрии, захватил трансильванский дворянин Янош Запольяи – с которым, а затем с его потомками, Габсбурги будут вести то затухающую, то вновь возобновляющуюся гражданскую войну на протяжении двух поколений.

После долгого пребывания в Гранаде, 5 декабря король, королева и двор покинули город и направились в Убеду, где на некоторое время остановились в великолепном новом особняке королевского секретаря Кобоса. Именно здесь Карл подписал контракт с Франсиско де Монтехо, позволявший тому завоевывать и колонизировать Юкатан. Это означало отмену прежней дарственной, отдававшей Юкатан Лорану де Горрево, которому это право было предоставлено в 1519 году.

А 7 декабря в Гранаде был издан эдикт, согласно которому сюда, в Гранаду, переводилась инквизиция, до этого имевшая своей штаб-квартирой Хаэн. Этот эдикт положил начало уничтожению значительной части местной культуры и своеобразия – гонению подверглись арабский язык, традиционные платья и костюмы, ювелирные украшения и бани.

Неделей позже Карл подписал также соглашение с еще одним ветераном экспедиций в Новой Испании, опытнейшим конкистадором Панфило де Нарваэсом, давая ему позволение «открывать, проникать и заселять» территории от реки Пальма (возле Пануко) до мыса в самой южной части Флориды – то есть все побережье современного Техаса, Луизианы, Миссисипи и Флориды{292}. Нарваэсу нужна была новая миссия – и вот наконец нашлась такая, которая была как раз по нему.

12 декабря епископ Бадахоса назвал Карла «монархом и повелителем всего мира, чья цель – преследовать и искоренять язычников и неверных»{293}. В Андалусии никто не вздрагивал, слыша слово «искоренять». Перед тем, как покинуть Гранаду, император постановил, что население этого города должно отказаться от мавританских одеяний – впрочем, он давал им шесть лет на то, чтобы износить те, которые у них уже имелись. Карл поручил Гаспару де Авалосу и Антонио де Геваре наведываться в город и проверять, не продолжают ли жители придерживаться мавританских обычаев{294}. Этим людям удалось противостоять таким выступлением, как, например, протест графа Рибагорсы, которого направили арагонские мудехары, чтобы он попытался сохранить их прежний статус{295}. Теперь эти сановники, наряду с некоторыми гранадцами, выступали с прошениями в пользу консерваторов. Некоторые из них доблестно сражались за роялистов в войне с комунерос.

Двор путешествовал из Убеды в Вальядолид, сделав на пути остановку в Мадриде, – маленьком городке в середине Испании, которую кардинал Сиснерос сделал своей временной столицей. Здесь Карл с Изабеллой оставались до тех пор, пока не отправились в расположенный поблизости монастырь Аброхо, чтобы провести там Страстную неделю.

Тем временем в Италии боевой дух имперской армии, разбившей Франциска при Павии, слабел с каждым днем. Солдатское жалованье было постыдно низким. Благородный Авалос умер от полученных ран. В Вальядолиде собрались кортесы, и дворяне заявили, что, если король собирается лично принимать участие в войне против «турок», их жизни находятся в его распоряжении – однако они отказываются платить дополнительные налоги для финансирования кампании. Прелаты также заявляли, что не могут дать денег, а прокурадорес, представлявшие города Кастилии, настаивали, что страна чересчур бедна для подобных экстравагантных предприятий. Нищенствующие ордены заявили, что их миссия – молиться за победу; хотя иеронимиты все же согласились продать свои серебряные потиры, если станет очевидно, что именно христиане первыми заключили мир. Бенедиктинцы также предложили 12 тыс. дублонов, а военные ордена согласились пожертвовать пятую частью своих пенсионов.

Карл раздумывал над возможными последствиями этих разочарований, когда до него дошли новые дурные вести, – на этот раз из Италии. Предыдущей осенью частная армия семьи Колонна вошла в Рим, и папа бежал в свой замок Кастель-Сант-Анджело на Тибре. Докладывали, что прежний папский дворец в Ватикане был полностью разграблен – солдаты обшарили даже папскую гардеробную и спальню{296}. Имея перед глазами такой пример, изголодавшаяся имперская армия приняла это за намек. В мае 1527 года она также вошла в Рим – приказ о наступлении отдал командующий, коннетабль де Бурбон. Хаос царил повсеместно. Большинство движимых предметов, как, например, золотой крест Константина, золотая роза, полученная в подарок папой Мартином V и тиара папы-реформатора Николая V, пропали. Аббат Нахера говорил, что ничего сопоставимого с этим не было видано со времен разрушения Иерусалима{297}. В безопасности не был никто. Были убиты порядка 4 тысяч человек, среди них и сам Бурбон – возможно, выстрелом из аркебузы Бенвенуто Челлини. В этой смерти придворный Кастильоне увидел знак божественного гнева, направленного против его армии{298}. Ватиканская библиотека оказалась спасена только благодаря вмешательству принца Оранского, который тоже был ранен и отдавал распоряжения с постели. В Сикстинской капелле устроили стойла для лошадей{299}.

Узнав об этих событиях в середине июня, император Карл сказал, что он совершенно не желал такого dйnouement; можно не сомневаться, что он не имел отношения к жестокостям, которые творила его армия. Тем не менее, папа в Кастель-Сант-Анджело был теперь его пленником, как прежде Франциск I. Карл написал Бурбону – он еще не знал тогда о его смерти, – что больше всего он желает «доброго мира» и надеется, что папа прибудет в Испанию, чтобы помочь его добиться{300}. Гаттинара оставался под рукой. Талантливый секретарь Карла, Альфонсо де Вальдес, писал в своем диалоге «Lactancio y un arcediacono», что Рим получил не больше того, что заслуживал{301}.

Затем Карл полностью отдался празднествам, устроенным в Вальядолиде в честь рождения его наследника, инфанта Филиппа, «Hispaniarum princeps». Торжества проходили в доме Бернардино Пиментеля, отпрыска знаменитого рода графов-герцогов Бенавенте, прямо напротив церкви Сан-Пабло. Впервые император имел с собой превосходный комплект гобеленов, изображающих добродетели, который был сделан в честь его коронации в Ахене в 1520 году{302}.

В том же июне Франсиско де Монтехо, опытнейший конкистадор, который сам извлек немало пользы из всех своих добродетелей, отплыл из Санлукара и с четырьмя кораблями и 250 солдатами двинулся к Юкатану{303}, а Панфило де Нарваэс отправился во Флориду на трех кораблях, имея при себе 600 человек{304}.

Интеллектуалы Испании собрались в этом месяце в Севилье, чтобы обсудить значение работ Эразма Роттердамского под благосклонным председательством Верховного инквизитора Алонсо Манрике де Лара – либерального деятеля церкви, которому Эразм посвятил свою книгу «Enchiridion militis Christiani». Ее перевод на испанский, выполненный знаменитым проповедником Алонсо Фернандесом де Мадридом, каноником Паленсии и архидьяконом Алькора, и отпечатанный Мигелем де Эгуйя из Алькалы, имел такой общенародный успех, какого доселе еще не бывало в истории испанского книгопечатания.

Манрике де Лара, двоюродный брат герцога Нахера, был сводным братом поэта Хорхе Манрике. Новый Великий инквизитор подружился с Карлом еще во времена его детства в Нидерландах; он служил мессу в соборе Святой Гудулы, провозглашая Карла королем Испании в 1516 году{305}. До этого Манрике был епископом Бадахоса, где провел немало времени, обращая мусульман, многие из которых приняли имя «Манрике». Он был ярым felipista – сторонником покойного короля Филиппа, – и позже Фернандо заключил его в тюрьму; но также он переписывался с Сиснеросом, который сделал его епископом Кордовы. Он был с Карлом на его коронации в Ахене, а в 1522 году Карл назначил его архиепископом Севильи, а также Великим инквизитором. Один из современных историков называет его «un hombre ilustre, cortesano, erasmista y abierto»{306} – определения, не применимые ни к одному из последующих Великих инквизиторов.

На обсуждении идей Эразма в Севилье присутствовали все великие имена испанской Церкви – Антонио де Гевара, автор «Золотой книги Марка Аврелия» (он все еще делал вид, будто обнаружил ее в библиотеке Козимо Медичи во Флоренции); Франсиско де Витория, знаменитый юрист, который тогда все еще пребывал в Сан-Эстебане, доминиканском монастыре в Саламанке; епископ Силисео, молодой, но уже известный как жесткий антисемит, – чтобы услышать, как Великий инквизитор говорит убедительную речь в защиту своего голландского друга. Это была уже вторая такая дискуссия – нечто подобное, хотя и в меньшем масштабе, уже состоялось в марте.

Манрике приложил все усилия, чтобы попытаться превратить инквизицию в инструмент распространения эразмианских идей – это была весьма примечательная эпоха в истории этого учреждения. Возможно, Бартоломе де Лас Касас возлагал на Священную канцелярию сходные надежды, когда в 1517 году убеждал Сиснероса поддержать ее создание в Новом Свете.

Совет инквизиции решительно подтвердил свою поддержку Эразма. Монах-августинец фрай Дионисио Васкес, которого считали величайшим проповедником того времени и который был знаменит в Италии не меньше чем в Испании, даже сложил о великом голландце элегию{307}. В конце концов, даже папа воздал Эразму хвалу. Однако впереди всех друзей роттердамского мыслителя поджидали великие опасности, и наибольшая из них происходила из того факта, что после перевода верховного суда в Гранаду в 1505 году испанская бюрократия встала на жесткий курс в большинстве вопросов – и этот курс еще более ужесточился, когда в 1526 году туда же была переведена и инквизиция из Хаэна.

Глава 8

Альварадо и Гватемала: завоевания четырех братьев

Я снова снарядил Альварадо и отправил его из нашего города [Мехико] шестого декабря 1523 года. Он взял с собой 120 всадников, а вместе с заводными лошадьми всего вышло 160 лошадей; с ними было 300 пехотинцев, 130 из которых – арбалетчики и аркебузиры.

Письма Кортеса к Карлу V, 1524 год

Горячие теологические споры казались чем-то очень далеким от практических вопросов политики Новой Испании. Ибо Кортес снарядил новую замечательную экспедицию, которую возглавил блестящий, жестокий, непредсказуемый, восхитительный и бесстрашный Педро де Альварадо, эстремадурец из Бадахоса – ей предстояло выступить к перешейку Теуантепек, а затем в Гватемалу.

Какой бы далекой ни казалась Гватемала – эти испанцы были конкистадорами из Эстремадуры. В ноябре 1522 года Альварадо получил большую энкомьенду в болотистом Шочимилько, непосредственно к югу от Мехико-Теночтитлана, а затем еще одну в Тутутепеке, в Тласкале{308}. После взятия Мехико-Теночтитлана в августе 1521 года он выполнил для Кортеса несколько различных поручений – в Веракрусе, в связи с Кристобалем де Тапией, представителем короля (или бургосского епископа), посланного в декабре 1521 года в безуспешной попытке перехватить командование у Кортеса; затем в 1523 году в Пануко, когда ему пришлось разбираться с непредвиденным прибытием Франсиско де Гарая. Теперь же этот эстремадурец, человек сложный и как правило удачливый, хотел получить арену для собственных завоеваний.

Кортес всегда заботился о том, чтобы предоставлять своим близким друзьям возможности реализовать свои амбиции. С Альварадо он был особенно щедр, поскольку знал того со времен их детства, проведенного вместе в Эстремадуре, и потом на протяжении всего завоевания Мексики. Безоглядная доблесть Альварадо (который не щадил ни собственной жизни, ни жизней других) и его надменная гордость впечатляли Кортеса, который сам был благоразумен, осторожен, учтив и терпелив – так нас порой очаровывают наши противоположности.

Альварадо, которого туземные индейцы называли Тонатиу – «сын Солнца» (а иногда и просто «Солнце», «el Sol»), – за его светлые волосы, высокий рост, красивую внешность и голубые глаза, был наиболее популярной фигурой из множества храбрецов, имевшихся в армии Кортеса{309}. В декабре 1523 году Кортес поручил Альварадо задание – отправиться в Гватемалу и поглядеть, действительно ли там, как ему говорили, «множество богатых и прекрасных земель, населенных незнакомыми, не похожими на уже известные нам народами»{310}. Предположительно ему было также известно, что этот регион плодороден, что там произрастают хлопок и какао и что некогда именно оттуда произошли дикие предки таких культур, как маис, томаты, авокадо и батат. Диас дель Кастильо писал, что Кортес просил Альварадо «постараться склонить этих людей [население Гватемалы] к миру, не развязывая войны, и проповедовать им все, что касается нашей святой веры, при помощи переводчиков, которых он взял с собой»{311}. Пользуясь случаем, он тут же добавляет, что Альварадо был «очень хорошо сложен и подвижен, с приятными чертами лица и манерой держаться; и внешность, и речь его доставляли столько удовольствия, что казалось, будто он постоянно улыбается»{312}.

Он был превосходным наездником, любил богатую одежду и всегда носил на шее тонкую золотую цепочку, на которой висел драгоценный камень, а на пальце – кольцо с крупным бриллиантом. Отрицательными его чертами, по свидетельству Диаса дель Кастильо, было то, что он слишком много говорил и порою жульничал при игре в тотолок{313}. Другие впоследствии жаловались на его безразличие к чувствам индейцев, с которыми он обращался так, словно они недостойны даже презрения{314}. Несколько его солдат, участвовавших в экспедиции в Гватемалу, позднее свидетельствовали о его жестокости.

Альварадо выступил в путь. Расстояние было, несомненно, значительное. Даже сейчас сухопутный переход из Мексики в Гватемалу представляет собой нелегкую задачу. Олдос Хаксли с ужасом писал о путешествии из Оахаки в Чьяпас – а ведь он, чтобы увидеть своими глазами долгую линию тихоокеанского побережья, передвигался отнюдь не пешком или на лошади, как Альварадо со спутниками.

Альварадо взял с собой около 330 человек, из которых 120 были конными, а остальные пехотинцами. У него было четыре пушки, которые согласились тащить индейцы{315}, а также сильный отряд арбалетчиков и мушкетеров. Эта экспедиция с самого начала носила семейный характер: вместе с Педро ехали его братья Хорхе, Гонсало и Гомес – все они сопутствовали Кортесу в его волнующих путешествиях, – а также двое его племянников, Диего и Эрнандо де Альварадо, и его будущий зять Франсиско де ла Куэва. При нем имелся капеллан в виде фрая Бартоломе де Ольмедо – мерседария, который прежде путешествовал с Кортесом и делом рук которого были 2500 обращенных, считая до его смерти в конце 1524 года{316}. Все они благоговели перед Педро де Альварадо.

Помимо прочего, у Альварадо имелось значительное количество «туземцев» из центральной части Мексики – около 6 или 7 тысяч человек, согласно расследованию (pesquisa), проведенному Антонио де Луна в 1570 году. Среди которых, по всей видимости, были и мешики, и жители Тласкалы – главные союзники испанцев. Очевидно, имелось и некоторое количество черных африканских рабов{317}.

У Альварадо ушел месяц на то, чтобы добраться до Соконуско – территории, широко известной своим шоколадом, а также, как и сейчас, своими прекрасными пышными женщинами. Педро Альварадо отдал это место в энкомьенду своему брату Хорхе (до этого оно год или два принадлежало самому Кортесу){318}. Мешики окончательно покорили эти земли лишь в начале текущего столетия, во времена правления Монтесумы – но еще за сорок лет до этого здешние племена раз в полгода посылали мешикам дань в Теночтитлан{319}. Известность этой стране принесли, кроме всего прочего, прекрасные зеленые перья птички кецаль (квезаль). Возможно, что плюмаж знаменитого головного убора, что хранится в Вене, сделан из перьев здешних птиц.

Братья Альварадо были готовы вот-вот вступить на земли современной Гватемалы. В те времена их населяли три основных племени: народы киче, какчикелей и цутухилей. Все они не отличались по социальной структуре от мешиков, и их жрецы говорили, что они и их вожди изначально пришли из Толлана и Теотиуакана. За ними располагалось воинственное племя под названием «мам». Археологи доказывают, что сюда было три волны вторжений с севера. Именно эти северные завоеватели принесли с собой идею кремации, сменившей погребение в земле; для молитв они использовали пещеры, куда прятали своих божеств; у них был культ войны; они обладали развитой традицией обработки металлов; они пробовали внедрять систему правления, при которой страной управляли два вождя, как в Риме или Спарте; они предпочитали тортильи, а не тамалес; и они поддерживали регулярные торговые взаимоотношения с Теночтитланом.

В бою они использовали глиняные гранаты, которые наполняли углями, осами или шершнями; они обезглавливали своих пленников; они писали на свитках коры свои иллюстрированные генеалогические книги. Эти люди носили хлопчатую одежду – женщины ходили в юбках наподобие саронгов, мужчины – в набедренных повязках. Они принесли с собой из старого Мехико бога дождя Тлалока и нескольких его собратьев из пантеона мексиканских божеств – таких как Шопетотек, устрашающий бог плодородия с содранной кожей, и Шолотль, бог вечерней звезды, брат-близнец Кецалькоатля. Их календарь, как и теночтитланский, был основан на священном цикле из пятидесяти двух лет. Человеческие жертвоприношения, которые они устраивали, были далеки от того масштаба, какой практиковали мешики в XVI столетии, – отсюда можно заключить, что утверждения о том, что эта практика значительно расширилась лишь за последние неколько поколений перед прибытием испанцев, скорее всего соответствуют истине. Единственными, кого убивали согласно ритуалу, были противники в борьбе за власть{320}.

Хотя киче и какчикели были явно связаны друг с другом, они вели многолетние войны за обладание плантациями какао и хлопка. Это было их основной национальной особенностью. Если бы не приход испанцев, этот регион скорее всего в конце концов был бы завоеван мешиками{321}.

Эти земли, как докладывал Альварадо своему командиру Кортесу, были населены столь густо, что «людей здесь больше, чем когда-либо находилось под властью вашего превосходительства»{322}. Подобно всем заявлениям того времени относительно населения или размера армий, это было преувеличением. Однако археологи нашли пирамидальные могильные курганы старой Гватемалы, в которых обнаружили пятнадцать миллионов обломков – составлявших, по всей видимости, более 500 тысяч сосудов. Судя по ним, эти захоронения были созданы в раннехристианскую эру трудом 10–12 тысяч рабочих.

Местность включала в себя нагорье Кучуматан – наиболее живописный из невулканических районов Центральной Америки. Это название может переводиться как «то, что было объединено с великой мощью», но также может означать (на науатле)» место охоты на попугаев». Здесь имелись также поросшие джунглями низины Петена, а также цепь активных и молодых с геологической точки зрения вулканических пиков, которые можно было видеть с моря и которые вдохновили знаменитое высказывание Дизраэли о престарелом кабинете вигов в 1870 году{323}.

Гватемала была землей «Пополь-Вуха» – поэмы, сочиненной в четвертом столетии до Рождества Христова и посвященной сотворению мира. К 1500 году у нее было, наверное, не меньше версий, чем существует диалектов в языке майя, но единственная дошедшая до нас сохранилась в одном из главных кланов племени киче. Принято считать, поэма родилась в этих местах в результате путешествия к Атлантическому или Карибскому побережью и что вожди киче консультировались с ней, когда держали свои советы. Сами киче называли ее «светом, явившимся от моря». Известны и другие ее имена – «Наше место среди теней», а также «Закат Жизни». Изобилующая повторениями и противоречиями, зачастую трудная для восприятия современным читателем, «Пополь-Вух» обладает некоей неоспоримой глубиной, которая делает ее значительной вехой в туземной литературе.

Существование этой выдающейся поэмы, а также высококачественных гончарных изделий, искусно спланированных площадей, расположенных ниже уровня земли, с вертикальными стенами и танцевальными платформами, предназначенными для исполнения религиозных и исторических музыкальных представлений, и, наконец, «Анналов какчикелей»{324} говорят о Гватемале как об одной из наиболее высокоразвитых земель из тех, что собирались завоевать испанцы.

Миновав Соконуско в январе 1524 года, Альварадо разослал письма всем правителям Гватемалы, прося их не препятствовать его продвижению, но склониться перед ним как представителем императора Карла. Если же они будут противиться, заявлял он, то он пойдет на них войной. Как легко догадаться, ответа он не дождался. Такого рода обмен посланиями был делом сравнительно простым, поскольку язык науатль понимали во многих городах киче и какчикелей. Благодаря этому наемники Альварадо из Тласкалы или Теночтитлана могли беспрепятственно разговаривать с местным населением и обеспечивать доставку провизии – по крайней мере, маиса в виде тортильяс или напитка (атоле), или даже запеченного в листьях (тамале), как это делают и по сей день.

Альварадо двигался дальше, через Сапотитлан – страну фруктов саподилла. Затем путешествие стало более затруднительным, поскольку им пришлось продолжать путь вдоль береговой равнины – «льянура костера», – между малонаселенными горами Сьерра-Мадре-де-Чьяпас, поднимающимися почти до 1500 метров над уровнем моря возле границы с Оахакой и до 3000 метров возле юго-восточного водораздела, за которым лежали Гватемала и Тихий океан. Москиты не отставали от испанцев, которые страдали от них больше, чем если бы им пришлось биться со свирепыми врагами{325} – хотя кое с кем из этой категории им тоже довелось повстречаться. Потом, 19 февраля, экспедиция свернула в глубь материка и начали подниматься в горы. Это был первый раз, когда европейцам довелось увидеть (и тем более посетить) эти обращенные к Тихому океану нагорья.

Горные пуэблос представляли собой горстки хижин числом от двадцати четырех до тридцати шести, с глинобитными стенами и крышами из пальмовых листьев. Единственной неизменной принадлежностью этих хижин были установленные на треножники метате – камни для перемалывания зерна, округлые или прямоугольные твердые блоки вулканического происхождения, слегка вогнутые посередине. Как правило, эти деревни не имели защитных сооружений, здесь не было ни центральных улиц, ни просторных площадей; не было, собственно, ничего напоминающего городскую планировку. Зато здесь в больших количествах имелись одноцветные и двухцветные гончарные изделия – чаши, горшки, трехногие курильницы для благовоний, а также статуэтки и флейты.

Прибытие испанцев, по-видимому, было предсказано в книге «Пополь-Вух»: «И не ясно, как они пересекли море; они пересекли его так, словно там не было никакого моря. Там, где воды были разделены, они пересекли его»[54]. Поэтому народы киче находились уже в боевой готовности. Они с воодушевлением напали на туземных наемников Альварадо. Конница Альварадо сумела уравновесить их временный успех; однако киче уже слышали об угрозе, которую представляют собой лошади, и перегруппировались, чтобы напасть на испанцев сверху – в долине у подножия вулкана Санта-Мария, приблизительно в том месте, где теперь располагается город Кецальтенанго (на языке майя он называется Шела).

Так или иначе, атака состоялась и была отбита, вождь киче Текум Уман был убит – предположительно, самим Альварадо. Майя были уверены, что Текум Уман немедленно вслед за этим стал богом, приняв образ орла с перьями кецаля{326}. Легендарная способность многих киче превращаться в животных впечатлила даже Альварадо.

После битвы испанцы несколько дней отдыхали, оставшись на том же месте, только для того, чтобы быть вновь атакованными другой армией киче, насчитывавшей, как приблизительно оценил Альварадо, 12 тысяч человек. Это нападение испанцы также отбили благодаря умелому использованию пушек и кавалерии. После этого киче согласились заключить мир и пригласили Альварадо на переговоры в Утатлан – их главный город, представлявший собой характерную для киче город-крепость на вершине горы, известный благодаря легенде о так называемых «изумительных повелителях»: Кукумаце, умершем в 1425 году, и Кикабе, умершем в 1475 году{327}. Некоторым археологам эти мифические личности напоминают великого мексиканского бога Кецалькоатля (Эхекатля в Гватемале); к тому же в Гватемале имеются в точности такие круглые храмы, какие ассоциировались с этим божеством в Теночтитлане. Здесь были найдены церемониальные площади и здания, служившие гробницами, разрисованные храмы и хорошие дороги, окружающие подножия пирамид, как и в Теотиуакане. Искусные гончарные изделия включают в себя множество статуэток.

Как им и было предложено, испанцы явились в Утатлан в марте, к этому времени уже зная о племенной вражде, существовавшей между киче и какчикелями, – с последними Альварадо как раз перед этим заключил альянс; говорят, что они предоставили в его распоряжение 4000 человек. Однако он нашел ворота города закрытыми. Справедливо опасаясь оказаться в ловушке вместе со своими лошадьми и всеми своими последователями, если он войдет внутрь, Альварадо разбил лагерь под стенами. Здесь его посетили два знатных сановника, вышедшие из Утатлана. Переговоры оказались неудачными, и Альварадо захватил их в плен. Это разъярило остальных вождей киче, которые отдали приказ об атаке. Альварадо в ответ велел предать город огню, и посреди пожара и мелких стычек захваченные им вожди были сожжены{328}.

Позже Альварадо в связи с этим случаем обвиняли в бесчеловечности. Нескольких испанцев призвали в качестве свидетелей в возбужденных в Испании судебных разбирательствах, расспрашивая их, знали ли они, что когда «названный Педро де Альварадо был капитаном… в Утлатане [sic] и Гватемале [sic]… некие сановники пришли с миром, и названный Педро де Альварадо схватил их и сжег их без всяких причин, кроме того, что хотел знать, есть ли у них золото»{329}. Обвинениям не было конца, однако Альварадо так и не был призван к ответу.

В апреле 1524 года Альварадо принялся за какчикелей, которые, сидя в своей столице Куатематлане, с радостью наблюдали разгром своих врагов-киче. Тем не менее, они боялись испанцев с их ружьями, лошадьми и, не в последнюю очередь, устрашающими боевыми собаками. Эти туземные вожди убеждали Альварадо обратить свою армию против населения Атитлана, еще одного города какчикелей, поскольку эти люди уже выказали свою враждебность к испанцам, убив четырех посланцев, пришедших к ним, чтобы предложить заключить соглашение. Поэтому 17 апреля 1524 года Альварадо повел на Атитлан отряд, состоявший из шестидесяти конных, 150 пеших солдат и большого войска какчикелей. После небольшой стычки с индейцами-цутухили у берега озера они с легкостью достигли места назначения. Однако город оказался покинутым, поскольку его население было объято вполне оправданным ужасом. Альварадо, тем не менее, удалось отыскать нескольких индейцев: он послал их сообщить своим правителям, что заключит с ними мир, если они вернутся и признают себя вассалами испанского короля. Правители не замедлили принять эти условия – но остаются сомнения относительно того, насколько они понимали, на что они соглашаются: слово «вассал» не так уж легко перевести.

В мае Альварадо предпринял новое путешествие, на юг Гватемалы, в Панаткат, где были застигнуты врасплох и убиты несколько его туземных союзников, – в первую очередь те, что пришли с ним из Тескоко. В отместку Альварадо сжег город. Затем он двинулся дальше, через Атепак, Такилулу, Ташиско, Мокуисалько и Нансинтлу, и дальше через реку, известную теперь под названием Пас, в страну, которая называется сейчас Сальвадор. Повсюду встречи между испанцами и натуралес происходили сходным образом: первых принимали с миром, после чего натуралес покидали город и бежали в горы, где пытались организовать сопротивление. Единственное серьезное сражение произошло возле Ачиутлы – места, являвшегося воротами в Сальвадор, – где около 6000 бойцов предприняли серьезную атаку и перебили множество туземных союзников Альварадо. Из испанцев никто не был убит, но было несколько раненых, включая самого Альварадо: стрела прошла ему через ногу, и на некоторое время он охромел. Еще долго после этого одна его нога казалась короче другой. На протяжении нескольких месяцев его жизнь была в опасности из-за инфекции.

В конце концов Альварадо продолжил поход в Сальвадор, выдержав еще несколько нападений под Тлакускалько и остановившись возле Кускатлана – наиболее значительного из местных городов, где испанцы в скором времени основали поселение, названное ими Сан-Сальвадор. Один из солдат Альварадо, Роман Лопес, позже свидетельствовал, что, когда они двигались к этому месту, население всех окрестных городов «выходило с миром, и Альварадо затем сжигал их, и обращал людей в рабство, и клеймил их». Педро Гонсалес де Нахера, прибывший в Новую Испанию вместе с Нарваэсом, говорил то же самое: «Этот свидетель был вместе с Педро де Альварадо и присутствовал при том, как все причастные были сожжены, поскольку они хотели сжечь их»{330}. Властители Кускатлана предлагали испанцам пищу, фрукты, одежду – и повиновение. Но вслед за этим, как обычно, они бежали в горы.

Две с половиной недели спустя испанцы двинулись дальше, к Иксмиду, которого они достигли 21 июля. Здесь они вскорости решили основать Сантьяго-де-лос-Кабальерос-де-Гуатемала, поскольку 25 июля был день Святого Иакова, т. е. Сантьяго. Этому городу суждено было стать главным городом колонии, хотя эта местность и претерпела с тех пор некоторые изменения (однако здесь и посейчас можно увидеть узкую насыпь, которой воспользовались Альварадо и его люди, чтобы штурмовать старый город). Альварадо назначил в этот новый город несколько муниципальных советников, или алькальдес ординариос (среди них были Диего де Рохас из Севильи и сын Леонор де Альварадо Бальтасар де Мендоса), в то время как его брат Гонсало стал альгуасил майор, или мэром города. Так испанский образ жизни был еще раз перенесен на новое место в незнакомой стране.

Здесь, через восемь месяцев после того, как они покинули Мехико, Альварадо и его люди отдохнули. Все его уцелевшие туземные солдаты, за исключением преданных ему тласкаланцев, отправились по домам. Однако «Тонатиу» наложил на своих союзников-какчикелей дань: они должны были платить ему золотом, сказал он, даже несмотря на столь существенную помощь, которую они ему оказали. Вожди какчикелей отказались платить и предложили всем своим людям покинуть города и укрыться в горах. Таким образом была разорвана дружеская связь между ними и Альварадо.

И вновь старые распри оказались лучшими союзниками завоевателей. Индейцы-киче и жители Атитлана были рады сражаться против своих давних врагов какчикелей, даже несмотря на изменившиеся обстоятельства. Какчикели, однако, за месяцы их союзничества с испанцами, которых вынудили вернуться в Кецальтенанго, изучили новые тактические приемы. У Диего де Альварадо, племянника Педро, на покорение Кускатлана ушло два года, в то время как его дядя Гонсало завоевывал территорию народа мам, между Чьяпасом и территорией киче. Гонсало де Альварадо был поставлен своим братом Педро во главе этой кампании после того, как стало известно, что окончившийся неудачей план сжечь испанцев в Атитлане в 1524 году был предложен вождю киче Чугне Винселету вождем мам Кайбиль Баламом. Чугна был убит, но его сын Секечул горел жаждой отомстить за него. Секечул предложил провести Гонсало на «великую и богатую землю» народа мам, знаменитую, как он объяснил, своими многочисленными сокровищами.

Около года инициатива дальнейших завоеваний исходила от Гонсало де Альварадо, а не Педро, у которого ушло много месяцев на поправку от полученного им ранения в ногу. Гонсало находился в Индиях с 1510 года и участвовал во всех великих походах Кортеса по завоеванию новых земель. Он был предан своей знаменитой семье, и даже женился на одной из ее представительниц – его жена Бернардина была одновременно и его племянницей, дочерью его брата Хорхе.

В июле 1525 года Гонсало де Альварадо покинул Текпан и отправился в страну народа мам, взяв с собой сорок конных, около восьмидесяти человек пехоты и приблизительно 2000 индейцев, мешиков и киче, исполнявших роль либо носильщиков, либо воинов на первых стадиях сражения. Его задержало начало сезона дождей. Сперва он отправился в Тотоникапан, расположенный на краю земель народа мам, а затем к реке, называемой испанцами Рио Хондо – «глубокая река», – и захватил город Масатенанго, который они перекрестили в Сан-Лоренсо. Выйдя из этого пуэбло и маршируя к Уэуэтенанго, они повстречали армию мам из Малакатана. Однако Гонсало де Альварадо напал на нее со своей конницей, и в завязавшейся схватке самолично заколол копьем вождя мам Кани Акаба. Как это часто случалось, после смерти предводителя сопротивление туземцев было сломлено, и Гонсало оккупировал Малакатан, жители которого поспешили принести вассальную присягу испанскому королю{331}.

Следующим захваченным городом мам был Уэуэтенанго, где водились яркие породы птиц, таких как кецаль, попугай и котинга, чьи перья использовались для украшения причесок и одежды. Население, покинув город, бежало сперва в крепость Сакулеу, с трех сторон окруженную ущельями. Это место было важным центром мамской культуры на протяжении тысячи лет. В начале XV столетия его захватили киче – но по всей видимости, позднее он сумел отстоять свою независимость.

Гонсало де Альварадо потребовал, чтобы город сдался по доброй воле:

«Да будет известно [Кайбиль Баламу], что наше прибытие благоприятно для его народа, ибо мы принесли им весть об истинном Господе и о христианской вере, посланную папой, наместником Иисуса, а также императора, короля Испании, чтобы вы могли стать христианами мирно, по собственной доброй воле. Но если вы предпочтете отказаться от нашего предложения мира, вы сами будете нести ответственность за смерть и разрушения, которые последуют за этим»{332}.

Гонсало дал своим противникам три дня на то, чтобы обдумать его предложение. Ответа не было. Вместо этого с севера прибыла армия мам, чтобы освободить Сакулеу. Гонсало оставил своего заместителя, Антонио де Саласара, который прибыл в Новую Испанию с Нарваэсом, а впоследствии участвовал в большинстве сражений Кортеса возле озера Теночтитлан, чтобы тот продолжал осаду{333}. Сам же Гонсало обратился против деблокирующей армии – хотя к этому моменту его люди уже голодали, и у них не было большой надежды получить пищу до тех пор, пока Сакулеу не будет взят.

Как обычно, наступление испанских наемников было сначала приостановлено индейцами, которые затем были вынуждены сдаться под натиском конницы. Гонсало вернулся к Сакулеу, сопровождаемый нависшей над его войском угрозой голодной смерти; его оставшимся в живых индейским сподвижникам приходилось есть убитых лошадей. Однако в этот момент Хуан де Леон Кардона, которого Педро де Альварадо сделал главнокомандующим на завоеванных территорях киче, прислал ему значительный обоз с провиантом. Сакулеу сдался в сентябре 1525 года, и Гонсало принял командование над всем западным Кучуматаном.

К этому времени Педро де Альварадо оправился от своей раны в достаточной мере, чтобы начать замышлять новую собственную экспедицию, – на этот раз в Чьяпас, надеясь встретить своего старого командира и товарища Кортеса, который в это время находился на пути в Иберас, чтобы наказать самовольного Кристобаля де Олида. Следует вспомнить, что Чьяпас за несколько лет до этого был завоеван Сандовалем. Альварадо хотел, чтобы Кортес официально поддержал его притязания на пост губернатора Гватемалы. Однако непролазные джунгли, колоссальные реки и величественные горы сделали любую мысль о том, чтобы встретить здесь Кортеса, невыполнимой.

Альварадо вернулся в Гватемалу, где обнаружил, что несколько основанных им поселений, и среди них Сан-Сальвадор, были разрушены. Он уже испытывал привязанность к Гватемале и ее народу, несмотря на то что обошелся с ними так жестоко. Возможно, каким бы невероятным это ни могло показаться, что ему импонировало изумительное разнообразие ландшафтов и растительности узкой полоски хорошо орошаемой прибрежной равнины вдоль тихоокеанского побережья. У суровых людей часто обнаруживается своя слабая сторона.

Возможно, ему пришлись по душе кипарисы, плодородные высокогорные равнины, умеренный климат, вулканический камень, используемый для перемалывания зерна и заточки ножей, наличие известняка для приготовления извести. Здесь имелся обсидиан, из которого можно было делать оружие, и железный колчедан для изготовления зеркал. В ручьях можно было найти небольшое количество золота, а также меди; к тому же они изобиловали пресноводной рыбой, так же как прибрежные зоны – моллюсками. Здесь имелась кора для изготовления бумаги, шелк и хлопок для стеганых доспехов, табак, тыквы для изготовления музыкальных инструментов, пчелы, собиравшие мед. Кое-кто из испанцев был впечатлен разнообразием богов в Гватемале, равно как и ритуалами, проводимыми по случаю любого торжества, а также быстротой, с какой католические святые были идентифицированы с местными богами. Несомненно, перед Альварадо были земли несравнимо более богатые, нежели Эстремадура, где располагался его родной Бадахос.

Прослышав о том, что Франсиско де Монтехо, его товарищ по первым дням кампании в Новой Испании, удостоился поста губернатора Юкатана, Альварадо решил вернуться в Мехико-Теночтитлан и оттуда отправиться в Испанию, чтобы добиться для себя такой же должности в Гватемале. К этому времени он уже испытывал «такое влечение к земле Гватемалы и ее народу, что решил остаться здесь и колонизировать эту страну. С этими мыслями он заложил город Сантьяго-де-Гватемала и начал подготовку к строительству собора»{334}. Также он распределил для нового города энкомьенды и назначил городской совет – после чего, для соблюдения формальностей, испросил у его членов разрешения, как командующему, покинуть страну для отъезда в Испанию. В его отсутствие, с августа 1526 года, исполнять обязанности губернатора должен был его брат Хорхе.

Хотя завоевание Гватемалы было еще далеко от завершения, Альварадо оставил в этой стране свой след и будет всегда помниться здесь как «Тонатиу», сын Солнца. Вожди киче, возможно, склонны будут повторить молитву вождей в «Пополь-Вухе»: «Сердце Небес, сердце земли, дай мне силу, дай мне смелость, в моем сердце, в моей голове, ибо ты – моя гора и моя равнина»{335}.

Глава 9

Карл и его империя

Я сосчитал с верхушки мечети [в Чолуле], что в городе имеется четыреста и более башен, и все они были мечетями.

Кортес, письмо Карлу V из Чолулы, 1519 год

Некоторые современные историки питают ложное представление о том, что император Карл уделял мало внимания своим заатлантическим владениям{336}. Такие предположения ничем не подкреплены, даже принимая во внимание его деятельность в Вальядолиде в 1522 году. Так, например, мы можем услышать, что в начале этого года он еще на четыре года продлил прибыльную монополию Лорана де Горрево, уроженца Савойи, губернатора провинции Брес и протеже эрцгерцогини Маргариты Австрийской, на продажу внутри империи черных африканских рабов{337}. Начиная с ноября 1523 года это соглашение было аннулировано, и был разрешен импорт рабов в Индии по новым каналам: 1400 рабов в год было разрешено завозить в Санто-Доминго, 700 – на Кубу, 600 – в Мексику, 500 – в Сан-Хуан и Кастилью-дель-Оро, и 300 – на Ямайку. Горрево компенсировали ущерб, отдав ему пошлину (альморифасго[55]) с 1400 рабов, предназначавшихся для Санто-Доминго. Этот крупный, но простой и откровенный налог постоянно менялся. В 1524 году он был распространен на все товары, завозимые в Новую Испанию, и за последующие семь лет благодаря ему в казну были перечислены 50 тысяч песо{338}.

Затем, как мы уже видели, в октябре 1522 года, всего лишь три месяца спустя после его возвращения в Испанию во второй раз, Карла, как упоминалось выше, убедили выслать четырех важных чиновников, чтобы «помочь» Кортесу в управлении Мексикой. Затем, имел место также прием в честь путешественников Эль Кано и Пигафетты, когда они вернулись из своего кругосветного плавания, которое было предпринято ими за счет Карла, по инициативе покойного Магеллана{339}. Начиная с 1523 года корона перехватывала все драгоценные металлы, отправляемые на родину из Индий; сперва это происходило от случая к случаю, затем стало устоявшейся практикой – все подобное золото, принадлежавшее частным лицам, автоматически обращалось в хурос (регулярные выплаты по фиксированной процентной ставке){340}.

Это верно, что в 1520-х годах испанский доход от Индий был все еще довольно скромным – в 1520 году он составлял от 1525 до всего лишь 134 тысяч песо; королевская доля равнялась 35 тысяч. Для сравнения: между 1516-м и 1520 годами эта цифра составляла 993 тысяч песо, а доля короны – 260 тысяч{341}. Между 1526-м и 1530 годами доход был уже больше миллиона песо, из которых доля короны составляла 272 тысяч, а в очень скором времени события в Перу изменят ситуацию в еще лучшую сторону.

В 1526 году Карла убедили вручить управление Юкатаном и островом Косумель, на который испанцы часто наведывались, но еще не успели завоевать, Франсиско де Монтехо – тому самому идальго из Саламанки, который представлял Кортеса в Испании в первые дни его великого завоевания{342}. До начала этой экспедиции Монтехо был другом Диего Веласкеса, губернатора Кубы, но впоследствии, видя достижения Кортеса, стал одним из его сподвижников. По характеру Монтехо был не особенно алчным – он жаждал славы больше, чем золота. И вот теперь он желал обеспечить поле деятельности для себя самого.

В том же году среди тех, кто занимался выращиванием в Индиях сахарного тростника, стало общепринятой практикой получать правительственные займы, как это сделал на Кубе Хуан Москера в феврале 1523 года. Москера был нотариусом (эскрибано), а также энкомендеро в Санто-Доминго, где он некогда начинал как «ревизор», то есть временный инспектор, и где имел роскошный каменный особняк. О нем говорили, что это «человек очень низкого воспитания, очень страстный и враг хороших людей»{343}. Его сестра вышла замуж за Франсиско де Молину, который был кузеном и протеже Кобоса и дочь которого Мария собиралась выйти за Луиса Колона, третьего Адмирала. Достохвальной целью Москера было добиться для поселенцев на Кубе свободной торговли с другими островами Карибского моря{344}.

Еще одна имперская концессия того времени была дарована лиценциату Лукасу Васкесу де Айльону, давнему жителю Индий. Он родился в Толедо, в семье советника этого города Хуана де Айльона, известного под прозвищем Благой. Он отправился к Карибским островам в 1504 году, во времена правления Овандо, и начал с того, что, посвятив себя сельскому хозяйству и горнодобыче, стал алькальде майор – председателем городского муниципалитета – в Консепсьоне в Санто-Доминго. Возможно, он был конверсо{345}. Он нажил состояние на недвижимости в земле Чикора[56], где владел несколькими сотнями индейцев{346}. В 1505 году он, будучи выпускником университета, выступает в качестве помощника полномочного судьи Алонсо де Мальдонадо. Затем он на пару лет вернулся в Испанию и снова появился в Санто-Доминго уже в 1509 году – чтобы осуществлять ресиденсию (инспекцию деятельности) Овандо. В 1512 году он был назначен судьей в первом верховном суде, или аудиенсии, Индий.

Это назначение не помешало ему по-прежнему торговать туземными рабами с Малых Антильских островов, многим из которых предстояло отправиться на ловлю жемчуга в ледяной воде Кубагуа, у берегов острова Санта-Маргарита. Более того, он финансировал экспедицию Хуана Боно, отправившегося в 1516 году в Тринидад за рабами, также он какое-то время владел монополией на продажу рабов с Лукайоса (т. е. с Багамских островов, или «бесполезных земель»){347}. Его штаб-квартирой был Пуэрто-Плата на северном берегу Эспаньолы, где у него к 1522 году была половинная доля в недавно построенном сахарном заводе. Возможно, он думал о рабочей силе, требуемой для этого предприятия, когда однажды заметил, что «гораздо лучше, если эти индейцы будут рабами-людьми, чем свободными животными»{348}. Хотя жителям более поздних эпох, возможно, и трудно представить себе подобную дилемму, для XVI столетия такая постановка вопроса была вполне нормальной.

Васкес де Айльон был ключевой фигурой в истреблении свободного населения Багамских островов, а также первым среди колонистов Санто-Доминго, где он женился на Хуане, дочери Эстебана де Пасамонте, который был казначеем острова после смерти своего дяди Мигеля.

Этот Васкес был отправлен судом Санто-Доминго, членом которого он по-прежнему являлся, на Кубу, чтобы задержать флот, высланный Нарваэсом против Кортеса в 1520 году. Однако Нарваэс не дал ему этого сделать, и после столь же непродолжительного, сколь и безрезультатного пребывания в Новой Испании и долгого обратного путешествия по морю Васкес вернулся в Санто-Доминго{349}. Позднее, в Кастилии, он будет весьма влиятельным свидетелем, показывающим против Диего Веласкеса и в пользу Кортеса. Он стал рыцарем ордена Сантьяго. Затем у него возникла идея нового похода во Флориду, которой, как ему сказали, правил какой-то великан («seсoreado de un hombre de estatura de gigante»). Снова вернувшись в Санто-Доминго, он потратит все свое состояние на снаряжение экспедиции во Флориду – к которой, однако, не смог приступить вплоть до 1526 года{350}.


Первые решения Совета Индий включали в себя: а) лицензию, позволявшую купцам не только из Севильи, но и из других портов торговать с Индиями, не регистрируясь для этого в Каса-де-ла-Контратасьон (управлении в Севилье, отвечавшем за сношения с Новым Светом){351}; б) контракт на завоевание провинции Санта-Марта на северном побережье Южной Америки, заключенный с Родриго де Бастидасом, сторонником Кортеса, искателем приключений, купцом-конверсо из Трианы; в) безоговорочное позволение всем подданным Испанской империи отправляться в Новый Свет, без различения, откуда они родом{352}; г) запрет будущим конкистадорам забирать в плен жителей Вест-Индии или материка – за исключением случаев, когда они будут необходимы в качестве переводчиков.

Это был весьма мягкий план действий, который так и не был до конца проведен в жизнь. Подобная же судьба постигла одно из наиболее либеральных распоряжений, исходивших от Совета Индий до тех пор, пока он еще не принял окончательную форму – когда 8 марта 1523 года было постановлено, что поскольку против индейцев не ведется военных действий, ни им, ни их имуществу не должно причиняться никакого вреда{353}. Это было одно из первых проявлений в Испании идей фрая Бартоломе де Лас Касаса, который в то время все еще пребывал в своем доминиканском монастыре в Санто-Доминго, изучая материалы перед своим последующим Крестовым походом.

В июле 1523 года Карл пожаловал Теночтитлану (или Мехико, как его к этому времени все чаще называли) собственный герб. Это было высоким знаком отличия, ибо до сих пор для городов Карибского региона таких уступок не делалось. Оформление герба было характерным: щит выкрашен голубым – в цвет воды, в напоминание о великом озере, на котором выстроен город; а позолоченный замок в его центре соединяется с материком тремя дамбами или каменными мостами. Каждый из этих мостов охраняет лев, лапы которого покоятся на замке, – в знак победы, одержанной здесь христианами. Изображение окаймлено бордюром из десяти побегов опунции с шипами{354}. Дарственная была подписана самим императором Карлом, а также Кобосом, Эрнандо де Вегой, доктором Бельтраном, доктором Галиндесом де Карвахалем и Доминго де Очандиано, новым казначеем Каса-де-ла-Контратасьон (на этом посту он наследовал своему усопшему дяде Санчо де Матьенсо){355}. Ни Вега, ни Галиндес де Карвахаль не были членами Совета Индий, но оба на протяжении долгих лет входили в Совет Кастилии.

Примечательно, что в 1523 году в Толедо увидел свет сразу же ставший популярным роман «Кларин Ланданисский» Херонимо Лопеса, а в Саламанке – «Раймундо Греческий» Франциско Берналя. В последнем повествовалось о могущественном короле Египта по имени Клеопатро, мудрой деве Пиромансии, проживавшей в Александрии, а также герцоге Пиринео, который жил в Индии; в эпизодах появлялись короли Шотландии и Норвегии{356}. По всей видимости, этот труд тоже приобрел популярность и не только забавлял, но и вдохновлял королевских придворных.

Совет Индий существовал уже к апрелю 1526 года{357}, когда было объявлено, что поскольку этот Совет оказался в Севилье по случаю бракосочетания государя императора, он собирается расследовать деятельность Каса-де-ла-Контратасьон, которая по-прежнему пребывала в этом городе, – ходило много слухов о коррупции в этом учреждении. Совет попросил глав муниципалитетов в соседних приморских городах (Санлукаре, Палосе, Могере, Пуэрто-де-Санта-Мария, Ньебле), а также коррегидоров Кадиса и Хереса-де-ла-Фронтера объявить о предстоящем расследовании через городских глашатаев.

Совет, обязавшийся предоставить отчет на протяжении тридцати дней, начал со сбора свидетельских показаний. Были опрошены все наиболее известные штурманы. Однако работа заняла больше времени, чем было обещано, и в ноябре 1527 года члены Совета объявили, что, хотя они закончили рассматривать бюджет самого Каса-де-ла-Контратасьон, теперь им необходимо исследовать бумаги отдельных чиновников и счетоводов флота, перевозившего сокровища. В конце концов был обнаружен всего один чиновник, виновный в злоупотреблениях: Хуан Лопес де Рекальде, чьи преступления были перечислены Хуаном де Арандой из Бургоса (давний коллега Лопеса, поскольку он много лет был фактором Каса-де-ла-Контратасьон, но и его злейший враг). Тем не менее, члены Совета обнаружили множество свидетельств некомпетентности. Так, например, распоряжение имуществом людей, умерших во время пребывания в Индиях, осуществлялось из рук вон плохо.

Обвинение Лопеса де Рекальде было ударом для Каса-де-ла-Контратасьон. Он был влиятельным человеком в Севилье со времен основания этого учреждения и исполнял обязанности его счетовода начиная с 1505 года. Это он в 1518 году первым выкупил у Горрево дарованную ему монополию на продажу рабов в Испанской империи, хотя и перепродал ее незамедлительно{358}. Он был главным помощником Родригеса де Фонсеки при отправке королевского флота в Германию в 1520{359}, а также большим другом в Андалусии для многочисленных преуспевающих баскских купцов{360}. Он был женат на Лоренце де Идиакес, сестре Алонсо де Идиакеса – управляющего Кобоса, который будет играть значительную роль в бюрократических играх на протяжении последующих двадцати лет. Обвинение Лопеса де Рекальде Хуаном де Арандой (который организовал экспедицию Магеллана и впоследствии обманул ее участников) означало конец власти приверженцев Фонсеки в Каса-де-ла-Контратасьон.

Пока что единственным следствием этого мероприятия была предпринятая в августе 1520 года постройка в Каса-де-ла-Контратасьон капеллы, где молитвы за души умерших конкистадоров могли возноситься перед прекрасной картиной «Мадонна мореплавателей» кисти фламандского живописца Алехо Фернандеса{361}. Впрочем, доктор Бельтран и доктор Мальдонадо остались в Севилье, вместе с Хуаном де Самано, чтобы продолжать расследование деятельности Каса-де-ла-Контратасьон{362}.

В ноябре 1526 года Совет Индий собрался в Гранаде, в Альгамбре. Карл возглавлял собрание, что было необычно. Присутствовали трое епископов, имевших наиболее сильное влияние в Совете (Гарсия де Лоайса, Мальдонадо и Кабеса де Вака), а также Кобос, доктор Бельтран, Хуан де Самано и дальний родственник Кортеса доктор Лоренсо Галиндес де Карвахаль, который был членом Королевского совета и Кабинета Кастилии и который с большим интересом относился ко всему, что касалось Индий. Здесь был также Урбина, секретарь канцлера – сам его начальник, Гаттинара, отсутствовал{363}.

Совет принял решение, которое сейчас может показаться на удивление гуманным. Отмечая «ничем не умеряемую алчность некоторых из наших подданных, которые отправляются жить в наши владения в Индиях…», а также «дурное обращение, которое они оказывают индейцам, исконно населяющим эти острова и земли на материке», и тем более «огромный и чрезмерный труд, который те предоставляют им в шахтах, добывая для них золото», и «на ловле жемчуга, и в других областях хозяйства», Совет обвинял конкистадоров в том, что они «чрезмерно и неумеренно утомляют индейцев, не давая им достаточно одежды и еды, обращаясь с ними жестоко и с чувствами, противоположными любви, гораздо хуже, чем если бы они были рабами». Это было причиной смерти «весьма большого количества названных индейцев, до того, что многие острова и часть материка оказались в запустении и лишены каких-либо жителей».

Помимо прочего, имелось так много индейцев, которые бежали с рудников, что «это стало большой помехой предпринимаемым попыткам способствовать обращению названных индейцев в нашу католическую веру». «Весьма многие командиры, движимые тою же алчностью и забывая о служении Господу нашему, убили многих из этих индейцев в своих походах и завоеваниях, и также захватывали их имущество – при том, что названные индейцы не давали им никакого повода к подобным действиям».

Далее следовало так называемое «Рекеримьенто» («Требование»): «Если командирам Его Величества доведется открыть или завоевать новую территорию, они обязаны немедленно объявить ее индейским насельникам, что прибывшие были посланы, чтобы обучить их благому обычаю… отвратить их от таких грехов, как поедание человеческой плоти, и наставить их в святой вере и проповедовать ее им ради их спасения».

За этим следовал список обид, причиненных туземцам. Каждый предводитель отряда, получивший от короны лицензию на проведение экспедиции, должен был иметь при себе копию «Рекеримьенто» и зачитывать ее туземцам через переводчика столько раз, сколько это будет необходимо. Также с этих пор каждую экспедицию должны были сопровождать два лица духовного звания, священника или монаха, кандидатура которых была одобрена Советом Индий, чтобы наставлять индейцев в религиозных материях, защищать их от алчности и жестокости испанцев и следить за тем, чтобы завоевание проводилось надлежащим образом. Война могла быть начата только после того, как духовные лица дадут на это свое письменное согласие, и военные действия при любом подобном конфликте должны были вестись в соответствии с методами, дозволенными законом и христианской религией. Помимо вышесказанного, никто не имел права обращать кого-либо из индейцев в рабство, под страхом потери всего своего имущества{364}.

Эта примечательная декларация оставалась формальным законом, которому подчинялись действия испанцев в Новом Свете на протяжении двух поколений. Начиная с этого дня, она вписывалась во все капитуляции и высочайшие разрешения на завоевание новых земель – включая, например, уже упоминавшуюся лицензию относительно Юкатана, выданную Франсиско де Монтехо 8 декабря 1526 года.

Это, однако, не значило окончательной отмены торговли индейскими рабами. Так, к примеру, 15 ноября того же года император Карл дал согласие, позволяя Хуану де Ампьесу вывезти индейцев с «бесполезных островов» у берегов Венесуэлы – Кюрасао и Кубагуа{365}. В тот же день он выдал amplio permiso (полное разрешение) любому из своих подданных из любой европейской страны отправляться в Новый Свет{366}. Это было особенно на руку немцам, которые тоже желали присоединиться к банкету в Индиях.

Эти указы Карла не обошлись без некоторых затруднений. Так, поселенцы на Кубе решили, что индейцев нельзя задействовать в шахтах, но можно заставлять их мыть золото в реках. Даже это послужило причиной жалоб: Родриго Дюран, прокурадор Сантьяго-де-Куба, предсказывал, что если королевский указ будет приведен в исполнение даже с такой модификацией, многие поселенцы покинут остров. Поселенцы на Кубе заявляли, что считают работу в шахтах легкой и настаивали, что «их» индейцы предпочитают ее работам по расчистке территории. Кроме того, доказывали поселенцы, рабочих в шахтах хорошо кормили, давая им хлеб из маниоки и свинину каждый день, в то время как индейцы на энкомьендах ели мясо или рыбу только раз в неделю. Несомненно, за любой попыткой привести эти законы в действие последует катастрофа{367}.

Решающую роль в административной истории Индий продолжал играть Рим. Так, в октябре 1523 года фламандскому епископу-эразмисту Хуану де Убите, доминиканцу, жившему на Кубе, было позволено перенести свою кафедру с восточной окраины Баракоа в «наиболее могущественное место острова – а именно в Сантьяго»{368}. (Король отдал половину своей доли церковной десятины в Сантьяго на завершение постройки собора.) Затем, в 1524 году, папа Климент учредил в Вест-Индии новый патриархат. Первым занять образовавшуюся должность предоставлялось Антонио де Рохасу-и-Манрике, епископу Паленсии – одной из богатейших испанских епархий, в которую входил и Вальядолид{369}. В то время семейство Рохасов, казалось, занимало все вакантные доходные должности в Испании, будь они светскими или церковными. Епископ Антонио к этому моменту уже несколько лет был председателем Совета Кастилии{370}.


Тем временем в 1520 году Диего Колон, сын легендарного Христофора Колумба, вернувшись на пост губернатора Санто-Доминго, обнаружил, что интриги в этой колонии цветут еще более пышным цветом, нежели в Севилье. Главным интриганом по-прежнему оставался королевский казначей Мигель Пасамонте, конверсо из Арагона, игравший ключевую роль в этой колонии со времени своего прибытия туда в 1508 году{371}. Несмотря на очевидную предрасположенность Пасамонте к заговорам, Диас дель Кастильо отзывался о нем с похвалой: «Это человек весьма достойный, обладающий значительным здравым смыслом (кордура), честный даже чрезмерно, всю свою жизнь проведший в целомудрии»{372}.

Через три года после возобновления его губернаторской жизни в Санто-Доминго Диего Колон и его жена Мария де Толедо, племянница герцога Альбы – они по всем признакам напоминали королевскую чету, вернулись в Испанию. Это произошло в октябре 1523 года, а спустя два месяца Карл, а точнее Совет Индий, наконец-то покончил с властью семьи Колумбов в Новом Свете. Титул «адмирала Моря-Океана» был отозван, равно как и привилегии, некогда пожалованные потомкам Колумба. Все, что осталось у этого семейства, – это титул герцогов Верагуа, территории, приблизительно соответствующей Панамскому перешейку.

У Марии де Толедо, тем не менее, остались финансовые интересы в Карибском регионе. Прежде она с большим успехом торговала индейскими рабами, а сейчас стала торговать африканскими; на данный момент она также управляла доходами своего мужа в Новом Свете. Почему торговля черными рабами была разрешена, а индейцами не поощрялась, остается одной из загадок того времени.

Ввиду отъезда Диего Колона требовалось назначить нового губернатора Санто-Доминго – пока что управление временно находилось в руках председателя суда. Выбор Совета Индий пал на доктора Себастьяна Рамиреса де Фуэн-Леаля, надежного государственного чиновника родом из Вильяэскуса-де-Аро, маленькой деревни к югу от Куэнки. Во время мусульманского восстания в горах Альпухарра в 1500 году он был там судьей, после чего стал инкисидором в Севилье{373}. Несмотря на эту должность, которая наверняка была для него серьезным испытанием, Рамирес де Фуэн-Леаль показал себя гуманным губернатором; в те времена многие либеральные служители церкви все еще стремились вступать в Священную канцелярию, надеясь сделать ее более человечной. «Нет никакого сомнения, – однажды заявил Рамирес, – что туземцы обладают достаточными способностями для того, чтобы воспринять веру, и что они питают к ней огромную любовь». Он также считал, что «они обладают достаточными способностями для того, чтобы выполнять любые механические и промышленные работы»{374}.

У Рамиреса ушло много времени на то, чтобы добраться до Санто-Доминго; он прибыл туда лишь в декабре 1528 года. Тем временем Пасамонте наслаждался, как это часто случалось и прежде, полнотой фактической власти. Пользуясь установившимся междуцарствием, он выдал многим из своих друзей разрешения на торговлю индейскими рабами – включая новую лицензию Васкесу де Айльону, а также Франсиско де Лисауру, еще одному здешнему старожилу, который служил секретарем у Овандо, и Диего Кабальеро, купцу-конверсо родом из Санлукар-де-Баррамеда.

Однако во главе всех этих предпринимателей к тому времени стояли скорее всего Хуан Мартинес де Ампьес и Хакоме де Кастельон. Первый был арагонским другом Пасамонте, в 1511 году являвшимся фактором Санто-Доминго. В 1517 году, на судебном расследовании, проводившемся монахами-иеронимитами, он дал показания, в довольно грубых выражениях заявив, что индейцы «ленивы, тяготеют к роскоши, прожорливы и, будучи оставлены на свободе, не склонны испытывать какое-либо чувство привязанности». Несмотря на это, в 1524 году Ампьес послал армаду кораблей для перевозки в Санто-Доминго восьмисот индейских рабов с островов у берегов Венесуэлы, а в 1525 году отправил в тот же регион еще одну экспедицию. Его агент, Гонсало де Севилья, в целом относился к индейцам терпимо – позиция, ставшая причиной его столкновения с другим путешественником, Мартином де Басо Сабалой.

Все эти работорговые экспедиции были следствием того, что пленных часто использовали в войнах или как заложников. При этом здесь не было ничего похожего на торговлю, которая в то время сопровождала приобретение или мену африканских рабов. Сам Ампьес потратил восемь месяцев, завязывая дружеские отношения с людьми на Кюрасао и Арубе, и вскоре убедил себя, что он единственный способен установить хорошие отношения с южноамериканскими индейцами. У него был план – забрать нескольких индейских вождей тех земель, что позже назовут Венесуэлой, в Санто-Доминго, обучить их и обратить в христианство, после чего отослать обратно в их прежние дома в качестве своих агентов влияния. Нескольких из этих людей, которых ждала столь трагическая судьба, Ампьес поселил в своем доме в Санто-Доминго. Для защиты собственных интересов на южноамериканском побережье он также выстроил на острове Кубагуа крепость, которую оптимистично назвал Нуэва-Кадис и которая вскорости стала центром торговли жемчугом.

Кубагуа, маленький голый островок у берегов Санта-Маргариты, был обозначен как возможное место ловли жемчуга еще в 1502 году Родриго де Бастидасом, купцом-конверсо, который сколотил себе в Санто-Доминго состояние. На протяжении нескольких лет несколько испанских предпринимателей застолбили себе вокруг острова участки дна для промысла жемчуга, несмотря на то что добыча здесь и так велась в чрезмерных масштабах. Испанцы тогда еще не знали, что добычу жемчуга следует ограничивать тремя месяцами – февралем, мартом и апрелем. Зато они прекрасно осознавали, что качество здешнего жемчуга вполне хорошее, хотя и уступает тому, что привозился с Востока. Среди него преобладала «Бланка Росада»{375}. Лас Касас вспоминает, насколько тяжелой работой была ловля жемчуга: это означало необходимость нырять на глубину в холодную воду – задача, которую даже наиболее крепкие индейцы выполняли лишь под принуждением.

Другим влиятельным предпринимателем был Хакоме де Кастельон, внебрачный сын генуэзского купца Бернардо Кастильоне и Инес Суарес, уроженки Севильи. В то время, когда он родился, в торговой жизни Севильи и юго-западной Андалусии ключевую роль играли генуэзцы, так же как и при зарождении торговли в Вест-Индии. Старший брат Хакоме, Томас, сперва представлял свое семейство на Эспаньоле, но затем переправился в Пуэрто-Рико, где построил первый на острове сахарный завод и начал разрабатывать соляные месторождения в Сан-Хуане. Один из его кузенов, Маркос де Кастельон, владел оливковой плантацией неподалеку от Севильи.

Хакоме впервые прибыл в Индию в 1510 году – ему было тогда восемнадцать лет. Здесь он стал партнером еще одного испано-генуэзца, Херонимо Гримальди, а вместе с ним и Диего Кабальеро. Вместе они захватывали индейских рабов на Багамах или на материке. К 1522 году Хакоме уже был капитаном собственной флотилии, которая регулярно ходила к местечку Кумана на материке, сразу за Кубагуа, где он, так же как и Ампьес, выстроил себе крепость. Он стал там главой муниципалитета (алькальде майор) и получал причитавшееся за это жалованье, одновременно продолжая жить в Санто-Доминго. Когда в 1527 году ему был пожалован собственный герб, на нем была изображена крепость, по краям которой располагались головы четырех индейцев{376}. К 1530 году он, как и его брат Томас, владел сахарным заводом под названием «Ла Эспаньола», расположенным возле Асуа-де-Компостела{377}.

Захват, клеймение и перевозка индейских рабов с Багамских островов и севера Южной Америки были, по всей видимости, основной деятельностью испанских предпринимателей в 1520-е годах. Однако Ампьес и Кастельон были вынуждены прекратить ее после 1526 года, когда корона отвела большую часть этой территории географу Фернандесу де Энсисо, после чего стала всячески поощрять немецкий род Вельзеров, которому император Карл был должен много денег.

Однако в 1525 году Диего Кабальеро получил контракт (капитуласьон) на открытие, разработку и заселение берега озера Маракайбо, от Кабо-де-ла-Вела до Кабо-де-Сан-Роман. Тогда считалось, что Маракайбо, возможно, является большим проливом, ведущим в Тихий океан или в Южное море, о котором уже столько говорилось. Это было одной из причин интереса к этому региону Вельзеров из Аугсбурга.

Глава 10

Педрариас, Панама и Перу; Гусман в Новой Испании

Открытая нами добрая земля настолько изобильна и приспособлена для заселения ее христианами, что вы такой никогда не видели… в ней имеется золото очень высокой пробы.

Писарро, письмо к Педро де лос Риосу, губернатору Панамы, 1527 год

Педрариас Давила по-прежнему оставался гением-распорядителем испанских владений в Панаме и Никарагуа, несмотря на то что ему теперь было уже больше семидесяти лет. Он сумел справиться со всеми притязаниями на свою власть и пережил как своих благодетелей, включая короля Фернандо, так и своих врагов, таких как Нуньес де Бальбоа. Говорили, что он заключил сделку с дьяволом, чтобы тот позволил ему прожить так долго. Судья, проводивший его ресиденсию, Хуан Руис де Аларкон, уговорил губернатора согласиться с тем, что он за свой счет открыл Южное море и основал там город Панаму{378}.

Ни один из друзей Нуньеса де Бальбоа не согласился бы с подобным притязанием – но Бальбоа уже все забыли; в самом деле, в документах ресиденсии Педрариаса имя Бальбоа даже не фигурирует. Возможно, к Педрариасу отнеслись с благосклонностью благодаря тому, что он назначил новое местопребывание десяти тысячам тамошних индейцев: на этом нажились восемьдесят три энкомендерос.

Верно, что самая последняя раздача индейцев была больше всего на руку самому Педрариасу – теперь у него на службе находились пятьсот из них. Среди тех, кто извлек несколько меньшую выгоду, были такие предприимчивые люди, как Диего Альмагро (возможно, родом из одноименного города в Новой Кастилии[57]), который получил новую дарственную на двадцать индейцев, прямиком из Панамы, в дополнение к тем восьмидесяти, которые у него уже были на Суси; священник Эрнандо де Луке, севилец из Морон-де-ла-Фронтера, городка в горах поблизости от Севильи, получивший семьдесят индейцев; и неграмотный гигант Франсиско Писарро из Трухильо в Эстремадуре, на чью долю также достались сто пятьдесят индейцев с острова Табога, примерно в пятнадцати милях от Панамы. Об этих перечисленных клиентах Педрариаса мы вскоре еще услышим.

Такие перемещения вызвали сильное недовольство, и новый вице-губернатор Панамы, лиценциат Эрнандо де Селайя, которого Совет Индий уже определил в губернаторы после Педрариаса, урезал долю старого конкистадора до 378 индейцев. За этим последовала внезапная смерть Селайи. Его друзья не замедлили прийти к выводу, что ответственность за случившееся лежит на Педрариасе.

Вскорости в Панаму прибыл Хиль Гонсалес де Авила, королевский счетовод из Санто-Доминго. Подобно многим должностным лицам, подвизавшимся в Индиях в те первые годы, он привлек к себе королевское внимание благодаря тому, что служил при дворе всеми оплакиваемого инфанта Хуана. В те годы он был контино, придворным, фаворитом развращенного, но весьма сведущего епископа Родригеса де Фонсеки. Он прибыл на Эспаньолу в 1509 году вместе с Диего Колоном и был одним из тех, кто вместе с Пасамонте проводил в жизнь идею захвата индейцев с Багамских островов и обращения их в рабство. Будучи старшим братом Алонсо де Авилы, одного из успешных военачальников Кортеса, он впервые прибыл в Дарьен вместе с Педрариасом. Пропутешествовав несколько раз в Испанию и обратно, он в 1522 году объявился в Панаме, где предложил организовать экспедицию на запад для исследования тамошних земель. Хиль Гонсалес и его компаньон Андрес Ниньо, кораблевладелец, выходец из семьи мореплавателей из Могера, отправились в Испанию, где получили лицензию на исследование трех тысяч миль побережья Южного моря. Это разрешение обязывало Педрариаса дать им корабли, построенные Бальбоа вблизи Панамы. Педрариас не хотел этого делать, несмотря даже на королевский указ, до тех пор, пока ему не была предложена хорошая финансовая доля в экспедиции{379}.

Примерно в это же время губернатор выдал разрешение его компаньону, Паскуалю Андагойе, совершить путешествие к югу. Андагойя был баск, родом из провинции Алава; его отцом был идальго Хоан Ибаньес де Арса{380}. Андагойя прибыл в Индии в 1514 году в качестве криадо (воспитанника) Педрариаса – тот отписал ему в завещании, которое составил перед тем, как покинуть Испанию, коня и 6000 мараведи. В конце концов Андагойя благополучно обосновался в Панаме, в 1521 году стал городским советником и женился на сеньорите Товар из свиты Исабели де Бобадилья, жены Педрариаса. Как он сам позднее писал: «Будучи уже богат, я запросил у губернатора Педрариаса разрешения исследовать побережье дальше залива Сан-Мигель» – то есть по направлению к Перу (известном тогда как «Биру»), о богатствах которого он слышал множество рассказов. Судя по всему, там могла оказаться еще одна богатая империя, сравнимая даже с Новой Испанией.

Итак, Андагойя отправился в путь и после столкновения с индейцами чокама повстречал одного из подданных великого правителя-инки из «Биру». Однако вслед за этим произошел несчастный случай – каноэ, в котором он плыл, перевернулось, он наглотался воды и едва не утонул, после чего вернулся в Панаму, чтобы вновь собраться с силами. Прошло три года, прежде чем он смог выступить еще раз. Он составил для Педрариаса отчет обо всем, что видел. Не очень ясно, что именно произошло дальше – но судя по всему, его кандидатура встретила сильное противодействие, из-за чего он оказался вычеркнут из списка тех, кто имел право быть первыми исследователями Перу{381}. Губернатор решил действовать незамедлительно, пока этим делом не заинтересовались все кто попало. Он попросил еще одного своего друга, Хуана Басурто, подготовить экспедицию, но Басурто умер. После этого поле деятельности было открыто для других.

Некоторые указания на то, кем могли быть эти «другие», можно было увидеть уже в 1524 году, поскольку в мае этого года сам Педрариас присоединился к трем успешным и богатым энкомендерос из Панамы, чтобы исследовать «Биру». Этими его спутниками были Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и священник Эрнандо Луке.

Писарро, родом из Трухильо в Эстремадуре, был дальним родственником Эрнана Кортеса, чья бабка Леонор была из семейства Писарро{382}. Альмагро был компаньоном и другом Писарро, чье происхождение мало отличалось от его собственного, в то время как Луке был из Севильи; возможно также, что он был конверсо. Эти трое в совокупности владели половинной долей в планируемой экспедиции на трех кораблях; вторая половина принадлежала Педрариасу.

Писарро имел репутацию лидера, стойкого в тяжелых обстоятельствах и физически сильного; кроме того, он поддерживал дружеские отношения со своими людьми и пользовался у них популярностью. Тот факт, что он был неграмотен, казался не настолько важным. Высказывалось предположение, что в молодости ему приходилось приглядывать за свиньями – учитывая существенную роль, которую эти животные играли в экономике Эстремадуры, это не кажется таким уж невероятным{383}. Альмагро тоже был неграмотен. Луке умел читать и писать – и, разумеется, проповедовать. Он был одним из одиннадцати священнослужителей, сопровождавших фрая Хуана де Кеведо, первого епископа Панамы, на его пути в Новый Свет. Перуанский историк Бусто считал, что Луке обладал необычайным талантом к предпринимательству{384}.

Эти люди тщательно подготовили свою экспедицию, и в ноябре 1524 года Писарро отправился в путь на трех небольших кораблях, взяв с собой меньше двухсот человек. Он плыл из Панамы вдоль тихоокеанского побережья, оставив Альмагро на берегу для поиска подкреплений. Они не считали это слишком многообещающим предприятием; при них были лишь четыре лошади и одна боевая собака – и никаких аркебуз, арбалетов или артиллерии{385}.

Фактически Испания уже оставила в Перу свою отметину, поскольку в 1524 году туда из Кастилии была завезена оспа – хотя ни один испанец даже не ступал на территорию страны{386}.

Незадолго до этого, в январе 1523 года, Хиль Гонсалес и Андрес Ниньо, убежденные, что богатства следует искать на севере, а не на юге, отправились на четырех небольших судах от Жемчужных островов у берегов Панамы на север, по направлению к Гватемале. Подобно всем ранним исследователям этого региона, они надеялись найти пролив, ведущий в Тихий океан. Проплыв почти две тысячи миль, они за последующие полтора года открыли несколько новых индейских государств, но никакого пролива перед ними не явилось. Под конец этого периода их корабли были уже настолько источены червем, что им пришлось продолжить путешествие по суше. С сотней человек они углубились во внутренние районы, пройдя еще приблизительно 300 миль вдоль центральноамериканского побережья. По дороге Хиль Гонсалес де Авила получил множество подарков общей стоимостью более 100 тысяч песо. Эта земля соседствовала с принадлежащей Альварадо Гватемалой, и здесь были те же обычаи, боги, костюмы и язык. Более 32 тысяч туземцев по доброй воле приняли крещение – писал Петр Мартир, как всегда преувеличивая{387}. Хиль Гонсалес сообщал, что в этой части Центральной Америки все плотницкие инструменты делаются из золота – но он скорее всего тоже ошибался, приняв за золото медь.

Их отряд проходил местами, где реки намывали свои берега, и извилистыми путями добрались до места, которое назвали Сан-Висенте, у подножия вулкана Чичонтепек, в долине Хобоа. Пройдя немного дальше, Хиль Гонсалес натолкнулся на местного правителя майя по имени Никойяно, которого убедил принять крещение и который вследствие этого отдал ему шесть золотых статуэток богов, каждая более фута в высоту. Никойяно рассказал ему о другом правителе по имени Никарагуа, который жил приблизительно в 150 милях к западу, и Хиль Гонсалес направился туда и убедил и его тоже принять христианство, вместе с девятью тысячами его подданных. Никарагуа подарил испанцам золотых ожерелий на 15 тысяч песо; Хиль Гонсалес в ответ подарил ему шелковый жилет, холщовую рубашку и красную шапку.

Последовала долгая беседа, в течение которой Никарагуа сказал, что вскорости грядет полное уничтожение человеческой расы, которое люди навлекли на себя своими многочисленными грехами и неестественными похотями. Этот правитель задал Хилю Гонсалесу де Авила множество интересных вопросов, которые, должно быть, показались конкистадору неожиданными, а именно: что вызывает тепло и холод? Допустимы ли танцы и употребление спиртных напитков? Есть ли у людей душа? Хиль Гонсалес ответил ему добротной проповедью, в которой описывались преимущества христианства и порочность человеческих жертвоприношений{388}. Только сейчас он узнал, что индейцев приводят в ужас бороды испанцев.

Хиль Гонсалес и его спутники были также поражены высоким уровнем культуры этих индейцев. В особенности их впечатлили просторные дворцы с этими церемониальными комплексами, имевшими «городскую планировку», по мнению испанцев, мало что могло сравниться в европейском мире{389}. Однако несмотря на все это, словно чтобы напомнить об изначально присущем им «варварстве», индейцы время от времени приносили девушек в жертву близлежащим вулканам.

Хиль Гонсалес двинулся дальше к озеру Никарагуа, которое посчитал устьем пролива, что они так долго искали, и назвал его «Сладкое море» (El Mar Dulce). Ниньо тем временем продолжал исследовать берег с моря. Он достиг залива Чолутека, относящегося теперь к Гондурасу, и политично назвал пролив, соединяющий его с морем, именем бургосского епископа Фонсеки – он сохраняет это название и по сей день.

Затем оба конкистадора возвратились в Панаму, где объявили, что крестили 82 тысячи индейцев и привезли с собой золота на 112 тысяч песо. Педрариас, как и можно было ожидать, потребовал себе пятую часть – однако Гонсалес вместе со своими сокровищами, не попрощавшись ни с ним, ни с кем-либо еще, вернулся в Санто-Доминго. Там он начал искать поддержку, а также отправил в Испанию Андреса де Сереседу с подарками для епископа Фонсеки и предложением, чтобы ему, Хилю Гонсалесу де Авила, было пожаловано губернаторство в Никарагуа, независимое от Педрариаса.

Однако последний не собирался ни от чего отступаться. Он послал в правительство письмо с протестом через своего сына и еще одно – через Гаспара де Эспиносу, лисенсиадо (т. е. окончившего университет юриста) и бакалавра искусств, который был главой городского муниципалитета под началом Педрариаса. Эспиноса был хуэс де ресиденсиа (т. е. судьей, возглавляющим инспекцию) деятельности Бальбоа в 1514 году и не позволял Педрариасу диктовать себе действия. На самом деле он начинал понимать, что Бальбоа был не менее замечательным лидером, чем епископ Кеведо. В 1517 году Эспиноса возглавлял экспедицию на Койбу и убил там тысячи людей{390}. Историк Дейве говорит, что он был «el mбs cruel y despiadado» (самым жестоким и безжалостным) из испанских военачальников{391}. Тем не менее, позднее ему была пожалована энкомьенда с индейцами, приведшая его в 1522 году к судебному процессу против государственного чиновника Сальмерона{392}. На следующий год он вернулся в Испанию, чтобы свидетельствовать перед судом об ущербе, нанесенном Педрариасу экспедицией Хиля Гонсалеса.

Педрариас отрядил Франсиско Эрнандеса де Кордобу{393} в Никарагуа и Коста-Рику, чтобы вступить во владение этим регионом. Эрнандес де Кордоба – возможно, дальний родственник Гран Капитана[58], носившего то же имя, – прибыл в Индии в 1517 году. Следуя контракту, заключенному между Педрариасом, казначеем Панамы Хуаном Тельесом и Эрнандесом де Кордобой, и засвидетельствованному другими конкистадорами, последний отправился в путь на корабле в 1524 году. Он и его люди достигли берега Коста-Рики к югу от Никарагуа, высадившись в местечке Урутина в заливе Никойя, примерно там, где годом раньше Гонсалес де Авила делал остановку со своей экспедицией. Эрнандес де Кордоба основал несколько городов – например Бруселас (названный в честь Брюсселя) возле Пуэнте-де-Аренас, Гранаду на озере Никарагуа, возле индейского поселения Халтеба, Сеговию и Леон-ла-Вьеха, который вскоре станет столицей новой колонии. Среди первых тридцати испанцев, поселившихся там, были люди, которым предстояло блестящее будущее в Перу, такие как Себастьян де Белалькасар и Эрнандо де Сото, ставший главой правления нового города. Среди этой изолированной группы испанцев царила полная неуверенность относительно северной границы их колонии: кого они должны были победить, чтобы утвердить свой «независимый» режим? Олида? Гонсалеса де Авилу? Альварадо? Самого Кортеса? Или, возможно, Педро Морено – фискала из Санто-Доминго, который был послан в Центральную Америку от имени верховного суда этого города, чтобы выяснить, где именно находятся эти и другие отправленные туда конкистадоры?

Эрнандес де Кордоба слышал, что Гонсалес де Авила планирует вернуться в тот же самый регион Центральной Америки с еще одной экспедицией. На самом деле тот уже вернулся в Гондурас вместе со своим другом Андресом Ниньо и поселился в Пуэрто-де-Кабальос, надеясь доказать индейцам, что испанцы не умирают. В скором времени они вошли в контакт с Эрнандесом де Кордобой, и две маленькие испанские армии разыграли два ожесточенных сражения, в которых погибли восемь испанцев и тридцать лошадей.

Эрнандес де Кордоба нажимал на органы правления основанных им поселений, чтобы те признали его своим губернатором. Его попытка узурпировать власть была принята не всеми; в особенности противодействовал ей Эрнандо де Сото, блестящий наездник родом из Хереса-де-лос-Кабальерос (того же города, в котором увидел свет Бальбоа), женившийся на дочери Педрариаса – Исабель. Вследствие этого родства Сото считал действия Эрнандеса де Кордобы пагубными. Кордоба заключил Сото в тюрьму, но друг последнего, Франсиско де Компаньон, освободил его, и оба отправились обратно, чтобы пожаловаться Педрариасу. Тот незамедлительно снарядил экспедицию для захвата озера Никарагуа. Для того поколения конкистадоров это озеро казалось «Божьим парадизом», говоря словами Лас Касаса, которого восхищали не только прекрасные темные воды, но и богатая черная почва вокруг, и длинная цепочка вулканов, протянувшаяся вдоль моря.

Так несколько весьма могущественных людей пытались утвердиться на чересчур маленьком для них клочке Центральной Америки; но вскоре им предстояло отыскать путь если не к счастью, то к процветанию и развитию. Тем не менее, Педрариаса, который, несмотря на пожилой возраст, оставался одинаково жесток и к своим соотечественникам, и к индейцам, казалось невозможным как-либо устранить.


Политические процессы в Центральной Америке в конце 1520-х годов являлись основным фактором в подготовке завоевания Перу. Большинство действующих лиц этой драмы впервые обнаружили себя в событиях, произошедших в Панаме и Дарьене – в частности, такая энергичная личность как Франсиско Писарро.

Тем не менее, в 1528 году Педрариас оставался основной властной фигурой на этой территории, как это было на протяжении предыдущих четырнадцати лет. В канун Пасхи 1528 года он вступил в новую должность губернатора Никарагуа и обнаружил там совершенную анархию. Диего Лопес де Сальседо, племянник губернатора Эспаньолы фрая Николаса де Овандо (вместе с которым он впервые прибыл в Индии в 1502 году), незаконно захватил власть, провозгласив себя губернатором Гондураса без разрешения Совета Индий. Помимо этого, там имело место восстание индейских вождей.

Основными сподвижниками Педрариаса были Франсиско де Кастаньеда, исполнявший при нем роль главы правительства и вице-губернатора, хотя он и не был Педрариасу другом; казначей Диего де ла Тобилья, позднее ставший хронистом этих событий; Алонсо де Валерио был инспектором (веедором); в то время как Диего Альварес де Осорио одновременно являлся первым епископом Никарагуа, основателем монастыря Мерсед и францисканского монастыря в Леоне (Никарагуа).

Лопес де Сальседо в конце концов уступил место Педрариасу и, проведя несколько месяцев в новопостроенной крепости Леон, был отослан домой, в Испанию. Его лейтенантом был Габриэль де Рохас, принадлежавший к знаменитой кастильской фамилии Куэльяр (Габриэль был братом Мануэля де Рохаса, который впоследствии стал губернатором Кубы). Педрариаса по-прежнему осуждали даже его собственные люди, такие как его алькальде майор Кастаньеда, – но это никак не сказывалось на его действиях. Его защитником был Мартин де Эстете, чья жестокость по отношению к индейцам не имела себе равных.

В то время торговля рабами была, по-видимому, единственным способом нажить какие-то деньги в Центральной Америке. Среди наиболее активных в этом виде коммерции были Эрнандо де Сото и Хуан Понсе, которые сотрудничали с алькальдом Кастаньедой, и «их» индейцы продавались не только в Панаме, но и во всем Карибском регионе. Принадлежавший Понсе галеон «Сан-Херонимо» обычно перевозил 450 пьесас (т. е. взрослых рабов), а «Ла Консепсьон», которым Сото и Понсе владели пополам, мог перевозить 385.

Сото и Понсе также уже начинали выказывать свой интерес к «стране Биру». Однако Педрариас, которого убедили продать свою долю в волнующем проекте Писарро за 1000 песо, не хотел, чтобы в нем участвовал кто-либо из тех, кто находился у него под началом. Если Сото и Понсе отправятся в Перу, доказывал он, Никарагуа потеряет своих лучших людей.

Друг Франсиско Писарро, штурман Бартоломе Руис де Эстрада, прибыл на «Сантьяго», специально подыскивая новые проекты касательно «страны Биру». Педрариас запретил любые контакты с ним. Однако Руис сам отыскал Сото и Понсе и почти наверняка взялся предоставить корабли в обмен на ведущую роль в предприятии, которое замышлял Писарро. Сото также согласился поставить тридцать или сорок человек, в основном должников, и около 300 рабов. Затем, в августе 1526 года, Педрариас дал Понсе разрешение на перевозку рабов в свое имение Ла-Посесьон на «Сан-Херонимо» – но Сото вынужден был остаться в Леоне.

Понсе покинул Ла-Посесьон 15 октября, везя на «Сан-Херонимо» 402 раба, а также королевского фактора Алонсо Переса. По прибытии в Панаму, однако, он воспользовался возможностью обсудить с друзьями Писарро их с Сото надежды на участие в многообещающей перуанской экспедиции.

Здесь необходимо вспомнить, как в 1522 году Паскуаль де Андагойя проплыл 200 миль по Тихому океану на юг от Панамы и поднялся по реке Сан-Хуан; мы видели, что Франсиско Писарро, Диего де Альмагро и фрай Эрнандо де Луке купили у Андагойи его корабли и обеспечили себе финансовую поддержку лисенсиадо Гаспара де Эспиносы, второго по важности человека после Педрариаса в Кастилье-дель-Оро. В 1524 году Писарро сам проплыл к югу от Панамы вдоль тихоокеанского побережья, имея при себе восемьдесят человек и четыре лошади, пока не достиг Пуэрто-де-Айюно, где его соратник Альмагро потерял глаз в стычке с индейцами возле Пуэбло-Кемадо. Затем, в марте 1526 года, Писарро отправился во второе путешествие на юг, взяв с собой менее двухсот человек и еще меньше лошадей, на двух маленьких кораблях, которыми управлял его друг, штурман Бартоломе Руис де Эстрада, столь искушенный в ведении дел с Писарро.

Впервые пересекши экватор в Южном море, они соприкоснулись с перуанской цивилизацией – хотя находились все еще далеко к северу от тех мест, где кончается современный Эквадор и начинается Перу. Им повстречался плывущий на север бальзовый плот под парусами из хлопковой ткани, который вез на продажу перуанские товары: серебро и золото, хлопчатобумажные и шерстяные накидки, другую одежду различных цветов, не говоря о крошечных весах для взвешивания золота. Вид парусов приободрил европейцев, поскольку ни мешики, ни майя не обладали таким преимуществом. Одиннадцать из бывших на плоту человек прыгнули в воду, чтобы избежать пленения, но трое были захвачены испанцами, чтобы впоследствии обучить и использовать как переводчиков – завоевание Мексики научило испанцев, что хороший переводчик более ценен, чем тысяча солдат.

В июне 1527 года Писарро приказал своим людям, число которых к этому времени сократилось до восьмидесяти, возвращаться обратно на север, чтобы укрыться на острове Гальо – голом клочке суши у берегов Панамы, напротив Перекете. Он послал Альмагро в Панаму за припасами, а Бартоломе Руис повез новому губернатору в Кастилье-дель-Оро, Риосу, письмо, в котором подчеркивалось, что их встреча с бальзовым плотом служит свидетельством того, что «Биру» изобилует богатствами – «золото самой высокой пробы», гласило оно{394}. В августе люди Писарро прислали другие письма – в них говорилось о голоде и отчаянии и об их физической борьбе за выживание; в некоторых утверждалось, что их задерживают в экспедиции против их воли{395}. Губернатор Риос дал разрешение тем, кто желал оставить экспедицию, сделать это. Многие покинули остров на шлюпках, высланных губернатором под командованием Хуана Тафура, который привез послание от жены Риоса, Каталины де Сааведра: она желала купить у них перуанские хлопковые ткани.

Писарро собрал на берегу всех своих спутников. Он сказал этим восьмидесяти с чем-то еще остававшимся с ним испанцам, что они свободны уйти, но что он призывает их остаться. Он напомнил им о богатствах, которые они обнаружили на плоту. Кончиком меча он прочертил линию на песке и предложил тем, кто предпочитал славу, золото и приключения в Перу нищете и неустроенности жизни в Панаме, переступить эту линию. Лишь тринадцать человек сделали это: пять андалусийцев, два кастильца, три эстремадурца, один критянин, один баск и еще один человек, чье происхождение не выяснено{396}. Остальные решили, что слышали уже достаточно обещаний богатства и славы.

Писарро послал оставшуюся у него лодку под началом своего спутника Карбайело в Панаму, чтобы привезти обратно Альмагро; а тем временем он и его тринадцать спутников на острове Гальо делали что могли, чтобы выжить. Они вырезали каноэ из дерева сейба и целыми днями рыбачили – им удавалось поймать превосходную рыбу. Они убивали животных, называвшихся гуадакинахес, которые были чуть крупнее зайцев и чье мясо было пригодным в пищу. Других источников питания было немного, зато «москитов было предостаточно, чтобы пойти войной на турков». Около месяца спустя некоторые из людей Писарро открыто высказывали мысль, что «смерть сможет прекратить наши страдания»{397}.

Хроникер Педро Сьеса де Леон пишет, что вернувшись в Панаму, Альмагро и Луке пролили немало слез, читая печальные письма, привезенные с острова Гальо, хотя эти два суровых конкистадора не часто плакали. Говорили, что Писарро прислал сочиненный лично им куплет, который гласил:


Милорд губернатор здоров и процветает:

Работает нож, а мясник отдыхает.


В конце концов Руис вернулся на остров Гальо, где нашел Писарро в полном отчаянии. Руис предложил, чтобы все люди вернулись в Панаму на протяжении шести месяцев. Писарро согласился, но сказал, что сперва они должны все вместе проплыть на юг и посмотреть, что представляют собой берега Перу. Руис не возражал, и они отправились в путь, оставив на берегу наиболее ослабевших из испанцев.

За следующие несколько месяцев Писарро с Руисом добрались до Тумбеса, прибрежного города, где их хорошо приняли, а затем до нынешних острова Санта-Клара и реки Санта, к югу от современного Трухильо, сразу к северу от Чимботе. Здесь андалусиец Алонсо де Молина подарил касику двух свиней, петуха и двух испанских куриц, а критянин Педро де Кандия устроил представление, стреляя из аркебузы. Затем кастилец Антонио де Каррион от имени короля Кастилии принял эту землю во владение. Индейцы, на которых все это произвело мало впечатления, дали испанцам множество подарков – лам, гончарные изделия, хорошую одежду, металлические изделия, а также выделили им еще нескольких мальчиков, чтобы обучить и использовать как переводчиков.

Должно быть, экспедиция Писарро 1527 года добралась до самого устья реки Чинча, что значительно южнее современной столицы, Лимы. На обратном пути было сделано несколько остановок – например в Тумбесе, где Алонсо де Молину оставили учиться языку кечуа. Педро де Халькон из Севильи влюбился в местную девушку и тоже попросил, чтобы ему позволили остаться. Один из моряков Руиса по имени Кунес по сходной причине решил остаться в Пинте. Остальные возвратились в Панаму, где были хорошо приняты губернатором Риосом.

Долгое время Панама бурлила, потрясенная историей «тринадцати с острова Гальо»; люди пересказывали друг другу слухи о ламах, золоте, хлопчатобумажной одежде и других чудесных тканях. Писарро какое-то время молчал. Потом он тоже начал говорить со своими старыми друзями – Альмагро, Луке и Эспиносой. Они согласились, что необходимо послать новую экспедицию, чтобы создать в Перу поселения. О завоевании ничего не было сказано, но все понимали, что если жители Перу решат воспротивиться королевскому указу, изложенному в знаменитом «Требовании», их придется привести к повиновению – разумеется, самыми гуманными из возможных средств. Писарро станет губернатором, Альмагро – аделантадо, Луке – епископом, а штурман Руис – альгвасилом.

Луке, однако же, считал существенным послать в Кастилию представителя, чтобы получить формальное королевское одобрение готовящейся экспедиции. Наиболее подходящим человеком для такого дела он считал Диего де Корраля, опытного кастильца из Ос-де-Овехар, что в провинции Бургос; Альмагро же предлагал для этой роли самого Писарро.

Писарро пользовался популярностью у многих; Овьедо характеризовал его как «доброго человека с добрым характером, хотя и медлительного и неуверенного в разговоре»{398}. Луке сомневался, поскольку он считал Писарро «превосходным воином, но мало образованным и мало знакомым с тонкостями риторики». В конце концов Писарро все же отправился в Испанию, но в сопровождении Диего дель Корраля и Педро де Кандии, критянина-артиллериста.

В 1528 году Писарро было за пятьдесят, и он обладал большим опытом в делах Индий, куда прибыл в 1502 году вместе с Овандо. Он был высок, худощав и силен. Как и Овандо – и, собственно, так же как Кортес и Нуньес де Бальбоа, – он был эстремадурец, незаконнорожденный сын прославленного воина и аристократа Гонсало Писарро, сражавшегося и в Наварре, и в Италии. Мать Писарро, Франсиска Гонсалес, по всей видимости была служанкой, работавшей в женском монастыре Святого Франциска в Трухильо, в услужении у сестры Беатрис Писарро де Инохоса, одной из выдающихся членов семьи Писарро.

Франсиско, возможно, также был в Италии вместе с отцом в 1490-х годах, но в свои первые дни в Санто-Доминго это был всего лишь еще один нищий солдат – хотя и преклоняющийся перед Овандо{399}. Когда в 1537 году ему был пожалован герб, о его службе в Италии вспомнили{400}. Он добрался до Дарьена прежде Педрариаса, и служил под началом Нуньеса де Бальбоа – хотя именно Писарро и арестовал его в 1519 году. Остальные военачальники подчинялись ему как заместителю главнокомандующего.

Писарро показал себя человеком несравненной выдержки и хорошим командиром – таким, которого любят сослуживцы. Он не умел ни читать, ни писать, и его мастерство как наездника было весьма скромным, поскольку он не имел с малолетства дела с лошадьми. Известный сплетник и автор мемуаров Алонсо Энрикес де Гусман описывал его словами: «добрый товарищ, без всякого намека на тщеславие или напыщенность»{401}. Хроникер Гарсиласо де ла Вега, наполовину перуанец, также писавший о нем, говорил, что Писарро «добр и мягок по натуре, и ни разу не сказал о ком-либо дурного слова»{402}. Однажды он спас от смерти слугу-индейца, прыгнув в реку и подвергнув себя большой опасности. На слова осуждения за то, что он пошел на такой риск, Писарро отвечал, что его собеседник, очевидно, понятия не имеет, что значит быть привязанным к своему слуге{403}. В привычках он был старомоден и практически никогда не расставался с тем нарядом, какой носил во времена своей юности: длинный черный плащ до земли, белые сапоги из оленьей кожи и белая шапка; свой меч и кинжал он тоже носил так, как было принято в старину{404}, – впрочем, позже он часто надевал меховую шубу, которую его кузен Кортес прислал ему из Мехико. Как правило, он носил шейные платки, поскольку в дни мира проводил много времени, играя в шары или различные игры с мячом, например в кегли, «и платок был ему нужен, чтобы утирать пот с лица».

Несмотря на все перечисленные добрые качества, он, как и большинство конкистадоров, был всегда готов проявлять жестокость к своим врагам, а также безжалостно убивать индейцев, чтобы достичь психологического превосходства, компенсируя тем самым свой недостаток в численности{405}.

Его друг и впоследствии соперник, Альмагро, также неграмотный, был на несколько лет младше Писарро – в 1528 году ему, должно быть, было под пятьдесят. Судя по всему, он родился в городе Боланьос-де-Калатрава[59], на дороге из Мансанареса в Сьюдад-Реаль. Вероятно, что он был незаконнорожденным сыном галисийского идальго Хуана де Монтенегро от Эльвиры Гутьеррес, служанки в городе Альмагро. В Эльвире, возможно, текла мавританская кровь – факт, послуживший впоследствии поводом для яростных нападок на Альмагро.

Некоторое время он жил вместе с жестоким братом своей матери, Эрнаном Гутьерресом, но затем бежал к матери в Сьюдад-Реаль, где обнаружил ее замужем за владельцем лавки по имени Селинос. После этого Альмагро отправился в Толедо, где служил у лиценциата Луиса Гонсалеса де Поланко, одного из придворных чиновников (алькальдес де корте) при Католических Величествах и многолетнего советника кастильских королей. Здесь у Альмагро произошла жестокая драка с другим мальчиком, после которой он сбежал в Севилью. Там, в 1513 году, он присоединился к экспедиции Педрариаса в скромнейшем из званий: в должности пажа; а затем участвовал во множестве энтрадас (военных экспедиций) в Кастилью-дель-Оро, и около 1515 года стал близким другом Писарро.

Альмагро обладал совершенно иными качествами, нежели Писарро. Судя по всему, он обладал «настолько превосходным знанием леса, что мог преследовать индейца сквозь густейшие заросли, просто идя по его следу, и будь этот индеец хоть на лигу впереди него, Альмагро все равно настигал его»{406}. Он постоянно ругался и, когда бывал рассержен, обращался с окружающими весьма резко, даже если они были знатного происхождения{407} – но его солдаты любили его за «свободный нрав». Энрикес де Гусман считал его «человеком щедрым, откровенным и либеральным, любящим, милосердным, корректным и справедливым, чрезвычайно боящимся Бога и Короля»{408}. Помимо прочего, он прощал долги так, словно был правителем, а не солдатом. С виду он был, по словам Сьесы, «невысокого роста и довольно безобразным, но обладал великой отвагой и выдержкой»{409}.

Альмагро никогда не был к королевскому двору ближе, чем когда был подростком в Толедо. По этой причине в построении имперского мифа он играл меньшую роль, нежели Писарро. Маловероятно, что его имя было знакомо императору – помимо того, что это имя человека, бросившего вызов властям и оспорившего королевские полномочия. И тем не менее, он сыграл существенную роль в имперской политике того времени.

Некоторое время казалось вероятным, что у Писарро и Альмагро имелся третий партнер – клирик Эрнандо де Луке; но сейчас это выглядит малоправдоподобным. Однако первые двое были в те дни исследований связаны их общим участием в так называемой «компанья» – группе человек, каждый из которых отвечал за собственное снаряжение и оружие и получал взамен предварительно оговоренную долю добычи; эта группировка была известна под именем «Компанья дель Леванте». По всей видимости, губернатор Педрариас тоже имел свой интерес; возможно также, какие-то деньги поступали в экспедицию от богатого поселенца Гаспара де Эспиносы, родом из Медины-де-Риосеко, обладавшего большим опытом в панамских делах, – он действовал через своего сына Хуана, который некоторое время был у Альмагро секретарем{410}.


Император Карл регулярно получал новости от Кортеса в Новой Испании, из Санто-Доминго, от губернатора Рохаса на Кубе, от Педрариаса в Панаме и на северном побережье Южной Америки. Что до Новой Испании, то кабильдо (здание городского совета) в Мехико-Теночтитлане по-прежнему совмещало в себе городские и сельские функции, а сам городской совет оставался смесью новоприбывших людей и опытных конкистадоров, прошедших все битвы бок о бок с Кортесом.

В июле 1526 года в Новую Испанию прибыли двенадцать доминиканцев под предводительством врага Кортеса, фрая Томаса Ортиса, присоединившись к уже обосновавшимся здесь францисканцам. Ортис, по всей видимости, был также врагом индейцев. Вскорости он, а также трое других братьев, заболели и вернулись в Испанию так быстро, как только могли. После них представителями доминиканского ордена остались галисиец фрай Доминго де Бетансос с диаконом, фраем Висенте де Лас Касасом.

Скромно пожив какое-то время в съемном жилье, доминиканцы в 1529 году переместились в монастырь, выстроенный специально для них в Тепетлаостоке, сразу за городской чертой Теночтитлана, где Мигель Диас де Аукс, предприниматель времен конкисты, в 1527 году получил энкомьенду{411}. Вначале их воздействие было менее заметным, чем у францисканцев, поскольку они не интересовались основанием школ и не испытывали энтузиазма в связи с идеей обучать туземцев латыни.

Тем не менее, интерес последних становился все заметнее: есть запись за октябрь 1526 года о туземном бракосочетании по христианскому обычаю, когда женился «Дон Эрнандо», брат «сеньора» Какамы из Тескоко, и семеро его друзей. Присутствовали несколько известных конкистадоров, в частности Алонсо де Авила и Педро Санчес Фарфан, они принесли с собой подарки и «самую ценную из жемчужин» – много вина. За мессой в монастыре последовали банкет и бал, на котором присутствовали 2000 человек{412}. Эта свадьба, однако, была не столь впечатляющей, как бракосочетание Течуипо, любимой дочери Монтесумы, выходившей замуж за Педро Гальего де Андраду после смерти своего первого мужа-испанца, Алонсо де Градо. Совершенно неожиданно, спустя несколько месяцев после этой свадьбы она родила от Кортеса дочь Леонору{413}. Педро Гальего был поэтом из Севильи, у него была дочь Хуана Андрада. Позже он приобрел гостиницу на дороге в Веракрус, а также энкомьенду в Искуинкуитлапилько.

Когда Нуньо де Гусман прибыл в Сан-Эстебан-дель-Пуэрто в Пануко в мае 1527 года, там жили шестьдесят или семьдесят испанцев – в домишках с соломенными крышами, окружавших кирпичную церковь, также крытую соломой, и гранатового цвета муниципальное здание. Гусман созвал испанцев и зачитал им в церкви свои инструкции{414}. Он немедленно распустил большую часть городского совета, заменив их людьми, приехавшими вместе с ним. Он объявил касикам, что прибыл в Пануко как представитель короля Кастилии, который является сам для себя верховным наставником, хотя всегда остается еще Бог на небесах. Бога следует почитать, давая Ему подарки. Если ты ведешь на земле христианскую жизнь, однажды ты будешь жить на небесах в Его присутствии. Если же нет, то ты отправишься в ад, геенну огненную, где будешь гореть вечно. Чтобы обеспечить себе жизнь на небесах, индейцы должны были выстроить в Пануко большую церковь и регулярно ходить в нее, вымаливая для себя прощение. У себя в душе касики должны были сохранять полнейшее повиновение королю Кастилии и выступающему от его имени Гусману. Они должны были выполнять свои обязанности перед новыми испанскими хозяевами, но не более того. Если их хозяева будут требовать большего, об этом следовало докладывать Гусману, чтобы он их наказал{415}.

Видя, что новый начальник обещает быть требовательным и на него скорее всего придется тратиться, несколько энкомендерос — таких как друг Кортеса и тоже уроженец Медельина Антонио де Мендоса, который был в Пануко вице-губернатором, – отбыли, взяв с собой своих овец и рабов. Это был тот самый Мендоса, который в 1521 году по поручению Кортеса плавал в Кастилию с Диего де Ордасом, везя с собой письмо своего командира императору, написанное в октябре 1520 года{416}. Одним из энкомендерос, которые не стали сразу же покидать колонию, был Диего Вильяпадьерна из Матлактонатико, который наказал своим индейцам не давать никаких подарков Гусману, поскольку, как он сказал, вскоре придет Кортес и сотрет его с лица земли. Однако пострадал лишь сам Вильяпадьерна, которого вскоре судили за сговор с Кортесом с целью сделать того королем Новой Испании – идея, лежавшая далеко за пределами воображения капитан-генерала. Его приговором был позорный столб, штраф в пятьдесят песо и потеря энкомьенды{417}.

Не менее суровые наказания были определены и для других, кто осмеливался бросить вызов новым властям. Так, например, Гусман приказал повесить троих своих соотечественников на дереве авокадо якобы за дурное обращение с индейцами – хотя на самом деле они всего лишь пытались не дать Гусману предъявить свои полномочия в Мехико-Теночтитлане. Также Гусман одобрял работорговлю; перевозка мексиканских индейцев (в основном уастеков) из Пануко на острова Вест-Индии была организована в 1527 году одним из доверенных людей нового губернатора, Санчо де Каньего, который прибыл в Новую Испанию вместе с ним. Гусман устанавливал цены: так, например, никто не мог дать за лошадь больше, чем пятнадцать рабов. Рабов нельзя было обменивать на такие товары, как вино или ткани – только на домашний скот. Каньего был жесток; при малейшем поводе для недовольства он мог забить индейца до смерти{418}. Впрочем, испанцам от него тоже доставалось: бывшего команданте Сан-Эстебан-дель-Пуэрто Каньего приказал заковать в кандалы и до смерти забил ногами{419}.

Тем не менее, Гусман все же пытался быть справедливым по отношению к «своим» индейцам. В августе 1527 года он постановил, что ни одна индейская женщина не может быть схвачена испанцем (и несколько испанцев были повешены за неповиновение этому предписанию), что ни один испанец не может присваивать сельскохозяйственную продукцию индейцев, что бродягам должны быть назначены постоянные жилища и что испанцы должны ограничить количество своих носильщиков. Никого из них не следовало заставлять нести груз весом больше арробы (25 фунтов), считая со съестными припасами. Также испанцам запрещалось содержать свиней или другой скот на расстоянии меньше полулиги (около полутора миль) от полей при туземном поселении. Богохульство полностью запрещалось.

Гусман был человеком, характерным для своего времени, со своей темной и светлой сторонами, и соответственно, о нем следует судить двояко. Помимо прочего, он пригласил фрая Грегорио де Санта-Мария, монаха-кармелита, высадившегося в Пануко на пути в Теночтитлан, остаться на его территории, и Санта-Мария этим приглашением на какое-то время воспользовался.

Гусман покинул Пануко в конце 1527 года, приняв предложенный ему пост председателя нового верховного суда Новой Испании. Есть свидетельства, что целью этого назначения было обеспечить короне достаточно сильного представителя, чтобы противостоять Кортесу, чьи намерения в Новой Испании стараниями его многочисленных врагов при дворе стали к этому времени казаться весьма подозрительными. Ответственным за организацию был епископ Гарсия де Лоайса, председатель Совета Индий. Следовало назначить четверых судей первой инстанции, и назначить их должны были в Испании. Одним из них стал Хуан Ортис де Матьенсо, уже имевший многолетний опыт в индейских делах, – он был одним из первых четверых судей, назначенных в Санто-Доминго в 1511 году Эта должность, впрочем, не мешала ни ему, ни его коллегам, таким как Васкес де Айльон, заниматься коммерцией, включая покупку кораблей для приобретения рабов на материке или на «бесполезных островах». Ортис де Матьенсо был племянником Санчо де Матьенсо, первого казначея Каса-де-ла-Контратасьон. К тому времени, как ему удалось добиться такого же поста в Новой Испании, он был уже стар и неспособен бороться с авторитетом Гусмана, даже если бы и захотел.

Вторым судьей верховного суда был лиценциат Алонсо де Парада, также обладавший немалым опытом жизни в Новом Свете: в 1515 он был хуэс де ресиденсиа в Ла-Консепсьон в Санто-Доминго. Уроженец Саламанки, он получил энкомьенду в Санто-Доминго, а затем на Кубе, вслед за чем сделался командиром дополнительной флотилии кораблей Нарваэса, потерпевшей крушение возле Юкатана. Парада был нотариусом в Сантьяго-де-Куба и засвидетельствовал клятву Кортеса повиноваться Диего Веласкесу, которую тот давал перед тем, как отправиться в экспедицию в 1519 году{420}. По всей видимости, в 1524 году Парада был союзником Олида против Кортеса.

Перед самым назначением в Теночтитлан Парада побывал в Испании, где написал меморандум о характерных особенностях этой империи. Он сообщил Совету Индий, что в Санто-Доминго все церкви покрыты тростниковыми крышами и что в этой колонии имеются семь или восемь сахарных заводов. Парада указал, что для работы на этих заводах, равно как и на других таких же, существующих на Канарских островах или Мадейре, необходимы рабы. Испания должна договориться с королем Португалии о регулярной поставке черных рабов – поскольку именно португальцы владели западным побережьем Африки, где можно было найти подобный товар. Он считал, что половина этих рабов должны быть женщинами{421}.

Третьим судьей был Диего Дельгадильо, уроженец Гранады и извечный критик Кортеса. Его биография не была безупречной, поскольку он похитил двух индейских девушек, нашедших убежище в францисканском монастыре в Мехико.

Четвертым судьей верховного суда был назначен лиценциат Франсиско Мальдонадо, уроженец Саламанки, который, очевидно, не считал, что эта должность требует его присутствия на месте, – он появился в Новой Испании лишь в 1529 году и вскоре после этого умер.

Предполагалось, что верховный суд будет рассматривать как гражданские, так и уголовные дела. Среди первых рассмотренных судом дел был необычный случай молодого Тласкальтека Кристобаля, который был убит собственным отцом Акшотекатлем за попытки обратить того в христианство. Параллельно слушалось дело кузнеца Эрнандо Алонсо, которого доминиканцы признали виновным в следовании еврейским обычаям, – он запрещал своей жене ходить в церковь во время менструальных периодов и крестил ребенка согласно еврейскому обряду. Алонсо был признан виновным и позже сожжен в Мехико-Теночтитлане; это был первый конкистадор, кого постигла подобная участь{422}.

После того как Гусман отправился в Теночтитлан, в Пануко его место занял лиценциат Педро де Мондрагон – судья, по всей видимости обладавший некоторыми человеческими чувствами, поскольку он отказал в помиловании испанцу, надругавшемуся над восьмилетней индейской девочкой; впрочем, он до конца своей жизни ощущал свою вину, поскольку считал, что поступил чересчур сурово{423}.

Тем временем Кортес в своем новом дворце в Куэрнаваке начинал понимать, что несмотря на его огромные заслуги и цветистые письма, которые он писал о своих достижениях (его пятое письмо к Карлу V было написано в сентябре 1526 года){424}, он никогда не решит свои затруднения с соперниками, если не будет иметь открытой поддержки со стороны короля. Гусман в Пануко вел себя неприемлемым образом. Казначей Альфонсо де Эстрада, обладавший теперь в Мехико верховной властью, держался подчеркнуто недружелюбно – несмотря на то что ему было недвусмысленно сказано, что он не может быть хуэс де ресиденсиа в отношении Кортеса; помощник Эстрады, Хуан де Бургос, опытный торговец, переправивший в 1521 году Кортесу в Новую Испанию нао с Канарских островов, полный припасов, теперь был не менее враждебен.

В апреле 1528 года император Карл приказал Кортесу вернуться в Испанию{425}. Приверженцы последнего, такие как герцог Бехарский, друживший со всей семьей Кортесов, советовали ему повиноваться. Так Кортес решил вернуться домой впервые со времени своего изначального путешествия в Санто-Доминго в 1506 году, более двадцати лет назад. Он отправился в путь почти сразу же, передав власть над своими владениями в Новой Испании своему кузену – лиценциату Хуану де Альтамирано, а также Педро Гонсалесу Гальего и Диего де Окампо. С собой он взял Гонсало де Сандоваля и Андреса де Тапию, большое собрание сокровищ и произведений искусства, растений и минералов, а также большую группу индейцев, возглавляемых двумя сыновьями Монтесумы (доном Педро Монтесумой и доном Мартином Кортесом Нецауальсеколотлем[60]) и сыном Тласкаланского владыки Машишкастина, «доном Лоренсо». С ними также отправлялись восемь индейцев, умевшие играть в сложные игры при помощи ног{426}.

Кортес прибыл в Палос – порт, откуда в 1492 году отплыл Колумб, – в мае 1528 года. Здесь, в монастыре Ла-Рабида, Сандоваля свалила болезнь. Будучи слишком слаб, чтобы предотвратить кражу своего золота, он в скором времени после этого скончался.

До Испании добрались новости из Панамы и Дарьена: Педрариас подавил «мятеж» (как он это назвал) Эрнандеса де Кордобы, которого приказал казнить. Гонсалес де Авила скончался. Услышав это последнее сообщение, Исабель де Бобадилья принялась хлопотать о том, чтобы ее мужа, Педрариаса, вновь назначили губернатором и капитан-генералом Никарагуа.

Флорида тем временем никак не поддавалась усилиям испанцев покорить ее. В середине июля 1526 года Васкес де Айльон выступил из Пуэрто-Принсипе в Санто-Доминго – это была первая экспедиция, которую он возглавлял лично. Флотилию составляли три боевых корабля – флагман «Ла-Бретона», «Санта-Каталина» и «Чоррука», – а также бригантина, перевозившая 500 человек и около восьмидесяти лошадей. Среди спутников Айльона были доминиканец фрай Антонио де Сервантес, фрай Педро де Эстрада и фрай Антонио де Монтесинос, кузен знаменитого проповедника, носившего то же имя. Айльон добрался до реки, которую назвал Иорданом; там «Бретона» села на мель, хотя остальные суда плавали по ней без помех. Тем не менее Айльон решил, что это плохое место для основания колонии, и двинулся дальше на север, к другой реке – по-видимому, на территории нынешнего штата Нью-Джерси. Там Айльон умер, и на этом все его планы завершились. Остальные члены его экспедиции с грехом пополам возвратились в Санто-Доминго.

В эти годы были предприняты и другие путешествия – например плавание Себастьяна Кабота из Ла-Коруньи к реке Ла-Плата и затем к реке Парагвай. Кабот был пилото майор при Каса-де-ла-Контратасьон и разыскивал загадочного великого белого вождя (el gran cacique blanco) этого региона. В эстуарии Ла-Платы он столкнулся с Диего Гарсией, который прибыл туда с аналогичным заданием из Севильи. Они не смогли договориться, в чьих интересах собираются действовать, но тем не менее продолжили экспедицию вместе, оставив небольшой гарнизон в Эспириту-Санто, на месте будущего Буэнос-Айреса. Они проплыли вверх по рекам Парагвай и Пилькомайо, где подверглись ожесточенному нападению и были вынуждены повернуть назад. Вернувшись, они обнаружили, что все испанцы, оставленные ими в Эспириту-Санто, мертвы, а гарнизон уничтожен. Им ничего не оставалось, как вернуться вместе в Испанию, где они затеяли друг против друга судебное разбирательство, которое, как это было свойственно многим тяжбам того времени, так и не пришло к завершению.

Кабот был одним из полудюжины великих людей нового поколения, поколения завоевателей-исследователей. Однако как бы он ни был велик, его положение было никоим образом не сравнимо ни со славой знаменитого покорителя Новой Испании, ни с известностью эстремадурца Писарро, которого ожидала его миссия в Перу.

Глава 11

Три гиганта эпохи: Карл, Кортес, Писарро

Хотя ваша добродетельность и порождает во мне великие надежды, страхи не оставят меня до тех пор, пока вы не распрощаетесь с этим несправедливейшим и опаснейшим миром и не удалитесь в монастырь, как в надежную гавань.

Эразм Роттердамский, «De Contemptu Mundi» («О презрении к земному»)

В 1528 году в Испании собрались три величайших человека своей эпохи: Карл, король и император, и двое его наиболее значительных подданных – Эрнандо Кортес, завоеватель Новой Испании, и Франсиско Писарро, будущий завоеватель Перу. Карл по-прежнему находился в состоянии войны с королем Франции Франциском; он послал Бальтазара Мерклина, вице-канцлера империи, призвать немецких властителей вооружаться против этого государства. В Бургосе появились герольды как из Англии, так и из Франции, с объявлением войны во имя сохранения «безопасности и духа христианства». Карл ответил тем, что вызвал Франциска на дуэль, обвинив его в несоблюдении кодекса чести, хранить который они оба клялись. Франциск вызов принял и потребовал установить время и место предстоящей дуэли. Позднее рационально мыслящие советники с обеих сторон отговорили своих монархов от настолько личного испытания судьбы.

В то же самое время Карл готовился к визиту в Италию, где надеялся быть коронованным от рук папы, возможно в Болонье. Это означало также необходимость подготовить императрицу Изабеллу к исполнению в его отсутствие роли регента. Карл присылал ей множество советов, как в отношении поведения, так и касательно государственных дел. Каждую пятницу она должна была посещать заседания Государственного совета.

Карл выпустил указ о передаче всех полномочий королеве{427}. Он объявил ей, что отныне председателем Королевского совета Кастилии является дон Хуан Пардо де Тавера, архиепископ Сантьяго (кардинальский сан он получит в 1531 году), объяснив ей некоторые особенности осторожного, скрупулезного и утонченного характера Таверы и не забыв упомянуть, что он враг инкисидор-хенераля, чрезмерно либерального эразмиста Алонсо де Манрике.

Сейчас Таверу помнят благодаря выстроенному им великолепному госпиталю у городских ворот Толедо – хотя фактически он назывался госпиталем Сан-Хуан-Баутиста (Святого Иоанна Крестителя), его знали также как «госпиталь за городской стеной» (hospital de Afuera). Это внушительное здание в стиле толедского ренессанса было отведено под лечебницу для всех заболеваний – возможно, копируя, или по меньшей мере идя вслед за знаменитым госпиталем Санта-Крус в Вальядолиде. Так же как и Санта-Крус, госпиталь Таверы вначале был в не меньшей степени моргом, нежели клиникой. Строительство началось в 1540 году; первым архитектором был Алонсо де Коваррубиас, затем его сменил Эрнан Гонсалес де Лара. Впоследствии в нем принял участие и изысканный Николас де Вергара, трудившийся над башнями госпиталя в 1570-х годах.

В апреле 1528 года двор находился в Мадриде. В мае инфант Филипп был признан наследником трона; это произошло в церкви мадридского монастыря Сан-Херонимо. В сентябре Карл обратился одновременно к Королевскому совету Кастилии и Государственному совету, оповещая их членов, что он намеревается отправиться в Италию, чтобы получить корону императора из рук папы. Кроме того, он хотел попытаться убедить первосвященника созвать Вселенский собор, чтобы дать формальный ответ Лютеру{428}.

Карл не спрашивал у своих советов разрешения отправиться в Италию – он просто информировал их, что отправляется. Позже Гаттинара объяснял, что было много таких, кто хотел бы воспрепятствовать отъезду Карла – им была ненавистна мысль о том, что важнейшие решения будут приниматься неизвестной для них императрицей Изабеллой в роли регента. Великая герцогиня Маргарита Бургундская, так же как и сама императрица, отговаривала Карла ехать в Италию{429}. Она считала, что все его усилия и средства должны быть потрачены на защиту Европы от турецкой угрозы.

Однако план коронации имел и свою идеалистическую сторону. Повсюду постоянно слышались эразмианские идеи о будущем церкви. «Разве не может Церковь выказать свою терпимость, равно как и щедрость?» – спрашивал благородный Антонио де Гевара в речи, которую Карл прочитал в Мадриде, провозглашая свою встречу с папой в Болонье. В представлении Карла он отправлялся в Италию за духовным обновлением в не меньшей степени, нежели ради коронации.


Совсем незадолго до возвращения Кортеса в Испанию в мае 1528 года его бывший лейтенант Педро де Альварадо получил от короны титул губернатора и аделантадо Гватемалы с доходом в 562 тысячи мараведи в год, и был представлен к ордену Сантьяго – честь, на обладание которой он в молодости претендовал, якобы получив ее вслед за своим отцом. Однако прежде чем выступить к своему новому месту службы в Гватемале, Альварадо женился на кузине герцога Альбукерке, Беатрис де ла Куэва (ранее конкистадор был женат на ее старшей сестре Франциске, но она умерла).

Королевский двор в то время был вынужден довольствоваться противоречивыми сообщениями о Кортесе. Альварадо и фрай Диего де Альтамирано хвалили его, в то время как Эстрада и Альборнос, а также доминиканец фрай Томас де Ортис, занимали по отношению к нему враждебную позицию. В этих обстоятельствах Карл посчитал, что лучшее, что он может сделать, – это послать своего кузена, Педро де ла Куэва, одного из своих мажордомов, комендадор майор Алькантары и родственника жены Альварадо, в Новую Испанию, дав ему 300 вооруженных солдат, чтобы отрубить головы Кортесу и его сподвижникам, буде окажется, что они виновны в тех серьезнейших преступлениях, в которых их обвиняли доминиканцы (убийство его жены и соратников).

Когда Кортес вернулся в Испанию, было трудно решить, как с ним обращаться. Колумб после открытия нового мира тоже вернулся с грузом сокровищ и получил многочисленные награды. Поскольку деяния Кортеса были не менее выдающимися, вопрос стоял о том, следовало ли пожаловать ему титул, или пенсию, или же сделать его военачальником в Европе?

Сойдя на берег в Палосе с эскортом в пятьдесят человек, Кортес прежде всего отправился во францисканский монастырь Ла-Рабида, излюбленное пристанище Колумба в этих местах. Кое-кто утверждает, что Кортес встретился там со своим дальним родственником Франсиско Писарро – но эта встреча, если она и случилась, не могла произойти в мае 1528 года, поскольку в то время Писарро был еще в Панаме; если они и встречались, то это произошло позже, в Толедо.

Из Ла-Рабиды Кортес отправился в Севилью, где остановился у герцога Медина-Сидония, в его дворце в западной части города{430}. Герцог дал ему хороших лошадей, чтобы он мог продолжить свое путешествие ко двору в Толедо. Покоритель Мексики двинулся дальше – возможно, задержавшись в Медельине, чтобы посетить свою мать, и затем остановившись на несколько дней в монастыре иеронимитов в Гуадалупе, где, как говорят, он имел короткую связь с Франсиской де Мендоса, сестрой жены Кобоса. Однако благодаря поддержке своего отца, к этому времени покойного, Кортес уже был формально помолвлен с Хуаной Рамирес де Орельяно, племянницей герцога Бехарского – брак, который обеспечивал ему вход в высшее общество, равно как он обеспечивал дальнейшее обогащение знаменитого кастильского семейства Суньига, главным представителем которого являлся герцог. Повсюду, где бы он ни появлялся, Кортес раздавал подарки – и не последними среди получателей были сестры Мендоса. Его дар монастырю в Гуадалупе представлял собой изображение скорпиона, однажды укусившего его в Пацкуаро, – фигурка насекомого была сработана из золота и украшена изумрудами, жемчугом и мозаикой{431}.

В Толедо Кортес был представлен императору своим предстоящим тестем, герцогом Бехарским, а также адмиралом Кастилии Фадрике Энрикесом и Кобосом. Кортес принялся рассказывать о своих завоеваниях, своих путешествиях, своих индейцах, своих ягуарах и своих лишениях. Однако Карл мог уделить ему лишь немного времени: он был слишком занят собственными разногласиями с королем Франции, а также случившимся у него первым серьезным приступом подагры. Осматривать привезенные Кортесом сокровища было поручено Кобосу. Однако при известии, что Кортес, все еще пребывавший в съемных апартаментах в Толедо, находится под угрозой серьезной болезни (вызванной, по словам Диаса дель Кастильо, возобновлением знакомства с тяжелыми испанскими обедами), император «в сопровождении множества знатных лиц» явился его навестить, что было великой честью{432}.

Карл задал Кортесу три вопроса: каких субсидий или уступок он требует от короны, какую политику собирается проводить в отношении туземного населения и как благодаря Новой Испании может быть увеличен королевский доход?{433} В ответ Кортес заявил, что хочет, чтобы признание за ним права на владение 25 тысачами индейцев было подтверждено передачей ему двадцати местностей в Новой Испании, которые он перечислил{434}. По его мнению, Испания должна ставить своей целью «сохранение и увековечение коренного населения» посредством благого воздействия на него со стороны «пастырей Церкви». Чтобы увеличить королевский доход, завоеванные земли должны быть разделены между испанцами, как если бы это происходило в Кастилии.

Кортес предложил, чтобы при покупке или продаже земли в казну уплачивались налоги, а главные города Новой Испании оставлялись за короной. В ответ на эти предложения король заметил, что Кортес, по-видимому, требует больших уступок и что те немногие люди в Кастилии, которые как-то разбираются в географии Новой Испании, испытывают естественное удивление – в особенности при известии, что некоторые из упомянутых мест (Тескоко, Теуантепек и все морские порты) предполагается сделать королевскими владениями. Также оставался открытым вопрос, какую власть Кортес будет иметь над своими вассалами: будут ли в его ведении только гражданское судопроизводство, или и криминальные дела тоже?

Завоеватель Мексики продолжал эпизодически появляться при испанском дворе в период между маем 1528-го и мартом 1530 года. Впервые он появился на публике на богослужении в Толедо – по всей видимости, это происходило в кафедральном соборе, куда он прибыл с опозданием и уселся рядом с Генрихом Нассауским, на императорской скамье. Это посчитали свидетельством его высокомерия, в то время как на самом деле это было всего лишь невежество – впрочем, грех едва ли более простительный{435}.

В последующие месяцы Кортес вместе со своим окружением пропутешествовал вместе с двором в Монсон, затем в Сарагосу и обратно в Толедо. Спустя несколько месяцев, в июле 1529 года, в Барселоне, император провозгласил его «маркизом Долины Оахака» и подтвердил за ним звание капитан-генерала Новой Испании, а также Южного моря{436}. Эти титулы выглядели странно: Оахака была наиболее сомнительным из владений, на которые притязал Кортес, а владетелями океанов обычно именовались адмиралы, а не капитан-генералы. Тем не менее, Кортес с тех пор всегда именовался маркизом дель Валье де Оахака, несмотря на то, что вскорости потерял политический контроль над этим городом.

Ни от чьего внимания не ускользнуло также, что он не был вновь назван «губернатором» Новой Испании – титул, полученный им в 1522 году. Карл упомянул об этом в письме к нему от апреля 1529 года, сказав, что, разумеется, он не сомневается, что Кортес способен и дальше исполнять губернаторские обязанности, однако это «не является уместным» (pero no conviene){437}. Впрочем, Кортес получил некоторые другие, неожиданные милости: к примеру, верховному суду Новой Испании было приказано признать за ним его владения, выплатить издержки его экспедиции к Молуккским островам и простить ему разнообразные долги.

На протяжении своего затянувшегося пребывания в Испании Кортес также послал своего сподвижника, Хуана де Рада (иногда его называют Эррада), в Ватикан, с богатыми подарками, включавшими драгоценные камни, золотые украшения и двоих ножных жонглеров. Папа Климент был в восторге; он сделал Рада пфальцграфом и выпустил буллу, признавая троих незаконнорожденных детей Кортеса{438}. Еще одной буллой Кортес признавался попечителем госпиталя Консепсьон-де-Хесус. Также папа позволил ему получать десятину со своих владений, которую следовало направлять на строительство церквей и госпиталей.

Пребывание Кортеса в Испании завершилось его давно планировавшейся женитьбой на Хуане Рамирес де Орельяно в герцогском дворце в Бехаре в апреле 1529 года. Кортес преподнес своей молодой жене в подарок пять изумрудов ценой, как говорили, в 100 тысяч дукатов. Один изумруд был огранен в форме розы, другой – охотничьего рога, третий – рыбы с золотыми глазами, четвертый – колокола с жемчужиной вместо языка, и последний – в виде чаши с золотой ножкой и девизом: «Inter natos mulierum non surrexit major»[61]. Группа генуэзских купцов, видевшая эти изумруды в Ла-Рабиде, предлагала 40 тысяч дукатов только за один из них. Говорили, что императрица, услышав об этом подарке, сказал, что была бы не прочь иметь эти изумруды сама. Кортес ответил, что уже подарил их Хуане и они ей очень дороги. По-видимому, единственным из мексиканских сподвижников-конкистадоров Кортеса, присутствовавшим на бракосочетании в Бехаре, был Диего де Ордас, написавший об этом в Новую Испанию своему племяннику Франсиско Вердуго{439}.


В XVI столетии часто случалось так, что, хотя монархов рисовали много – и, как это было в случае Карла V, знаменитые художники, – менее значительные персонажи оказывались обойдены их вниманием. Тем не менее, Кортес по меньшей мере дважды был нарисован Кристофом Вейдитцем, немецким художником из Страсбурга. Вейдитц прибыл в Испанию в свите культурного польского посланника Дантиска – счастливое напоминание о тех временах, когда богатые поляки могли позволить себе содержать в своем окружении бедных немцев.

Первый нарисованный им портрет Кортеса представлял собой набросок карандашом и акварелью – на нем конкистадор был изображен стоящим рядом со своим гербом. Скорее всего этот портрет был сделан около 1528 года, во время пребывания Кортеса в Испании. Это всего лишь набросок, который, несомненно, не передает настоящего облика Кортеса. На нем конкистадор изображен со светлой бородой, что противоречит описаниям хронистов, которые (например, Берналь Диас дель Кастильо) сообщают, что его борода была черной.

Вейдитц подружился с Кортесом и нарисовал также его миниатюру для медальона, с которой существует несколько копий. Это рисунок в темных тонах, более зрелый и серьезный, нежели акварель. Судя по всему, существовала и третья работа Вейдитца – поскольку Дантиск упоминает о ней в письме своему другу, польскому канцлеру Шидловецкому в Краков{440}.

Позже еще один портрет Кортеса написал обыспанившийся фламандец Педро де Кампанья (Питер де Кемперер) для итальянского коллекционера живописи Паоло Джовио. Картина была написана около 1546 года, но позже исчезла – впрочем, с нее было сделано несколько копий{441}. Разумеется, позже писали и другие портреты знаменитого конкистадора, но уже не при его жизни{442}.

На всех этих изображениях мы видим Кортеса проницательным, расчетливым, невозмутимым, исполненным размышлений мужем, наделенным силой и властью, – достоверный образ военачальника эпохи Возрождения, который одновременно является губернатором колоний.


На протяжении тех недель, что он провел в Толедо до своего отъезда в Италию 8 мая 1529 года, Карл также встретился с Франсиско Писарро, прибывшем в Испанию в январе этого года из Номбре-де-Диос, что на берегу Панамы. По дороге Писарро сделал остановку в Санто-Доминго; затем, прибыв в Санлукар-да-Баррамеда, отправился оттуда в Севилью, где его ждал резкий прием со стороны географа Мартина Фернандеса де Энсисо, – тот заявил, что Писарро должен ему денег еще с тех давних пор, когда они вместе были в Ла-Антигуа в Дарьене{443}. Вскоре Писарро с его спутниками оказались за решеткой, но Совет Индий освободил их, заплатив пеню из денег, которые они привезли с собой.

Следует напомнить, что вместе с Писарро был, во-первых, лиценциат Диего дель Корраль – ветеран самых первых дней завоевания Дарьена и недруг Бальбоа, хотя и большой любимец Писарро; он казался подходящим человеком для того, чтобы выступить в защиту Писарро. К этому времени он был уже богат и обзавелся женой-индеанкой, от которой имел множество детей. Вторым спутником Писарро в Испании был Педро де Кандия, великан-критянин, служивший артиллеристом в испанской армии с 1510 года, – греки в те дни нередко выступали в этом качестве. Он служил в Малой Азии, в Италии и непосредственно в Испании, после чего в 1526 году отправился в Новый Свет в свите нового губернатора Панамы Педро де лос Риоса. К этому времени у него в Испании уже была жена, жившая в Вильяльпандо, в Саморе – это маленький городок между Бенавенте и Вальядолидом. В Испании его рассказы о его приключениях в Перу воспринимались испанской публикой с изумлением.

Прибыв в январе 1529 года, Писарро провел в Испании около года. Вместе со своими спутниками он представился ко двору в Толедо, приведя с собой нескольких индейцев и лам, а также выставив множество сундуков с различными любопытными перуанскими изделиями и, что важнее всего, большим количеством золота.

Формально Совет Индий с 1523 года возглавлял назначенный на этот пост епископ Гарсия де Лоайса, однако поскольку он также являлся королевским духовником, король взял его с собой в Рим, где он проболтался несколько лет, не делая абсолютно ничего, что являлось обычным времяпровождением святых отцов в Ватикане. Так что де-факто председателем Совета являлся Гарсия Фернандес Манрике, граф Осорно, весьма суровый государственный чиновник, которому суждено было оставаться на этом месте вплоть до 1542 года. Он был отдаленно связан с королевской фамилией через свою бабку из рода Энрикесов, а через мать являлся внуком первого герцога Альба{444}.

В публичной жизни Осорно был человеком уравновешенным, но в частной порой вел себя глупо{445}. Он был первым представителем светской аристократии, оказавшим влияние на американские дела. Это был человек весьма опытный – он был пажом инфанта Хуана, затем находился в армии вместе с герцогом Альбой при завоевании Наварры, был коррегидором в Севилье, вслед за чем стал председателем Совета приказов. В конце концов император счел его чересчур бюрократичным, но на тот момент замена кардинала графом казалась для всех облегчением{446}. Он был близким другом кардинала Пардо де Тавера, что в то время имело немалое значение в испанской административной политике.

Другими советниками по делам Индий, разговаривавшими с Писарро, были Гонсало Мальдонадо, епископ Сьюдад-Родриго, Луис Кабеса де Вака, епископ Канарских островов, и лиценциат Хуан Суарес де Карвахаль – бывший судья в верховном суде Вальядолида и некогда женатый на племяннице председателя Совета Гарсии де Лоайсы. Незадолго до этого его сделали епископом отдаленной епархии Луго в Галисии.

Также при разговоре присутствовали Педро Мануэль, сын Хуана Мануэля, старого придворного и по-кошачьи коварного посла, поддерживавшего во Фландрии как Филиппа, так и Карла, – его интересовали Молуккские острова, – и Гаспар де Монтойя из Миранды-дель-Эбро, который работал на Пардо де Таверу и был автором пронзительной защитной речи Екатерины Арагонской против Генриха VIII.

Еще одним членом Совета был Родриго де Кастро, бывший судья в канцлерском суде Гранады. Он тоже был протеже Пардо де Таверы, и хотя формально он являлся председателем Совета Кастилии, но по всей видимости, имел опосредованный контроль также и над Советом Индий, как если бы тот был по-прежнему от него зависим, а не являлся отдельной организацией.

Писарро рассказал Совету Индий обо всем, что он увидел в Южной Америке. Он желал, чтобы Совет одобрил его великий проект по завоеванию Перу. Выслушав его, советники были впечатлены испытаниями, выпавшими на долю высокого эстремадурца. Они посоветовались с Карлом, и в июле Писарро была дарована власть и любая другая официальная поддержка, которой он мог пожелать в этой новой, пусть еще неизведанной земле. Ему был пожалован титул аделантадо майор Перу, которое следовало отныне именовать «Новой Кастилией», а также капитан-генеральская и губернаторская должности во всех землях, которые ему предстояло завоевать.

По этому контракту (капитуласьон) от 26 июля 1529 года Писарро дозволялось «продолжить означенное открытие, завоевание и заселение провинции Перу на протяжении 200 лиг (600 миль) вдоль этого берега»{447}, – ограничение, позднее ставшее причиной разногласий и даже междоусобной войны между испанцами. Один из пунктов касался его должности капитан-генерала и губернатора Перу с пожизненным жалованьем в 725 тысяч мараведи в год – доход, который ставил Писарро несравнимо выше Педрариаса, получавшего за ту же должность 366 тысяч мараведи, при том что никакой инфляции тогда фактически не существовало. Это жалованье следовало получить с новозавоеванных земель, и Писарро должен был выплачивать из него содержание главы муниципалитета (алькальде майор), десяти щитоносцев, тридцати пехотинцев, доктора и аптекаря. Кроме того, он должен был оплатить дорогу монахам, которые поедут вместе с ним.

Были назначены и некоторые другие должности: Писарро, по воспоминаниям хрониста Сьесы, «оставил большую и лучшую часть себе, не вспомнив о том, сколь много выстрадал и заслужил его товарищ [Диего де Альмагро]»{448}. Так, Писарро забыл об аделантамьенто, которого ожидал Альмагро. Альмагро предстояло сделаться вице-губернатором крепости Тумбес – города, который они с Писарро посетили во время своего предыдущего путешествия; а Луке, священник, также внесший свой вклад в финансирование предстоящей экспедиции, был назначен епископом того же города и защитником (протектором) индейцев данной провинции. Фактически в то время Тумбес был покинут, поскольку между этим городом и соседним, под названием Пуна, произошло сражение, которое последний выиграл.

Среди других кандидатур, намеченных для предстоящего путешествия в Перу, был Бартоломе Руис де Эстрада, опытный штурман, которому предстояло стать piloto mayor del mar del sur и городским советником Тумбеса с жалованьем в 75 тысяч мараведи в год. До этого он уже несколько лет работал на Писарро и Альмагро. Критянин Кандия, также сопровождавший Писарро в Испании, был назначен командующим артиллерией в экспедиции и должен был получать 60 тысяч мараведи в год. Он также получил должность советника в призрачном городе Тумбес.

Все те, кто были вместе с Писарро на острове Гальо – «тринадцать славных», – отныне должны были именоваться идальго – или же, если они уже были идальго, «рыцарями Золотой шпоры». Это ставило экспедицию Писарро в один ряд с новомодными рыцарскими романами наподобие «Амадиса Греческого», опубликованного Кристобалем Франсесом в Куэнке в январе 1530 года{449}.

Заключенный с Писарро контракт был подписан регентствующей императрицей («Yo la Reina»), Осорно, выступавшим в роли председателя Совета Индий, и давним членом этого Совета на жалованьи, доктором Бельтраном. Документ также подписал племянник Кобоса, Хуан Васкес де Молина, – от имени своего дяди, уехавшего в Италию вместе с императором. (Близость к императрице пошла Васкесу на пользу: в скором времени он стал ее главным секретарем{450}.) Несмотря на то что Писарро привез в Испанию нескольких индейцев с окраин империи инков, а также пару туземных животных, тем не менее остается удивительным, что корона сочла в своих интересах финансировать подобное предприятие, пусть даже и в скромном масштабе{451}.

Добытое в Перу золото облагалось десятипроцентным налогом на протяжении шести лет, и двадцатипроцентным – по истечении этого срока. Выплата других налогов (альмохарифасго, алькабала) приостанавливалась. Писарро давалось шесть месяцев на то, чтобы подготовить свою экспедицию; он мог забрать 150 человек из самой Испании и еще 100 из американских колоний, хотя ему запрещалось брать с собой новообращенных христиан (крещеных евреев или мусульман), цыган, иноземцев и судейских.

Писарро вернулся «домой» в Трухильо, где завербовал четверых своих братьев. По-видимому, от этого визита не осталось никаких записей, хотя священник Педро Мартинес Калеро вспоминает, что встречался с ним в то время{452}. Наиболее выдающимся приобретением Писарро был его брат Эрнандо, о котором Овьедо писал, что он был единственным законным сыном своего отца, в связи с чем испытывал вполне понятную гордость{453}. Ему было всего лишь двадцать пять лет. В Трухильо в то время было около двух тысяч весинос – полноправных граждан; из них около семидесяти были идальго, в то время как 213 человек из населения города принадлежали к городской знати.

Среди других людей, завербованных в то время, были францисканец[62] фрай Висенте де Вальверде, Педро Баррантес – отдаленный родственник Писарро; Франсиско де Авалос из знаменитой фамилии маркизов Пескара; Хуан Писарро де Орельяна, также состоявший с Писарро в отдаленном родстве{454}. Несомненно, Писарро посетил в Севилье банкиров, таких как братья Ильескас, Франсиско Гарсия или Диего Мартинес{455}, – и, возможно, повидался с одним или двумя из знаменитых генуэзцев, которых можно было найти в то время в Севилье, – таких людей, как Андрес Ломелин или Кристобаль Сентурион, Хуан Якоб Спинола или Херонимо и Грегорио Каттанео, – не говоря уже о флорентинцах, таких как Якоб Боти. Затем Писарро отправился в севильский порт Санлукар-де-Баррамеда, где купил четыре корабля, на которых ему предстояло отправиться в Новый Свет, увозя с собой в целом 185 человек{456}. Шестеро из этих пассажиров были доминиканскими монахами. Казначеем экспедиции стал Алонсо де Рикельме, инспектором – Гарсия де Сальседо, а счетоводом – Антонио Наварро.

Во время пребывания в Севилье Писарро был награжден званием рыцаря весьма высокочтимого ордена Сантьяго. Путь экспедиции пролегал, как обычно, через Канарские острова, где была сделана остановка на острове Гомера; следующим пунктом была Санта-Марта на северном побережье Южной Америки, где губернатор Гарсия де Лерма снабдил их множеством фантастических сведений о Перу – якобы там кишат змеи, ящерицы и дикие собаки. Услышав эти новости, некоторые наиболее робкие члены экспедиции передумали продолжать путешествие. Остальные выступили в Номбре-де-Диос, куда уже дошла весть об успехе Писарро в Испании и где Диего Альмагро со штурманом Бартоломе Руисом, а также священником Луке уже ожидали его возвращения, кипя гневом на то, что он настолько пренебрег их интересами.

Кстати говоря, это был весьма многообещающий момент в истории Испанской империи: в январе 1530 года Совет Индий открыл торговлю с Новым Светом для восьми[63] новых портов – ими были Ла-Корунья, Байона-де-Галисия, Авилес, Ларедо, Бильбао, Сан-Себастьян, Малага и Картахена. Это был большой шаг вперед, несмотря на то что всем кораблям пришлось вернуться в Севилью, чтобы заплатить соответствующие налоги{457}.


Изабелла, императрица-регент, в 1528 году начала иметь некоторое влияние. Невозмутимая, с бледным лицом, очень рассудительная и ответственная, она была воспитана духовником своей матери фраем Гарсией де Падилья, а также фраем Эрнандо Ньето – людьми, которые принесли в Португалию строгую трактовку религиозности, известную как «Обсервансиа». Еще одним человеком, повлиявшим на нее в том же направлении, был Гийомар де Мело, позже ставший ее главным помощником. Ее майордомо майор был граф Миранда, еще один представитель рода Суньига, старший брат воспитателя принца Филиппа.

Несмотря на то что в отсутствие Карла она была регентом, «отъезд императора принес Ее Величеству большую боль, ввиду страха, что он будет в отлучке дольше, чем обещал; и в этом нет ничего удивительного, поскольку ее жизнь весьма тосклива, когда его нет рядом»{458}. Императрица принимала разлуки с мужем очень тяжело, но утешала себя «тем соображением, что отсутствие ее мужа, которого она столь преданно любит, необходимо для служения Господу, для пользы христианства и святой веры». В 1529 году у нее был весьма профессиональный регентский совет в составе Миранды, Таверы и чрезвычайно опытного Хуана Мануэля – хотя ее двор был гораздо меньше, нежели обширные компании, принятые у бургундцев.

Карл прибыл в Геную морем, через Монако и Савону (которую французы некогда планировали сделать своим альтернативным форпостом для контроля над Лигурией). Город подготовился к встрече – с 200 маленьких лодок ему кричали «Карло, Карло! Имперо, имперо! Чезаре, чезаре!», а для его сошествия на берег был специально сооружен длинный причал, устланный коврами и золотой парчой. Показался огромный шар, на вершине которого восседал орел, разбрызгивавший ароматную воду, и мальчик, символизировавший Правосудие, вручил императору ключи от города.

Такой прием стал возможен для Карла благодаря тому, что в 1527 году этот торговый город был открыт для него адмиралом Андреа Дориа, перешедшим со стороны Франции на сторону империи. Карл даже пересек северную часть Средиземного моря на одном из кораблей Дориа. (Из Барселоны он отбыл также с большой помпой: когда его армада покидала гавань, команда флагмана принялась выкрикивать его девиз: «Plus ultra, plus ultra», и этот крик подхватили на других галерах{459}.) Затем Карла приветствовали три кардинала, посланные папой, герцог Феррара, а также Алессандро де Медичи, последний из главной ветви этой знаменитой фамилии (впрочем, даже он был уже незаконнорожденным){460}.

Успех Карла в Италии казался еще более поразительным, учитывая, что в августе его дорогая тетя Маргарита и Луиза Савойская, мать Франциска I, подписали так называемый «paix des dames», который был чрезвычайно выгоден для Карла. Это было подтверждение Мадридского мира 1526 года – за исключением того, что здесь был выпущен пункт о восстановлении Бургундии. Франциск признавал Карла властителем Фландрии и Артуа и отказывался от своих прежних притязаний на Милан, Геную и Неаполь. Молодые французские принцы, которых держали заложниками в Мадриде, были отпущены в обмен на выплату значительного выкупа. Кандидатура сестры императора Элеоноры была утверждена на роль будущей королевы Франции.

Император двинулся дальше, в Болонью, где в ноябре наконец встретился с папой Климентом. И здесь также Карла ожидала торжественная встреча. Везде виднелись надписи: «Ave Caesar, Imperator invicte». Каждая статуя в Болонье была увита гирляндами, повсюду были установлены триумфальные арки и висели портреты Цезаря, Августа и Траяна. Эти имперские аллюзии, однако, по всей видимости, не включали в себя территории, завоеванные в Новом Свете; о Новой Испании речи не шло. На протяжении недель Карл и Климент вели публичную дискуссию{461}.

Испания была заинтересована в Болонье по двум причинам: во-первых, там располагалась знаменитая коллегия Сан-Клементе, основанная в XIV столетии кардиналом Хилем Альваресом де Альборносом, чтобы давать приют испанским студентам, – ее также называли Испанской коллегией; и во-вторых, потому что здесь умер и был погребен сам святой Доминик.

В День святого Петра, 22 февраля 1530 года, Карл получил железную корону Ломбардии, и двумя днями позже состоялась императорская коронация – это произошло в день рождения Карла, на День святого Матфея, в болонской церкви Сан-Петронио, крупнейшей в городе и славящейся своим освещением, которое как в те дни, так и сейчас превосходит освещение Дуомо[64] во Флоренции. Ее строительство началось в 1390 году, в подражание другим крупным церквям в готическом стиле; это самое искусное и проработанное творение готической церковной архитектуры в Италии. Память о посещении Карла до сих пор остается там в виде маленькой капеллы Сант-Аббондио – которая, впрочем, была перестроена в 1865 году.

Мы ничего не знаем о том, какое впечатление произвели на императора остальные капеллы – их было еще двадцать одна, и в одной или двух из них (к примеру, в Капелле Волхвов) хранились великолепные живописные полотна. Возможно, Гаттинара показывал их Карлу; во всяком случае несомненно, что тот видел великолепные двери базилики, украшенные сиенским скульптором Якопо делла Кверча.

Из немецких принцев на коронации присутствовал только курфюрст-пфальцграф[65]. Он держал для монарха державу империи, маркиз Монферратский – золотой скипетр, герцог Урбино – меч почета, а герцог Савойский – королевскую корону. Все это были представители высочайшей итальянской знати.

Испанская делегация также была многочисленна и состояла из выдающихся людей. Среди них был поэт Гарсиласо де ла Вега[66] и его большой друг, молодой герцог Альба.

Обряд помазания над Карлом совершал кардинал Фарнезе, старейший из кардиналов, ставший впоследствии преемником Климента. Сам папа руководил церемонией. В последний раз в истории два высочайших иерарха христианского мира встретились на официальном уровне. Паоло Джовио, историк, коллекционер и папский фаворит, стоял в дверях и звучным голосом провозглашал: «Rex invictissime hodie vocaris ad coronam Constantinopolis!»[67] Карл улыбался и отмахивался от этих призывов к возрождению Востока{462}. Население Болоньи скандировало: «Имперо, имперо!»; испанский контингент отвечал: «Эспанья, Эспанья!»{463} Гаттинара, который стал теперь кардиналом, в момент, когда императорская корона Шарлеманя коснулась головы Карла, почувствовал, что его труды на канцлерском поприще наконец получили высшее одобрение{464}. Он умер вскоре после этого – и вместе с ним исчез главный поборник идеи сделать Карла всемирным монархом. В наследство потомкам Гаттинара оставил карту мира. У него не было преемников{465}.

Шестью месяцами позже, в начале декабря 1530 года, правительница Нидерландов, утонченная, умная и опытная тетка Карла, эрцгерцогиня Маргарита, также умерла в своем роскошном дворце в Мехелене в возрасте пятидесяти лет. Ее смерть произошла в результате несчастного случая: она порезала ногу осколком стекла, попавшим в ее вышитую туфлю, результатом чего стало заражение крови. Ее преемницей во Фландрии должна была стать сестра Карла Мария, бывшая королева Венгрии.

Одной библиотеки Маргариты, в которой содержались не только книги, но и картины, было бы достаточно, чтобы завоевать ей выдающееся место в международном сообществе. С ней могли сравниться разве что коллекции кардинала Альбрехта Бранденбургского, Эрнандо Колона или курфюрста Саксонии Фридриха Мудрого. Ее политическая карьера может служить напоминанием о том, что в XVI веке на руководящих постах встречалось не меньше женщин, нежели в XX.

Двадцать лет Маргарита готовила себе усыпальницу в церкви, выстроенной ею в Бру, возле Бурк-ан-Бреса. Гаттинара давал ей советы относительно строительства{466}, и повсюду – на надгробиях, стенах, деревянных частях и витражах – повторялся загадочный девиз Маргариты: «FORTUNE INFORTUNE FORT UNE». К этому моменту здесь уже покоились останки ее второго мужа, Филибера Савойского, а также располагалась могила ее давно умершей свекрови Маргариты Бурбон. Все три надгробия были работой швейцарского скульптора Конрада Мейта. Каменное изваяние Маргариты сидело, поставив ноги на каменную борзую. В будущем здесь также будет расположен гроб Лорана де Горрево, губернатора Бреса, первого владельца крупной монополии по перевозке черных рабов в Новый Свет – каковое право он продал; возможно, именно на деньги от этой продажи и была закончена изысканная церковь в Бру.

Маргарита была лучшим из советников Карла, как становится ясно из ее писем к нему. Для него и его свершений было трагедией, что она умерла так рано и не присутствовала при позднейших завоеваниях, случившихся в лучшие дни его жизни{467}.

Глава 12

Немцы присоединяются к банкету: Вельзеры

Каждое крестьянское хозяйство насчитывает не меньше сорока мужчин и женщин, помимо двух рабов, прикрепленных к земле.

Сэр Томас Мор, «Утопия»

Весьма примечательным явлением в ранние годы Испанской империи было вовлечение в ее дела немецкой банкирской семьи Вельзеров, одного из старейших деловых семейств в Аугсбурге. Один весьма оптимистичный специалист по генеалогии утверждал, будто их фамилия «Вельзер» доказывает, что они происходят от одного из военачальников Юстиниана – «Велизария»{468}. Начиная с XIV столетия Вельзеры специализировались на товарах роскошных и дорогостоящих, но едва ли имеющих отношение к военному делу, – в основном это были холщовые, хлопковые, пеньковые, шерстяные и бархатные ткани; они также занимались ввозом с Востока шелка, имбиря, гвоздики, корицы и шафрана.

В 1473 году четыре представителя семейства Вельзеров решили основать торговую компанию. Один из них, Антон, в 1480 году женился на некоей Вёхлин фон Мемминген, чья семья занималась постройкой кораблей и имела вложения в Испании. Затем у Вельзеров появились собственные интересы на Канарских островах, на одном из которых, а именно на острове Ла-Пальма, они занялись изготовлением сахара. Помимо этого, они выстроили сахарный завод на португальском острове Мадейра, а к 1505 году уже имели своих представителей и в Индии. Их штаб-квартирой в Венеции был Фондако деи Тедески, дворец на Гранд-канале, который венецианские власти отвели для торговавших там немецких купцов; здесь они продавали свои пряности. В Амстердаме их можно было найти в гостинице, известной под названием «Золотая роза». Их агенты были повсюду, в Лиссабоне они продавали перец, в Сарагосе – шафран.

В отличие от своих соперников Фуггеров, которые были ярыми католиками, Вельзеры придерживались нейтралитета в религиозных раздорах XVI столетия. Некоторые из них даже были протестантами. В 1519 году будущий император Карл занял у них около 150 тыс. дукатов для подкупа семерых курфюрстов, чтобы те проголосовали за него на императорских выборах (это меньше половины того, что он получил от Фуггеров, но сумма тем не менее значительная){469}.

Судя по всему, Вельзеры увидели мексиканское золото Кортеса в Брюсселе, куда его привезли для показа в 1520 году, и оно произвело на них впечатление. Они скупили 480 квинталов[68] гвоздики, которую в 1522 году Эль-Кано привез в Испанию с Филиппинских островов, а в 1524 году основали в Севилье дочернее «предприятие», целиком посвященное торговле с Америками. Их фактором в этом городе был самый влиятельный немецкий купец из тех, что подвизались в то время в Испании, – Ласаро Нюрембергер, прибывший в Севилью в 1520 году и женившийся на дочери знаменитого печатника Кромбергера{470}. В июне 1526 года Вельзеры основали подобное же предприятие в Санто-Доминго, где они продавали жемчуг с Кубагуа. От их имени действовали двое купцов, Хорхе Эхингер и Амбросио Альфингер, родом из города Ульм. Хорхе был братом нескольких выдающихся торговцев, обосновавшихся к тому времени в Констанце, среди которых был и Генрих, подписавший письма о ссуде Карлу денег в 1519 году. Амбросио Альфингер вышел из семейства, пользовавшегося известностью среди ульмской гильдии портных. Он вложил крупную сумму в путешествие Кабота к реке Ла-Плата в 1526 году, а его отец сделал состояние на торговле гвоздикой.

Император Карл нуждался в деньгах постоянно. В 1526 году он попросил Вельзеров о новой ссуде. Те согласились; обеспечением должен был служить «остров Венесуэла». В 1528 году они заключили контракт на управление поселениями на этой территории; также они стали преемниками монополии Горрево на импорт африканских рабов в Испанскую империю{471}. Вельзеры подошли к предположению, что огромная бухта Маракайбо должна открываться в волшебный пролив, ведущий к Южному морю, о котором все это время строилось столько чарующих домыслов. Последующие ссуды, выданные короне домом Вельзеров в Бургосе, произошли 22 ноября, 20 декабря и 30 декабря 1527 года{472}. В начале 1528 года бургосские купцы выдали еще некоторое количество ссуд того же рода.

Признание этих немцев влиятельной силой в Индиях еще более приблизилось, когда в начале 1528 года король и Совет Индий подписали контракт (капитуласьон), возлагавший на Хорхе Эхингера и Херонимо Зайлера ответственность за снаряжение армады, которая должна была помочь в установлении порядка в Санта-Марте, новом поселении возле устья реки Магдалена – сейчас эти земли относятся к Колумбии. В дальнейшем Зайлер стал одним из влиятельных немецкоязычных банкиров, имевших дела в Индиях. Уроженец симпатичного городка Сант-Галлен в Швейцарии, он в 1525 году был возведен Карлом V в дворянское звание, а в 1528 году вслед за Нюрембергером стал главным представителем дома Вельзеров в Севилье.

Контракт 1528 года обязывал Вельзеров в течение года послать в Санта-Марту экспедицию из 300 человек и построить там за свой счет три крепости. Они должны были взять с собой пятьдесят немецких «горных мастеров», чтобы те надзирали за добычей золота в Санто-Доминго и искали новые жилы этого металла. В конце концов, у Вельзеров уже был опыт подобного рода контрактов, поскольку в конце XV столетия они породнились с одной семьей, занимавшейся добычей серебра.

Город Санта-Марта был постоянным источником осложнений в расширяющемся круге испанских интересов. Его основал в качестве подходящего места для торговли Родриго де Бастидас, сын купца-конверсо из Трианы – городка на противоположном берегу реки от Севильи. Бастидас имел опыт в путешествиях и хорошо ориентировался в Карибском регионе. По всей видимости, он впервые попал в Новый Свет в 1500 году. Впоследствии, став капитаном нао «Санта-Мария-де-Грасия», Бастидас исследовал залив Ураба и реку Ача – и был, вероятно, первым конкистадором, привезшим домой американский жемчуг. После 1504 года он окончательно поселился в Санто-Доминго и в феврале 1521 года содействовал Кортесу пополнением для трех кораблей. Среди тех, кто таким образом переселился в Новую Испанию, были также францисканец фрай Мельгарехо и королевский казначей Хулиан де Альдерете{473}.

Будучи к 1510 году уже богат, Бастидас оставил море и стал купцом в Санто-Доминго, с февраля 1521 года помогая Кортесу набирать людей в этом месте. Пожилой, но все еще полный предприимчивости, он в 1524 году убедил корону сделать его первым губернатором Санта-Марты и принялся править там как диктатор, однако в 1526 году был свергнут собственными сторонниками. Бастидаса отослали обратно в Санто-Доминго, но в дороге он умер – был ли его конец ускорен его бывшими подчиненными, как гласили слухи, или это не так, неизвестно. После этого в Санта-Марте пару лет не было настоящей власти (хотя заместитель Бастидаса Паломарес утверждал, что он контролирует положение). В конце концов Совет Индий назначил туда губернатором Гарсия де Лерму – такого же предпринимателя, каким был Бастидас.

Подобно Бастидасу, Лерма играл в Индиях важную роль еще до того, как был назначен губернатором. Его предпринимательская деятельность началась с участия в золотой шахте в Пуэрто-Рико. Овьедо хорошо охарактеризовал его: «Это человек скупой на деньги, но не на слова»{474}. Лерма был пажом в доме Диего Колона начиная с 1510 года, а в 1516 году в качестве представителя Колона отправился во Фландрию, где стал придворным и подружился с Карлом, который и впоследствии всегда хорошо к нему относился. В результате успешной интриги Лерма завладел монополией на добычу жемчуга на Кубагуа и вслед за Франсиско Вальехо стал инспектором (веедором) северного побережья Южной Америки, где занялся торговлей фернамбуковым деревом. В Санта-Марте Лерма, сделавшись губернатором, по-видимому, тотчас же получил репутацию жестокого надсмотрщика.

Предприятие Вельзеров в Санто-Доминго получило запрос на организацию ввоза рабов в Новый Свет и принялось действовать соответственно; однако лиценциат Серрано, набирающий вес юрист на фактории Вельзеров, писал: «Немцы привозят очень черных негров, настолько черных, что несмотря на огромную в них нужду, которую мы испытываем, никто их не покупает»{475}. (Позднее «очень черные» африканцы, в противовес более светлокожим, наоборот, приобрели популярность среди работорговцев.) Очевидно, существовало взаимовыгодное сотрудничество между губернатором Лермой и Эхингером, фактором Вельзеров: Эхингер определял сумму, которая была ему необходима, чтобы помогать Лерме поддерживать порядок, – 6 тысяч дукатов, в то время как Лерма использовал свое влияние при дворе, чтобы сохранить за Эхингером монополию на ввоз рабов{476}.

Для рабовладельцев такое положение вещей было не особенно удобно. В 1524 году Алонсо де Парада, друг Диего Веласкеса, который в 1528 году сделался судьей в аудиенсии Новой Испании, предложил соглашение, согласно которому король Португалии должен был снабжать короля Испании рабами в порядке обмена между добрыми родственниками{477}. Фактически Карл пожаловал еще один небольшой контракт на ввоз рабов в Новый Свет своему секретарю по американским делам Франсиско де лос Кобосу: 200 черных рабов, освобожденных от всех налогов. Разумеется, никто не ожидал, что Кобос воспользуется этой лицензией самолично, и так оно и случилось: он перепродал ее Зайлеру с Эхингером в Санто-Доминго, выделив также долю троим генуэзцам, – Леонардо Катано, Батисте Джустиниани и Педро Бенито де Басинане. В феврале 1528 года Эхингер и Зайлер получили лицензию на ввоз 4 тысяч рабов на протяжении следующих четырех лет, причем треть из них должны были составлять женщины{478}. По существу это было продление старого контракта, дарованного Горрево.

Вельзеры преуспевали. Недавно переданная им территория Венесуэлы от залива Альхофар до мыса Вела была размечена на основании приблизительной карты, начерченной опытным географом Фернандесом де Энсисо, который получил контракт на должность губернатора на терра-фирма, то есть в Венесуэле. Этот контракт был разработан Эхингером, Зайлером, Гесслером – новым работником Вельзеров в Севилье, – а также Бартоломе Вельзером и его партнерами в Аугсбурге, контролировавшими несколько крупных складов в Андалусии. Этот контракт не только давал Вельзерам право осуществлять торговлю «металлами, травами и пряностями» между Индиями и Испанией, но также позволял им вести свои торговые операции непосредственно между Индиями и Фландрией – право, которое не было даровано доселе никому и в котором, собственно, всего лишь в предыдущем году было отказано городу Санто-Доминго{479}.

Имя Вельзеров в соглашении не упоминалось, речь шла лишь об их представителях в Санто-Доминго, Альфингере и Эхингере. Им, как обычно в подобных обстоятельствах, предстояло стать пожизненными губернатором и капитан-генералом; также они на вечные времена получали звание комендантов (алкальдов) двух крепостей, которые им предстояло построить. Задача, стоявшая перед этими людьми, заключалась прежде всего в том, чтобы основать два испанских пуэблос, на 300 жителей каждое, и завезти туда шахтеров{480}. Немцы были освобождены от налогов на протяжении последующих шести лет, они могли позволить себе ввозить сколько угодно коров и привезти с собой для разведения сотню саженцев сосны из Тенерифе. Губернатор имел право обратить в рабство всех индейцев, выказавших себя бунтовщиками, но никого больше.

Такое положение вещей не могло не вызывать тревоги у всех предприимчивых испанских купцов в Санто-Доминго, которые к тому времени уже вели масштабную торговлю с северным побережьем Южной Америки, – поскольку прибрежные земли на протяжении 1500 миль, от залива Ураба до устья Ориноко, совершенно обезлюдели из-за того, что огромное количество индейцев бежали во внутренние районы, чтобы избежать порабощения. В 1528 году в этих местах оставалось всего два поселения – Санта-Марта и Коро, плюс одна наскоро выстроенная крепость в Кумане{481}.

Верховный суд в Санто-Доминго (судьями были Алонсо де Суасо и Хуан Эспиноса) дал разрешение опытному Хуану Мартинесу Ампьесу отправиться в Коро, где явно требовалось вливание жизненной силы. Его путешествие было задержано сперва кораблекрушением возле Саоны, острова у берегов Эспаньолы, впервые посещенного Колумбом, а затем просьбой судей оказать содействие флоту ввиду недавнего нападения французов на Сан-Херман, что на Пуэрто-Рико (положившего конец кратковременному процветанию этого поселения). Набросившись на французский флот как гром с ясного неба, Ампьес перебил у них тридцать человек матросов; это, наверное, было первое в истории морское сражение европейцев в Карибском регионе. После этого Ампьес с пятьюдесятью спутниками продолжил путь в Коро через Игуэй на Пуэрто-Рико[69] и Кюрасао, остров возле самого берега Венесуэлы. Его целью было помешать Вельзерам утвердиться на Колумбийско-Венесуэльском побережье. Ампьес надеялся, что немцы (с представителями которых в Санто-Доминго он был знаком) удовлетворятся куском берега от Кокибакоа до Санта-Марты, в то время как ему самому отойдет более длинная часть между Кокибакоа и Коро. Ему удалось договориться со своим бывшим союзником, индейским вождем Манауре, и тот оказал ему радушный прием. Манауре даже принял ради него христианство.

В январе 1529 года Альфингер с собственным отрядом в пятьдесят человек отправился по морю из Санто-Доминго в Коро, куда прибыл 4 февраля. Все здесь пребывало в запустении; Ампьес жил в каменном доме, который выстроил для себя на острове Кюрасао; Лерма был еще в Санто-Доминго, ожидая возможности отправиться в Санта-Марту, хотя в отряде Альфингера было несколько человек из его людей.

Альфингер был в ужасе от плачевного положения, в котором застал Коро. Его предполагаемая столица состояла из нескольких недостроенных унылых зданий, стоящих на краю пыльной равнины. Это было совсем не то, чего он ожидал, когда шли переговоры по его контракту. Тот факт, что Ампьес отказался от своих притязаний, приносил мало утешения – тот провозгласил себя хустисиа майор, и теперь заявлял, что основал Коро лишь для того, чтобы экспортировать фернамбуковое дерево. Именно Альфингеру теперь пришлось без энтузиазма размечать город согласно испанскому метрическому стилю, выделяя участки (соларес) подходящим для этого поселенцам. Альфингер обнаружил, что Ампьес не оставил после себя ничего, и даже более того, подговаривал против Альфингера индейцев. Когда Ампьес вернулся, Альфингер арестовал его и посадил на корабль, идущий в Санто-Доминго, с приказом не возвращаться в Коро ни при каких обстоятельствах. Эти действия Альфингера в конечном счете получили одобрение Совета Индий, члены которого объявили, что осудят любого новоприбывшего, если тот явится в «Венесуэлу», не имея на то разрешения немецкого губернатора.

Среди людей, прибывших в Санто-Доминго вместе с шахтерами, был один замечательный человек, которому было суждено оставить свой след в истории Южной Америки. Это был Николас Федерман, родом из Ульма, как и Альфингер. Федерман родился около 1505 года, так что в 1529 году ему было примерно двадцать пять лет. Его отец Клаус владел в Ульме земельным участком с мельницей, расположенным рядом с местной церковью. Николас получил образование в знаменитом Фондако деи Тедески в Венеции, постепенно бравшем на себя роль учебного заведения. После этого он поступил на службу к Вельзерам, и те послали его в Севилью. Оттуда Федерман отправился в Санто-Доминго, где, как предполагалось, он мог помочь Альфингеру, который все еще отсутствовал и уже считался пропавшим без вести, в снаряжении экспедиции в Маракайбо.

Федерман прибыл в Санто-Доминго в декабре 1529 года и тотчас же отправился в Коро. Быстро оценив ситуацию, он вернулся в Санто-Доминго в поисках припасов. Ему удалось убедить еще одного служащего Вельзеров, Себастьяна Ренца, также уроженца Ульма, помочь ему. Задаче Федермана способствовало, хотя одновременно и несколько задержало его в Санто-Доминго, прибытие трех кораблей непосредственно из Испании, под командованием Хуана Зайссенхофера (у испанцев он был известен как Хуан Алеман).

Альфингер тоже не бездействовал. Обосновавшись в Коро, он принялся готовить экспедицию в Маракайбо, огромную бухту, вход в которую он видел во время своего первого путешествия в Венесуэлу. В августе 1529 года он отобрал 180 человек из 300, которых привез с собой из Санто-Доминго, и выступил в путь. Ему удалось найти пресную воду, и он при помощи некоторых примитивных вычислений заключил, что бухта должна быть около 600 миль в окружности. Альфингер был убежден, что эта бухта должна вести к еще более крупному водному пространству, которое, в свою очередь, должно открываться в Южное море. Вместе со своими спутниками он поднялся на гору, которая, по всей видимости, называлась Коромиши и лежала при входе в страну, где у мужчин росли бороды, а дома были построены из камня и от которой Южное море якобы располагалось всего лишь в пятнадцати милях. Уго де Васкуна, один из офицеров Альфингера, сообщал, что они обнаружили долину под названием Уньяси, в которой водились крупные «овцы» – это были ламы, найденные в «стране Биру».

Альфингер пересек горы Хидеара к югу от Коро, за которыми обнаружил восточный берег бухты, и 8 сентября основал там поселение Маракайбо. Также он основал другое, не столь долговечное поселение, которое назвал Ульма – по имени своего далекого родного города в Германии. Однако найти проход к Южному морю ему так и не удалось.

Лишившись сотни своих людей, Альфингер вернулся в Коро. Основной причиной потерь были нападения индейцев: к этому времени население прибрежных регионов было резко отрицательно настроено по отношению к испанцам – что неудивительно, учитывая, какое их количество оказалось в рабстве; Альфингер тоже был не чужд этому промыслу, как в свое время Ампьес и другие испанские военачальники, интересовавшиеся северным побережьем Южной Америки. Вскорости Коро стал рабовладельческим портом, конкурируя в этом качестве с Кубагуа. Разумеется, Альфингеру и его немецким коллегам-инспекторам требовались испанцы-помощники для ведения подобных дел. В декабре 1529 года мы впервые встречаем слово «Венесуэла» в применении ко всей территории колонии, и тогда же Альфингер был назван ее «губернатором»{482}.

Одновременно Альфингер испытывал все возрастающие сомнения. Диего де Ордасу, давнишнему соратнику Кортеса и ветерану мексиканской кампании 1519–1520 годов, удалось убедить Совет Индий дать ему разрешение на разведку и разработку восточной оконечности Венесуэлы, а именно вплоть до реки, которую он называл рекой Мараньон, хотя сейчас ее, наверное, правильнее будет назвать Ориноко[70]. Ордасу было позволено взять с собой 250 человек и обещано облачение ордена Сантьяго{483}.

Имелось и множество других домашних неурядиц, которые Альфингер пытался уладить. Так, например, цены в колонии были очевидно слишком высоки – прежде всего на вино, но также и на мыло и на лошадей. Далее, ни Альфингер, ни его соратники в Санто-Доминго не были в состоянии удовлетворить имевшийся в колонии спрос на рабов, ни на индейцев, ни на негров. Епископ Санто-Доминго, кратко обрисовывая ситуацию, писал императору Карлу в 1530 году, что само выживание не только его острова, но также Пуэрто-Рико и Кубы зависит от поставки африканских рабов. Он утверждал, что этим колониям должна быть предоставлена возможность ввозить их без лицензии{484}, и это предложение имело большую поддержку. В 1529 году Эхингер запросил и получил новый контракт на перевозку рабов в Новый Свет. В этом ему помог временный альянс, заключенный им в Медине-дель-Кампо, крупнейшем торговом городе Кастилии, с Родриго де Дуэньясом, чьи обширные кастильские богатства были основаны на импорте корицы{485}.

Оживленная деятельность, направленная в сторону увеличения объемов торговли рабами, продолжалась. Так, например, в 1527 году севильский купец Альфонсо Нуньес, действуя от имени португальца Афонсу де Торреса, осуществил сделку по продаже сотни черных рабов, четыре пятых из которых должны были быть мужского пола. Покупателем был Луис Фернандес де Альфаро, сторонник Кортеса, бывший капитан корабля и, как следует из самого его имени, конверсо. Рабы должны были быть доставлены на острова Зеленого Мыса, португальский рынок рабов за пределами Африки, и проданы в Санто-Доминго{486}. Спустя два года Фернандес де Альфаро самолично отправился на острова Зеленого Мыса для покупки рабов. На этот раз у него был контракт, заключенный уже от его собственного имени с Хуаном Гутьерресом из Трианы, на поставку в Санто-Доминго еще сотни черных рабов{487}. Имелись и менее крупные торговцы, осуществлявшие подобного же рода поставки в Пуэрто-Рико{488}.

Первым севильским купцом, вовлеченным в африканскую торговлю в крупном масштабе, был, однако, Хуан де ла Баррера – вернувшись в 1530 году из Индий уже состоятельным человеком, он вскоре сделался одним из богатейших торговцев; его конторы по продаже рабов и других товаров располагались в Картахене, Гондурасе, на Кубе и в Новой Испании. Сам он совершал регулярные путешествия на одном из собственных кораблей по маршруту Севилья – острова Зеленого Мыса – Веракрус{489}.

Эти торговые операции и этот маршрут были признаками перемен. До сих пор черные рабы африканского происхождения обычно ввозились в Америку из Европы и чаще всего были родом оттуда же, из Португалии или Испании. Теперь же корабли работорговцев начали курсировать непосредственно между Африкой и Новым Светом, следуя примеру судна «Нуэстра-Сеньора-де-Бегонья», принадлежавшего генуэзскому купцу Поло де Эспинола из Малаги, которое в 1530 году, выйдя из Сан-Томе у берегов страны, называющейся теперь Нигерией, с тремя сотнями рабов на борту, направилось прямиком в Санто-Доминго{490}.

Очевидно также, что многие из рабов, завозимых теперь из Испании или Португалии в Испанскую империю, имели африканское происхождение. Это подтверждается распространенным мнением, будто причиной всех сложностей, с которыми приходилось сталкиваться европейцам в попытках дисциплинировать африканских рабов, было то, что эти рабы происходили от мусульман народа волоф – термин, применявшийся для обозначения одного мусульманского племени в Западной Африке. Именно эта боязнь привела в 1526 году к запрету на ввоз таких рабов. В 1530-м и 1532 годах были составлены особые правила против поставки ладино, как называли рабов, ввозившихся напрямую из Испании, поскольку они тоже считались потенциально ненадежными. Немцы, получившие контракт на перевозку рабов из Севильи, вступили в переговоры с Каса-да-Мина в Лиссабоне. Они достигли соглашения, по которому рабы должны были отправляться из Сан-Томе в Гвинейском заливе. В 1530 году король Португалии Жуан III дал капитанам позволение на регулярный вывоз рабов как с островов Зеленого Мыса, так и с Сан-Томе{491}. По всей видимости, он ни минуты не колебался, соглашаясь на этот шаг, – не более, чем колебался король Фернандо Католик в 1510 году, когда налаживал переправку рабов в Санто-Доминго. Если эти монархи и посвящали этому предмету какие-либо размышления, скорее всего они полагали, что раба, попавшего в христианские руки, ждет гораздо лучшая участь, нежели свободного африканца у себя в Африке.

Первым кораблем, проплывшим из Гвинеи напрямик к Карибским островам, был «Сан-Антонио», капитан которого, Мартин Афонсу, взял на борт 201 раба с клеймом «G» – «Гвинея». Судно отплыло из Сан-Томе в 1532 году; партия была доставлена королевскому представителю в Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико, Хуану Паису{492}. Этот рейс был предвестником трехсот лет подобных перевозок. В 1533 году почти 500 рабов были вывезены напрямую из Сан-Томе в Испанскую Индию, а в 1534-м было выслано около 650, несмотря на то что к этому времени королевский представитель в Сан-Томе посылал более 500 рабов в год в португальский замок Эльмина, и еще 200–300 – в Лиссабон{493}.

Указ короля Карла от 1526 года аннулировал условия касательно рабов, оговоренные в более толерантном своде законов «Сьете Партидас», составленном королем Альфонсо эль Сабио в XIII столетии, согласно которым раб, вступавший в брак, становился свободным. Сложности, связанные с браками между черными рабами и свободным индейским населением, уже начинали беспокоить сообразительных юристов, занимавшихся государственным правом{494}.

Таким образом, черные рабы, были ли они или не были прикреплены к определенным хозяевам, теперь играли решающую роль в большинстве европейских начинаний на территории Америки.

Глава 13

Нарваэс и Кабеса де Вака

Кто сосчитает все золото, что прибыло в Испанию из этих мест?

Педро Сьеса де Леон

Панфило де Нарваэс с его сеговианским воспитанием, могучим басом и многолетним опытом ведения войны в Индиях, выступил 17 июня 1527 года из Санлукара-де-Баррамеда на пяти кораблях, имея при себе 600 человек, с целью основать во Флориде новое поселение. Вместе с ним на борту были пять францисканцев, возглавляемых фраем Хуаном Суаресом, наместником епископа при экспедиции. Другими важными участниками экспедиции были: счетовод Алонсо Энрикес, фактор Антонио Алонсо де Солис и казначей Альваро Нуньес Кабеса де Вака. Был среди них, как это часто случалось в те дни, и моряк-грек по имени Доротео Теодоро. Один из капитанов, Валенсуэла, был родственником жены Нарваэса Марии де Валенсуэла. В состав команды входили также испанец по имени Эскивель, другой по имени Веласкес де Куэльяр, а также один из представителей рода Аланисов в качестве нотариуса. Как мы видим, это была типичная экспедиция конца 1520-х годов{495}.

Одному из этих людей, а именно Кабеса де Вака, суждено было вписать это путешествие в историю. Его необычная фамилия буквально переводится как «голова коровы». Согласно легенде, король Санчо Наваррский[71] нарек этим именем одного из его предков, пастуха Мартина Альяху, показавшего путь христианскому войску в битве при Лас-Навас-де-Толоса в 1212 году. Альваро Кабеса де Вака воспитывался в Хересе-де-ла-Фронтера своим дядей Педро де Вера и теткой Беатрис Фигероа. Он стал камергером при дворе герцога Медина-Сидония, который во время войны с комунерос посылал его в Вальядолид со срочными депешами; также он воевал в Севилье в составе королевского войска. После этого он отправился в Италию с имперской армией. Перед тем как присоединиться к Нарваэсу, он женился на некоей Марии де Мармолехо. Он приходился дальним родственником тому Кабеса де Вака, который уже тогда был епископом Канарских островов и членом Совета Индий.

После обязательной в те дни остановки на Канарских островах экспедиция Нарваэса в середине августа достигла Эспаньолы. Здесь Нарваэс попытался завербовать в отряд еще людей, но безуспешно. Наоборот, вместо приобретения новых сторонников Нарваэс потерял 140 человек, которые предпочли местные пейзажи «под влиянием предложений и обещаний, которыми их засыпали жители островов»{496}. Флорида после путешествий Понсе де Леона и Васкеса де Айльона (о которых жители Санто-Доминго были осведомлены) уже не казалась столь многообещающей; вдобавок, здесь уже начинали циркулировать более заманчивые слухи о новых богатых землях к югу от Панамы{497}.

С остатками своих людей Нарваэс отправился на Кубу, где они остались на зиму с 1527-го на 1528 год{498}. В Санто-Доминго Нарваэс не жил с 1511 года, но большую часть времени между этой датой и 1520 годом он провел на Кубе, так что здесь у него было множество друзей, на которых он мог рассчитывать. Помимо прочего, на Кубе у него был сын, Диего Нарваэс, а также жена Мария де Валенсуэла, управлявшая его имениями. Одним из его друзей был Васко де Поркальо де Фигероа, теперь живший в Тринидаде (на Кубе), где у него была большая энкомьенда, к которой он относился скорее как к родовому поместью, нежели как к имуществу, переданному в личное управление. Он побывал в Новой Испании в составе неудачной экспедиции Нарваэса 1520 года и приобрел там дурную репутацию из-за плохого обращения с индейцами. В 1527 году он ездил вместе с Кортесом в Испанию{499}. Поркальо предложил Нарваэсу свою помощь в снабжении экспедиции.

Нарваэс отплыл в Тринидад, однако по дороге остановился возле Кабо-де-Санта-Крус[72], а Кабеса де Вака с капитаном по имени Пантоха вернулся в Тринидад за припасами. Они попали в жестокий шторм, и Кабеса де Вака отправился к Поркальо в одиночку, однако пока он был там, ураган едва не смел город с лица земли. Дома и церкви были разрушены, и Кабеса де Вака вспоминал, что им с товарищами пришлось сцепить руки, чтобы их не унесло ветром. После этого Нарваэс вновь собрал свою флотилию возле Хагуа, города на Кубе, который он сам основал в 1511 году.

В феврале 1528 года Нарваэс, Кабеса де Вака и остальные участники экспедиции выступили к Флориде, взяв опытного Диего Муриэля в качестве главного штурмана. Муриэль уже бывал на западном побережье Флориды, и также участвовал в неудачной экспедиции Нарваэса в Новую Испанию в 1520 году{500}. Он оставил вместо себя в Гаване одного из своих капитанов, Альваро де ла Серду, с четырьмя десятками людей и двадцатью лошадьми. Едва отплыв от Гаваны, они снова попали в шторм, вследствие чего оказались у берегов Флориды гораздо раньше, чем ожидали и чем им было желательно.

В четверг, 12 апреля, они обнаружили, что находятся в каком-то заливе – по-видимому, это был залив Мур-Хейвен. Нарваэс высадился на берег в Страстную пятницу, а на следующий день поднял кастильский флаг и официально вступил во владение окрестными землями от имени далекого императора. Затем его люди провозгласили его губернатором Флориды; Кабеса де Вака, как казначей, и Алонсо де Солис, как веедор, вручили ему свои верительные грамоты. После этого на берег были выгружены сорок две тощих лошади, находившиеся в чрезвычайно плачевном состоянии после столь тяжелого путешествия. Алонсо Энрикес выменял некоторое количество испанских товаров на оленину у местных индейцев, которые сперва делали угрожающие жесты, а затем бежали, оставив испанцам огромную хижину, где могли бы уместиться триста человек.

Нарваэс немедленно пожелал исследовать внутренние территории и выступил в путь, взяв с собой Кабеса де Ваку и еще сорок человек, а также шесть из наиболее здоровых лошадей. Они обнаружили еще один залив – по всей видимости, залив Тампа, – где и остановились на ночлег. На следующий день они вернулись к флотилии, и Нарваэс выслал бригантину обратно в Гавану, к Альваро де ла Серде, чтобы пополнить запас провизии. Он также захватил четверых индейцев, которым приказал провести его к местам, где выращивается маис, однако, придя туда, обнаружил, что этот популярный злак еще далек от созревания. Они нашли несколько ящиков, принадлежавших торговцам из Кастилии, и внутри ящиков тела этих торговцев, покрытые раскрашенными оленьими шкурами. Там было также немного золота и какие-то украшенные перьями предметы, судя по их виду, сделанные в Новой Испании, на родине перьевой мозаики. Индейцы объяснили, что эти предметы сделаны в земле апалачей, где имеется все, чего испанцы только могут пожелать. Энрикес сжег ящики, служившие напоминанием о предшествующих поражениях испанцев, чтобы избежать деморализации.

Кастильцы тем временем углубились в спор относительно того, какое дальнейшее направление действий будет правильным: Кабеса де Вака считал, что они должны снова сесть на корабли и поискать гавань получше, а фрай Хуан Суарес возражал ему, указывая на то, что Пануко, владение Кортеса находится всего лишь милях в тридцати к западу отсюда. Нарваэс согласился с ним. Он предложил, чтобы Кабеса де Вака остался с кораблями, в то время как сам он двинется вперед. Кабеса отказался, сказав, что предпочтет рискнуть своей жизнью, нежели потерять честь. В результате у кораблей остался один из капитанов, Карвальо. На самом же деле Пануко находилось более чем в тысяче миль от этого места.

Экспедиция выступила в путь. Дорогу испанцам преградила река, которую они преодолели не без трудностей, сделав плоты для припасов; некоторым пришлось перебираться вплавь. На противоположном берегу их поджидали две сотни индейцев, однако испанцы захватили нескольких из них, и те привели их в свое поселение, где путешественники наконец обнаружили спелый маис. Кабеса сказал, что теперь они должны снова найти выход к морю, однако Нарваэс отказался подвергать своих людей такому переходу. Кабеса отправился вперед в одиночку, но нашел только реку, берега которой были усеяны устричными ракушками, резавшими путешественникам ноги через обувь. В конце концов море отыскал отряд под водительством Валенсуэлы, хотя это и была всего лишь небольшая бухта.

Участники экспедиции продолжали свой путь, лежавший в целом в западном направлении, хотя к этому времени было уже не очень ясно, куда именно они идут. Время от времени они встречали и завязывали дружеские отношения с индейцами, которых считали вождями племен, – таковым был, например, некий Дульчанчеллин, которого сопровождали люди, игравшие на тростниковых флейтах; испанцы обменяли у него бисер и колокольчики на оленьи шкуры. Их целью было отыскать пригодное место для поселения, однако ничего подходящего не попадалось. Время от времени им удавалось раздобыть немного маиса; порой одному из испанцев случалось утонуть (как это случилось с Веласкесом де Куэльяром), порой у них убивали лошадь. Время от времени у них случались золотые мгновения, как когда «…мы увидели, что прибыли к месту, где, как нам сказали, в изобилии имелась пища, а также золото; нам показалось, что с нас была снята большая доля нашей усталости и голода» (упомянутое «изобилие» означало тыквы и бобы). Им встречались такие интересные представители животного мира, как кролики и зайцы, медведи, гуси, соколы и ястребы-перепелятники, цапли, куропатки, чирки и утки. Однажды, когда испанцы были по шею в озере, которое им не удалось пересечь никаким другим способом, на них напали «высокие, нагие, красивые, стройные, сильные и проворные индейцы» с мощными луками, с которыми они управлялись «столь уверенно, что не тратили зря ни единого выстрела».

По приказу Нарваэса Кабеса де Вака, взяв с собой около шестидесяти человек, снова отправился на поиски моря. Ему удалось выйти к бухте Креста (нынешний залив Мобил). Вся остальная экспедиция направилась туда – но переход оказался долгим, а среди людей многие были больны (возможно, около трети участников). Кабеса де Вака писал в дневнике: «…многие из конных начали тайком сбегать из отряда в надежде, что они смогут найти для себя какое-нибудь прибежище, если покинут губернатора и раненых». Однако «…те из них, кто были идальго, не смогли решиться сделать это, не сказав губернатору, и мы, чиновники – веедор, тесореро[73] и контадор, – осыпали их укорами, и они согласились остаться». После этого Нарваэс поговорил с каждым из людей в отдельности, спрашивая их совета «насчет этой враждебной земли и того, как можно выбраться отсюда».

Добравшись до побережья, они принялись строить корабли; однако это означало необходимость делать гвозди, пилы, топоры и другие инструменты из стремян, шпор и арбалетов. Они мастерили снасти из конских хвостов, паруса из рубашек, весла из можжевельника. Грек Доротео Теодоро сумел выгнать деготь из сосновых стволов. Испанцы выдубили шкуры павших лошадей, соорудив из них ведра для воды. Строительство началось 4 августа, а к 20 сентября у них было уже пять судов, по 22 локтя длиной каждый{501}. Наконец, 22 сентября, они съели последнюю из лошадей и погрузились на суда; Нарваэс с сорока девятью спутниками плыл на флагманском. Еще сорок восемь человек плыли с Андресом де Дорантесом, сорок восемь – с капитанами Тельесом и Пеньялосой и сорок девять – с Кабеса де Вакой. Они отплыли, хотя на борту не было никого, кто имел бы хоть какое-то представление о навигации – ни один из этих конкистадоров не был моряком. Суда были нагружены настолько, что борта возвышались над водой едва лишь на ширину ладони.

Семь дней спустя они высадились на острове, по всей видимости располагавшемся в дельте Миссисипи; затем поплыли дальше в западном направлении. У экспедиции начали кончаться запасы воды (лошадиные шкуры прогнили), а также провизия; они доплыли до другого острова, но на нем не было пресной воды. Путешественники стали пить морскую воду, в результате чего пятеро человек едва не сошли с ума. В конце концов они добрались до индейской гавани, где имелись каноэ, пресная вода и печеная рыба; все это индейцы предложили Нарваэсу – скорее всего потому, что их привела в восхищение его отделанная соболем куртка. Однако ночью индейцы напали на лагерь, Нарваэс был ранен, а грек Доротео Теодоро бежал.

Испанцы заметили, что индейские каноэ как будто пытаются отрезать их от выхода к открытому морю, поэтому флотилия из пяти судов поспешила снова пуститься в путь. Судно Кабеса де Ваки отнесло в Мексиканский залив, однако он сумел вернуться и снова отыскать три из четырех судов – включая то, на котором был Нарваэс. Кабеса де Вака догнал его, но поскольку на судне губернатора были «самые сильные и здоровые гребцы из всех нас, остальные никоим образом не могли поспеть за ним». Воспользовавшись удобным моментом, Кабеса попросил Нарваэса кинуть ему линь, чтобы он мог держаться рядом, не отставая, а также запрашивать распоряжения. Нарваэс отвечал, что «сейчас не время отдавать распоряжения другим; каждый из нас должен делать то, что сочтет лучшим для спасения собственной жизни, и именно так он сам намеревается поступить». После этих слов он отплыл вместе со своим судном, и больше его никто никогда не видел. Известно лишь, что тем вечером он остался на борту своего судна, где не было никакой еды, а за ночь, незаметно для других, его отнесло в море. «И больше про него никто ничего не знал». («Nunca mбs supieron de el»).

Таково было трагическое завершение жизни отважного искателя приключений, чье тщеславие не знало границ даже там, где его возможности были ограничены. Он был искренним, оптимистичным и находчивым человеком, но вместе с тем суровым и безжалостным. Несколько лет спустя его лейтенант Пантоха был убит братом Поркальо, Сотомайором, за то, что притеснял индейцев. Все они съедали друг друга после смерти; последним умершим был Эскивель.

Какое-то время Кабеса де Вака плыл вместе с кораблем Тельеса и Пеньялосы, но на пятый день плавания их разделил шторм.

«На следующий день все, кто был на моем корабле [49 человек], лежали кучей друг на друге, настолько близкие к смерти, что лишь немногие оставались в сознании. И пяти человек не нашлось бы, кто был бы способен стоять. Когда опустилась ночь, лишь помощник капитана и я еще имели силы управлять парусами, и с наступлением сумерек помощник попросил меня его сменить, поскольку считал, что этой ночью он умрет… В полночь я подошел посмотреть, не умер ли он, но ему стало лучше».

Наутро их судно выбросило на берег, и почти вся команда осталась в живых. Они обнаружили, что находятся на острове с пресной водой, который они назвали Мальядо, – «остров невезения». Здесь местные индейцы дали им еды, в обмен на которую испанцы предложили им колокольчики и бусы. Эти индейцы прокалывали себе соски и продевали сквозь них тростниковые палочки длиной в 2,5 дюйма. Их нижние губы также были разрезаны. Их основной пищей был болотный картофель, но летом они также ели рыбу.

Испанцы решили снова отправиться в путь, но волны не дали судну отплыть. Фрай Хуан Суарес утонул, а остальные были нагишом выброшены на берег. Был уже ноябрь 1528 года, и индейцы, появившиеся из ближайшей деревни, предложили взять оставшихся в живых в свои дома. В целом конкистадоры были склонны принять это добросердечное приглашение, однако несколько человек из отряда Кабесы, уже побывавшие до этого в Новой Испании (например, Аланис и Дорантес), отказались, поскольку сочли, что согласие несомненно будет означать, что их принесут в жертву. Индейцы выстроили для своих нежданных гостей хижину, в которой поместили лежанки с тростниковыми матрасами. Они устроили танцы и шумное веселье, однако, как писал Кабеса де Вака, «для нас не было ни радости, ни праздника, ни спокойного сна, поскольку мы ждали лишь знака, когда они соберутся принести нас в жертву».


Положение несколько улучшилось, когда люди Кабеса обнаружили, что неподалеку от них у берега причален еще один из пяти кораблей Нарваэса, а именно – судно Дорантеса[74], чья команда, следует заметить, была все еще одета. Две группы объединили все ресурсы, какие у них еще оставались. Кабеса с Дорантесом решили сделать попытку перезимовать на этом острове. Они отправили судно под командованием Альваро Фернандеса, дав ему еще троих крепких людей, в Гавану за помощью, однако тот, по всей видимости, потерпел кораблекрушение, так и не добравшись до цели.

На выживших обрушились страшные холода. Пятеро христиан, которым пришлось разбить лагерь на берегу, ели тела друг друга. К этому времени из команд двух судов оставались в живых лишь пятнадцать человек. Среди индейцев разразилась желудочная болезнь, и они вознамерились было убить оставшихся испанцев, но оставили эту мысль, решив, что если бы испанцы были так уж сильны, они бы несомненно сумели спасти большее количество своих людей.

Вместо этого индейцы попытались сделать из испанцев знахарей. Кабеса не испытывал большого энтузиазма на этот счет, однако было ясно, что испанцы должны принять предложение. Они доказывали свою компетентность, дуя на ту часть тела, в которой больной ощущал боль, после чего осеняли ее знаком креста. Затем они читали «Отче наш» и «Богородице дево». Иногда такое лечение помогало.

Вскоре Кабеса де Вака переправился на материк, где жил почти месяц, питаясь ежевикой. Он заболел, после чего его посетили выжившие члены экспедиции, и он вернулся на остров Мальядо. Там индейские вожди предписали ему и остальным испанцам тяжелый труд в качестве лекарства. Его первой задачей было искать под водой болотный картофель. В конце концов он сделался торговцем – разносил по селениям морских слизней, ракушки, фрукты, шкуры, кремни для наконечников стрел, высушенный тростник, клей и пучки оленьей шерсти. Однако торговля шла плохо, поскольку местные индейские племена постоянно воевали со своими соседями. В таких обстоятельствах Кабеса де Вака стал знаменит среди индейцев дельты Миссисипи. Он оставался там на протяжении почти шести лет.

Глава 14

Ордас на Ориноко, Эредиа в Картахене

Те, кто несут воинскую службу ради всего остального мира, многие годы вынуждены пыхтеть, обливаться потом и выносить сумятицу сражений – и все это ради столь бренных и никчемных забот, и со столь зыбкой надеждой!

Эразм Роттердамский, «Enchiridion» («Оружие христианского воина»)

Некоторые из военачальников, сопутствовавших Кортесу в годы его сражений с мешиками, впоследствии захотели получить возможность и самим достигнуть чего-либо в этом роде. В особенности это относилось к Педро де Альварадо, который, как мы уже видели, обеспечил себе собственное княжество в Гватемале. То же можно сказать и о Франсиско де Монтехо на Юкатане, Панфило де Нарваэсе, уроженце Сеговии с трагической судьбой, погибшем в шторме возле устья Миссисипи, и наконец, о Диего де Ордасе, который предпринял дерзкую авантюру на реке Ориноко.

Диего де Ордас родился в Кастроверде-де-Кампос, маленьком городке в северо-западной Кастилии, поблизости от Медины-де-Риосеко, среди плоских плодородных равнин, на берегах реки Вальдерадуэй. Кастроверде – довольно глухое местечко, и на первый взгляд может показаться удивительным, что оттуда вышел настолько целеустремленный конкистадор. Ордас, однако, состоял в кровном родстве с несколькими другими конкистадорами, сопровождавшими Кортеса, например с Кристобалем Флоресом из Валенсии-де-Сан-Хуан, другом Кортеса, которого тот однажды наказал за богохульство. Ордас являлся также дядей Франсиско Вердуго, одного из многих уроженцев Куэльяра, принявших участие в предприятиях Диего Веласкеса, – Вердуго покинул Испанию вместе с Ордасом в 1510 году. Вероятно, Ордас мог участвовать в битве при Турбако (сейчас этот город относится к Колумбии), когда испанцы потерпели поражение и был убит один из первооткрывателей Америки Хуан де ла Коса.

Диего де Ордас и его брат Педро также приняли участие в завоевании Кубы – Диего стал управляющим при губернаторе Диего Веласкесе. Дурную славу ему принес случай, когда он оставил своего брата Педро в болоте на юге острова; впрочем, тот выжил и впоследствии добровольно присоединился к Панфило де Нарваэсу, приняв участие в его экспедиции в Новую Испанию в 1520 году.

Ордас присоединился к экспедиции Кортеса в 1519 году. Веласкес считал его одним из «своих» людей в этом походе, и просил его приглядывать за Кортесом от его имени. Ордас был капитаном одного из десяти кораблей экспедиции, и Кортес посылал его на Ямайку за припасами. Позднее Ордас предпринял попытку похитить Кортеса, пригласив его отобедать на борту своего корабля в Гаване, однако Кортес благоразумно отказался от приглашения. Бригантина Ордаса в Юкатане отправилась на поиски пропавшего андалусийца Херонимо де Агиляра. По всей видимости, он злоумышлял против Кортеса в Веракрусе, в результате чего был арестован, приговорен к смерти, но затем помилован (в качестве капитан-генерала Кортес обладал правом выносить такие приговоры){502}. Ордас не имел сомнений относительно отсутствия у Кортеса каких-либо моральных принципов: «…у маркиза не больше совести, чем у собаки», – писал он позже своему племяннику Франсиско Вердуго{503}.

Вслед за этим Ордас затеял новое предприятие: он забрался на вулкан Попокатепетль, откуда получил возможность увидеть с высоты – и впоследствии описать – великолепную панораму Мехико-Теночтитлана и озера, на котором тот расположен{504}. Это была первая из американских горных вершин, на которую было совершено восхождение. Благодаря этой вылазке испанцы узнали, каким путем подходить к мексиканской столице. Нет ничего удивительного в том, что Ордас впоследствии включил изображение вулкана в свой герб. Он потерял палец в сражении «на мостах» в 1520 году. Позднее в том же году Кортес, теперь уже доверявший Ордасу, послал его в Испанию, чтобы тот представлял его дело в суде. Нельзя сказать, чтобы отсутствие Ордаса сильно повлияло на исход последних сражений за Теночтитлан, поскольку он был плохим наездником и говорил с заиканием{505}. Зато он был одним из тех конкистадоров, кого интересовали достижения индейской культуры; впоследствии, уже будучи в Испании, Ордас просил своего племянника Вердуго присылать ему перьевые мозаики, столь искусно составляемые мешиками{506}. Он также хорошо умел писать письма, что подтверждается его посланиями к Вердуго.

В 1524 году мы видим, что Ордас расширил дело, открыв новое, уже собственное предприятие. К этому времени он владел двумя третями корабля «Санта-Мария-де-ла-Виктория», плававшего с товарами из Санто-Доминго в Америку. Однако подобно всем успешным капитанам в Новой Испании, он имел также и энкомьенды: Теутла, Уэхоцинго, Каплан, Чьяутла. В 1529 году корона также отдала ему полуостров Тепетласинго на озере Мехико{507}. Затем Ордас вернулся на родину, в Испанию, и был единственным из конкистадоров Новой Испании, присутствовавшим на втором бракосочетании Кортеса в 1529 году в Бехаре{508}.

Такова вкратце история предыдущей жизни этого кастильца, который в мае 1530 года получил контракт на «разведку, завоевание и заселение» городов, какие удастся обнаружить между рекой Мараньон{509} и мысом Кабо-де-ла-Вела (мысом Паруса) в землях, сейчас относящихся к западной Венесуэле, т. е. к западу от полуострова Гуирия{510}.

Ордас сумел организовать новую экспедицию из 500 человек{511}. Также у него было тридцать лошадей. Его офицерами были знаменитый ветеран Хиль Гонсалес де Авила, кому предстояло стать главой муниципалитета, Херонимо Дорталь в должности казначея и Хуан Кортехо в качестве капитан-генерала, в то время как Алонсо Эррера был маэстре-де-кампо (то есть маршалом). Из этих людей первый, как мы видели, к этому времени бесчисленными способами проявлял свою активность в Индиях на протяжении более двадцати лет. Алонсо Эррера, родом из Хереса-де-ла-Фронтера, был в Мексике на последних этапах завоевания. После этого Кортес послал его на подавление восстания сапотеков в Оахаке в 1526 году: «…это был человек практичный, опытный в военных делах, обладавший необычайной способностью привлекать к себе молодых солдат». Именно благодаря этим качествам он сумел убедить сотню людей отправиться вместе с ним, включая трех братьев по фамилии Сильва. Они продали все, что у них было, чтобы пойти с Ордасом, к которому присоединились позже, в заливе Пария, приплыв на галеоне португальского купца, который они украли, – точнее, убедили дочь купца пожертвовать его им безвозмездно.

Основная часть денег для этой экспедиции была добыта двумя итальянскими банкирами, действовавшими в Севилье, – Кристобалем Франкесином и Алехандро Джеральдини.

Имела место очевидная неопределенность между лицензией Ордаса и той, которой уже владели люди Вельзеров, немцы Мицер Энрике Эйнигер и Херонимо Зайлер. В Испании также боялись, что Ордас может затронуть земли «брата нашего», светлейшего короля Португалии, – территорию нынешней Бразилии. Если рассуждать в другом направлении, Ордас брал под свой контроль все побережье Венесуэлы. Как это согласовывалось с уже существующей концессией германцев? На своей территории Ордас становился пожизненным губернатором и капитан-генералом с жалованьем в 725 тысяч мараведи в год. Из этих денег ему предписывалось, как это было принято в те времена, оплачивать содержание главы муниципалитета, тридцати пехотинцев, ста десяти оруженосцев, врача и аптекаря. Он имел право раздавать энкомьенды по своему усмотрению; корона также даровала ему двадцать пять кобыл, которых он должен был сам забрать с Ямайки. Также он получал 300 тысяч мараведи на артиллерию и боеприпасы. Он имел право привезти с собой пятьдесят черных рабов, треть из которых должна была быть женского пола.

Двусмысленность положения Ордаса несколько смягчалась тем, что он не имел намерения вмешиваться в дела немцев на северном побережье Южной Америки. Его стремлением было исследовать великую реку Ориноко, которая, как он считал, должна была привести его в земли с огромными запасами золота{512}.

Флот Ордаса, состоявший из двух больших нао и одного корабля поменьше, который он называл «карабелон» (маленькая каравелла), отплыл из Санлукара 20 октября 1531 году. К этому времени Ордас содержал экспедицию за свой счет на протяжении уже двух месяцев.

Они сделали остановку у Тенерифе, чтобы забрать еще сотню человек, около сорока коней и несколько кобыл. Перенеся бурю, разметавшую корабли, они 26 декабря достигли островов Зеленого Мыса, после чего без приключений пересекли Атлантику и высадились на американском берегу в шестидесяти милях восточнее устья Ориноко. Вероятно, это были земли, сейчас относящиеся к пограничным территориям Гайаны. Ни одному европейцу до тех пор не доводилось видеть этих заросших буйной зеленью ландшафтов. Ордас выслал на разведку небольшую шлюпку – чалупу, с тринадцатью людьми на борту. Однако три дня спустя она вернулась, так и не найдя возможности пристать к берегу из-за илистого дна. После этого они открыли группу островов, которые назвали островами Сан-Себастьян, и оттуда поплыли вверх по реке. Они плыли восемь дней, «но вся земля, открывавшаяся нашему взору, была затоплена». Им не удалось найти никаких признаков, которые предполагали бы, что поблизости имеется хоть какое-то поселение. На одном из открытых островов путешественники воздвигли деревянный крест, который должен был служить указателем для тех, кто пойдет следом.

Все вышеизложенное фигурирует в отчете об экспедиции Ордаса, составленном для позднейшего расследования в Санто-Доминго. Однако некоторые хроникеры рассказывают также о крушении двух каравелл, входивших в состав флотилии, и о том, как все, кто был у них на борту, были вынуждены спасаться на маленьких лодках, оставив своих спутников на произвол их, в некоторых случаях, ужасной судьбы. О людях, пропавших без вести на этом этапе путешествия, порой говорят, что они на самом деле продолжили плавание вверх по реке и открыли там волшебную золотую страну «Эль-Дорадо», однако единственное, что о них известно наверняка – это что больше о них никто ничего не слышал. Небольшой отряд действительно отправился на двух небольших лодках на поиски Ордаса и его флагманского корабля, но они в свою очередь оказались отнесенными к северу, в залив Пария, где одна из лодок пропала без вести вместе со всей командой.

Тем временем Ордас, который действительно направился на север, где, как он знал, можно было найти воду, также оказался в заливе Пария, а спустя еще сорок дней – на острове Тринидад (названном так Колумбом во время его третьего путешествия). У него оставался лишь один бочонок (пипа[75]) воды. Ордас и его люди остались здесь на четыре дня, чтобы набрать побольше воды и травы для лошадей. Затем они добрались до побережья – скорее всего к западу от пролива, уже известного испанским капитанам под именем «Пасть дракона»[76]. Здесь к ним приблизились индейцы на двух каноэ. Ордас дал им несколько хороших рубашек из той самой добротной голландской ткани, что сыграла столь важную роль в испанско-индейских отношениях{513}. Кроме того, он подарил им несколько бусин из венецианского стекла, имевшего не менее существенный статус.

Встретившиеся им люди были очень разговорчивы; Ордас и его сотоварищи решили, что это хороший знак. Однако тут экспедиция вступила в конфликт с Антонио Седеньо, агрессивным испанцем, который, подобно Кортесу, прежде был нотариусом, а впоследствии сделал состояние на продаже карибских рабов. В 1530 году он был назначен губернатором Тринидада, несмотря на то что остров к тому времени еще не был завоеван. Высадившись на южноамериканском материке, он принялся строить там крепость. Очевидно, что по этой причине он представлял собой не меньшую угрозу для Ордаса, чем Ордас представлял для него. Один из лейтенантов Седеньо попытался захватить Ордаса, однако Херонимо Дорталь справился с ним, и 14 июня 1531 года Ордас основал пуэбло Сан-Мигель-де-Пария.

После этого он принялся устанавливать свои права в зоне Ориноко, пытаясь наладить отношения с Седеньо на Тринидаде, с немцами в Венесуэле и даже с промышлявшим ловлей жемчуга Педро Ортисом де Матьенсо на Кубагуа. Однако испанские соперники Ордаса были неколебимы; и в любом случае было сложно достигнуть какого бы то ни было соглашения относительно земель на континенте, где расстояния огромны, сведения скудны, а ненависть горяча.

Получив информацию о настоящем русле реки Ориноко, Ордас 23 июня поплыл вверх по ее дельте на своем великолепном галеоне. Какое, должно быть, это было зрелище! С ним по-прежнему были около 350 человек, хотя некоторые из них перешли к нему от Седеньо и Ортиса де Матьенсо.

Ордас выслал вперед Алонсо Эрреру. Тот нашел индейцев в первом встретившемся ему большом поселении на берегу – скорее всего это было Уяпари – весьма недружелюбными («fuera de amistad y concordia»[77]). Большинство людей в этих пуэблос были воинственными лучниками и бойцами («flecheros y guerreros y muy belicosos»). Вскоре Ордас нагнал Эрреру и продолжил исследовать («tantear») другие пуэблос. В одном из них, который они с его товарищами назвали «Туй» по имени симпатичного португало-испанского пограничного городка, они выяснили, что по другую сторону гор лежит обширная страна под названием Гайана. Ордас послал туда одного из людей Седеньо, Хуана Гонсалеса, но тот вернулся с известием, что дорога туда непригодна для лошадей, поскольку земли по пути бесплодны и каменисты.

Тогда Ордас решил продолжить путешествие вверх по Ориноко по суше, оставив в Уяпари двадцать пять больных под командованием Хиля Гонсалеса де Авилы. Однако через несколько недель перехода, пройдя около шестисот миль – поразительное расстояние, – вплоть до местоположения современного Пуэрто-Аякучо, они поняли, что идти дальше невозможно. Джунгли были слишком густыми, жара невыносимой, москиты свирепствовали, а болезни не знали пощады. Атаки карибских индейцев следовали одна за другой.

Ордас отступил к месту слияния рек Ориноко и Меты. Некие карибы убедили легковерных испанцев, что выше по течению Меты можно найти золото. Ордас и его люди поднялись по притоку на некоторое расстояние на лодке, однако стремнины и пороги не дали им заплыть слишком далеко. Ордас решил возвращаться в залив Пария – это бурное место к тому времени уже было в его памяти идеалом спокойствия, – а в район Меты с ее надеждами на золото прийти позже, по суше со стороны Куманы. Однако здесь его ждали новые трудности. Хиль Гонсалес де Авила, ветеран, участвовавший в Индиях в столь многих внезапных стычках, был задержан и взят в плен Ортисом де Матьенсо. В конце концов Ордас оказался на Кубагуа, имея при себе всего лишь тридцать человек. Ортис де Матьенсо захватил и его, и отправил под стражей в Санто-Доминго, но тамошний судья отпустил его на волю. После этого Ордас попытался снова набрать людей для путешествия к Ориноко, но ему было отказано в разрешении на такую экспедицию. Тогда он решил вернуться в Испанию, чтобы осуществить свое намерение. Он отправился в путь, но 22 июля 1532 года умер посередине Атлантики – по предположению фрая Педро де Агуадо, историка Венесуэлы, отравленный Ортисом де Матьенсо{514}. Это был не первый из современников Кортеса, умерший при подозрительных обстоятельствах.


В 1532 году короной был заключен еще один контракт на завоевание и заселение части территории, отведенной немцам Вельзерам, а именно земель между Дарьеном, точнее заливом Ураба, и устьем реки Магдалена. Контракт был выдан на имя единственного среди основных конкистадоров уроженца Мадрида – Педро Фернандеса де Эредиа{515}.

Эредиа был мелким дельцом, который перебрался в Новый Свет, спасаясь от кредиторов. Его первую поездку в Индии финансировала его жена, Констанца Франко, унаследовавшая большое состояние от своего первого мужа. В свой первый приезд в Санто-Доминго в 1532 году[78] Эредиа основал сахарный завод и плантацию в Асуа-де-Компостела, где Кортес в свои молодые годы служил нотариусом, на земле, унаследованной им от дальнего родственника{516}. Здесь он и его брат Алонсо занялись торговлей индейскими рабами из северных территорий Южной Америки, а фактически из областей, близких к Картахене, на которые ему предстояло получить концессию в 1532 году.

Отправившись в Санта-Марту, Эредиа некоторое время исполнял обязанности заместителя губернатора при Педро де Вальдильо, который и сам недавно занял этот пост, приняв его у Альвареса Паломино в 1528 году. Должно быть, именно тогда он заметил, что области между Дарьеном и рекой Магдаленой ускользнули от внимания других конкистадоров. После этого Эредиа вернулся в Испанию, где принялся проводить в жизнь свой план по получению концессии на Картахену, которую и получил в августе 1532 года{517}.

В сентябре 1532 года, всего лишь месяц спустя, Эредиа отплыл из Санлукара, имея при себе единственный галеон, каравеллу, фусту (легкое гребное судно) и 115 человек. И вновь, по-видимому, главным спонсором предприятия оказалась его жена Констанца. Они миновали Канары, затем Пуэрто-Рико (остров Мона) и приплыли в Санто-Доминго, где Эредиа завербовал еще людей, включая некоторых из тех, что остались здесь после неудачной экспедиции Ордаса в район Ориноко. В Асуа, где у Эредиа была плантация, они пополнили свой флот еще одной каравеллой. После этого они отправились к Санта-Марте, где их командующий принялся искать переводчиков, владеющих языком картахенских аборигенов. В конце концов, в начале 1533 года, скорее всего 14 января, Эредиа со своей экспедицией высадился на колумбийском берегу залива Картахена{518}.

Вскорости после высадки к Эредиа присоединился его брат Алонсо де Эредиа, приплывший с подкреплением из Гватемалы, где он подвизался вместе с Педро де Альварадо. Вместе братья снарядили несколько экспедиций из Картахены к югу, в земли народа сену, а также в сторону залива Ураба. Было основано еще несколько испанских поселений, хотя и в малоперспективных местах: например Сан-Себастьян-де-Буэна-Виста в заливе Ураба или Вилья-Рика-де-Мадрид на территории сену, а также, немного вверх по течению Магдалены, Санта-Крус-де-Момпокс – примечательная колониальная архитектура которого до сих пор предстает взглядам любознательных путешественников.

Из Картахены было сложно сделать процветающую колонию. Частично причиной этого были скудные поставки продовольствия – окружающие земли состояли в основном из трясин и топей. Было заложено несколько сахарных плантаций и заводов, однако в первое время Эредиа не раздавал энкомьенды. Территория, лежавшая, по-видимому, между двух рек, вскорости начала рассматриваться всего лишь как мост в Перу, и не более того. Губернатор Санта-Марты, которым в ту пору все еще был Гарсия де Лерма – делец, ставший проконсулом, – считал, что Картахена должна находиться в подчинении у его собственного города. Получив отпор в этом отношении, он принялся чинить Эредиа всяческие препятствия и даже пытался уклониться от предоставления тому в Санта-Марте учителей для его переводчиков{519}. Испанские поселенцы из этого города постоянно устраивали набеги на Картахену ради захвата индейцев, которых можно было продать «на острова», т. е. в Вест-Индию. С другой стороны, жители Картахены считали, что особым положительным моментом их города является его близость к землям индейцев сену, которых можно было использовать как рабочую силу. В любом случае, вскорости они уже использовали на всех тяжелых работах черных африканских рабов, после того как наконец были основаны энкомьенды{520}.

Так и не дав Картахене времени утвердиться как следует, туда прибыл Хуан де Падилья, судья из Санто-Доминго, с тем чтобы провести ресиденсию деятельности Эредиа; затем были предприняты второе и, наконец, третье подобное расследование. Разумеется, таково было решение государственных властей в Испании. Эредиа было предъявлено обвинение в пренебрежении защитными укреплениями Картахены, в превращении окрестных земель в энкомьенды для его собственных друзей, в расхищении государственной казны и забвении необходимости поддерживать общественную нравственность{521}. По-видимому, все эти обвинения были несправедливыми, предвзятыми и необоснованными; ходили слухи, что ресиденсия была предпринята лишь из-за того, что Эредиа был человеком простого происхождения, без притязаний, свойственных Монтехо, аристократу Альварадо или хотя бы Педрариасу.

Позднее Эредиа столкнулся с огромными проблемами с собственной женой, которая заявила, что осталась без денег из-за его авантюр в Индиях. В конце концов он отплыл в Европу – но это случилось только в 1554 году; в январе 1555 года его флот потерпел крушение возле Азорских островов; Эредиа утонул, и вместе с ним более сотни других человек. К этому времени Картахена-де-лас-Индиас уже была портом, который представлял немалую ценность для империи, правившей двумя океанами, – Морем-Океаном (Атлантическим) и Южным морем (Тихим).

Глава 15

Кортес и верховный суд Новой Испании

Вам, разумеется, известно, что по правую руку от Индий находится остров, называемый Калифорния, который населен черными женщинами?

Гарсия Родригес де Монтальво, «Сергас де Эсплендиан»

Кортес вернулся из старой Испании в Новую в июле 1530 года, не имея никаких иллюзий. За время его отсутствия здесь произошло политическое землетрясение. Гусман, председатель аудиенсии, прибыл в столицу Новой Испании в декабре 1528 года; кроме того, там появился также праведный, суровый, целеустремленный и решительный первый мексиканский епископ Хуан де Сумаррага – баск по происхождению и эразмист по твердости характера. Он принадлежал к великому поколению либеральных испанских епископов, таких как инквизитор Алонсо Манрике де Лара и толедский архиепископ Алонсо Фонсека. Он встречался с императором в иеронимитском монастыре Эль-Аброхо, и Карл обратился к нему с просьбой об истреблении наваррских ведьм – задача, с которой тот, как говорили, превосходно справился. Получив вследствие этого триумфа назначение в Мексику, Сумаррага провозгласил себя приверженцем воззрения, рассматривавшего индейцев как разумных существ, чьи души могут быть спасены – то есть он был не только эразмистом, но и утопистом{522}.

В Теночтитлане Сумаррага был тотчас же вовлечен в распрю с верховным судом, члены которого, по его мнению, пренебрегали своими обязанностями, тратя свое время на «променады в общественных скверах». Однако позиция Сумарраги была ненадежной, поскольку он покинул Испанию в спешке, прежде чем его назначение на должность было подтверждено, так что его противникам было достаточно легко оспорить его обвинения, выставив его всего-навсего религиозным фанатиком, подобным множеству других. Сумаррага предъявил свои права в качестве «покровителя индейцев»; суд согласился наделить его всеми необходимыми полномочиями, однако потребовал, чтобы тот делегировал свои права. Судьи настаивали на том, что тяжбы индейцев находятся в их ведении – а задачей Сумарраги является всего лишь учить их катехизису. Они принялись угрожать новому епископу изгнанием, и индейские вожди, видя, как оборачивается дело, бежали от своего защитника. Сумаррага в проповеди публично обвинил судей и пригрозил, что пожалуется на них императору Карлу{523}.

Затем возникла запутанная история с Уэхоцинго, городком на восточных склонах вулкана Истаксиуатль, милях в шести как от Тласкалы, так и от Чолулы. Кортес в 1524 году взял это место в энкомьенду. В 1528 году тамошние индейцы принялись жаловаться, что в дополнение к дани, которую они выплачивают ему, их вынуждают платить также и судейским, в том числе представителю короны Гарсии дель Пилару, бывалому конкистадору, сопровождавшему Кортеса на протяжении всей кампании по завоеванию Мексики. Этот человек был известен как первый из испанцев, начавший говорить на языке науатль.

Сумаррага, извещенный об этой проблеме, запросил в суде опись взимаемых пошлин. Гусман отвечал, что суд не обязан отчитываться перед Сумаррагой, и предупредил того, что, если он будет продолжать создавать проблемы, он, Гусман, добьется, чтобы его повесили, – как Карл в свое время повесил саморского епископа Акунью после войны с комунерос. Гусман послал судейского магистрата арестовать недовольных индейцев Уэхоцинго, однако Сумаррага вовремя их предупредил, и те укрылись во францисканском монастыре, недавно выстроенном у них в городе. «Хранителем» монастыря был фрай Мотолиния, и вскорости фрай Херонимо де Мендьета уже писал свои книги в тамошней келье.

Затем Сумаррага самолично прибыл в Уэхоцинго, сопровождаемый магистратом, которому предписывалось арестовать индейцев и доставить их в Мехико. В Уэхоцинго состоялось городское собрание, по результатам которого францисканец фрай Антонио Ортис отправился в Мехико добиваться, чтобы тамошний суд поступал по справедливости. Тот произнес соответствующую проповедь на архиерейском богослужении, которое проводил еще один эразмист, епископ Тласкалы доминиканец фрай Хулиан Гарсес. Гусман попытался заставить Ортиса замолчать; посланный им альгвасил, действуя по его приказу, лишил того кафедры. На следующий день генеральный викарий Гарсеса объявил, что все причастные к этому – то есть и Гусман, и его магистрат – будут отлучены от Церкви. Гусман отдал приказ о высылке генерального викария из страны и отправил еще одного магистрата, чтобы тот сопроводил его в Веракрус. Генеральный викарий укрылся в соборе Сан-Франсиско в Теночтитлане, где обычно встречались друзья Кортеса и который Гусман вслед за этим осадил.

Сумаррага вернулся в столицу и убедил двоих младших членов аудиенсии (Дельгадильо и Ортиса де Матьенсо) отправиться в Уэхоцинго, чтобы исполнить епитимью и прочитать «мизерере»{524}. Они сделали так, как он им сказал, после чего отозвали выпущенный ими прежде документ, направленный против францисканцев. Однако Гусман продолжал мстить, распорядившись задерживать все письма, которые епископ писал в Испанию, – очевидно, это стало на какое-то время обычной практикой{525}. Впрочем, одно послание все же добралось до назначенного адресата. Это было письмо императору Карлу, в котором епископ вспоминал, сколь многие в Мексике с радостью приветствовали учреждение нового верховного суда – несомненно, он должен был стать глотком свежего воздуха, шагом к законности после жестокого правления Эстрады. Однако, по всей видимости, от верховного суда не стоило ожидать доброжелательности. Гусман, при содействии переводчика Гарсии дель Пилара, попросту грабил страну.

Сумаррага сообщал также, что Пануко превратилось в рынок рабов, ибо многих тамошних индейцев похищали и переправляли кораблями в Вест-Индию.

Гусман, скорее всего понимавший, что его в скором времени освободят от обязанностей председателя верховного суда, благоразумно перенаправил свою деятельность на завоевание северо-западных регионов. Он объявил, что всего лишь в пятидесяти милях от столицы территория по-прежнему находится во власти чичимеков (дикого индейского племени). Чтобы снарядить против них экспедицию, у частных лиц было отобрано множество лошадей, из казны было взято 10 тысяч песо, и 400 человек были вынуждены принять в ней участие. Хуан де Сервантес был назначен заместителем капитан-генерала в Пануко и получил приказ выступить оттуда на север, в то время как сам Гусман выступил на северо-запад. Гусман надеялся, что вместе им удастся исполнить «великий замысел», создав к северу от Новой Испании империю, простирающуюся от моря до моря. Он запросил у короны одобрение на титул губернатора «Величайшей Испании».

Корона отказалась удовлетворить его просьбу, однако согласилась на то, чтобы новая территория носила название «Новая Галисия», и в феврале 1531 года Гусман был назначен ее губернатором. Однако его более далеко идущие замыслы потерпели крах, поскольку расстояния были чересчур велики. Гусману, однако, удалось завоевать земли, ставшие впоследствии мексиканскими штатами Халиско и Сонора, и основать в первом города Компостела и Гвадалахара, а во втором – Сан-Мигель и Чьяметла.

Пока продолжались эти переговоры, Совет Индий в Вальядолиде, смирившись с тем фактом, что он допустил ошибку в отношении правительства Новой Испании{526}, предпринял необычный шаг – собрался в ноябре 1529 года совместно с Советом Кастилии и Советом казначейства (асиенда). Председательствовал архиепископ Пардо де Тавера, глава Совета Кастилии. Письма Сумарраги, человека, известного своим духом справедливости, встревожили всех, кто их прочитал. Советники изучили критическую informaciуn на Гусмана, а также предоставленные Гусманом опровержения{527}. Решением Совета было незамедлительно сменить состав верховного суда. С течением времени, рассуждали советники, там будет необходим вице-король, но на настоящий момент достаточно будет и просто обновить суд.

И Гаттинара, и Пардо де Тавера, и Гарсия де Лоайса начали перебирать имена, ища кандидатов на должность председателя, – однако эта задача была непростой, учитывая, что здесь требовался человек немалой честности, хотя жалованье, которое ему предстояло получать, не было большим. Дальнейшее обсуждение состоялось 10 декабря 1529 года, и на нем граф Осорно и некоторые члены Совета казначейства согласились, что новым председателем суда Новой Испании должен стать благоразумный, волевой кабальеро, имеющий, по возможности, собственность в Кастилии. Однако найти подобного человека было весьма сложно{528}.

Императрица, которая присутствовала на заседании, предложила кандидатуру умного молодого галисийца Васко де Кироги, чей отец был настоятелем монастыря Сан-Хуан в Кастилии. Тавера был дружен с отцом Кироги и всегда помогал их семье. В 1525 году Кирога исполнял обязанности хуэс де ресиденсиа Альфонсо Паэса де Риберы, оранского коррегидора. Позже, при дворе, Кирога завязал дружеские отношения с Берналем Диасом де Луко, секретарем Пардо де Таверы, и именно с ним он обсуждал противоречивый пассаж в пьесе Антонио де Гевары «Крестьянин с Дуная»[79]. Возможно, это Берналь Диас де Луко, помимо королевы, предложил Кирогу на должность судьи.

Одним из двух других кандидатов был Антонио де Мендоса, чей отец, граф Тендилья, губернатор Гранады, известный своим либерализмом, пользовался благосклонностью Фернандо Католика. В первую очередь кабальеро, а не интеллектуал, Мендоса был победоносным военачальником, хоть и в небольшом масштабе: в войне комунерос и затем в разведывательной экспедиции в Венгрии. По всей видимости, в 1529 году, когда он был управляющим при регентствующей императрице в Сарагосе, он сказал ей, что был бы не прочь отправиться в Новую Испанию в том или ином качестве{529}.

В самой Мексике политическое положение становилось все хуже и хуже. Возможно для того, чтобы отвлечь внимание от других своих неудач и ошибок в конце 1529 года, Гусман возглавил большую и хорошо экипированную экспедицию в Мичоакан. Его сопровождал бывший тамошний правитель, касонси, пребывавший в покорной зависимости от Испании с тех самых пор, как Кортес послал Сандоваля, чтобы тот привез его в Мехико-Теночтитлан в 1523 году. В феврале 1530 года по приказу Гусмана касонси судили, пытали и затем казнили за организацию нападения на испанцев возле прекрасного озера Чапала.

Оставшиеся в живых оидоры (судьи верховного суда) Диего Дельгадильо и Хуан Ортис де Матьенсо чинили не меньше бедствий в самом Мехико. Во францисканском монастыре столицы епископальный суд приговорил к тюремному заключению двоих конкистадоров, Гарсию де Льерена и фрая Кристобаля де Ангуло. Оба имели неосторожность оскорбить судей, которые распорядились арестовать неугодных и подвергнуть пыткам в общей тюрьме. Сумаррага и настоятели как францисканского, так и доминиканского орденов с многочисленной братией пошли процессией к зданию тюрьмы, чтобы требовать их освобождения. Там Сумаррага повел себя неосмотрительно, и стражники Дельгадильо разогнали процессию. Сумаррага пригрозил, что приостановит все религиозные службы в городе, если пленники не будут выпущены в течение трех часов. Тогда судьи распорядились повесить и четвертовать Ангуло, а Льерена был приговорен к отсечению ступни и сотне ударов кнутом. Службы действительно были приостановлены, францисканцы удалились из своего монастыря в Тескоко, и по всей видимости, ужасные приговоры должны были быть приведены в исполнение. Начались переговоры между епископом Тласкалы фраем Гарсесом и доминиканцами, выступавшими от лица судей. Пасхальные богослужения 1530 года были проведены, однако после Светлой седмицы службы снова прекратились. Судьи, которые и не думали просить отпущения грехов, были отлучены от Церкви{530}.

Однако теперь их должны были сместить. Двенадцатого июля новый состав суда Новой Испании был наконец избран. Председателем должен был стать епископ Рамирес де Фуэн-Леаль, в то время возглавлявший аудиенсию в Санто-Доминго, – ответственный и практичный чиновник, который уже показал, что может эффективно работать в паре с Сумаррагой. Другими членами были: Хуан де Сальмерон, который был судьей и имел связи с Педрариасом в 1522 году; Алонсо Мальдонадо, известный любитель азартных и прочих игр, который женился на дочери Франсиско де Монтехо, чьи интересы на Юкатане и в других регионах поддерживал; а также Франсиско де Сейнос, прежде, в Испании, исполнявший должность прокурора при Совете Индий. Все они вступили в должность 12 января 1531 года, и их прибытие отметило собой фундаментальную перемену в анархическом правлении жестокого Гусмана, который, тем не менее, сумел на какое-то время остаться губернатором своих обширных владений в Новой Галисии (Халиско, Сакатекас, Агуаскальентес и часть Сан-Луис-Потоси).

Первым распоряжением нового суда была отмена ограничения, наложенного прежним судом на передвижения Кортеса, которому было запрещено приближаться к городу, им же завоеванному, разрушенному и отстроенному заново. Кортес привез с собой свою мать Каталину и новую жену Хуану, чтобы те могли поглядеть на эти места, однако им было позволено смотреть на город лишь издалека – красноречивая иллюстрация того, как мир зачастую обращается с памятью своих величайших людей. Другая инициатива суда состояла в том, чтобы отыскать и собрать вместе всех сыновей испанцев от индейских женщин, чтобы дать им испанское образование{531}. Совет Индий рекомендовал этой аудиенсии постепенно искоренить энкомьенду – эта инструкция напрямую противоречила распоряжению, отданному первому верховному суду в октябре 1529 года и позволявшему энкомьендам существовать на веки вечные. Но мы пока еще не можем ожидать последовательности от испанской имперской администрации: в 1535 году энкомьенда была вновь утверждена как система организации труда и землевладения{532}.

Глава 16

Монтехо на Юкатане

Эрнандо Писарро дал свое слово, что… добрых солдат будут судить не по их лошадям, но по их собственной доблести. Выказавший себя храбрецом получит награду в соответствии с его службой; ибо отсутствие лошади – это дело фортуны и нисколько не унижает человеческое достоинство.

Сэр Джон Эллиотт, «Империи»

Франсиско Монтехо, бывалый конкистадор родом из Старой Кастилии, имел опыт ведения боевых действий на Кубе, в Панаме и в Новой Испании. Он немало знал о двух океанах, уже находившихся под испанским контролем; он участвовал в завоевании как Панамы, так и Новой Испании. Восьмого декабря 1526 года, когда Карл и его двор все еще пребывали в Гранаде, Монтехо получил от императора контракт на завоевание и заселение Юкатана и Косумеля – восхитительного острова посреди глубоких голубых вод возле мексиканского побережья, на котором и Грихальва, и Кортес делали остановку перед тем, как начать свои великие предприятия. Монтехо были пожалованы титулы аделантадо, губернатора и капитан-генерала; эти должности должны были оставаться в его роду на протяжении двух поколений. Ему было назначено жалованье в 150 тысяч мараведи как губернатору и еще 100 тысяч – как капитан-генералу.

Вплоть до этого момента в контракте не было ничего необычного. Другие пункты, однако, выглядят более неожиданно. Так, Монтехо предписывалось основать два пуэбло с населением по сто человек каждое, причем при обоих должны были быть построены крепости «в местах наиболее подходящих и уместных для этой цели». Он должен был содержать собственную армию – но был избавлен от необходимости платить какие-либо налоги. Ему и его потомкам жаловались «на вечные времена» четыре процента от всех получаемых с Юкатана доходов, и на протяжении трех лет с момента завоевания он должен был платить короне лишь одну десятую часть прибыли. После этого цифра должна была увеличиться до девятой части, и потом, постепенно – до пятой. Каждый из примкнувших к Монтехо конкистадоров получал две кабальерии{533} земли и два соларес в основанных городах. Монтехо получал право назначать городских советников – такое право обычно предоставлялось всем начальникам подобных экспедиций, – причем подразумевалось, что они будут избраны из числа его ближайших соратников.

В течение пяти лет для Юкатана должны были назначить епископа, и с этого момента требовалось собирать десятину для жизнеобеспечения духовенства и строительства церквей. Монтехо был уполномочен обращать индейцев в рабство, если они отказывались принимать блага испанского владычества. Ни евреям, ни мусульманам, ни даже преступникам не было позволено ступать на юкатанские земли. Наконец в контракт Монтехо был вписан текст гуманного указа от ноября 1526 года[80], после чего контракт подписали император и вся дворцовая верхушка, имевшая отношение к Индиям, – Кобос, а также три епископа, в то время принимавшие участие в Совете (епископы Осмы, Сьюдад-Родриго и Канарских островов, т. е. Гарсия де Лоайса, Мальдонадо и Кабеса де Вака){534}.

Монтехо происходил из хорошей семьи, обосновавшейся в Саламанке. Он родился где-то между 1473-м и 1484 годами, а следовательно, принадлежал к тому же поколению, что и его бывший командир Кортес. Это был человек среднего роста, хороший наездник, обладавший веселым темпераментом и природным великодушием. Как правило, он тратил больше, чем мог себе позволить, как замечал придирчивый Берналь Диас дель Кастильо{535}. В начале 1500-х годов он переселился в Севилью, где соблазнил Ану де Леон (дочь лиценциата Педро де Леона, который, возможно, был конверсо), и та родила ему сына, который получил его имя и позднее стал известен как Франсиско де Монтехо Эль-Мосо, т. е. «мальчик»{536}.

Монтехо-отец впервые прибыл в Индии в 1514 году вместе с Педрариасом, который выслал его вперед, чтобы набрать волонтеров в Санто-Доминго{537}. Разочарованный тем, что он увидел в Дарьене и Панаме, Монтехо отправился на Кубу, где благодаря дружеским отношениям с Диего Веласкесом смог выстроить большую ферму возле места, где сейчас располагается замечательный порт Марьель. Здесь он встретил Эрнандеса де Кордобу, возвращавшегося из Новой Испании и выглядевшего так, словно с ним «чрезвычайно дурно обошлись». Монтехо и сам участвовал в экспедиции Грихальвы в Новую Испанию, где был капитаном одного из его нао. Затем, подобно Ордасу, он отправился с экспедицией Кортеса 1519 года в качестве одного из друзей Диего Веласкеса. Однако, по всей видимости, Кортесу легко удалось уговорить его переменить хозяина – за жалованье в две тысячи песо, по словам Диаса дель Кастильо{538}.

Он выступил в конце 1518 года из Сантьяго на собственном корабле и присоединился к Кортесу в Гаване, где продал последнему 500 ломтей бекона{539}. Оттуда Монтехо поплыл на Косумель – остров, который, как он свидетельствовал на ресиденсии Кортеса, он посещал «множество раз» (к 1530 году это утверждение вполне могло быть правдой){540}. В Веракрусе Кортес послал его на север поискать хорошую гавань, в то время как сам он осуществлял свою диверсию против друзей Веласкеса. По возвращении Монтехо был вознагражден за отсутствие жалоб тем, что был назначен первым магистратом Веракруса. После этого он вернулся в «королевства Кастилии», как он это называл, за счет Кортеса, сопровождаемый другим идальго, кузеном графа Медельинского, Алонсо Эрнандесом Портокарреро.

По пути Монтехо остановился в своем кубинском владении возле Марьеля, где они с Эрнандесом Портокарреро пополнили запасы хлеба, мяса и воды. Они оставались там три дня, на протяжении которых Монтехо совершил то, что современный историк называет «непростительной неосторожностью»: а именно, он не смог противиться искушению показать своему старому другу и соседу Хуану де Рохасу невероятные сокровища, которые вез с собой в Испанию, – «бессчетное количество золота, которого было так много, что кораблю не требовалось другого балласта, кроме золота», как сообщал один из слуг во владениях Монтехо, сильно преувеличивая{541}.

Путешествие Монтехо 1520 года через Атлантику в Испанию было интересно тем, что знаменитый штурман Антонио де Аламинос на этот раз избрал маршрут между Флоридой и Багамскими островами, следуя течению Гольфстрима (обычный путь по-прежнему пролегал через Наветренные острова). Губернатор Веласкес позже раскритиковал этот маршрут как опасный, однако спустя короткое время он стал общепринятым. Можно сказать, что Аламинос был его первооткрывателем.

Покинув Кубу 26 августа, конкистадоры сделали еще одну остановку на острове Терсейра из группы Азорских островов, который, по-видимому, был хорошо известен Аламиносу, и к ноябрю были уже в Испании. По прибытии Монтехо и Эрнандес Портокарреро затеяли долгую борьбу при дворе, восстанавливая доброе имя Кортеса, враги которого – прежде всего Диего Веласкес – были активны, влиятельны и беспощадны.

После того как дело было решено в пользу Кортеса (главным образом благодаря Монтехо, и частично также отцу Кортеса), Монтехо был назначен алькальдом (то есть начальником) крепости Вилья-Рика-де-ла-Веракрус{542}. Он снова прибыл в Новую Испанию в 1524 году, но очень скоро вернулся в Кастилию, привезя с собой 60 тысяч песос де оро{543} – Кортес выделил ему богатые энкомьенды в Аскапоцалько, Матлактлане и возможно, в Чиле, которые приносили по 1500 песо в год. Монтехо в то время был прокурадором (официальным представителем) Новой Испании в Кастилии. Затем он принялся хлопотать о контракте на завоевание Юкатана, в чем ему оказывал поддержку Панфило де Нарваэс и некоторые другие люди, придерживавшиеся его взглядов. После разговора с Херонимо де Агиляром, переводчиком, прожившим на Юкатане несколько лет в качестве пленника, Монтехо уверился в том, что территория, включенная в его контракт, достаточно богата. Получив позволение Карла в декабре 1526 года, он смог отправиться из Санлукара в июне 1527 года, имея при себе 250 человек{544}.

В эту группу входил один незаурядный человек, ветеран военных действий в Новой Испании – Алонсо де Авила, который, должно быть, помнил Косумель еще по своему посещению его вместе с Грихальвой и с Кортесом. Жизнь Авилы в последние годы была еще более сложной, чем у Монтехо; он добился уважения Кортеса, однако Кортес ему не доверял из-за того, что ему покровительствовал епископ Родригес де Фонсека. В 1522 году, когда Авила возвращался в Кастилию с одной из знаменитых кортесовых флотилий, перевозивших сокровища, его захватили французы возле Азорских островов. Промаявшись три года в плену во Франции, он наконец собрал выкуп, потратив на это «все, что оставалось от моего родового имения»{545}. Знаменитый, но без гроша за душой, Авила конечно же с радостью ухватился за шанс восстановить свое состояние под рукой Монтехо{546}.

Монтехо снарядил четыре хороших корабля, на которые погрузил пушку, стрелковое оружие и лошадей, а также мясо, муку, галеты, вино, масло – провиант расчетом на год. Среди других участников экспедиции Монтехо были люди едва ли не из всех областей Испании. Преобладали, как обычно, севильцы (Педро де лос Риос в должности заместителя губернатора, Педро де Аньяско, исполнявший обязанности одного из капитанов), но здесь были также Педро де Лугонес из Сьюдад-Родриго, Педро Гонсалес из Мадригал-де-лас-Альтас-Торрес, Эрнандо Паломар, будущий главный магистрат, родом из Андуйяра, и Педро Гайтан из родного города Монтехо – Саламанки. Был по меньшей мере один баск, Андрес де Кальеха, и один фламандец, Роберто Алеман, которому в порядке исключения было позволено взять с собой жену по имени Талина. Главный штурман, Антон Санчес Калабарес, как говорили, был ветераном военных действий в Новой Испании, но сейчас трудно определить, в чем заключались его прежние заслуги. В команде были военный врач, Иньиго Лопес, и два аптекаря – Педро Диас де Оканья и Педро де Аренас, родом из Толедо. Хуану Лаинесу предстояло оценивать золото и серебро, которое они предполагали найти.

С Монтехо плыли также несколько торговцев, таких как каталонец Хуан Оте Дуран, везший с собой знаменитые голландские полотна на подарки майянским вождям. Церковь представляли Хуан Родригес де Каравео, личный капеллан Монтехо, а также священник экспедиции Педро Фернандес и кармелит Грегорио де Сан-Мартин. О характере христианского влияния на Юкатане можно получить представление из позднейшего заявления фрая Родригеса де Каравео: «За шесть лет я крестил множество индейцев-язычников… Я заставил их отказаться от колдовства и от множества богов, которым они поклонялись, и внушил им понимание того, что существует лишь один всемогущий Бог и что папа является нашим Святым Отцом на земле»{547}.

По всей видимости, Монтехо влекло в Юкатан не столько наличие драгоценных металлов и камней, которые он ожидал там найти (хотя там действительно были обнаружены восхитительные нефритовые изделия){548}, сколько идея о том, что Юкатан может быть превращен в богатую сельскохозяйственную провинцию, где впоследствии можно будет развить торговлю и промышленность. Индейцы майя даже в XVI столетии обладали незаурядным мастерством в создании хороших тканей. У них было достаточно времени и достатка, чтобы производить украшения – о чем можно судить по тому вниманию, какое они оказывали головным уборам.

Определяющими чертами Монтехо, помимо честолюбия, были предвидение и рассудительность. Его обращение с индейцами было сравнительно гуманным. Должно быть, он знал еще до того, как принялся добиваться контракта и получил его, что Юкатан представляет собой, как впоследствии описывал его епископ Ланда, «…чрезвычайно плоскую землю без каких-либо возвышенностей, по каковой причине ее нельзя увидеть с кораблей до тех пор, пока они не подплывут вплотную к берегу»{549}.

На своем пути к Юкатану Монтехо, как это было принято, сделал остановку в Санто-Доминго, чтобы набрать там еще лошадей и солдат; однако переводчика он искать не стал, хотя и должен был знать об особой ценности такого рода людей по опыту своих встреч с Херонимо де Агиляром и «доньей Мариной» – последняя какое-то время была любовницей его спутника в Испании в 1520 году, Алонсо Эрнандеса Портокарреро. Тем не менее, на Эспаньоле он включил в состав экспедиции Гонсало Ньето, которого сделал своим старшим лейтенантом (альферес майор). Ньето участвовал в войне комунерос против короны в Вильяларе в 1520 году, воевал против Франции, а также бывал в Новой Испании с Луисом Понсе и во Флориде – с Айльоном.

Флотилия проплыла вдоль южного побережья Кубы, некогда служившей Монтехо домом, и взяла курс на Косумель, точно так же, как прежде действовали Грихальва и Кортес. Монтехо нанес визит вежливости местному касику, которого звали Наум Пат, за прошедшие десять лет уже достаточно привыкшему к испанцам.

Затем Монтехо с его небольшой армией перебрался на материк. Гонсало Ньето водрузил знамя и три раза прокричал «Испания», прибавив: «Именем Господа, я беру эту землю во владение в пользу Бога и короля Кастилии»{550} – это произошло приблизительно на том месте, где сейчас находится восхитительный город Плайя-дель-Кармен. Здесь Монтехо основал поселение, которое назвал именем своего родного города, Саламанки – «Саламанка-де-Шельха» (вторая часть названия была дана по имени поселения майя, располагавшегося там до этого). Историк Овьедо сухо сообщает, что это место представляло собой пальмовую рощу «возле болота, в наихудшем месте во всей провинции. В этом плохом месте испанцы разгрузили корабли и быстро возвели большой дом, долженствующий служить резиденцией губернатора Монтехо»{551}. Вслед за этим несколько испанцев принялись учить язык майя – среди них были сам Монтехо и фрай Родригес де Карвахаль[81], понимавший, что его работа по обращению индейцев будет значительно легче, если он будет знать язык своей предполагаемой паствы. Педро де Аньяско из Севильи оказался лучшим из имевшихся под рукой переводчиков.

Буквально через несколько недель начались трудности. Хотя Монтехо и заверили, что имеющейся у него провизии хватит на год, припасы вскоре закончились, а индейская пища казалась испанцам неподходящей, невзирая на содействие касика местного поселения Зама. По всей видимости, людям Монтехо пришлись не по вкусу тортильи, равно как и другие изделия из маиса. Конкистадоры начинали испытывать недостаток даже в одежде. Монтехо послал корабль в Веракрус, чтобы закупить еще, но капитан по пути умер, и его корабль ушел на Кубу вместо того, чтобы вернуться обратно на Юкатан{552}. Монтехо начал отбирать еду у индейцев – что, разумеется, вредило взаимоотношениям. Чтобы избежать любых попыток дезертирства, Монтехо сделал то же, что до него сделал Кортес, – после того, как каталонец Хуан Оте Дуран сговорился с матросами сбежать на судне «Сан-Херонимо», он разрушил все свои корабли.

В начале 1528 года Монтехо выступил в поход с целью найти порт получше, чем Саламанка-де-Шельха. Хотя пристрастие к сельскому хозяйству и отличало его от большинства современников, методы, которые использовал Монтехо, были в целом те же, что и у них. Обычно он подходил к индейскому пуэбло, из которого появлялись туземцы, выражавшие дружелюбие и несшие подарки – маис, индеек и бобы. Испанцев постоянно поражало огромное количество идолов, которых они видели повсюду – на улицах и ступенях храмов, а также в усыпальницах и внутри самих храмов. Большинство их было сделано из глины. Фрай Диего де Ланда, позднее ставший первым епископом Юкатана[82], замечал: «Нет такого животного или насекомого, которое они не изваяли бы в виде статуи»{553}. Затем Монтехо принимал у индейцев вассальную присягу. Если индейцы не хотели встречать испанцев с миром, то пытались окружить их на дороге вблизи своих пуэблос; они быстро сооружали частоколы в форме полумесяца и готовили засады. Впрочем, Монтехо помогал Наум Пат с Косумеля – в нескольких случаях он даже предлагал разведать территории, лежавшие впереди испанского отряда. Благодаря этому Монтехо удалось в целости добраться до города Мочи, где имелась сотня «хороших домов», храмы и каменные гробницы. Здесь испанцам преподнесли кур, тортильи и фисол – напиток из перебродившего маиса и меда. В этом городе, как и во многих других юкатанских городах, имелись четыре церемониальных входа, ориентированные по сторонам света, но внутри не было регулярной планировки улиц. На площади в центре города возвышался храм, окруженный домами богатых жителей, что не так уж отличалось от городов Испании.

Затем Монтехо двинулся в Бельму – возможно, это и был «Экаб» или «Гран-Каиро», который они с Авилой помнили по своему прошлому визиту десять лет назад, совместно с Кортесом. Тамошние касики вели себя дружелюбно; они созвали своих соседей, чтобы те тоже посмотрели на лошадей. Монтехо устроил для них впечатляющее представление с лошадьми, которое больше напугало индейцев, чем восхитило{554}. Здесь испанцам подарили золотые ожерелья, инкрустированные драгоценными камнями, что чрезвычайно их порадовало. Монтехо, впрочем, не стал принимать то, что было ему предложено, – поскольку не хотел произвести такое впечатление, будто прибыл только ради подарков{555}.

В своих путешествиях Монтехо не переставал искать место для поселения, которое могло бы служить его столицей. Помимо Саламанки-де-Шельха, на него произвел впечатлене Кониль, крупный торговый город в северо-восточной части Юкатана, где было вдоволь пресной воды в источниках поблизости от побережья, имелся хороший порт и в целом дружелюбно настроенное население. В нем насчитывалось, возможно, около пятисот домов{556}. Здесь некий сильный человек в одежде индейского вождя племени чикака выхватил саблю у чернокожего мальчика, принадлежавшего Монтехо, и попытался зарубить главнокомандующего, который защищался собственным мечом, пока не прибежали его люди, после чего «непорядок был устранен»{557}.

Они пошли на запад через город Качи с его огромной площадью и вошли в сладко пахнущий Синсимато в земле воинственных чикинчилей, пропитанный запахом смолы копал. Потом они вступили в Чуаку, главный город касика чикинчилей, с его многочисленными прудами и искусственными водотоками, со зданиями из резного камня с тростниковыми крышами. Здешние храмы и другие священные здания отличались чрезвычайно искусной работой. Эта территория в прошлом была заселена древними майя, поэтому неудивительно, что уровень местной архитектуры был высоким.

Касик принял Монтехо со всем дружелюбием, и тот решил, что может обойтись без обычных предосторожностей. Однако на следующее утро он и его солдаты обнаружили, что город покинут, а сами они окружены «меткими лучниками (buenos punteros)», по выражению Овьедо{558}. Битва началась с первым светом. Лица индейцев были раскрашены, чтобы придать им более пугающий вид; их вооружение было тем же самым, с каким Монтехо был уже знаком по Новой Испании, – деревянные луки и стрелы с гибкими древками и очень твердыми каменными наконечниками. Их маканы (мечи) тоже ничем не отличались от мексиканских: они представляли собой деревянную основу со вделанными в нее острыми камнями.

Монтехо с его людьми, обладая более совершенным оружием и к тому же на лошадях, без труда сумели сдержать и обратить вспять натиск майя, причем Монтехо выказал немалую личную храбрость. После этого они двинулись к Аке – городу, соперничавшему с Чуакой, однако несмотря на это приготовившемуся к войне, поскольку тамошние правители сказали своим подданным, что испанцы пришли, чтобы украсть их жен{559}. По прибытии Монтехо жители Аке сперва покинули свой город, а затем собрались напасть на него.

Испанцы вступили в Аке и начали готовиться к обороне. Атака состоялась на следующий день; силы нападающих, по-видимому, были велики, однако конкистадоры сражались храбро, убили много майя и практически не понесли потерь сами. На закате Монтехо принял у вождей Аке заверения в покорности и не стал накладывать на них никакого возмездия. После этого он и его отряд двинулись дальше к Лоче, где местный касик разговаривал с ними, сидя за занавеской из тонкой ткани, так что испанцы не видели его лица.

Монтехо продолжал двигаться вдоль берега по направлению к Кампече. По пути он разделил своих людей на две группы и приказал одной из них идти напрямик через полуостров к Четумалю, через заросли какао и копалоносных деревьев, пока они не достигнут соляных котловин возле восточного побережья.

К удивлению исследователей, они так и не встретили во внутренних областях Юкатана никакого золотого города. Здесь не было ни золота, ни серебра, ни изумрудов; собственно, судя по всему, не было здесь и рынков. В северных городах выделывались тонкие ткани, которые продавались и в самом Кампече, – городе, где, как говорили, насчитывалось две тысячи домов, – и в Чампотоне к югу от него, где в 1517 году потерпела поражение первая испанская экспедиция, а ее командир, Эрнандес де Кордоба[83], был смертельно ранен. Легендарная переводчица Кортеса Марина была родом именно из Чампотона. Монтехо обнаружил, что в каждом из этих поселений имеется глубокий сеноте (естественный колодец), уходящий вглубь до уровня грунтовых вод. Это были единственные источники воды – рек здесь не было, – и многие войны между поселениями майя, даже между целыми провинциями, велись из-за воды и доступа к отдаленным сенотес. Большинство сенотес располагались вблизи домов правителей{560}. Маис здесь, как и в Новой Испании и Гватемале, был основным продуктом; к тому же из него изготовлялся наиболее распространенный алкогольный напиток. Помимо него, в местную пищу входили индейки, утки и даже маленькие собачки. Храмы, как правило, были выстроены из камня – но дома, включая жилища правителей, повсюду представляли собой плетеные стены, обмазанные глиной. Многие из поселений были труднодоступны: «лишь птицы могли посещать их свободно», – вспоминает фрай Лоренсо де Бьенвенида, один из первых восьми францисканцев, которые позднее прибыли на Юкатан{561}.

Инга Клендиннен так описывает тогдашнюю географическую ситуацию:

«Среди лесов были разбросаны деревни или маленькие городки, каждый из которых существовал благодаря расчищенным участкам… на которых индейцы выращивали маис и другие основные сельскохозяйственные культуры. Однако человек, не обладающий знанием беспорядочной паутины тропинок, пронизывающих лес, мог с легкостью пройти мимо и ничего не заметить… На этой плоской равнине не было никаких реперных точек, откуда можно было бы измерить пройденное расстояние [или] определить, что находится впереди. Если здесь и были какие-то небольшие возвышенности, с них открывалось лишь серое пространство лесов, простирающихся вплоть до самого горизонта»{562}.

За эти месяцы Монтехо кое-что узнал о структуре майянского общества. На самом деле, оно имело много общего с увиденной Альварадо Гватемалой. Тем не менее, Монтехо, вероятно, не смог оценить, до какой степени это общество, раздираемое междоусобицами, деградировало и потеряло былые качества. Так, например, представители зажиточных слоев или знати по-прежнему умели читать и писать – однако никто больше не писал писем и не записывал важные договоры. Большая часть научных и практических знаний майя была позабыта{563}.

Среди знатного населения существовало нечто наподобие права первородства. Монтехо обнаружил, что некоторые из касиков занимают подчиненное положение по отношению к основному властителю. Позднее, когда сын Монтехо потребовал, чтобы правитель Чичен-Ицы признал императора Карла своим владыкой, тот ответил, что у них достаточно и своих властителей{564}.

Как выяснил Монтехо, весь полуостров Юкатан говорил на одном языке майя, однако существовало множество различий в произношении и словарном составе (основными конкурентами были диалекты чонталь, юкатекский, чоль и чорти). Епископ Ланда значительно позднее (в 1560-х годах) узнал, что правители Юкатана, как и испанцы, интересовались своей фамильной историей. Те из них, у кого имелись общие предки, считали себя членами одной семьи и избегали вступать в браки между собой, как если бы они были христианами и были связаны правилами касательно единокровного родства. Епископ Ланда – свидетель чрезвычайно противоречивый ввиду того, что его глубочайший интерес к предмету уравновешивался его же фанатической нетерпимостью к «ереси», – замечал:

«…до прихода испанцев… туземцы жили вместе в городах, как просвещенные люди; они расчищали землю и не давали ей зарастать бурьяном, и выращивали [в городах] добрые деревья. Посередине городов располагались храмы с прекрасными площадями перед ними, а вокруг храмов строились дома правителей и жрецов»{565}.

В большинстве этих городов имелись представители различных профессий – гончары, плотники, колдуны-врачи, изготовители бисера, а также, прежде всего, торговцы, выменивавшие в Табаско или на реке Улуа возле Веракруса какао и каменные бусины на соль, одежду и рабов. Рабы были здесь важным товаром и, как и в Старом Свете, причиной многих войн. Майя считали свои бусины и все остальное в обычном для них эксцентричном стиле – по пять до двадцати, по двадцать до ста, по сотням до четырех сотен и по четыреста до восьми тысяч, – и как правило вели счет прямо на полу{566}.

Выращивание растений было среди них распространенным занятием, но индейцы также и охотились, отрядами приблизительно по пятьдесят человек. Как отмечает Ланда, они распахивали участки сразу в нескольких местах, так что, если на одном ничего не родилось, урожай с других мог возместить убыток. Подобные виды социальной активности оказывали влияние на развитие общества и вели к экономическому взаимодействию во всех сферах; предполагалось, что каждый член общества должен владеть некими основными умениями, необходимыми для совместной жизни. Большинство майя жили разновозрастными группами, куда входили отцы и дети, женатые и холостые; как правило, работой на мильпа – участках возделанной земли, на которых осуществлялся севооборот, – занимались группы мужчин, находящихся в родственной связи. Имена детей отражали имена их родителей: так, сын родителей, носящих имена Чел и Чан, мог быть назван На Чан Чел. У испанцев имелась похожая традиция.

Завоеватели обнаружили, что майя считали прекрасным особый тип лица, когда волосы зачесывались назад, так что линия носа продолжалась вверх по прямой до макушки. Чтобы добиться такой прямой линии, головы новорожденных детей часто зажимали между двумя дощечками, пока кости черепа были еще мягкими. У майя также считалось красивым косоглазие, и матери специально добивались его развития, вешая своим детям на лоб маленький черный узелок на нитке, так чтобы он спускался между бровей. Каждый раз, когда ребенок поднимал глаза, он видел болтающийся между ними узелок, что способствовало скашиванию глаз к переносице. Другой семейной традицией было обжигать лица детей горячей тканью, чтобы предотвратить рост бороды и вообще волосяного покрова на лице. В те времена большинство мужчин-майя пользовались зеркалами, сделанными из обсидиана, но среди женщин это было не принято. Одеждой для обоих полов служила полоса ткани шириной в ладонь, которая несколько раз оборачивалась вокруг пояса.

Крыши юкатанских домов были сделаны из соломы или пальмовых листьев – в первом случае они имели крутой наклон, чтобы дождевая вода стекала вниз. Индейцы разделяли свои простые жилища поперечной перегородкой и обычно спали в задней части дома. Крыша над передней частью делалась низкой, для защиты как от жары, так и от дождя – а также от врагов среди людей.

По-видимому, майя сочли испанцев плохими воинами, с их гульфиками и нагрудниками из стеганого хлопка по образцу мешикских панцирей. Пришельцы казались им новоявленными «ица» – солдатами, которых Кукулькан, пернатый змей (известный у мешиков как Кецалькоатль) привел в X веке из центральной Мексики, чтобы утвердить свою власть у колодца Чичен.

Майя, как и мешики, имели склонность к жертвоприношениям, хотя и в меньшем масштабе. Так, они приносили в жертву собственную кровь, порой отрезая кусочки с внешней части своих ушных раковин. Также они иногда проделывали отверстие в пенисе, через которое затем продевали нитку. Женщины могли вырезать сердца у животных и предлагать их в жертву своим богам. Порой майя приносили в жертву человека, стреляя в него из луков, «так что место на его груди, под которым расположено сердце, топорщилось стрелами подобно ежу». Иногда они наносили пленнику удар в грудь каменным ножом, делая глубокий разрез, в который, как это делалось и в Мехико-Теночтитлане, погружали руку и вытаскивали сердце, чтобы отдать его жрецу, который умащал лицо идола свежей кровью. После этого тело жертвы сбрасывалось со ступеней храма. Служители (или, возможно, жрецы?) подбирали труп и сдирали с него кожу, оставляя нетронутыми только кисти рук и ступни. Затем один из жрецов раздевался догола и накрывался содранной кожей, в то время как остальные танцевали вокруг него.

Монтехо и Антонио де Авила уже доводилось встречаться с подобными зрелищами за десять лет, прошедших с 1518 года, однако для новоприбывших из Кастилии они были шоком. Именно отвратительная, дьявольская безжалостность таких сцен была причиной того, что испанцы ожесточили свои сердца и убедили себя, что они правы в своем упорном стремлении принести христианство в Новый Свет. В то же время количество человеческих жертвоприношений – опять-таки, как и в Гватемале – несомненно уменьшалось.

Выступив из Чампотона и Кампече, Монтехо с шестьюдесятью оставшимися у него людьми, его авангардом, пересекли перешеек, пройдя около 150 миль к Саламанке-де-Шельха, чтобы воссоединиться с теми, кого они оставили в первом основанном ими поселении. Проходили ли они через такие знаменитые древние города, как Ушмаль, Чичен-Ица, Коба и Тулум? Это остается неясным. Монтехо мог видеть теперь, что полуостров представляет собой обширную равнину со скудной почвой, почти целиком покрытую сухими низкорослыми лесами, без рек, но со множеством колодцев. Территория была беспорядочно заселена, однако в 1520 году количество живших там индейцев могло достигать 300 тысяч{567}.

Посвятив несколько недель осмыслению полученной информации и ревизии своих сил, Монтехо принял решение двигаться на юг полуострова, держа путь к заливу Вознесения, который был назван так его старым командиром Грихальвой в 1518 году (в тот день был праздник Вознесения). Они выступили к городу Четумаль одновременно по суше и по воде: Монтехо плыл на корабле, Антонио де Авила двигался пешком. Алонсо де Лухан остался позади, в новой Саламанке, строить еще одно судно, чтобы последовать за ними. План состоял в том, чтобы все три части экспедиции Монтехо встретились в самом Четумале или где-нибудь поблизости. Это был один из богатейших майянских городов к западу от залива, знаменитый своими обширными пасеками, где жители разводили пчел. Здесь также в изобилии росли маис и какао. И именно в Четумале Монтехо ждала неожиданная встреча с незнакомцем – Гонсало Герреро.

Герреро, испанец из маленького городка Ньебла на реке Тинто, милях в двадцати выше по течению от Палоса, попал в Индии в 1509 году, сопровождая Диего Колона. По всей видимости, он умел читать и писать. Жизнь в Санто-Доминго ему наскучила, и он отправился вместе с Диего де Никуэсой на Южно-Американский материк, однако их корабль потерпел крушение. Счастливо избегнув участи быть откормленными и съеденными, они с Херонимо де Агиляром, который впоследствии стал переводчиком Кортеса, поселились на Юкатане. Герреро нашел себе женщину-майя, от которой имел нескольких детей. Он был рабом – однако несмотря на это, сделался военным советником при На Чан Кане, касике Четумаля. Фрай Диего де Ланда пишет, что он обучал индейцев «как надо сражаться, показывая им, как строить крепости и бастионы»{568}. Говорят, что это он посоветовал майя напасть на Эрнандеса де Кордобу в 1517 году. В 1519 году он отказался вернуться к испанскому образу жизни, как сделал Херонимо де Агиляр, сказав последнему так:

«Брат Агиляр, я женат и имею троих детей, индейцы обращаются со мной как с вождем и военным командиром. Ты ступай [обратно], и да пребудет с тобой Бог – но на моем лице уже нанесена татуировка, а уши проколоты. Что скажут испанцы, если увидят меня в таком обличье? И взгляни, насколько прелестные у меня мальчики! Ради Господа, дай мне эти зеленые бусы, которые ты принес, и я отдам их моим сыновьям и скажу им, что мои братья дали их мне».

Майянская «жена» Герреро сказала Агиляру: «Убирайся отсюда и не причиняй нам больше хлопот»{569}.

Восемь лет спустя, в 1527 году, Герреро получил письмо от Монтехо. В нем говорилось:

«Гонсало, мой лучший друг и брат! Я считаю за твою великую удачу, что я прибыл сюда и узнал о тебе от того, кто принесет тебе это письмо. Хочу тебе напомнить, что ты христианин, созданный кровью Христа, нашего Спасителя, которому должен возносить неисчислимые благодарения. Тебе предоставляется великая возможность послужить Богу и императору в деле умирения и крещения этих людей, и более того – оставить свои грехи, по милости Господней, и таким образом сотворить себе пользу и честь. Я же буду тебе в этом добрым другом, и ты получишь от меня самое хорошее обращение.

Итак, я заклинаю тебя не поддаться наущению диавола и не отклонять моей просьбы, чтобы он не овладел тобою навеки. От имени Его Величества обещаю поступать с тобой самым благоприятственным образом и полностью исполнить все то, что я сказал. Со своей же стороны и как дворянин [como hombre hidalgo] даю тебе мое слово и ручаюсь своей честью, что сдержу данные тебе обещания без каких-либо оговорок или ограничений… и сделаю тебя одним из моих доверенных людей, так что ты будешь одним из самых любимейших и избранных в этих местах.

Поэтому молю тебя не медля прийти на мой корабль или же на берег, чтобы исполнить предложенное мною и помочь мне совершить эту работу по обращению, подавая мне советы и твои мнения о том, что покажется тебе наиболее разумным»{570}.

Герреро, однако, невозможно было убедить воссоединиться с соотечественниками. На обороте приведенного письма он написал: «Сеньор, я целую руку вашей светлости. Поскольку я являюсь рабом, я не свободный человек. У меня есть жена и дети, хотя я и помню Бога. Вы, господин, как и все испанцы, найдете во мне самого хорошего друга».

Однако на деле Герреро оставался врагом. По-видимому, это он позаботился о том, чтобы среди новостей, переданных Антонио де Авиле, идущему вдоль берега с подкреплением, было известие о смерти Монтехо; Монтехо же получил сообщение о том, что мертв Авила.

Монтехо доплыл до Гондураса, где ненадолго встал на якорь на реке Улуа, вполне судоходной в этой области. Возможно, он отправился туда просто из любопытства. После этого он вновь поплыл на север, к Саламанке-де-Шельха, которую обнаружил покинутой и заключил, что Лухан, Авила и их люди, по всей видимости, погибли. Однако еще дальше к северу, на Косумеле, Монтехо получил известие о том, что они живы и поспешил на материк, чтобы встретить своих старых товарищей.

Летом 1528 года Монтехо уплыл от Юкатана еще дальше Косумеля: на своем корабле «Ла-Габарра» он вернулся в Новую Испанию, чтобы набрать подкрепление. У него по-прежнему оставались богатые энкомьенды возле Мехико, и он считал, что под их обеспечение сможет занять значительную сумму денег, при помощи которых сумеет убедить еще семьдесят пять или сто солдат присоединиться к нему – включая его собственного сына Франсиско Монтехо Эль-Мосо, наполовину конверсо, выросшего при испанском дворе и сопровождавшего Кортеса в Иберас в 1524 году. Он также приобрел еще один корабль, который нагрузил разными припасами, но тот затонул во время шторма в гавани Веракруса.

Не теряя присутствия духа, Монтехо купил новое судно, а также заключил договор с богатым судовладельцем Хуаном де Лерма – возможно, родственником Гарсии де Лерма, жемчужного короля острова Кубагуа, – который согласился предоставить свои корабли для торговли с Юкатаном (возможно, в обмен на последующие привилегии на тамошнем рынке, хотя это и не подтверждено никакими документами). Позднее Лерма сделался казначеем Юкатана, а также веедором Ибераса.

Верховный суд, возглавляемый одиозным Нуньо де Гусманом, прибыл в Новую Испанию, когда Монтехо еще был в Мехико{571}. Впрочем, Гусман не питал враждебных чувств по отношению к столь высокорожденному конкистадору. Это послужило причиной того, что Монтехо решил возвращаться на Юкатан с запада: близость к Новой Испании оказалась ему на руку. Его обратный путь лежал через Табаско и Акалан. Гусман согласился оказать ему помощь и сделал его главным магистратом первой из названных территорий{572}.

Перед возвращением Монтехо написал (20 апреля 1529 года) императору Карлу первый из множества составленных им докладов о Юкатане: «Во всех городах имеются фруктовые сады, но корм для наших лошадей несколько груб. Я обнаружил много признаков золота (hallй mucha nueva de oro)». Большое затруднение состояло в том, что «здесь нет никакого порта, и по этой причине я хотел бы узнать, нельзя ли передать мне также реку Грихальва как часть моего контракта». Тогда, писал Монтехо, он смог бы заложить несколько городов на западе – скажем, один непосредственно на реке Грихальва, другой в горах, а третий возле Акалана. Затем он мог бы послать корабли на острова (в Вест-Индию), чтобы завезти еще людей, лошадей и домашний скот{573}.

В апреле 1529 года Монтехо выступил в Табаско, взяв с собой своего сына Эль-Мосо в качестве заместителя командира и Гонсало Ньето в роли приближенного лица и алькальде майор Табаско. Монтехо-отец двигался по суше с двадцатью пятью людьми, среди которых был и Бальтасар Гальегос, отосланный обратно в Новую Испанию поселенцами колонии Санта-Мария-де-ла-Виктория на реке Грихальва – она была основана в 1519 году по предложению Кортеса, но ее существование было под угрозой из-за индейцев, и поэтому она долгое время не привлекала новых жителей{574}.

Монтехо прибыл в Санта-Марию как раз вовремя, чтобы предотвратить ее окончательный распад. Он послал в Саламанку-де-Шельха за людьми Антонио де Авилы, которые, вероятно, были заняты там ловлей индейцев, чтобы покровитель Монтехо Хуан де Лерма мог потом продать их в Вест-Индию. Это войско, если его можно так назвать, отправилось морем к Монтехо, обогнув выступающую часть полуострова и направляясь к месту встречи в Гваятаке, к западу от Шикаланго.

На этом этапе Монтехо надеялся сделать город Шикаланго, расположенный на берегу лагуны Терминос, своим форпостом для завоевания Юкатана. Местные индейцы казались вполне мирными. Оставив там своего сына Эль-Мосо, Монтехо повернул обратно на запад и вскоре взял в свои руки густонаселенные области Табаско вдоль реки Копулько. Затем, вновь назначив Авилу своим заместителем, он двинулся с сотней человек вверх по реке Грихальва в горные области, переправляя лошадей по воде на плотах. Двигаясь так, он достиг города Теапа у подножия гор Чьяпас. Здесь их ждало то, что Блас Гонсалес, один из его офицеров, назвал «неисчислимыми бедствиями»{575}. Однако Монтехо и сам впоследствии описывал, как «ценой множества усилий, как с моей стороны, так и со стороны всех солдат», он завоевал и усмирил «все провинции Рио-Грихальвы». Около тридцати испанцев были убиты – для тех дней это были большие потери. Однако Монтехо удалось с успехом внедрить на завоеванных землях институт энкомьенды, что было весьма примечательным достижением, учитывая обстоятельства.

Монтехо планировал вернуться в Санта-Марию-де-ла-Виктория и затем продолжить путь к Акалану, где он намеревался основать поселение, но узнал, что другой испанский отряд под командованием Хуана Энрикеса де Гусмана, одного из офицеров Альварадо в Гватемале, двигается на север из Чьяпаса, надеясь завоевать пограничные области. Двое предводителей встретились и достигли приблизительного соглашения относительно того, где должны кончаться владения Альварадо в Гватемале и начинаться территории, подвластные Монтехо. Энрикес де Гусман предложил Монтехо перед тем, как идти в Акалан, посетить новый город Альварадо, Сан-Кристобаль-де-лас-Касас. Монтехо сперва согласился, но потом заболел и отправил вместо себя Авилу, в то время как сам вернулся в Санта-Марию-де-ла-Виктория.

Авилу ждал долгий и утомительный переход по горам, сперва до Сан-Кристобаля, потом до Акалана. Стоял сезон дождей, и страдания испанцев в этих джунглях были весьма велики. На реке Усумасинта Авила был вынужден погрузить лошадей на каноэ, попарно связанные друг с другом, так что передние ноги каждого животного стояли на одном каноэ, а задние на другом. Они спускались по каскаду между утесами такой высоты, что «для тех, кто был там, не показалось бы хуже и путешествие среди теней горы Афон»{576}. Позднее они нашли остатки моста, выстроенного Кортесом по пути в Иберас, но сооружение было уже чересчур ветхим, чтобы Авила и его люди могли им воспользоваться.

Им по-прежнему приходилось сплавляться на каноэ, предоставленных дружелюбными туземцами из города Теносике. Отряд продолжал путь по направлению к Акалану, который во времена Монтесумы и до этого был у индейцев важным торговым портом. Авила отправил правителю города послание, где говорил, что надеется на дружеский прием, поскольку не намерен причинять никакого вреда. Однако туземцы не поверили ему, поскольку Кортес, проходя через эти места годом или двумя раньше, говорил то же самое, однако увел с собой их касика и шестьсот носильщиков, которых с тех пор никто не видел{577}. Поэтому жители бежали из города.

По описанию Авилы, в Акалане жили около тысячи человек. Это был город с крепкими зданиями из камня, покрытыми белой штукатуркой и с тростниковыми крышами. Он стоял на реке, которую испанцы уже окрестили Канделярией, впадающей в лагуну Терминос. Через день-другой касик вернулся со свитой приблизительно в четыреста человек (согласно докладу Авилы) и принес клятву верности императору. Он вручил Авиле подарки: птиц и провизию. Несмотря на это, Авила велел схватить его и заковать в цепи, боясь измены, поскольку его собственный отряд был слишком мал. Должно быть, на него повлиял прецедент с Кортесом и Монтесумой{578}.

Вскорости вернулось и все остальное население Акалана, принявшись служить испанцам с относительным энтузиазмом. Авила освободил касика и его свиту и, согласно традиции Монтехо, начал назначать энкомьенды. Акалан он переименовал в Саламанку-де-Акалан, в память о родном городе Монтехо.

Несмотря на его превосходное расположение, Акалану, тем не менее, не суждено было стать столицей нового Юкатана, о которой думал Монтехо. Здесь не было золота, население было малочисленно, снабжение провизией скудно. Авилу заинтересовал другой город – Масталан, лежавший немного восточнее. Испанцы пробыли там несколько недель, но потом обратили свои взгляды на Чампотон – город, жители которого нанесли поражение Эрнандесу де Кордобе в 1517 году.

В Чампотоне, как и в Акалане, было множество каменных домов, крытых тростником. Город стоял на берегу, и множество каноэ ежедневно выходили в море рыбачить. Невдалеке от берега располагался остров, полный идолов, куда рыбаки приставали, чтобы помолиться и оставить свои приношения. Здешнее население принадлежало к племени куохе, и большой их отряд вышел приветствовать Авилу по его прибытии. Монтехо предварительно прислал в город гонцов, и испанцы обнаружили, что для них уже отведен особый квартал – площадь, дома с конюшнями и провиант с расчетом на месяц. Каждый день испанцы ели индейку, вдоволь маиса и хорошей рыбы. Местный касик объявил, что хочет стать христианином, так что остров вскоре был заброшен, а идолы скинуты в море{579}.

Монтехо тем временем встретился с трудностями при попытке установить контроль над путями из Новой Испании в Юкатан. Предыдущий главный магистрат Санта-Марии, Бальтасар де Осорио, сумел убедить аудиенсию в Мехико, чтобы та восстановила его власть над Акаланом, отменив свое решение передать город в руки отца и сына Монтехо. Ему даже удалось захватить часть владений Монтехо в Табаско, где он принялся преследовать его сподвижников. Хотя Монтехо и сумел добиться отмены некоторых из этих судебных решений, ему пришлось приостановить свои планы по дальнейшему завоеванию Юкатана. Когда он в конце концов снова выступил в поход, ему удалось дойти только до Шикаланго. Настроение у Монтехо и его спутников было подавленное, его солдаты дезертировали; к тому же он полагал, что Авила погиб. К счастью, его торговый покровитель Лерма пришел ему на помощь, прислав несколько кораблей с людьми, припасами, лошадьми и одеждой, приобретенными на Кубе{580}.

Узнав, что Авила жив и находится в Чампотоне, Монтехо отправился туда сам; это произошло в самом начале 1531 года. По дороге он завершил начатое им обустройство порта Шикаланго. Авила и Монтехо согласились, что устроят свою главную базу не в Чампотоне, вызывавшем дурные воспоминания о поражении испанцев в 1517 году, а в Кампече, милях в сорока севернее. Тамошние жители могли оказывать поддержку испанскому поселению, к тому же поблизости имелись достаточно населенные области, способные стать центрами энкомьенд. Помимо прочего, Кампече могло оказаться весьма удобным портом.

Имея все это в виду, Монтехо поехал вперед, исполненный оптимизма, и прочитал нескольким местным правителям «Требование». Он объяснил им, что все христиане поклоняются Богу на небесах, попросил правителей, чтобы те разрешили его священникам проповедовать Евангелие, и сообщил, что они должны видеть в нем представителя императора Карла. Некоторые из правителей приняли, или сделали вид, что приняли, его требования. Затем Монтехо объявил об основании нового испанского города, который предсказуемо назвал Саламанкой-де-Кампече.

Здесь он принялся за разработку планов завоевания остального полуострова, большая часть которого была по-прежнему неизвестна испанским исследователям. Он послал Авилу через центр страны обратно в Четумаль, дав ему с собой пятьдесят человек, среди которых были Алонсо Лухан и Франсиско Веласкес, специалист по горному делу. В этом отряде был также племянник Монтехо – уже третий Франсиско Монтехо, сын одного из его братьев. Они прошли из Кампече в Мани, где индейцы майя из племени шиу отнеслись к ним дружелюбно; затем продолжили путь в Кочуа, Чабле и наконец пришли к Бакалару, где было сильно влияние коварного Герреро. Авила попросил правителей Чабле отправиться в Четумаль и объяснить, что он хочет мира, однако посланцы вернулись с ответом, гласившим, что «тамошним людям не интересен мир, но они желают войны, и накормят нас копьями вместо кур, и стрелами вместо маиса»{581}.

Тем не менее, прибыв к озеру Бакалар, Авила и его люди смогли раздобыть каноэ, чтобы переплыть озеро и добраться до Четумаля, – город был покинут жителями. Авила решил основать новое поселение, которое назвал Вилья-Реаль. Он был занят этими планами, когда пришло известие, что майя, подбадриваемые, если не возглавляемые, Герреро, готовят нападение. Авила нанес удар первым и разрушил индейский лагерь. Он не понес потерь сам и захватил шестьдесят пленных, хотя касику и Герреро – если тот действительно участвовал в происходящем, – удалось спастись. На этот раз испанцы нашли в городе золото и сделанные из бирюзы маски, и Авила послал шестерых солдат, чтобы те отнесли добычу Монтехо. Все шестеро, впрочем, были убиты по пути возле места под названием Ойя.

Авила вернулся в Бакалар. До него дошло известие, что в месте под названием Маканахауль местные правители готовят общенародное восстание. Чабле тоже собиралось бунтовать, но Авила благоразумно застал своих противников врасплох, напав на город с тыла. После этого он вернулся в Вилья-Реаль возле Четумаля, но и там повсюду ходили слухи о мятеже. Стало очевидным, что любая идея союза с индейцами Чабле обречена на провал, поскольку весь замысел был «ложным и с дурными намерениями»{582}.

Еще одно затруднение ждало Авилу в Кочуа, где весь город оказался разрушен ураганом. Захватив его, Авила обнаружил, что колодцы забиты землей и камнями. Испанцы выкопали колодец двенадцати футов глубиной, в который опустили двоих индейских мальчиков на ремнях, сделанных из конской сбруи, чтобы те начерпали воды. После этого Авила решил возвращаться в свой Вилья-Реаль. Путешествие было трудным, путь лежал через болота и заросли кустарника, к тому же отряд подвергался частым нападениям со стороны майя. Овьедо сообщает, что одному из испанских часовых явилось видение Святого Яго в сопровождении шести или семи рыцарей и божественного аромата: «Santiago glorioso, nuestro patrуn de Espaсa, es este socorro que Dios, por su misericordia, con su Apуstol nos envнa»[84]{583}.

Видение Сантьяго было, несомненно, благоприятным знаком – даже если бы оно традиционно уравновешивалось появлением мавританского рыцаря Альфатами на зеленом коне. Тем не менее, к тому времени, когда новости достигли Вилья-Реаль, отряд Авилы сократился уже до сорока человек, десять из которых были ранены в руку или в ногу, и при них оставались лишь четыре лошади{584}.

Алонсо де Авила отправил к Монтехо гонца, чтобы сообщить, что он и его люди еще живы, хотя и находятся в бедственном положении. Гонец – пленный касик – должен был вернуться через месяц и доложить, все ли в порядке у аделантадо. Однако месяц прошел, а никаких вестей по-прежнему не было. Стало известно, что ни касик, ни его сын никуда не поехали; вместо этого он сговорился со своими друзьями напасть на Авилу, чтобы уничтожить его уже окончательно. Что было делать испанцам? У них не было еды, и они не видели в море никакой бригантины, которая могла бы им помочь. Они решили, что Монтехо, видимо, счел их мертвыми{585}. Должны ли они эвакуироваться из Вилья-Реаль? И если да, то как?

В конце концов Авила решил отправиться в Гондурас на каноэ. Их встретило бурное море: «Подобных волн еще не видали доселе», как, несколько преувеличивая, писал Овьедо{586}. Им повстречалось несколько больших торговых лодок индейцев – но, хотя они порой захватывали их, на такое пиратство нельзя было полагаться как на источник провизии. Спустя семь месяцев бедствий и лишений Авила добрался до Пуэрто-де-Кабальос в Гондурасском заливе. Это место казалось подходящим для поселения, поскольку почва здесь была плодородной, а местность хорошо заселена. На испанцев также произвела большое впечатление река Улуа с рощами какао по обеим берегам. Здесь, однако, их каноэ были разбиты штормом, так что им пришлось пешком добираться до города Трухильо, где их радушно приняли Андрес де Сереседа, тогдашний губернатор Ибераса, и его казначей Хуан Руано. Руано был врагом Кортеса, он считал его виновным в предательстве Олида{587}. После долгих и трудных переговоров они ступили на борт торгового корабля, прибывшего с Кубы, и отправились домой – а точнее, в Кампече{588}.

Долгие месяцы, пока Монтехо ожидал известий о достижениях Авилы, он провел в почти непрекращающихся боях. Сперва, когда у него были еще сорок пять солдат (включая девятерых всадников), его атаковал большой отряд под предводительством Начи Кокома, чьей главной целью было захватить в плен самого Монтехо. Множество индейцев заполонили лагерь, кто-то взял его лошадь под уздцы, кто-то схватил за руки его самого. Скорее всего индейцам удалось бы пленить Монтехо, если бы не Блас Гонсалес, который «набросился на них и убил многих»{589}. Так «была достигнута победа нашей святой веры», как выразился еще один из испанских участников битвы, Педро Альварес{590}.

В середине 1532 года Монтехо, упорство которого казалось столь же замечательным, как и его терпение, организовал новый поход на восток и северо-восток Юкатана. Возглавлять кампанию он назначил своего сына Эль-Мосо. Тот привел галеон, чтобы перевезти его людей из Табаско, неоценимый Лерма организовал поставку припасов, и они выступили отрядом в двести человек, оставив какое-то количество под командованием Монтехо-отца охранять Кампече. Целью Эль-Мосо являлось установить испанский контроль, где это удастся, без сражения; ему предписывалось заводить друзей и заключать союзы при любой возможности. Имея это в виду, он высадился во владениях касика провинции Кех Печ, чьей поддержки ему удалось добиться; касик убедил его идти к Чичен-Ице – древнему храму, который считался у майя священным местом. Руины тамошних сооружений можно было превратить в превосходные укрепления. Авила назвал его Сьюдад-Реаль, по имени города в Кастилии, где он родился. Однако это не помешало местным касикам дать высокомерный отрицательный ответ по прочтении им «Требования»: «У нас уже есть короли и высокородные правители! Чужеземные воины, мы – ица{591}.

Эти индейцы принадлежали к гордому племени купуль, возглавляемому Наконом Купулем, который был полон решимости изгнать испанцев со своей земли, если не уничтожить их. Во время переговоров с Эль-Мосо Након попытался убить его на месте, и Эль-Мосо не без труда удалось спасти свою жизнь. Вскоре Након сам был убит – но и после этого индейцы купуль решительно отказывались доставлять Эль-Мосо какие-либо припасы, ввиду чего испанцы начали захватывать их силой. Это еще больше ухудшило их взаимоотношения, и индейцы купуль, хотя и лишенные вождя, организовали новое нападение, убив у Эль-Мосо десять или двенадцать людей, а также десять лошадей и всех индейских рабов, служивших испанцам.

Эль-Мосо со своим большим отрядом в 150–170 человек сумел отбиться, однако вскорости индейцы атаковали вновь, с гораздо большим размахом, предварительно осадив испанцев. Эль-Мосо ответил ударом на удар, однако хотя он и перебил множество индейцев, ему не удалось прорваться через их кордон. Тогда он решился бежать, воспользовавшись темнотой, как поступил Кортес в Мехико-Теночтитлане. Ему сопутствовала большая удача, нежели Кортесу: испанцы действительно сумели ускользнуть от осаждавших их сил индейцев. После этого они успешно атаковали авангард майя, пустившихся их преследовать, и завершили свой отход при помощи индейца-союзника Ан Кин Чефа.

Авиле удалось вернуться в Кампече по морю, на торговом судне с Кубы. После этого они с отцом и сыном Монтехо сделали попытку возродить свой Сьюдад-Реаль на берегу, в Цибилькане. Они были там, когда пришло головокружительное известие об открытии Перу: «Ввиду этих вестей, а также небольшой награды, которую они имели в… этой стране [Юкатане], жители города разбежались против моей воли»{592}. Не было ничего удивительного в том, что измученная армия Монтехо не смогла содержать себя. И вновь им пришлось эвакуироваться из дальнего поселения и возвратиться в Кампече.

Монтехо написал королю послание, исполненное уныния:

«Здесь [на Юкатане] нет ни единой речки, хотя встречаются озера. Вся земля покрыта густым кустарником и настолько камениста, что не найти и единого фута плодородной почвы. Мы не обнаружили никакого золота, нет здесь и ничего другого, из чего можно было бы извлечь какую-либо пользу. Местные жители – самые необузданные и коварные из всех, что попадались во всех открытых доселе землях, это люди, которые ни разу не убили христианина, не прибегая к грязным средствам… в них мне не удалось найти ни единого места, которого касалась бы правда. Сейчас, когда до нас достигли вести из Перу, солдаты не останутся здесь надолго»{593}.

Тогда, в 1534 году, складывалось впечатление, что семь лет непрекращающихся конфликтов на Юкатане наконец закончились поражением конкистадоров. У них была база в Кампече – и практически ничего сверх этого. Их попытки установить испанское владычество на восточном побережье полуострова провалились. Монтехо-отец к этому моменту имел в своем распоряжении всего лишь тридцать человек – сила, совершенно недостаточная для того, чтобы завоевать столь обширную страну, населенную темпераментными и бдительными туземцами. Он сделал ошибку, слишком часто разделяя свой отряд, и к тому же, по-видимому, не понимал, что клятвы верности, которые индейцы приносили Испании на словах, являлись лишь временной уловкой.

На Юкатане имелось множество государств, а не одно, как в Новой Испании, откуда Монтехо вынес свою тактику – поэтому поражение одного касика никак не вредило его соседям. Оружие майя тоже оказалось гораздо более действенным, чем было у мешиков: в их арсенал входили крепкие луки, скорее прямые, нежели изогнутые; стрелы с кремневыми наконечниками, копья и дротики, а также мечи из твердой древесины с вделанными в них острыми как бритва осколками обсидиана, которые могли наносить серьезные раны. Стрелы, сделанные из растущего в лагунах тростника, часто имели по пять ладоней в длину. Тетива луков успешно изготовлялась из местного конопляного волокна.

Помимо прочего, у индейцев имелись маленькие медные топорики, которые можно было использовать и как оружие, и для работы с деревом{594}. Что касается защиты, то они использовали щиты из плотно сплетенного тростника, обшитые оленьими шкурами. Кроме того, у них были стеганые хлопчатобумажные куртки; некоторые правители имели даже деревянные шлемы. Жрецы, а порой и другие индейцы, выходили на бой, облаченные в звериные шкуры{595}.

Наконец, и тактика индейцев майя была более обдуманной. С самого начала поняв, что их огромное численное преимущество не может оказать серьезного воздействия на испанцев, они защищали свои города в этих «суровых, каменистых и безводных землях», как описывал данный регион Совет Мериды в 1561 году, а затем разрушали их и бежали в леса или на непокоренные южные территории.

Глава 17

Через песчаную отмель

Теперь, когда мы миновали твою песчаную отмель, возрадуйся нашему возвращению и позволь нам снова пройти через нее мирно и безопасно.

Молитва Богоматери Баррамедской

Средством связи между империей Карла в Европе и «новым миром золота» (по выражению куртуазного епископа Руиса де ла Мота), то есть Индиями, явились, конечно же, корабли. Торговля с Индиями была присовокуплена к уже процветавшим в то время морским торговым связям между Севильей, Санлукаром-де-Баррамеда, Канарскими островами и Португалией. Вся обширная корреспонденция между чиновниками, эмигрантами, купцами и высокопоставленными лицами, управлявшими империей, пересылалась по морю.

Наиболее сложная из машин своего времени, как современный историк называет нао XVI столетия{596}, представляла собой укрепленный пакгауз, который необходимо было не только переправлять через океан, но также нагружать и разгружать. Помимо прочего, как замечал доктор Джонсон более чем двести лет спустя, он весьма напоминал тюрьму, где все, даже гранды, были вынуждены жить в таких условиях, которые на суше скорее всего были бы сочтены невыносимыми{597}.

За время правления императора Карла, между 1516-м и 1555 годами, из Испании в Индии отправилось около 2500 кораблей, в среднем около 60 в год; 1750 из них вернулись обратно. Это означает, что 750 были потеряны или (весьма немногие) погибли во время сражения. Количество кораблей, пересекавших Атлантику в 1504 году, равнялось 35; в 1550 году – более 200{598}.

Первое и главное, что привлекает внимание в этих судах, – это их малая величина. У генуэзцев и венецианцев имелись каракки грузоподъемностью более 1000 тонн; некоторые из них в те дни постоянно бороздили португальские или испанские воды. Но великий «адмирал Моря-Океана» считал судно в 70 тонн уже чересчур большим для береговых исследований. Также ни одно судно больше 200 тонн не могло без затруднений пройти вверх или вниз по зачастую мелкому и рискованному пятидесятимильному отрезку реки Гвадалквивир, через который осуществлялся доступ к порту Севильи, – 8 % всех потерь флота происходили на реке!

Вначале корабли могли забирать свой груз в других портах помимо Севильи, но и в этом случае от них требовалось, прежде чем пересечь Атлантику, подняться по Гвадалквивиру и зарегистрироваться у чиновников Каса-де-ла-Контратасьон – основной испанской организации по торговле с Индиями, которая всегда была бюрократической. Даже в первой половине XVI столетия крупным кораблям было невозможно подняться по Гвадалквивиру, не избавившись от своего груза в восьми лигах (двадцати четырех мили) ниже, или южнее, города. За этой процедурой наблюдал специальный чиновник, называемый «посетителем», должность которого в первое время исполнял некий Педро де Агила. Через какое-то время этот чиновник начал назначаться непосредственно служащими Каса-де-ла-Контратасьон, а эта организация сочла, что ей необходимо иметь постоянного представителя в Кадисе, поскольку этот порт становился главным нервом, основной артерией торговли с Индиями.

Капитаны могли отплывать из любых портов, из каких им было угодно, но правило гласило, что возвращаться они должны на Гвадалквивир. Правительство рассчитывало на выплату таможенных и других сборов, и также требовало, чтобы золото и серебро выплачивались в казну регулярно. Однако, даже несмотря на это, корабли иногда возвращались в другие порты – Малагу, Виго, даже Лиссабон. Почти все на пути в Индии делали остановку на Канарских островах; это было самое подходящее место, чтобы пополнить запасы воды и продовольствия, независимо от того, направлялся корабль на запад или восток. Испанские власти островов терпимо относились также и к английским и другим иностранным купеческим судам.

Средняя грузоподъемность судов в те годы составляла чуть меньше 100 тонн. Корабли Колумба имели вместимость в 60, 70 и 100 тонн, флот Овандо в 1502 году – от 30 до 90 тонн, три корабля Диего де Солиса в 1508 году – 90, 60 и 35 тонн соответственно, суда Педрариаса в 1514 году – в среднем 80 тонн. В экспедиции Магеллана 1519 года размер самого крупного корабля составлял 120 тонн, а «Виктория», единственный уцелевший из них корабль, поднимала 75 тонн{599}. Между 1521-м и 1550 годами средняя грузоподъемность судов повысилась от 100 до 150 тонн. Впоследствии размеры кораблей увеличились еще больше, однако в XVI столетии редко можно было увидеть испанский корабль, превышающий 200 тонн, – даже несмотря на то что в 1509 году была выпущена специальная орденанса, устанавливавшая минимум в 80 тонн{600}.

Описанные суда могли перевозить до шестидесяти пассажиров и двенадцать человек команды, а также примерно восемнадцать лошадей и двенадцать телят. В случае, если их приспосабливали к военным нуждам, на них устанавливались четыре большие пушки – по две на каждом конце судна. Вдоль обоих бортов второй палубы обязательно имелось еще около дюжины орудий меньшего размера – фальконетов, версо, кулеврин.

Судно грузоподъемностью в 100 тонн могло быть около 54 футов в длину и 15 футов в ширину; глубина трюма такого судна могла составлять 7½ футов от киля до дощатой палубы[85]. Большинство кораблей было однопалубными, хотя иногда на них имелись навесы (толдос) или мостки (отсюда слово «мостик» применительно к кораблю), соединявшие полубак с полуютом, – тем, что называлось «трубой» или иногда «башней». Корабли могли иметь и гораздо более значительные размеры – например знаменитые купцы Портинари построили в Голландии судно в 130 футов в длину и 36 в ширину[86]{601}.

Вначале большинство океанских кораблей носило название каравелл – карабелас; это судно использовалось в испанских прибрежных водах с начала XV столетия. Также часто употреблялось слово нао; эти два термина были взаимозаменяемыми. После 1530 года упоминания о каравеллах встречаются редко. Португальцы, как правило, снабжали их треугольными (латинскими) парусами; испанцы предпочитали квадратные паруса на главной мачте.

Галеон представлял собой гораздо более крупное судно, нежели каравелла, и в конце концов начал в принципе ассоциироваться с плаваниями через Атлантику. Первое упоминание о галеонах встречается в списке кораблей, зарегистрированном в 1525 году. Грузоподъемность галеона могла достигать 500 тонн, команда составляла пятьдесят или шестьдесят человек; на нем мог разместиться отряд в 120–150 солдат.

Встречалось также множество кораблей меньшего размера, например бурчо – большой гребной баркас, широко использовавшийся в XV столетии у берегов Африки. Несколько меньшим судном была двухмачтовая фалуа, тоже баркас. Еще одним небольшим кораблем была бригантина[87], пригодная для навигации по рекам и плавания под парусом. Бригантины бывали иногда палубными, иногда беспалубными, по необходимости. При большинстве крупных экспедиций имелось один-два таких корабля, сопровождавших большие суда. Помимо уже названных, мы находим такие названия как филиботес, патачес, фрагатас и уркас – все это были маленькие удобные суденышки, сравнимые с английскими пиннасами.

Все эти корабли вставали на причал в Севилье – в на удивление неудобном порту, известном под названием Ареналь. Он представлял собой песчаную банку между рекой и собором и служил центром торговли и снабжения. Над Ареналем возвышалась Золотая башня – Торре-дель-Оро, арабское оборонительное укрепление, на котором в XVI столетии стоял подъемный кран, изначально сооруженный чтобы облегчить разгрузку камня для строительства близлежащего собора, а впоследствии используемый для выгрузки товаров. Однако ввиду примитивного характера порта все русло реки ниже по течению, почти до самого Санлукара в пятидесяти милях отсюда, в устье реки, представляло собой неофициальную судоверфь.

Стоимость такого корабля составляла около 500 дукатов, если он мог брать груз в 60–70 тонн, то есть около 3 тысяч мараведи (8 дукатов) за тонну{602}. Помимо стоимости самого корабля, команде, состоявшей из примерно десяти матросов и восьмерых юнг, а также учеников и пажей, платили в среднем около тысячи мараведи в месяц каждому. Таким образом, общая стоимость подобного корабля, готового отправиться в экспедицию, могла составлять 180 тысяч мараведи.

Социальное положение человека, отправлявшегося в море, было невысоким – независимо от его статуса на корабле. Тем не менее, бывалый мореход, прослуживший какое-то время пажом или учеником, мог рассчитывать на профессиональную морскую карьеру; его умения подтверждались специальным документом, удостоверявшим его опытность.

Члены команды и капитаны также имели некий доход и от пассажиров, которые играли решающую роль в финансировании большинства океанских плаваний. Среднее количество пассажиров каравеллы в первой половине XVI столетия составляло порядка двадцати человек. Так, к примеру, в ноябре 1514 года пассажиры, плывшие на корабле Андреса Ниньо, платили по 8 дукатов (3 тысячи мараведи) за транспортировку их в Санто-Доминго{603}; в то время как Кортес за такое же путешествие в 1506 году заплатил 11 дукатов.

Мебели на таких кораблях не было почти никакой. В капитанской каюте могло иметься несколько стульев, но не более того. Матросские сундуки, помимо хранения вещей, служили своим хозяевам сиденьями, а порой даже и кроватями. Как правило, их привязывали веревками к палубе.

Срок службы у таких судов был обычно недолгим – всего лишь года четыре. Проблему представлял брома, маленький морской червь, который, по-видимому, был особенно агрессивен в теплых водах. Для защиты от него моряки применяли конопаченье, то есть покрывали корпус судна смолой, а позднее – грунтовкой свинцом. Интересно, что пионерами в этой методике были судовые мастера флота Педрариаса в 1514 году – ее автором был некий Антонио Эрнандес. Однако свинец обходился дорого и быстро истирался; к тому же он был тяжелым{604}.

Штурманы должны были получать лицензию от пилото майор (во времена императора Карла это звание носили Хуан Диас де Солис, Себастьян Кабот, Алонсо де Чавес, Родриго Саморано и Антонио Гарсия де Сеспедес), что означало обучение под руководством данного должностного лица. Штурман должен был быть испанцем по рождению или принявшим испанское гражданство, от него требовалось проработать шесть месяцев в качестве испытательного срока и пройти шестимесячный курс обучения космографии, а также обладать детальным знанием маршрута. На каждом корабле предписывалось иметь по два штурмана. Все штурманы, вероятно, должны были прочесть географический трактат Фернандеса де Энсисо, позднее – «Arte de Navegar» Педро де Медины, еще позднее – другие работы, написанные Мартином Кортесом (никак не связанным с Эрнандо) и Эскаланте де Мендосой.

В среднем путешествие из Кадиса в Веракрус занимало 90 дней – минимум 55, максимум 160. Обратный путь требовал больше времени – в среднем 128 дней, минимум 70 и максимум 298{605}.

Большинство корабельных экспедиций были совместными финансовыми предприятиями; владельцам кораблей приходилось изобретать побудительные мотивы, чтобы склонить людей к участию. Поэтому большие площади на корабле были отв