Book: Охота на крыс (сборник)



Охота на крыс (сборник)

Андрей Кивинов

Охота на крыс

Отсутствие доказательств

Кировскому заводу требуются штамповщики.

Из объявления

ГЛАВА 1

Как известно любому уважающему себя человеку, детективные истории начинаются с преступления. Увы, я не буду оригинален, сказав, что эта история тоже началась именно с него. Но в отличие от книжных и киношных вариантов я не летел в машине с громко ревущей сиреной на место происшествия и за мной не следовала кавалькада из черных «Волг», да и кучи признающих свои ошибки высоких начальников тоже не было. И не вглядывался я опытным взглядом в подозрительных прохожих. Я спокойно ехал в трамвайчике, зажатый со всех сторон исключительно неподозрительными гражданами, и двумя руками я держался за поручни, а в зубах сжимал папку с чистыми листами.

И вероятнее всего, узнав, что случилось, я не кинусь по следу коварного преступника, не буду собирать брошенные окурки и спички и в лучах косо падающего света не буду высматривать отпечатки пальцев. Я просто разведу руками, ругнусь про себя матом и уйду, оставив потерпевшего наедине со своими горестями.

Всего два часа назад я тихо сидел в своем кабинете, дежурил по отделению и, закинув ноги на стол, слушал на изъятом магнитофоне «Даер стрейтс» и надеялся в душе, что сегодняшний вечер пройдет без приключений. Поэтому, когда мне позвонил дежурный и приятным голосом сообщил, что на территории кража, я искренне огорчился. Я дослушал хрипловатый голос Марка Нопфлера, попил кофе и поехал в адрес, правильно рассудив, что спешить некуда — потерпевший не убежит, а похищенное добро уже где-нибудь на Московском вокзале, а может, и еще дальше.

Как вы, наверно, уже догадались, я работал опером или, если официально, оперуполномоченным уголовного розыска в одном из наших многочисленных отделений милиции. В милицию я попал, не доучившись немного в медицинском институте, отчисленный с пятого курса за хроническую неуспеваемость. Не то, чтобы я был круглым дураком или лентяем, просто выбранная моими родителями профессия не приносила моей ранимой душе морального удовлетворения, тем более, что учился я на инфекционном отделении. Поняв, что нового Боткина из меня никак не получится, я махнул на медицину рукой и принялся искать средства для обеспечения себя хлебом насущным. Перепробовав кучу профессий, начиная с гардеробщика и кончая продавцом овощей, я в один прекрасный момент пришел в районное управление внутренних дел, где с радостью был принят местным кадровиком. Из-за хронической нехватки кадров, спустя пару месяцев я был поставлен на должность опера, прошел какие-то курсы, где ничему не научился, и вот уже как пять лет честно отдаю знания свои и силы на охрану общественного порядка города Санкт-Петербурга.

Сойдя с трамвая и обмахиваясь веточкой от назойливых мух, я не спеша дошел до дома-корабля, где и жил тот самый обворованный гражданин. Отыскав нужный подъезд, я вошел, поднялся на лифте на восьмой этаж и, тщательно осмотрев дверь квартиры потерпевшего, нажал на звонок. Дверь, как ни странно, была абсолютно цела. В голове промелькнула последняя надежда, что, может быть, кто-то пошутил и я сейчас спокойно вернусь в отделение, но все надежды рухнули, когда открылась дверь и на пороге возник хозяин. По выражению его лица я сразу понял, что попал именно туда, куда надо, и никто, к сожалению, шутить не собирался.

Я махнул удостоверением и вошел. Чем больше я сталкивался со своим удостоверением, тем яснее я осознавал: во-первых, стиральная машина «Вятка-автомат» действительно обладает всеми качествами, указанными в ее рекламе, и во-вторых, в случае попадания в нее вместе с грязной рубашкой милицейского удостоверения, последнее после стирки превращается в красную картонку с полным отсутствием признаков внутреннего содержимого. Машина ухитрилась смыть даже усы с моей фотографии, вследствие чего я тоже был вынужден их сбрить. Но в основном, я не пользовался удостоверением и лишь в особых случаях махал перед носом любопытного его обложкой. На ней-то хоть, слава богу, сохранился тисненный золотом герб и соответствующая надпись. Правда, буква «Г» после стирки почему-то трансформировалась в букву «С» и теперь, вместо надписи «Главное управление внутренних дел», на ксиве было начертано «Славное управление внутренних дел». А так как в результате дефицита красных корочек, удостоверения не менялись, то пожизненно я должен буду оставаться в «Славном управлении внутренних дел» города Санкт-Петербурга.

Потерпевшему было лет тридцать и, в отличие от меня, он был невысок и обладал небольшим животиком, черными усами и модной модельной стрижкой. Из его одежды следовал логический вывод, что в материальных средствах он более чем не стеснен и чем прикрыть зад у него найдется.

На мужчине была одета фирменная футболка «Найк», или, как я ее называю, «Нике», американские слаксы и турецкие легкие тапочки.

Пройдя в комнату, я понял, что и вся обстановка в квартире говорит о хорошем материальном состоянии нашего друга. Провалившись в мягкое кресло, я осмотрел финскую стенку, оценил персидский коврик на полу и приготовился выслушать очередную страшную историю.

Мужчина сел в кресло напротив.

— Молодой человек, — начал он, — понимаете ли, я попал в очень неприятную историю.

— Для начала давайте представимся, — перебил его я. — Моя фамилия, к примеру, Ларин и зовут Киррилом Андреевичем, а вас?

— Ах да, простите, я немного волнуюсь — Борзых Игорь Юрьевич.

— Слушаю вас.

— Я работаю в коммерческих структурах в сфере оптовых поставок. Название нашей фирмы вам ничего не скажет, потому что мы открылись недавно и развиваемся, увы, медленнее, чем бы нам хотелось. Я живу с женой, сейчас она на море, отдыхает по путевке в Болгарии. Я-то позволить себе этого не могу — вкалываю по двенадцать часов. Детей нет.

Игорь Юрьевич достал сигарету и закурил. Руки слегка дрожали.

— Не могу никак успокоиться.

— Ничего, продолжайте.

— Недели две назад мой знакомый — Харитонов Олег — попросил меня подержать у нас на складе большую партию аппаратуры — видики и магнитофоны. У нас есть склад от фирмы. Склад хороший, охраняемый, но так как за охрану надо платить в зависимости от ценности товара, то часть аппаратуры, примерно сто видаков и около двухсот магнитол я перевез домой — у меня сейчас как раз комната пустует — и составил туда все аппаратуру. Двери, как вы видели, у меня металлические, поэтому ворья я не боялся. Олег не возражал. Сам он живет в общежитии, копит на квартиру, и склада у них пока нет. Их фирма закупила партию видеомагнитофонов «Фунай» и магнитофонов «Тошиба», кажется, в Москве, ну и пока они не сделают оборот, распихивают аппаратуру по разным местам.

— Понятно. Дальше.

— Он договорился со мной на три недели. Разумеется, в квартире — бесплатно, и по таксе на складе. Уже как две недели все было нормально, а вчера и произошла эта история. Где-то в час дня, когда я приехал на обед, мне позвонила одна моя знакомая. Я сразу хочу оговориться, надеюсь, эта сторона вопроса останется между нами. Вы понимаете — я женатый человек и лишние пересуды ни к чему.

Я кивнул.

— Так вот Знакомую звать Катей. Не скажу, что у меня с ней какие-либо близкие отношения, просто раньше мы учились в одной школе, потом был маленький роман, закончившийся ничем, а затем наши дороги разошлись. Изредка она звонила мне, поздравляла с днем рождения. Последние лет пять мы вообще не виделись. Поэтому вчера я был очень удивлен, услышав ее голос. Она спросила, как дела, немного рассказала о себе. А потом попросила меня составить ей компанию в ресторан, объяснив, что ее пригласила подруга с каким-то хахалем, а у нее нет пары. Говорит, посидим, вспомним юность, потанцуем. Ну я, может быть, в другое время и отказался бы, но жены сейчас не было, работа осточертела, а тут представилась возможность чуть-чуть расслабиться. Короче, согласился.

Мы встретились по ее просьбе на станции метро «Владимирская», туда же подошла и вторая пара — кажется, Наташа и Сергей. Поймав тачку, мы поехали в «Метрополь».

Сели, выпили. Потом потанцевали, потом еще выпили. Ну, вы в ресторанах, наверно, бывали, что вам объяснять. Там к нам еще пара подсела — вернее, двое молодых людей, лет по двадцать. Они откуда-то Катю знают. В общем, порезвились мы немного, часиков до одиннадцати вечера, а потом один из бойцов этих и говорит, а что, ребята, не махнуть ли нам в баньку, могу, мол, сауну организовать. Женщины наши сразу уцепились — поедем, поедем, хотим очень. Я, естественно, возражать не стал — все-таки один раз живем, можно и расслабиться. Махнули, одним словом. Вышли мы из «Метрополя», поймали две тачки и рванули. Я уже изрядный был, уснул в машине слегка, поэтому куда ехали, не помню. Очнулся уже в парной. Голый. Рядом Катька, что интересно, тоже голая. Тут же Сережа с Наташей. Ребят, правда, не было. Ну, мы попарились, потом в бассейн. Все нормалек было.

— С чем нормалек?

— Ну, со всем. Как говорится, терапия ниже пояса.

— Понятно.

— В общем, сидели мы там часа три. Выпивали, парились. Под утро мы с Катькой вышли, тачку поймали и домой. Она в центре вышла, а я дальше поехал. Приехал, дверь открыл и ахнул. Вся аппаратура исчезла. Я туда-сюда, по соседям. Те не видели ничего. Да, думаю, попарился. И Катька, сука, не просто так позвонила. Я ее телефон нашел и давай названивать. А трубку никто не берет. Короче, целый день названивался, и ни ответа, ни привета. Потом решил милицию вызвать. Помогите. Через неделю аппаратуру вернуть надо, не верну — последнюю рубаху снимут.

«Веселенькая история, — подумал я. — Он, значит, парился, трахался, водку в ресторации жрал, а я теперь искать какую-то аппаратуру должен?» Не люблю я такие заявы. Ну, понимаю, дадут сзади по башке в подъезде и обчистят, никуда не денешься, как говорится. Тут можно посочувствовать. И поискать не обидно. Может, его в частную контору отправить? Так он мне начнет сейчас мзду давать, как пить дать будет. Бизнесмен. Борзых-оборзых.

— Так, — говорю я вслух, — ситуация мне, в принципе, ясна. Как говорил Винни-Пух: «Это „ж-ж-ж“ неспроста.» Поэтому давайте поподробнее все выясним. С кого начнем? Пожалуй, с Харитонова. Разумеется, он знал, что аппаратура у вас дома. И разумеется, мог воспользоваться этими знаниями в корыстных и низменных целях, чтобы потом потребовать компенсацию.

— Я думаю, это вряд ли. Олег исключительно порядочный человек и не будет таким несолидным образом сколачивать себе состояние. Вы же понимаете, с ним после этого никто дела иметь не будет, ни один уважающий себя бизнесмен. А во-вторых, у нас была чисто дружеская договоренность и я, уж совсем по большому счету, могу заявить, что ничего у него не брал. Здесь ведь даже не столько я пострадал, сколько Олег.

— Да, но ведь свидетели, склад.

— Да это все ерунда. Ну да, на склад отвозил, а домой нет. А шофер мой что угодно подтвердит, что, мол, ничего он ко мне не привозил. Нет, это не Олега работа.

— Значит, Катя-Катерина?

— Она, похоже. Даже не похоже — точно она.

— А кто вообще знал, кроме Олега и шофера, что аппаратура у вас на квартире?

— То-то и оно, что никто, я поэтому спокойно в ресторан и поехал. Уж никак не ожидал такой подлянки.

— Тогда, пожалуй, о шофере. Чем знаменита сия личность, кроме умения крутить баранку?

— Понимаете, все дело в том, что в шофере я тоже уверен, не на все сто процентов, конечно, но очень близко. Это тоже мой приятель — Андрей Белоусов. Он в такси шоферил раньше, потом ушел — работать невыгодно стало, я его к себе и взял на микроавтобус. Мы вдвоем аппаратуру и перевозили, ну, Олег еще, конечно. Но Андрей хороший парень. Деньги из банка возит и за год ни копейки не взял.

«Да, у тебя все хорошие, — подумал я, — только вот взяли и обнесли. Что ж он из такси-то ушел? Не хочет пахать на черной работе сутки напролет? Конечно, на микроавтобусе лучше. И комфорт, и уют и надрываться не надо».

Борзых посмотрел на меня и, как бы прочитав мой сомневающийся взгляд, еще раз произнес:

— Нет, нет, Андрея я тоже не исключаю. Но куда он столько аппаратуры денет? Он же на виду все время.

— Хорошо. Вернемся к Катюше. Давайте-ка все подробно про нее. Фамилия, с кем живет, чем занимается, ну и так далее.

— Фамилия у нее Морозова. Она на три года помладше меня, то есть, сейчас ей двадцать шесть лет, может, двадцать пять. Когда мы учились в школе, она жила в нашем районе, с бабкой. Родителей не было — то ли умерли, то ли бросили ее, я точно не знаю. Потом она вышла замуж, муж имел неосторожность прописать ее к себе, а спустя год они развелись, предварительно разменяв его двухкомнатку на две однокомнатные. Это было лет пять назад. С тех пор Катька там и жила. У меня телефон есть, это где-то в центре. Чем она занимается, я ума не приложу, она не рассказывала, а я не спрашивал. Самое интересное, что и она не спрашивала. Вроде пять лет не виделись, могла бы для приличия спросить. И как только она пронюхать могла и про аппаратуру, и что жены дома нет?

— Хорошо, а старые связи — школьные подруги, старые друзья-приятели? Наверняка же есть?

— Дайте подумать секундочку.

Борзых сосредоточенно морщил лоб, смотрел в потолок и наконец выдал:

— Да, есть, пожалуй. Дай бог памяти, была у нее подружка, Галя, фамилию не помню, но вот телефон у меня где-то записан.

Борзых полистал книжку и продиктовал телефон, который я старательно записал в блокнот.

— Ну а что там за парочка — Абраам и Сарочка? Я имею в виду Наташу и Сережу.

— Да тоже ничего необычного. Ребята как ребята. Я вообще про них ничего не помню. Обоим лет по двадцать пять, когда мы уехали, они в сауне остались. Приятные ребята, ничего плохого сказать не могу.

— Послушайте, да у вас все хорошие, ну прямо образцово-показательный колхоз. Аппаратуру-то кто-то из этих колхозников увел. Кстати, как вы думаете, ключи где пропали — в «Метрополе» или в сауне?

— Думаю, в сауне. В ресторане ключи у меня в брюках лежали. Они звенели все время, и когда в машину садились, они еще были.

— Понятно. Остается парочка таинственных парней. Что плохого можно сказать о них? Но если и они прекрасные ребята, то я умываю руки.

— Честно говоря, я их вообще не помню. Даже имен. Но по-моему, они первые с Катькой поздоровались. У меня сложилось впечатление, что они постоянные клиенты «Метрополя», как-то по-хозяйски с официантами общались и, кажется, одного даже по имени называли — то ли Боря, то ли Юра.

— А в сауне когда они исчезли?

— Да вы понимаете, я их там и не видел. Я ж говорю, что в машине отключился, а проснулся в парной.

— Да, да, я помню. А потом, когда вы одевались, ваши вещи вместе с Катиными лежали?

— Да, все в одной раздевалке.

Я снова достал маленький блокнотик и попросил Игоря продиктовать приметы парней. Записав, я убрал книжицу и продолжил:

— А где эта сауна или баня, вы запомнили?

— Плохо, кажется, на Гражданке. Там какой-то комплекс спортивный.

— Сексуально-спортивный, — подметил я.

— Не знаю. Я там тренажеры видел, плакаты всякие с культуристами.

— Гражданка — большой район. Нельзя ли поподробнее?

— Вроде метро рядом было. «Политехническая». Да, да, минуты три езды на тачке.

— Все ясно. Какого рода помощи вы от меня ждете?

— Ну, как какого? Аппаратуру найти.

— И как я по-вашему должен это сделать?

— Ну, я не знаю, вас же этому учили. В конце концов, это ваша работа. Вы не волнуйтесь, я смогу вас отблагодарить.

— Да вы хоть миллион мне дайте, я пока не знаю, что делать. Когда вам аппаратуру возвращать, через неделю? Ну, ерунда, еще неделю потянете. Олег-то, наверняка, поймет.

— Да, думаю, можно договориться.

— Но даже за две недели я вряд ли найду технику. Ну, ладно, это сейчас не самое главное. Кстати, чуть не забыл, из ваших вещей ничего не пропало?

— Так, мелочь — моя куртка кожаная да кольцо обручальное. Но ничего, я как-нибудь перед женой выкручусь. А случайно нельзя записать в протокол, что все было не так, ну, как-нибудь по-другому? Скажем, кто-нибудь просто украл ключи и обокрал меня. Мне же перед женой надо обставляться.

— Как вам сказать? Это нежелательно. Во-первых, с точки зрения закона, а во-вторых, не исключено, что эта история всплывет, и тогда это будет минус в вашу сторону. Лишние, так сказать, сомнения в правдивости ваших слов. А это только на руку преступникам. Да вы не волнуйтесь, никто, кроме меня и следователя, читать ваши показания на будет, а жене вы, что хотите, врите.

— А вы разве не следователь?

— Нет, я опер.

— А какая разница?

— Как между Кировским заводом и Большим театром. Опер ищет преступника, находит доказательства, изымает вещи и так далее, а когда уже вся черновая работа будет сделана, дело переходит следователю, который заключает все это в процессуальные рамки, грубо говоря, оформляет в красивую формочку и передает дело в суд. Следствие — это совсем другая служба, нежели уголовный розыск, ее сейчас вообще из милиции вывести собираются, то есть самостоятельной сделать, как прокуратуру. Сами понимаете, раз службы разные, то и задачи разные. У уголовного розыска голова болит, чтобы побольше преступлений раскрыть, но у следствия при этом работы прибавляется, а им это невыгодно. У нас ведь система не меняется — что десять дел у следователя, что одно — зарплата-то постоянная. Вот и идет война между уголовным розыском и следствием, и хотя по логике вместе с преступностью бороться должны, они все время палки в колеса друг другу засаживают. Не понятно, кому все это нужно. Как будто специально кто-то все это выдумал. Поэтому когда по телеку следователь Знаменский с опером Томиным в засаде напару сидят, можете смело выключать телик — туфта это все. Ладно, если еще водку хлещут вместе, тут я могу поверить. Томин заинтересован кражу раскрыть, Знаменский — нет. Это в жизни, конечно. В кино-то оба грудью на бандитов. Но, впрочем, это наша кухня и вам она не интересна.



Я встал и прошел в комнату, где когда-то лежали безвременно пропавшие видики. Что я хотел там найти, я и сам не знал. Но надо изобразить перед пострадавшим кипучую деятельность и живой интерес. Я осмотрел все углы, снял со шкафа фотоувеличитель, заглянул под висящий на стене ковер, потом опять поставил фотоувеличитель на шкаф.

Борзых внимательно следил за моими манипуляциями, понимающе кивал головой и часто вздыхал.

Ничего нового сей осмотр мне не дал, за исключением, может, того, что я вытер подошвы своих кроссовок об импортное покрывало кровати, когда лазал за увеличителем, поэтому они теперь стали немного чище. Вернувшись в комнату, я опять упал в кресло, вкратце записал историю на бумагу, дал Борзых расписаться и с тяжелым сердцем покинул квартиру. На сердце было тяжело от того, что из-за оформления кражи я пропустил первый тайм футбольного матча «Россия — Греция», а повторять завтра не будут.

Выйдя за дверь, я немного задумался. Как сказано в учебнике криминалистики, одним из первых мероприятий по раскрытию преступлений является своевременное установление возможных свидетелей злодеяния. В данном случае установить тех самых свидетелей можно было одним способом — обойти все квартиры подъезда. Но в моей практике существовало два метода проведения поквартирных обходов — формальный и неформальный, в зависимости от того, что надо было узнать. При формальном я просто брал ручку и писал справку в материал о том, что проведенный обход положительных результатов не дал. В случае неформального обхода я обзванивал соседей, ничего у них не узнавал и снова писал справку аналогичного содержания. В сегодняшнем случае я решил воспользоваться методом номер один, логично рассудив, что все нормальные люди ночью спят и просто не могут видеть, как из квартиры соседа выносят сотню видеомагнитофонов и прочей техники. А если же кто и страдает бессонницей и смотрит в окно, то в такой темноте все равно отличить легковую машину от транспортного вертолета не сможет, так что вряд ли бы я узнал, на чем вывезли имущество Борзых.

ГЛАВА 2

Как говорит народная мудрость, когда у человека есть выбор, он начинает метаться. Поэтому, сидя на другой день в своем кабинетике, я тер рукой подбородок и листал записанное накануне объяснение. На нем уже стоял грозный штамп дежурного, напоминая мне, что в течение трех дней — в исключительных случаях, десяти — я должен либо отказать в возбуждении уголовного дела, если к тому имелись основания, либо направить в следственный отдел для возбуждения уголовного дела, в перспективе, «глухаря». За глухари долбали, но оснований для отказа пока тоже не было. Так как в моей практике абсолютно все случаи были исключительными, то я справедливо решил, что материал может и полежать у меня десять суток. Как говорит уже милицейская мудрость, материал должен вылежаться. А за десять суток что угодно может случиться — и аппаратура найтись может, и Борзых умереть. Да мало ли что еще.

Да, так вот, о выборе и метаниях. Начинать-то с чего-то все-таки необходимо. Над этим я сейчас и раздумывал. Можно прямо с Кати-Катерины, но судя по ситуации, она женщина с головой и за рубль-двадцать ее не купить. Если она даже и явится ко мне по вызову, в чем я глубоко сомневался, то на мой вопрос, не имеет ли она отношения к таинственному исчезновению видиков из квартиры ее бывшего любовника, в лучшем случае сделает невинное личико, а в худшем может и послать в одно интересное место. Я туда, конечно, не пойду, но и противопоставить какой-либо весомый аргумент в защиту своей версии тоже не смогу. Вывод — не фиг ее пока трогать. Пока. Пока не накопаю на нее чего-нибудь любопытного. И это любопытное должно быть таким, чтобы с лихвой перевесило ее нынешний грешок. Короче, найти надо крюк, на который ее можно будет подвесить.

Значит, надо начать со знакомых, как нам советует наука криминалистика. Вообще, интересная наука. Вот, например, исключительно полезная рекомендация из учебника по этой науке: «Одним из первых мероприятий по раскрытию преступления является ориентирование общественности и подсобных сил.» Вот так. Честно говоря, отработав уже пять лет, я так и не понял, каким образом надо ориентировать общественность. Может, выйти на улицу перед отделением и заорать: «Товарищи, я ориентирую вас по поводу сегодняшней квартирной кражи»? Или повесить плакат и гулять по Невскому? А что такое подсобные силы, я вообще не представляю. Это слово у меня ассоциируется с подсобным хозяйством, то есть с лопатами, граблями, клубникой и морковкой.

Но я опять отвлекся. Итак, сначала позвоним Харитонову, а потом Гале.

Я набрал по очереди номера обоих, к счастью, оказались дома, и я договорился о встрече. Естественно, у себя. Когда я пришел на службу, то сам бегал по адресам, но сейчас уже ноги истаптывать не хотелось и я вызывал всех к себе. Кабинетик у меня был достаточно уютный, по площади два квадратных метра с небольшим окошечком, выходящим на помойку, и вечно протекающей стеной, изъеденной грибком. В моем приемном покое размещался стол, стул, сейф и раскладушка в собранном виде. А больше мне, собственно, и ничего не нужно было. Роскошь засасывает. Одну из стен украшал потрет Сталлоне в образе Рэмбо, а другую — портрет Ельцина в образе президента. Вызывать сюда я никого не стеснялся, здесь побывали и главные режиссеры известных театров, и достаточные количества пьяниц с подворотен. Это был мой кабинет, и я любил его, как свою вторую квартиру.

Заглянул заместитель начальника отделения по оперативной работе, попросту говоря, мой непосредственный начальник, а говоря еще проще, Мухомор. Нет, нет, не подумайте ничего плохого о моем шефе. Мухомор — это вовсе не его фамилия, а всего лишь кличка, и придумал ее не я, а кто-то еще до меня. Может, потому, что фамилия у него была подходящая — Грибанов, а может, из-за того, что уже как десять лет выйдя на пенсию, он продолжал работать. По жизни он был мужик, конечно, неплохой, но уж больно консервативный, за что, вероятно, и получил эту кликуху. Никакие ветры перемен не могли выдуть из него пески застоя. Его любимым словом было слово «процент». Он впихивал его куда надо и куда не надо. Мне иногда казалось, что перед отправкой в свой последний путь, Мухомор поднимется из гроба и пробубнит: «Попрошу отметить, что я прожил всего 75 % от полагающегося мне срока.»

Прикрыв двери, он нахмурился и спросил меня:

— Я надеюсь, по вчерашней краже будет отказник?

— Пока нет.

— Зачем же ты зарегистрировал? У нас как раз сейчас самый низкий процент раскрываемости.

Отмечу сразу, что даже если наше отделение выходило на первое место по итогам года, Мухомор все равно стонал, что «у нас самый низкий процент».

— Ты как хочешь, а чтобы глухаря не было — либо отказывай, либо раскрывай, — снова произнес он. — Что там, баба какая-то на подозрении? Вызови ее и надави.

Поделившись со мной этим ценным советом, Мухомор вышел.

«Интересно, — подумал я, — что он имел в виду под словом „надавить“? Может, положить на раскладушку и надавить столом? Или сейфом? Надо подумать.»

До назначенной мною первой встречи оставался еще час. Я сходил пообедать в общественную столовую, отравился там рыбной котлетой, вернулся назад и сел строчить бумаги.

Ровно в назначенный час в дверь постучались и вошел быкообразный молодой человек. Недавно у меня появилась дурная привычка сравнивать своих посетителей с какими-нибудь животными. Про себя, конечно. Так вот, Харитонов Олег чем-то напоминал быка. Черная шевелюра, оттопыренные уши, толстая шея и, возможно, рога. Но это без его супруги сказать я не мог. Несмотря на молодой возраст, он уже страдал одышкой и постоянно потел.

Когда он сел, я спросил:

— Вы, надеюсь, уже в курсе всего случившегося?

— Да, да.

— Каково будет ваше мнение по поводу этой истории?

— У меня пока нет никакого мнения. Я думал, вы разберетесь в том, что произошло.

— Это, конечно, мне льстит, но я не могу, побеседовав с потерпевшим, тут же найти вещи. Кто, кроме вас, знал, что Борзых будет хранить аппаратуру у себя?

— Никто.

— Совсем?

— Совсем.

— Нет, так не пойдет. Вы сами не хотите себе помочь. Подумайте, не спешите.

— Понимаете, я уверен, что никто. Я ж еще не совсем склеротик.

— Ну хорошо, нет так нет. Ну а Борзых вы доверяте?

— Игоря я почти с детства знаю, в одном дворе росли. Неужели он меня подставит? Да он сам места не находит, как вы можете такое думать?

— А, к примеру, не вернет он вам через неделю видики, что тогда?

— Ну, я не знаю. Ущерб понесем, значит. Обидно. Только договор с фирмой заключили. Черт, помещение под склад не могли найти. Знаете, как с этим сейчас трудно?

— Представляю. Я не понял, а что, Борзых не будет возмещать вам ущерб?

— Да вы знаете, я как-то с ним об этом еще не говорил, но, наверно, возместит хоть частично. Да что вы, Игорь — человек. Он и с оформлением нашим помогал и с деньгами выручал без процентов.

— Понятно. Давайте так договоримся, если вы чего-нибудь вспомните, то позвоните, хорошо?

— Ладно. Помогите, пожалуйста, я в долгу не останусь.

«Ну вот, опять начинается», — подумал я. По идее, у меня в кабинете уже вместо Рэмбо должен был бы Рембрандт висеть, причем, подлинник, купленный на деньги благодарных потерпевших, а сам я не на трамвае разъезжать должен, а на «Мерсе».

— Спасибо, но меня государство содержит, поэтому лучше налоги платите и все о'кей. Я вам позвоню еще.

Я указал на дверь, дав понять, что аудиенция закончена, Харитонов еще раз вытер пот и вышел.

Я задумался. Надо сразу определиться, на что работать — на отказник или на раскрытие. Это немаловажный вопрос. Кражонка готовилась тщательно и на шару видиков не найдешь. Где пахнет миллионами, там шара не пройдет. Отказать, пожалуй, проще. Накапать чего-нибудь на Харитонова или Борзых, чтобы в прокуратуре убедились, что все это туфта, никакой кражи не было, а они между собой разобраться не могут и впутывают милицию. Пожалуй, так и сделаю, ну а если зацепочка будет, тогда, может, и аппаратуру найду.

В двери снова постучались. Я вежливо отозвался. В мои хоромы зашла особа лет двадцати пяти, внимательно осмотрела стены, недовольно фыркнула и, не спрашивая разрешения, села на стул.

— Вызывали? Я Пирогова Галина.

— Да, да, сеньора, здравствуйте. До начала нашей беседы я хотел бы предупредить, что она будет носить конфиденциальный характер, без всяких протоколов и записей. И надеюсь, что она пройдет в теплой дружеской атмосфере.

Галя опять фыркнула. Из манер ее было ясно видно, она была интеллигентной девушкой и в очередях «Куды пре-е-ешь?» не кричала. Симпатичное личико со вздернутым носиком, алая полоска губ и длиные распущенные волосы с мягким завитком. Кто-то мне говорил, что такая прическа называется «Ниагарский водопад». И вообще, глядя на Галю, я вспоминал верные слова, что ничто так не красит женщину, как перекись водорода.

— Меня интересует одна ваша подруга — Катя Морозова. Может, помните?

— Ха, еще бы эту сучку да не помнить, — невзирая на свой интеллигентный вид, ответила Галя.

Такое начало меня обрадовало. Если лучшая подруга лучшую подругу сучкой называет, значит, можно рассчитывать на что-нибудь интересное. Всегда хорошо, когда люди находятся в неприязненных отношениях, для уголовного розыска, конечно, — такого друг о друге наговорят, заслушаться можно. А особенно, если каждой стороне поддакивать и выражать искреннее возмущение действиями другой.

— Чем вызвана такая любовь к названной мною особе?

— Зараза, да у меня всю квартиру из-за нее выставили.

— Интересно, давайте поподробней.

Галя наморщила лобик, а затем почти в точности изложила историю, случившуюся с Борзых. Не виделись с Катей года три, потом она позвонила, пригласила в ресторан, мол, нужна пара, есть двое хороших мальчиков. Потом «Невский», сауна, позднее — возвращение домой и обнаружение обворованной квартиры. Муж в это время был в море. Как будто кто-то знал. Вынесли аппаратуру, кожу, золото, посуду. В милицию, конечно, обращались, но результатов нет.

— Хочу кое-что уточнить, — сказал я, выслушав ее историю. — В школе вы были близкими подругами?

— Не очень. Я поэтому удивилась, когда она мне позвонила.

— Вы ее после этой истории видели?

— Да, один раз, случайно. Она поклялась, что не при делах, но я-то знаю — она и в школе не чиста на руку была. Как пришла в наш класс из интерната, так кражи начались, то денег, то косметики, то вещичек мелких. Мы ее предупреждали, но сами знаете — не пойман — не вор. А она все время отказывалась.

— Когда эта история приключилась?

— Где-то полгода назад.

— Она говорила тогда, чем занимается, кроме хождения по ресторанам? Я имею в виду учебу, работу.

— Да вроде, нет. Говорила, кажется, что торгует в ларьке или в шопе каком-то, но я не помню где.

— Ребяток вы запомнили?

— Да, одного Вадиком звать, второго — Толиком.

— Они исчезали в течение вечера и ночи?

— Нет, вроде. Все время вместе были.

— Странно. Дверь ключом была открыта?

— Да, и ключи я потом в сумочке нашла, где они и лежали.

— Сауна где была, не помните?

— Кажется, на Гражданке. Там комплекс спортивный.

— Сексуально-спортивный, — как и Борзых, поддел я Галю. — Опишите мне ребят.

Галя еще раз фыркнула и назвала приметы. Я старательно записал их в блокнотик.

— Вадик-Толик не говорили случайно о себе чего-нибудь интересного?

— Да нет. Хотя постойте, Вадик сказал по-пьяни, что скоро на сборы уезжает. Я так и не поняла на какие. Наверно, военные.

— Или спортивные, — подсказал я. — Еще вопросик. Имена Наташа и ее муж Сережа вам ничего не говорят? В контексте нашего разговора о Кате? Возможно, они имеют притяжение к станции «Владимирская».

Галя вздернула носик к потолку.

— Вы знаете, в ресторане на ней платье такое было, оригинальное, все в блестках. Я спросила, где она оторвала, а Катя сказала, что у нее портниха есть в ателье на «Владимирской». Может, эта и есть?

— Может. Вы перед мужем как-нибудь обставлялись по поводу кражи?

— Конечно. Он у меня ревнивый. Наврала, что ключи на работе сперли.

— Прекрасно. Больше ничего про Катю не вспомнили?

— Нет, кажется.

— Где она живет, вы не знаете?

— Где-то в центре.

Я решил закруглиться, потому что не мог длительное время сидеть без дела в обществе симпатичной женщины.

Галя встала, одернула платье, поправила челку «Ниагарского водопада» и шагнула к двери. Вдруг она повернулась и сосредоточенно взглянула на меня.

— Да, вот еще, но это я вам по большому секрету скажу. Я недавно одну подругу свою встретила, она тоже Катьку по школе знала. Так вот, мы посплетничали, и она мне по секрету сказала, что видела Катьку. Знаете где? В КВД, кожно-венерическом, городском. А потом, когда у врача была, карточку ее на столе увидела. Знаете, что у Катьки было? Хроническая гонорея.

ГЛАВА 3

К сожалению, в отличие от киногероя, с меня никто остальные обязанности оперуполномоченного, увы, не снимал. Было лето, разгар отпусков, но я уже свой отгулял. Поэтому приходилось работать за себя и за коллегу. В моем случае коллегой был Женька Филиппов, который сейчас нежился на теплом песочке Анапы, а я обслуживал его территорию. Ну и, конечно, свою. Борзых жил на территории Женьки. Этого я потом Женечке не прощу. Распустил преступность у себя на участке и в отпуска свалил. Правда, до того он перекрывал мой участок, но моя территория спокойная и такого разгула преступности не наблюдалось.

Да, так вот, к вопросу об обязанностях. Помимо дежурств, количество которых возросло втрое, рассмотрения материалов и раскрытия преступлений, на мои хлипкие плечи ложилась и куча других дел, как то поездки на совещания, участие в различных рейдах, выполнение поручений следователей, постановка на учет преступного элемента, профилактика преступлений и прочие малоприятные заботы. Это еще не упоминая секретную работу, которая составляла подводную часть айсберга. Но о ней я рассказывать не буду по той простой причине, что это «низя», на то она и секретная. Хотя, если бы захотел, то мог бы порадовать парочкой веселеньких историй.

Так получилось, что сегодня я опять дежурил. Дежурство я совмещал со слушанием магнитофона и размышлениями о дальнейших планах по материалу Борзых. Никак не могу привыкнуть к этой фамилии, хотя уже прошло целых два дня.

Два одинаковых случая — это уже система, можно делать соответствующие выводы. И плюс хроническая гонорея. Само обладание этой замечательной болезнью еще не преступление, но вот награждение ею — уже 115-я статья УК, то есть маленький, но крючок. А обладать такой болезнью и никого не заражать просто физически невозможно. При всем своем желании. Найти же зараженных, то есть потерпевших, если что, не составит труда.



Итак, после завершения моего дежурства, можно и Катюшу навестить. Точнее, ее соседей. Как сказано в том же учебнике криминалистики, одним из этапов раскрытия преступления является проверка подозреваемого по месту жительства. Если гражданка Морозова постоянно затапливает соседей водой, к примеру, или не выключает газ, то соседи отвечают ей взаимностью и могут понарассказывать о Катюше всяких гадостей. Особенно, если соседки — старушки, не знавшие, что такое хроническая гонорея.

От приятных размышлений о венерологии меня оторвал дежурный.

— Кирилл, — раздался его металлический голос, — у нас мошенничество, прими мужика. Он сам в милицию пришел.

— Давай, гони его ко мне.

Через минуту в кабинет виновато зашел молодой парень. По его лицу я сразу понял, что жертвой мошенничества он стал совсем не случайно. Преступники все же тоже являются неплохими физиономистами, выбирая из многочисленной толпы именно того человека, которого нужно.

Парень скромно сел на стул, достал из сумки большую коробку и поставил ее на стол.

— Вот, — произнес он каким-то потусторонним голосом.

Коробка была из-под фирменного видеомагнитофона. Я открыл крышку и все сразу понял. Если бы не искреннее горе парня, я бы рассмеялся. В коробке вместо видика нагло лежала пара кирпичей, для равновесия по бокам укрепленная бумагой.

— За сколько взял?

— За двести долларов.

— Так, а курс кирпича сейчас пятнадцать рублей за штуку. Таким образом, вы погорели на сто девяносто девять баксов и девяносто семь центов. Как получилось?

— Пошел в «Электронику». Хотел видик купить. Там дешевле двухсот пятидесяти не было. Стоял, выбирал, а тут парень подходит, хочешь, говорит, «Шарп» фирменный за двести уступлю? Деньги, мол, срочно нужны. Я, конечно, согласился. Все-таки на пятьдесят долларов дешевле. Поймали машину, приехали в этот район. Он говорит, посиди в тачке, я за видиком сходку. Я остался. Через минут пять он спустился вместе с женщиной, женат, наверное. Она в халате была и тапочках домашних. Сунул мне коробку, сам в машину сел. Говорит: «Сейчас поедем к тебе, проверим и настроим.» Я деньги ему тут же отдал. Он пересчитал и женщине передал. Потом у нее спрашивает: «Ты дома через полчаса будешь?» Она говорит, нет, уеду, наверное. Он: «Тогда я за ключом поднимусь, подожди минуточку.» Это он водителю. Потом они вместе с бабой в подъезд зашли. Я жду двадцать минут, потом десять. Дай, думаю, схожу. Вошел в подъезд, а он сквозной. Я назад к машине, коробку раскрыл, а там вот это. Что делать, а? Я домой боюсь идти. Мы на этот видик два года копили, даже на еде экономили.

— Парень, ну ты же не от сохи, не из деревни, телек, наверно, смотришь, газеты читаешь. Книжку про Буратино помнишь? Заройте ваши пять золотых на поле чудес в стране Дураков. Знаешь, что кидал кругом как грязи и все равно попадаешься.

— Ну, кто ж подумать мог, что так обернется? Он такой интеллигентный был, про жизнь все рассказывал.

— Про то, как плавал, но был списан по здоровью и теперь вынужден продавать свое барахлишко, чтобы купить лекарства?

— А вы его знаете? — с надеждой в голосе спросил парень.

Я вздохнул.

— Я тебе больше скажу — водила тот тоже из их компании. Знаешь, почему? Он бы уехал, когда ты ушел в подъезд и видик в машине оставил, если б не с ними был.

Парень заморгал и посмотрел на меня недоверчивым взглядом.

— А знаешь, почему он с ними работает? Да на тот случай, если они потом влетят и ты их опознаешь, то водитель этот в грудь себя стучать будет и кричать, что это вовсе не те. А любые сомнения, как известно, трактуются в пользу подозреваемых. Водила этот тебе телефончик случайно не оставил?

Парень вдруг вздрогнул, как будто что-то вспомнил, сунул руку в пиджак и извлек из кармана клочок бумаги.

— Точно, вот телефон.

— Ну вот. И машина, наверняка, без номеров была.

— Да, кажется.

— Все старо как мир. Так что вот тебе совет. Когда их поймают, ты ни в коем случае про этот телефон не упоминай. На одном твоем опознании их, пожалуй, еще можно закрыть, но если водитель этот на горизонте возникнет, тогда труба.

— А что, их поймают?

— Это как повезет. Не банк, гарантий нет.

— А мне что делать?

— Ну хочешь, на Луну слетай. Домой иди, телек смотри, раз видик прошляпил.

Я достал бланк заявления, записал его грустную исповедь, потом на листочке записал адрес, фамилию и протянул ему.

— Слушай внимательно. Вот адрес. Здесь работает отдел по борьбе с мошенничествами. Поедешь туда завтра, найдешь Челнокова, скажешь от Ларина, он тебе фотографии покажет. Там альбомов много с кидалами этими. Может, опознаешь кого. Все, пока ничем другим помочь не могу. Давай, дуй домой.

— А можно вопрос?

— Можно.

— Я слышал, что сейчас государство ущерб от преступников возмещает?

— Это что ж, за твое ротозейство государство расплачиваться должно? Нет, парень, должен тебя огорчить, до такого никто не додумался. Иначе у нас тут очереди бы из потерпевших выстроились.

— Ну ладно, я пошел. До свидания,

— Пока.

«Везет мне последнее время на видики, — подумал я. — И что характерно, опять на Женькиной земле случай. Ну, паразит, чтоб тебе там в Анапе икнулось.»

Я заглянул к Мухомору показать заявление. Начальник всегда знакомился со всеми материалами, проходящими через уголовный розыск, и ставил на них свой автограф. В кабинете, помимо шефа, я застал знакомого следователя из РУВД, с которым Мухомор общался на очень повышенных тонах.

— Нет, я тебя отсюда просто так не выпущу! Что мне от твоей справки сраной? А? Этот подонок и так краж набомбил, а если сейчас его отпустить, он вообще обнаглеет, в разгон пойдет! Задерживай!

— Да я все понимаю, Георгий Палыч. Но ведь никакой судебной перспективы, никаких доказательств. До первого адвоката. А потом все рухнет как карточный домик.

— Как никаких доказательств? А его явка с повинной? А ворованные вещи, изъятые из его квартиры? А показания свидетелей? Ты что?

— Это пока он в расколе. А завтра же в отказ пойдет. И с чем мы останемся? Явку с повинной, скажет, в милиции выбили, вещи купил с рук у неизвестных, а свидетели оговаривают. Все равно, мы в итоге его выпустим.

— Так чем же тогда доказывать?

— Ну, я не знаю. Работайте еще, ищите доказательства.

— Да как же мы вообще ворье сажать будем? Это ж от всего откреститься можно! В конце концов, что в кодексе сказано? Что ни одно доказательство не имеет заранее установленной силы, а суд и следствие оценивают их по своему внутреннему убеждению, основанному на правосознании. То есть прежде всего руководствуются здравым смыслом. А ты не здравым смыслом руководствуешься, а не знаю чем! Маразм!

Следователь вздохнул и стал собирать протоколы в «дипломат».

— Вы поймите, Георгий Палыч, если я его задержу, то такой утром нагоняй получу от начальника, что мало не покажется.

— Ах вот ты чего дрейфишь? Нагоняй получить боишься? А то, что этот мерзавец еще сколько квартир ограбит и людям горя принесет, тебя это не волнует? А? А то, что эти люди сюда прибегут, в уголовный розыск, тебя не касается? Чеши, в таком случае, отсюда, без тебя обойдемся.

Следователь закрыл «дипломат», встал из-за стола и вышел в коридор. Мухомор никак не мог успокоиться. Несмотря на плохие отношения между нами, сейчас я был на его стороне. Если верить только преступникам, не веря ни свидетелям, ни другим доказательствам, вообще черт до чего докатиться можно. Ни с какой преступностью не справишься.

Самое обидное, что следователь-то был паренек неплохой, я имею в виду, по работе, а на попятный идет. Видно и он в жесткие рамки поставлен. Кем? Не знаю. Законом? Или теми, кто закон выдумывал? Между прочим, кодекс-то у нас 61-го года, совсем застойный. Хотя, конечно, не в кодексе дело…

— Георгий Палыч, у нас мошенничество. Глухое.

— Давай.

Шеф, не читая, подписал материал и вернул мне.

— Найдешь?

— Не знаю. Человека-то, может, найдем, да чем доказывать? Видик-то они сразу скинут. Опознанием? Раньше бы можно, а сейчас вряд ли. А на их признание рассчитывать не приходится. Мошенники почти всегда в отказе.

— Как работать? Что делать? Кирилл, мы ведь не на дядю работаем, не на зарплату. На людей. А если от нас выход нулевой, то какой смысл в нашей работе? Что я потерпевшему покажу? Справочку эту, что доказательств нет? Так ведь он, в отличие от следователя и суда, именно здравым смыслом руководствуется. Если у ворюги вещи нашли краденые или люди его опознают, почему он на свободе?

Иногда даже шеф, несмотря на весь свой консерватизм, не мог удержаться от возмущения, видя работу системы, которой он сам ревностно служил.

— Не переживайте, Георгий Павлович. Следователь — независимое процессуальное лицо, и кричи мы, не кричи, ничего не изменится. А что касается доказательств, то еще в начале двадцатого века американский юрист Ван-Дайн сказал: «Все трудности в том, что полиция, будучи неискушенной в немыслимой абракадабре судебного разбирательства, исходит из убеждения, что улики, способные удовлетворить нормального здравомыслящего человека, смогут удовлетворить и суд. Дурацкое убеждение, видите ли.» Я думаю, за восемьдесят лет мало что изменилось.

Я вышел. Вообще-то, следователям тоже не позавидуешь. И дел куча, и зарплата маленькая. Да и не это же главное. По-моему, только в нашей отдельно взятой стране в случае вынесения оправдательного приговора крайним может оказаться следователь. Раз по суду вор не признан вором, стало быть, все действия, которые по отношению к нему проводились, следует считать незаконными. А кто эти действия проводил? Независимое процессуальное лицо — следователь то бишь. А раз так, иди сюда, снимай шляпу и клади голову на плаху. Вжик топор и нет следователя. А вся его независимость в кодексе осталась. Дадут судье на лапу или запугают, вынесет он оправдательный приговор, а взгреют следователя. Вот и вынужден он думать не о том, как негодяя привлечь, а как самому не сесть или не вылететь. Зачем же при такой системе лишний раз рисковать? Пусть лучше вор дальше ворует, зато и я спокойно в кресле сижу. А потерпевшим-то от этого не легче.

Через полчаса, вздохнув свободно от дежурных заморочек, я вышел из отделения и рванул в центр. Было четыре часа дня, солнце еще пекло, я снял свою джинсовку и, оставшись в футболке, пошел на остановку.

Катя-Катерина жила где-то у Сенной площади, бывшей площади Мира. Минут через сорок я, благополучно добравшись на метро, уже стоял у ее дома. Дом был старой планировки, и по идее, однокомнатных квартир здесь быть не должно. Я зашел в мрачный подъезд, пешком поднялся на второй этаж и остановился у массивной двери. Приложив ухо к дереву, я прислушался. Тишина. Я оглядел подъезд. Как врач-инфекционист я бы категорически запретил жить в таких подъездах. Из подвала шел какой-то могильный смрад. Стайка бездомных кошек обступила мусорный бачок на ступеньках. Одна из них, по-видимому, самая голодная, забралась вовнутрь и разрывала лапами отходы. Все ясно. Раньше, видать, какая-то добренькая бабуля угощала животных колбасой или наливала молока, но сейчас, по нынешним-то ценам, колбасой не наугощаешь. Только кошкам этого не объяснишь, вот они и приходили в подъезд по привычке.

Я снова взглянул на двери боярыни Морозовой. Конечно, она не боярыня, но при упоминании этой фамилии мне каждый раз вспоминалась картина Сурикова.

Скорее, по привычке, чем из природного любопытства я дернул за ручку. Дверь была не заперта. Вот так-так. Чрезвычайно неразумно со стороны боярыни. Ну хорошо, это я человек честный (простите за нескромность), но ведь и жуликов-то сколько. Прикрыв двери, я из вежливости нажал на звонок. И только тут я понял, что погорячился. Ведь сказать Кате я пока ничего не мог, крючок мой на нее и бабочку не выдержит. Но ничего, если что, сообщать ей, что являюсь представителем Славного управления внутренних дел, я не буду. Совру, что квартиры перепутал. Но к дверям, однако, никто не подошел. Может, в ванной моется или, пардон, оправляет естественные потребности?

Я опять прислушался. Тишина. Неужели мне повезло и Катюша забыла закрыть двери? Я осторожно толкнул дверь, нырнул внутрь и замер. В квартире, по-моему, действительно никого не было. Хо-хо, сейчас я такой крючок на Катю надыбаю, слона можно будет подвешивать. Весь в радужных перспективах я на цыпочках прокрался в комнату.

Боярыня Морозова была девушкой моей мечты. Я бы с удовольствием посидел с ней в кафе или прогулялся бы по Садовой. Но из этого уже ничего не выйдет — Катя была мертва. И не надо было даже иметь незаконченного высшего медицинского образования, чтобы определить это.

По всей видимости, она была задушена своим же кушаком от халата. Я дедуктивно понял, что сам кушак задушить Катю не мог. Будь так, я бы выкинул ко всем чертям свой махровый халат и никогда не покупал бы новый.

Я принюхался. Запах подъезда уступил место своему коллеге — запаху трупного разложения. Я дотронулся до тела. Окоченение уже спало, значит, пару дней экс-боярыня лежит здесь точно. Я приподнял платье. Не подумайте ничего плохого, я сделал это не из праздного любопытства. В конце концов, я врач и ничего принципиально нового там бы не увидел. На Кате был одет миниатюрный, максимально открытый купальник. Я сделал два железно-логических вывода — придушили ее сразу после бани, не дав даже возможности переодеться, и, во-вторых, идя в ресторан, она надела купальник, то есть знала, что пойдет в баню, а значит, появление двух парней, предложивших парную было совсем не случайно.

Я сел в кресло и оглядел комнату. Нет, Морозова не была боярыней. Месячный слой пыли на мебели, обои, покрытые пятнами от вспотевших тел, грязный и сто лет не чистившийся ковер на полу плюс груда немытой посуды на столе. В углу склад пустых консервных банок и бутылок. При всем этом сказать, что Катя жила плохо, было нельзя. Телек-кубик, видак, сервиз «Мадонна» в серванте, коньяк «Камю» на столе, пара рюмок, дорогие сигареты. На стене — японский телефон-трубка. Я открыл бар в секретере. Содержимое было все перерыто. Я бегло осмотрел остальные ящики. Везде было одно и то же — ужасный беспорядок. Самое обидное, я не нашел никаких документов покойной — ни паспорта, ни записных книжек, ни бумажек с какими-либо каракулями. Стоп, стоп, а это что на телевизоре? Обручальное колечко. По размерам — мужское. Катя у нас не замужем, стало быть, колечко не ее. У Борзых, кажется, кольцо исчезло. Ладно, возьму с собой, может, опознает.

Я снова опустился в кресло. Присутствие лежавшей на ковре хозяйки меня не очень смущало. И даже расстроился я больше не поводу ее кончины — я вспомнил про свой материал. Тот самый, связанный с ограблением Борзых. Он спокойно лежал у меня в столе уже третьи сутки, без всякого движения. Естественно, уголовное дело я тоже не возбудил — в конце концов, по закону можно десять дней держать. Так-то оно так, но если всплывет вся эта история с убийством, да еще в свете кражи у Борзых, здесь оказаться крайним могу уже я. Стрелочником, то есть. Мне тут же поставят в вину, что я не сразу возбудил дело, не передал его следователю и не провел неотложных следственных действий, то есть время упустил, что привело к убийству Морозовой. И бесполезно будет кому-нибудь доказывать, что Катю все равно бы пришили, возбуждай ты дело, не возбуждай. И бесполезно будет объяснять, что я хотел найти на нее крючок. Скажут — ты опер, а не рыбак. Но теперь ты уже не опер. Ты стрелочник. А что у нас происходит со стрелочниками, я знал очень хорошо. Тем более, что на мне висит неполное служебное соответствие. Говоря проще — последний звонок. А то есть за любое, даже мелкое взыскание я вылетаю из органов. И прокуратура тут постараться может — возбудит какую-нибудь 172-ю — халатность — или еще что в том же духе. А чтобы всего этого не случилось, в оставшийся семидневный срок я должен буду либо найти убийц Кати, либо отказать кражу у Борзых, а лучше всего — и то, и другое.

Легко сказать лучше. Не разорваться же мне. Пожалуй, второе проще. Во-первых, я не очень горел желанием встретиться один на один с человеком, так умело орудующим кушаком, а во-вторых, я уже набил руку на отказных материалах. Отказать тяжело только на первый взгляд, как же так — ведь существует заявление по факту кражи, а мы вдруг официально посылаем потерпевшего куда подальше, вынося постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Но на деле все гораздо проще. Многие заявляют в милицию не из-за того, чтобы найти вора, а по каким-нибудь своим интересам — например, из-за страховки или предстоящей ревизии. Операция «Ы», короче. И вот если я нахожу доказательства, что кражи на самом деле не было, а была, к примеру, инсценировка, я смело беру листок и пишу постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, и пусть потом потерпевший куда угодно жалуется, меня это уже волновать не будет.

Но с Борзых, пожалуй, тяжеловато будет, его, похоже, действительно обнесли, но попробовать можно. Убийство, конечно, тоже хотелось бы раскрыть, из спортивного интереса, так сказать. Я же опер, в конце концов, а каждый настоящий опер в душе фанат. И раскрытие преступлений для него, как наркотики — для нарокомана. Невзирая на выговоры, приказы, чужую территорию и нехватку времени, если появится зацепка, он готов сутками носиться, высунув язык, хоть иногда и совершенно впустую. Это фанатизм. За пять лет я еще не стал таким фанатом, но, говоря тем же наркоманским языком, ломка уже началась. Решено — буду копать в обоих направлениях, а дальше действовать по ситуации.

Милицию я сюда вызывать не буду. Катя не убежит, правда, разлагаться начнет, но из-за вони в подъезде никто ничего не унюхает.

На всякий случай я еще раз осмотрел квартиру, нашел в коридоре ключ, запер дверь и вышел в подъезд. Необходимость ходить по соседям сама собой отпала — только светиться лишний раз.

Выйдя на улицу, я не торопясь зашагал к метро.

ГЛАВА 4

Я ехал в метро и занимался мыслительным процессом. Хорошие, однако, знакомые у Кати. Странно, что ее грохнули именно в этот раз. Полгода назад в ее биографии был такой же случай, но она осталась жива. Почему? А бог его знает. У нее теперь не спросишь.

С чего же мне начать? Жаль, нет Филиппова. Он бы мог присоветовать что-нибудь толковое. А с Мухомором не посоветуешься. Он, если про убийство узнает, скажет, не лезь, не наша территория.

Тогда посоветуемся с учебниками по криминалистике. Что там сказано? Установить и проверить на причастность все ближайшие связи жертвы. Легко сказать. Если самая ближайшая связь жертву «сучкой» называет. Что у меня осталось? Работа — нет, друзья — нет. Подруги. Тут, пожалуй, есть зацепка. Парочка Наташа-Сережа. Скорее всего, к этой истории они отношения не имеют, но чем черт не шутит. Вот с них и начнем. Точнее, с Наташи. Тут на везенье надо рассчитывать. Если она та самая, что в ателье работает.

Пребывая в глубоких сомнениях, я доехал до отделения. Но стоило только мне упасть в кресло, как тут же зазвонил телефон.

— Да, слушаю.

— Это Борзых. Кирилл Андреевич, ничего нового нет? Не нашли Катю?

— Нет, — соврал я. — Вы, кстати, ничего не вспомнили? Про Наташу с Сережей, например, или про ребят этих?

— Да вы знаете, я выпил многовато. Мы все анекдоты травили да про политику спорили.

— Жаль. И не звоните мне пока, если я что-нибудь найду, сам позвоню.

— Может, вам машина нужна? Я могу «рафик» наш на время отдать. С водителем.

— Спасибо. Если понадобится, я позвоню.

Я повесил трубку. Надо будет воспользоваться, а то действительно без машины совсем плохо.

На следующее утро я, полистав телефонный справочник, нашел ателье по пошиву одежды в районе станции «Владимировская» и отправился туда. Все свои текущие материалы, как то: кражи колес, белья с балкона, вымогательство и пару уличных грабежей — я засунул в сейф до лучших времен. В понимании оперативного работника, да еще и действующего в одиночку, неделя — это цейтнот, поэтому я спешил.

Найдя ателье, я подошел к приемщице. В это время дня народа было немного, впрочем, судя по прейскуранту цен, лежавшему под стеклом, может, его не было и вовсе.

— Девушка, — облокотился я на стойку, — у меня тут одна знакомая раньше работала портнихой. Наташей звать, лет двадцать пять, фамилию, увы, не знаю…

— А, Гончарова, наверное. Вон туда пройдите, она в цеху должна быть.

— Благодарю.

Я прошел в цех, разузнал у девушек, где можно найти Гончарову, и, когда мне указали, направился прямиком к ней.

— Здрасьте, Наташа. Вы, случайно, к Пушкину отношения не имеете? Я пошутил. Я из ЧК. Опять шучу. Из милиции. А вот теперь не шучу. Соберите вещи и пройдемте со мной в машину. Снова шучу, не бойтесь. Но поговорить надо. Пойдемте в холл.

Наташа удивленно посмотрела на меня, выключила из сети свой агрегат, поднялась, и мы вышли в холл.

— Слушаю вас?

— Речь идет об одной девушке. Фамилия Морозова вам ничего не говорит?

— Катя?

— Именно.

— Ну, я знаю ее. Не очень хорошо, но знаю.

— Давайте поподробнее. Когда вы ее последний раз видели?

— А что случилось, спросить можно?

— Ее убили.

— Хватит шутить, мне работать надо.

— Хорошо, не буду. Так, ничего особенного. Просто надо срочно поговорить с ней, а найти не можем — дома не живет, а где работает, не знаем.

— Мы с ней в ресторан дня три назад ходили. В «Метрополь».

— Да неужели?

— Я, честно сказать, очень удивилась, когда она мне позвонила. Мы не близкие подруги. А тут звонок и приглашение в ресторан. Говорит, познакомилась с парнем, тот в ресторан пригласил, а одна идти боиться. Не составишь, мол, компанию с мужем. У меня, говорит, сейчас ни одной знакомой пары как назло нет. Выручи, а? Я тебе потом деньги верну, если что. Я подумала и решила, а почему бы и не сходить на халяву, и согласилась. Позвонила Сергею, ну, мужу моему, он тоже не против был. В общем, пошли.

— Простите, а кем муж работает?

— Он моряк. Только с моря пришел. В БМП старпомом работает.

— Интересно. Ну и как погуляли?

— Прекрасно. Катя с молодым человеком таким приятным была, Игорем. После ресторана в сауну поехали.

— Не понял, в какую сауну?

— В ресторане Катя каких-то ребят знакомых встретила, они и пригласили. Хорошие ребята.

— Они с вами тоже были в сауне?

— Нет, только сначала, пока договаривались с кем-то, чтобы нам все устроили. Потом уехали.

— Странно. Вас не удивило, что за просто так вам сауну на ночь устроили?

— Ну, я не знаю. Может, у них с Катей хорошие отношения?

— Вы не помните, как их звали?

— Кажется, Толик и Вадик, Они хоккеисты.

— Почему именно хоккеисты? Сами говорили?

— Да нет. Муж одному выпить предложил, а тот говорит — не могу, завтра игра. Я спрашиваю, вы что, футболист? А он — нет, хоккеист. Мы еще удивились, какой же летом хоккей. А он смеется. У нас, говорит, мастеров, круглый год сезон. А зачем в ресторан пришли, раз не пьете? А он — друга на тренерскую работу провожаем, неудобно не прийти.

— Понятно. А откуда вы Катю знаете?

— Она в ателье приходила, платье шить, тут и познакомились. Потом она мне несколько раз звонила, была у меня в гостях. До ресторана мы месяца три, наверно, не виделись.

— А где она может быть?

— Не знаю. Может, на работу ей позвоните?

— Если б еще знать, где работа.

— Полгода назад, может, побольше, ну, когда мы познакомились, она говорила, что работает учеником бухгалтера, но где я не знаю. Может, она и сейчас там же?

— Еще вопросик. Во сколько она звонила, не помните?

— По-моему, часа в три. Да, точно, я только с обеда вернулась.

— Она из дома звонила?

— Кажется, да. Я слышала, как телевизор работал.

— А что шло?

— Фильм какой-то. Стрельба сильная. Детектив, кажется. Повторение. Его накануне вечером показывали.

— Хорошо. Извините, Наташа, за беспокойство. Прошу вас, о моем визите никому ни слова. Вдруг Катя не при чем, а мы ей ненароком репутацию испортить можем. Всего доброго.

Я спустился по лестнице и вышел на улицу. Что-что, а репутацию Кате я уж точно не испорчу, разве что на том свете. Уже интереснее. Хоккеисты. Только этого не хватало. Спортсмены. Может, конечно, свистят. Галя говорила, что те тоже на сборы собирались. Нет, так одинаково врать не будут. Обычно врут по-разному. Значит, точно хоккеисты. И притом мастера, раз летом играют. Придется ползти в спорткомитет.

В какой же бухгалтерии она работала? Попробуй установи. Тем более, за неделю. Странно, Сережа, оказывается, тоже моряк. Ничего не понимаю. Ну ладно, главное, чтобы цепочка была. Рванем в федерацию.

Я перекусил в столовой, выпил кофе, потом позвонил из автомата и попросил дежурного посмотреть по телефонному справочнику, где находится упомянутая спортивная организация. Узнав адрес, я нырнул в метро и поехал на соседнюю станцию.

Найдя здание спорткомитета на улице Халтурина, я зашел внутрь, узнал, где заседает председатель федерации хоккея и напролом ринулся к нему. У его приемной была масса посетителей, и мне даже пришлось махнуть красной картонкой, прикрыв пальцем букву «С». Дождавшись, когда из его кабинета вышел человек, под недовольное шушуканье я впрыгнул вовнутрь и очутился прямо перед главным хоккеистом города. Когда я изложил ему свою проблему, а именно то, что мне надо найти двух молодых людей, играющих, возможно, в большой или малый хоккей и обладающих зычными именами Вадик-Толик, он задумчиво покачал головой.

— Не знаю, чем и помочь вам. Если бы у вас хоть название команды было. В городе, считай, у каждого крупного предприятия есть хоккейная команда. Команд же мастеров в городе всего две — СКА и «Ижорец», но там таких игроков, кажется, нет, даже среди молодежи. Вы мне их опишите, я стараюсь следить за перспективными.

Я как мог обрисовал ребятишек.

— Очень трудно сориентироваться. Конечно, среди начинающих Анатолии есть, вон, Свиридов, к примеру, очень перспективный, хотя пока в заводском клубе играет.

— Но ведь летом-то лед — большая роскошь, а они играют.

— Это маловероятно. Тренироваться могут, но не на льду. А игр сейчас и нет — не сезон. Вот что я вам посоветую — съездите в институт Лесгафта. Туда многие начинающие поступают, не все проходят, но экзамены сдают многие. Не исключено, что кто-нибудь из ваших поступал или учится там.

Я поблагодарил председателя и вышел. Институт Лесгафта был неподалеку, и я поехал туда. Но все-таки не понятно. Ребята идут на убийство и спокойно рассказывают Наташе и Сереже, что они хоккеисты. Может, конечно, у них шайбой мозги выбило, а может, рассчитывали, что я до Наташи не доберусь? Не знаю. А ведь, действительно, если бы я Наташу не отыскал, то про хоккеистов вряд ли бы узнал.

Лично я спортом не очень увлекаюсь. Из всех видов я занимаюсь лишь футболом, да и то приходится — футболю материалы по другим районам. В студенчестве приходилось пробовать каратэ. Тогда модно было иметь белое кимоно, вставать в стойки и кричать «Й-а-а-а!». Мой знакомый дантист пригласил меня в секцию. Я купил кимоно и пришел на занятия, где мне сказали, что сегодня будет кумитэ. Я из скромности, а точнее, чтобы не показать свою серость, сделал вид, будто все понял. Кумитэ так кумитэ. В итоге меня вызвали на ковер и поставили напротив верзилы, который сразу после команды что было сил врезал по моей улыбающейся физиономии. После этого занятий я больше не посещал, зато понял, что такое кумитэ. Мой приятель втихаря потом вставлял мне два передних зуба. Процесс, между прочим, очень болезненный, учитывая низкую квалификацию дантиста.

С воспоминаниями о своих спортивных достижениях я доехал до института. Отыскав отдел кадров, я зашел внутрь. Там сидела симпатичная девушка лет двадцати. Я улыбнулся самой дружелюбной улыбкой.

— Здравствуйте. Простите, вы не замужем?

Девушка удивленно подняла на меня глаза.

— Вы сумасшедший?

— Да. И документы есть. Смотрите — «Славное управление внутренних дел». Это такой большой сумасшедший дом. Кстати, вы не слышали последний анекдот про Аллу Пугачеву?

— Нет.

— Как жаль, я тоже. Может, сходим, поспрашиваем? Вдруг кто слышал.

Девушка засмеялась.

— Вика, а я к вам, между прочим, по делу.

— А как вы узнали мое имя?

— Дедукция. У вас на столе статуэтка богини Победы, то есть Виктории, а это совсем не случайно.

— Да нет, статуэтка не моя, но меня, правда, Викой звать.

— Это судьба, — заметил я. — Но давайте сначала о деле, а наши личные симпатии обсудим после.

Я изложил свою проблему. Вика отложила авторучку, выпрямилась, поправила волосы, а затем встала и подошла к одному из шкафов.

— У нас отдельно хоккейной кафедры нет. Есть футбол-хоккей. Вот здесь. Проходите, ищите.

Я подошел к ящику и начал перебирать карточки.

— Это все?

— Это те, которые учатся. Архив отдельно.

— А в архив входят те, кто уже закончил институт?

— Не только, еще и отчисленные. Я снова углубился в переборку. Через пять минут у меня в руках очутились карточки двух Толиков и трех Вадиков. В архив я пока не лез.

— Виктория, — с напускной серьезностью изрек я, — вы должны оказать неоценимую помощь нашей славной милиции. Мне надо взять на пару часов эти карточки.

— Вообще-то, это строго запрещено, тем более, вы меня извините, но ваше удостоверение меня немного смущает.

— Не наступайте мне на больную мозоль. А гарантией возвращения карточек на прежнее место будете вы сами. Потому что сегодня, после моего возвращения, я хочу пригласить вас погулять.

— Не быстро ли?

— В этом виноваты опять вы. Не надо было рождаться такой красивой.

Вика улыбнулась.

— В милиции все такие шустрые?

— Нет, я один такой, ну еще, пожалуй, мой напарник, Женя Филиппов, но его в городе нет. Кстати, вы вряд ли разобрали мое имя в удостоверении, а оно у меня довольно редкое. Кирилл. А фамилия вообще историческая — Ларин. Помните у Пушкина: «Ну, что у Лариных? — Туфта!» Ой, пардон, это уже не Пушкин. Так вот, Татьяна Ларина была моей троюродной прапрабабкой. Не верите? Обидно. Никто почему-то не верит. Но, тем не менее, это так.

Вика переписала данные с карточек в блокнотик и протянула их мне.

— Постарайтесь до пяти вернуть.

— Какие вопросы! В пять буду лично.

Я выскочил из отдела кадров. Опять заныла старая рана. Я вспомнил Людмилу — свою бывшую жену. Что-то у нас не сложилось, то ли из-за моей работы, то ли из-за ее взглядов на жизнь. Я любил ее, а может, мне это только казалось, но факт тот, что после двух лет совместной жизни мы разошлись как цивилизованные люди. Иногда, видя красивых женщин, я вспоминал свою жену и жалел о случившемся, но потом грусть проходила. Людмила фанатом не была. Не была фанатом по жизни. Она не жила, она плыла по течению. Может быть, все женщины становятся такими, когда выходят замуж? Они перестают жить и начинают плыть по течению. А может, я слишком фанатичен?

Но я отвлекся. В конце концов, это мои личные переживания, и они вовсе не интересны другим.

К кому двинуть? Можно к Гале, к Наташе Гончаровой, а можно и к Борзых. Борзых кривой был, вряд ли опознает. Гончарова, пожалуй, ближе всего отсюда и точно на рабочем месте.

Опять метро, опять переходы. Ноги начинали сладостно ныть. Нет, завтра возьму у Борзых его «рафик». Придется с водителем. Прав у меня не было, хотя машину я водил неплохо. Женька научил.

Через сорок минут я снова оказался у ателье. Наташа, внимательно изучив карточки, указала на одну,

— Вот этот был, Толик. Другого здесь нет. Правда, тут он помоложе.

— Спасибо, Наташа. О нашем свидании — молчок.

И опять метро. Это уже начинает надоедать. Я провел по щеке — еще и не брит. Хорошее начало для знакомства с девушкой.

Ровно в пять я вернулся в отдел кадров. В руках я нес карточки и три гвоздики.

Вика была на месте. Я бесцеремонно зашел в кабинет, поставил цветы в спортивный кубок и сел напротив.

— Итак? — спросил я. — Вы обдумали мое предложение насчет погулять?

— А что вы имеете в виду под этим словом?

— Погулять не значит гульнуть. А что мы будем делать, я и сам пока не знаю — не люблю планировать. В фильмах обычно приглашают поужинать. Как мы на это смотрим?

— Хорошо, но в девять мне надо быть дома.

— Отлично. Могу заверить, что вы не станете жертвой своего легкомыслия.

— Надеюсь.

— Тогда через час я жду вас на выходе. Держите ваши бумажки.

Я вышел. Ну вот, закадрил девчонку. Так это называется. А что я не человек? Работа работой, а жизнь жизнью. Я не Штирлиц.

ГЛАВА 5

На следующий день я сидел в кресле «рафика» и обозревал мелькавшие за стеклом дома. Утром я позвонил Борзых и попросил машину, после чего незамедлительно ее и получил. Сейчас рядом сидел Андрей Белоусов, парень лет двадцати пяти, немного конопатый и не выговаривающий букву «Р». Машину он вел вполне уверенно.

Перед отъездом я побеседовал с ним. Катю Морозову он не знал, о том, что они перевозили аппаратуру, никому не рассказывал и понимал, что это не шуточки. Я собственно ничего другого от него услышать и не ожидал. Правда, при упоминании Кати он опускал глаза или отводил взгляд, но я этому значения не придал. Может, у человека аллергия на женщин или он скромный по жизни, как я, например.

Сейчас мы ехали через весь город на хоккейную базу команды «Сокол». Накануне, перед своей прогулкой с Викой, я успел выяснить, что Анатолий Яров или Толик играет за этот заводской клуб. Вадика пока установить не удалось. Но это и не главное.

Да, видно, клюшкой себе жизнь не устроишь. Что за мода пошла, что ни спортсмен — так преступник? В прошлом году полкоманды баскетболистов пересажали за уличные разбои. Я не говорю уж о всяких единоборцах — боксерах, каратистах, борцах. А все почему — потому что на ринге, площадке и татами они нормально заработать не могут. Вот и пускают свои таланты и способности, достигнутые долгими тренировками, не в ту сторону, тем более, что вокруг бардак. Вот и хотят в мутной водице рыбку побольше поймать. Есть, конечно, и нормальные ребята, но мне почему-то больше с негодяями приходилось сталкиваться.

Я откинулся на спинку сидения, закрыл глаза и вспомнил вчерашний вечер. Мы сидели с Викой в кафе-подвальчике у моего знакомого владельца, слушали тихую музыку, рассказывали смешные истории, пили шампанское. Потом гуляли по вечернему Невскому. Я беспрерывно дурачился, Вика смеялась. В девять я проводил ее до дома и поехал к себе. Вика мне понравилась. Наверно, это звучит слишком банально, но человек так устроен. Зачем городить теории о взаимоотношениях полов, писать трактаты о любви? Все гораздо проще — человек либо нравится, либо нет. Иногда хватает вечера, иногда минуты, чтобы понять это. Иногда, правда, понимаешь это через несколько лет. Но я понял это сразу.

Город мелькал за стеклами — дома, мосты, дворцы, новостройки.

— Приехали, — сказал Белоусов.

Я вышел из машины, Андрей остался за рулем.

В ста метрах от нас находился металлический забор с полуоткрытыми воротами. Я не стал ждать встречи со стороны общественности и пошел туда сам. За забором находился небольшой стадион, за ним — еще одно строение, вероятно, спортивный зал. Там же, наверно, и администрация. Возле подъезда пара «Икарусов». Я миновал стадион и зашел в корпус. Дествительно, заглянув в одну из дверей, я увидел спортзал с тренажерами и прочим спортивным инвентарем. В зале занималось человек двадцать парней.

Я закрыл дверь и поднялся на второй этаж. Увидев дверь с табличкой «Тренерская», я постучался и вошел. В кабинете сидел пожилой мужчина в олимпийке и со свистком на груди. Почему-то это постоянный облик всех тренеров, с моей, конечно, точки зрения. Мужчина говорил с кем-то по телефону. Заметив меня, он кивнул на стул. Я не стал ждать повторного приглашения. То, что тренер был в возрасте, меня вполне устраивало. Пожилые люди — это люди старой закалки и с пониманием относятся к нуждам органов. Не все, но большинство.

Закончив разговор, тренер положил трубку и спросил:

— Вы из федерации?

— К сожалению, я сам по себе. Из милиции. Оперуполномоченный Ларин Кирилл Андреевич. По делу.

— Из милиции? Интересно. Вы ко мне лично или вообще?

— К вам. Если не ошибаюсь, Егоров Борис Михайлович?

— Да, это я. А что случилось?

— Да как бы вам объяснить, Борис Михайлович? Я, можно сказать, здесь как лицо неофициальное. Поэтому хотел бы с вами поговорить неофициально. Об одном игроке. Надеюсь, все между нами?

Тренер понимающе кивнул.

— Кто вас интересует?

— Яров. Анатолий.

— Толик? Он что-нибудь натворил?

— Не знаю, просто есть некоторые сомнения.

— И что вы хотите узнать о Ярове?

— Что он из себя представляет? По жизни. Плюс или минус?

Тренер немного помолчал, внимательно разглядывая меня.

— Ну, однозначно тут сказать нельзя. Он из спорт-интерната. Как хоккеист парень перспективный, может выйти в мастера. Я бы даже сказал, талантливый, хотя в игре несколько прямолинеен, а в современном хоккее нужна гибкость. А как человек… — Егоров вздохнул и на секунду замолк. — Самое интересное, что я не удивлен вашему приходу. Как бы вам объяснить? Когда я начинал в хоккее, у меня одна страсть была — игра. Сами амуницию шили из старых сумок, а хорошая клюшка на день рождения — это праздник был. Я эту страсть до сих пор сохранил. А вот у нынешних ребят — не у всех, конечно, — нет этой страсти. Талант есть, условия, а страсти нет. В первую очередь — выгода, доход, где бы получше пристроиться, кому бы подороже продаться.

— Да, но в конце концов это же нормальное явление, просто для нашего общества оно пока не очень привычно.

— Так-то оно так. Но ведь во главу угла для настоящего спортсмена должен становиться спорт, а не выгода от него. Ведь великие люди создают свои шедевры не ради выгоды, а по велению души, извините за громкие слова. А спортсмен — это тот же художник. Так вот, у Ярова нет страсти к спорту, спорт для него — средство. Средство для выгоды. Такое у многих нынешних игроков, но у Ярова эта черта особенно выражена. Поэтому я и не удивлен вашему визиту. За последний год Толик очень резко изменился. Я не говорю о пропусках тренировок и нарушении режима — это есть у всех. Меня настораживает другое — его рассказы о ресторанах, крутых ребятах, легких деньгах. Я видел его в городе. В компании ребят-бойцов в кожаных куртках. У него появились дорогие вещи, хотя зарплату он от завода получает не очень большую, плюс стипендия. Я интересовался, но он отшучивался, мол, шайбой зад не прикроешь, надо уметь жить. Само собой и спортивные результаты на убыль пошли. И еще одно. Жестокость. Яров жесток. В хоккее требуется жесткость, но не жестокость. В прошлом году он в рядовой ситуации сломал сопернику ключицу, хотя спокойно мог избежать этого. Наверно, и я где-то в этом виноват. Талантливые люди хрупки, не физически, конечно. Может, я, увидя в нем зерно, боялся лишний раз упрекнуть его, заставить работать, многое прощал, что не прощал другим.

— А с кем он живет? Родственники, девушка?

— Родственников у него в городе нет, он интернатский. Прописан в общежитии от завода, но снимает квартиру. Тоже, кстати, непонятно на какие деньги.

— Адрес вы случайно не знаете?

— Телефон могу сказать. — Егоров полистал записную книжку и продиктовал мне номер. — А девушки? Я видел его как-то с одной в центре города, у ресторана. Подошел к ним.

— Девушку не Катей случайно звали?

— Да, кажется, Катя. Мне она не очень понравилась. Старше Толи, намазанная и какая-то потрепанная, как кошка драная. Простите, а все-таки что он натворил? Между нами, хотя бы.

— Пока ничего определенного сказать не могу. Просто похож по приметам на одного товарища, которого мы разыскиваем, возможно, хоккеиста. А кстати, вы не знаете приятеля Ярова, некого Вадика?

— Фролова? Да, наверно, он. Он постарше Ярова. Бывший хоккеист. Но ничего из себя как игрок не представлял. Он не из нашей команды.

— Борис Михайлович, вспомните поподробнее 25-е число. Это понедельник, не так давно. Яров был здесь?

— Минутку. — Егоров пролистал страницы перекидного календаря. — В понедельник с утра тренировка была, вечером мы должны были за город ехать, там у нас своя база есть, этот-то зал мы арендуем. Толик утром был, а вот на вечер отпросился. Да, да, в тот день и Фролов здесь был. Он вместе и ушли. Вернее, уехали. На «Икарусе». Я сначала думал, что водитель на обед поехал, а ребят по пути взял, но он так больше и не приезжал. Нам пришлось второго водителя вызывать.

— Любопытно. А на другой день?

— Да нормально все. Водитель извинился за то, что без разрешения уехал, сказал, теще мебель перевозил в деревню. Яров как всегда на тренировку пришел, я ничего особенного в нем не заметил.

— Сегодня он здесь?

— Да, в зале.

— Когда тренировка заканчивается?

— Через час.

— Я подожду его на улице, чтобы не отвлекать. Он в чем одет, а то я в лицо его не знаю?

— В красном костюме и кожаной куртке. Он приметный парень. С вас ростом, только пошире в плечах.

— Спасибо. У меня просьба. Ему пока ни слова, что им интересовались.

— Я понимаю. У самого отец в милиции работал.

— Если что, как вас найти можно?

— Вот телефон запишите. Я днем, если не в зале, то здесь. Я вас очень прошу, если насчет Ярова подтвердится, позвоните, пожалуйста.

— Хорошо. Всего доброго.

Я вышел в холл и осмотрелся. Ждать Толика я, конечно, не буду.

Спустившись в подвал, где располагался гардероб, я нашел дверь с буквой «М» и прислушался. В раздевалке никого не было. В дальнем конце коридора стоял столик с сидящим за ним мужичком. Мужичок кемарил. Я не стал его будить и, приоткрыв дверь, проскользнул внутрь.

Найти красный спортивный костюм с кожаной курткой было делом считанных секунд, Я отработанными движениями обыскал карманы. Деньги, разумеется, я оставил на месте (еще раз простите за нескромность, но я честный человек), но зато не пропустил белый клочок бумажки с номером телефона и одним словом «АЛИК». Я тщательно переписал телефон, а бумажку кинул назад. Когда я выскочил, сторож уже не спал. Я таинственно кивнул ему головой, он столь же таинственно кивнул в ответ и снова погрузился в сон. Нет, поистине, наша страна рассчитана на честных людей.

Я поднялся наверх, вышел на улицу и вернулся к «рафику». Белоусов сидел на месте. Можно было, конечно, расспросить заодно и водителя «Икаруса» насчет тещиной мебели, но его на месте не было, а искать его раньше времени мне не хотелось.

— Давай в отделение, — сказал я водителю и прыгнул в машину.

ГЛАВА 6

Через час мы приехали. Я отпустил Андрея и заперся в кабинете. Сегодня я не дежурил, но был уже полдень, и нужно было распланировать день. Для начала я узнал, кому принадлежал телефон с таинственной надписью «Алик». Оказалось гостиница «Россия». Только этого не хватало. Это основное место скопления жителей южных республик в Питере. О «России» ходило много нехороших слухов — и оружие туда привозят, и южная мафия там базируется и все такое прочее. Судя по имени, телефон находился в номере.

Я набрал написанный на бумажке номер.

— Алло, алло, кыто это, гаварите, ну! Хыватит шутыт.

Я повесил трубку.

Придется туда ползти. Жаль, Белоусова отпустил. Я зашел в дежурку, полистал сводки и поехал в «Россию».

В гостинице администратор очень долго и придирчиво рассматривала мое удостоверение, но наконец согласилась ответить на мои вопросы. По ее словам телефон был установлен в 375-м номере, 24-го числа туда въехали два азербайджанца, и еще двое остановились в соседнем. Выехать планировали через два дня. В гости к ребятам я подниматься не стал. Видиков там наверняка нет.

Я вышел из гостиницы, сел на троллейбус и поехал назад. Приехав в отделение, я стал подводить итоги и размышлять на тему.

Интересно, что связывает этого хоккеиста и ребят из Закавказья? Наверняка не дружба народов. Я, конечно, не националист, но в том, что те приехали Эрмитаж посмотреть, а в качестве экскурсовода взяли Толика, я глубоко сомневался. Нет, возможно, они к этой истории отношения и не имеют, но время их приезда и отъезда совсем не случайно. Мне, правда, от этого не легче.

Как там, интересно, Катя? Хорошо, что я форточки открыл, а то ей душно, наверное.

Сколько у меня осталось? Завтра пятница, а в воскресенье Алики отчаливают. Немного. А что я имею? Да ничего, тупик. Что делать? Вытаскивать Толика и колоть?

Ерунда. На убийство на голом месте не расколешь. Какие, скажет, товарищ, у вас доказательства, что я Катю пришил и видики увел? А никаких. А на понт меня брать не надо, я ученый. Так что, идите подальше. И ничего я сделать не смогу, покричу да ручонками впустую помашу. И никакой учебник по криминалистике не поможет, если, конечно, им долго-долго не бить по голове, пока Толик не сознается.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Потом взял трубку и позвонил.

— Борис Михайлович, это Ларин, который был у вас сегодня. Яров ушел?

— Да, сегодня нет вечерней тренировки.

— А вы мне не подскажете, я забыл спросить, спортивный комплекс на Гражданке вам не о чем не говорит?

— Нам такой не принадлежит. Да и не слышал я о таком. Но сейчас ведь много таких залов, которые не входят в ведение спортивных организаций.

— Хорошо, еще раз извините за беспокойство.

Я повесил трубку. Ничего нового мне этот звонок не дал, Я снова набрал номер, собираясь уточнить у Борзых приметы кольца, про которое только что вспомнил. Так как был разгар рабочего дня, я логично рассудил, что звонить мне следует в его офис.

— Игоря Юрьевича нет на месте, он уехал в Сестрорецк по делам, — прожурчал приятный голосок. — А что ему передать?

— Передайте, чтобы купил автоответчик и не держал девушку с таким приятным голосом в качестве секретаря. Ваше место — на телеэкране.

Я положил трубку. Ну не везет мне сегодня.

Я вышел из кабинета, отсветился Мухомору и пошел к метро.

Вот что значит сила привычки, ведь есть «рафик», а ноги автоматически тащатся на остановку. Видно, это уже болезнь. Перед уходом на всякий случай я переложил пистолет в поясную сумку-грыжу, а плечевую кобуру оставил в кабинете. Настроение было хуже некуда. Толики, Алики, мертвая Катя, без присмотра лежащая в своей квартире, и минимум времени. Накопать на Борзых тоже пока не получается, придется дело возбуждать. А с каждым упущенным днем шансы получить по башке резко возрастают. И несмотря на катастрофическую нехватку кадров, я имею реальный шанс остаться безработным.

В горьких думах я спустился в подземку и сел в вагон.

Рабочий день близился к концу, многие уже ехали на свои фазенды. Я, как ни странно, любил час пик, несмотря на давку, суматоху и духоту. Это был центр жизни, ритм, биение сердца города. Я был городским жителем и находил красоту в этой суматохе, как сельский житель находил красоту в пригороде.

Доехав до «Политехнической», я вышел.

Через десять минут я стоял у дверей сексуально-спортивного комплекса «Прометей», как гласила табличка на его фасаде. Я зашел внутрь. За дверьми оказалась вертушка с будкой вахтера. Только вместо привычного пенсионера в ней восседал здоровенный амбал.

— Куда?

— Туда!

— Зачем?

— Затем!

Поболтали. По моей теории сравнения людей с животными он был похож на борова, но об этом я скромно умолчал, боясь показаться ему невежей.

— Я хочу абонемент взять, на сентябрь.

— Мест нет.

— Это что, гостиница?

— Мест нет.

— А как найти заведующего?

— Мест нет.

— Пройти можно?

Парень привстал и повел подбородком. Я понял, что это означает. Мне грозила опасность быть выкинутым за двери.

Я быстро проскочил мимо него и пошел по коридору. Но вероятно, это было равносильно нарушению государственной границы, вследствие чего через секунду я почувствовал на своем плече железную хватку, а мое тело как бы само собой устремилось назад. Меня это нисколько не устраивало. Я не сторонник грубости. Но что делать, если тебе нагрубили первому? Оказавшись около дверей, я раскрыл сумку-грыжу, извлек из нее пистолет, передернул затвор и навел на пограничника. По выражению его глаз я понял, что он весьма удивлен. Я не стал ждать, пока он выйдет из своего состояния медленного ступора, поэтому резко саданул рукояткой ему по виску, после чего вахтер немедленно выпал в осадок. Я вообще-то не сторонник драк, но объяснять этому бритоголовому, что я из «Славного управления» мне тоже не хотелось. Он бы все равно не понял, а если бы и понял, так поднял бы шум. Несмотря на клятву Гиппократа, которую я когда-то учил в институте, первой медицинской помощи этому типу я решил не оказывать. Вместо этого я уложил ему голову на руки и пошел дальше. По моим медицинским соображениям еще минут пятнадцать он должен будет пребывать в коме.

Комплекс был двухэтажным. Судя по всему, это была бывшая баня. В течение десяти минут я осмотрел все имеющиеся в нем помещения и даже заглянул в подвал. Увы, ничего интересного я не нашел. На втором этаже полуголые девицы занимались шейпингом, на первом достойные мужи качали железо. Сауна располагалась в подвале. Может, попариться? Хорошо бы, да пистолет некуда девать. Из женской раздевалки вышла абсолютно голая сеньора и, нисколько меня не стесняясь, спустилась вниз. Я посмотрел ей вслед и ухмыльнулся.

Пройдя мимо «спящего» вахтера, я вышел на улицу и чуть не столкнулся с… Толиком. Внимательно осмотрев меня, тот зашел внутрь. Следом за ним туда же устремилась еще парочка спортивного вида ребят. Я понял, что если быстро не смоюсь, могу нарваться на неприятности, и даже пистолет не поможет. Во всяком случае, реклама мне ни к чему. Вспомнив способ индейцев пауни заметать следы, а именно прятаться там, где тебя никто не будет искать, то есть в стане врага, я не побежал как заяц от комплекса, а, свернув за угол, решил понаблюдать за процессом пробуждения охранника.

Через минуту двое парней выскочили из комплекса и побежали на остановку. Смелые ребята, но бегут не очень быстро. Знают, что у меня ствол. Психология страха. Я повернул голову и увидел вплотную примыкающую к комплексу котельную. Ну да, ведь все бани имеют котельные. Какое-то шестое чувство подсказало мне, что я непременно должен туда заглянуть. Увидев приоткрытую дверь, я заглянул внутрь и вошел.

— Кто там? — раздался оклик. — Серый, ты?

Я спрятался за трубу и замер. Сверху по ступеням спустился какой-то парень, голый по пояс. Подойдя к дверям, он выглянул и огляделся. После чего, пожав плечами, он вышел. До моего слуха донесся звук защелкнувшегося замка. Я остался один. Осторожно выкарабкавшись из-за трубы, я прошел в центр котельной и изучил обстановку. В одном из углов, вдоль стены лежали коробки, накрытые брезентом. То, что это коробки, я понял по контурам. Подойдя поближе, я приподнял край брезента и увидел… Что? Вы думаете видики? Я бы тоже очень хотел их там увидеть. Но… Положите одну руку на другую и резко согните локоть. Да, именно это я там и увидел. А точнее, коробки из-под лимонов, белые с желтой картинкой сбоку. Я вздохнул и опустил брезент. Вероятно, кооператоры складируют товар. Стоп, но ведь тут жарко, через день из этих лимонов компот сварится. И запах. Лимоны так пахнут — за десять метров учуешь. Я снова поднял брезент и, раздвинув картон крайней коробки, заглянул внутрь. Вот это лимоны, да только с буквами «ки» на конце. Лимонки то есть. Гранаты.

Хорошенькая коллекция. А что в другом ящичке, ну-ка? Ого, автоматики. Какие красивые, как настоящие, вернее, самые настоящие, даже в смазке. Оригинально, это кто ж такими «лимонами» торгует?

Решить этот глобальный вопрос я не успел. К дверям кто-то подошел и явно начал открывать замок. Я нырнул за свою любимую трубу. Вернулся полуголый товарищ. Он притворил двери и не спеша стал подниматься наверх. Судя по его неуверенной походке и выхлопу спиртных паров, обдавших меня, к своим честным обязанностям охранника он относился более чем наплевательски.

Я не стал ожидать окончания его восхождения и выскочил на улицу, при этом, правда, зацепив двери своей грыжей, то есть сумкой.

— Кто там? — услышал я раздавшийся мне вслед вопрос. — Серый, ты?

«Да, я, я, отстань, противный, — подумал я. — Он, наверное, других имен, кроме этого Серого, и не знает.»

Я свернул за угол и, периодически оглядываясь, пошел на остановку. За мной никто не бежал. Как говорят детективы, «хвоста» не было. Этому явлению я был рад до безумия.

Ну-с, какие у меня дальнейшие виды? Пожалуй, надо расслабляться. Рабочий день уже закончился, а я пунктуален. Завтра, с утра, начнем снова.

Я зашел в булочную, купил батон, бутылку кефира и рванул домой.

Найденное оружие — это, конечно, хорошо. Это уже крючок, я бы даже сказал, крюк. Статья приличная. Можно шум поднять, изъять его с понятыми, но пока рановато. Изъять-то мы всегда сможем, а вот кому его пришить? Все будут дружно отнекиваться и кричать, что думали, будто это лимоны, а в коробки не заглядывали. Да, пожалуй, действительно рановато.

Я вышел из подземки и засеменил к дому. Как говорят опытные сыщики, опасность я почувствовал спиной. Следовавшая по шоссе «иномарка» слишком неудачно вписалась в дворовый въезд и медленно пошла следом за мной. Я поднялся по ступенькам и принялся рыться в карманах в поисках ключа от кодового замка. В ту же секунду машина рванула с места и устремилась к моему подъезду. Хорошо, что я не сразу нашел тот самый ключ и, хлопая себя по карманам, обернулся на шум двигателя. Открытое стекло машины и торчащее дуло автомата напомнили мне о фильмах про комиссара Катани. Но почему-то я был абсолютно уверен, что это не съемки фильма и происходящее касается непосредственно меня.

Не дожидаясь начала боевых действий, я выпал за бетонную кромку лестницы и вжался в землю. Бедный кефир при этом приказал долго жить. Очередь из автомата прошила деревянную обшивку дверей, кодовый замок и прошлась по стене дома. Я искренне обрадовался, что ребята не служили в армии и так и не удосужились научиться стрелять. Но я не стал ожидать повторения их учебного процесса и, вскочив на ноги, бросился через кусты за угол дома.

К моему подъезду уже стекались любопытные. Я заскочил в одну из крайних парадных и, не будучи уверен, что меня не встречают возле квартиры или за домом более меткие стрелки, поднялся на последний этаж и спрятался на чердаке. Желание угоститься батоном как-то само собой пропало, и я положил его рядышком на трубу.

Вытерев пот, я задумался. Хорошенькое дельце, надо сказать. Нет, пусть уж лучше меня из органов выпрут, чем из АКМ пульками нашпигуют. Но кто же тут постарался, а? В гостинице я не засветился, в сауне, можно сказать, тоже Толик меня в лицо не знал, остается тренер. Черт, меня же к тренеру Белоусов возил. Так-так-так. Значит, я очень сильно кого-то зацепил, съездив туда. Как говорит Задорнов, вот где собака порылась, Белоусов и видики к Борзых отвозил, возможно, и Катю знает. А как это установить доподлинно? Да очень просто — пошевели дедукцией, ведь есть же у нас КВД. Не исключено, что она его наградила и указала в списке своих партнеров у венеролога. Сегодня не успею, а завтра туда рвану. Ах, Андрюша, нам ли жить в печали?

Завтра. До завтра еще дожить надо. Домой я, пожалуй, не пойду. Сейчас местные менты нагрянут выяснять по поводу стрельбы. Но куда же податься? Опять обратимся к помощи комиссара Катани. Куда бы он отправился? Ну конечно, к какой-нибудь сеньоре. Как он там говорил? «Сама измена противна мне», и при этом стягивал трусики с очередной пассии. Мне измена, конечно, тоже противна, но пока я человек свободный и изменять мне некому. Поэтому, как вы догадались, я поеду к Вике. Там меня точно никто не найдет. В других местах достать могут. Не бандиты, так руководство. Жаль, опять не побрился.

Я вернулся на лестницу, снял джинсовку и спустился на лифте вниз. Возле моего подъезда уже стоял милицейский УАЗик, а вокруг собралась куча народа, сдерживаемая десятерыми ОМОНовцами с автоматами. «Быстро», — подумал я. Сейчас поквартирный обход делать будут. Узнавать, не в вас ли случайно стреляли.

Я свернул за угол и проторенной дорожкой направился к метро. Точно, скоро метрополитеновский вагон станет моим третьим домом.

ГЛАВА 7

Адрес Вики, слава богу, я помнил. Меня беспокоили лишь родители, женихи и все прочие ненужные в настоящее время лица. Ведь Виктория утверждала, что к девяти вечера ей желательно быть дома. Ну ничего, будем надеяться, что она просто ждала телефонного звонка или хотела посмотреть энную серию какой-нибудь мексиканской мелодрамы.

В раздумьях о своей чуть было неутраченной горькой жизни я доехал до Викиного дома. Я зашел в парадное, набрался решимости и, подойдя к квартире, нажал кнопку звонка.

Через секунду дверь открылась, и мне на плечи обрушилась какая-то черная масса. От неожиданности я зажмурил глаза и вжал голову в плечи.

— Бинго, фу! — раздался знакомый голос. — Фу, свои!

«Хорошо быть своим», — счастливо подумал я, глядя на огромного ньюфаундленда.

— Кирилл? Вот уж никак не ожидала. Проходи, не бойся, он спокойный. Ты каким ветром?

— Чисто случайно.

Не будешь же объяснять едва знакомой девушке, что час назад тебя расстреливали из автомата!

Как оказалось, Вика жила одна, точнее, с Бинго, снимая однокомнатную квартирку в центре города. Родители жили в отдельных апартаментах где-то в новостройках. Как объяснила Вика, ей надоела постоянная опека со стороны родственников, где надо и где не надо. Она в конце концов взрослый человек и в состоянии прожить одна. Как я понял, Вика в один прекрасный момент просто хлопнула дверью родительского дома и теперь обитала здесь.

Я зашел в комнату. Скромно, но со вкусом. Неброские обои, красивое бра, пара календарей с видами Альп, диванчик, книжная полка. В отличие от моей квартиры или жилища Кати здесь было очень чисто. Бинго внимательно следил за мной. Я сел на диванчик. По телеку шла какая-то ерунда, один из многочисленных тягомотин про мафию.

Вошла Вика.

— Кофе будешь?

— Валяй. И еще, как бы тебе сказать, мне сегодня негде ночевать. Вроде как БОМЖ.

— Оставайся у меня, — неожиданно ответила она. — Можешь на раскладушке в кухне.

— Честно говоря, я удивлен твоим легкомыслием. А вдруг я маньяк? Или вор на доверии? Нет, конечно, я не такой, но в другой раз может попасться кто-нибудь из этих веселых ребят. Ты поосторожнее.

— Я не боюсь. Во-первых, я чувствую человека внутренне, а во-вторых, у меня ведь Бинго есть.

Вика ушла на кухню и принялась греметь кастрюльками. Я опять вспомнил стрельбу. Как в кино, не могу поверить, что это все со мной. И здесь так спокойно, как будто в другой мир попал. Собачка вот лежит и в глаза мне смотрит. Кажется, Джек Лондон сказал, что в глазах собаки можно увидеть смысл бытия. Может быть, он прав. У меня не было своего четвероногого, за ним некогда ухаживать, и я жалел об этом. А вот у Женьки Филиппова свой взгляд на животных. Один раз к нему прибежала зареванная дамочка и сообщила, что утром у нее трое мужиков отобрали спаниеля стоимостью полмиллиона. Женьке пришлось возбудить глухарь. Через неделю к нему прибежала другая мадам и также сообщила, что у нее отобрали спаниеля. Женька снова был вынужден возбудить глухарь. А еще через неделю прибежала первая потерпевшая и снова настрочила заяву по поводу собачки. Женька долго ломал голову, пока не понял, что речь идет об одном и том же псе. Как оказалось, две дамочки поцапались на выставке собак из-за этого спаниеля. Спаниель был один, а купить его хотели обе. Ну, в итоге, пока одна бегала за деньгами, вторая, заплатив хозяину, увела собачку. А потом пошли разборки. Женька, поняв, что этот спор может тянуться до бесконечности, а лимит на глухарей у него уже был исчерпан, решил помочь женщинам весьма оригинальным способом. Он где-то раздобыл мышьяка и, пока две дамы, перекрикивая друг друга, спорили у него в кабинете, он угостил Дружка колбаской, после чего самым трогательным голосом сообщил женщинам, что объект их разногласий, кажется, издох. Увы, все мы смертны. Честно говоря, я тогда очень удивился Женькиному спокойствию. Глухари, конечно, глухарями, но собака-то тут причем? Мог бы в конце концов ее просто выпустить или подарить какому-нибудь гуляющему возле отделения собаководу, пока дамочки спорили. Зачем же травить?

Вика вернулась, в руках у нее был поднос с горячим кофе и бутербродами.

Я взял чашку и сделал глоток.

— Вика, ты фанатка?

— Смотря что понимать под фанатизмом.

— Ну вообще, по жизни. Я не имею в виду фанатизм болельщика или меломана, к примеру.

— Не знаю. Наверно. Я живу, как я хочу, как мне нравится. Может, это и есть фанатизм.

— Да, это здорово, жить как хочешь. Но ведь при этом неизбежны конфликты. Не всем же захочется, чтобы ты жил, как тебе нравится. А потом, это же теория анархистов.

— Да глупость все это. Анархисты ратовали за беззаконие, а я хочу просто жить по-своему, но не нарушая принятых норм жизни. А это разные вещи.

— Нет, философия не моя стихия. Вот криминалистика — это да! Знаешь, к примеру, как надо проводить опознание? Грамотное проведение опознания — это когда человек, очень плохо запомнивший преступника, уверенно тычет в него пальцем и на весь кабинет при понятых орет: «Он, гад, он!»

— И как же он его опознает?

— Ну мало ли как! Может, по голосу, может, по запаху. Главное убедить человека, что он не ошибается.

Вика засмеялась.

«Наш человек, — подумал я. — Схватывает налету.»

Я снова стал трепаться о криминалистике, потом перешел на анекдоты, а потом как-то само собой мы стали целоваться. Я аккуратно спросил, почему накануне надо было быть дома до девяти.

— Ах, это… — Она засмеялась. — С Бинго гулять надо.

— А сегодня что, тоже?

— Когда гости, можно перетерпеть. Он поймет. Бинго, положив огромную голову на лапы, смотрел на нас.

За окном стемнело. Время пролетело незаметно.

ГЛАВА 8

Утром Вика проводила меня до порога.

— Ты на работу?

— Нет, в КВД.

— Куда?! Ты что, больной?

— Увы! Смертельно. И боюсь, что заразил и тебя.

— Но ведь ничего не было.

Я поцеловал Вику и побежал вниз, крикнув на ходу:

— Было, было!

Минут через сорок я был на Гривцова, в городском КВД.

Главврач, также как и администратор гостиницы, очень недоверчиво отнеслась к моему удостоверению. Пришлось и ей объяснять преимущества «Вятки-автомата».

Наконец она убедилась в моей подлинности, сходила в регистратуру и принесла карточку Морозовой Кати.

Я открыл титульный лист.

Фамилия, имя, отчество, год и место рождения, адрес, место работы. Место работы? Вот это да! БМП — Балтийское морское пароходство, помощник бухгалтера. Так вот откуда взялись знакомые моряки. И всегда можно узнать, когда морячок придет с моря и что из вещичек привезет. А уж адресок вычислить или состав семьи — вообще не проблема. Все же через бухгалтерию проходит.

Я пролистал несколько страниц. Латынь, слава богу, не забыл. Так, что тут? Это гонорея, это курс лечения, провокации. А это что? Сильная половая возбудимость из-за травмы головы в детстве. Такое иногда бывает у некоторых женщин. Поэтому венерические болезни — их постоянные спутники.

Я продолжил изучение истории болезни. Так, что у нас с партнерами? Вот он, голубчик — Белоусов Андрей Викторович. Направлена повестка, пройден курс лечения в районном диспансере. Странно, больше никого. Что, она только с ним трахалась?

Я поблагодарил врача и вышел из кабинета. Все, вроде бы, вставало на свои места. Не понятны были только две вещи — почему Катя пригласила в последний раз в ресторан Сережу и Наташу, если обнесли Борзых, и второе, где видики? Всего лишь. Черт, я ж сегодня в отделении не был. Мухомор съест, тем более, пушку вчера не сдал в оружейку.

Я опять спустился в метро и поехал в отделение. Ничего страшного за мое отсутствие там не случилось, разве что я получил еще парочку материалов и втык от Мухомора.

Зайдя в кабинет, я достал из сейфа заявление Борзых. Ни одной бумажки за то время, пока оно лежало в сейфе, к сожалению, не прибавилось. Обидно. Отказать кражу, вероятно, не получится. Убийц я пока тоже не нашел. Скорее всего это работа Толика или Вадика, но какие у вас, сударь, доказательства? Никаких. А поэтому последний звонок скоро прозвенит. Самое обидное, что неполное служебное я получил, можно сказать, ни за что. Просто отказался писать в полнейшей темноте протокол осмотра обворованной машины какого-то большого начальника. Все равно ничего бы там не увидел и не нашел. Предложил подождать до утра, пока не рассветет. А он разорался, мудила. Я, говорит, тебе покажу, как надо свои обязанности выполнять. Ты у меня сейчас не только протокол напишешь, но еще и магнитофон до утра найдешь, иначе пеняй на себя. Я, конечно, ничего искать не стал. Послал его, все туда же. А через пару дней приказ — последний звонок.

Я вздохнул и убрал материал в сейф.

Затем позвонил в гостиницу, напомнил, что был у них накануне, и попросил уточнить, когда уезжают Алики. Оказалось, послезавтра, в десять утра. Черт. Сегодня, завтра и все. У них «иномарки», автоматы, гранаты, спортсмены. А что у меня? Трамвай, метро, ноги. Они за свои кровные работают, а я за что? А может, плюнуть на все, устроиться на заводик или еще куда? Руки, ноги есть, проживу. Но ведь ты фанат. Где ж твой фанатизм? Может, только тогда он у тебя проявляется, когда все козыри на руках, а как шестерки — так в кусты? Ты же сам потом жалеть будешь. Всю жизнь. Ты же должен жить, как ты хочешь, а не как тебя заставляют другие. Так, кажется, Вика говорила? А кто меня заставляет? Нет, ребята, мы еще подергаемся. Еще два дня.

По местному телефону позвонил начальник отделения.

— Не забыл — в понедельник твое заслушивание на совещании в РУВД? Ты подготовил отчет по борьбе с организованной преступностью?

— Пока нет.

— А чем ты все время занят? Почему тебя в отделении нет? Я тебе еще месяц назад последнее предупреждение делал. Смотри, доиграешься.

— Я больше не буду.

— Готовь отчет.

Он повесил трубку.

Какой там, к черту, отчет? И что в нем писать? Мало того, что с преступниками возишься, так еще и с начальством воевать приходится. Интересно, а если я не напишу отчет, что будет? Изменится что-нибудь? Да ни фига. Или, может, там по-другому рассуждают — как только я отчитаюсь, так с организованной преступностью покончено будет? Если бы так было, я бы с удовольствием только отчеты и строчил. А сколько другой никому не нужной писанины? Навыдумывали дел уйму, как будто в войну или в шпионов играем. Вот и наезжают клерки всякие — почему, товарищ опер, на вашей территории не все судимые охвачены профилактической работой? Где учетные дела на них? Нехорошо, плохо работаем. А объяснять, что заводи дело, не заводи, он от этого воровать не перестанет — это бесполезно, только на неприятности нарвешься.

Я встал из-за своего стола, выглянул в окно, после чего решил прогуляться. Заняться борьбой с организованной преступностью. Может, бронежилет захватить на случай повторного обстрела? А толку-то, как картонку, из автомата прошьет.

Ну что, проторенной дорожкой на остановку? Хорошо, проезд бесплатный. Оглядываясь, я пошел на проспект. На остановке я обратил внимание на рекламный щит. «Кировскому заводу требуются штамповщики. Оклад до…» Вот, пожалуй, куда пойду, если что.

Подошел автобус.

В отделе кадров БМП царило оживление. Я скромно присел в углу и, дождавшись, когда начальник — мужичок в возрасте — немного освободится от посетителей, представился и спросил по поводу работы в бухгалтерии Кати Морозовой.

Как я логично рассудил, Катя была вынуждена обратиться в КВД, когда устраивалась сюда на работу. Поступила она в БМП, вероятно, не из-за большой любви к бухгалтерии.

Мои опасения подтвердились. Кадровик, полистав папки с личными делами, извлек одну, явно не самую толстую, и протянул мне. Я открыл. С фотографии на обложке на меня посмотрела еще живая Катя, при жизни бывшая намного привлекательнее, чем теперь.

Я полистал бумаги. Несмотря на то, что должность была весьма блатной, Катя отработала всего пару месяцев, после чего уволилась по собственному желанию.

— А с кем она работала? Я имею в виду бухгалтеров.

— Со Степановой Зинаидой Петровной.

— Она сегодня на месте?

— Без понятия, пройдите в бухгалтерию, если не в отпуске, то работает.

Я поблагодарил кадровика, отдал папку и пошел искать бухгалтерию. Интересно, нашли уже местные бойцов, которые мне двери в подъезде испортили. Вряд ли. А вот еще интереснее, какую там статью возбудили? Если, конечно, возбудили. Может быть, мелкое хулиганство усмотрели? В душе я льстил себе тем, что возбудили покушение на убийство и сейчас ищут потерпевшего, то есть меня. Но судя по тому, что Мухомор мне утром ничего не говорил, я понял, что ничем таким и не пахнет.

Наконец я нашел помещение бухгалтерии. Зинаида Петровна по счастью оказалась на месте. Она сидела за одним из столов, щелкала кнопками калькулятора и одновременно прижимала к уху трубку телефона. Такой телефончик я уже видел, только где? Ах, да, у Кати дома, над кроватью.

— Зинаида Петровна, я к вам из милиции. Криминальной.

Бухгалтер положила трубку на стол и перестала щелкать калькулятором.

— Слушаю вас,

— Вы не помните случайно одну вашу ученицу, Катю Морозову?

— Помню, конечно. А что, натворила что-нибудь?

— А почему вы решили, что она должна что-то натворить?

— Ну, не знаю. Мне так показалось. Она какая-то шебутная была, я бы даже сказала, темная,

— В каком смысле?

— Как бы вам объяснить? Да в прямом. Парни ей все время звонили. Встречали на машинах. Вещички каждый день новые. С похмелья часто приходила, курила все время. А я не люблю, когда курят девицы молодые. Или сядет вот тут и семечки лузгает.

Чувствовалось, Зинаида Петровна была женщиной старой закалки и горела желанием излить представителю органов обиду на молодое поколение.

— А как бухгалтер оно ноль на ровном месте была. Неаккуратная. А в нашей работе аккуратность — главное. Ошибешься на одну запятую и все работу переделывать. Я ей постоянно об этом твердила, да все как об стенку горох.

— Неужели она из одних плохих качеств состояла? Ведь так не бывает.

— Ну нет, как-то пришла поддавшая и говорит мне: «Плохо мне, Зинаида, плохо.» Я ей, мол, брось, девка, дурью маяться, выходи замуж, рожай ребенка. Баба-то красивая. Она поплачет, а протрезвеет и опять — звонки, мальчики, семечки. Да она и работала со мной всего ничего, месяца два, потом ушла. А я и не уговаривала — все равно бухгалтер с нее не получился бы. Ушла, одним словом, вот телефон наш один прихватила, да мы уже не стали ее искать — ушла и слава богу.

— А вы не замечали потом чего-нибудь подозрительного? Я поясню, что я имею в виду. Дело в том, что после ее ухода из вашего отдела кадров произошло несколько краж у моряков, у Пирогова, например.

— А ведь точно, он жаловался. Пахал, говорит, пахал, ушел в море, а квартиру и обокрали. Батюшки, неужели ее работа?

— А может, еще кто жаловался?

— Постойте, постойте. То-то она у меня ведомости на льготы брала. Там же адреса домашние указаны. Говорит, изучить хочу, как они составляются. Я дала, конечно. Там почти все БМП есть. А жаловался ли еще кто-нибудь, я не помню, но могу у девочек спросить, они все сплетни по пароходству знают. А тем более сейчас. Знаете, наверно, что у нас творится?

— Слышал. Спросите, пожалуйста.

Зинаида Петровна зашла в соседний кабинет. Минут через десять вернулась.

— Господи, да ведь двух механиков убили. Точно после ее ухода. Убили и квартиры обчистили. Неужели из-за нее?

— Утверждать ничего нельзя, моряки издавна являлись одной из самых подверженных преступным посяганиям частей нашего общества. Но вполне возможно, что вы правы и это связано с Катей. Вы мне не поможете адреса этих механиков найти?

«Да, ребятки-то пошаливают», — подумал я. Мне вдруг вспомнилась картина в кабинете начальника отделения. Картина была написана еще до революции и досталась шефу в наследство от какой-то бабки. На холсте была изображена лесная дорога, по которой ехала телега с мужиком. На телеге была разбросана различная утварь — мешки, вещи. А в кустах возле дороги притаились два бородатых жлоба, один с топором, второй с берданкой. Вот собственно и весь сюжет. Но меня всегда умиляло название этой картины — «Пошаливают».

Мои знакомые хоккеисты тоже пошаливают, только с автоматами и кушаками.

Вернулась Зинаида Петровна. Я начал переписывать адреса в свой волшебный блокнотик. Степанова снова уселась на телефон. Я на секунду отвлекся от чистописания и взглянул на нее. Что-то вдруг вспомнилось. Телефон. Ах, черт, какой же я кретин, так лопухнуться! Как в детском саду!

Не попрощавшись, я выскочил из кабинета, слетел вниз по ступенькам и выбежал на улицу. Ну, где там трамвай? Застрял, что ли? Нет, лучше на автобусе, вон как раз подходит. О, мать вашу, опять эта «иномарка». Ну что они ко мне привязались? Нет, по автобусу они палить не будут. Иногда отсутствие личной машины совсем не помешает. Вот гады, и здесь меня достали. Только бы успеть.

Я впрыгнул в «Икарус» и прижался к одной весьма габаритной даме. Она сначала было хотела завопить, но, увидев мою похотливую улыбку и приняв это за знак внимания, раздумала и улыбнулась в ответ.

«Иномарка» ехала следом.

В автобусе народа в этот час было не очень много, и мы с толстой дамой смотрелись как страстно влюбленные. Я выбрал момент и попристальнее оглядел ее, заводить знакомство сразу же расхотелось. Ничего, постоим молча.

Машина не отставала. Наверно, меня все-таки от отделения пропасли. Ничего удивительного. Срубать «хвосты» меня никто и никогда не учил.

Автобус шел до Садовой. Я снял куртку, чтобы хоть немного изменить внешность. По привычке опустил руку на пояс и тут с ужасом обнаружил, что сумки-«грыжи» нет. Точно, я же оставил ее в сейфе. Ну, дурак. Вот что любовь делает. Накануне по тебе палят, потом волшебная ночь с девушкой, а наутро результатом провалы в памяти. Вика, в моей смерти будешь виновата исключительно ты.

Автобус остановился напротив какого-то «шопа». Двери магазина были широко распахнуты. Мгновенно приняв решение, я выскочил из автобуса и шмыгнул в «шоп», надеясь, что меня не заметят. Внутри магазина я отдышался и подошел к окну. Увы, мои надежды не оправдались. «Иномарка» тоже тормознула напротив. Парочка шалунов с объемом бицепсов, как две мои ноги, вместе взятые, не спеша перешли дорогу. В оттопыренных карманах слаксов что-то тяжело колыхалось.

Все, хана. В магазине, кроме дохлого продавца-очкарика, никого не было. Второго выхода, судя по объему торгового зала, также не имелось. Идиоты, не могут ОМОНовца нанять, денег, что ли, жалко?

Я хотел выскочить, но не успел, парни уже показались на пороге. Бежать некуда. Сам себя загнал в капкан. Я прижался к стене. Парни зашли в магазин, остановились у прилавка и, не обращая на меня ровно никакого внимания, принялись разглядывать товар.

— Черт, здесь его нет, — через минуту промолвил один. — Полгорода исколесили. Ну, что делать будем? Как сквозь землю провалился.

Я икнул.

— Поехали дальше. Где-то же он продается.

Парни спокойно вышли и отправились к своей машине.

Я, не веря своим глазам и так до конца и не осознавая свалившегося на меня счастья, выглянул в окно. Шалуны сели в тачку и тронулись. Черт, да это же не та тачка! Похожа просто. Все, глюки начинаются, пора идти на завод штамповщиком, а то с такими нервами до пенсии никак не дотянуть.

ГЛАВА 9

Так, куда же я ехал, дай бог память? Я осмотрелся. Улица была пустынна. Ага, тут же недалеко Садовая, а мне туда-то и надо, к Катюше в гости. Заждалась, наверное. А вдруг ее уже обнаружили? Это было бы совсем некстати. Да вряд ли, ключик-то у меня.

Мои предположения оправдались — дверь была заперта и не опечатана. Значит, Катя еще там.

Я отпер дверь, зажал пальцами нос и ступил внутрь.

Катя за мое отсутствие никуда не подевалась. Правда, немного изменилась в лице. Ничего, я за пять лет своей работы в органах и не таких «жмуриков» видывал.

Подойдя к стене, я снял телефон-трубку, осмотрел клавиши и нажал кнопку повтора. Телефон запиликал, автоматически набирая номер. Сильная штука, эта техника. Я прижал трубку к уху. После пары гудков с другого конца провода раздался чей-то голос:

— Алло, алло, кто это? Что за шутки?

Я, так и не ответив, повесил трубку. Конечно, я узнал этот голос. Задумавшись, я присел на диван. Что же получается? Записная книжка, время приглашения в ресторан, поездка на базу, стрельба по мне, повышенная половая возбудимость, временные раскаяния Кати. Все выстроилось в логическую цепочку. Но одного звена все еще не хватало.

Я снова схватил трубку, достал свой блокнотик и, сверившись с записями, набрал номер.

— Алло, Борис Михайлович? Это Ларин из милиции, узнали? У меня один вопросик — где находится ваша загородная база, ну да, хоккейная? Так, а адрес? Все, спасибо.

Я повесил трубку и откинулся на спинку дивана. Все, появилось последнее, недостающее звено. Я взял с Катиного стола сигареты и закурил. Ну что ж, кажется, конец моим мытарствам. Будем надеяться, что никто меня из органов не попросит.

Я закрыл двери квартиры и вышел во двор. Опять дорога к станции метро, опять вагон, опять переходы.

Зайдя в дежурную часть, я достал папку с ориентировками, Два моряка были найдены убитыми спустя несколько дней после ухода Кати из пароходства, и между их смертями прошла ровно неделя. Оба были ограблены. Вынесена аппаратура, только что привезенная с плавания. Один был зарублен топором, второй просто зарезан. Я захлопнул папку и пошел к себе. В кабинете за время моего отсутствия ничего нового не произошло. Мин не наблюдалось, «жучков» тоже. Лишь коробка из-под видика с двумя кирпичами внутри сиротливо смотрела на меня из своего угла. Я запер кабинет на ключ и стал накручивать диск телефона. Время близилось к четырем.

В воскресенье утром я стоял у окна своего кабинета и внимательно разглядывал помойку. Голова слегка гудела, хотелось спать. На столе заурчал кипятильник, опущенный в стакан с водой. Я заварил кофе и взглянул на часы. Пожалуй, пора. Я набрал номер и, дождавшись ответа, произнес:

— Игорь Юрьевич, это Ларин. Мне нужна ваша помощь. Вы не могли бы под каким-нибудь предлогом привезти сюда вашего шофера? Да, Белоусова.

— А что, что-нибудь выяснилось?

— Это не телефонный разговор. Приходите, все узнаете. Через полчаса будете?

— Хорошо, постараюсь.

— У меня 14-й кабинет, жду.

Я попил кофе, сходил в кладовую, взял швабру и подмел кабинет. Служба службой, а личную гигиену соблюдать надо. Как врач-инфекционист настойчиво рекомендую.

Сегодня утром мне пришлось побывать в роли стукачка. Совсем чуть-чуть. Я на себе испытал все это наслаждение — застучать ближнего. Наслаждение, правда, не то чтобы очень сильное. Как зубы вставлять. Но что делать, долг — прежде всего.

На улице я зашел в телефон-автомат, набрал «02» и самым серьезным тоном заявил, что тех самых двух моряков убили два хоккеиста — Толик Яров и Вадик Фролов. Их можно задержать в сексуально-спортивном комплексе «Прометей». Заодно, в котельной этого комплекса можно изъять коробки с оружием, если, конечно, поторопиться. На вопрос «кто звонит» я, естественно, обозвался доброжелателем, которому чисто случайно стали известны эти факты. Сначала я было хотел придумать себе имечко пооригинальнее, типа директора ЦРУ или капитана Каталкина, но тогда бы все, что я наговорил, восприняли как ерунду и никто бы даже пальцем не шевельнул. Своим настоящим именем я, разумеется, тоже не собирался представляться. Тут же нагрянули бы руководители, стали бы выяснять подробности, пришлось бы участвовать в задержании и т. д. и т. п., а я и так валился с ног от усталости. Нет, ребята, у вас своя работа, у меня — своя. Вам — налево, а мне — еще левее.

В дверь постучались. Вошли Борзых и Белоусов. Я, заранее приготовившись к их визиту, принес второй стул.

— Садитесь, господа. Я пригласил вас сюда, чтобы высказать свое мнение по поводу случившегося. Именно мнение. И начну я с того, что, увы, Игорь Юрьевич, я отказал в возбуждении уголовного дела по поводу вашего заявления о квартирной краже ввиду отсутствия события преступления.

— Не понял. Как так?

— Дело все в том, что никакой кражи не было. И сейчас я постараюсь рассказать вам, как вы задушили Катю Морозову и как организовали переброску партии оружия из Азербайджана в Санкт-Петербург для одной крупной бандитской группировки.

— Вы что, с ума сошли?

— Нисколько. И снимите с лица маску удивления. Вы слишком хорошо изображаете и хорошего друга, и бедного потерпевшего, и неудачника-бизнесмена. Впрочем, неудачником вы были всегда, поэтому у вас и не пошло ваше коммерческое начинание со своей фирмой. За год вы капитально влезли в долги и без радикальных мер выкарабкаться из ямы не смогли бы никогда. А под радикальными мерами я подразумеваю преступление. С Морозовой вы действительно познакомились еще в школе, но вот связь поддерживали постоянно, причем, отнюдь не половую. Катя была нечиста на руку еще в школе, вы знали об этом и решили использовать ее в своих целях, учитывая ее старые любовные чувства к вашей особе.

Белоусов, ничего не понимая, смотрел то на меня, то на Борзых.

— Не волнуйтесь, Андрей, вам в этой истории тоже была отведена роль. Роль стрелочника. Но обо всем по порядку.

В конце прошлого года вы, Игорь Юрьевич, предложили Кате нехитрую комбинацию. Она была на мели и после некоторого давления с вашей стороны согласилась быть в доле. Для начала вы помогли ей устроиться бухгалтером в БМП, не затем, конечно, чтобы сводить дебет с кредитом, а по несколько иной причине — чтобы максимально выяснить подробности жизни некоторых моряков плюс их адреса. Двух месяцев ей на это вполне хватило. Потом Катя заводила якобы случайные знакомства с женами моряков. Например, при пошиве платья в ателье или еще под каким-нибудь предлогом. При этом, конечно, не оставляя своих координат. А затем вступала в действие ваша схема, которую, кстати, вы же мне и рассказали при первом нашем знакомстве, а именно — ресторан, баня, кража. Команда исполнителей тоже была подобрана очень умно. Ребятки-хоккеисты, ничего, кроме как гонять шайбу и вдавливать противника в борт, не умевшие, но обладавшие большим желанием хорошо жить за счет общества. Ребята, судя по отзывам, лишними извилинами отягощены не были, что вас вполне устраивало. Пока я знаю двоих, но их наверняка больше, ведь при краже из квартиры Галины Пироговой эти двое постоянно присутствовали в сауне. Там же, где вариант с сауной не тянул, ребята действовали покруче — удар топором или ножом. Помните убийство двух моряков?

Но, конечно, эти кражи и убийства не сильно могли поправить ваши финансовые дела. Сбыт краденой аппаратуры приносил по вашим меркам очень небольшой доход.

И тогда появился этот план. Ваш друг детства Харитонов действительно попросил подержать у себя аппаратуру, а если быть точнее, вы сами в нужное время предложили ему эту услугу. В этом, кстати, и заключался ваш первый прокол. Глупости, что на складе не нашлось места для сотни видиков и пары сотен магнитол. Вы оплачиваете аренду всего помещения, вне зависимости от того, что и сколько там хранится. Но просто так обокрасть самого себя было бы не выгодно, Харитонов мог потребовать возмещения ущерба, да и на перепродаже аппаратуры погореть можно. Но ее можно выгодно обменять. На что? Да на то, что дорого здесь, но дешево где-нибудь еще и где аппаратура тоже гораздо дороже, чем у нас. Догадываетесь? Да, на оружие. Поэтому, накануне кражи у вас, в Питер приезжают четыре веселых азербайджанца с грузом «лимонов». Там у них эти «лимоны» импортные, с заграницы да напрямую, и в результате чего дешевле. Как они перевозили оружие меня не сильно интересовало. Может, через Дагестан, где нет таможни, может, еще как. Главное — в нужное время они остановились в гостинице «Россия», выгрузив свой товар в каком-то условленном месте. Сегодня в десять часов они выписались из гостиницы и по моим подсчетам сейчас загружают аппаратуру в свой фургон, чтобы сразу после этого отчалить из Питера. Все очень просто. Вы можете продать здесь оружие гораздо дороже, чем видики, а они там продадут видики гораздо дороже, чем оружие. Взаимовыгодный бартер.

Все продумано, все. Даже если сейчас задержат машину с аппаратурой, вы будете уже не при чем. У вас была кража, есть заявление в милицию, так что, товарищи, спасибо за найденную пропажу, но я потерпевший.

А вот зачем убивать Катю? Логичный вопрос. Убив ее, вы убили двух зайцев. Во-первых, Катя была не совсем конченный человек, ей уже надоели ваши заморочки, кроме того, она полюбила молодого человека и решила выйти из игры. Кого она полюбила? Вас, Андрей. И вы ответили на ее любовь, несмотря на то, что она наградила вас одной очень интимной болезнью. Вы познакомились с Катей, когда она была в офисе у Борзых, и, естественно, не знали, что связывает ее и вашего шефа. То, что она указала вас в истории болезни как своего партнера, только подтвердило мои догадки насчет вашей любви, потому что вы единственный, кто там указан, несмотря на обилие половых партнеров, проистекавшее из ее сильной возбудимости. И означает это, что она была неравнодушна к вам и к вашему здоровью.

Таким образом, Катя становилась опасной, могла пойти в милицию, рассказать все Белоусову или еще что-нибудь.

И второе. Убив Катю, вы свели на нее все стрелки. Вы совсем не случайно нашли телефончик Гали. Мол, спросите у нее, ее точно также обокрали, так что ко мне не придеретесь. Но тут вы прокололись второй раз. Во-первых, вы посмотрели ее телефон в своей записной книжке, на обложке которой было тиснение «1993». Я, знаете ли, после одной истории с моим удостоверением ревностно вглядываюсь во всякие обложки. Так вот, абсолютно нелогично заносить телефон какой-то Гали, которую видел последний раз еще в школе, в новую записную книжку. И во-вторых, Галя вспомнила гораздо больше, чем вам бы хотелось. Но телефончик ее оказался в вашей книжке совсем по другой причине — по той, что ее действительно обокрали. А перед отходом мужа в море квартиру постоянно прозванивали. Узнавали, когда же муж уйдет. С Галей вам вообще повезло — она и исконная подруга Кати — не надо искать повода для знакомства — и жена моряка.

Итак, задумав комбинацию, вы уговорили Катю в последний раз сыграть свою роль. Она, естественно, не догадывалась о ваших истинных намерениях, поэтому в условленное время позвонила Гончаровой Наташе и пригласила ее с мужем в «Метрополь».

В отличие от прошлых преступлений, в этот раз вы сами пошли с ней. А дальше все пошло как по нотам. Ресторан, сауна. Только Вадик с Толиком поехали не на квартиру к Гончаровым, а к вам — забрать видики и магнитолы. На чем они вывезли аппаратуру? На «Икарусе», уговорив водителя подхалтурить, ничего ему не объясняя.

После баньки вы поехали провожать Катю. Приехав, вы выпили с ней по рюмке коньяку, а затем придушили кушаком, предварительно оглушив. После этого вы стерли все отпечатки, выпотрошили секретеры и, забрав записные книжки и документы Кати, оставили на видном месте свое обручальное кольцо. Кстати, вот оно, можете его забрать. Затем вы позвонили к себе и убедились, что у ребят все в порядке. Здесь вы допустили еще одну ошибку, забыв, что телефон — с повтором последнего набранного номера. А ведь по вашей версии Катя звонила вам в час дня и больше не перезванивала. А в три часа она звонила Наташе, пригласив ее в ресторан. Стало быть, ее номер должен был остаться в телефоне, а не ваш.

— Ну, может, я просто время перепутал?

— Нет, нет, все отлично сходилось, чтобы просто перепутать время. Да и потом, в такое время суток вас почти никогда не бывает дома, а тут вдруг оказались.

Вернувшись домой, вы не сразу вызвали милицию, что, честно говоря, меня тоже смутило. А просто надо было еще обезвредить шофера, то есть вас, Андрей. Вы ведь имели серьезные намерения по отношению к Кате. А вам, как я уже говорил, отводилась роль стрелочника. Я не могу точно сказать, что в тот день наговорил вам Борзых, но то, что вы так настойчиво отказывались при нашей беседе от знакомства с Катей, говорит мне о том, что он привел веские аргументы. Расчет прост — рано или поздно я узнаю о ваших отношениях с Морозовой, а так как вы еще знали и об аппаратуре в квартире Борзых, здесь вы автоматически станете подозреваемым номер один. И подозреваемым не только в краже, но и в убийстве Кати.

— Сука, — вдруг прошипел Андрей, — ты что, правда, Катьку убил?

— Ерунда это все, одни домыслы, никаких доказательств! — зло ответил Борзых.

— Знаете, что он мне сказал? — обратился Белоусов ко мне. — Он рассказал историю с рестораном — мол, Катька его пригласила, а у него хату вынесли. Но он, мол, Катьку не подозревает, мол, был у нее дома, поговорил с ней и на время предложил уехать, чтобы ее не таскали по милициям. А мне говорит — молчи, что мы Катьку знаем, а то затаскают девку, а в ментовке как — дело сфабрикуют и посадят ее ни за что. Я, конечно, поверил, сейчас в газетах столько про милицию разного пишут. Поэтому я вам и говорил, что Катьку не знаю, вы уж простите. Но подождите, ведь действительно рано или поздно выяснилось бы, что Катя убита, и я бы тогда заподозрил, что дело здесь нечисто.

— Ну что ж, как только бы вы задали ему вопрос о Кате, считайте, что свое существование в этом мире вы закончили. Поэтому я и не спешил «радовать» вас вестью об ее кончине. А сегодня по пятам Борзых, на всякий случай, следовал наш постовой, чтобы, не дай бог, вы не стали жертвой автокатастрофы.

— Ну, гад, — снова прошипел Белоусов.

— Что ты ерунду эту слушаешь? Легче всего навыдумывать чепухи всякой, лишь бы крайнего найти да дело списать. Вранье все.

— Минуточку, — сказал я. — Я не закончил. Вам, Игорь Юрьевич, очень хотелось быть в курсе моих действий. Сначала вы просто звонили, а потом, зная, что в милиции туго с транспортом, даже предложили воспользоваться вашим служебным «рафиком». Мол, очень заинтересован в розыске аппаратуры, хочу помочь.

Хороший способ быть в курсе моих дел. И когда Андрей сообщил вам, ничего, естественно, не подозревая, что я побывал на хоккейной базе, тут вы не на шутку всполошились. Операция с оружием должна была пройти без помех, во что бы это ни встало. Поэтому меня и обстреляли ваши сердобольные ребятишки. Но они-то в армии не служили, а из автомата стрелять это не клюшкой по шайбе лупить, А на кого бы я мог подумать? Только на Белоусова, ведь это с ним я на базу ездил. Ну вот, собственно, у меня и все.

— Бред, — вытирая пот, пробормотал Борзых. — Сам себя обворовал? Вы в своем уме? А потом, где аппаратура, где доказательства? Выдумывать-то я и сам горазд.

— Ну, это точно. Где видики, я, увы, не знаю, и поэтому доказательств у меня нет, Я же говорил в самом начале, что высказываю только свои догадки по этой истории.

— Оружие, мафия… Вам делать нечего? Туфта все.

— Ну почему же туфта? Не вам же лично оружие требуется. А кому его выгоднее всего можно сдать? Конечно, бандитским структурам. Я пока не знаю, какой группировке вы продаете товар, но думаю, крупной. Не у всех есть столько денег. И почему-то мне кажется, что вы их уже получили, а?

Борзых молчал.

— К сожалению, я не знаю, ни где оружие, ни когда за ним приедут, поэтому на моих догадках вас не привлечь, а доказательств у меня, как ни жаль, нет. Но отсутствие доказательств в некоторых случаях — это тоже доказательство. И я вас задерживать не буду. Хотя вы и подлец.

— На ваше мнение мне ровным счетом наплевать, а на вас я буду жаловаться за оскорбление и клевету. До свидания.

Борзых, хлопнув дверью, вышел. На лице его блестела довольная улыбка.

— Зачем вы его отпустили? — изумился Белоусов. — Он же убийца!

— А вы уверены?

— Ну конечно. Раз вы говорите, что он Катю убил.

— Но вы же слышали, что у нас нет доказательств, а нашего убеждения, что он убийца, для суда и следствия недостаточно, даже если б я знал, где оружие и аппаратура.

— Так он что, сухим из воды выйдет? И ему все с рук сойдет?

— Его Бог накажет.

Что я подразумевал под словом «Бог», я, честно говоря, и сам себе плохо представлял. Не исключено, что в роли Бога могут выступить ребятки, которые приедут за оружием и увидят опечатанную котельную. Они наверняка обидятся на Игоря Юрьевича, потому что уже заплатили ему. Я был уверен в этом — уж больно он легко в субботу вечером компенсировал Харитонову ущерб, несмотря на отсутствие финансов в своей фирме. А то, что коробки с «лимонами» еще находились в котельной, я убедился сегодня ранним утром, навестив «Прометей» и опять услышав: «Кто там? Серый, ты?»

А может, носителями кары божьей станут Алики, которые сейчас уже, наверно, ищут Борзых, обнаружив в коробках из-под видаков и магнитофонов обыкновенные кирпичи.

Не знаю. Меня это уже не касается. Я устал и хочу спать. И это понятно. Всю сегодняшнюю ночь мы с Викой добросовестно заменяли видики и аудиоаппаратуру импортного производства на наши отечественные кирпичи, в то время как Бинго караулил связанную ремнями охрану.

Ради такого случая мне пришлось выпросить на ночь грузовичок у моего знакомого прораба и пару сотен кирпичей. Не просто так, конечно, а за бутылку «Рояля».

Нет, все-таки в Вике есть фанатизм. Поехать с едва знакомым мужчиной на ночь глядя в Сестрорецк на какую-то хоккейную базу и, не смыкая глаз, таскать всю ночь тяжеленные кирпичи, мог только безрассудный человек. А Бинго вообще молодец. Ребята, наверное, до сих пор в себя прийти не могут. Кстати, их уже можно отпустить. Я — за гуманное отношение к гражданам, особенно перенесшим утомительную поездку в кузове грузовика.

Так что, Игорь Юрьевич, не жаловаться вам на меня. Вы, наверное, и до дома-то не доедете. Обидно будет, если вас на моей территории грохнут, придется «глухаря» возбуждать.

Единственный, кто останется доволен моей работой, так это Харитонов — он и деньги получил, и аппаратуру еще получит. (То, что я ему ее верну, можете не сомневаться — я же честный человек.) Ну вот, вроде, и все. Отказник я напечатал. Ах, черт, еще же отчет по борьбе с организованной преступностью. Ну ничего, сейчас поеду к Вике, и мы с ней такой отчет нарисуем… Ох.

С мечтательной улыбкой я повернулся к Белоусову. Тот, ссутулившись, смотрел в одну точку. Потом взглянул на меня и спросил:

— Где ее похоронили?

— Кого, Катю? Честно говоря, не знаю. Позвони через пару недель, я постараюсь установить. Ты, правда, любил ее?

— Да. Я подозревал, что она с Борзых что-то крутит, но не хотел вмешиваться. Знаете, в любимом человеке не хочется видеть плохое. Как-то на все глаза закрываешь.

— Понимаю. Ладно, иди, я позвоню. Работу новую найдешь? — Найду. Как мне теперь без Катьки? Я вздохнул и пожал плечами. Белоусов вышел. Непонятная штука любовь. Катька — крученая баба, под любого ляжет, а он — полная противоположность — лох и трудяга. Хотя разнополюсные частицы притягиваются. Плюс и минус. В жизни ведь как в физике — одни законы.

Пару недель спустя я сидел в кабинете, слушал «Дайр Стрэйтс» и печатал очередной отказник. Борзых ко мне больше не приходил. Правда, приходила его жена с заявлением о пропавшем без вести муже. Я очень добросовестно принял заявление, записал приметы, после чего направил материал в группу розыска без вести пропавших граждан.

Вы меня спросите, не мучают ли меня угрызения совести по поводу его пропажи? А почему они меня должны мучить? Есть какие-нибудь доказательства, что я ко всему этому причастен? Разумеется, нет.

Отсутствие доказательств.

Но ничего, может, он еще найдется, правда, не совсем в свежем виде, и какие-нибудь опера будут упорно раскрывать убийство, если, конечно, не посчитают, что он умер сам.

Отчет по борьбе с мафией я так тогда написать и не успел. За что получил очередной нагоняй от Мухомора.

Слава богу, из отпуска вернулся Филиппов, так что теперь мне полегче. С Викой тоже все отлично. Не исключено, что через некоторое время мы подадим заявление. Разумеется, не в милицию. Хотя, может, и не будем.

А черт, опять закрутившись с делами, забыл позвонить в местное отделение насчет Кати. Ведь она так и лежит в своей квартире. Не вверите? Приезжайте ко мне в отделение, я дам вам ключи, и вы прокатитесь в квартиру на Садовой. Не хотите? Тогда поверьте на слово.

Страховочный вариант

«Смотри, это гуляют те, кто посеял деньги на Поле чудес. Сегодня последняя ночь, когда можно сеять. К утру соберешь кучу денег и накупишь всякой всячины…»

А. Н. Толстой «Золотой ключик»

ГЛАВА 1

Этот звук раздражал меня больше всего на свете. Он исходил от такой ярко-рыжей штуковины, располагающейся на моем столе и именуемой телефонным аппаратом. И раздражал меня даже не противный тембр звонка и не этот безумный рыжий цвет, а несомненно положительное качество так не вовремя звонить. Этим качеством телефон изрядно напоминал мой домашний будильник, и поэтому я по инерции сначала бил по телефону ладонью, а уж только потом снимал трубку.

Так или иначе, именно в тот момент, когда я было, склонив голову на стол, погрузился в сладкую дрему, эта штуковина тут же зазвенела, прервав мой так толком и не начавшийся сон. Телефон соединял напрямую мой кабинетик с дежурной частью отделения милиции.

Было часов девять вечера, мои коллеги и начальство давно разошлись по домам, а я дежурил до ноля часов, мечтая о теплой постели в своей однокомнатке, приятных снах и предстоящих выходных. И вот этот звонок. Конечно, может, дежурный захотел поинтересоваться моим самочувствием или узнать о расположении военных сил на армяно-азербайджанской границе, но сильно рассчитывать на такое стечение обстоятельств не приходилось, обычно в это время он может лишь сообщить о какой-нибудь гадости, случившейся на территории.

Короче, ударив по привычке рукой по трубке, я снял ее и пробормотал:

— У аппарата.

— Кирилл, ты на месте?

— Нет, я в Голливуде.

— Кончай острить, у нас огнестрельное уличное, давай одевайся, машина ждет. Заявка от граждан поступила. Мужик жив еще, узнай, что там такое.

Дежурный положил трубку, даже не дав мне возможности прокомментировать это выступление.

Я выглянул в окно. Метель в бешеном вихре кружила снежинки, задувала в щели окон и завывала, как безумная голодная собака. Я поежился. В такую погоду ехать на какое-то огнестрельное, на морозе скрюченными от холода пальцами писать протокол осмотра, а если, не дай Бог, есть свидетели, то опрашивать их, искать понятых, уговаривая их выйти из теплых квартир на мороз. Эти стрелки что, не могли теплую погоду для дуэли выбрать или хотя бы дневное время суток? Идиоты. Если что-то серьезное, прощай, теплая постель, здравствуй, холодная ночь, нервотрепка, а в лучшем случае, кошмарный сон на раскладушке в неотапливаемом кабинете.

Я вздохнул, побросал чистые листы в папку, надел свой тулупчик и перчатки и побрел в дежурную часть. Дежурный в накинутой на плечи шинели кому-то уже докладывал о стрельбе, постовые, зашедшие в отделение погреться, весело балагурили, рассказывая друг другу старые анекдоты.

— Кирилл, водитель в машине. Сразу отзвонись с места, мне докладываться надо.

«Отзвонюсь, отзвонюсь», — зло подумал я. А чего я, собственно, дуюсь? Дежурный-то не виноват, что там в кого-то пальнули, у него своя работа — обеспечить мою доставку на происшествие и передать информацию руководству. А у меня, увы, своя. Но меня никто и не заставлял идти на работу в милицию. Неизвестно, где бы я сейчас был, если б шесть лет назад все-таки доучился в медицинском институте. Может, точно так же дежурил бы где-нибудь в больнице и бегал бы по вызову медсестры к какому-нибудь отдающему концы больному. Все время должен кто-то дежурить, к сожалению, без этого нельзя.

Уазик урчал, выплевывая в морозный воздух клубы белого пара. Я сел рядом с водителем, и машина тронулась.

— Вася, ты подробности знаешь?

— Да нет. Позвонил мужик, сказал, у дома гражданин лежит, за живот держится. Подошел, думал, плохо, а тот весь в крови. Стонет, говорит, застрелили.

— Ну, раз говорит, значит, ему еще не очень плохо. Может, пацаны баловались самострелами. Знаешь, видиков насмотрелись про полицейских и палят почем зря. Случайно попасть могли.

Водитель с ухмылкой посмотрел на меня. «Дворники» со скрипом счищали снег с лобового стекла. Вася не гнал машину — опасно, снегопад.

Но, тем не менее, мы прибыли раньше «скорой помощи». Возле девятиэтажного дома-корабля на протоптанной дорожке стоял мужчина, размахивая руками и таким образом давая нам знать, что вызов не ложный. Уазик плавно тормознул у крайнего подъезда.

Мы вышли из машины и направились к потерпевшему. Тот лежал на боку, поджав ноги к груди, и тихо стонал. Самое интересное, что был он без верхней одежды и в домашних тапочках. Я нагнулся и руками распрямил его ноги. Как врач, я сразу понял, что самострелом там и не пахло. Даже пистолетом. Как минимум заряд картечи из охотничьего ружья. Удивительнее всего, что при таком ранении парень не умер сразу, а был еще в сознании. Он уже не стонал, а хрипел, выплевывая изо рта кровавую пену на снег.

Что должен сделать сотрудник милиции, прибывший на место происшествия? Оказать первую помощь потерпевшему. Поэтому я быстро раскрыл свою папку, извлек из нее чистый лист, сунул парню авторучку и произнес:

— Подписывай! Я потом запишу все, что нужно. Давай, быстро!

Парень на секунду смолк, взглянул на меня водянистыми глазами, в которых застыло удивление, взял окровавленными пальцами ручку и вывел внизу листа свою подпись, после чего снова захрипел. Я спрятал лист в папку, положил ее на снег и позвал водителя, который в это время беседовал с вызвавшими милицию гражданами.

— Вася, помоги, давай его в подъезд, там тепло.

Мы осторожно подняли его, хотя, конечно, с таким ранением делать этого нельзя, и перенесли в подъезд.

Подъехала «скорая». Выбежала врач в полушубке и с чемоданчиком в руке. Я раскрыл перед ней дверь, сам оставшись на улице. Выжимать что-либо из потерпевшего было бесполезно. Он уже был без сознания. Гуманная природа облегчила его страдания, выключив все рефлексы, кроме поддерживающих жизнь. Я подошел к уазику, подозвал мужичка и расспросил его, как все получилось.

Ничего хорошего он мне не рассказал. Минут пятнадцать назад он возвращался домой от метро. Проходя мимо дома, он услышал стон и увидел мужчину, который только и смог, что сказать: «Застрелили, гады!» — и, кажется, что-то еще насчет того, что «абзац пришел». После этого гражданин вызвал из телефона-автомата милицию и «скорую». Вот, собственно, и все. Не густо. Я записал данные мужика и попросил подождать, пока напишу протокол. Из подъезда санитар и водитель вынесли на носилках парня и стали загружать в машину. Я подошел к врачу и вопросительно посмотрел на нее.

— Час, не больше, — как бы прочитав мои мысли, произнесла она.

— Куда его?

— В Институт скорой помощи.

— Телефонограмму отправьте.

Я записал номер «скорой», зашел в подъезд и позвонил в одну из квартир. На логичный вопрос «Кто там?» я ответил:

«Советская милиция», — и попросил разрешения воспользоваться телефоном. Войдя в квартиру, я набрал номер на указанном мне телефонном аппарате и, услышав ответ, сухо произнес:

— Это Ларин. Огнестрельное ранение в живот, данных потерпевшего пока нет, увезен на «скорой», еще жив. Если что, я по телефону… — Посмотрев на табличку, я продиктовал номер. — Все, отбой,

Я положил трубку и, повернувшись к живущей в квартире женщине, спросил, не слышала ли она ненароком выстрела минут двадцать назад.

— Вы знаете, если и слышала, то внимания не обратила. У меня окна на проспект выходят, машины шумят постоянно. Да и окна сейчас заклеены.

— А парня лет двадцати пяти, блондина с рыжими усами, невысокого, случайно в вашем подъезде не знаете?

— Кажется, на пятом этаже такой живет. У нас на площадке точно нет.

— Хорошо. Просьба, если мне позвонят, найдите меня, пожалуйста.

Я вышел из квартиры. Парень умер не сразу, значит, оперативная группа не приедет, все надо будет делать самому. Водителя придется отпустить, машина одна на отделение, а заявок много. Господи, затем по квартирам ползать, затем протокол писать. Ну почему, как только я дежурю, обязательно что-нибудь случается из ряда вон? И обиднее всего, не на моей территории. Хорошо, если дежурный догадается прислать участкового в помощь. Правда, с другой стороны, хорошо, что группы не будет. А то приедет какой-нибудь прокурорский следователь через пару часов с медиком и экспертом впридачу и будет командовать — сбегай туда, сбегай сюда, найди того, найди сего. Нет уж, лучше я сам протокол напишу. Да и писать там не так уж и много. Описать пару кровавых пятен на снегу, и все.

Ну что, для начала на пятый этаж. Установить личность потерпевшего — первейшая задача и обязанность при раскрытии неочевидного преступления. Раскрывать я, конечно, ничего и не собираюсь, сделаю сейчас все, что можно, и передам материал оперу, который за эту территорию отвечает. Лифт ждать я не стал, а поднялся пешком, таким образом немного согревшись. На нужном мне этаже, как, впрочем, и на всех других, оказалось четыре квартиры. Оглядевшись и решив, что метаться от двери к двери не стоит, я подошел к ближайшей и нажал звонок. Тишина. Динамический стереотип дергать ручки. Дерг, дерг. Ну вот, и не заперто. Я, кстати, так и думал. Значит, угадал. Замок на предохранителе. Я уверенно шагнул внутрь, вытащив на всякий случай свой пистолет. Вдруг коварный убийца притаился где-нибудь в ванной или в сортире, а то и в шкафу? Но, увы, в двухкомнатной квартире никого не было. Я не стал сразу обзванивать соседей, это никогда не поздно. Лучше сначала все посмотреть самому, оценить и взвесить. Не подумайте ничего плохого, слова «оценить» и «взвесить» я вовсе не отношу к ювелирным изделиям, могущим быть в квартире. Знаете, много всяких слухов про милицию — пьяных обирают, золото на обысках воруют и тому подобное. Фактики эти, конечно, кое-где у нас имеют место быть, но ко мне это никоим образом не относится. Оценить я, прежде всего, собираюсь находки, которые могли бы подсказать, за что хозяин этого жилища получил заряд картечи в живот. Начнем, посему, не мешкая.

Мужик, судя по всему, холостой, как и я. Но если я стараюсь следить за поддержанием минимального порядка, то потерпевшему, видимо, до этого не было никакого дела. Не буду докучать вам описанием обстановки, замечу лишь вскользь, что раскидывать по полу использованные презервативы является, с моей точки зрения, верхом невоспитанности.

Открыв створку бара-секретера, я без труда обнаружил в нем паспорт хозяина, идентифицировал фотографию с натурой, увезенной в больницу и кинул документы в папку. Так, это большой плюс. Теперь бы как-нибудь узнать, где товарищ трудится, если трудится вообще. Может, он безработный, а может, даже и с этим завязал. Глядя на обстановку, я бы не сказал, что он занимал высокие посты, но и нищим, впрочем, тоже не был. Что-то среднее. Видик есть, но не фирма, мебель древняя, магнитофончик «Маяк». Пара журнальчиков с девочками, банка немецкого кофе, сигаретки «Морэ», две рюмки на столе. В одной коньячок недопитый, значит, кто-то в гостях был.

Порывшись в секретере, я не нашел ничего интересного. Про места работы нигде написано не было, записные книжки отсутствовали. На обоях возле телефона было начирикано несколько номеров, которые я переписал к себе в блокнотик. Потом достал сигарету из пачки на столе и прикурил. Только тут я заметил, что не выключен телевизор, по которому шла занятная передачка «Поле чудес».

— А вот сектор «Приз»! Мы играем или не играем?

— Мы не играем, — ответил я за счастливчика и угадал. Тот потребовал приз.

Полгода назад в этой передаче, за вращающимся барабаном я увидел одного судимого со своей территории, который почему-то представился рабочим. Кто-кто, а он к этому названию уж никак не подходил. Мало того, этот «труженик» еще и находился во всесоюзном розыске. Как он ухитрился попасть на передачу, я так тогда и не понял. От неожиданности я схватил телефон и стал названивать в Москву на телевидение с просьбой задержать игрока. Но мне популярно объяснили, что сделать этого не могут по причине трансляции передачи в записи. Я, помню, искренне огорчился. Радовало одно, что моему знакомому не повезло, до финала он не дошел. Зато повезло ведущему — я бы не удивился, если бы проигравший просто-напросто достал нож и отобрал бы все призы и деньги, а ведущему набил бы, пардон, морду. Но все обошлось. Правда, месяца три спустя «рабочий» подсел за разбой. Видно, решил отыграться за неудачу в телешоу на мирных гражданах.

Я курил «Морэ» и строил в голове дальнейшие планы. Главное, чтобы выходные не отменили, это было бы обиднее всего, из-за какой-то пальбы портить людям отдых. И второе — хорошо бы найти стрелка и попасть в новогодний приказ на поощрение. Поощрение мне не светило, но могли бы снять предыдущий приказ о взыскании.

Я еще раз открыл паспорт — Комаров Михаил Евгеньевич, 27 лет, уроженец Ленинграда, не женат, судя по прописке, не сидел, группа крови — два, резус отрицательный. Почти как у меня. Что же ты, Михаил Евгеньевич, к кому ни попадя в домашних тапочках выходишь? Сначала надо спрашивать: «А что у вас, ребятишки, в руках? Нет ли случайно ружья или еще какой ерунды?» А уж потом беседу зачинать. Какой-то народ у нас доверчивый. Мало того, что вышел на мороз без бронежилета, так еще и двери не закрыл. Но кажется, засиделся я в гостях. Пора бы и честь знать. Сейчас обзвоним соседей и соседок и пойдем в отделение строчить справку о проделанной кропотливой работе. Ах да, протокол. А, чепуха, в кабинете напишу. А стоит ли его вообще писать?

Я вышел, захлопнул на «собачку» двери и позвонил в квартиру напротив.

— Кто?

«Начинается, — подумал я. — Пытка „верю — не верю“. Сейчас начнем через дверь на весь подъезд орать».

— Милиция!

— Зачем?

— Поговорить надо. (Ну прямо как в анекдоте про еврея.)

— Днем приходите.

— Мне сейчас хочется.

— А что случилось?

Что ни говори, а приятно напрягать простуженные голосовые связки, отвечая через дверь на всякие глупые вопросы.

— Да откройте вы, не бойтесь. Соседа вашего застрелили, не откроете — и вас застрелят!

— Господи.

Замок лязгнул, и за цепочкой показалось напуганное женское лицо. «И опять сектор „Приз“!» — раздался радостный голос из телевизора. Я сунул в щель обложку с гербом бывшей РСФСР и улыбнулся доверчивой улыбкой. Не, ничего мы живем. Полчаса назад соседа мочканули, а все сидят по квартирам, «Поле чудес» смотрят. Да тут у вас такие чудеса творятся, ни в одном шоу не увидишь. Наверняка же грохот от выстрела на весь подъезд слышен был. Ну и что? Мы сидим, никого не трогаем, так и вы нас не троньте. Раз застрелили, значит, было за что, и просьба нас не впутывать. У нас «Поле чудес».

Дверь наконец открылась, я зашел в пропахшую нафталином прихожую, достал паспорт и спросил:

— Знаком?

Пока гражданочка изучала фото, из комнаты вышел толстый кот и принялся тереться о мои ноги. Почему-то толстые коты были неизменным атрибутом квартир, пахнущих нафталином.

— Что-то не припомню.

— Да что тут припоминать? Сосед это ваш, из квартиры напротив.

— Миша, что ли? А ведь не похож.

— Как не похож? Он это, только в шестнадцать лет, в двадцать пять паспорт не продлил, забыл, наверное. Кто он у нас по «облик аморале»?

— Не поняла.

— Ну, чем знаменит, кроме того, что жилплощадь в тридцать квадратных метров занимает? Работа, родственники, дамочки, друзья-приятели?

— Вы бы прошли, а то неудобно в прихожей,

— Ничего, я не надолго, — ответил я, резонно рассудив, что при прохождении в комнату запах нафталина резко усилится.

— Миша в бане работает, сторожем.

— В какой бане?

— Не знаю, в центре где-то.

— А родственники?

— Он с матерью жил, но она померла в прошлом году.

— Ну а по жизни парень-то ничего?

— Да как вам сказать? Он всю жизнь у нас на глазах. Мальчишка как мальчишка. Правда, как мать умерла, выпивать стал, девок таскать, но хулиганства не допускал. Не то что с восьмого этажа Серега — как напьется, так буянит. Миша тихий.

Женщина прислушалась к телевизору.

«Ладно, ухожу, ухожу», — подумал я, поняв, что соседку больше интересует содержимое черного ящика. Вот так. Всю жизнь на глазах, а застрелили, и дела нет. Я сам, конечно, не идеал, но если бы моего соседа грохнули, то хотя бы из приличия да поинтересовался о его здоровье.

— Извините, всего доброго, спасибо.

— Да ничего, не за что.

Я вышел на лестницу и выглянул в окно на площадке. Мужик, вызвавший милицию, все еще стоял, приплясывая на морозе. Ах, точно, я ведь попросил его подождать. Интересно, кто он? Другой бы плюнул давно и пошел домой. Я спустился вниз и подошел к нему.

— Ну что, есть что интересное? Нашли, откуда он? — спросил тот, завидев меня.

— Нашел, но ничего интересного нет.

— Вы знаете, я сейчас вспомнил. Я когда к дому подходил, от него иномарка отъехала, кажется, «Опель» серебристый, я разбираюсь немного. Она еще в сугробе, вон там на углу, буксовала, потом вылезла и укатила. Может, она к делу отношение имеет?

— Может. А в машине никого не заметили?

— Нет, темно сейчас, да я и внимания не обращал, «иномарок» сейчас много.

— И примет машины не помните? Мужчина виновато пожал плечами.

— Спасибо за информацию, идите домой, если что, вас вызовут.

Мужчина поднял воротник и засеменил прочь от дома.

Я на секунду задумался, потом догнал его и спросил:

— Простите, а кем вы работаете?

— Я еще никем не работаю, только что освободился, сидел по сто второй…

ГЛАВА 2

Я вернулся в отделение. В дежурку уже поступила телефонограмма из Института скорой помощи. Комаров скончался, не приходя в сознание. По предварительному диагнозу — огнестрельное ранение, поражение кишечника, печени, желудка и других органов. Убийство. Если информацию уже передали в Главк, поднимется кипеж. Хотя, может, и не поднимется. Убийство сейчас не редкость, по несколько на дню. Года четыре назад тут бы уже все на ушах стояли, а сейчас — ничего. Дежурный пальцы греет о батарею, помдеж книжку читает. Сейчас заштампуют телефонограмму, и будет она все выходные в книге происшествий лежать до прихода опера, который еще дней через десять отправит ее в прокуратуру для возбуждения уголовного дела. На этом розыск преступников закончится. Но не я эту систему выдумал, не мне ее и менять. Раз такое положение вещей существует, стало быть, оно всех устраивает. Всех, кроме, может быть, потерпевших. Я не имею в виду сегодняшний конкретный случай. Комарову уже ничего не надо. Похоронят за госсчет, квартиру разворуют, если родственников не сыщется, и на этом поставят точку. Был ты, а теперь — нет.

Я вздохнул и отправился к себе в кабинет.

Выходные пролетели незаметно. Два дня я просидел дома, читая детективы, греясь у самодельного камина и слушая «Европу-плюс». Выходить на улицу в такой мороз чертовски не хотелось. Слава Богу, меня туда никто и не тащил. Со службы не звонили и выполнять долг не приглашали.

В субботу я позвонил Вике, одной моей хорошей знакомой, но ее не было — возможно, уехала за город покататься на лыжах с Бинго. Бинго — это ее ньюфаундленд, а совсем не хахаль. Хахаль у нее я, но я на лыжах катаюсь не очень, так же как и на коньках.

Утром в понедельник я сидел на сходке у Мухомора (подпольная кличка моего шефа) и слушал информацию за прошедшие выходные. Работа в уголовном розыске, с отделения и до Министерства, начиналась каждый день одинаково — с утренней сходки. Здесь, помимо рабочих вопросов, обсуждались и житейские — у кого что случилось, кто сколько выпил и кто только собирается. Опера, как правило, с грустными минами, слушали нотации руководства, реже похвалы, а еще реже предложения отдохнуть или сходить в ресторан.

Я скучающе сидел на стуле среди пятерых коллег по оружию и слушал сводку.

— Кирилл, — обратился ко мне Мухомор, — я огнестрельное тебе отписал, Филиппов заболел, что-то с горлом. Ты, собственно, и выезжал, объяснять ничего не надо.

«Весело, — подумал я, — у Женьки горлышко, видишь ли, заболело, а я его убийство раскрывать должен. Я ему после сходки позвоню, устрою разгон. У меня тоже горло болит».

Но с Мухомором спорить не имело смысла, только лишний раз выслушивать лекцию про низкую раскрываемость.

— Там выходы есть какие-нибудь?

— Не знаю, как насчет выходов, но вход там хороший, в полживота.

— Все остришь? Доостришься. Конец года, а ты со всеми долгами рассчитался? Дела оперучета все завел? Смотри, чтобы как в прошлом году не было, из-за тебя одного все отделение вздрючили.

Ну, это, конечно, перебор, в том году никто вовремя бумаг не сдал. Но Мухомору тогда точно влетело. Вот он теперь и перестраховывается. Черт с ними, с преступлениями нераскрытыми, за них сейчас не так долбят, как раньше. Но вот за дела незаведенные по головке не погладят. А кому эти дела нужны? Точно не мне. Дела — это страховочный вариант для начальства. Если приедет проверка — можно сослаться:

«Вот Ларин дело завел, его и проверяйте». А не будет дела — тут Мухомору отвечать придется. Поэтому он и бесится. Кто, интересно, вообще эти дела придумал? Зачем — это понятно. Это своего рода крюк для подчиненных. Надо кого-то срочненько с должности скинуть — приезжает проверка и начинает в делах ковыряться. Что-нибудь да накопают. А если дел не будет, то и покопаться не в чем и зацепиться не за что. А так полистали, посмотрели и придрались: «А почему этой бумажки нет, а почему той нет? Не умеете руководить, значит. А раз так — освободите место». Операм при этом тоже достается. Стало быть, для одних дела — палка, плеть, для других — страховка, а для третьих — заваленные макулатурой сейфы. Как же без дел? Нельзя…

— Все понял? — перебил плавный ход моих мыслей Мухомор.

— Все.

Сидевший напротив опер Шурик Антипов улыбнулся. Шурик у нас молодец, все бумажки вовремя пишет, правда, не раскрывает ни фига, но почему-то во всех приказах на поощрение присутствует. Как ему это удается? Наверно, люди, умеющие хорошо писать бумажки, нужны любому начальнику, а потому их ценят.

— Между прочим, там канцелярия обижается — у Ларина больше всех долгов, — как бы невзначай вставил он.

«Ну, спасибо, Шурик, — подумал я, — добрая душа. Тебе-то что, есть у меня долги или нет, сиди в своем протапливаемом курятнике и не высовывайся».

— Слышал, Ларин? Чтобы к пятнице ни одной бумаги за тобой не было. Понял? Сам проверю.

— Понял, понял.

— Ничего ты не понял. Я это от тебя каждый день слышу. И потом, почему тебя постоянно на рабочем месте нет, почему тебя все время искать надо? Куда ты ныряешь? И заморочки с тобой вечные. Только и слышу — Ларин, Ларин. Значит так, если до пятницы не отчитаешься — можешь искать новую работу. Ты меня со своими выкидонами достал.

— Александр Иванович, — обратился затем Мухомор к Антипову, — звонили из РУВД, просят до Нового года одного человека в квартирную группу. После сходки отправляйся, поработаешь там.

— Хорошо, Георгий Павлович.

«Вот так, — вздохнул про себя я. — Шурика в РУВД бездельничать, водку жрать в квартирной группе, а другие его материалы рассматривать должны и убийства раскрывать».

После сходки я направился прямиком в дежурку, получил телефонограмму, вернулся в кабинет и задумался.

Банщика, конечно, грохнули не из-за разбросанных презервативов и совсем не за то, что он имел задолженность по кварплате. Выстрелить в человека картечью в упор можно только за большую обиду. Не думаю, что кто-то просто испытывал боевые качества ружьишка, используя Комарова в качестве мишени. То, что он оказался в столь поздний час перед подъездом, да еще и в домашних тапочках, тоже давало пищу для размышлений. Спустился он явно с дружескими намерениями, надеясь на ответное чувство. Но что-то там не вышло, поэтому Миша назад не поднялся, а оппонент укатил в серебристом «Опеле».

В какой же бане он имел честь служить в почетной должности сторожа? Эта задача не вызвала у меня особых проблем. Я достал телефонный справочник, свой блокнотик и. путем сличения, вычислил совпадающий телефон. Банька была на Литовском проспекте, недалеко от дома Вики. Отличный повод навестить любимую. Кстати, раз уж мне отписали этот материал, я имею полное право полечить свое больное горло, посетив парную в рабочее время. Проведу, так сказать, разведку боем. Нет ничего более приятного, чем с мороза зайти в жаркую парилку и пошлепать веником по своему хилому организму. Ну а потом можно и насчет Комарова с кем-нибудь перекинуться, глядишь и расскажут, за что его порешили.

Я открыл один из ящиков стола, достал оттуда дежурное полотенце, мочалку и мыло, упаковал все это в «дипломат», отметился у Мухомора, сказав, что еду работать по убийству, и вышел на улицу.

Морозный воздух, щекоча ноздри, неприятно устремился в легкие. Подняв воротник, я побежал на остановку.

Несмотря на то, что «час пик» уже, в принципе, прошел, народу было многовато, но я без проблем втиснулся в трамвай, прижав «дипломат» к груди. Трамвай, однако, не трогался. Двери с шипением пытались закрыться, потом опять раскрывались, впуская очередную порцию морозного воздуха. Повисшая на подножке дамочка отчаянно пыталась проникнуть в вагон. Водитель включил микрофон и прокричал:

«Гражданочка, давай — или туда, или сюда, не держи двери». На даму эти слова впечатления не произвели, она лишь с большей силой уперлась в широкую спину стоявшего перед ней пассажира. «Не понимает, — ухмыльнулся в микрофон водитель. — А ну, кому сказано, слазь! Дай двери закрыть, иначе не поедем». Реакция — ноль. Женщине очень не хотелось возвращаться на остановку. «Ладно, — произнес водитель, — поехали, замерзнет — сама отвалится». Трамвай наконец тронулся.

Минут через сорок я был уже на Лиговском проспекте, нашел баню, купил номер в первый класс без бассейна и, сдав в гардероб свой тулупчик, прошел в мужское отделение.

Временем-то я особо не располагал, поэтому, погревшись в парной и поболтав с пенсионерами о политике и трудностях быта в переходный экономический период, я обсох, некоторое время понаблюдал за персоналом, купил у спекулянта бутылку пива и пошел искать директора. Найдя его апартаменты, я постучался, зашел в кабинет и постарался широко улыбнуться.

Директором, судя по юбке и прическе, была женщина, и женщина очень симпатичная, чем-то напоминающая Шэрон Стоун. Приятной наружности соответствовал не менее приятный голосок, прожурчавший: «Вам кого?» Я, разумеется, не стал дожидаться повторения вопроса, а посему представился, присел на единственный стул и осмотрелся.

На одной из стен висела реклама сауны, на которой был изображен здоровенный дядька, массажирующий спину стройной мадам, возлегающей на полатях. Внизу имелась надпись о пользе массажа и сухого пара. Я мысленно представил себя на месте мужика и решил, что долго я б на такой работе не выдержал по чисто физиологическим причинам.

— Простите, а как вас по имени-отчеству?

— Татьяна Васильевна.

— Я полагаю, вы заведующая баней?

— Ну да, разумеется. Что-нибудь случилось?

— Да нет. Хотелось бы навести справочки об одном вашем стороже — Комарове Мише. Кто он и с чем его едят?

— Он натворил что-нибудь?

— Я думаю, что да, иначе чего ради в него стрелять из ружья?

Татьяна Васильевна резко изменилась в лице.

— Он жив?

— Не совсем. Умер в пятницу.

— А я думаю, почему он на работу не вышел, решила, что заболел.

— А в чем его обязанности заключались? Татьяна Васильевна достала из сумочки пачку сигарет и прикурила. Пальцы слегка дрожали.

— Он обычный сторож.

— А что, у вас есть что сторожить?

— А как же — киоск внутри, бар, автоматы игровые, фены, банные принадлежности всякие — белье, мыло. В общем, много всего. Сигнализации у нас нет, в прошлом году две кражи через окна были. Вот мы и наняли сторожа. Вернее, четверых. Баня большая, охраняют ночью вдвоем. Потом другая пара. Работают через день,

— Комаров с постоянным напарником работал?

— Да, с Максимовым Сережей. Кстати, его тоже вчера не было. Я домой звонила, а там никто трубку не берет.

— Ну, наверное, его тоже застрелили, — мрачно пошутил я.

— Не смешно. Я пожал плечами.

— Данные-то Максимова у вас есть? Адрес?

— Да, конечно. — Татьяна Васильевна открыла журнал и продиктовала мне адрес.

— Еще вопрос. Как вы их нашли, ну, наняли? По объявлению или еще как?

— Сергея, кажется, наш продавец привел. Он пивом торгует на этаже. А Миша — знакомый Сергея.

— А кто у нас продавец?

Татьяна Васильевна явно нервничала. Может, конечно, ее смущал мужик на плакате, а может, и мой проницательный взгляд. Но это вряд ли. Голых мужиков она, слава Богу, видела каждый день, а взгляды ментов — вещь приятная. Значит, причина дрожащих пальцев и бегающих глазок в чем-то другом.

— Кто продавец? Ну, парень как парень, как все. Торгует пивом, и все. Ничего плохого сказать не могу.

Замечательная характеристика. «Торгует пивом, и все». Если, значит, пивом не торговать, то и человек ты не хороший?

— Он работает сегодня?

— Да, кажется. У него лоток на втором этаже. Игорем звать. Фамилию не помню. Вы пройдите, поговорите с ним.

— Поговорю, Сколько у вас Комаров работает?

— Месяца три.

— И все-таки, что вы о нем еще знаете?

— А почему я должна о нем что-то знать? Что я, у каждого сторожа выспрашивать обязана, кто он и кто его друзья? Больше делать мне нечего. Обыкновенный парень, водку, вроде, не пил, никаких нарушений не было.

Я давно, кстати, заметил, что основной характеристикой человека в нашем обществе является то, пьет он водку или нет.

— Ну, Татьяна Васильевна, вы не откровенны. Собственно, что вы волнуетесь, его все равно убили, так что если что и скажете, так ничем уже не навредите.

— Я не знаю ничего. Вон, у продавца спросите, если очень хочется.

Татьяна Васильевна вдавила окурок в пепельницу и исподлобья взглянула на меня.

— Вы извините, мне работать надо.

Судя по тому, что до моего визита она обтачивала пилкой ногти, это и являлось ее основной работой.

Я попрощался и оставил заведующую с массажистом на стене. Искать продавца я не стал. Это, в конце концов, не Комарова знакомый, а после покупки у него пива за такую цену, желание беседовать с ним о чем-либо вообще пропало. Вот Серега Максимов — это да. Интересно, жив он еще? Резко он пропал. Смешно будет, если его тоже картечью угостили. Хотя охотничий сезон еще не открыт, стало быть, отстрел сторожей запрещен. Будем надеяться, что браконьеры до него не добрались.

Выходить из теплой бани на холодную улицу очень не хотелось, поэтому я, обнаружив на первом этаже бар, заглянул туда. В баре, как по заказу, никого не было, кроме девочки, стоявшей за стойкой. Я профессиональным взглядом сыщика оценил все ее достоинства и, естественно, остался выпить безалкогольного коктейля. Очень пить хотелось. Безалкогольных, увы, не оказалось, пришлось взять коктейль «Дюймовочка» с минимальным содержанием спирта. Взгромоздясь на стул-гриб у стойки и бросив соломинку в высокий бокал, я принялся за более внимательное изучение внешности барменши. «Дюймовочка» приятно охлаждала нутро, Крис Ри из динамиков ублажал слух, а симпатичная продавщица ласкала глаз. Идиллия. Если бы меня сейчас увидел Мухомор, он бы пришел просто в неописуемый восторг.

В бар зашла Татьяна Васильевна, купила пачку сигарет и, сделав вид, будто меня не заметила, ушла. Ну, не заметила, и Бог с ней.

Посидев еще минут десять, высосав соломинкой последние капли «Дюймовочки», я взял в гардеробе тулупчик и вышел из бани. После посещения данного заведения я чувствовал себя гораздо лучше. Ну-с, вперед.

ГЛАВА 3

Дом Максимова находился неподалеку, так что, проехав несколько остановок на трамвае, я быстро достиг цели. Через минуту я осматривал дверь. Увы, никаких особенностей я в ней не заметил. К таким особенностям я относил способности дверей открываться без ключей.

После обследования я нажал звонок. Дома кто-то был. Это радовало, значит, возможно, клиент жив.

— Кто там? — раздался настороженный голос.

— Капитан Ларин из милиции, — самым серьезным тоном, на который был только способен, ответил я.

— Мы не вызывали милицию. Кто вам нужен?

— Сергей Павлович Максимов, по профессии — сторож.

— Его нет дома.

— А когда он будет?

— Не знаю.

Ну нет, так дело не пойдет. Поговорить через дверь и уйти ни с чем?

— Простите, а вы кто ему будете?

— Это не важно.

Достойный ответ. На своей территории, услышав подобное, я приглашал участкового поздоровей, и мы дружненько выносили дверь, после чего отправляли хозяина на 15 суток. Но здесь я не в своих владениях, поэтому надо быть тактичным.

— Послушайте, вы можете двери открыть? Я действительно из милиции.

Щелкнул замок, я показал в щель удостоверение, и двери, наконец освобожденные от цепочки, отворились. На пороге стояла женщина лет сорока пяти в накинутой на плечи шерстяной шали. Мне почему-то вспомнились стихи Есенина.

— Зачем вам Сергей нужен?

— Вы, вероятно, его мать? — попробовал отгадать я.

— Да.

— А где Сергей?

— Он заболел.

— Стало быть, он дома?

— Нет.

— Ничего не понимаю, где же он тогда?

— Я хочу сначала знать, зачем он вам нужен.

— Пройдемте на кухню.

Мы зашли в небольшую кухоньку. Я в двух словах обрисовал положение. Мать побледнела.

— Когда это было?

— В пятницу.

— Значит, все из-за этого. А я не поняла ничего.

— Это мысли вслух?

— Я могу рассчитывать на вашу порядочность?

— А как вы думаете, что я отвечу?

— Ну да, да… Сергей в больнице.

— Что-нибудь серьезное?

— Как вам сказать. Он в психушке. На Пряжке.

— А-а-а. И что с ним?

— Не знаю. У него никогда в жизни не было никаких припадков. А в пятницу вечером… кошмар, одним словом. Он кричал, на стены прыгал, пена изо рта. Я «скорую» вызвала. Он на врачей прыгать стал. Спеленали его санитары и в машину. Я звоню каждый день в больницу, а мне толком ничего не говорят. Так, температуру да общее состояние. А на отделение не пускают. Я понимаю, это же не обычная больница. Я сегодня туда собираюсь. Лечащий врач должен быть.

— А у него с этим все в порядке? — я щелкнул себя по шее.

— Выпивал, конечно, но не пьянствовал.

— Да, любопытно, И что, за всю жизнь никаких заскоков?

— Что вы, ни учетов, ни больниц, ни травм головных. Не пойму, что случилось.

— А Михаила Комарова, ну, застрелили которого, вы случайно не знали?

— Не помню. У сына много друзей было.

— Еще вопросик. Почему вы на порядочность намекнули?

— Ну, все-таки, больница-то не обычная.

— Да, да, понимаю. И поэтому вы не хотели говорить, где он? Или не только поэтому?

Мать Максимова внимательно посмотрела на меня. Я не отвел взгляд, так как не чувствовал за собой никакой вины.

— Дело все в том, в тот вечер, в пятницу, мне показалось, что Сергей очень напуган. Он храбрый человек, но тогда весь трясся, как в лихорадке. Я спрашивала, что случилось, но он не отвечал, а потом этот припадок случился.

— А в тот день ничего необычного не было? Где он день провел, куда ходил?

— Днем дома сидел, звонил кому-то, болтал по телефону. Часов в восемь вечера ушел, но куда не сказал, а где-то в одиннадцать вернулся весь возбужденный.

— У него оружия, случайно, не было?

— У нас ружье осталось от отца. Мой муж охотник был, три года назад умер от рака.

— А можно посмотреть, оно на месте?

— Пойдемте в комнату.

Мы зашли в одну из комнат. Шторы были опущены, несмотря на то, что и так короткий зимний день не богат солнечным светом. Какая-то траурная обстановочка.

— Помогите мне.

Женщина приподняла сиденье раскидного дивана, и я подхватил его, задержав в верхнем положении. Максимова развернула лежащую в диване тряпку и изумленно застыла.

— Его нет. Ружья.

— Да ну?

— Оно здесь все время лежало.

— И когда вы его видели в последний раз?

— Где-то с месяц. Хотя не уверена. Тряпку я не разворачивала.

— Обидно.

Я опустил крышку дивана и сел.

— Хорошие дела. У вас по поводу ружья никаких мыслей нет?

— Не знаю. Может, Сергей забрал?

— Ну, если домовой у вас не живет, то больше некому. Вы за эти дни, после его закладки в больничку, ничего интересного не заметили? Звонки, гости?

— Вы знаете, вчера днем, когда я дома была, приходил к нему какой-то парень, но я двери не открыла. Я боюсь незнакомым двери открывать. Время такое. Он постоял под дверью минут пять и ушел. Я в окно потом смотрела. От дома машина отъехала, иномарка серебристая. И по телефону весь вечер звонили, но не говорили ничего. Номер наберут и молчат.

— Сторож — это основная работа Сергея? Других не было?

— Видите ли, у нас с ним последнее время отношения не очень были, так что он меня в свои дела не посвящал.

— Хорошо. Я запишу ваш телефон, и если что, перезвоню. Извините за беспокойство. Стоп, еще секундочку. Вот мой телефон. Если вдруг опять кто придет или позвонит, вы мне перезвоните, будьте добры. До свидания.

Я вышел в коридор, затем за дверь. На улице я опять ощутил покалывающее дыхание морозного дня и быстрым шагом, боясь замерзнуть, пошел к трамваю.

Очередная загадка. Если Максимов грохнул Комарова, то зачем так резко сходить с ума? И что это за боец такой на серебристой иномарке, возможно, «Опеле»? Чтобы ответить на этот глупый вопрос, надо было повидаться с Сережей. Придется ехать в дурдом. Ничего перспективка. Перед такой экскурсией надо бы подкрепиться. Я зашел в какую-то забегаловку, перекусил, оставив там полкошелька, и поехал на Пряжку. Естественно, на общественном транспорте. Если вы решили, что за время моего визита к Максимову у меня появилась машина, то глубоко ошиблись. Машину никто не подарил, а ехать пришлось далековато. Непонятно, почему Сережу отвезли на Пряжку, а не на Обводный, что в двух шагах от дома? Хотя, может, мест не было. Народ дурнеет. В принципе, когда в нашем отделении нет мест в камере, мы отвозим задержанных к соседям. Так, возможно, и здесь. Пока я добирался, рассуждая о сумасшедших домах, о безобразном отношении работников транспорта к пассажирам и прочих не менее важных вопросах, прошел час.

Вот, наконец, одолев решающие триста метров по заснеженной улице, я миновал мост через речку Пряжку и оказался перед проходной больницы.

Старый вахтер, порывшись в своем журнале, сказал, что Максимов действительно находится в больнице, назвал номер отделения и палаты.

Я, присев на топчан, призадумался. Если Максимов — убивец, то довольно стремно разговаривать с ним сейчас на эту тему. Пожалуй, следует ограничиться общими вопросами, избегая упоминания о ружье и вечере прошлой пятницы.

Я вышел из проходной, отыскал нужный корпус, зашел вовнутрь. Здание представляло собой весьма мрачное зрелище. Сводчатый потолок, кафель на стенах с зеленоватым оттенком, лестничные пролеты, огороженные мелкой решеткой. Зловещая тишина. Даже в Крестах, по-моему, приятнее.

По указателям на стенах я кое-как нашел нужное отделение и остановился перед дверьми со звонком. Надеюсь, что здесь не придется кричать через дверь, доказывая, что я представитель Министерства внутренних дел.

Я нажал звонок, через минуту к двери кто-то подошел и открыл запоры. «Кем-то» оказалась медсестра в белом халате и со связкой здоровенных ключей на поясе.

— Что вы хотите?

— Я из милиции, хотел побеседовать с заведующим отделением.

— Пройдите в конец зала, первый кабинет слева. Сестра впустила меня. Мать честная, фильм ужасов. В огромном зале с высокими сводами и колоннами по всему свободному пространству стояли койки, между которыми как привидения бродили люди в полосатых халатах. Вернее, то, что раньше называлось людьми. Это было отделение, где лежали больные белой горячкой. Максимов влетел именно сюда. Люди-зомби с жуткими лицами, пустыми взглядами, сутулыми спинами гуляли, ничего не замечая, в проходах, задевая друг друга, падая и снова поднимаясь. Я с опаской двинулся к заветной двери, в любую секунду ожидая какого-нибудь сюрприза. Некоторые больные проводили меня угрюмыми взглядами. А может, я сам сумасшедший, а они все нормальные? Все ведь относительно.

Лавируя меж койками, я дошел до кабинета и быстро заскочил в дверь.

Заведующая была крепка сложением, что являлось показателем ее профессионализма. Совладать с такими ребятишками мог только человек, сильный душой и телом,

Когда я объяснил, что хотел бы побеседовать с Максимовым и узнать, чем он приболел, она ухмыльнулась и произнесла:

— Ха, у них у всех один диагноз. — Она звонко щелкнула пальцем под подбородком. — А лежит он в третьей палате с одним таким же. Через недельку переведем в общую.

— А вы уверены, что он болен, может, косит, ну, симулирует?

— А кто его знает? Симптомы есть — лечим. Нормальный человек сюда попасть не очень хочет.

— Я могу с ним побеседовать?

— Да ради Бога. Если он в рассудке.

Узнав, где находится палата, я миновал зал с колоннами и зашел в помещение с номером три на дверях. Шикарно. В психбольнице палата на двоих, как на Западе. Правда, содержимое немного портило впечатление.

Один из больных сидел на койке, второй же, повернувшись носом к стенке, вероятно, спал. Судя по спившемуся лицу, сидящий был Максимовым.

— Привет, — сказал я, ничего не объясняя, сел на соседнюю койку и положил «дипломат» на колени. Если Максимов и был сумасшедшим, то явно не в настоящий момент. Пару минут мы просидели в полной тишине, подозрительно наблюдая друг за другом.

Наконец он спросил:

— Вы ко мне?

— Ага.

— Из милиции?

— Точно.

— Я сразу понял.

— Почему?

— У вас галстук форменный.

— Значит, вы не сошли с ума?

Молчание.

— Что вы хотели?

— А вы по моему галстуку догадаться не можете?

— Нет.

— Ну, тогда я сам. Фамилия Комаров вам что-нибудь говорит?

— Это мой напарник по работе.

— Он умер в пятницу. Вы случайно не знаете, почему?

— Нет.

— Жаль. И все-таки. Вы ведь друзья?

— Ну и что?

— А то, что вы не удивились моей новости. И второе — все прям как по заказу. Вечером — выстрел в живот, потом — ваш приступ. Таких милых совпадений не бывает. Вы зря трясетесь. Я врач и, хоть и на тройку, но в свое время сдал экзамен по психиатрии. Так что ваньку валять не стоит.

— Кто вам сказал, что я здесь?

— Мать.

— Дура!

— Как ваше самочувствие?

— Я болен.

— Тогда я тоже. А где вы были в пятницу вечером?

— Гулял.

— Один?

— Один.

— А серебристый «Опель» вам ни о чем не напоминает?

— Нет, нет, нет! Зачем вы пришли? Я ничего не знаю! Комарова убили, а я тут при чем? Мне плохо!

Голос Максимова постепенно приобретал визжащие нотки. Сосед по палате перевернулся на другой бок.

— Уходите! А! Какого черта вам надо?

Голос сорвался на крик.

Я понял, что если сейчас не выйду, Максимов прыгнет на меня, что создаст лишние неудобства и привлечет внимание персонала. Поэтому, поднявшись с койки, я быстренько шмыгнул за двери, смешался с зомби и, пройдя сквозь их строй, кубарем выкатился из палаты.

Хорошенькая беседа. Я действительно не специалист по психиатрии, но явное притворство от белой горячки как-нибудь отличить сумею. Вернее, даже не притворство. Испуг. Смертельный. Меня, что ли, он испугался? Я, вроде, не Квазимодо.

ГЛАВА 4

Рассуждая о пугливости Максимова, я слегка заблудился в лабиринте переходов и палат, умудрился забрести в женское отделение, но все же, минут через двадцать мне удалось наконец выбраться на улицу.

После темного помещения яркие снежные блики нестерпимо резали глаз. Я прищурился, прошел через проходную и направился к мостику. Но тут что-то заставило меня обернуться. Вот так всегда, в самый ненужный момент меня как будто черт дергает смотреть куда не надо. Как это говорят — спинно-мозговая реакция. Иногда она выручает, иногда — наоборот. Не знаю, как оценить ее воздействие на этот раз, потому что, обернувшись, я увидел в тридцати метрах от вахты серебристый «Опель». Хорошо это или плохо, я в тот момент как-то не сообразил. Но ноги автоматически понесли все остальное мое тело назад, к проходной. Неосновной инстинкт. Вопреки разуму и подсознательному желанию убраться подальше, сесть на трамвай, вернуться в кабинет и никуда не лезть.

Сторож-вахтер все так же сидел и пил чай.

— Батя, сейчас никто не проходил?

— Двое прошли. Тоже из милиции. И кажется, Максимова спросили. Что за персона такая? Может, знаменитость?

Я не дослушал, опрометью бросившись к зданию, откуда недавно вышел.

Я давно понял, что горячка до добра не доводит. Не белая, обычная, которая в тот момент накрыла меня с головой, заставив, вместо того чтобы спокойно рассмотреть указующие стрелки на стенах, нестись наверх по первой попавшейся лестнице, в результате чего я, естественно, сразу заблудился.

Домик был явно дореволюционной постройки, с множеством лестниц и переходов, и поэтому палату белогорчичников, или как там правильно, я снова нашел лишь минут через десять. Оказавшись у заветной двери, я что было сил принялся жать звонок, постукивая при этом ногой по косяку.

— Иду, иду, кто там?

— Да я, я, из милиции.

— И что вы зачастили?

Замок лязгнул, и я, довольно по-хамски оттолкнув с пути женщину в белом, влетел в зал. Уже не обращая никакого внимания на людей-призраков, а лишь бесцеремонно расталкивая их локтями, я добежал до третьей палаты и, застыв у двери, прислушался. Однако расслышать что-либо мне не давали вопли обиженной санитарки и ругань белогорчичников. Тогда, решив, что незачем понапрасну терять время, я распахнул дверь и заскочил внутрь. Сосед все так же спал, уткнувшись в стену, но вот Максимов уже не сидел, а лежал, при этом судорожно размахивая руками, разевая рот как рыба без воздуха и что-то там хрипя. На белой больничной рубахе, в районе сердца, алели два пятна. Значит, если я еще не совсем позабыл высшую математику, именно столько ранений несколько минут назад получил этот бедняга. Не умер сразу — это, конечно, плюс. Надо бы помощь оказать. Я, не сводя с Максимова глаз, открыл «дипломат» и достал чистый лист. Максимов, кажется, заметил меня, потому что разом перестал трясти руками и стонать. Я нагнулся к нему.

— Говори, ну! Кто они? Зачем? Слышишь? Дурак! Сергей протянул руку и, указав на тумбочку у кровати, снова захрипел.

— На, подписывай! Быстрее!

Я сунул ручку в ослабевшие пальцы Максимова и поднес папку с листом к его груди.

— Давай, давай! Мы еще на свадьбе твоей погуляем! Максимов вывел на листе свою подпись и закрыл глаза. Из двух глубоких ран на груди пульсирующими толчками выплескивалась кровь. Я схватил простыню, разорвал, положил два куска на раны и, выскочив из палаты, прокричал:

— Вы, придурки лагерные! «Скорую», «скорую» скорее!

Затем, вернувшись, я открыл тумбочку и достал оттуда не что иное, как обычную резиновую грелку. Встряхнув ее, я понял, что она не пуста и наполнена совсем не водой. Сунув ее под тулупчик, то есть совершив мелкое хищение государственного имущества, я выбежал из палаты.

Побегав еще минут десять по переходам, я, от всей души матеря архитектора, наконец оказался на улице. «Опеля», конечно, уже и след простыл. И только тут я понял, каким лохом на деле являюсь. У меня и раньше бывали проколы, но сейчас… Борцу с преступностью такого гигантского уровня это просто непростительно. Мало того, что я не запомнил номер машины, так еще вместо того, чтобы просто постоять у проходной и тормознуть тех, кто оттуда выйдет, понесся сломя голову в палату. И остался с носом. Хотя нет, не с носом, с грелкой.

Я достал этот медицинский прибор, отвинтил крышку и потряс над снегом. Из грелки, сверкнув на солнце, вывалился какой-то странный предмет. Я нагнулся, начинающими замерзать пальцами разрыл снег и поднял с земли настоящее произведение ювелирного искусства — золотой массивный перстень с монограммой «МК» на прямоугольной площадке. Сунув его в карман, я размахнулся и зашвырнул грелку за забор, вернув таким образом государству похищенное имущество. После чего, немного отдышавшись, вернулся назад в больницу,

Как говорит одна мудрая пословица: «Что знают двое, знает и свинья». Именно эту философскую истину я пытался развить, сидя в своем кабинетике, накрывшись тулупом и пуская в пространство белый пар дыхания. Кто-то каким-то образом узнал, что мистер Максимов залег в психушку, несмотря на то, что знали об этом только я и его мать. Вот как раз и те двое, о которых упоминалось в пословице, а значит, есть еще и свинья.

Я окончательно запутался. У Максимова было ружье, но пропало. В вечер убийства Комарова он влетел в больницу, перед этим отсутствуя дома. По всему получалось, что именно он стрелял в Мишу, не исключено, что на пару с владельцем «Опеля». Но его убийство рубило все концы. Кстати, забыл сообщить, что по моему возвращению в палату Максимов был уже мертв, несмотря на оказанную мной квалифицированную первую помощь. И еще этот перстенек с таинственными инициалами.

В больнице я, поговорив с медсестрой, узнал, что спустя минуты две после моего визита в двери позвонили два молодых человека, лиц которых она не запомнила, и, предъявив удостоверения сотрудников милиции, спросили, где лежит Максимов.

Так как я тоже спрашивал его, она без всяких сомнений указала на третью палату. Товарищи находились там минуты три, после чего, поблагодарив медсестру, вышли. Естественно, она не запомнила ни фамилий, ни должностей. Хорошо хоть запомнила, что один был одет в малиновый пуховик. Учитывая, что полгорода ходило в таких пуховиках, примета прекрасная.

Собственно, а что я дергаюсь и переживаю? После убийства Максимова к работе подключился убойный отдел Главка, меня допросили, а я все честно рассказал, «забыв» упомянуть, однако, о двух чистых листах с подписями покойных, золотой гайке с вензелем и об «Опеле» в придачу. А посему меня теперь не волнует, раскроют там эти убийства или нет, хотя формально обязанности по убийству Комарова лежали на мне, но только формально, поэтому можно садиться и писать бумаги, а ищут пускай другие. В конце концов, мне до пятницы со всеми долгами рассчитаться надо. Не разорваться же мне. Так что сейчас открою сейф и начну строчить, ни в какие заморочки больше не влезая. Хватит. Главный принцип нашего общества — не высовывайся, что бы ни случилось. Сиди и смотри «Поле чудес», Марианну там какую-нибудь или бумаги пиши. Грабят пускай, убивают, мы ничего не видим и не хотим знать. Вам надо — вы и копайтесь.

Я откинулся в кресле. Что-то гложет. Неосновной инстинкт. Инстинкт опера. Ты-то — не все. Как в одной восточной сказке — мир держится на людях, которые не живут, как все. Которые ломают глупые законы, смеются над маразматическими устоями и не боятся поступать так, как считают нужным. Что толку от бумажки, которая сто лет пролежит в сейфе и истлеет в конце концов. А все сидят и пишут эти бумажки. Все. Потому что это очень удобно. Не надо бегать, нервничать, рисковать. Сиди себе и пиши. Зачем же мы тогда нужны? Научи писать первоклассника, посади за стол и пусть пишет — разницы никакой.

Я вылез из-за стола, достал сигарету и закурил, надеясь чуть согреться. Инстинкт. Который тянет из кабинета, заставляет забывать все, кроме одного — найти. Узнать. Достать. Я ненавижу этот инстинкт. Но это ни на что не влияет. Он либо есть, либо его нет. У меня он есть.

Что же делать? Убийцы гуляют, милиция бумажки пишет, граждане телевизор смотрят, а ты сидишь и голову ломаешь. Ну, придумай что-нибудь. Безвыходных положений не бывает, просто надо получше поискать.

ГЛАВА 5

На другой день, сделав фотографию перстня, я рванул в центр. Выйдя на Невский, я направился на так называемую Галеру у Гостиного Двора, надеясь встретить кого-нибудь из старых знакомых, ориентирующихся в преступной среде.

Обычная суета, давка. Центр. Никакой системы. Но это на первый взгляд. На самом деле, все идет по написанному сценарию, подчиняясь невидимому режиссеру. Железные законы. Не хочу утомлять вас словесной игрой, возьмите газету и прочитайте про это все сами. Моя задача — найти знакомое лицо, с которым можно пошептаться. Поэтому я шел по Галере, пристально всматриваясь в прохожих.

О, кажется, есть. Замечательная личность. Имею честь быть знакомым с ней лично, ввиду проживания ее на моей территории. Вернее, его. Марк Сергеевич Шварц. Солидный мужчина пятидесяти лет, неизвестно какой национальности, имеющий за спиной десять лет усиленного режима по самой творческой статье — мошенничество. Всего — ходки три на зону.

Мошенники, кстати, весьма творческие люди. Иногда такие фокусы выкидывают — Кио позавидует. Помню, был у нас один на территории. Снимет в старом доме ручки внутри лифта на первых двух этажах и идет клиента искать. Изображает покупателя аппаратуры или еще кого. Видит лоха, предлагает сходить к себе домой за деньгами. Вместе в подъезд входят. Жулик дверь в лифт открывает, коробку с аппаратурой берет, якобы помочь, а лоха вперед пропускает. Затем двери захлопывает и бежать. Человек дверь открыть хочет, да не может. Он на второй этаж жмет, а там тоже ручки нет. Пока до третьего доберется и вниз по ступенькам сбежит, мошенника и след простыл.

Но мне больше нравятся разыгрываемые комбинации, где состав преступления и доказать-то практически невозможно. Но это отдельная тема, я опять отвлекся.

Марк Сергеевич деловито вышагивал в потертой дубленке, держа в руках полиэтиленовый пакет и изображая безобидного рассеянного пенсионера, решившего купить подарок внучке.

Я незаметно подобрался к Шварцу и, подтолкнув, сделал изумленное лицо.

— Ба, Марк Сергеевич! Какими судьбами?

— Кирилл Андреич? Очень рад видеть. Что вы тут делаете? Это же не ваш участок.

— Какая осведомленность, я прямо тронут. Кстати, Марк Сергеевич, вас тут в «600 секунд» показывали, не видели?

— Не может быть, я все время смотрю эту замечательную программу, но ни разу себя не заметил.

— Ну как же? Помните, сюжет с блоками «Мальборо»? Ну, когда кто-то открыл купленный блок сигарет, а там — мятая бумага. Невзоров, конечно, кооператоров обвинил, но мы-то знаем, в чем дело, а?

— Право, Кирилл Андреевич, я вас не понимаю. При чем тут я и какие-то сигареты?

Я взял его под руку и медленно пошел по Галере.

— Да, можно сказать ни при чем. Ну какие к вам могут быть вопросы, ведь вы же просто рассеянный человек? Подходите к ларьку, даете продавщице деньги и просите запечатанный блок сигарет. Она, естественно, дает, вы бросаете его в свой пакет, а потом стучите себя по лбу, мол, старый склеротик, купил ведь уже один. И возвращаете блок назад, требуя вернуть деньги. Продавец без вопросов возвращает их, забирая у вас сигареты. Вот, собственно, и все. За исключением сущей мелочи: в возвращенном блоке вместо сигарет — бумага, а вы с сигаретами уже отвалили. Все гениальное просто.

Марк Сергеевич натужно улыбнулся.

— Хорошая история. Только поверьте, Кирилл Андреевич, она про кого-то другого.

— А в вашем пакетике сейчас, конечно, настоящие сигареты?

— Не знаю, я только что купил.

— Так давайте покурим за компанию.

— Я вообще-то в подарок приобрел.

— Понимаю. Подарки — дело нужное. Только, Марк Сергеевич, мы ведь старые знакомые, и я бы не стал рассказывать вам всю эту историю, если б хотел, к примеру, вас посадить. Слово даже какое-то неприятное. А может, хватит притворяться джентльменами, поговорим попроще? Матюги не забыли, сэр?

Мы остановились.

— А можно спросить, откуда вам про эти сигареты известно? — поинтересовался Шварц.

— Я вообще много чего знаю. Если б не знал, то на этом месте долго бы не задержался. Я имею в виду, в ментуре.

— Понимаю. Настучали.

— Угу. Ну, как насчет поговорить?

— Смотря о чем. Если кого вломить, то это не по адресу — я одиночка. Да и по характеру не стукач.

— Это только так кажется. Припрет — кого угодно сдашь, и брата, и свата. Но я не об этом. Мне нужна всего лишь консультация. Мне помнится, Марк Сергеевич, вторую свою ходку вы получили за аферу с ювелирными изделиями? Сколько влепили?

— Я не помню.

— Зато я помню — пятерик. Я все помню, а что делать — без этого нельзя. Пойдемте отсюда куда-нибудь в тишину. Не нравится мне тут, в давке и суете, беседовать с интеллигентным человеком. Может, в Катькин садик?

Марк Сергеевич, посмотрев незаметно по сторонам, кивнул, и мы, как два старых друга, спустились вниз.

Возле подземного перехода, увидев нищего, Шварц вынул из кармана червончик и сунул тому в протянутую руку. При этом прослезился, покачал головой и посетовал:

— Боже мой, до чего дожили?! Старичкам кушать нечего. Может, лет через пять я также буду стоять с протянутой рукой, и какой-нибудь благородный человек поделится со мной последним.

— Гражданин Шварц, перестаньте бить на жалость. Где было ваше благородство, когда вы у «Альбатроса» валюту ломали?

— То было застойное время, и я лишь боролся с существующим положением. Что за ерунда — статья 87 — незаконные валютные операции! Человек не мог пойти и свободно купить валюту. Я был против и пытался таким образом привлечь общественное мнение. Но, увы, общество не оценило моих порывов.

— Бедняга.

Продолжая мирно беседовать, мы дошли до садика и сели на скамеечку за памятником Екатерине.

— Слушаю, — прокашлявшись, сказал Шварц. Я достал фотографию перстня и показал.

— Знакомая штучка? Марк Сергеевич внимательно рассмотрел фото.

— Это не старинная вещь, вот все, что я могу сказать. Такого ширпотреба сейчас полно. Ничего особенного. А собственно, что вы хотите знать?

— Кто владелец?

— Ну, молодой человек, это нереально. С такими инициалами полгорода ходит.

— Не исключено, что он имеет отношение к кое-каким кругам.

— Каким?

— Как это сейчас принято называть — организованная преступность. Возможно, из-за этой вот гайки убили уже двоих.

— Тогда дайте подумать. Нет, Кирилл Андреевич, вы поймите, я не профессор Мориарти и все знать не могу.

— Естественно. А я и не тороплю. Но все же ваше нахождение на Галере вовсе не случайно.

— Да бросьте. Что я, воротила какой или кидала? Да, с сигаретами балуюсь, но не больше.

— Хорошо, хорошо.

Марк Сергеевич извлек блок сигарет, по привычке сорвал обертку, но потом вдруг опомнился и резко вернул все назад в пакет, после чего извлек из кармана мятую пачку «Аэрофлота».

— Да не волнуйтесь. Бросайте курить, и хлопот меньше будет.

— Вы слышали о Климовской группировке? Они курируют пару районов в городе.

— Разумеется. Что-то среднее между малышевцами и тамбовцами. Хотя лично ни с кем из представителей не сталкивался.

— А кто возглавляет эту группировку, знаете?

— Ну, Климов.

— Его имя Михаил. Усекаете? «МК».

— Что, это его гайка?

— Не знаю, я всего лишь говорю о совпадении инициалов. Но есть одно маленькое «но». Я на днях на Галере слышал пулю, что он исчез. Пропал. В принципе, ничего удивительного, могли грохнуть, сейчас война среди групп идет, а Миша последнее время зарываться стал.

— Стало быть, Марк Сергеевич, вы знаете не только о его исчезновении, да? Может, поделитесь по старой дружбе, что там еще за слухи на Галере летают о его персоне?

— Этот разговор между нами?

— Нет, я сейчас плакат на грудь повешу с надписью, что Марк Сергеевич Шварц рассказал милиции о Михаиле Климове кучу гадостей, и по Невскому пойду.

— Вы поймите, мне лишние заморочки не нужны, и рассказываю я только потому, что раньше имел с вами дело и знаю о вашей порядочности.

— Не просто порядочности, а о большой порядочности, — уточнил я. (Я — скромный человек.)

— Так вот, Клим — человек серьезный. И как любой серьезный человек овеян всякими легендами и слухами. Поэтому за достоверность информации не ручаюсь, так как лично с ним не знаком. Рассказывают, что несмотря на спокойную внешность и балагурный характер, человек он весьма суровый. Если кто-то случайно обзовет его в людном месте козлом или мудаком, то он вместе со всеми посмеется и даже похлопает обидчика по плечу, так что тот к вечеру уже и забудет об этом. А Клим — нет, И можете быть уверены, человек тот долго не протянет.

— Что, его убьют?

— Нет, просто пропадет без вести. И в лучшем случае найдутся одни ботинки. Милиция дело-то, конечно, заведет, но на этом все и закончится.

— Что, по ботинкам дело возбудят?

— Ах да, забыл сказать. Ботинки-то вместе со ступнями найдутся.

— Понятно.

— Но вместе с тем он — человек сентиментальный. Примерно как я. Может нищему пару сотен баксов отстегнуть. Хотя не исключено, авторитет завоевывает этим. Говорят, может помочь абсолютно незнакомому человеку. А если обещал, расшибется, но сделает.

— Игра на публику. А его профиль?

— Можно подумать, они профилируются. Если бы он бутылки собирал, я бы удивился. Профиль-то везде одинаковый — рэкет, наркота, разбои, оружие. Ну, что вам объяснять?

— Вы знаете кого-нибудь из его группировки?

— Кое-кого. Но, пардон, также мне известно и о границах дозволенного. Поэтому ничем помочь не могу.

— Паника большая из-за его пропажи?

— Да, все бегают и спрашивают: «Где Миша Климов? Где Миша Климов? К вам, случайно, не заходил?» Вы же не глупый человек, Кирилл Андреевич. О таких вещах не слишком спешат рассказывать. Я уверен, что в милиции даже заявления о его пропаже нет. И возможно, не будет. Эти разборки наружу не выставляются. Если у вас вопросов больше нет, я, пожалуй, пойду, надо кое-что купить.

— Подарок внучке?

— Не понял?

— Это мысли вслух. Задержитесь еще на секунду. Я хочу попросить вас об одной услуге.

— Какой?

— Вы можете свести меня с кем-нибудь из климовских бойцов, желательно рангом повыше?

— Вы меня что, за крейзанутого держите? Я после этого больше часа не протяну.

— Не стоит краски сгущать. Мы не в Чикаго. От вашей скоропостижной кончины никому никакой выгоды не будет. Так что не спешите себя хоронить. И я ведь не прошу вас представлять меня как сотрудника милиции. Объясните, мол, есть человек, который может помочь с исчезнувшим Мишей. И все. Если клюнут, забейте стрелку. Это, по-моему, не трудно. Тем более, с вашим опытом судимого.

— Мой опыт никого не волнует. Это раньше судимые в авторитете были, а сейчас молодежь резвая, борзая, никого не признает. Ничего обещать не могу.

— Я не прошу обещаний. Мы же интеллигентные люди, мать вашу. Я прошу только попробовать.

— Хорошо, я постараюсь, но только из уважения к вам. Как вам позвонить?

Я продиктовал номер, который Шварц записал на пачке «Аэрофлота».

— Как скоро вы мне позвоните?

— Не знаю, Кирилл Андреевич. Я не бюро добрых услуг. Может, и вовсе не позвоню.

— Хорошо, жду звонка.

Я поднялся, сунул руки в карманы и, не попрощавшись со Шварцем, пошел к метро. Только этого не хватало — мафиозные разборки. Тут может и жареным запахнуть. Заказные убийства каждый день. Вон, в Москве уже настоящая война идет. Надо завязывать с самодеятельностью. Отдать гайку в Главк, и пускай ковыряются. Ладно, подожду немного, если Шварц не позвонит, так и сделаю.

***

Вернувшись в отделение, я позвонил в адресное бюро и уточнил данные Климова. Сторожевого листка на него не стояло, стало быть, не в розыске, то есть о его пропаже в милицию действительно не заявили. Самое смешное, что прописан он был в какой-то общаге. Ну, это и понятно. Такие люди в нормальной прописке не нуждаются — они-то всегда найдут, где пожить.

Зашел Мухомор.

— Кирилл, у тебя материал по шапке просрочен. Отказывать думаешь?

— А как его отказать? Шапочка, знаете, сколько стоит?

— Кончай дурака валять. От того, что мы «глухарь» возбудим, шапка не найдется. А так: как бесхозную, отказать можно. Давай садись и печатай. И про долги не забудь.

Мухомор вышел, «Садись, печатай». Ну, орел. Таким тоном сказано, будто у меня тут пять машинок стоит. Пасты, и той нет.

Я вообще печатать не люблю, особенно отказники. Их лучше писать от руки и очень корявым почерком. Прокурор помучается, а потом плюнет и подписывает материал. Во, Женька Филиппов отказники левой рукой пишет, как Штирлиц. Наловчился.

Я достал материал из сейфа, почитал, не нашел никаких лазеек для отказа и вернул его на прежнее место. Сезонная преступность. Зимой воруют шубы из раздевалок и гардеробов, летом — колеса с машин, велосипеды. Причем в таких количествах, что успеваешь только заявления принимать, на какое-то там раскрытие и времени не остается. И народ какой-то наивный. Вещи без присмотра бросают, домой кого ни попадя водят, деньгами сверкают. Ну и пускай кругом воровство и грабежи, меня это не касается. Э, нет, товарищ, а когда ты в милицию прибегаешь, то по-другому рассуждать начинаешь. Я бы статью в кодексе ввел: сам виноват — сам и ищи. А то он проворонит, а ты хоть тресни, хоть из-под земли, да обидчика достань и добро верни. А не вернешь — жалобы идут: плохо работаете, мол, даром хлеб едите, жируете тут на государственной шее.

Помню, мадам одна поселила мужичка, он у нее полгода жил. Даже пожениться собирались. А потом приходит она как-то раз домой, а жениха нет, и полквартиры вынесено. Она туда-сюда, потом — в милицию. А там выясняется, что кроме того, что он — Саша из Донецка, она про него больше — ничего и не знает. Здорово. Саша, видать, парень с головой — полгода мозги пудрить и ничего про себя не рассказать. Женька тогда дамочке намекнул, что, прежде чем в кровать ложиться, надо паспорт спрашивать на всякий случай. Та — в крик: это не ваше дело, он меня любил, может, и не он вовсе меня обокрал. Потом на Литейный побежала, накатала жалобу, которая, правда, так к нам назад и не вернулась. Сашу этого месяцев через пять на другой краже тормознули. Так оказалось, что он одновременно нескольких баб — ой! — женщин охмурял. По поточному методу трудился. Даже блокнотик имел, чтобы не перепутать имена и кому что говорить. Это, наверно, любовью и называется.

Жалобы, конечно, небольшая беда, но нервотрепки из-за них хватает, особенно когда ты ни в чем не виноват. Да и времени много на отписки уходит.

Писать бумаги для меня было пыткой, не говоря уже об этих отписках.

Я встал из-за стола и начал приседать, чтобы чуть согреться. Зараза, надо сюда на пару дней начальника жилконторы посадить, чтобы отопление, паразит, наладил.

Я набрал номер телефона Максимова. Надо было поговорить с матерью. С ней, наверно, уже говорили ребята с Литейного, но я знал все-таки немного больше и хотел кое-что уточнить. И потом, если при жизни человека родственники о нем не очень-то любят распространяться, то чтобы найти убийцу — скажут все.

Самый главный вопрос, на который я хотел бы найти ответ — каким образом мастера резни по телу узнали, что Максимов в больнице. Может, и к матери под видом ментов приходили?

— Алло, — раздался тихий женский голос.

— Простите, я не знаю ваше имя-отчество, это Ларин из милиции. Я был у вас дома.

— Ирина Борисовна. Что вам опять надо?

— Я хочу подъехать поговорить, вы будете дома?

— Я не хочу вас видеть. Зачем вы пришли тогда? Зачем я сказала, что Сережа в больнице? Вы же обещали никому не говорить. Ведь никто, кроме вас, не знал! Как вам не стыдно звонить после такого!

— Подождите. Вы точно никому не говорили?

— Нет! — голос перешел в плач. — Нет!

В трубке раздались короткие гудки.

«Черт, действительно неудобно получилось», — подумал я.

Я перезвонил в больницу и спросил у заведующего отделением, не сообщали ли они куда-либо, что Максимов находится в больнице. Ответ был таким, как я и ожидал. Разумеется, нет. Такой же ответ я получил и в регистратуре. Чертовщина какая-то. Ведь даже если бы кто и узнал, что Сергей влетел в дурдом, то скорей всего бросился бы в районную больницу, а не на Пряжку. Может, кто видел, как его увозили? В любом случае надо поговорить с матерью Максимова. Что-то тут не так.

Я застегнул тулупчик и вышел на улицу. Завтра день, потом дежурство, и вот уже и выходные. Недели летят незаметно.

На метро я добрался до знакомого мне дома, вошел в подъезд, постоял немного у дверей и, набравшись духа, позвонил. Да, лучше уж отказники писать, чем объяснять абсолютно уверенному в твоей виновности человеку, что ты тут совершенно ни при чем.

— Кто там?

— Ларин. Дверь открылась.

— Вы все-таки пришли? Зачем? Мне и без вас тошно.

— Я ненадолго. Мне крайне необходимо поговорить с вами.

— Вы уже поговорили. Кого теперь убьют? Меня?

— Поверьте, я не имею к смерти вашего сына ни малейшего отношения. Вы успокойтесь, эмоции — плохая опора. Неужели бы у меня хватило наглости заявиться сюда, если б я в чем-то был виноват?

Ирина Борисовна немного помолчала, потом, вздохнув, произнесла:

— Ладно, проходите, все равно ничего не исправишь.

Я зашел в коридор и сел на стул в прихожей.

— Ирина Борисовна, вы не знаете, почему его убили? Не удивляйтесь вопросу. Тем более, что вам его уже наверняка задавали,

— Не знаю.

— И все-таки вспомните последние недели. Может, в поведении сына было что-нибудь необычное? Мать задумалась.

— Да нет, вроде. Веселый какой-то был, я говорю ему один раз: «Что ты веселишься? Еле концы с концами сводим, устроился бы на нормальную работу, денег бы побольше получал, а то сторожем в какой-то бане». А он в ответ: «Ничего, мать, скоро разбогатеем». Разбогател.

— Девушки у него не было?

— С его характером-то? Никого не слушался. Девушки максимум пару дней с ним гуляли, а потом убегали.

— Что так?

— Да я ж говорю, никого ни во что не ставил. Это с детства у него. Будет по-моему, и все тут.

— Вы не припомните, когда он в больницу попал, его никто не спрашивал, ну, кроме того-парня, что на серебристой иномарке приезжал?

— Кажется, с работы звонили, женский голос, но я ответила, что его нет дома.

— А что спрашивали?

— Да почему он на работу не вышел. Я ответила, что не знаю.

— Понятно, это, наверно, заведующая была.

— Да, еще парень какой-то звонил, я тоже сказала, что его нет.

— Когда звонок был, вспомните поточнее?

— В субботу вечером, кажется.

— Интересно. Вы точно никому не рассказывали, где сын, кроме меня? Соседям, подругам?

— Точно нет.

— Когда его машина забирала, посторонних на улице или во дворе не было?

— Я не помню.

— Жаль. Вы говорите, он жил только на одну зарплату?

— Уверена. Мы хоть и не в ладах были, но кошелек общий имели. А если б у него лишние деньги появились, я бы сразу заметила.

— Хорошо. Сын когда-нибудь при вас оружие доставал? Разобрать, почистить?

— Нет, не помню.

— Ну ладно, извините за беспокойство. Поверьте, я никому не говорил, что Сергей на Пряжке.

— Но чудес не бывает.

— Согласен. Поэтому вспомните получше, без суеты. Если что, перезвоните, телефон мой есть.

Я поднялся, попрощался и, надев шапку, вышел на улицу. До конца рабочего дня оставалось полчаса, поэтому возвращаться в отделение не имело смысла. Правда, Мухомор завтра прицепится, куда я нырнул. У него вообще какая-то странная политика — чтобы все всегда под рукой находились. Можно бездельничать, кроссворды решать, но всегда быть на месте. И это при нашей-то работе, где, не бегая, ничего не узнаешь. Можно подумать, я Шерлок Холмс или Ниро Вульф, которые, сидя в кресле, преступников вычисляли. Но мне до них далеко, поэтому приходится бегать, а тебя тут же по рукам вяжут. Я бы на месте начальника всех оперов из отделения на территорию гнал, а в стулья гвоздей понавтыкал бы, чтобы не засиживались.

Да, так о рабочем времени. К примеру, любимец Мухомора Антонов Шурик рабочее время строго блюдет, где бы ни находился. Если, например, в засаде сидит, то ровно в полседьмого объявляет, что рабочий день завершен и что он отваливает, а завтра в полдесятого будет на месте снова. Может, он и прав — за переработку-то никто не платит, у нас рабочий день ненормирован.

Поэтому я позволил себе задвинуть полчаса и направился к любимой, благо жила она рядом.

ГЛАВА 6

На другой день мне чертовски не хотелось идти на работу. Во-первых, потому что я проспал, а во-вторых, потому что четверг — это хуже понедельника. Целый день я буду ходить как вареная муха, из-за бессонной ночи. Ну, не спалось, и все. Бессонница. А если вдруг опять мокруха приключится, тогда точно — труба.

Я доехал до отделения, получил законный втык от начальства и заперся в кабинете, в душе рассчитывая вздремнуть с полчасика над каким-нибудь материалом. Но планам моим не суждено было сбыться, потому что позвонил гражданин Шварц Марк Сергеевич. Честно говоря, я не очень-то и надеялся на этот звонок, поэтому был зело удивлен.

Как всегда, Марк Сергеевич был демонстративно вежлив.

— Кирилл Андреевич? Я постарался выполнить вашу просьбу, и сегодня в два часа вас будут ждать.

— Где?

— Там же, где мы беседовали.

— Понял. Как вы меня отрекомендовали?

— А никак. Один человек, который слишком много знает.

— Ничего рекомендация. Вы заодно венок мне не заказали? Если заказали, то в четырнадцать ноль одну можете поднести к месту встречи.

— Кстати, советую не опаздывать. Ребята там серьезные, за минуту ожидания пять баксов снимают. А так как с вас-то они вряд ли что снимут, то расплачиваться придется мне. Всего доброго.

— До свиданья.

Я повесил трубку. Черт, в два часа самый сон. А ребята поспать не дадут. Я раскрыл бумажник и достал оттуда рисунок перстня, сделанный Викой с фотографии, посмотрел на него и положил обратно. Оригинал лежал у меня в сейфе.

Я вышел в коридор и встал у окна. Комаров и Максимов владели перстнем сгинувшего без вести мафиозника Климова. С интервалом в три дня обоих убивают. Следующим владельцем гайки являюсь я. Значит… Ну, ни фига себе перспективка. Быть следующим-то. Кольцо, может, конечно, и не Климова, просто совпадение, но судя по тому, что оно хранилось в грелке, весь сыр-бор из-за него. И владельцев убивают почем зря.

Отсидев в отделении положенный срок, отсвечивая периодически перед глазами руководства, я оставил в сейфе пистолет, ксиву и ментовский галстук и рванул на стрелку. В транспорте чуть было не произошел конфуз, так как по привычке я не купил талонов и поехал бесплатно. И когда прицепился контролер, пришлось выкладывать пару сотен. А что было делать? Можно, конечно, было пойти в ближайшее отделение, установить мою личность и избежать штрафа, но тогда бы я опоздал и Марку Сергеевичу было бы не рассчитаться до конца своих дней.

В полвторого я был на месте. Приехал чуть раньше я специально, намереваясь произвести небольшую рекогносцировку. Это крутое слово я запомнил после одного задержания рэкетиров в парке. Мы тогда расселись по кустам, а Женьку Филиппова поставили на крышу ближайшего от парка дома, торжественно вручив ему палку с белой простыней. При появлении бандитов Женька должен был замахать флагом, указывая направление движения гангстеров. Способ индейцев и аборигенов Австралии. Раций-то нормальных у нас нет. Но зато это нам и помогло, потому что у вымогателей они были. Японские, настроенные на милицейскую волну. Естественно, при таком раскладе смотреть на крыши у них просто фантазии не хватило. Это их и сгубило. Ничего не слыша в своих фирменных рациях, они спокойно явились за деньгами и были без особых хлопот задержаны с поличным. Так что отсутствие техники — это иногда тоже плюс. Но я опять заболтался, простите.

Осмотревшись и не заметив ничего необычного, я сел на знакомую скамейку и стал ждать, внимательно изучая памятник Екатерине.

Ребятки были профессионалами, потому что зашли со спины, абсолютно незаметно, не опоздав ни на секунду, так что в один прекрасный момент я оказался зажатым с двух сторон крепкими мужичками, а третий остановился передо мной.

— Это ты насчет Клима?

— Угу. Просьба — переложите свой револьвер из кармана в кобуру. Наверно, раз я назначил встречу один, то уж никак не собирался при этом устраивать пальбу, да еще в таком людном месте.

— Что ты хотел?

— Поболтать. Я слышал, что Клим пропал?

— Кто ты такой?

— Зовите меня просто — Ильич. Шучу. Давайте условимся — вы хотите найти Клима, я, возможно, могу вам помочь, поэтому не я в вас заинтересован, а вы во мне, так что рассказывать я буду то, что сочту нужным.

— Ты, падла, сейчас все расскажешь, — прошипел один из сидящих рядом гоблинов.

— Спокойно, Каблук. Он прав. Пошли.

Меня приподняли, говоривший со мной похлопал по моему тулупчику, отчего я немного даже согрелся, и дружной толпой мы двинулись из садика. Не скажу, что чувствовал себя очень уютно. Что у этих придурков на уме — одному Богу известно. Забил стрелочку… И даже не предупредил никого, куда намылился. Вообще картина напоминала рекламу шоколада: «Делай все, что захочешь, а мы тебе в этом поможем!»

Строевым шагом мы вышли из садика и домаршировали до театра, где меня бесцеремонно впихнули в здоровенную иномарку, модель которой я разглядеть не успел. Впрочем, не очень-то я и старался. Не до того было.

В машине было просторно, как в моем трехметровом кабинете, вот только гораздо теплее. Двое охранников остались на улице, а парень, беседовавший со мной, сел рядом. На переднем сидении, вполоборота ко мне сидела симпатичная дама в чернобурке, место водителя пустовало. Таким образом, опять припомнив высшую математику, я понял, что нас трое. Ну, еще эти снаружи и наверняка человек десять в соседних машинах. Веселая компания.

— Слушаем вас, — произнесла дама, перед этим вопросительно взглянув на моего соседа. Тот, как я заметил в зеркале, еле заметно кивнул.

Я сунул руку во внутренний карман тулупчика и извлек рисунок перстня.

— Взгляните, это его кольцо?

Женщина взяла рисунок и понесла к свету. По ее побледневшему лицу я понял, что она узнала перстень.

— Где вы его видели?

— Так вы узнали? Это кольцо Клима?

— Да. И где вы его видели?

— На пальце одного человека.

— Вот как? Вы можете указать нам этого человека?

— Я не знаю его.

— Но вы понимаете, что если мы захотим, вы расскажите все?

— Вы его жена? Или любовница? И в том, и в другом случае вам надо найти Клима. И не стоит рисковать, обрывая в моем лице единственную ниточку к нему. Неужели вы думаете, что я не подстраховался, идя на встречу с вами? Я могу помочь найти вашего мужа безо всякого нажима на меня.

— Понятно. Сколько?

— Чего сколько?

— Господи, сколько вы хотите?

Заманчивое предложение. Может, заломить миллионов, эдак, с пяток?

— Пока две сотни. Меня контролер оштрафовал на эту сумму, когда я сюда ехал.

— Вы что, ненормальный? Что вам надо?

— Я не могу с вас требовать денег, потому что сам еще ни в чем не уверен. Единственное, что бы я хотел от вас узнать, — это точно ли этот перстень принадлежит Климу и при каких обстоятельствах последний пропал. И повторяю, что, возможно, смогу подсказать, где он. А уже потом поговорим о сумме. Врубаетесь?

— Не морочь голову, — произнес сидящий рядом мужик. — Мы еще не знаем, кто ты есть. Мент?

— А если даже и мент, это что, что-либо изменит? Повторяю, я единственный, кто может вам помочь. Вы никогда не найдете Клима. Но не бойтесь, я не мент (врать нехорошо). И кидать вас я не собираюсь. Как он пропал?

Дамочка взглянула на мужчину — тот опять незаметно кивнул. Она взяла с торпеды пачку сигарет, прикурила и произнесла:

— Я надеюсь, вы не станете болтать о том, что я расскажу. Я рискую, но только потому, что хочу найти мужа.

Я слышал обратное, то есть что Клим не был женат, но любая дама, ходившая в фаворитках, называла себя его женой. Поэтому я кивнул.

— Он пропал две недели назад. Мы живем в гостинице. Я была тогда с ним. Ребята-охранники сидели в холле. Часов в восемь ему позвонили, и он сказал мне, что должен срочно увидеться с одним человеком. Я не удивилась. Такие встречи не редкость. Он оделся и ушел, ничего больше не сказав. Через полчаса я вышла в холл и увидела охрану. Я спросила, почему они не поехали с Мишей, но эти козлы ответили, что Миша приказал ждать его здесь. Больше его никто не видел.

— Михаил — осторожный человек?

— Очень. Вы, может, знаете, что в городе творится? Без охраны — никуда, несмотря на то, что он сам здоровый парень.

— Стало быть, он поехал к тому, кому абсолютно доверял?

— Наверно. Я подняла на уши весь город, перетрясла всех знакомых, но он как в воду канул.

— В милицию заявляли?

— Нет, что с ментов толку? Все равно ничего не найдут, козлы.

Достойный комплимент в адрес советской милиции.

— Давайте поговорим откровенно. Полгорода знает, чем занимается Миша, а мы тут невинность разыгрываем. В этом свете вам есть что мне сказать? Что-нибудь о разборках за сферы влияния, долгах, просто недругах?

— На этот вопрос нет ответа, вы и сами это знаете. Стал бы Миша охрану держать и по гостиницам жить. Авторитет-то авторитетом, но война войной.

— На него были покушения?

— И не раз.

— Вы его хорошо искали?

— Слишком хорошо, — произнес мужчина.

— Если что, как вас можно найти?

Дамочка раскрыла сумочку, достала листок и написала телефон.

— Это номер в гостинице.

— И кого спросить?

— «Просто Марию».

— Здорово, как в кино. Не забуду.

— Когда ждать вашего звонка?

— В течение недели я позвоню. Если звонка не будет, значит я ничего не нашел и мы с вами незнакомы. Я свободен?

— Да.

Повозившись с дверьми и еле найдя ручку, я вылез из машины. Подмигнув охранникам, я направился к метро. Но пройдя метров двадцать, я услышал за своей спиной торопливые шаги. Я обернулся, меня нагоняла «просто Мария». Подойдя поближе, она взволнованно спросила:

— Мне кажется, вы не все сказали. Миша жив? Я взглянул на ее рассыпавшиеся по шубе волосы, на лицо со следами слез и ответил:

— Не знаю.

— Найдите его. Мне почему-то кажется, вы сможете.

— Я постараюсь. Можно еще вопрос? Если его, ну, в общем, убили, мне звонить?

— Да. И желательно выяснить, кто это сделал.

ГЛАВА 7

Заехав по пути в РУВД забрать кое-какие бумаги, я вернулся в отделение. В коридорах РУВД я повстречал Шурика Антипова с довольной миной на роже, в отутюженном костюмчике и со стильным галстуком.

— Ну, как успехи в борьбе с квартирными кражами? Шурик сделал серьезное лицо, поправил галстук и деловито произнес:

— Ты извини, мне некогда, дел много, конец года, сам знаешь, — после чего нырнул за одну из дверей.

«Ну да, — подумал я, — небось без тебя партию в очко не начинают, деловой человек».

Забрав из канцелярии документы, я вышел из РУВД и поехал в отделение.

Да, хорошую я себе рекламку отбацал: «Никто, кроме меня, вам не поможет». Самое смешное, ребята меня, если очень захотят, из-под земли достать смогут. В их кругах слово держать надо. Хотя я ничего и не обещал, тем более, что нет никаких зацепок, кроме этого кольца, да и это теперь уже не зацепка. Проворонил Максимова. Какая же падла его там нашла? Ну, думай, думай. Шевели дедукцией. Если мать никому не говорила, где сын, если из больницы тоже рекламы не поступало, то из знатоков оставался я один. Я. Но я тоже никому не говорил, я же сразу от матери в больницу поехал. Стоп! От матери! Точно! Ну, я козел! Опять прокол. Нет, до Ниро Вульфа мне далеко. Мозги, что ли, замерзли? Ха-ха! Вот теперь, пожалуй, есть зацепочка. По крайней мере, ясно, откуда ветер дует. Получается очень любопытная картина. Можно хоть сколько искать наводчиков, абсолютно не принимая во внимание очевидную вещь — что наводчиком являешься ты сам.

Ужасно не хочется вылезать из-за стола своего уютного кабинета и опять ползти черт знает куда. Там, за окном, мороз, снег, а здесь хоть и не очень тепло, но по сравнению с улицей — Африка. Но опять зовет инстинкт, как собаку Павлова, поэтому я влезаю в осточертевший тулуп, засовываю в карман пистолет, закрываю кабинет и оставляю коллектив в одиночестве.

Короткий зимний день уже ушел в историю, уступив место сумеркам. Я влез в трамвай. В голове почему-то крутилась незатейливая мелодия: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…» Вот так. Пустяки — кто-то, кое-где, порой. Ну, в общем, самую малость — по десятку преступлений в день на отделение, то есть примерно штук семьсот по городу. Так — кое-где, порой. Можно гордиться. Наконец-то мы догнали и перегнали Америку. Я думаю, им далеко до нас. А слова бы я переделал примерно так: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить захочет». О, в самый раз.

Блистая поэтическими способностями я доехал до метро и через тридцать минут уже входил в знакомое заведение — баню. На сей раз не помыться и не попариться, а закончить недоделанное в прошлый раз мероприятие — побеседовать с продавцом пива, который устроил Максимова на работу в баню. Хочу все-таки посмотреть ему в глаза за его цены. Не сдавая тулуп в гардероб, я поднялся на второй этаж. Лишь за спиной слабо послышался оклик вахтера:

— Куда в шубе?

— Упрут, — не оборачиваясь, процитировал я из одного фильма.

— Кто упрет?

— Кто-нибудь да упрет, — развил мысль я. Так как там его, кажись, Игорь? О, торгует, сидит, бутылки считает.

Я взял стул и нагло сел напротив его лотка, закинув ногу на ногу.

— Салют «пивному королю»!

— Вы кто?

— Начальник всей милиции.

— По поводу Максимова? Меня уже вызывали на Литейный, я рассказал все, что знал.

— К сожалению, в тот момент я выходил в туалет и не слышал вашего выступления, а повтора трансляции не было. Хотелось бы еще раз все услышать.

«Пивной король» начал волноваться, не попадая бутылками в ячейки ящиков. Я повернул табличку на лотке надписью «Закрыто» наружу.

— Для начала я хотел бы узнать, кем вы приходитесь Максимову — другом, приятелем или там еще кем?

— Знакомый просто. Попросил меня куда-нибудь его пристроить. Он на мели тогда был, А тут как раз сторожей искали. Я ему предложил, он согласился.

— Познакомились с ним где?

— Да я уже и не помню. В кабаке каком-то. Вместе как-то бухали. Телефонами обменялись, перезванивались, иногда выпивали вместе, знаете, когда делать нечего.

— А до прихода сюда, чем Максимов занимался?

— Да ничем, говорил, что раньше учился где-то, но не доучился — выгнали. Потом год бездельничал, а потом я его сюда и пристроил.

— А приятеля его, Комарова, вы знали раньше?

— Нет, только когда он сюда пришел, познакомились. Это Максимова корешок. Он его с собой привел.

— Где вы были в прошлую пятницу вечером?

— Меня уже об этом спрашивали на Литейном. Сидел у одной знакомой, ее тоже вызывали.

— Ну, и что?

— Отпустили. Я-то тут ни при чем.

— А мыслей насчет того, кто при чем, случайно нет?

— Без понятия. Мало ли какие там разборки могли быть у Сереги.

— Хорошо. Вы мне телефончик не дадите, знакомой своей?

— Послушайте, это, в конце концов, уже надоедать начинает. Сколько можно? Кому нравится по милициям бегать?

— Сколько нужно, столько и можно. Давай, давай, я жду.

Пивник недовольно поднялся, откинул белую простынь, скрывавшую вешалку, достал оттуда зеленый пуховик и, порывшись в карманах, достал записную книжку. Затем, полистав, продиктовал номер, который меня уже не очень-то и интересовал, потому что я, застыв, пялился на пуховик. Он был курткой-перевертышем с малиновой подкладкой.


***


Я чисто механически записал номер, перевернул табличку с «Закрыто» на «Открыто» и спустился на первый этаж. Ай-яй-яй, Татьяна Васильевна, нехорошо посылать за мной ребятишек с ножами. Я уж никак не ожидал, что в понедельник ко мне кто-то прицепится. Ну конечно, проследить человека в общественном транспорте — плевое дело. На своем опыте знаю. Особенно если он ничего не подозревает. А я-то точно тогда ничего не подозревал. Вот и привел убивцев в теплую постельку Максимова. Я ведь сразу понял, что Максимова пырнули ножиком хорошие знакомые, потому как, несмотря на испуг, он не кричал. Да, я полный лопух. Мало того, что сам указал Максимова, так еще и «Опель» проворонил. Сплошные проколы. Инстинкт есть, а мозгов нет. Надо бы дедукцию потренировать. В очко, например, поиграть, как Шурик Антипов, или в нарды. Сразу надо было выводы делать по поводу трясущихся пальцев директора. Кстати, интересно, она на месте? Может, заглянуть на чашечку кофе?

Я пересек холл, украдкой по пути посмотревшись в зеркало, и остановился перед директорской дверью. Но увы, на этот раз мне не повезло — дверь была заперта. Хорошо бы выбить ее да кабинетик обшманать, но тут общественное место, поймут еще не правильно.

— Татьяны Васильевны нет, — услышал я за спиной знакомый голос, который до этого предлагал мне снять шубу.

— Она совсем ушла?

— Да. Будет завтра утром.

— А телефон ее домашний нельзя узнать? Я из милиции.

— Пойдемте, у меня под стеклом записан.

Переписав номер к себе в блокнотик, я воспользовался банным телефоном. Вычислить по номеру адрес было делом трех секунд. Поблагодарив вахтера, я вышел на мороз, добежал до подходящего трамвая и, на этот раз внимательно оглядевшись, впрыгнул на подножку. Вроде бы никто ко мне не прицепился.

Проехав несколько остановок, я вышел, в темноте отыскал нужный дом и в задумчивости остановился. А зачем я сюда приехал? Что я скажу дражайшей Татьяне Васильевне? «Зачем вы, козья морда, послали за мной „пивного короля“ да еще какого-то упыря на „Опеле“?» — «Никого я за вами не посылала, а за козью морду можно и по морде». На этом наш диалог скорее всего и закончится. Можно ее, конечно, башкой о стенку, но я джентльмен, особенно когда женщина симпатичная.

Пока я раздумывал о стенах, мордах и красоте, за спиной, на углу дома послышалось урчание мотора. Я оглянулся.

При свете тусклого фонаря я увидел уж совсем неожиданную штучку. Мне вообще сегодня везет. Пуховичок-двойничок высмотрел, теперь вот это… Вы уж, наверное, и сами догадались, что я там заметил. Даже как-то и неинтересно теперь подтверждать вашу догадку, ведь кто ж там мог еще быть, кроме самого заурядного пьянчужки? Рабочий день-то в большинстве предприятий уже закончился. А вот за пьяницей к поребрику припарковалась машинка, да не простая, а золо… то есть иностранная. Марки «Опель», серебристого цвета. И самое обидное, что для меня это явилось полной неожиданностью. Я до того растерялся, что как статуя встал и уставился на машину. Водитель вышел, закрыл двери и быстрым шагом направился к подъезду, в дверях которого в ярком свете прожекторов, то есть лампочки, маячила моя злосчастная фигура.

В самую последнюю секунду вдруг до меня дошло, что раз этот сеньор провожал меня до Пряжки, стало быть уж в лицо-то наверняка запомнил, и сейчас между нами может случиться небольшая стычка. Дуэль. Возможно, на пистолетах.

К барьеру я вставать никак не собирался, а посему резко грохнулся в сугроб у подъезда и на всю улицу весело пропел:

«Стюардесса по имени Жанна…» Так как вокальными данными я не сверкал, то с настоящим пьяницей меня можно было очень легко спутать.

Закончив арию, я услышал над собой: «Нажрался, свинья, прохода от вас нет…» — и догадался, что незнакомец из машины меня не узнал. Но вот со свиньей он погорячился. У меня ни пятачка, ни хвоста нет. Ну ничего, это я ему припомню. Пятнадцать суток у него уже в кармане.

Его возвращения я ждать не стал. Теперь я вряд ли стукну Татьяну Васильевну мордой о стенку — придется же тогда и хахаля лупить. А это в присутствии дамы совсем уж неприлично. Поэтому я встал, отряхнул снег, подмигнул пьянице настоящему, подошел к машине и, внимательно осмотрев ее, запомнил номер. Ну вот, это уже кое-что. Есть что рассказать просто Марии. Хо-хо. Парочку анекдотов про любовь. Пора к Вике. Да, да, я спешу к тебе, любимая…

ГЛАВА 8

Вика встретила меня горячим поцелуем прямо на пороге. С Бинго я целоваться не стал.

— Как дела?

— Да, в общем, ничего. Тебе привет от Мухомора. Слушай, пойдем поболтаемся, мне надоело дома сидеть. В кино сходим, водки выпьем. Мы же, в конце концов, алкоголики или, может, ты подшилась втихаря? Я этого тебе никогда не прощу. Вот меня, к примеру, сегодня, час назад уже обозвали пьяной свиньей. Приятно. Как утюжком теплым по груди. Кстати, мне надо позвонить кое-куда. А ты пока собирайся. В «Победе» идет «Основной инстинкт». Хороший фильм, про любовь. Там тетка одна так мужиков любила, просто жуть, полиция не успевала трупы оформлять.

Продолжая молоть подобную чепуху, я накручивал диск телефона, пытаясь дозвониться до справочной ГАИ. Задача, между прочим, не простая. Телефон один на весь город. Наконец, услышав долгожданное «слушаю», я назвал пароль, свои данные и продиктовал номер «Опеля».

Ответ меня несколько обескуражил. Под этим номером числился горбатый «Запорожец», оформленный на какого-то пенсионера. Ну, уж «Опель» от «Запорожца» я как-нибудь отличить сумею. Записав данные владельца, я призадумался. Что-то тут не так. Открыто разъезжать по городу с липовыми номерами не будешь. Я полистал свою книжечку и снова набрал номер.

— Серега, приветик. Это Ларин. Слушай, надо бы срочно проверить одну вещь.

Далее я в двух словах рассказал о некотором несоответствии между машинами. Серега, давний мой приятель из управления ГАИ, обещал перезвонить.

В комнату вошла одетая в шубку Вика.

— Ты готов?

— Видишь ли, дорогая, суть проблемы взаимоотношения полов невозможно решить сразу, поэтому надо подождать.

— Ты сам-то понял, что сказал?

— Не очень. В общем, ты рановато оделась. Пойдем минут через десять. Долг прежде всего.

Вика, не снимая шубку, села на диван.

— Слушай, и что ты в ментуре забыл? Доучился бы в медицинском, устроился в какой-нибудь кооператив, работал бы спокойно и денег больше имел. А здесь ты к тридцати годам неврастеником станешь или пулю схлопочешь. Может, уйдешь?

— С какой стати тебя потянуло на философские темы? Хорошо, я отвечу.

Я сунул руку за отворот пиджака и с пафосом продекламировал:

— Когда корабль терпит бедствие в бескрайнем море и нет никакой надежды, всегда должен найтись тот, кто зажжет маяк. Когда дом объят пламенем, всегда найдется человек, первым шагнувший в огонь, чтобы помочь пострадавшим. Когда…

— Хватит дурачиться. Когда ты поумнеешь?

— Когда девять дырочек и одна палочка победят целое войско, когда король обнажит голову, а моя останется в шляпе, когда…

— Дурак.

— Можно подумать, я это скрываю.

Наш философский спор прервал телефонный звонок. Это был Сергей из ГАИ. Я записал все, что он мне наговорил, поблагодарил его и повесил трубку.

— Ну все, сеньора. Я готов последовать за вами хоть на край света.

Мы вышли из дома, погуляли под ручку, сходили на «Основной инстинкт» и двинулись назад. Перед домом я остановился, подошел к стоящему рядом телефону и поманил пальцем Вику.

— Как насчет кое-куда позвонить и кое-что сказать? Приятным женским голосом. Что говорить, я, естественно, подскажу.

ГЛАВА 9

Итак, я приближаюсь к разгадке зловещих убийств двух банщиков и тайны пропажи мафиозника Климова. И как вы, наверное, догадались, приближаюсь я к ней опять на трамвае. После метро это теперь мой любимый вид транспорта. Данные двух исполнителей убийств сейчас лежали в нагрудном кармане, в моей записной книжке, и грели сердце. Один из них сейчас, возможно, торговал пивом в бане, а второй с самым серьезным видом готовился поехать на встречу, которую я ему назначил. Не исключено, что в «Опеле». Данные его установить не составило особого труда. Позвонивший мне накануне Сергей все объяснил. «Запорожец» давным-давно снят с учета, но в картотеке еще числится. То есть под одним номером в городе две машины. Вернее, одна — «Опель», но в картотеке есть и «Запорожец», и «Опель». В принципе, ничего удивительного. В нашей картотеке черт ногу сломит. Но самое интересное, что владелец «Опеля» — Валерий Иванович Зверев — ранее работал в милиции. Знаете кем? Опером. Коллеги, значит.

Позвонив в кадры, я узнал, что мой новый знакомый был отчислен из славных органов за дискредитацию звания сотрудника милиции. Но кадровик мне по секрету сообщил, что за этой стандартной формулировкой скрывается гораздо большее — связи с мафией, всякие темные делишки и прочее. Кстати, был в биографии Зверева еще один занимательный эпизод — потерянное удостоверение опера. Возможно, он предвидел свой скорый уход из милиции, поэтому заблаговременно «потерял» ксиву. Хитрый.

Утром я успел заехать в одно местечко — в Управление бань. У нас оказывается и такая организация имеется. И там я узнал очень интересную подробность. Но об этом после, так как сейчас моя остановка. Я приехал.

Но если вы решили, что я приехал в логово бандитов, то крупно ошиблись. Я приехал снова в баню. Голубые глаза заведующей не давали мне уснуть всю сегодняшнюю ночь. Очень хотелось их увидеть.

Я, не снимая тулупчика, пересек холл по направлению к одной знакомой двери и, тихонько постучав, произнес:

— Тук-тук, к вам приперся Дед Мороз, он подарочек принес.

Татьяна Васильевна была одна. Она стояла у окна и курила. Я вошел в кабинет, увидел торчащий в замке ключ и запер дверь.

Она обернулась.

— Что это значит?

— Ничего, — спокойно объяснил я, опуская ключ в свой карман. — Хочется поговорить в спокойной, интимной обстановке, а я не люблю, когда мешают. У вас как с основным инстинктом, все в порядке?

— Вам что, делать нечего? Что вы себе позволяете?

— Мне действительно нечего делать, и поэтому временем я располагаю, в отличие от вас. У вас его не так уж много осталось.

Я уселся напротив директора.

— Ничего не понимаю. Вы можете объяснить, что вы хотите?

— Конечно, я за этим сюда и приехал. Но давайте договоримся, сначала объясняю одну вещь я, а потом вы — другую, так как несмотря на мою чертовскую сообразительность (скромность украшает) в этой истории для меня много неясного.

— И что же вы хотите услышать от меня?

— За что ваш любовник Валера Зверев вместе с пивным Игорем замочили ни в чем неповинных сторожей.

— Ха-ха, вы явно сумасшедший. Какой Зверев? Кого замочил? Вы хоть сами-то соображаете, что за чушь несете?

— Ах, значит, я, наверно, ошибся. Тогда приношу свои извинения и удаляюсь.

Я поднялся и направился к двери.

— Да, кстати, чуть не забыл, — обернувшись, произнес я. — Старею, знаете ли, попробуй все запомни. Кажется, упомянутый мною Зверев сейчас собирается на одну любопытную встречу. Через сколько он выйдет из дома? Минут через пятнадцать? Значит, вы еще можете позвонить ему и пожелать счастливой дороги, а заодно и попрощаться. Навсегда. Обратно он уже не вернется.

— Не понимаю, — сильно изменившись в лице, прошептала директорша.

— Ну как же?! Ведь ему вчера позвонила одна дамочка и назначила встречу. А кем она представилась, вы не в курсе? Кажется, девушкой Максимова. И что она заявила? Что якобы у нее имеется письмо от Сергея, страховочный вариант, так сказать, где содержатся довольно ясные намеки на причины его возможного убийства. А также имеется одна интересная вещица — перстень Михаила Климова. И за эти безделицы она затребовала всего-то каких-то пять лимонов. В противном случае это имущество окажется на Литейном, 4. Ничего не забыл?

Татьяна Васильевна молчала, напряженно занимаясь мыслительным процессом. Мужик на стене кабинета уже покрылся потом. Бедняга, и как он все это выдерживает?

— Так вот, — продолжил я, — если мы сейчас не позвоним и не отменим встречу, знаете, куда он приедет? Нет, не в милицию. А к Марии, точнее, к «просто Марии». Такое имечко вам ни о чем не говорит?

Заведующая побледнела, как снег за окном, потом схватила трубку телефона и впилась пальцами в диск.

Я абсолютно спокойно следил за ее манипуляциями, не пытаясь помешать. Вдруг она замерла, внимательно посмотрела на трубку, затем на меня.

— Что, телефончик сломался? Ах, какая жалость. Но ничего. Я догадываюсь, кажется, в чем дело. Там, за дверьми случайно пара проводочков оборвалась. Можно починить. Времени еще минут десять. Ой, вот ключик, кажись, потерялся. Но он найдется. Давайте сделаем так — я буду его искать, а вы мне пока рассказывать. И чем быстрее вы будете излагать свои мысли, тем быстрее я буду шевелиться. Ну что, погнали?

Татьяна Васильевна как-то по-змеиному зашипела.

— Отдай ключ, сука!

— Ну вот! Ваш дражайший меня свиньей обозвал, а вы — сукой. Так не бывает. Вы уж договоритесь между собой как-нибудь. И кстати, не советую кидаться на меня, как волк на зайца. Я хоть и не очень хорошо владею боевыми искусствами ниндзя, но с вами-то как-нибудь да справлюсь. Да улыбнитесь вы, в конце концов! Гнев не очень идет вашему лицу. Кстати, время бежит. Я жду. Мы же деловые люди, так давайте меняться по бартеру — вы мне расклад, а я вам жизнь любимого.

Я улыбнулся самой моей доверчивой и располагающей к откровенности улыбкой.

— Какой смысл мне вам что-то рассказывать? Если климовские его не прибьют, так вы хапнете и по головке не погладите.

— Вы забываете одну маленькую деталь. Климовские ребята шутить не любят, они из Валерика все вытрясут, все. Ну, а потом и до вас доберутся, из-под земли, но достанут. А в тюрьме вас, пожалуй, охраной обеспечат. Намек понят? Я жду. Вы меж двух огней, выбирайте тот, что потише.

— Хорошо, хорошо. Эти козлы сами виноваты. Я про Комарова с Максимовым. Влезли, идиоты.

— Давайте по порядку. И меньше курите, время бежит, песок сыплется. Я так полагаю, Климов убит?

— Да. Его Валера положил,

— Из обреза?

— Да. А вы откуда знаете?

— Неважно, продолжайте. За что он его грохнул?

— Это долго объяснять. Клим слишком оборзел в последнее время. Много хотел, слишком много.

— Борьба за власть?

— Называйте, как хотите. Он засиделся в своем кресле, а уступать не собирался. Пришлось помочь.

— Зверев знал Клима лично?

— Да, но не близко. В тот вечер он пригласил его в баню. Баня уже закрывалась. Пригласил якобы для продажи оружия. В мужском отделении, в подсобке Клима ждали. Валера и еще трое ребят, я фамилий не знаю. Валера предложил Климу договориться по-хорошему. Я не знаю, о чем шла речь, меня там не было. Клим возню затеял. Валера достал обрез и в башку Клима положил.

— Стоп, стоп. Никогда не поверю, что вы не знаете приятелей своего милого.

— Я сказала, что не знаю фамилий.

— Татьяна Васильевна, ну почему все из вас надо клещами тянуть? Можно подумать, мне все это надо. Прежде всего это надо вам. Итак, кто там был?

— Я клички только знаю — Казак, Сток и Желудь. Они судимые, если захотите, найдете. Живут где, не знаю.

— Прекрасно. Ну, а обрез Валерик где взял, случайно не у Максимова, сторожа?

— Да. Макс его из дома притащил, чтобы баню караулить. Валера в тот вечер его попросил обрез на всякий случай ссудить, сказал, что едет на одну встречу. Тот дал.

— Неужели у Валеры и его ребятишек нет стволов? Ерунда. Я так полагаю, он знал, что Клим из баньки не вернется, а стрелки решил на Максимова свести, убив Клима из его обреза.

— Я не знаю.

— Ну, а труп? Ведь зима, тело спрятать очень тяжело.

— Поэтому его и притащили в баню.

— Топка?

— Да.

— А Комаров с Максимовым?

— Эти козлы все видели. Решили деньжат срубить, суки. Им помогли, пристроили, а они в благодарность, сволочи… Они кольцо в подсобке нашли, климовское. Ну и намекнули Валере, что у них его выкупить придется. Уроды. Шесть лимонов попросили, по три каждому. А иначе, мол, кольцо уйдет на Литейный с соответствующими объяснениями.

— И Валера, не долго думая, с пивняком Игорем их и примочил, Комарова — из максимовского обреза, а Максимова — ножичком, с вашей, кстати, подачи. То, что я рано или поздно найду беднягу, вы поняли правильно. И попросили Игоря срочненько и незаметненько меня пропасти, указав на меня в баре, где я наслаждался коктейлем. Валера помог. Ему как бывшему оперу пять баллов за исполнение. И я еще долго ломал голову, почему и Максимов, и Комаров не сопротивлялись. Да потому что не знали, что Игорек тоже в вашей веселой компании. Вы все рассказали, красавица?

— Все.

— Ай-яй-яй. Черт, куда же ключик провалился? Не дай Бог в мышиную норку, тогда Валерику я не позавидую.

— Но я правда все сказала. Я-то в их разборки не лезла. А Валера меня только Макса попросил помочь найти, поэтому я им про вас и рассказала.

— Охотно верю. Только есть еще одна маленькая деталька. Совсем маленькая. В прекрасном безоблачном прошлом, когда Клим еще не был мафиозником-авторитетом, а вы — заведующей банькой, когда вам обоим было лет по семнадцать и вы учились в одной школе, между вами приключилась одна трогательная история — любовный романчик.

— Откуда вы знаете?

— В Управлении бань у вас очень болтливые подруги. А как известно, первая любовь — самая сильная. И Клим наверняка помнил о ней, так как слыл человеком сентиментальным. И еще одна деталь — он никуда не ездил без охраны, а тут вдруг сорвался. Так кто пригласил его в баню? Валера или вы?

Директорша молчала.

— Вы, вы. Может, захотелось отомстить бывшему любовнику за то, что он вас бросил, а может, еще что. Черта с два к Валере Миша поехал бы без охраны, а к вам — другое дело. И потом, чтобы знать подробности, о которых вы мне рассказали, надо присутствовать при встрече. А с колечком все просто. Клим мужик неглупый, понял, что может отсюда не выйти, ну и, пока возился с хлопцами, колечко свое где-то под лавочкой и спрятал. Вроде как сигнал — где его искать можно. А может, случайно в драке обронил. Верно? Кстати, оружия он не захватил с собой, полностью вам доверяя. Да, любовь — штука хорошая. Бедный Клим. Одно радует — кремировать не придется.

Татьяна Васильевна зарыдала.

— Это все из-за Валеры. Я люблю его.

— Зато Валера вас не очень. Потому что как только узнал, что у вас с Климовым был роман, тут же решил воспользоваться этой приятной неожиданностью.

— Вы ничего не понимаете.

— Может быть. Работая в милиции, я научился думать несколько стереотипно, что, кстати, нередко меня подводит. Но в основном, жизнь течет по одним законам, и исключения очень редки. Хотя, может, я и не прав. У нас еще есть пара минут. Не хотите окончательно излить душу? Да хватит реветь. Еще не все потеряно. Попадете в Саблино, в женскую зону, научитесь варежки вязать, платочки всякие. Лет через десять вернетесь рукодельницей, устроитесь на фабрику «Веретено» на должность вязальщицы пятого разряда. Уважаемая профессия, не то что заведующая баней.

— Откройте двери.

— Последний вопрос. Валера имел свою команду, собираясь подмять Клима?

— Не знаю.

— Ну, хорошо.

Я открыл двери, соединил обрезанные проводки и кивнул Татьяне Васильевне. Та схватила трубку и стала накручивать диск.

— Никто не берет, он уже уехал, — через минуту произнесла она, уже даже не побледнев, а позеленев.

— Естественно, ведь сегодня подруга Максимова перезвонила и перенесла встречу часом раньше. Но вы особенно-то не волнуйтесь, в жизни всякое бывает. Может, Валера опоздает, а может, Мария что-нибудь напутает или раздумает приезжать. Мне почему-то кажется, что именно так и случится. Говорят, что у меня есть способности к предвидению. Могу будущее предсказывать.

Я растянул рот в улыбке и подмигнул Татьяне Васильевне. Очень трудно, а практически и невозможно, описать то, что приключилось с ее лицом. Но я и не собираюсь рассказывать вам всякие страсти. Не любитель пугать граждан. Одним словом, потенциальная энергия директорши очень резко перешла в кинетическую, и она с криком «Козе-о-о-л!» бросилась на меня. Ну ничего себе благодарность! Я ее хахаля, можно сказать, от верной смерти спас, а она меня козлом. И кем я только уже не был! И свиньей, и сукой, и козлом. Хорошо хоть до хорька не дошло.

Нет ничего более приятного, чем ощутить воздействие отточенных женских когтей на своей нежной коже. Татьяна Васильевна не зря их постоянно точила. Так что приношу свои извинения настоящим мужчинам и строго воспитанным дамам, но я ей врезал по морде. А что делать было? Ждать, когда она мне глаза выцарапает? Нет уж. Зрение у меня одно, и если каждая мадам будет пытаться меня его лишить, то после нескольких попыток я мигом стану котом Базилио или Гомером.

От моего удара Татьяна Васильевна влетела обратно в кабинет и исчезла за какими-то коробками с полотенцами и простынями. Я неторопливо проследовал вслед за ней, достал наручники, прицепил падшую женщину к батарее, вышел из кабинета, закрыл двери на ключ и вновь оборвал провода телефона. Пускай крошка побудет под домашним арестом.

Затем, на всякий случай, я поднялся на второй этаж, убедился, что Игоря-пивняка нет, и вышел из бани.

Игорек, наверное, вместе с Валериком и прочими козанострами умчались на встречу, которую я им назначил. Вернее, не я, а Вика. На нее прямо вдохновение какое-то нашло после «Основного инстинкта». Вот что значит фильм про любовь.

Выйдя из бани, я зашел в телефонную будку, позвонил в свою дежурку и попросил срочненько приехать на машине на Лиговку и забрать из кабинета директрису. Ключи от кабинета я положил на телефонную будку. А если она вдруг будет пытаться снова расцарапать кому-нибудь глаза, можно запереть ее на полчасика в парной, а потом окунуть в снег, остудиться. Говорят, успокаивает.

Сам же я, обтирая расцарапанное лицо платочком, вприпрыжку побежал на остановку. Вприпрыжку, потому что Татьяна Васильевна успела садануть мне острой туфлей по голени. Невоспитанная дама, а если б еще куда попала?

Теперь весь дальнейший успех задуманной мною комбинации целиком и полностью находился в руках работников общественного транспорта. Мне повезло, не прошло и пяти минут, как подали нужный мне трамвай. А еще через полчаса я уже сидел в теплом Викином кабинете и отстукивал мелодию на ее пишущей машинке.

Вика, естественно, обрадовалась моему неожиданному визиту и бросилась было ко мне на шею, но я в рабочее время занимаюсь исключительно делами, а не любовью, поэтому, мягко отстранив ее, я твердо произнес:

— Бэби, у меня слишком мало времени, займемся этим завтра.

Пока я барабанил, Вика вскипятила воду и заварила кофе. Это было очень кстати, мозги медленно оттаивали с мороза.

Я откинулся в кресле, блаженно вытянул ноги и промычал:

— Хорошо.

— Ты о чем?

— Вообще. Ты знаешь, я тут одну историю раскрутил,

В одной баньке молодая, перспективная команда грохнула крестного отца районного масштаба. Ну, может, городского. Грохнула, конечно, не за аморальное поведение, а чтобы занять его место. Потом два дурачка, ставшие случайными свидетелями, решили тоже занять место повыше, о чем и сообщили убийцам, потребовав свою долю. За что и были несправедливо обижены. Один застрелен у дома, второй зарезан в психушке, куда спрятался, увидев, как замочили его дружка-приятеля. И какой можно сделать вывод из всей этой истории?

— Какой?

— Очень простой — не надо было им этого делать.

— Кому? Первым или вторым?

— И тем, и другим. Мафия — мафией, но надо ж и совесть иметь. Я, конечно, ребятишек понимаю — кому охота всю жизнь шестерить или бани караулить. Боссы командуют, мы бегаем. А мы чем хуже? Дурачки. Они забыли закон кругооборота воды в природе. Сегодня они, а завтра их. А посему сиди и не высовывайся — целей будешь. Высунешься — получишь по носу. А то какой-то в последнее время подход примитивный к проблеме занятия достойного положения в обществе — патрон в патронник и по коням. Пять секунд — и я король. Не, так не интересно. Ну ладно, я отвлекся.

Поставив чашку на стол, я вытащил из машинки лист и еще раз перечитал его: «Начальнику милиции г. Санкт-Петербурга. Заявление. Я, Комаров Михаил Евгеньевич, проживающий там-то сям-то, находясь в здравом уме и твердой памяти, сообщил, что такого-то сякого-то стал невольным свидетелем убийства товарища Климова Михаила. Убийство произошло в бане на Лиговском проспекте, где я работал сторожем. Климов был приглашен туда своей бывшей любовницей Татьяной, являющейся заведующей баней…»

Далее шло описание убийства, которое моя больная фантазия изобразила очень живописно. А в конце я указал, что заявление написано на случай преждевременной кончины автора. И конечно, число и подпись. Настоящая, подлинная. Любая графическая экспертиза установит этот факт. А раз так — у меня в руках неопровержимые доказательства на ребят, убивших Клима.

Второе заявление от Максимова было аналогичного содержания. Конечно, плохо, что мне нечем доказывать убийства самих писателей, но это и понятно — не могли же они знать, кто их пришьет. Предполагать могли, но увы, знать наверняка — нет. А я знаю.

А поэтому надо применить в жизнь ленинский принцип о неотвратимости наказания, для чего я вытащил из Викиной канцелярии парочку конвертов и заклеил в них только что напечатанные заявления. Затем на одном я написал: «Начальнику милиции, Литейный, 4». (Такой должности нет, но ребятам-то того знать и не положено.) А на втором — «Просто Марии».

Да, забыл уточнить маленькую деталь — в первый конверт я положил фотографию климовской гайки, а ко второму прицепил саму гайку. На память Машке от Мишки. Разумеется, я не собирался бросать такую бандерольку в почтовый ящик, вы вообще обо мне невесть что думаете. Нет, я отвезу ее на трамвайчике в гостиницу и суну под дверь номера Марии. Будем надеяться, что какая-нибудь горничная не прихватит ее себе как бесхозно валяющуюся и она дойдет по назначению. А уж выйдя из гостиницы, я опущу второе письмо в почтовый ящик. После чего я махну рукой, дам старт и засеку время. Кто быстрее сцапает ребяток — наша славная милиция, или наша славная коза ностра? Думаю, что как всегда в подобных соревнованиях милиция окажется на втором месте. Только на составление плана задержания и его согласование с руководством уйдет пара недель. Но меня это касаться уже не будет, потому как начальству, похоже, надоели мои художества и после Нового года я вылетаю из милиции. У нас-то тоже действует правило: «Не высовывайся». Твое дело — шестое, выполнять, что скажут. Положено бумажки писать — сиди пиши, положено водку пить — пей. Положено быть Шуриком Антиловым — будь Шуриком Антиповым. Играй свою роль. Неважно, что пьеса — дерьмо, это не тебе решать. Ты не режиссер. А если ты вдруг решил самодеятельностью подзаняться, мы тебя быстро на место поставим. Поэтому будь, как все, сиди и смотри «Поле чудес». Жизнь под копирку.

Я вздохнул, надел тулупчик, чмокнул Вику и вышел.

***

Вечером, успешно завершив намеченные мероприятия, я вернулся в отделение, Татьяна Васильевна уже сидела в камере. В связи с тем, что я был человеком слова и обещал уберечь бедняжку от преступных разборок, определив ее на женскую зону в Саблино, и так как письмо мое (точнее, Комарова) в Большой дом еще не дошло, придется отправить ее на Каляева, суток на пятнадцать, за мелкое хулиганство. Доказательства того хулиганства пребывали у меня на лице. Раны от ее когтей приносили мне неописуемые страдания, особенно на морозе. Одним словом, написав рапорт и оставив его у дежурного, я пошел к себе.

Отопление так и не включили, обогреваться придется теплом собственного организма. Бумаг и заявлений тоже не убавилось. А что если Шурику отстегивать по три тонны, чтобы он их за меня писал? Вроде как халтура. Надо будет предложить. Я думаю, он согласится.

Но тут дверь моего кабинета распахнулась, и на пороге проявилась долговязая фигурка Женьки Филиппова с улыбкой во всю физиономию.

— Наш привет передовым борцам за дело рабочего класса!

— Судя по зычному голосу, ангина ослабила свою смертельную хватку на твоем недоразвитом горле. А за то, что ты, козья морда, профилонил неделю, а я отдувался, перекрывая твою территорию — заведешь за меня пару дел оперучета. И побыстрей. До возвращения Мухомора из РУВД.

— Ладно. Что тут у нас новенького? Я слышал, мокруха у меня? Как там, зацепки есть?

— Глухо, как в танке. Похоже, мафиозные разборки. Киллеровский вариант.

— А, ну, тогда вряд ли докопаемся. Ты глянь, что я сейчас у одного мафиозника изъял — справочку. Ха, ну ребята дают. Артисты. Я этого человека уже целый месяц пасу. За ним подвигов всяких — не сосчитать. А тут узнал, что он со стволом ходит, ну и прихватил. Думал, сейчас за ствол зацеплюсь, да орла этого на нары упрячу, а дальше уж потом крутить буду. А он мне во — справочку.

Я взял протянутый Женькой листок и прочитал: «Справка. Дана настоящая гр-ну Кудрявцеву Анатолию Сергеевичу в том, что он только что нашел на улице пистолет системы „Вальтер“ и везет его для добровольной сдачи в территориальное отделение милиции. Начальник такого-то отделения милиции, майор милиции Иванов.»

— Да, оригинально.

— А ты хочешь, чтобы мы с ними справились. Нет, я не Дон-Кихот.

Женька погасил о стену окурок и вышел из кабинета.

Я поднялся, поежился, накинул тулупчик и подошел к окну. Пожалуй, я правильно сделал, послав Марии одно из писем. Страховочный вариант, так сказать. Они быстрее решат проблему правосудия. Нам до них далеко, они «Поле чудес» не смотрят и бумажки не пишут. Они действуют.

К отделению подъехал уазик. Из него осторожно вылез Мухомор, за ним — Шурик Антипов, и оба, о чем-то переговариваясь, направились к дверям. Ну все, сейчас начнется. Осторожно, двери закрываются, следующая станция конечная. Товарищ Ларин, ваш выход, не забыли?

Охота на крыс

ГЛАВА 1

— Урод! Козел! Червяк усатый! Ментяра! Идиот! Мудила тряпочный! Маромой! Чмо! Чтоб тебя…

Прошу не волноваться. Указанные комплименты прозвучали не в ваш адрес, а только в мой. Самое обидное, что этот благозвучный наборчик вылетел из уст такой симпатичной милашки, что аж дух захватывало. Ах! Чего стоят одни ланкомовские губки, плавно изогнутые в слове «козел»! А эти мраморные зубки, слегка подпорченные нежным налетом никотина, а эти чудные кудряшки, подкрашенные хной! А глаза! Боже мой, такие встретишь только на обложках самых престижных журналов.

Признаться, я был огорчен до глубины души. Не оскорблен, а именно огорчен. Женщина, а в особенности женщина симпатичная, не может оскорбить настоящего мужчину. А я что ни на есть настоящий. Правда, никак не пойму, почему мне приписали эпитет «усатый червяк» — у меня вроде усов нет, и на червяка я ничуть не похож. Но переспрашивать, а тем более уточнять, у меня желания не возникло. Тем более, что уже было не у кого. Крошка, хлопнув дверью, выскочила в коридор.

Я глубоко вздохнул и откинулся на стуле, покачиваясь на его скрипучих ножках. Ну что за ерунда? Не найдешь преступника — козел, найдешь — опять козел. Можно подумать, я заставлял муженька этой симпатяжки кидаловом, ой, простите, мошенничеством заниматься. Я ему, что ли, деньги на ксероксе печатал и в руки совал? Ага, а потом я же привел его в универмаг и бумажки эти стал, вместо долларов, доверчивым гражданам подпихивать. Нет, похоже, это был не я. Я, к его несчастью, имел глупость вмешаться. Но он тоже хорош, совсем оборзел. У него уже и ксерокопии кончились, так он обычную бумагу на валюту менять начал. И откуда я мог знать, что он такой крученый-верченый, с кучей всяких связей, красоткой-женой и папой-депутатом? На тот момент от обычного динамщика он ничем не отличался. Хотя даже сейчас, когда он сидит в камере, определенное сходство с динамомашиной в нем есть. А женщина героическая меня обласкала даже не за то, что я муженька ейного туда определил, а из-за какого-то пустяка — не дал ей и ее приятелям поболтать с потерпевшим. Ну конечно, знаю я такие разговорчики. После них потерпевший весь такой стеснительный, пугливый. Может такую чушь нести, что просто неудобно становится. Вплоть до того, что он специально бумагу за валюту покупал, правда, сейчас уже не помнит у кого, когда и где. А как он в милиции оказался, извините, забыл.

Так что, как говорят в армии: «Отставить разговорчики! Тут вам не здесь!» Вот проведет следователь опознание, допросит всех, арестует мальчонку, тогда и болтайте на здоровье. Я там уже ни за что не отвечаю, все вопросы к следователю.

А поэтому я и червяк усатый, и мудила, и не помню что еще такое. Да, ладно, пустяки, зато какая девчонка симпатичная. И что она в этом жулике нашла? А может, он и ее кинул? Может, до свадьбы с ней ксерокопия Бельмондо гуляла, а после он сам нарисовался?

Но все равно, в следующий раз, чтобы избежать напрасных оскорблений, прежде чем задерживать преступника, буду уточнять, кто у него родственники.

Я поднялся, глубоко вздохнул, набрав полную грудь кабинетной атмосферы, исполненной смесью «Пуазона» и «Кэмела», оставшейся после дамочки, и открыл форточку.

За окном весна. Отличное время. Свежая грязь, кое-где гололед, огромные мухи и остатки черного снега на газонах. Расцвет духовных сил и энергии. Любовь опять же, а как же без нее? Меня вот, к примеру, так начальство полюбило, что одному Богу известно, как я еще работаю в органах. Регулярно, примерно раз в месяц мне делают последнее штатское предупреждение, но до сих пор так и не выгнали. Но я-то знаю почему. Выгонят меня — надо будет искать замену, а на работу нашу желающих немного. Опер на земле, то есть в отделении, — не слишком престижная работенка и, главное, весьма неблагодарная. Да вы же слышали только что. Куда приятнее быть опером Главка или, хотя бы, райотдела. Так что Мухомор — виноват, Грибанов Георгий Павлович, мой шеф, — хоть и грозится меня вытурить, этого он никогда не сделает. Кем он тогда руководить будет? Кого воспитывать и направлять в правильное русло? А так — я всегда под рукой. Много «глухарей» — товарищ Ларин, в чем дело? Мало бумаг — товарищ Ларин, вы чем на работе занимаетесь? Ну и так далее. Вы только не подумайте, что я вам жалуюсь или в жилетку плачусь. Знал, куда иду. А что касается бумаг, то есть у меня грешок, не люблю писать. А особенно не люблю писать то, что никому не нужно. Действительно нужную бумажку написать не жалко, в нашем деле она на вес золота, но макулатуру собирать в сейфе никакого желания нет. Я уже не пионер, сдавать не буду.

Вернувшись за стол, я раскрыл папку с «текучкой», чтобы, во-первых, заняться делом, а во-вторых, позабыть неприятный инцидент с женой кидалы. Так, что тут? Телетайп. «Прошу в срок до 20-го направить в наш адрес список кооперативных автостоянок (КАС), расположенных на обслуживаемой территории, а также указать, имеется ли оперативное перекрытие данных КАС. Зам начальника XYZ-отдела майор Потапов».

Вот здорово! Теперь, значит, если я дам ответ, что у меня на территории три стоянки и ни одна из них, увы, не перекрыта, то из Главка придет грозное требование «В срок до такого-то перекрыть»?! После этого я отправлю очередную депешу: «Согласно вашему указанию, перекрыл!!! О чем и рапортую». Таким образом, будет налицо руководящая роль Главка и мое усердие, в отчетах появятся недостающие галочки, в приказах — поощрения, а в ведомостях на премию — росписи. Ура! Ну, наконец-то, перекрыли. Все счастливы и довольны. Жалко, в КАС не знают, что их перекрыли, а то бы и там порадовались. А вообще что значит «перекрыть», а тем более «оперативно»? Я хоть и не в ладах с терминологией, но догадываюсь, что под этими туманными словами подразумевается, что я должен найти граждан, имеющих отношение к стоянкам, и сделать так, чтобы они мне потихоньку разъяснили, что на этих стоянках происходит. Сколько, к примеру, машин угнанных или кто там номера перебивает. Или еще что-нибудь, преимущественно — автомобильное.

Вот это и означает «перекрыть».

Теоретически все верно. Непонятно одно, каким образом я это должен сделать? Ходить по стоянкам и спрашивать: «А нет ли желающих немножко „постучать"“? Ну, допустим, выйдет из строя пара человек, скажут: „Готовы служить верой и правдой! Но, извиняемся за нескромный вопрос, что мы с этого иметь будем?“ На что я пожму плечами и отвечу, что кроме моего дружеского расположения, ничего. После этого наше тесное сотрудничество сразу завершится, толком так и не начавшись.

Я захлопнул папку и опять начал качаться на ножках стула. А что, я сегодня не дежурю, могу немножко и покачаться. Пользы от этого, правда, не больше, чем от перекрытия КАС, но зато веселее. Не успел я набрать достаточную амплитуду раскачивания, чтобы начать балдеть, как вдруг… Стоп, стоп! Я же сказал, что сегодня я не дежурю, и никаких «вдруг» произойти не может. Так что не волнуйтесь. А, это всего лишь мой коллега, Женька Филиппов, в принципе, ничем от меня не отличающийся, кроме того, что постоянно курит «Беломор» и сегодня дежурит.

— Киря, у метро тачку обстреляли, заявка только что прошла. Поедем за компанию, я чувствую, одному мне там не справиться.

Будь на месте Женьки, Шурик Антипов — опер, сидящий через кабинет, — я бы стукнул рукой по папке и заявил, что мне надо перекрывать КАС, а посему, извини, никуда не поеду. Но Женьке надо помочь, он меня тоже иногда выручает, да и вообще он нормальный мужик.

А поэтому я проверяю наличие боевого оружия, закрытость сейфа, опрятность внешности, хлопаю дверьми, и мы отчаливаем. Слава Богу, на УАЗике, а то обычно на заявки мы пешком ходим или на общественном транспорте добираемся. Но тут стрельба, дело не шуточное. У нас ведь не Чикаго, каждая стрельба — ЧП, надо соответственно реагировать.

— Что там? — спросил я у Женьки, когда машина тронулась.

— Я подробно не знаю. Говорят, обстреляли на ходу «иномарку», водилу наповал, из машины стащили дипломат и уехали.

— Ха, так это обычное ограбление, правда, со смертельным исходом. Придурки, зачем палить-то? Ну навели бы ствол, он бы и дипломат, и кошелек, и сберкнижку отдал. Да еще спасибо сказал бы. Что последнее время за мода пошла — палить почем зря?

— Не скажи. Марку они свою должны держать — не просто ограбить, а еще и шмальнуть. Мол, такие мы крутые, с нами не забалуешь. Грабителей много, а таких как мы — мало. Бойтесь.

— Козлы они, вот и все. И никаких теорий не надо.

Через пять минут мы были на месте. «Скорая» на сей раз оказалась оперативней милиции — желтая машина уже стояла посреди дороги, вокруг нее собралась толпа народу. Расстрелянный автомобиль — насколько я разбираюсь в марках, «Вольво» — застыл на осевой проспекта. Образовалась небольшая пробка. Машины гудели. Впрочем, все равно, всякое движение уже было перекрыто развернувшейся каретой «Скорой помощи». Наш УАЗик выехал на противоположную полосу и там остановился, окончательно разрушив планы водителей все-таки проехать дальше. Им теперь придется искать объезд.

Прямо напротив места происшествия находилась станция метро, что создало лишний, совсем ненужный интерес к происходящему. Очередная порция любопытных, выходя из подземельного чрева, тут же устремлялась к расстрелянной машине. Был «час пик», и народа прибывало с каждой секундой. Я искренне посочувствовал Женьке, которому надо было лезть в самую гущу, Впрочем, он и не собирался прикидываться воспитанным человеком — энергично заработав локтями, он начал прокладывать путь в толпе. Ввиду своего хрупкого телосложения следовать за ним я не рискнул а решил понаблюдать за действием со стороны. Через пару минут подъехала машина охраны и кто-то из руководства РУВД.

Для охраны попасть в эпицентр вообще труда не составило. Меньше, чем через минуту, вокруг «Вольво» образовался круг радиусом метра два, внутри которого остались только врачи, Женька и какой-то начальник, кто именно разглядеть я не смог. Тем временем, к метро подъезжали машины с руководством, с представителями прокуратуры, Главка и экспертно-криминалистического отдела.

«Довольно быстро», — подумал я. В круг входили все новые и новые лица, и когда места опять не стало хватать, охрана снова принялась увеличивать свободное пространство при помощи своих ПР-73.

Я, конечно, тоже решил не оставаться в стороне — зря, что ли, я сюда ехал? Но в отличие от остальных, я устремился в толпу не как сотрудник, а как зевака с заготовленным заранее вопросом: «А что случилось?» Интересно послушать компетентнее мнение сограждан, а потом сравнить с истинной причиной. После этого можно научную статью писать на тему «Как рождаются сплетни».

Итак, задав крайнему упомянутый вопрос, я с интересом стал ждать ответа. Как водится в таких случаях, ответил не один, а сразу несколько человек. Вся история сводилась к тому, что какой-то деятель обстрелял машину из автомата и скрылся. Водитель погиб. Слава Богу, на проспекте больше не оказалось машин, и поэтому никто не пострадал. Все остальные возгласы уже относились к мафии, которая совсем обнаглела, бездействию властей и сравнению Питера с Сицилией. Поохав и посетовав за компанию, я вернулся к машине. Водитель, облокотившись на руль, дремал. Все верно, ему еще ночь работать, а мокрух он насмотрелся достаточно. Я не стал его будить и решил вернуться в отделение пешком. Мое вмешательство в происходящее все равно никому не нужно, а народу там хватает — уже и второй круг стал тесным. Разберутся. Правда, в душе я снимаю шляпу перед Женькой, которому немного не повезло — во-первых, это его территория и плюс он дежурит. Так что в отделение он вернется, пожалуй, только к утру.

Я как всегда оказался прав и, когда на другой день заявился в отделение, то ничуть не удивился, завидя Женькину физиономию. Одной рукой мешая какую-то бурду в стакане, второй что-то царапая в материалах, он беспрерывно зевал и передергивался. Я по себе знаю, насколько нелегко что-то писать после бессонной ночи, поэтому вполне искренне посочувствовал ему:

— Ну, Пинкертон, просыпайся, пора на сходку.

Женька опять зевнул и выдохнул на меня ядерную смесь перегара, кофейного напитка «Ячменный» и беломорного дыма.

— Держи. — Я кинул ему подушечку «Стиморол». — Почисти зубы, чтобы Мухомор не унюхал. Что пил-то?

— Ликер. Черт, только башка от него как чугунная. Зараза, а бутылка красивая.

— Не все золото, что блестит. Ну, поведай миру, что вы там наработали. Я надеюсь, убийца уже в камере?

— А, — махнул рукой Женька. — «Глухарь» со знаком качества.

— А зачем пили тогда?

— Ну, вот поэтому и пили.

— Понятно. Ладно, не ломайся, расскажи, почему у нас людей среди бела дня и прямо в машинах расстреливают.

— Обычное дело. Шофер «бабки» в банк вез. Лимонов эдак сто, а если точно — семьдесят. У метро его тачку обошел «Форд». Как говорят, в нем водила был и пассажир. Вот этот пассажир на ходу дал залп по «Вольво», потом выскочил, хвать дипломат с сидения, назад в «Форд» и был таков. С проспекта сразу свернули и дворами ушли. Хотя никто собственно за ними и не гнался. Слишком нагло сработали.

— Номер тоже никто не запомнил?

— Ну естественно. А скорей всего, номеров и не было.

— А «бабки» откуда такие?

— Шофер в фирме посреднической работал. Закупки из Испании — шмотки, продукты, ну и так далее. Как везде. Деньги — этой фирмы.

— Интересно. И кто ж это его одного с такой суммой выпустил? Как минимум двоих охранников надо. А, простите, в банк он деньги как должен передать? Вот вам чемоданчик, в нем лимончик, просили передать? Так что ли? Где гарантия, что он такие деньги вообще довезет? Между прочим, если бы его не грохнули, я бы материал отказал. Мол, сам свистнул, а на мафию сваливает.

— Я не знаю подробностей. Мне с хозяином этих денег и поговорить-то не дали. Его сразу на Литейный увезли. Поэтому что да почему, я не в курсе. Мне сказали свидетелей опросить, вот я их и опрашивал.

— Приметы-то стрелка запомнили?

— Да, если хочешь, в блокноте прочитай. — Женька кивнул на свою записную книжку. — Неохота повторять.

Я взглянул на Женькины записи.

— А стреляли из чего?

— Похоже на АК. Патроны стандартные.

— Так. Сейчас Главк выжмет из директора этой конторы все что можно, если получится — раскроет, а нет — к нам с проверкой приедет: почему мы не раскрыли?

— Мне уже Мухомор намекнул, чтобы начинал справки писать. Вот этим и занимаюсь все утро.

— Ладно, время, пошли на сходку.

Как выяснилось, за минувшие сутки, помимо убийства, произошло две квартирные кражи — одна на моей территории — один грабеж и несколько вымогательств. Со всем этим разбирался Шурик Антипов, бывший вчера в резерве. В результате у нас оказалось возбуждено семь «глухарей». Ну, квартирные кражи — понятно, тут никуда не денешься, регистрировать надо. Но вот мужичка, который бабенку где-то подснял с известной целью, а она его подпоила и позвала своих знакомых, которые вынесли потерпевшему всю хату, можно было и прогнать. Нечего баловать, пускай сам ищет. Но Шурик у нас юрист: есть состав преступления — возбуждаем. Хотя, может, он и прав. А вот если б я вчера в резерве был и не отшил бы этого мужика, то получил бы сегодня от Мухомора очередное последнее китайское.

Но это было вчера, а сегодня дежурю я, а в резерве — Филиппов. Он отправится спать, и мне придется отбиваться одному. Ничего, не впервой.

Получив ценные указания от начальника, мы разошлись по кабинетам. Я для начала позвонил Вике, своей знакомой подружке, но она к телефону не подошла, значит уже ушла на работу. А ее собака — ньюфаундленд Бинго — даже если и ухитрится снять трубку, разговаривать со мной не станет.

Время до обеда прошло довольно спокойно. Разобравшись с парой мелких заявителей, я, покачиваясь на стуле, решал кроссворд. Нельзя же все время о работе думать, надо и психологическую нагрузку снимать.

Я так увлекся, что даже не услышал стука в дверь и поэтому, естественно, не заметил вошедшую в кабинет женщину.

— Можно? — раздался тихий голос.

Я оторвал голову от кроссворда, автоматически смахнул газету со стола и, сделав внимательное лицо, кивнул на стул.

— Пожалуйста. У вас что-нибудь случилось?

— Случилось. Мужа убили.

— Боже мой, когда?

— Вчера, в машине, у метро.

— А, это вчерашний водитель. Да, да, в курсе. Вы что-нибудь хотели узнать или наоборот — сообщить?

Я внимательно оглядел посетительницу. Довольно привлекательное лицо, одежда по моде. Маленькие бриллиантовые серьги в ушах, такое же колечко на пальце. Неплохо для жены шофера. Хотя, если сейчас халтурить, можно хорошо приподняться, а халтурят почти все.

— Мне нужно разрешение на захоронение, — произнесла она, поправляя растрепавшиеся на ветру волосы. — В дежурной части сказали, что у вас можно взять.

«Ничего удивительного, в нашей дежурной части могли и на луну послать», — про себя подумал я, но вслух сказал:

— Увы, я не могу дать вам разрешения, это, к несчастью, не в моей компетенции. Вам надо в прокуратуру, к следователю, который ведет дело.

— А он разве не здесь?

— В отделениях милиции не бывает следователей, тем более, следователей прокуратуры.

— А вы кто?

— Я оперуполномоченный.

— Господи, футболите туда-сюда.

— Минуточку. Я вас пока никуда не футболю. Горе я ваше понимаю, но извините, есть определенные правила игры. Следователь ведет дело — он процессуальное лицо, только он может дать вам разрешение. А мы должны установить и задержать преступника. Следователь нам дает поручение найти, мы ищем. Ну, в двух словах нашу систему не объяснишь.

— Вижу я, как вы ищете, — кивнула женщина на кроссворд.

Черт, прокол. Надо быть внимательнее.

— Голову вы людям морочите, а не ищете. Как в прокуратуру-то добраться, можете объяснить?

— Могу.

Я дал вдове адрес и рассказал, как туда ехать. Она взяла листок и, не попрощавшись, вышла.

Да, неудобно получилось. Но не объяснять же ей, что это не моя территория, что я занимался психологической разгрузкой и что вовсе не хотел ее обидеть. Ей не до того. Найдем, не найдем — мужа не вернешь. Но это поначалу, потом захочется правосудия, а кого судить — неизвестно, вот и сыплются комплименты в наш адрес — даром едите народный хлеб. Да, есть грешок, кое-кто действительно кушает этот хлеб даром. Но себя лично я к таким не отношу и по мере скромных моих сил и средств пытаюсь разобраться в происшедшем. Не всегда, конечно, получается, но в конце концов я не Господь Бог, я обычный человек с незаконченным высшим медицинским образованием.

Правда, если честно, то за шесть лет работы опером прыти у меня поубавилось. И мало того, как подметил Шурик Антипов, я стал циником. К людям не по-человечески отношусь. Что касается циника, то, может, он и прав. Какой-то вы, товарищ Ларин, бес-с-сердечный, раньше вроде таким не были. А на это я скажу, что с кем поведешься… Среда обитания, как говорят психологи, окружающая атмосфэра. А когда у меня появился цинизм, вспомнить я точно не могу. Цинизм подкрался незаметно. Вообще-то он накапливается внутри, как усталость. Постепенно. Вместе с обстоятельствами, с жизненными. И работай я сейчас инженером или педагогом, то, может, не было бы у меня нынешнего цинизма и смотрел бы я на происходящее удивленно-возмущенным взглядом и вопрошал: «Как же-так?»

А все почему? Потому что не сидел тот же инженер, к примеру, с двадцатилетней девчонкой в кабинете и не выслушивал ее рассказов про то, как она своего трехмесячного ребенка вынесла зимой на балкон в одной распашонке и оставила на морозе. А потом вызвала «скорую», которая констатировала смерть от воспаления легких. Что ж вы, мамаша, не уберегли?

А в паузах своего монолога читала мне эта мамаша Есенина: «Ты меня не любишь, не жалеешь…» Мол, нравится ей очень Есенин, аж до «не могу».

И я не вскакивал со стула, как нормальный, благородный, чувствительный человек, и не бил я по морде эту сопливую мамашу за то, что она свое дитя за ненадобностью угробила, а теперь Есениным прикрывается. Сидел я спокойно и слушал.

И даже кивал головой. И только за то, что я ее слушаю и киваю, девчоночка эта принесла мне кое-что в своем клювике. Чтобы я смог где-нибудь что-нибудь «перекрыть». Оперативно. Не обязательно КАС, а хотя бы тот же военный магазин, где мамаша эта трудится и куда воровская братия шмотки таскает «паленые», краденые то бишь.

И не сидел благородный и высоконравственный педагог с Витькой-Дуплетом и не слушал, как тот своему приятелю-корешку голову кухонным ножичком отпилил. И не подливал он Витьке самтрестовский коньячок и не смеялся вместе с ним, когда тот вспоминал, как у покойника открылись глаза и кудлатая башка полностью отделилась от тела. А вот я слушал все, подливал и смеялся… И было у меня в голове тогда только одно: «Ты не молчи, Витек, ты давай, журчи, я тебе и коньячок, и сигаретку, потому как если ты замолчишь — все, труба. Выпустит тебя следователь, и пойдешь ты дальше головы снимать…»

Я это, конечно, не в укор инженерам и учителям. У них своя работа, у меня — своя. Это я к вопросу о цинизме. О среде обитания, о чутком отношении к гражданам, о жизни, в конце концов. Да хватит, товарищ Ларин, оправдываться. Ты не на товарищеском суде и не на ковре у прокурора. А что есть — то есть. Бес-с-сердечный ты, бес-с-сердечный. Сухарь.

Ну, ладно, время обеда. Я накинул куртку, предупредил дежурного; что пора пожрать и вышел на улицу. Погода не улучшилась — тот же гололед, та же слякоть. Перепрыгивая через лужи, я направился в столовую. Проглотив дежурный обед, я решил прогуляться до места вчерашних событий. Не то чтобы специально, а так, послушать сплетни, купить свежую газетку, одним словом, разбазарить тридцать минут, оставшихся у меня от обеда.

Никаких следов от вчерашнего происшествия уже не осталось. «Вольво» убрали, асфальт вымыли. Торговцы продуктами и сигаретами пританцовывали на легком весеннем ветерке. Мимо меня прошла девушка с крайне тоскливым взором. Ровно через секунду я понял истинную причину ее грусти, потому что ноги мои подлетели кверху и я всей массой рухнул на тротуар, поскользнувшись на еще не оттаявшей лужице. Самое обидное, что при этом мой кулак ударил меня по моему же лицу. Я бы ему этого никогда и ни за что не простил, будь он чужой.

В результате удара моя губа стала медленно, но верно надуваться. Во черт, а! Под скрытыми ухмылками прохожих я поднялся и отряхнулся. Одежда пострадала несильно, так как грохнулся я не в лужу.

Прикрывая распухающую губу, я побрел дальше. Хороший у меня через полчасика видон будет. Надо что-нибудь пооригинальнее придумать, а то ведь никто не поверит, что я просто упал.

— Кирилл, — донесся до меня чей-то окрик.

— Привет, Степаныч, — поздоровался я, обернувшись на голос своего знакомого торговца газетами.

— Что не подходишь?

— Извини, не заметил. Тут вот незадача одна, — указал я на губу.

— Что такое?

— Да грохнулся. Гололед. Здорово распухло?

— Извини, как гласит восточная мудрость, горбун не увидит твоих бородавок, если ты не увидишь его горбов, — засмеялся Степаныч. — Ничего нет.

Степаныч был интересным мужиком. Ему стукнуло уже под пятьдесят, а может и больше, я точно не знаю. В молодости он сидел за политику, имел два высших образования, философский склад ума, небольшую склонность к пьянству и веселый характер. На свою небольшую пенсию он просуществовать не мог, а поэтому подрабатывал продажей газет у метро, а по весне к лотку с газетами присоединялись еще и медицинские весы, на которых он за небольшую плату взвешивал всех желающих. Сейчас весы уже стояли на своем обычном месте, значит зима кончилась. Почти народная примета.

— Что-то ты похудел, — заметил он.

— Да, тяжелая зима, авитаминоз, отсутствие женской ласки и всякое такое прочее.

— В тебе сейчас семьдесят с половиной, не больше.

— С одеждой?

— Без.

— Здорово! Ты уже на глазок определяешь?

— Конечно. Весы так, для вида. А я наловчился, без них указываю. Никогда не ошибаюсь. Опыт.

— Понятно. Как нога?

— Ничего. Зимой побаливала, а сейчас немного отпустила.

— Мазью-то мажешь моей?

— Да, спасибо. И что ты в милиции делаешь? Шел бы в кооператив какой медицинский. Кстати, на вот, газеты. Я тебе отобрал, там подчеркнул, что читать, держи.

Степаныч протянул мне пачку старых газет. Он иногда снабжал меня прессой, причем новости зачастую были уже порядком устаревшими. Я не читал отмеченных им статей, но газеты брал, чтобы не обижать пенсионера.

— Там, почитай, и про вас есть. Интересно. Ужас, что творится. Как в гражданскую войну. Стрельба, убийства, грабежи. Куда мы катимся?

Я промолчал. Степаныч мог оседлать своего любимого «конька» и говорить без перерыва часами. Как, впрочем, и другие одинокие люди, которым просто необходимо общение.

— Да, — вздохнул он. — Как-то мы упрощенно живем. Сначала Маркса начитались — мир состоит из богатых, бедных и прибавочной стоимости и, чтобы хорошо жить, надо ликвидировать первое и последнее. Ликвидировали. А теперь поняли, что ошибочка вышла. Крути назад, ликвидируй что-нибудь другое. Лучше второе и третье. Чтобы сразу всем богатыми стать. Вот так. Сразу. Не создавая, а только ликвидируя. Отсюда и все наши беды.

— Не знаю, Степаныч, я не политик.

— Мы все не политики, — снова вздохнул он. — Отсидеться хотим.

— Извини, мне пора.

— Погоди. Знаешь, наверное, пальба здесь вчера была?

— Слышал конечно. Сам выезжал.

— Выезжал, а не подошел. Не хочешь со стариком поболтать. Я-то тебя видел.

— Да нет, просто не до того было.

— Ладно, не извиняйся, я понимаю. А я ведь кое-что видел вчера. Мне же делать нечего. Газетами скучновато торговать, вот я и смотрю по сторонам.

— Да? И что?

— Хм. Был здесь вчера один любопытный фактик. Ко мне подходили, спрашивали, но я сказал, что ничего не видел. Не хотел говорить. Мне от вашего брата в жизни досталось. Но тебе скажу. Ты хороший человек, добрый. Погоди.

Степаныч продал экземпляр газеты прохожему, а затем снова повернулся ко мне.

— Вон, видишь, где троллейбус стоит?

— Ну.

— Минут за пять до стрельбы туда ремонтная бригада подъехала. На такой желтой машине. Они движение с одной стороны перекрыли, пробка получилась. Машины ход замедляли. И та, в которую стреляли, тоже остановилась. Тут ее и тра-та-та. А пока суматоха, стрельба, под шумок ремонтники и снялись. Вон в тот проулок. Я своим газетным сознанием думаю, что это не случайно. Тем более, троллейбусы ходили исправно, и что там эти ребята чинили, не знаю. Наверняка про них никто и не вспомнил.

— Погоди, погоди. А сколько их было?

— Двое, но я их не разглядел. Уже темнело, да и далековато это отсюда. Оба в желтых безрукавках.

— А машину не запомнил?

— Машина обычная, ремонтная. Но кое-что есть. Когда они уезжали, я бортовой номер разглядел, не весь, правда. Я сначала, как все, на стрельбу смотреть стал, уже потом про машину-то сообразил. Так вот, номер кончается на две восьмерки. Понял?

— Понял. А еще чего-нибудь интересненького не заметил? Стрелка, например?

— Да его все видели. Плотный такой, в красной куртке и «петушке». Тут же свидетелей уже опрашивали.

— Да то-то и оно, что кроме этой куртки и шапки, никто ничего и не запомнил.

— Почему никто? Могу я тебе одну примету дать. Правда, не знаю, насколько она поможет. Слушай. Он весит ровно восемьдесят два кило. С одеждой. Восемьдесят два. Запомнил?

ГЛАВА 2

Я раскачивался на стуле в своем кабинете и ждал посетителей. Мне везло, их пока не было. Заодно я прикидывал, что хорошего может принести мне знание двух цифр с борта ремонтной машины и брутто стрелка. Его красную куртку я в расчет не брал. Это довольно старый трюк. На противозаконные подвиги всегда одевают что-нибудь броское. Это отвлекает внимание от основного — от лица преступника, потому что все смотрят на его яркий костюмчик. Потом на хазе бойцы снимают свои маскарадные одежи и уничтожают их, и в протоколах не остается ни одной нормальной приметы преступников, кроме красных, рыжих или желтых курток. Психология. Стало быть, с головой дружат. А здесь ремонтники какие-то непонятные. Это же риск. И номер могут запомнить, и бригаду, как потом обставляться?

Минут десять назад я позвонил в ремонтное управление и узнал, что никаких нарушений контактной сети вчера в районе стрельбы зарегистрировано не было. Выходит соучастие в форме пособничества. Теперь вопрос — стоит ли мне передавать эту любопытную информацию в Главк, в прокуратуру или хотя бы Филиппову? Пожалуй, нет. Хоть Женька и мой корешок, но он тут же отсемафорит выше. Нет, мне не жалко, все равно это не моя территория, но хотелось бы узнать, что дальше будет, скажем так из интереса спортивного, а заодно и отличиться. Я ведь по натуре эгоист. Но в хорошем смысле этого слова. Кстати, и за кроссворд перед женой убитого реабилитируюсь. Решено, покопаюсь втихаря, а не получится, дам возможность отличиться другим. Вообще при серьезных вариантах чем меньше народа что-то знает, тем лучше. А что я, собственно, планы радужные строю? Может, знают уже все про машину эту и даже нашли ее.

Вот с этого, пожалуй, и начнем.

Я набрал номер прокуратуры, узнал, кто из следователей вчера дежурил, и перезвонил ему. Следователь оказался на месте. Я знал его довольно хорошо, поэтому никаких лишних вопросов по поводу моего звонка у него не возникло. Раз интересуюсь, значит надо. Прежде всего я уточнил насчет физиономии убийцы.

— Ничего хорошего. Столько людей его видели, а фоторобот никто составить не может. Все его чертову куртку да шапочку запомнили, а лицо — никто.

— Многих опросили?

— Человек десять. Но протоколы принципиально ничем друг от друга не отличаются. Да хоть сотня свидетелей была бы, все равно б ничего нового не узнали.

— Понятно. У меня просьба. Дай адресок фирмы этой, ну, чьи деньги были. Что, кстати, директор лопочет?

— Да так, отбрыкивается. Деньги какого-то приятеля — тот попросил их в банк через безнал перевести. Вот водитель и повез их в банк. Директор никого не подозревает.

— Прекрасно. Люблю, когда никого не подозревают. Это само собой наводит на подозрения.

— А зачем тебе адрес?

— Ну как зачем? Ты же опытный работник. Книжки по криминалистике в детстве читал? Что там написано? Что потерпевший, а наш друг по большому счету потерпевший, сразу после преступления находится в состоянии стресса и многого не помнит. Но постепенно, используя стимуляторы типа «Русской» или просто самовнушение, выходит из этого состояния и многое вспоминает. Вот тут и надо хватать его за жабры и тащить сюда, пока он опять что-нибудь не забыл. Что я и попытаюсь сделать.

— Ну, ты, надеюсь, поделишься со мной, если он что-нибудь вспомнит?

— Какие вопросы?!

— Лады, записывай.

Я записал на календарик рабочий и домашний телефоны директора, а также его данные.

— За сегодня ничего не наработали?

— Мы — нет, может, у Главка что-нибудь получилось. Все, пока.

Вот какой я обманщик. Тра-ля-ля. Все, шутки в сторону, Сейчас, соберемся с мыслями, сделаем умное лицо и позвоним. Тыр-тыр-тыр.

— Алло! Мне Станислава Игоревича.

— Слушаю.

— Это из милиции. Моя фамилия — Ларин. Хорошая такая фамилия, но вам она ничего не скажет. Я бы очень хотел с вами встретиться, сами знаете зачем. Поговорить. А вы думали водки выпить?

Все это я выпалил за три секунды и теперь ждал достойного ответа.

— Постойте. Какой Ларин, зачем встретиться?

— Ну вот те на. Не мою же машину обстреляли и не мои денежки помыли.

— Да, но я вчера уже все рассказал на Литейном.

— Погодите, погодите. Во-первых, вы были взволнованы и наверняка многое позабыли, а во-вторых… О Господи, да если б у меня такую сумму увели, я б куда угодно побежал. Вы что, не хотите свои денежки обратно получить?

— Хочу, конечно, но мне, право, все-таки не понятно… Да и времени, честно говоря, нет, — с явным раздражением ответил директор.

— В таком случае, вынужден напомнить, что дело здесь даже не в ваших больших деньгах, а в том, что из-за них был убит человек и ваша прямая гражданская обязанность оказывать органам правосудия посильную помощь. А если вы будете избегать оказания этой помощи, то вас просто-напросто доставят сюда приводом. Комфорт не гарантирую.

— Ну, хорошо, куда мне подойти?

Я, признаться, не хотел беседовать с ним у себя. Будут лишние вопросы от коллег.

— Я сам приеду. Завтра, в десять. Да, на работу. Вы будете на месте?

— Буду.

— Отлично. Постарайтесь дожить до завтрашнего утра, а то, знаете ли, всякое бывает. Всего доброго.

Я повесил трубку. Такое нежелание являться в милицию меня все время удивляет. Не в тюрьму же я приглашаю его садиться. Правда, бывает, что после беседы трудящиеся и в самом деле прямым ходом туда направляются. Но этой крайне редко.

Я встал и подошел к небольшому зеркалу на стене. Губа распухла основательно. Пожалуй, к Вике я сегодня не поеду, а то Бинго не признает, еще в клочья разорвет. Да и вообще, неприлично в таком виде с девушками встречаться. А посему сегодняшний вечер я посвящу ремонту своей однокомнатки, а то уже второй месяц не могу обои доклеить.

Утро следующего дня никаких существенных улучшений в погоду не внесло. К гололеду добавился мокрый снег, что окончательно испортило климатические условия. Исключительно из гуманных соображений не стану вам рассказывать, как я ехал на работу в грязном троллейбусе, как потом сидел на сходке у Мухомора, выслушивая его нудные нравоучения, и как наконец опять оказался в своем сыром и тесном кабинете, где, несмотря на весну, было достаточно холодно. Не согревала даже предстоящая встреча с Станиславом, как его, секундочку… Игоревичем. А если ко всему прочему добавить еще и больную губу, то хоть вешайся. Но вешаться я не собирался, а поэтому, сунув под мышку пистолет, поехал на встречу. Контора или — благороднее — офис находился не так далеко от отделения — несколько остановок на грязном троллейбусе. Находись он дальше, я, наверно, пригласил бы директора к себе. Плевать на конспирацию.

Офис располагался в здании парикмахерской, занимая несколько полуподвальных помещений. Никаких вывесок или других опознавательных знаков я не обнаружил, поэтому долго дергал все ручки подряд, пока не наткнулся на нужную дверь. Причем наружный вид двери больше бы соответствовал входной дыре какой-нибудь гопницкой кваритиры. Однако внутреннее убранство заметно отличалось в лучшую сторону. Длинный коридор, оклеенный фирменными рельефными обоями и отделанный деревом, стильные светильники. Из трех имеющихся в коридоре дверей я выбрал ближайшую и оказался в просторной комнате. Вероятно, это и был офис. Телефакс, компьютеры, галогеновые лампы, жалюзи, огромный аквариум. За одним из компьютеров сидела молодая дамочка, другая склонилась над столом. Ну никакой техники безопасности. Заходи, наставляй пистолет и забирай хозяйство. Где ж тут с преступностью справиться?

Девушки, никак не отреагировав на мое появление, продолжали весело сплетничать,

— Здравствуйте, девушки, — дал о себе знать я. — Мне — Станислава Игоревича.

— Вы из милиции?

— Из нее.

— Он немножко задерживается, просил подождать. Присаживайтесь.

Я плюхнулся в указанное мне крутящееся кресло и закинул ногу на ногу.

Девчата опять принялись за свои разговоры, не обращая на меня ровно никакого внимания. Я от нечего делать стал изучать их достоинства. Одной было лет двадцать пять, второй — чуть меньше. Обе, пожалуй, вошли бы в десятку на районном конкурсе красоты. А судя по одежде и украшениям, их красивая внешность довольно-таки неплохо сочеталась с материальным достатком. На дисплее компьютера высвечивались какие-то таблицы, в которых я бы и при всем своем желании ничего не разобрал.

— А я Светке и говорю, ну куда ты лезешь в это ярмо. А она — годы уходят, годы уходят, парень хороший, — щебетала младшенькая старшей. — А я ей: «Ну, и живите так, без свадьбы». Нет, ей постоянства хочется, спокойствия. Все-таки я ее не понимаю.

— И не говори, — ответила вторая. — А сколько хлопот сразу?! Вон, Кристинка замуж выходила — так на ней лица перед свадьбой не было. С ее фигурой платья не подобрать. Хорошо я посоветовала на Обводный съездить, в ателье, только там и сшили. А ресторан, а очередь во дворец. И все на нервах.

— Нет, я пока замуж не собираюсь. Это удовольствие никогда не поздно получить.

Девушка налила себе чаю и начала листать какие-то документы.

Я улыбнулся. А может, это такой трюк — заманивать незнакомых симпатичных мужиков в свои сети? Ведь, несмотря на губу, я выглядел весьма эффектно.

— Что ты мучаешься? — спросила молодая труженица у старшей. — Так до обеда провозишься, сними копию на «ксероксе».

— «Ксерокс» Стас забрал, он ему нужен был.

— Нам нужнее…

Она прервалась на полуслове. Дверь в комнату слегка приоткрылась, и в комнату заглянул мужчина лет тридцати.

— Вы не из милиции? — обратился он ко мне.

Я кивнул.

— Пойдемте в мой кабинет. Ирочка, если будут спрашивать, не соединяй, меня пока нет.

Станислав Игоревич не был похож ни на одного из известных мне артистов. Его внешность была абсолютно не запоминающейся, средней, так сказать. Я бы даже не узнал его, встреть я его вновь. Мало того, он не был похож и на тот образ коммерсанта, который сложился в моей голове. Никакого драпового пальто или кожаной пропитки, никаких навороченных часов, цепочек, колечек, кожаных дипломатов. Все гораздо скромнее. Мы пересекли коридор и зашли в следующую от входа дверь.

Станислав Игоревич снял куртку, сел за стол и предложил мне присесть. Его кабинет ни в чем не уступал кабинету незамужних девчат. Я даже обстановку его не буду вам описывать. Зайдите, если хотите, в приемную мэрии и посмотрите сами. Здесь было не хуже.

— Вы извините меня, — произнес Станислав Игоревич. — Вчера день такой напряженный был, голова кругом шла. Я как-то сразу и не сообразил, что Сережу убили. Хотя я же на Литейном все рассказал, так что ваш звонок меня удивил.

— Все очень просто. Я работаю в том отделении милиции, на территории которого застрелили водителя и непосредственно обслуживаю этот участок.

Женька сгорел бы от негодования, если б услышал мое вранье — его участок был куда лучше, чем мой.

— А поэтому я кровно заинтересован в раскрытии данного преступления. Как я уже говорил, моя фамилия Ларин, звать Кирилл Андреевич.

— Очень приятно. Вот, возьмите. — Станислав Игоревич протянул мне визитку.

Я взглянул на карточку.

«Коротков Станислав Игоревич. СП „Эспаньола“, директор.» Далее следовали телефоны-телефаксы.

— Станислав Игоревич, я думаю, вас не затруднит повторить все, что вы рассказали на Литейном. Для начала о вашей конторе, о, виноват, о вашей организации. Когда открылись, чем занимались, каков штат, ну, и все остальное.

— Хорошо. В таком виде, то есть как «Эспаньола», мы работаем не так давно, около двух месяцев. Хотя под другим статусом мы просуществовали более двух лет. Начал я почти с нуля, организовав небольшое предприятие по производству мебели. Скопил денег и рискнул. Но дело пошло не очень, ввиду нашей несовершенной налоговой системы. Производить было крайне невыгодно. Поэтому я переориентировался на посредничество. Немного повезло, познакомился с испанцами, заключили удачный контракт на поставку кое-каких строительных материалов. Постоянного офиса я тогда еще не имел, снимал помещения, где мог. Вот. Дело удалось, появился капитал. За два года мы поднялись достаточно высоко. Сейчас торгуем не только материалами, но и продуктами. Здесь подвернулось подходящее помещение, хотя, по-прежнему, оно не наше, мы его арендуем. Помимо этого, есть небольшой склад в другом районе. Часть товара храним в подвале. Штат небольшой — я одновременно и обыкновенный, и коммерческий директор.

— А что, есть разница? — перебил я.

— Конечно. Директор руководит предприятием — набирает штат, находит помещения, транспорт, тогда как коммерческий директор занимается только поиском продавцов и покупателей, а также заключением контрактов. Здесь я один на эти две должности. Как Брежнев.

— Понятно.

— Кроме меня, у нас работает главный бухгалтер, секретарь — вы с ними уже знакомы — диспетчер, кассир и менеджер — они занимают дальнюю комнату. Также есть два водителя. Вернее, уже один.

— Отлично. — Я достал свой блокнотик и ручку. — Теперь, пожалуйста, про тот день. Как получилось, что водитель оказался один в машине, имея на руках такую сумму денег?

— Это был самый обычный день. Я с утра был в налоговой, затем ездил на склад.

— На «Вольво»?

— Нет, у нас две машины и грузовик.

— А водителей всего двое?

— Вполне хватает. Грузовиком мы пользуемся лишь время от времени. Так вот, затем я заскочил в исполком и вернулся в офис. Сергей уже к тому времени уехал.

— Простите, насколько я знаю, чтобы попасть в банк, надо обладать пропуском, и во-вторых, там необходимо заполнять квитанции. У вас же есть на то кассир и бухгалтер.

— Совершенно верно. Лариса Андреевна, вы ее видели, обычно ездила с Сергеем, но в тот день она плохо себя чувствовала, сидела дома на телефоне и должна была в назначенный срок подъехать к банку. Она иногда так делает.

— Они всегда вдвоем возят деньги?

— Разумеется.

— Не страшно?

— Дело в том, что мы крайне редко возим большие суммы, и лотом, про это никто не знает.

Я усмехнулся. Постоянно сталкиваюсь с нашим русским принципом «на авось». Никто не знает. Не знали — узнали. И очень хорошо.

— Так, теперь о деньгах. Откуда такая сумма? Ведь у вас небольшой оборот. Или я ошибаюсь?

— Оборот у нас действительно небольшой. И в среднем мы сдаем в банк по два, по три миллиона.

— Вы меня не просветите, а зачем наличка вообще сдается в банк и откуда она появляется в вашей конторе?

«Черт, опять эта контора вырвалась. Да и пошли они, не буду больше поправляться, у нас не встреча на высшем уровне».

— Это элементарно. Допустим, мы за валюту покупаем товар. Затем заключаем сделку на его продажу. Расчет уже в рублях. Полученые от торговцев деньги мы и сдаем в банк. Затем на бирже покупаем валюту уже по безналичному расчету. Вообще-то, между нами говоря, банкам запрещено принимать от таких предприятий, как наше, наличку, но у Ларисы хорошие отношения в банке, и у нас принимают.

— А откуда позавчера появилась такая сумма?

— По той же причине. Мой знакомый получил крупную прибыль в результате одной сделки. Ну, и попросил меня часть выручки сдать в банк, ввиду того, что у него там связей нет.

— Знакомый тоже коммерсант?

— Да, но начинающий, так сказать. Я уже говорил, ему повезло.

— Так значит деньги не ваши?

— Наших там было два миллиона.

— Вам придется возвратить ему остальную сумму?

— Придется. В крайнем случае грузовик продам. Да Сергея уже не вернешь.

Коротов достал из стола пачку сигарет, предложил мне. Я отказался.

— Теперь о главном. Вы, вероятно, догадливый человек и понимаете, что появление позавчера возле метро «Форда» вовсе не случайное совпадение. А стало быть, какой-то или какие-то граждане были в курсе событий, знали сумму, маршрут, время и машину. И эти граждане, чтоб их, подарили или продали эту информацию другим гражданам, у которых вообще отсутствует понятие о совести, зато присутствует автомат Калашникова. Каково ваше мнение на сей счет?

— Я думаю над этим уже два дня. Но пока никого не могу заподозрить. Просто это никому из наших не нужно.

— Тогда давайте решим, кто мог знать все перечисленные мною тонкости.

— Ну, во-первых, я сам, затем Лариса, это тоже понятно. Сам Осипов, ну, Сергей. Также про эту сделку знал наш менеджер, но вряд ли он знал, в какое время деньги повезут в банк. Вот, пожалуй, и все. Я не афишировал эту операцию.

— Вам обещали за это проценты?

— Никакой речи о процентах не было, договор был чисто дружеский. Я ведь говорил, что банки не любят принимать нал.

— А, кстати, этот ваш приятель, он ведь тоже был в курсе?

— Нет, нет. Да, он передал мне деньги, но когда их повезут в банк, просто не мог знать.

— А проследить?

— Нереально. Можно проследить машину, но узнать, есть ли в ней деньги или нет, невозможно.

— Ясно. Сами вы, естественно, никому не рассказывали…

— Конечно.

— Тогда перейдем к Ларисе. Мы можем иметь честь подозревать эту особу?

— Маловероятно. Лариса работает у меня с самого начала. У нас уже не деловые, а дружеские отношения. У нее хорошая зарплата, я ей абсолютно доверяю.

— Но соблазн велик.

— Нет, нет, Лариса не тот человек, чтобы пойти на такое. Я даже не хочу подозревать ее в этом. Поверьте, я разбираюсь в людях.

«Мы все разбираемся, — подумал про себя я, — только потом делаем большие глаза и раскрываем в удивлении рот».

— Ладно. А этот, как его, менеджер-продюсер? Кстати, чем он занимается?

— Всем, что не связано с торговыми операциями. Реклама, связь, поиск складских помещений, транспорта, иногда поставщиков. Ну, и другими мелкими вопросами.

— Можно его данные?

— Да, пожалуйста.

Коротков достал из стола еще одну визитку и протянул мне. Я положил ее в свою книжечку.

— А он?

— Не думаю. Саша у нас недавно, до этого перебивался, где мог, я его взял, помог, так сказать, в трудную минуту. И не жалею. Толковый парень. Он мне благодарен и вряд ли подложил бы такую мину.

— Он был здесь позавчера?

— По крайней мере, когда я вернулся из исполкома, то застал его на месте.

— С кем он живет?

— С женой.

— Хорошо. Ну, а сам Осипов мог кому-нибудь трепануть? По пьяни, там, или еще как?

— Осипов, в принципе, болтливый парень был. Я понимаю, о покойниках или хорошо, или ничего, но что было, то было. Любил языком поболтать. Он у нас месяцев пять. В пьянстве я его не замечал, машину водил неплохо.

— Деньги хранились здесь?

— Да. В дипломате, у Ларисы в столе. Сергей должен был взять их и привезти в банк. Ключ от дипломата был у Ларисы.

— А когда деньги поступили к вам?

— Накануне.

— Их тоже привез Осипов?

— Да.

— В дипломате?

— Нет, дипломат — Ларисын.

— А почему она переложила их накануне в дипломат? Она что, предполагала, что заболеет?

Коротков смутился.

— Ну, не знаю, может, так удобнее. У нас нет сейфов, а сумма большая.

Во молодцы! Факс есть, а сейфа нет. Может им мой предложить в обмен, к примеру, на один компьютер. Буду на нем с Женькой в футбол играть.

— Добро. Вы больше ничего не хотите мне поведать?

— Рад бы, но я сам в раздумьях.

Я прищурил глаз и заговорщески прошептал Короткову:

— А как у нас с мафией?

А затем тихонько пропел на мотив «Ландышей»:

— Мафия, мафия, первый весенний привет…

— Не понимаю.

— И не надо меня понимать. В нашем любимом городе плохая погода, все время дожди, поэтому нужна «крыша» над головой. Хорошая «крыша», чтобы можно было спокойно продавать доски и бананы, содержать магазины, рестораны и казино. Чтобы через эту «крышу» не пролезли чужие и чтобы она защищала не только от дождя. А за хорошую «крышу» надо платить. Процентов этак десять-пятнадцать от прибыли. И все платят, потому что, если вовремя не заплатить, может приключиться какая-нибудь неприятность, вроде той, что случилась с вашим водителем. А отсюда и вопрос — достаточно ли аккуратно мы платим членские взносы и не было ли в связи с протечкой «крыши» какого-либо должка? Лимонов этак в семьдесят-сто?

— Но дело в том, что пока я не сталкивался, тьфу-тьфу-тьфу, с этой проблемой. У нас нет того, что вы называете «крышей», а поэтому нет и долгов.

— Ну, а попытка поставить эту «крышу» часом не предпринималась?

— Слава Богу, пока нет.

— Вот везучий человек.

— Просто мы не такая контора, с которой можно много поиметь.

Ага, ага, и он прокололся. Контора и есть контора, ха-ха!

Я откинулся в кресле. По-моему, для начала хватит, а то я уже утомился. Интересно, в Главке догадались, кто самая загадочная фигура в этой истории? Наверно не глупее меня. «Ларису Андреевну хочу, вах!» Бухгалтер, милый мой бухгалтер. Придется и с ней беседовать. Если бы дело происходило в Америке, в каком-нибудь кинофильме, я бы, закурив сигару и улыбнувшись суровой мужской улыбкой, пригласил милашку в уютный ресторан, где в паузах между жаркими поцелуями и возбуждающими танцами узнал бы тайну пропавших денег.

Я даже глаза закатил от сладостных мечтаний, но вовремя вернулся на родную землю. Взглянув на себя в висящее на стене зеркало, я и вовсе расстроился. Ну кто я такой? Какой-то опер на гособеспечении в драной куртке и с распухшей губой. И куда я могу предложить пойти посидеть? В лучшем случае, в кафе-мороженое, а если со спиртным, то в пивную. Хотя пиво я не очень люблю. Одним словом, с рестораном, поцелуями и танцами я пролетаю, но беседовать с Ларисой Андреевной все-таки придется.

Я захлопнул блокнотик, встал, поправил куртку и подошел к столу Короткова.

— Вот мой телефон. — Я записал номер на календаре. — Если что-нибудь вспомните, будьте любезны.

Выйдя за дверь, я пересек коридор и вновь зашел в знакомую дверь.

Лариса Андреевна щелкала пальчиками по калькулятору, слегка прикусив очаровательными зубками кончик авторучки. Боже мой, как тяжело разговаривать по служебным вопросам с симпатичными женщинами. В голову лезут всякие глупости. И если вовремя не взять себя в руки, можно и слюной изойти.

Я пододвинул стул и сел рядом с бухгалтером, вдохнув приятный аромат ее духов. Она обернулась на звук и, слегка приподняв брови, смерила меня вопросительным взглядом.

Как бы предвидя ее вопрос, я произнес:

— Да, да, я к вам. А вы хотели отделаться легким испугом?

Лариса Андреевна положила ручку на стол, поправила челку и повернулась ко мне. От движения ее руки, поправляющей прическу, мне стало просто нехорошо. Какая-то неестественная красота. На месте директора я платил бы ей только за то, чтобы она тут сидела и грызла авторучку.

— Как самочувствие? — для начала поинтересовался я, покачиваясь по кабинетной привычке на ножках стула.

— Не поняла.

— Но ведь вчера вы чувствовали себя так плохо, что даже не вышли на работу.

— Спасибо, мне уже лучше.

— А мне просто в кайф. Можно один глупый вопрос? Тут вот неприятность одна случилась — водителя убили, деньги увели. Вы случайно никому не рассказывали, что он с деньжатами поедет, и не нарисовали — тоже чисто случайно — маршрут движения машины и не упомянули — естественно, без задней мысли — время поездки, а? А то мы тут ломаем голову, а вдруг вы в курсе?

Лариса Андреевна усмехнулась.

— Вы все время прямо так, в лоб спрашиваете?

— Конечно. А зачем ходить вокруг да около и строить из себя миссис Марпл. Если у меня есть подозрение, что человек убил или украл, я его об этом прямо так и спрашиваю. Вдруг он сразу скажет, да, это я и не морочьте мне голову.

— В таком случае я также откровенно отвечаю, что я к этой истории непричастна. Почему вы решили, что это я?

— Я еще не решил, просто спросил на всякий случай. А почему? Потому что как-то вовремя вы приболели, так кстати переложили денежки в свой дипломатик и, что самое интересное, с точностью до минуты знали, когда эти денежки поедут в банк.

Лариса Андреевна слегка смутилась.

— Мне всю неделю плохо было. Я Стасу, ну, Станиславу Игоревичу, жаловалась. А накануне он мне сам предложил денек-другой дома посидеть. Поэтому я и не вышла на работу.

— Кто-нибудь слышал это разговор? Я хочу спросить, кто-нибудь еще знал, что вы заболели и не выйдете на работу?

— Да нет. Мы как раз в машине ехали. Я, Стас и Сергей. Я еще Сергею сказала, что позвоню ему и передам, когда в банк приезжать. Я из дома приехать хотела, мне оттуда ближе.

— Простите, а тюрьма там как, тоже неподалеку от вас расположена? Шучу. А вот на Литейном шутить не любят.

На самом-то деле и там шутников хватает.

Лариса Андреевна опять посмотрела на меня удивленно-негодующим взглядом. Это ей так шло, что я чуть не умер на месте.

— Вы что, пугаете меня?

— Нет, запугиваю. У-у-у…

Я улыбнулся.

— Итак, вы у нас непричем?

— Вероятно так.

— Хорошо, не буду вас отвлекать, щелкайте дальше, всего доброго.

Вы знаете, чем отличаются наши отечественные кабинетные стулья от импортных офисных? Они отличаются прочностью. На нашем стуле сколько ни качайся, он никогда не развалится. А вот на ихних… Да, самое неприятное, что я загремел костями прямо на глазах у такой симпатичной бухгалтерши. Стул разлетелся на запчасти. В довершение ко всему, падая, я перевернулся и ударился носом о линолиумный пол. Какая досада. А у меня даже не оказалось платка. Поэтому я схватил со стола Ларисы Андреевны лист бумаги и начал вытирать им кровь.

К слову сказать, и Лариса Андреевна, и Ирочка, сидевшая рядом, оказались девушками душевными — одна тут же побежала за водой, а другая, повторяя: «Боже мой, как же вы так?», крутилась возле меня, пытаясь оказать первую помощь.

Благодаря совместным усилиям, кровь удалось остановить, и я, зажимая бумагой нос, потихоньку направился к выходу, кивнув на прощание девчатам. На улице я задрал голову к небесам и застыл так на добрых пять минут. Убедившись наконец, что кровотечение прекратилось, я сунул окровавленный лист в карман и побрел на остановку.

Все, хватит. Ничего я тут не накопаю. Лучше буду кидал ловить. Это проще. Расскажу Женьке про машину с восьмерками, пускай занимается вместе с Главком. В таких вот раздумьях я вернулся в отделение. Филиппов, который был сегодня в вечер, уже пришел на работу и сидел в кабинете с молодым пареньком.

Завидев меня, он радостно воскликнул:

— Ого, кто это тебе рыло начистил?

— У меня не рыло, а морда. И никто ее не чистил, я сам упал.

Женька подмигнул пареньку.

— Ну, ну. Сказал бы честно — приставал к девушке, а ее кавалер дал тебе за это по морде. Совсем другое дело.

— Да пошел ты, — махнул рукой я.

— Ладно, не переживай. Запишись в секцию бокса и разберись с обидчиком. Ты вот лучше нам присоветуй что-нибудь. Кстати, это Рома, курсант из школы милиции. На практику к нам. Смотри, что он притащил с собой — задачник по уголовному праву. И чего только ни придумают! Надо ему помочь решить. Так, вот к примеру: «После обоюдной ссоры, внезапно возникшей на почве личных неприязненных отношений, муж нанес жене удар кулаком. При нападении она ударилась головой об пол и спустя три часа скончалась в больнице от полученной травмы. По какой статье надо квалифицировать действия мужа — по 103-й, 108-й, часть 2, 114-й или 106-й?»

— Чушь какая, — заметил я. — Тут как ни квалифицируй, один черт никакой судебной перспективы. Доказывать-то чем, что он ей врезал? Про свидетелей там ничего не сказано. Я бы такой материал отказал — сама упала.

— Вообще-то верно. Так и отвечай. Если что, ссылайся на нас.

— Это неправильная задача, — опять вступил я. Потом посмотрел в потолок:

— Лучше вот такую реши: «Обменный пункт валюты расположен в трех метрах от пикета милиции, в котором постоянно сидит постовой. Вопрос: сколько денег получает этот постовой от кидалы, если известно, что в течение рабочего дня кидала зарабатывает пятьдесят тысяч рублей?» Вот это я понимаю, вот это задача. Максимально, так сказать, приближенная к действительности. А то какой-то муж на почве внезапно возникших неприязненных отношений… Тьфу!

— Слушай-ка, — вдруг обратился ко мне Филиппов, — тебя крысы не достают?

— Какие крысы? — не понял я.

— Какие, какие — живые, серые, с хвостом. Вчера оставил новый пакет с печеньем в столе, а сегодня на тебе. Гляди, что осталось.

Женька показал мне изгрызенный полиэтиленовый пакет.

— Чувствую, одна и та же ходит. Здоровая небось. Столько печенья сожрать ухитрилась.

— Прячь жратву в сейф, и капкан купи, — посоветовал я.

— А это не дефицит?

— Сейчас нет дефицита, забыл, что ли?

Я вышел от Женьки и направился к себе. Сунув руку в карман, чтобы достать ключи, я обнаружил лист, служивший мне затычкой в носу. Развернув, я внимательно его рассмотрел. Это оказалась ведомость на выдачу зарплаты.

Я зашел в кабинет, сел за стол и, уже больше не раскачиваясь на стуле, стал изучать ее. Ничего заработки. Я нашел в списках весь личный состав учреждения, даже убитого Осипова. А кроме того, я увидел в нем еще одну фамилию, про которую дражайший Станислав Игоревич даже не заикался. Какой-то Усельский Анатолий Вениаминович, состоявший в должности охранника. Любопытно. Этот охранник получал в пять раз больше бухгалтера. Он, наверное, какой-нибудь супермен, что ему такой оклад положили. Но сейчас мы узнаем, что это за охранник. Я снял трубку и набрал номер центрального адресного бюро, намереваясь установить возраст и адрес супермена.

— Слушаю, — раздался приятный женский голосок.

Я назвал пароль, свой телефон и попросил:

— Девушка, по неполным данным помогите, пожалуйста. Усольский Анатолий Вениаминович, больше ничего нет.

— Ждите.

Через несколько секунд голосок вновь вышел на связь.

— В городе только один человек с такими данными. 1935 года рождения, уроженец Ленинграда. Был прописан — Зеленый проспект, 208, квартира 105.

— Что значит был? А сейчас что, сидит?

— Нет. Скончался в 1990 году.

ГЛАВА 3

Признаться, я был несколько удивлен подобным оборотом событий. Нет, конечно, всякое бывает. Но чтобы умерший три года назад гражданин до сих пор получал зарплату, это чересчур. Стоп. Может, этот Усольский — зомби с Южного кладбища? Скучно лежать все время в гробу, вот он и халтурит по ночам в «Эспаньоле». Непонятно только, зачем ему столько денег. Гроб ремонтировать, что ли? Да, хотелось бы пообщаться с этим усопшим. Думаю, меня ждут незабываемые впечатления. Ну, хватит! Шутки в сторону! Займемся делом. Ух!

Какая связь может существовать между фамилией покойника и пропажей денег из машины? Может, и никакой. Мало ли в конторах такого рода всяких финансовых хитростей. Налоги там, конкуренты, не знаю что еще. Но мой никогда не подводящий меня инстинкт упорно барабанил по мозгам, утверждая, что связь должна быть. И установить эту связь, в принципе, не так сложно, надо лишь кое-куда съездить.

Зазвонил местный телефон. Меня домогался дежурный.

— Кирилл, тебя Грибанов искал, велел передать, чтобы ты, как только появишься, зашел к нему в кабинет.

— Передай ему, что мне трамваем ноги отрезало.

Я бросил трубку. Надо сваливать. Сейчас начнутся бумажные лекции, как я их называю. Потом последнее китайское и предложение искать место. Не, я лучше к зомби поеду, там гораздо веселее.

Я поднялся, взглянул еще раз в зеркало. К распухшей губе прибавился ставший похожим на сливу нос. Вика будет просто в восторге. Шрамы украшают мужчину, особенно полученные в тяжелом бою за дело правое. А уже ей-то про тяжкие бои я найду что наплести.

Одев куртку, закрыв кабинет и на цыпочках миновав коридор с дверью Мухомора, я вышел на улицу.

Спустя десять минут, прокатившись на троллейбусе, благо ехать было пару остановок, я стоял у дверей покойного, но работающего Усольского. Нажав звонок, я на всякий случай отошел от двери и снял пистолет с предохранителя, приготовившись к любым неожиданностям. От этих зомби всего можно ожидать. Но волновался я напрасно. Дверь отворилась, и на лестницу выглянула симпатичная особа лет двадцати, в облегающих джинсах и черном джемпере. На ее фоне скорее я выглядел зомби.

Девушка удивленно взглянула на меня и задала естественный вопрос:

— Вам кого?

— Девушка, — простонал я страдальческим голосом, — меня избили. У вас можно умыться?

— Нельзя. — Девушка попыталась закрыть дверь, но, разумеется, не смогла, так как моя нога уже переступила порог и заблокировала створку. Вот так, кстати, и совершается большинство разбойных нападений на квартиры. Но я ничего такого делать не собирался, а поэтому сунул в лицо девушке частицу красного знамени, а именно ксиву, и сурово провозгласил:

— Милиция!

— Милиция?! К нам?!

— Если вы имеете отношение к Усольскому Анатолию Вениаминовичу, то к вам.

— Это мой отец, но он умер.

— Вы уверены?

— Что значит уверена? Он умер в девяностом году. Есть свидетельство о смерти.

— Верю, верю.

Я уже прошел на кухню и сел на стул. Девушка проследовала за мной.

— Простите, а вас как величать?

— Наталья.

— Ничего, если просто Наташа? Так вот, Наташа, честно говоря, я и сам не знаю, что мне от вас надо. Извините за нетактичный вопрос: отчего он умер?

— Воспаление легких. Папа простудился сильно.

— Где он работал?

— Мастером на заводе.

— А вы кто?

— Я студентка, пятый курс.

Я чувствовал себя дураком. Придти с разбитой мордой и выпытывать неизвестно что.

— Такое название, как «Эспаньола», вам ничего не говорит?

— Говорит. Так корабль назывался в книжке про пиратов.

— Остроумно, но я не про корабль.

— Тогда не знаю.

— А отец не мог иметь к этому названию какого-либо отношения?

— Не думаю. Мы бы знали.

Я потрогал губу и взглянул на свое удостоверение, которое все еще держал в руках. И тут меня осенило.

— А он случайно документы не терял? Паспорт или еще что-нибудь?

— У него паспорт отобрали.

— Кто?

— Ой, эта целая история была. У нас машина есть, «Москвич» старенький. Папа ездил. Как-то в гололед он «иномарку» стукнул. Непонятно, кто там виноват был. В «иномарке» парни молодые ехали. Трое или четверо. На самом-то деле их машина не очень сильно пострадала. Отец хотел ГАИ вызвать, но они не дали, предложили так разобраться. А попробуй, откажись — ребята-то здоровые были. Естественно, отец крайним оказался. Забрали они у него паспорт, сказали, отдадут, когда рассчитается. А сумму назвали — нам такую за целый год всей семьей не собрать. Отец подумал, в милицию сходил посоветоваться, а потом решил денег не платить. Ну, они звонить стали, угрожать. Отец опять в милицию. А там — это ваше дело, надо было ГАИ вызывать, так что нас сюда не впутывайте. Объяснили только, как засечку телефонную сделать, если звонить снова будут. Отец тогда сам не свой ходил. Парни это снова звонили, деньги требовали, даже счетчик включили. Телефон отец засек, да что толку! Не доказать ведь, что он в аварии не виноват. Потом, правда, прекратились звонки. Наверно поняли, что с отца просто взять нечего. Отец успокоился, аж помолодел; а потом на рыбалке простудился. Не одно, так другое.

Наталья замолчала и посмотрела в окно.

— Мать до сих пор в трауре. Они по любви женились.

Я пожал плечами. Не потому, что нечего было сказать, просто жестами эмоции иногда легче выразить, чем словами.

— Вот, собственно, и все. А паспорт отец потом в милиции восстанавливал, старый ему так и не вернули.

— Наташа, а телефон, ну, тот, что он засек, случайно не сохранился?

— Я не знаю. Надо поискать. Мама все записи папины хранит. Пойдемте.

Мы прошли в комнату, Наталья открыла секретер, достала картонную коробку и начала рыться в бумагах.

— Кажется, этот. Видите, написано — засечка.

Я взял листок и переписал номер к себе в блокнот. Абонент находился где-то в сфере жизненных интересов нашего отделения, проще говоря, на обслуживаемой нами территории, не исключено даже, что на моей земле.

Вернув Наталье записку, я попрощался и вышел из квартиры.

Ну, все понятно. Тот, кто воспользовался данными Усольского, просто не знает, что он умер. И этот некто исправно получает за него бабки в «Эспаньоле». Скоро мы узнаем, кто этот дармоед.

В отделении я вновь зарулил к Филиппову. Он, стоя у окна, курил, курсант Рома сидел за столом и писал какие-то бумаги. Прямо над ним в грозной стойке застыл Ван Дамм, демонстрируя с плаката литые бицепсы и суровый мужской взгляд. Стебок Женька прицепил к секс-символу Америки пару значков на майку и теперь Жан-Клод по совместительству являлся еще и отличником советской милиции и кавалером юбилейной медали «70 лет уголовному розыску России».

Кстати, еще неизвестно, что лучше — быть секс-символом или отличником МВД. Женька, как человек, обладающий чувством юмора, наверняка бы выбрал второе. А про себя я вообще не хочу распространяться, секс — это интимное дело каждого, как и заслуги в боевой и политической… В общем, все от желания зависит.

— Не знаешь, зачем меня Мухомор искал?

— Не знаю. Наверно дела проверять. Представляешь, он у меня месяц назад тоже пару папок на проверку взял. Естественно, без расписки. Не буду ж я с него расписку брать — вроде как начальник. А сегодня меня выдергивает и опять про эти дела спрашивает. Я ему — так они ж у вас. А он — ничего у меня нет. Во, гад.

— Не бери в голову, — ответил я. — Это говорит только о том, что ты умный человек и ценный сотрудник.

— Это почему? — удивился Женька.

— Потому что Мухомор заимел на тебя маленький компромат. А на дурачков компра не нужна. Дураков и бездельников много, да и искать на них ничего не надо. Дурака всегда так можно выгнать, а умного человека надо держать на веревочке. Это политика многих руководителей, Мухомор здесь не оригинален. Стало быть, ты умный человек.

— Интересно, кто ты в таком случае?

— Я тоже умный. Просто на меня компры и так полно. Вон, сейф открой — ни одного дела нормального нет, одни корки да опись документов, пустая, разумеется. А значит проворачивать такие фокусы со мной просто не имеет смысла. Да не горюй. Много там дел?

— Я ж говорю, два дела.

— Ерунда. В случае чего, за один вечер восстановим. Я у тебя хотел Рому на пару деньков забрать. У меня с материалами завал, помощь нужна.

— Можешь, конечно, поэксплуатировать, но только смотри, чтобы не получилось как в прошлый раз.

— А что в прошлый раз? — на всякий случай спросил Рома.

— Да пришел к нам как-то один паренек. С гражданки, студент. Говорит: «Хочу в уголовке работать, заявление уже написал, вот, из отдела кадров меня к вам отправили на месяц, посмотреть, чем уголовный розыск занимается». Ознакомительный период, так сказать. А этот орел Ларин его к себе и забрал. Он тогда какого-то бездомного ловил. Тот только в пивной и появлялся. Короче говоря, Кирилл Андреевич заслал паренька в эту пивную пиво пить, а заодно деятеля высматривать. Сказал, что это и есть, в основном, работа уголовного розыска. На целый месяц, представляешь?! А паренек сознательным оказался и без лишних вопросов сразу туда и отправился, только вот назад уже не вернулся. Спился за месяц. Слабый организм. Институт бросил, с гопниками сошелся. Про милицию тоже позабыл. Может, до сих пор в этой пивной ошивается. Так что гляди, поосторожней с Лариным.

— Не пугай парня. Я виноват, что тот чувак слабаком оказался? И хорошо, что он не вернулся. Не выдержал проверку на прочность.

Мы с Ромой перешли в мой кабинет.

— Значит так. Дело особливой важности. Завтра с утра рвешь когти в службу контактно-кабельной сети. Есть у нас такая. Землю носом рой, но найди аварийную машину, бортовой номер которой кончается на две восьмерки. Запомнишь? Если повезет и такая тачка действительно существует, установи, кто на ней работает. Все. Вопросы есть?

— Машина будет?

— Чего, чего? Какая машина? Ты куда работать идешь, в таксопарк или в милицию? На метро, старина, на метро. В крайнем случае, на трамвае.

— А ремонтную машину зачем искать?

— Объяснишь, если будут спрашивать, что произошло ДТП, водитель был свидетелем, но, не оставив своих данных, уехал, а его надо допросить. Как правило ни у кого при этом вопросов не возникает, и все тебе охотно помогают. Все, давай, действуй.

Когда Рома вышел, я набрал номер и установил адрес и фамилию абонента того телефона, что я переписал у Натальи У сельской.

— Ха, — усмехнулся я, прочитав его данные. — Снегирев В. П.

Адрес был мне знаком. Он действительно находился на моей земле. В нем жил Паша Снегирев, двадцати пяти лет от роду, весьма любопытный товарищ — судьба меня свела с ним еще пять лет тому назад. Телефон, вероятно, был записан на его отца. Ну, уж с Пашей-то я найду общий язык. Это он, значит, бедного Усольского напрягал. Да, еще тогда он подавал надежды, а сейчас он, наверное, уже бригадир, вот только не бригады грузчиков, а кое-какой другой. Такой веселой бригады, из которых состоит то, что у нас организованной преступностью величается.

С одной стороны, мне не очень-то хотелось влезать в эти мафиозные заморочки. Мое дело — мелких жуликов ловить, кражонки да грабежи раскрывать. Но с другой стороны, уж больно охота было узнать, какая же зараза из-за денег человека пришила. В конце концов, я же ничего не терял. Ну не получится, так не получится.

Утром следующего дня я шагал между скоплением торговых ларьков возле находящегося на территории соседнего отделения небольшого рынка. Не слишком интересуясь содержимым киосков, я высматривал в скоплениях публики своего давнего знакомого. То, что Паша был сейчас здесь, я знал абсолютно точно. Это было его, так сказать, рабочее место, вотчина… Но не среди вульгарных подростков или полупьяных торговцев пивом. Паша был рангом повыше. Вообще, я считал его интеллигентным бандитом. Он был довольно начитан, совсем не пил спиртного, имел спокойный характер и не такую накачанную, как у его коллег, фигуру. Мало того, он не отдавал дань традиционной бандитской моде, а именно — не брил затылок, не носил кожаной пропитки и кепочки, похожей на птичий клюв, из-за которых я называл наших гангстеров «чижиками» — за глаза, конечно. И занимал Паша соответствующее положение, не благодаря кулакам, которые были у него не такими уж и большими, а прежде всего, благодаря своим мозгам. У них это тоже ценится. Бицепсы — это неплохо, но их при желании всегда накачать можно, а вот мозги, как ни старайся, не накачаешь.

Лет пять назад он еще ничем не выделялся из среды своих сверстников, танцующих на дискотеках, разъезжающих на папиных тачках с молодыми девчонками и любящих слегка пошалить в дешевых кабаках. Но именно тогда, после очередного кутежа, он в компании со своим приятелем прокатился на угнанной машине. Правда, в качестве пассажира.

Протрезвев в камере нашего отделения, он понял, что дело может закончиться весьма плачевно, хотя, конечно, за это в тюрьму бы его никто не посадил. Но влетел Паша впервые, поэтому ничего такого не знал. По существующей тогда практике в отношении угонщика, так как он был уже судим, возбудили дело. Что же касается Паши, ничего возбуждать на него не стали, а просто передали материал на товарищеский суд по месту жительства, проще говоря, отпустили на поруки. Паша поставил этот факт в заслугу исключительно мне, потому что именно я, прочитав ему напутственную лекцию, выгнал его из отделения.

Моя лекция, вероятно, пошла ему на пользу, поскольку он завязал с кутежами, пьянками и девочками и занялся серьезным делом. Каким именно, вы наверно уже поняли. Благодаря этому самому делу, он и занимал сейчас соответствующую ступень на бандитской лестнице. Хотя в моей тогдашней лекции не было и намека на преступную деятельность. Просто Паша, наверно, истолковал ее как-то по-своему.

После этой истории у нас с Пашей сложились отношения вполне нормальные — насколько нормальными они вообще могут быть между опером и бандитом. По крайней мере, мы не открывали беглый огонь друг по другу, встречаясь иногда на улице.

Я заметил его в одном из ларьков, болтающим с симпатичной продавщицей.

Я сунул свою разбитую физиономию в окошко и прошептал:

— Девушка, жувачка есть?

— Какую вам?

— Любую, чтобы пузырь надуть можно было. Паша, ты часом не знаешь, какая резинка лучше надувается?

Паша узнал меня и вышел из ларька.

— Кто это вас?

— Упал.

— Понятно, вопросов нет.

— Зато у меня есть. Отойдем?

Паша кивнул, застегнул куртку, и мы прошли в конец рынка, где сели на пару брошенных ящиков.

— Надеюсь, ты без оружия?

Снегирев поднял руки.

— Обыщите.

— Ладно, шучу. Как успехи на мафиозном поприще?

— Каком мафиозном? О чем вы, Кирилл Андреевич?

— Так, о своем, о девичьем. Ты про стрельбу у метро слыхал?

— А что, разве вы этим занимаетесь?

— Такое ощущение, что ты знаешь, кто этим занимается, Один ноль в мою пользу. По таким вариантам все занимаются. Ты не в курсе, чья работа?

— Про стрельбу я, конечно, слыхал, но чья работа, не знаю. Кирилл Андреевич, вы поймите, я вас очень уважаю, но даже если б и знал, то… — Он развел руками.

— Сразу сказал бы?

Паша усмехнулся.

— Все острите?

— А мне только и остается что острить. Ну, а мысли какие-нибудь на этот счет имеются? Я думаю, они должны быть, случай-то не рядовой.

Паша закурил и, посмотрев по сторонам, произнес:

— Вон, группку парней видите? Знаете, кто это?

— Этот — Скворец, второй — Бычок, третьего не знаю. Кидалы.

— Правильно. Они тут частенько ошиваются. Знаете, чего они больше всего боятся? Не в милицию попасть и даже не с кинутым где-нибудь встретиться. С людьми всегда договориться можно, а в милиции в худшем случае на кичу посадят. Они больше всего боятся кинуть кого-нибудь на чужой территории, в особенности, если это станет известно хозяевам этой территории. А поэтому они только здесь и крутятся. Здесь они делают СВОИ деньги и не лезут в чужой карман.

— Платя при этом подоходный налог?

Паша кивнул.

— Ну, это-то понятно, — произнес я. — Но причем здесь стрельба?

— Я не закончил. Чтобы кидать спокойно, надо не просто налог исправно платить. Надо его честно платить.

Я усмехнулся.

— То, что «Эспаньола» платит вам налог, я понял сразу, увидев в их ведомости на зарплату должность охранника. Кстати, Паша, Усольский уже давно умер, поэтому вы бы им другую фамилию дали. А то не солидно как-то. Можете влететь.

Паша улыбнулся.

— Бывает. Сменим.

— Так ты хочешь сказать, что «Эспаньола» нечестно платила налог?

— Я ничего не хочу сказать. О таких вещах вслух не говорят.

— А как говорят? Шепотом? Ты мне тогда случаем не прошепчешь? Слушай, я что, допрашиваю тебя, что ли? Я не следователь и не прокурор. Стремно даже. Я про Усольского вас предупреждаю, а из тебя все вытягивать надо. Брось ты, Паша, хватит из очевидного секреты всякие строить.

— Да я и не строю никаких секретов. Просто мне неприятности не нужны.

— Да у тебя хоть раз были от меня какие-нибудь неприятности?

— Лично от вас — нет, но дело здесь не в вас и даже не в ментуре вашей. Поэтому извините, мне пора. Дела.

— Какие у тебя дела? Тоже мне, эко дело — карманников да кидал обирать. Самому не противно?

Я поднялся с ящика и, не простившись, пошел к ларькам.

Метров через пять Снегирев догнал меня.

— Подождите. Хорошо, я скажу вам одну вещь, а дальше уж сами решайте. В том-то все и дело, что «Эспаньола» честно платила налог и в наших кругах очень хотели бы узнать, кто все это провернул, потому как этот «кто-то» взял не СВОИ деньги.

ГЛАВА 4

Я сидел в кабинете Мухомора и слушал лекцию о вреде несвоевременного исполнения бумаг. Начальник был просто великолепен, упиваясь своим же красноречием, а поэтому я вышел от него с низко опущенной головой, охваченный искренним желанием раскаяться и тут же схватиться за авторучку. Но придя к себе, я обнаружил, что паста в ручке закончилась, а искать новую не хотелось, так что минуты через две желание мое напрочь исчезло. А еще через пять минут я уже забыл, что был у шефа. Сроки, сроки. Два месяца — это не срок. Я знавал оперов, у которых материалы по два года на исполнении находились. Нормалек. Заявители уж и забывали, что там два года назад случилось, и, когда их вызывали, долго напрягали память. Так что для волнения не было причины.

Заглянул Филиппов.

— Слушай, одеяло свое не одолжишь, а? С раскладушки.

— Зачем? Темную, что ли, устроить кому-нибудь?

— Нет, опознание надо сделать.

— Опознание? А одеяло-то тут причем?

— А, — махнул рукой Женька, извлекая из-под сложенной раскладушки байковое одеяло, — сейчас верну.

Мне стало любопытно. Я вышел следом и направился в Женькин кабинет. Там, за столом важно восседал следователь из РУВД и заполнял какой-то бланк.

— Ну что, нашел? — спросил он у вошедшего Филиппова.

— Вот, — показал Женька взятое у меня одеяло.

Следователь сдвинул со лба очки и оценивающе глянул да него.

— Не очень, конечно, ну ладно, клади. Еще что-нибудь надо.

Женька снова вышел.

— Ты объясни, — спросил я у него, — что вы тут химичите?

— А, — опять махнул рукой Филиппов, — следак выделывается. Видел, у меня в кабинете ковер стоял с обыска изъятый?

— Ну.

— Я потерпевшего нашел, у которого этот ковер увели, следователю сообщил. А он приехал и говорит, что «терпила» должен его официально опознать. Только для этого надо еще два таких ковра. А где я ему их возьму? Ковер-то какой-то уникальный, старинный, ручной работы. А этот упырь — ничего не знаю, давай еще пару ковров. Говорит — позвони в универмаг, одолжи там на пару часиков.

Женька покрутил пальцем у виска.

— Пусть он дурак, но я-то не хочу, чтобы и меня дураком считали. Корче, вот одеяло ему нашел, сойдет за старинный ковер. Но надо еще что-нибудь.

— Вон у Мухомора на диване покрывало лежит, правда, не ручной работы и дырявое, но одеяла ничуть не хуже.

— О, точно.

Женька сбегал к Мухомору и вернулся с покрывалом.

Я улыбнулся и вернулся к себе.

Минут пятнадцать спустя Филиппов вернул мне одеяло.

— Ну что, опознал потерпевший ковер?

— Среди этих тряпок его бы и слепой опознал. Самое смешное, в протоколе знаешь, что написано? Потерпевшему предъявлено три старинных ковра, среди которых он и опознал свой по характерным приметам.

— Здорово! Наверное среди примет было отсутствие дырок и кофейных пятен.

— Да, примерно так.

Женька вышел.

Я усмехнулся. Ну-ну. Кто там мне насчет цинизма на мозги капал? Ах да, я забыл свою же теорию, что виной всему атмосфэра. Среда обитания. То есть если среда абсурдна, то и обитатели такие же… Вот это завернул! Опять на философию потянуло. Еще бы! После таких опознаний. А может, все-таки не все обитатели такие же? Может, только этот следак такой остроумный? О, господи, что это я? Не остроумный, а исполнительный. Добросовестный. Раз написано, что надо три ковра — будет три ковра. А то вдруг потерпевший или свидетель его не опознает? Поэтому хоть одеяло, но положите рядом. А то не по закону. Закон нарушать нельзя. Ни-ни. Мы строгие блюстители, никакой фальсификации. Правда, иногда не тех расстреливаем, но это редко, в запарке, в суматохе. Зато ковры мы как надо опознали. Абсурдно, но по закону. И не виноват этот бедный следователь. Все она — атмосфэра. А вас, товарищ Ларин просим не выделываться. Закон не вами писан, атмосфэра не вами создана, но жить в этой атмосфэре вы обязаны, а поэтому шагом марш ковры искать.

Помню на заре туманной юности, когда я прозябал на милицейских курсах вместе с дружками-двоечниками, повели нас в суд. В тот, что самый гуманный. Повели в целях ознакомления с советским уголовным процессом. Вроде как детей из детского садика на кукольный спектакль. За ручку, дети, парами. Ну, впрочем, тот суд мало чем от театра отличался. Декорации — Ленин на стене, герб гипсовый, сукно зеленое на столе. Сцена — за барьером. Зрительный зал — мы, оболтусы. Действующие лица, они же исполнители — судья, чувствуется, с крутого похмелья, беспрерывно что-то рассматривающий за окном, заседатели — две пенсионерки, понимающие в уголовном праве, как я — в сельском хозяйстве, плюс подсудимый — бедняга-мужичок, что-то там свистнувший из магазина и теперь жалостливо лопочущий про трудное детство и папу-ветерана. Адвокат — мощная дама, красноречиво доказывающая, что подсудимый совершил свое злодейство под влиянием стечения роковых обстоятельств и психологического состояния, вызванного этими самыми обстоятельствами.

Потом судья скороговоркой, проглатывая слова, зачитал заранее написанный приговор, и спектакль закончился. И все остались довольны. Мужичок — тем, что получил условно, адвокат — тем, что получил деньги, судья — тем, что может сбегать похмелиться, бабули-заседатели — тем, что могут рассказать очередную байку во дворе, ну и мы — тем, что насладились бесплатным представлением! Прекрасно! Только в ладоши забыли похлопать. Может, это тогда у меня цинизм стал появляться? Ведь все все понимали, все все заранее знали, но спектакль все равно играли на славу. Лучше, чем в БДТ. Я думаю, Товстоногов был бы в восторге. Н-да… Ладно, товарищ Ларин, кончай со своей философией выделываться. Со своей атмосфэрой, со средой обитания. Какой там к чертям, цинизм? Не цинизм, а долбое… Хм. Ну, в общем, с тем же окончанием. Извиняюсь, не удержался…

Раздумывая, я по инерции стал качаться на стуле. Потом открыл сейф, достал папку и начал разбираться с материалами. Почитав немного, я отложил их в сторону и опять задумался, вспомнив разговор со Снигеревым. Из него я понял только то, что мафиозные структуры к расстрелу отношения не имеют, если, конечно, Паша в курсе дел группировки. Я достал листок и выписал всех, имеющих отношение к пропавшим деньгам. Список получился не очень большим. Станислав Игоревич, его главбух — красавица Лариса, продюсер-менеджер Александр Николаевич Трофимов и убитый Осипов. Его я включил в черный список по причине его длинного языка. Мог поделиться с кем-нибудь о своей поездке. Да, еще какой-то приятель Короткова, тот, который попросил его сдать деньги в банк. Отлично. Если бы я был Ниро Вульфом, моментально бы разобрался — кто есть кто. Но я не Ниро Вульф, а поэтому, поглазев на список минут пять, я сунул его в стол и опять вернулся к материалам. Нечего людям голову морочить, занимайся делом.

Где-то час спустя, когда я изучал очередную директиву, дверь распахнулась, и в кабинет зашел уставший Рома.

— Как успехи? — спросил я.

— Есть. Нашел я машину.

— Да ну?

— Повозиться пришлось. У них там бардак, но я докопался. Даже с водителем поговорил.

— С водителем? Зачем? Я же тебя не просил.

— А я ему ничего и не объяснял. Сказал, что не в курсе, зачем его ищут. Кажется, в связи с аварией. Попросил вечером дома быть, ждать нашего звонка.

— Адрес взял его?

— Да. Вот адрес, вот телефон. Афанасьев Олег,

— Он удивился, когда ты его нашел?

— Мне показалось, что да.

— А как он тебе вообще показался?

— Да никак. Парень как парень. Работяга, шофер.

— Ладно. Спасибо. На сегодня все. Иди к Женьке.

Рома вышел из кабинета.

Я переписал данные водителя в свой блокнот, затем снял трубку и набрал написанный на бумажке номер. К трубке никто не подходил. Я задумался. Плохо, конечно, что Рома засветился. Теряется элемент неожиданности. Но теперь ничего не попишешь, сам виноват. Придется как всегда в лоб. Может повезет. Я опять засел за бумаги. Время от времени я поднимал трубку телефона и набирал номер водителя. Наконец, в дцатый раз набрав заветное число, я услышал раздавшееся с того конца провода хмурое:

— Алло?

— Олег? Это из милиции. Моя фамилия Ларин. Из уголовного розыска. Да ничего не случилось. Просто формальность. Вы в шесть часов будете дома? Будете? Отлично. Я подъеду к вам. Надо поговорить. Да не волнуйтесь. Только не уходите, чтобы мне зря время не терять. В шесть я буду. Всего доброго.

Я повесил трубку. Ну, ладно. Съездим потолкуем. Судя по голосу, он дергается, как клоун на шнурке. Значит, что-то знает или чувствует за собой.

Я опять начал раскачиваться на стуле, прикидывая, о чем я буду беседовать с Афанасьевым. Покачавшись минут пять, я, мудро решив, что действовать буду по обстановке, принялся за бумаги.

До пяти часов время пролетело быстро. Я сходил перекусить, побеседовал с вызванными по материалам людьми, потрепался в дежурке и, наконец, сунув под мышку пистолет, отправился к Афанасьеву. Время для своего визита я выбрал не самое удачное, потому что начался «час пик», а ехать надо было через весь город. На автобусной остановке, куда я подошел, произошел занятный конфуз. Маленький львовский автобус застрял, осаждаемый желающими уехать. Первая дверь, слава Богу, закрылась, а вот вторая никак не могла — из-за настырного гражданина с авоськой, повисшего на ступеньках. Водитель надрывно кричал в микрофон о необходимости закрыть двери и призывал граждан потесниться. Минут через пять, поняв, что его призывы не найдут отклика в душе несознательных пассажиров, он вылез через свою дверь и начал вталкивать пассажира с авоськой внутрь.

То, что произошло дальше, заставило меня прыснуть со смеху, хотя, будь я сейчас в салоне, мне было бы не до веселья. К автобусу подбежал запыхавшийся здоровенный детина, промычал: «Фу, успел», схватил водителя за плечи, затолкнул его вместе с гражданином с авоськой в дверь и еще ухитрился влезть сам. Двери, щелкнув, закрылись за его спиной. Причем через стекло дверей было видно, что водитель застрял в неимоверной позе, не позволяющей даже подать голос, ввиду крайнего сжатия грудной клетки. Любопытно, через сколько они поедут?! Мне почему-то казалось, что еще очень не скоро. По крайней мере, в течение тех десяти минут, пока я ждал свой маршрут, автобус с места не двинулся. Как там интересно, догадались пассажиры, почему такая заминка? Надо было им жестами объяснить.

Находясь под впечатлением увиденного, я доехал до метро, на нем прокатился до нужной станции и в назначенное время прибыл в тот микрорайон, где жил водитель. Дом стоял в районе новостроек. Не люблю новостройки. Люди как в муравейнике. Хотя, по сравнению с БОМЖами, они живут во дворцах.

Разглядывая на разбитых стеклянных указателях нужный номер, я мысленно рисовал себе нашу встречу. Конечно, может, где-то я был и не прав, сразу же рванув сюда. Не было никаких гарантий, что дяденька Олег не предоставил свой служебный транспорт в чьи-нибудь личные руки, не без материальной выгоды себе, естественно. А может и сам баранку крутил. Тогда будет очень проблематично услышать от него что-нибудь такое, правдиво-выразительное. Скорее всего: «Не помню, не знаю, не был». Ну придется для начала прострелить ему левое колено, чтобы вспомнил, узнал и побыл… Как пел Владимир Семенович: «А на происки и бредни сети есть у нас и сплетни».

Наконец, я отыскал дом, зашел в подъезд, улыбнулся симпатичной дамочке в дверях лифта и, поменявшись с ней местами, взлетел на пятый этаж. «Дзынь-дзынь». — пропел музыкальный звонок простенькую мелодию. Я по привычке переложил пистолет из кобуры в карман.

Постояв минуту возле закрытой двери, я скромно повторил свое соло на звонке. Еще немного, и я смогу выступать на конкурсе имени П.И.Чайковского в классе игры на дверных звонках. Ну что за люди? Ведь договаривались. Отсюда вывод: «Ну и дурак же ты, Ларин». Размечтался… «Не могли бы вы, дорогой товарищ Афанасьев, в шесть часов быть дома?» — «Ага, непременно, только стаканы протру и скатерть чистую постелю». Теперь я его, пожалуй, долго искать буду. А вдруг его того, как в детективах? Замочили. Гантелей по голове. Почему гантелей? Ну, может и не гантелей, просто на ум пришло. Хотя вряд ли, детективы — это вам не сказки, здесь чудес не бывает.

Ну, ладно, застоялся я что-то. Надул меня хитрый Афанасьев. Вообще знаете, чем умный опер отличается от глупого? Умный похож на Леву Гурова, а глупый — на товарища Ларина. Хотя… абсолютно умных людей просто не бывает. Это природой не запланировано. А что я, собственно говоря, оправдываюсь? Ну, прокололся, бывает. Обидно? Обидно. Но меня все-таки разозлили, я зол прям как черт и готов теперь землю рыть, чтобы поймать эту истину, которая, как ящерица, только что ускользнула из-под моего носа. А я даже на хвост не успел ей наступить.

Постояв под дерматиновыми дверьми еще пару минут, я вышел из подъезда.

Домой ехать расхотелось, и я вернулся в отделение. Все, кроме дежурившего опера, уже разошлись. Я сел на свой скрипучий стул и уставился в стену. Н-да… Лопухнулся. Ну, хватит ныть. Лева Гуров давно бы уже объявил этого подлеца Афанасьева в розыск, а я вот не могу. Ни в местный, ни во всенародный. Не потому что не хочу. Просто по нашим демократичным правилам, чтобы объявить человека в розыск, надо представить ему обвинение, а чтобы представить ему обвинение, надо его сначала поймать, то есть объявить в розыск. В противном случае — нарушение прав человека. Ничего сказал? Вы уж там, товарищи милиционеры, постарайтесь как-нибудь, чтобы, как в песне Шевчука, «и овцы были сыты, и волки целы…» Можно, конечно, и заочно обвинение предъявить, но делается это крайне редко, да и то, только по нашумевшим преступлениям. Так что, если вы, дорогие мои, приходите в милицию и просите объявить в розыск какого-нибудь Васю Петрова, обнесшего вашу квартиру — губу сильно не раскатывайте. Не объявим. Не можем. У нас не загнивающий и не развитой. У нас я и сам не знаю что, одеяльно-коверный какой-то. Так-с. С розыском у нас проблематично. Что остается? Остается работа. Туда-то он должен нагрянуть, если, конечно, не заядлый прогульщик. Поживем — увидим.

ГЛАВА 5

Выходные прошли скучно. Даже проведенный у Вики субботний вечер не принес наслаждения, обычно присущего таким вечерам.

Днем я несколько раз звонил Афанасьеву, представляясь приятелем с работы. Взволнованный голос матери отвечал мне, что Олега со вчерашнего дня не было дома, он не звонил и никак не давал знать, где находится. Мать была сильно встревожена этим обстоятельством, потому что раньше такого никогда не было.

Я, тоже слегка встревоженный таким ходом событий, начал хандрить. В конце концов, моя хандра передалась и Вике, а в итоге мы разругались, не так чтобы очень, до драки, разумеется, дело не дошло. Но этого хватило, чтобы Бинго облаял меня, и я уехал домой тосковать в одиночестве. Правда, на другой день мы по телефону помирились, но настроение все равно было препоганейшим.

В понедельник утром, отзвонившись Мухомору и соврав, что поехал разбираться по просроченному материалу, я отправился в службу кабельной сети, надеясь, что Афанасьев — добросовестный парень и уже объявился на работе. Если же и там он не появлялся, то, в крайнем случае, можно будет потолковать с его коллегами. Ремонтная машина — не пылесос, налево ее просто так не спихнешь, поэтому не исключено, что кто-нибудь видел злодеев На работе Афанасьев действительно не появлялся. И не звонил. И не предупреждал. Его шеф-начальник был весьма удивлен этим фактом. По его словам, Олег всегда числился на хорошем счету, и место ему — на доске почета, которую год назад сняли в связи с деполитизацией производства. Узнав, где и с кем Афанасьев обычно трудится, я ринулся в указанном направлении. У того же начальника я попутно выяснил, что в бригаду, помимо водителя, входит двое ремонтников и один человек резервный. Одного из бригады Олега я разыскал без труда, он сегодня как раз и был резервным.

Я зашел в клетушку-коптерку, где сидел рабочий. Парнишка, как подсказала мне моя электротехническая эрудиция, занимался изолированием каких-то контактов и курил папиросу, что, с моей экс-медицинской точки зрения, не допустимо в столь тесном помещении. Я взял металлическую табуретку и сел напротив.

— Вы ко мне? Из профкома?

— К тебе, если под столом больше никого нет. Но не из профкома. Из милиции.

— Из ГАИ?

— Не, из розыска. В курсе, что Афанасьев пропал?

— Меня шеф спрашивал уже, но мне Олег тоже ничего не говорил.

— Тебя, кажется, Игорь звать?

— Да.

— Ты постоянно с ним работал?

— Нет, просто с ним чаще всего. У нас нехватка водителей, он иногда по две смены трубил. А что, мать в милицию заявила?

— Да. Вспомни, 20-го вы работали? На той неделе?

Игорь взглянул на потрепанный календарь с портретом Пугачевой и ответил:

— Да, моя смена.

— Олег тоже был?

— Был.

— Вообще вы в каком режиме пашете?

— Сидим на базе. Если есть заява, выезжаем.

— Много заявок?

— Когда как.

— Вспомните тот день. Около пяти часов Олег никуда не уезжал на ремонтной машине?

— Как не помнить. Целая история была. Заявка поступила, а его нет. Я как мог перед начальством выкручивался, его прикрывая.

— Игорь, давай поподробнее. С самого начала. Разговор только между нами. Олег мог влипнуть в поганую историю, его надо вытаскивать. Куда он уезжал, зачем, с кем?

Игорь взял вторую табуретку, сел напротив, закинул ногу на ногу и снова закурил.

— Сейчас. Как же тогда все было? Где-то в часа четыре Олег пришел сюда и попросил меня прикрыть его, мол, уехал на заправку. Я спросил, надолго ли? Олег сказал, что какая-то знакомая попросила перевезти пианино. Я, в принципе, не удивился. Олег и раньше подхалтуривал, да и с бабами гульнуть любил. Он неженатый.

Часов в шесть приезжает сам не свой. Говорит, чуть коньки не кинул. Мы с Витькой, ну, это напарник мой, — что да как? А он — приехал к бабе этой, а та с мужиком каким-то чаи гоняет. Ну, и ему, само собой, чашечку предложили, пока собирались. Он выпил, а через пять минут сердце как прихватит — так наземь и рухнул. Очнулся где-то только через час. Баба эта вокруг бегает, мужик, испуганные до чертиков, «скорую», говорят, вызвали. Олежек, Олежек, что с тобой? Это я вам с его слов рассказываю.

— Разумеется.

— Ну, Олег оклемался, посидел немного, а потом и спрашивает — а пианино как же? Баба ему, не волнуйся, мол, приятель мой его уже отвез. Извини, но там до пяти забрать надо было, иначе переплачивать пришлось бы, а что с тобой, мы не знали. Но все в порядке, машина под окном. В общем, сунула ему в руку пару пузырей коньяка за хлопоты и за дверь выставила. Хороший коньячок был, мы его тем же вечером и приговорили. Олег нам все это под стаканом рассказал.

— А «скорая»?

— «Скорую» он не стал ждать. Разборок с начальством испугался.

— А про подружку эту больше ничего не рассказывал?

— Да нет. Так, в общих словах — знакомая да знакомая.

— И имя не упоминал?

— Я не помню. Может, и называл, да мне оно ни к чему. Мы все больше Олега к врачу посылали. С сердцем шутки плохи. Парень ведь молодой.

Я расстегнул куртку. Так-с. Не вы ли это, Лариса Андреевна, ненароком? Сдается мне, что дело здесь пахнет не пианином, а керосином. Ну, ладно, продолжим разбор полетов

— В прошлую пятницу ты работал?

— Да, здесь был.

— А Олег?

— Тоже, хотя стойте. Он вообще-то выходной в тот день был, но его Витька попросил подменить до трех, обещал ему потом отработать. Так что до трех он тут был.

— К нему из милиции приходили, ты не в курсе зачем?

— Я не знаю. Олег, правда, сказал, что насчет какой-то аварии интересовались. Но у нас аварий не было. Может, тот парень, который пианино без него отвозил, зацепил кого-нибудь?

— Олег не звонил ему?

— У нас отсюда не позвонить. Только с вахты, там есть телефон. Стойте-ка, да. Я видел его там.

— А разговор ненароком не слышал?

— Нет, там стекло. Да я его и видел-то мельком.

— У вас кто-нибудь на вахте сидит?

— Да, вахтеры. Но они меняются. Спросите, кто тогда сидел. Там адреса и телефоны под стеклом.

— Еще вопрос, так скажем, деликатный. Сам понимаешь, не в порядке стукачества, но как Олег по жизни?

— Да нормальный парень. Если подменить — всегда пожалуйста. Ну, выпивал, конечно. Как все. Но не сильно.

— А криминал?

— Да что вы! Он даже когда халтурил, ничего с людей не брал, только если те в руки пихали. Так, в основном, за спасибо. Он честный мужик, таких насквозь видно.

— Не скажи. Это качество, в отличие от внешности, сразу в глаза не бросается.

— Не, не, я Олега давно знаю.

— Ну, хорошо.

Я кивнул, попрощался и пошел на вахту. В стеклянном аквариуме проходной сидела пенсионерка и читала какую-то эротическую книжонку, кажется, «Эммануэль». Судя по нелюбезному взгляду, что она бросила на меня, я оторвал ее от самого интересного момента. Когда я ей объяснил, что «Эммануэль» — это здорово, но гражданский долг куда лучше, она отложила книгу и теперь уже посмотрела на меня не осуждающим, а вопросительным взглядом.

— А кто у нас тут в пятницу заседал? Агнесса Сергеевна? Здорово! Как у нее со здоровьем? Не жаловалась? Прекрасно, значит, и с памятью порядок. А сегодня где она у нас? Уехала к сестре в деревню? Какая досада. Зачем она мне? Хотел в ресторан пригласить, зачем же еще. А когда обещала быть? Только через два дня? Вы, конечно, передадите, чтобы она позвонила мне. Столик в «Астории» уже заказан. Вот мой телефончик. Надеюсь, она страстная женщина, как Эммануэль. Гуд-бай.

Я вышел. Постоял немного под моросью мокрого, липкого снега и побрел на остановку. Чертовщина, впустую потеряю два дня. Надо же было этой Эммануэли в деревню переться. Как специально. Но Лариса Андреевна… Да, вот это женщина. Пожалуй, можно даже и в офис еще разок скататься, только б взглянуть в ее славные глазки. Помню, как-то Филиппов притащил к себе на допрос одну красавицу, в прямом смысле этого слова, настоящую женщину без единого изъяна. Так все отделение переходило к нему в кабинет под разными предлогами. Даже Мухомор заглянул, якобы материал ему взять надо было. Правда, стоило ему на эту дамочку взглянуть, как он мигом забыл и про материал, и про то, что уже на пенсии. Так и ходил ходуном. А зачем вы к нам, а по какому делу, а нет ли претензий? Если есть, сейчас устраним. Да, ножки в лиловых лосинах — это вам не девушка с веслом, здесь можно и головы лишиться.

Я, правда, из-за Ларисы Андреевны голову терять не собираюсь, но повидать ее чрезвычайно желаю, что, пожалуй, сегодня и сделаю. Вот только звонить я ей не буду, а то сгинет красотка к чертовой матери.

Есть такая примета в последнее время — если товарищ Ларин звонит кому-то и назначает встречу, то в скором времени этого кого-то убивают гантелей по голове. Тьфу-ты, совсем заговорился. Пропадает бесследно этот кто-то. Так что лучше судьбу не искушать.

Добравшись наконец до отделения, я залез в свой кабинет и продолжил бумажное творчество. Чуть позже меня вырвали вместе со всеми на оперативное совещание в РУВД, где я и был в очередной раз обласкан с высокой трибуны. Прямо из РУВД я направился к одному своему приятелю-сокурснику, работавшему в больнице. Закончился мой рабочий день капитальной уборкой в кабинете, потому что именно сюда я и хотел пригласить главного бухгалтера. Смахнув с подоконника филипповские окурки «Беломора», стерев с сейфа, стола и радиоприемника пыль, я, лелея в душе очередной коварный план, направил свои стопы в офис «Эспаньолы».

Коварность моего плана заключалась в том, что бедная Лариса даже не подозревала о моих черных замыслах и сейчас, наверно, спокойно стояла перед зеркалом, собираясь «нах хауз». Я же, прибыв на место действия, в офис заходить не стал, а устроился прямо напротив его дверей, высматривая в проеме ее стройную фигурку. Будет очень обидно, если она задержится или выйдет не одна. Тогда придется сесть на хвост и ждать, пока третий лишний куда-нибудь не удалится.

Судя по моим часам, сейчас было самое время для окончания долгой трудовой смены. Первой офис покинула секретарша Ирочка, потом вышла еще пара человек, которых я не знал, и наконец передо мной во всей своей красе предстала Лариса Андреевна. На ней была надета короткая дубленка со светлым мехом, на голове был повязан элегантный белый шарфик, а ноги ее аж до самого пояса закрывали высоченные сапоги-ботфорты. В общем, будь на моем месте киллер, он бы только обрадовался, потому что в таком одеянии она представляла из себя отличнейшую мишень.

Я осторожно выглянул из-за дерева и незаметно пристроился за Ларисой. Выйдя на проспект, она подошла к обочине и кокетливо вскинула руку, ловя машину. Черт, с такими ногами она быстро тачку поймает, а значит времени терять нельзя. Я подкрался сзади и аккуратненько взял ее под руку. Аккуратно, но сильно, а то вдруг она каратистка, еще врежет с испугу?

Лариса Андреевна вздрогнула, но я постарался тут же развеять ее мрачные опасения:

— Нам случайно не по пути?

— Господи, это вы? У меня сердце в пятки ушло. Нельзя же так!

— Вообще-то, я не Господи, а на самом деле в душе я не такой страшный, как это может показаться с первого взгляда. Домой собрались?

— Да.

— А я вот по наивности хочу пригласить вас на чашечку чая.

— Я без Стаса никуда не пойду.

— Простите, а в одно такое место вы тоже со Стасом ходите? Не ломайтесь, посидим, поболтаем, анекдоты потравим. Спешить вам некуда, вы ведь не замужем.

Лариса Андреевна, завидев проезжающую мимо машину, как бы не обращая внимания на мои слова, стала усиленно голосовать. Нет, так точно не пойдет. Я что, Дон Жуан или озабоченный какой? У меня тоже рабочий день уже закончился, а я стою здесь как дурак и уламываю ее. Офицер милиции должен уговаривать какого-то бухгалтера съездить с ним на чашечку чая.

Так что, отпустив себе заранее все будущие грехи, я достал из кармана наручники, одно кольцо быстро защелкнул на запястье мадам, а второе — на своей правой руке. Ничего такая цепочка получилась.

Лариса Андреевна от неожиданности и негодования даже не успела набрать в легкие достаточно воздуха:

— Ах ты… а… Тыр-пыр!..

Я не дал ей развить мысль, а потащил за собой на остановку. Со стороны, надеюсь, мы вместе смотрелись просто замечательно.

Наконец у Ларисы Андреевны появились признаки человеческой речи, и она даже смогла задать вполне логичный вопрос:

— Мы что, на троллейбусе поедем?

— Ага.

— В наручниках?

— А по-моему, очень даже оригинально. Может, у нас любовь такая — не-разрыв-вода? Я вот по глазам вашим вижу, что вы в меня уже влюбились. Помните фильм американский с Ричардом Гиром? Там герой свою подружку пол-фильма в браслетах таскает. А нам-то всего три остановки проехать.

Лариса Андреевна как-то обреченно вздохнула и отвернулась.

Подошел троллейбус. Мы благополучно в него забрались и устроились в уголке, правда, Лариса все время брезгливо морщилась, когда кто-нибудь случайно задевал ее дубленку. Да, троллейбус — это вам не «Вольво». Но ничего не попишешь, мы не в Америке.

Вообще-то я совсем не хотел обижать Ларису. Во-первых, она симпатичная женщина, а во-вторых, она зарабатывает на жизнь своим трудом. А труд бухгалтера достаточно тяжел. Но она сама виновата. Надо быть законопослушной гражданкой.

В кабинете я освободил ее от оков, освободился сам и указал ей на стул. Когда она села, я воткнул вилку чайника в розетку и сам опустился на стул напротив.

Лариса насупившись смотрела на дверь.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался я.

— Я буду жаловаться. Где ваш начальник?

— Не знаю, скорей всего, уже домой ушел. Но вы можете изложить свою жалобу в письменном виде.

Я достал лист и положил перед бухгалтером. Лариса кусала губы, но ручку не брала.

— Что вам от меня нужно?

— Ничего. Просто хочу попить с вами кофе, А вы что думали? Что я вас по поводу денег сюда притащил? Зачем мне это надо? Вы ведь не знаете, кто их украл.

— Да, но вы меня даже не спросили, хочу ли я пить с вами кофе.

— Действительно. Ай-яй-яй. Ладно, спишем это на мое дурное воспитание. Ну, а пока чайник не вскипел, давайте немножко поболтаем.

— Я уже все рассказала.

— Не сомневаюсь. Кстати, а вы не боитесь одна находиться в офисе, где столько дорогого барахла? Один ваш компьютер «лимона» на два тянет, не говоря уж о всяких там факсах, «ксероксах», рыбках и настольных лампах. А впрочем, я совсем забыл — у вас же есть охранник, некто Усольский. Вот он, наверно, и сторожит вас. Как, не жалуетесь?

Лариса Андреевна насторожилась.

— Я думаю, такой высокий оклад вы первому встречному не положите. Вы его как, на конкурсной основе выбирали?

— Это вы ведомость взяли?

— Ну конечно. Пришлось даже ваш стул сломать и свой нос разбить. Но это издержки производства. Просто вы сидели и никак не отворачивались. Да и Бог с ней с ней, с этой ведомостью, я ее уже давно выкинул.

Зашумел чайник. Я достал салфетку, расстелил ее на столе, извлек из ящика пару фарфоровых чашек, кофе и сахар. Обильно насыпав в свою чашку того и другого, я все это тщательно перемешал, залил кипятком и с довольным видом откинулся на стуле.

— Да, так вот, Усольский. Должен вас огорчить. Больше он вас охранять не сможет. Он, простите, умер. От воспаления легких, если не ошибаюсь. Еще в 90-м году.

Лариса Андреевна удивленно вскинула брови.

— Да-да, умер. А какой-то весельчак за него деньги получает. Интересно, он и подпись подделывает? Тогда тут мошенничеством попахивает. Есть чем заинтересоваться налоговой инспекции или ОБЭП. Так кто этот таинственный мошенник? Молчите? Что, неужели не знаете? Знаете, знаете. И я знаю.

Я нагнулся к Ларисе и тихонько прошептал.

— Господин Рэкет. — А потом выпрямился и во весь голос продолжил: — И чтобы наша беседа не носила односторонний характер, я, пожалуй, сейчас позвоню этому господину, слава Богу, в силу своего положения я знаю его телефон, и расскажу, что вот ко мне пришли представители славной конторы «Эспаньола» и жалуются на то, что их обложили данью и что они выплачивают бешеные деньги какому-то подставному Усольскому который давно умер. Ну, и естественно, фирма «Эспаньола» просит оградить ее от подобных безобразий, о чем даже написала заявление.

Лариса взяла свою чашку, быстренько приготовила себе кофе и отхлебнула маленький глоточек.

— Догадываетесь, что произойдет потом? Мне даже не надо будет звонить в ОБЭП и налоговую инспекцию. Потому что фирма «Эспаньола» перестанет существовать. Вместе со всем содержимым, а то есть с факсами, рыбками и телефонами. Газеты, надеюсь, читаете?

Я достал свой блокнот и начал листать его, якобы отыскивая нужный телефон. Бухгалтер открыла сумочку и достала оттуда пачку «Море». Щелкнув зажигалкой, она выдохнула клуб дыма и произнесла:

— Подождите. Я и в самом деле ничего не знаю. Я догадывалась, что это дань. Стас как-то принес мне паспорт этого Усольского и сказал, что надо платить ему за охрану. Сумму он назвал сам. Я еще удивилась — такой старый охранник. Потом до меня дошло, конечно.

— Кто расписывался в ведомости?

— Сам Стас. Разумеется, не своей подписью. Деньги тоже он отвозил. Правда, впоследствии он собирался платить уже не наличными, а переводить деньги на счет какой-то фирмы.

— Да, комар носа не подточит. Молодцы. Но, в общем, я рад, что наш диалог начинает переходить в деловое русло. Пейте кофе, остынет. Как давно на вас наехали?

— Первый раз еще там, в другом районе. Причем пока оборот был небольшой, все было нормально. А потом пришли. Я их не видела и сам разговор не слышала, но Стас после этого два дня в себя прийти не мог. Но потом он решил перехитрить всех. Здесь помещение нашел и быстренько переехал. Полмесяца только и успели поработать, как к нам снова пришли. Правда, уже не те — другие, местные. Районы-то поделены. Больше переезжать не стали, решили платить. Стас паспорт этот принес. И ведь надо было этому случиться именно в тот момент, когда мы сделки очень хорошие с испанцами заключили. Так вот, бандиты про эти сделки каким-то образом пронюхали. Мы тогда такие убытки понесли — хоть вешайся.

— Ну а вы что хотели? Капитализма без мафии не бывает. Правда, у нас как всегда перегиб. Из всех состоятельных людей пятьдесят процентов — бизнесмены, а остальные пятьдесят — бандиты. Ну, ладно, это трудности переходного периода. А вы мне вот что скажите. Про сделки бандиты узнали, про то, что деньги в банк повезут, тоже кто-то прознал, а у вашего Стаса даже подозрений никаких нет. Вам это не кажется странным?

— Не знаю я, — пожала плечами Лариса, ставя пустую чашку на стол. — Но кто-то определенно стучит.

— Так может, начнем по порядку? Стаса и вас мы из черного списка вычеркнем. Я думаю, вам просто нет резона самих себя грабить. А что из себя представляет ваш менеджер Трофимов?

— Саша? Я на него и не думала даже. Во-первых, потому что он не работал по старому адресу. А во-вторых, мне кажется, он на такое не способен. Это муж моей близкой подруги. Она попросила меня куда-нибудь его пристроить, вот тогда я Стасу и предложила его к себе взять. Он согласился. Нет, Саша здесь не при чем. Не тот человек.

— Ну а Ирочка?

— Не знаю. В принципе она имеет доступ к документации. Самые важные документы я, конечно, запираю в своем столе, на ключ, но вы же понимаете, за всем не уследишь.

— А сам-то Стас не мог проболтаться?

— Я не знаю. Он какой-то последнее время странный стал. Какие-то планы строит. Недавно в машине едем, он увидел, как апельсинами торгуют, и давай распыляться. Мы тоже, говорит, апельсины продавать будем, у меня виды есть. Прибыль хорошая, на днях контракт заключу. Зачем это он плел? Я-то знаю, что у нас никаких условий для торговли апельсинами нет и быть не может. Где мы холодильники возьмем под их хранение?

— А что, раньше он своими планами не делился?

— Что вы! Он же рэкета боялся. Очень осторожным был.

— Действительно странно. Ну а Осипов, что он из себя представлял?

— Если честно, он мне не нравился. Есть такой тип людей, они какие-то «скользкие». Вроде все время на виду, открытый парень, остряк, но что-то в нем лисье было. Мне кажется, он еще где-то подрабатывал. Во-первых, он всегда при деньгах был, машину новую недавно купил. А жена у него не работала. Но я же знаю, сколько он получал. Не так уж и много. Но стучать он не мог. Мы после первого наезда осторожно работали. Так что…

Договорить Лариса Андреевна не успела. Нет, не подумайте, что на этих словах ее уложила снайперская пуля из окна. Такого у нас еще нет. Хотя не исключено, что в скором времени будет. Лариса Андреевна просто уснула. А вы думаете, я зря сегодня к своему приятелю в больницу катался? Где ж еще я вам снотворное достану? У меня здесь, кроме крысиной отравы, ничего нет, но я гуманист и вовсе не собирался подсыпать отраву такой красивой женщине, в следствие чего подсыпал ей всего лишь снотворного. А что? Этим головорезам можно в чаек всякую гадость лить, а мне — нет? Стороны должны быть на равных условиях.

Бедная Лариса уронила свою прекрасную головку на мой грязный стол и уснула младенческим, крепким сном. Я быстренько поднялся, разложил раскладушку и…

Стоп! Стоп! Вы опять, наверное, Бог весть что подумали. Не волнуйтесь. Моя раскладушка выдерживает только семьдесят два кило с одеждой, и, кроме того, я не стану использовать беспомощное состояние жертвы в своих похотливых целях (ст. 117, ч. I, УКРФ). Я просто-напросто воспользуюсь ключиками бухгалтера, чтобы еще разок навестить офис. Так скажем, без лишних свидетелей. Не люблю, когда рядом постоянно галдят и мешают работать.

Я аккуратно приподнял Ларису, перенес ее на раскладушку, облизнулся, забрал ее ключи и, закрыв кабинет, вышел из отделения. Часа полтора у меня в запасе есть, больше никак — велика опасность передозировки (ст. 106 — неосторожное убийство). А поэтому я бегом мчусь на остановку и успеваю впрыгнуть в отходящий троллейбус. Через семь минут сорок шесть секунд я — у заветной дверцы.

Ого, «Цербер», хороший замок — не сломаешь. Но у меня-то ключики имеются, ха-ха. Щелк, и мы уже внутри. Подергаем за двери. Не повезло — все закрыто. Но ничего, к Ларисыной комнате у нас тоже ключик найдется. Итак, где же тот ящичек, про который спящая красавица говорила? Вот он. Я достал свой миниатюрный китайский фонарик и стал искать в связке подходящий ключ. На столе валялись какие-то ведомости, журналы, пара калькуляторов. Они меня не интересовали.

Наконец один из ключей подошел к ящику стола. Я достал оттуда папку, только было открыл ее, как вдруг с улицы до меня донесся звук милицейской сирены. У двери, взвизгнув покрышками, остановилась машина. О, черт! Охрана. Офис же под сигнализацией. Ну, лопух, так проколоться. Я быстренько сунул папку обратно и бросился на выход. Поздно, метрах в трех от двери раздавались уже чьи-то голоса. Я на цыпочках допрыгал до кабинета и заперся изнутри на ключ.

— Валера, может, они просто дверь не закрыли? — пробасил кто-то. — Взлома нет, замок ключом открыт.

— Давай ключи, кабинеты на всякий случай осмотрим. Если все в порядке, завтра штрафанем, чтобы в другой раз не забывали.

Я, в принципе, не очень испугался, С охранниками этими я был довольно хорошо знаком, но вот как объяснить руководству, прокуратуре и Ларисе, что я тут делал? Значит придется в прятки поиграть. Есть такая детская игра.

Я быстро огляделся. Шкафов не было. Плохо дело, единственное место, где я сложившись смогу еще уместиться, — это под столом, там, где обычно стоят стройненькие ножки главбуха. Отодвинув стул, я нырнул в проем, огороженный с двух сторон ящиками, а с третьей — стеной, задвинул за собой стул и затаил дыхание. И вовремя. Дверь отворилась, зажегся свет, перед носом у меня пробухали фирменные сапоги.

— Никого нет. Да точно, забыли двери закрыть, а ветром распахнуло.

Сапоги сделали еще пару кружков по комнате и вышли. Свет погас. Я, никак не решаясь вылезти из-под спасительного стола, еще минуты две просидел согнувшись в три погибели. Когда нога моя начала затекать, я наконец решился покинуть уютный уголок и со скрипом начал выбираться. Пробираясь вперед, чуть не застряв в ножках стула, я сбил головой какую-то штуковину, прилепленную к крышке стола. Вывалившись наконец наружу, я отряхнулся и поднял предмет. Ха, знакомая штучка. Я видел такие на «черном» рынке. FM-мовский микрофон. Лепишь его пластелином к столу или какому другому предмету обстановки, а сам сидишь где-нибудь неподалеку и слушаешь на той частоте, где обычно «Европа-плюс» вещает, о чем болтают в «Эспаньоле». А мы тут голову ломаем, откуда информация к бандитам поступает. Теперь достаточно узнать, кто эту штучку сюда прилепил, и дело в шляпе. Насколько я разбираюсь в радиотехнике, микрофон этот работает на батарейках. Прямо как в песне у «Нау»: «Эта музыка будет вечной, если я заменю батарейки». Ладно, над проблемой поимки радиолюбителя мы подумаем как-нибудь в другой раз, когда он придет менять батарейки.

Я прилепил микрофон на место, вновь открыл ящик и достал папку. Нечаянно взгляд мой упал на крышку стола. Лихо! Двух калькуляторов как не бывало. Ну, молодцы! Под стол лень заглянуть, зато на стол… Да-а. Ладно, черт с ними, когда-нибудь попадутся.

Положив папку на стул, я подошел к дверям, убедился, что сигналки на косяке нет и отпер замок. Затем, опять же на цыпочках, подкрался к выходу и фонариком осветил дверь. Во, засранцы, мало того, что калькуляторы сперли, так еще и дверь с той стороны заперли!

Ах да, у них же ключ есть, а я и забыл. Мощный врезной «Цербер» имел только одну скважину — снаружи. Это что же мне тут, до утра торчать? А как же Лариса?

Меня прошиб холодный пот. Она же тоже заперта, только в моем собственном кабинете. Веселая история.

Я вернулся в комнату. На окнах решетки, прям как у нас, в отделении, так что не убежишь. Правда, есть форточка. Форточка! Отлично, я спасен. Не подумайте, что я туда полезу. Делать мне больше нечего, все равно, решетки не пустят.

Я подскочил к столу, схватил трубку и набрал номер.

— Вика! Фу, слава Богу, ты дома. У меня здесь маленькая неприятность, так, совсем ерунда, просто убить могут. А поэтому, если ты еще хочешь увидеть мою персону живьем, лови «тачку» и гони на Синий проспект, 20. Подойди к первому от правого угла окну и три раза стукни. Я выкину тебе ключи. Потом открой такую обшарпанную дверь, она сзади. Там еще лампочка висит. Желательно, чтобы через двадцать минут я был на свободе, иначе все, труба. Целую и жду.

Я повесил трубку. Ну вот, впутал в историю Вику. А, ладно, ей не привыкать, она свой человек.

Я снова сел за стол, взял в руки папку и, подсвечивая фонариком, начал листать бумаги. Так, это чепуха какая-то, ничего не поймешь, это тоже. Ага, а вот это уже интересно. Какая красивая бумажка… Котракт, а за ним — спецификация. Любопытно.

Я достал блокнотик и стал быстро переписывать содержание контракта к себе в книжечку. Оторвал меня от этого занятия стук в окно. Три удара. Отличненько. Я открыл форточку, выкинул туда ключи, после чего вернулся к рабочему месту Ларисы Андреевны, написал на листке бумаги несколько слов, оторвал от лежавшей рядом катушки с липкой лентой кусочек «скотча», защелкнул замок кабинета и подошел к входной двери.

Там уже возилась Вика. Как только дверь распахнулась, я выпорхнул на свежий воздух, чмокнул Вику в щечку, потрепал по загривку приехавшего с нею Бинго и закрыл «Цербер». Поверх замка я прилепил написанную еще в кабинете записку.

— А это что? — спросила Вика.

Я осветил фонариком надпись.

— «Верните калькуляторы, козлы!» — прочитала она вслух. — Это ты кому?

— Сейчас узнаешь, тише только. — Я приложил палец к губам. Вдали послышался вой сирены. — Все, отходим.

Мы втроем вышли на проспект и не спеша, как бы прогуливаясь, пошли на остановку. Мимо промчалась машина охраны.

— Ты сейчас куда? — спросила Вика.

— На работу, — автоматически ответил я.

— А возьми меня с собой! Я ведь у тебя так ни разу и не была. Мне все равно делать нечего. Хоть полюбуюсь на твой кабинет.

«Только этого не хватало, — подумал я. — Если Вика на моей раскладушке увидит Ларису Андреевну, нашей любви-дружбе тут же наступит конец».

— Давай ты лучше поедешь домой, чего-нибудь сварганишь вкусненького, а я только сдам пистолет и вернусь.

— Поехали вместе. Мне скучно.

Я обнял Вику и погладил ее по голове.

— Ну пожалуйста, ничего хорошего в моем кабинете нет. Стол, стул, сейф и раскладушка («А на раскладушке еще кое-что, вернее, кое-кто»). Езжай домой, я мигом — туда и обратно.

Вика оттолкнула меня.

— Вот все время так. Эгоист. Я к нему сломя голову лечу, а он лишнюю минуту со мной побыть не хочет. Ну и проваливай на свою работу. Пошли, Бинго.

Вика развернулась и, подняв воротник своего плаща, зашагала по проспекту прочь. Бинго, виляя хвостом, побежал следом. Я вздохнул и побрел на остановку. Ну вот. Можно было, конечно, попытаться все объяснить, Вика — девушка не ревнивая, но ситуация выглядела весьма нелепо, и вряд ли она бы поверила.

Троллейбус распахнул передо мной свои двери, Я плюхнулся на сидение, проехал три остановки и вскоре уже заходил в отделение. Открыв двери своего кабинета, я первым делом убедился, что спящая красавица еще не проснулась, убрал все со стола и подошел к раскладушке. Похоже, что мадам действительно не имеет никакого отношения к этой истории.

Я нагнулся и легонько потряс Ларису за плечо. Она приоткрыла глаза.

— Господи! Я лежу? Что со мной? Где я?

— Вы меня уже второй раз за Господа принимаете, это лестно. Но не волнуйтесь, всё в порядке, просто у вас был небольшой обморок. Поменьше работайте с компьютером, от него излучение сильное.

Лариса села на раскладушке, поправила прическу.

— Который сейчас час?

— Девять. Можете идти домой, вернее, ехать.

— А почему я на раскладушке?

— На полу сквозняк, да и грязно как-то.

Лариса опять упала на раскладушку и закрыла глаза.

— Эй-эй, — улыбнулся я. — Пора домой. Ножками, ножками. На улице гололед, осторожней, башку себе не сверните.

Я снова разбудил бухгалтера, проводил ее до дверей отделения и вернулся к себе. Спрятав пистолет в сейф, я запер дверь и поехал просить прощения у Вики. Надо бы не забыть цветы купить по пути.

ГЛАВА 6

На работу я опоздал. Так получилось, я не хотел. У меня, как бы это получше выразиться, — смещенный жизненный ритм. Поздно встаю. Но если спать чертовски хочется? Все время приходится насиловать организм. Одним словом, влетело мне крупно — я даже сплясал на ковре у Мухомора танец верблюжонка Кельвина. Есть такой рекламный персонаж, танцует здорово.

Укрывшись наконец в своем кабинете, я начал раскачиваться на стуле. Все-таки интересно, какая зараза приклеила Ларисе Андреевне под стол микрофон? Ведь они с Ирочкой об интимных вещах болтать могут, а эти подробности их личной жизни чужим ушам слышать вовсе не обязательно. Но раз есть микрофон, должен быть и приемник с «Европой-плюс» и, причем, где-то неподалеку. В самом здании находилась парикмахерская и три этажа жилых квартир над нею.

Кстати, кто-нибудь может засечь «шпиона» за подслушиванием, а это вовсе не желательно. Значит все должно быть как можно тише: микрофон — послабее, а магнитофон должен находиться совсем рядом, чтобы посторонние вдруг не услышали. Придется еще раз сгонять в «Эспаньолу» и осмотреть кабинеты директора и менеджера. А впрочем, зачем гоняться туда-сюда? Я снял трубку телефона и набрал номер.

— Лариса Андреевна, как самочувствие, как добрались? Я рад. Можно задать вам один глупый вопрос: у вас со стола ничего не пропало? Ничего? Отлично. Почему спрашиваю? Да, ворья что-то в последнее время развелось… И еще один вопросик. У вас в офисе кто-нибудь «Европу-плюс» слушает? Саша? Это, если не ошибаюсь, менеджер который? Он ее постоянно слушает? Что, меломан? Надо же, ну прям как я. Ладно, тогда привет ему передавайте от меня.

Я повесил трубку. Нет, Саша — пташка непростая. Да и вообще, у меня начинает складываться впечатление, что это преступление совершил чертовски умный человек (вроде меня). Одновременно мне не давала покоя мысль, что я не замечаю какой-то очень очевидной вещи. Какая-то нелогичность имела место во всей этой истории, нелогичность, незаметная вследствие своей очевидности. И это не простая игра слов.

Я достал свой блокнотик и еще раз проглядел записи. Да, любопытно. Надо будет обмозговать все это на досуге. Правда, досуга в последнее время что-то маловато стало. Так, а как, интересно, дела у моих ведущих официальное расследование коллег? Может, там уже все известно?

Я заглянул к Филлипову. Тот, листая материал, смолил свой извечный «Беломор».

Музыкальный фон ему создавал перемотанный изолентой древний кассетник, напичканный отвертками, спичками, как больной — пилюлями и иголками. Ленту этот аппарат тянул просто по-страшному. Голос исполнителя чувственно бормотал: «Сегодня Нинка соглаша-у-ется, сегодня жизнь моя реша-у-ется». Ничего, зато хоть не в тишине.

У Женьки, в отличие от большинства людей, имелся чисто физиологический недостаток, которым он ужасно тяготился. Если Евгений заряжал с вечера бутылочку-другую горькой, то на следующий день последствия сего «заряда» слишком уж откровенно проступали на его физиономии. Бедняга изворачивался как мог, но Мухомор и я безошибочно определяли, что накануне имел место быть банкет с выходом.

Вероятно, вчера степень Женькиного опьянения достигла того уровня, при котором в метро уже не пускают, даже при наличии милицейского удостоверения.

Расспрашивать коллегу, с кем он трескал, я не стал — подобных вопросов он не любит. Если захочет — сам расскажет.

Я упал на его самодельный диванчик и спросил:

— Маэстро, а что у нас там со стрельбой? Что-нибудь выудили?

— Наметки есть. Похоже, разборки с мафиозниками. Но конкретного ничего нет. Работать надо.

— Точно, на мафию это похоже.

Филиппов загасил окурок и бросил ручку.

— Времени не хватает. В следующем месяце проверка из Московской прокуратуры приезжает, по нераскрытым убийствам, надо все дела в порядок привести. Меня уже в городскую прокуратуру на ковер дергали. Стоял, ручками разводил, как двоечник у доски. Сношали за то, что допустил рост убийств на своей территории. Как будто это от меня зависит.

— Да ладно, кончай ныть. Правильно тебя сношали, расслабляться не надо.

— Не, я теперь лучше справки попишу. Раскроем, не раскроем — это неизвестно, а дело должно быть нормальным. А вот интересно, бандиты какие-нибудь дела заводят? Представляешь, вызывает ихний лидер к себе какого-нибудь бригадира и спрашивает: «А завел ли ты, падла, контрольно-наблюдательное дело на такое-то отделение милиции? Что, не завел? Так, тогда молись и вставай к стенке, сейчас будем разборки устраивать! Пиф-паф и всё в ажуре. Ха-ха. Ничего у нас шуточки стали. Весело живем. Только и остается, что смеяться. Да справочки писать о кровопролитной работе.

Женькины загулы отражались не только у него на лице, но еще и на языке. Он начинал искать правду, смысл жизни, ну, и, естественно, бичевать наши пороки.

— Вчера вмазали немного, — прокашлявшись, скромно признался Евгений.

— Да ну?! С кем?

— С «руоповцем» знакомым. Хорошо посидели.

— Я заметил.

— Да не, я не о том. Так, за жизнь потрепались. Вот, ведь, бляха-муха, что сделали. Поделили нас. Они сам по себе, и мы сами по себе. На фига? Раньше вместе пахали все, нормально было. А теперь поделили. Теперь только и делаем, что грыземся да палки в колеса друг другу вставляем. Они на нас косятся, мы — на них. Вроде одно дело делаем, в одной системе работаем, ан нет. У них свой огород, у нас — свой, и будьте любезны, нас друг к другу не суйте. Вон, мы с Серегой старые корешки, можем стаканчик пропустить иногда, да и с ним уже не так как раньше, осторожненько друг на друга смотреть стали. Кому это надо? Черт его знает. Только войны между нам не хватало. Для полного полового удовлетворения.

— Говорят, РУОП выйдет скоро из милиции, по типу ФБР станет.

— Во, чтобы совсем нас стравить. Не, ты глянь, бандиты, головорезы эти, моментально к новым условиям приспосабливаются, препятствия стороной обходят, а мы либо новые создаем, либо по старинке — напролом. Мы с Серегой вчера на эту тему долго размышляли.

— Да, я догадываюсь, что дома ты не ночевал.

— Кончай прикалывать. Ведь у гангстеров наших доморощенных, знаешь, на каком уровне все поставлено? Впечатляет. Не, я, конечно, их не расхваливаю и их способности не преувеличиваю, ты правильно меня пойми. Но размах! Разведка, контрразведка, и на такой высоте, что нам и не разглядеть. Без всяких дел и бумаг. А мы все по старинке: «Источник в условленном месте, исключающем возможность записи, сообщил…» Тьфу! Маразм бумажный!

— Ну, ты запишись к министру на прием, расскажи ему все, поплачься в жилетку, может, он тебя от этих бумажек и освободит. Тебя одного.

— Все остришь? Ничего, скоро на шкуре своей поймем, чем занимаемся.

Женька закурил, убавил децибел в бесконечной песне про Нинку и начал снова:

— Вот ты думаешь, они вымогаловом занимаются? Нахрапом? Черта с два! Ты сам попробуй фирму обложить, у которой и охрана, и покровительство чуть ли не в министерстве внутренних дел. Это только дурачки бритоголовые заваливают и силой пытаются деньгу вышибить. Так их тут же и гасят — либо милиция, либо охрана. А грамотные ребята к наезду подолгу готовятся, разведку проводят. Своих людей туда устраивают, е-мое, или уже работающих вербуют. И вербуют не как мы, за спасибо, а за интерес, иногда за очень большой. На жизнь хватить может. Вот так. А помимо этого, своих людей еще и в соседние группировки внедряют — а нет ли у тех интереса к этой фирме, чтобы, не дай Бог, не перехлестнуться. Тут кто первый? Ну а случится перехлест — оружие к бою и по окопам. У них тоже конкуренция. Ведь на одного коммерсанта — пять-десять бандитов приходится, а хорошо жить всем охота.

— Неужели?

Женька, не обращая внимания на мои реплики, продолжал:

— И при всем этом, еще в своих рядах провокаторов искать надо. Вот тебе и контрразведка. И плюс ментов ссученных хорошо бы заиметь, на всякий случай. Вдруг там фирма что замышляет. И поверь мне, работу эту они не для галочки в отчете проворачивают.

— Верю, верю.

— Это я так, о банальном рэкете, о мелочевке. А ты прикинь-ка, что надо для крупных делишек, на городском и, тем более, правительственном уровне. А мы как десять лет назад с пистолетом в кармане и фантазиями в башке бегали, так и сейчас бегаем. А одного фанатизма уже мало, да и тот на корню рубят.

— Ну, а твои предложения?

— А, ну тебя.

— Кончай причитать, Евгений. Ты мне что, знание жизни показать хочешь? Напрасно. И ничего мы не изменим, пока у нас этот, как его, коврово-одеяльный.

— Чего, чего? Совсем, что ли, с головой худо стало?

— Да, Бог с ним. Ты крысу-то поймал свою?

— Нет еще. Хитрая зараза, как лисица. Умудряется и печенье снять, и морду вовремя убрать. Я тут новый капкан купил, с шипами, сегодня поставлю — не уйдет.

— Ты что, на печенье ее поймать хочешь? Так ты до пенсии эту крысу ловить будешь. Не до её, до своей. Ее на мясо ловить надо, чтобы она сразу в него зубами вцепилась и не выпускала. Смени наживку.

— Пробовал и на мясо. Никак. Я ж говорю — хитрая она, гадина.

— Ну, тогда на что-нибудь другое. Ладно, дерзай.

Я поднялся с дивана и пошел к себе. Опять началась хандра. Может, от Женькиного выступления, а может, от плохой погоды. Так или иначе, но вернулся я в кабинет с твердым намерением вздремнуть. В счет будущих переработок. Но только моя голова коснулась крышки стола, как покой мой нарушил этот чертов телефон. Я нехотя снял трубку и пробормотал:

— Да. Слушаю. Я Ларин. А, Агнесса Сергеевна? Вы уже приехали из деревни? Это прекрасно. Вот тут такая история приключилась, ваш водитель, некто Афанасьев Олег, в пятницу, в районе трех-четырех часов, звонил из вашего «аквариума», о, виноват, поста. Вы случайно не запомнили, кого он спросил? Запомнили? Неужели? Ах, имя редкое? Ну, и какое там у нас имя? Отлично! Целую заочно.

Я положил трубку. Что-то знакомое было в этом имени. Где я его слышал, где?

Я уперся лбом в стол, интенсивно шевеля извилинами и пытаясь вспомнить обстоятельства, при которых я слышал это имя. Ну, ну, еще чуть-чуть! Все, есть. Ха! Ну, Лариса Андреевна, неужели вы опять меня провели? Ладно, вы порезвились, теперь мы порезвимся.

Я быстро надел куртку, выскочил из отделения и побежал на остановку. Желание поспать мигом куда-то улетучилось. Не ломайте голову, пытаясь угадать, куда я собрался ехать. Не угадаете. Но я не буду вас утомлять, так и быть скажу — я ехал на Обводный, в ателье по пошиву свадебных платьев.

Итак, вы уже, наверно, поняли, какое имя я услышал. Такое редкое, такое красивое женское имя — Кристина. Но в данный момент меня радовала не красота имени (Анжелика, к примеру, ни чуть не хуже), а то, что я его знал. Потому как это имя — реальное звено в цепочке «офис — грабеж». И как только я узнаю все остальное, то, что обычно прилагается к имени, то, вполне возможно, узнаю и весь расклад. Будем надеяться, что ателье успешно функционирует и не взорвано, чтобы замести следы.

Мои опасения не подтвердились. Ателье стояло, где ему и положено было стоять. В отделе заказов никого, кроме приемщицы, не было.

Я поздоровался, махнул удостоверением, на появление которого приемщица отреагировала без особого энтузиазма, и суровым голосом произнес:

— Я разыскиваю особо опасную преступницу, совершившую двадцать пять умышленных убийств. О ней известно: имя — Кристина, пол — женский, возраст — в районе двадцати пяти. Имела честь недавно шить в вашем ателье свадебное платье. Вопрос: как бы мне с вашей помощью узнать все остальные данные этой веселой девчонки?

— Когда она шила платье? — вяло спросила приемщица.

— Я же говорю, недавно. То есть от шести до двух месяцев назад.

Девушка нехотя поднялась со стула и вышла за занавеску. Минут через пять она вернулась с деревянным ящичком.

— Ищите. — Она поставила ящик на угол стола. — Здесь за последние полгода.

— Мерси.

Я пододвинул стул и начал рыться в квитанциях. Их было не так уж и много. Среди женщин-заказчиц попадались имена остряков мужского пола, шивших мужские костюмы в ателье свадебных платьев. Но это уже не мое дело, пусть где хотят, там и шьют. А мое дело — Кристину найти. Закончив переборку квитанций, я держал перед собой единственный подходящий бланк. То есть содержащий в себе имя Кристина. А фамилия у нее была Орбакай… прошу прощения, привычка — Иванова. Хорошая фамилия, главное — редкая. Отчество — Николаевна. Адрес пока ни о чем мне не говорил.

Я переписал все данные в свой блокнот, вернул ящик и свалил из ателье. Выйдя на улицу, я вдруг вспомнил о такой маленькой тонкости, как смена женщиной фамилии при замужестве. Таков древний обычай. А раз так, придется вернуться в ателье и позвонить в адресное бюро. Что я и сделал, почти тут же, с быстротой шаровой молнии, но с такой же быстротой, пролетев мимо кассы, я развернулся и снова оказался на улице. Кристина наверняка по жизни была лентяйкой и вряд ли так уж спешила поменять паспорт.

А вот мне теперь из-за ее лени и нерадивости придется тащиться в ЗАГС, а то и по дворцам бракосочетаний бегать. И мне еще крупно повезет, если она зарегистрировалась по своем месту жительства, а не по месту жительства будущего своего супруга. В противном случае мне придется действовать в открытую, что крайне нежелательно. В принципе, если адрес известен, вычислить фамилию — раз плюнуть, но это может привести к ненужной рекламе. А люди, совершившие убийство, склонны держать ухо востро. Поэтому лучше дольше, но лучше, как говорил великий Ленин. Поедем в ЗАГС, потом во дворец, потом в другой и так далее.

ЗАГС располагался в небольшом одноэтажном здании. Я добрался до туда примерно через час, хотя на машине доехал бы всего за десять минут. Что делать — днем общественный транспорт ходит не так регулярно, как вечером, а то и вообще не ходит. В ЗАГСе от меня потребовали письменный запрос, но я опять рассказал историю про двадцать пять изуродованных трупов, после чего мне поверили.

Сегодня был счастливый для меня день. Кстати, вы сами наверно нередко замечали — либо все с утра и до вечера удается, либо — нет. Таков закон. И хотя я не верю в приметы, но, черт возьми, с этим явлением спорить трудно. Одним словом, Кристина Иванова регистрировалась именно здесь. И теперь она не Иванова. Да. Ну почему я такой тупой и недогадливый? Нет, в Ниро Вульфы я не пойду, разорюсь. Ведь говорила же мне Лариса Андреевна, что давняя подруга попросила ее устроить мужа на работу. Надо быть внимательным. Но ничего, главное — результат, а не затраты. И главное, я узнал, что Кристина Иванова вышла замуж за менеджера фирмы «Эспаньола» Александра Трофимова.

ГЛАВА 7

Я держал перед собой листок с именами участников драмы и раскачивался на стуле. В общем-то, собранные мной воедино факты позволяли сделать вполне определенные выводы. Схема получалась довольно простой. Но что-то из нее все-таки выпадало и, тем самым, рушило всю стройную систему моих логических выводов. Менеджер Трофимов решил на халяву подзаработать, опустив своего шефа на круглую сумму. Прицепил под стол бухгалтера микрофон и начал подслушивать из своего кабинета секретные и не очень разговоры. Затем, получив информацию о деньгах, вместе со своей женушкой Кристиной Орба… тьфу-ты, черт, опять оговорился, тоже Трофимовой, нашел каких-то симпатяг с автоматами, увел машину Афанасьева и денежки того, помыл. Ну, а когда я имел неосторожность узнать про Афанасьева, последний резко свалил в неизвестном направлении, так что не исключено, что и он тоже состоит в доле, а поэтому вовсе не горит желанием предстать перед моими грозными очами.

Все вроде бы логично и просто. Почти все. Но во-первых, по идее, надо было давным-давно убрать микрофон из-под стола — какая-никакая, а улика. Думаю, возможностей у Трофимова было немало, вряд ли ему кто-то мешал. Во-вторых, Трофимов же не знал, что Лариса заболеет, ведь она никого, кроме директора, не предупреждала. И в-третьих, надо ведь этими деньгами пользоваться. А попробуй такую сумму пусти в оборот. Директор-то не дурак, догадается если что.

В общем, пока тупичок. Не, не стоит голову больше ломать, мозги не казенные. Вот есть у меня заявление о мошенничестве, с ним и буду разбираться. Опять кинули кого-то. Молодцы ребята, дело свое знают, игра на человеческих пороках поставлена на конвейер. Надо будет своего знакомца, Пашу Снегирева навестить, пусть скажет всем, кого знает на моей территории, чтобы повременили, а то у меня завал с материалами. Хотя, конечно, их мои материалы не волнуют, а волнуют свои деньги. Свои деньги… Интересно, к чему он это тогда сказал? Игра слов? За Пашей водится излишняя игривость, но и просто так он языком болтать не будет. И перед этим он на кидал не просто так показал, мол, они тут спокойно работают потому, что свои деньги делают. Свои. Черт!

Мне в голову ударила очередная умная мысль. От такого удара я чуть со стула не упал. Свои деньги, ну, конечно же, вот где разгадка. Подписанный контракт, неубранный микрофон под столом, болезнь Ларисы и, наконец, стрельба у метро. Именно у метро. Вот та нелогичность, которая не давала мне покоя, та разгадка, лежавшая на поверхности и неразрешаемая вследствие своей очевидности. Все как по маслу. С «Европой-плюс» пока не совсем все ясно, но думаю, здесь я разберусь.

Так что, для начала руки в ноги и снова в гости к Паше Снегиреву. Я не буду его ни о чем расспрашивать, просто попрошу подтвердить одну вещь. И если он ее подтвердит, я, пожалуй, начну расставлять фигурки перед последней партией. И эту партию при желании можно будет выиграть.

Через пару часов, завершив встречу на высшем уровне с представителем бандитско-рэкетирских кругов, я зарулил в прокуратуру. Зайдя в кабинет следователя, я увидел интересную картину. Следователь сидел в ватнике, в шапке с опущенными ушами и окоченевшими пальцами печатал на машинке.

— Ты чего это, как в блокаду сидишь? — спросил я, протягивая руку.

— Ты пока с улицы, ничего не чувствуешь. А у меня вон, все окна выбиты, холод собачий. На дворе-то еще не май месяц…

— Так вставь стекла-то.

— Попробуй их найди. В жилконторе говорят — стекол нет, а в магазине дорого, вот и мучаюсь.

— Нормальненько. У меня, правда, тоже не Африка, но стекла все целы.

— Ты узнать что-нибудь хотел?

— Да, хочу дело посмотреть о стрельбе возле метро. Там протокол осмотра есть?

— А как же. Дело, правда, не знаю где — вон в той пачке, кажется.

Я подошел к сваленным в одну кучу делам и погрузился в раскопки. Когда я наконец вытащил из этой кучи нужное дело, то выяснилось, что по толщине своей оно не превосходит журнал «Крокодил» и даже еще не облечено в типовые картонные корочки. Полистав, я отыскал в нем протокол осмотра расстрелянной машины. Меня, собственно, интересовала только одна-единственная деталь. И если я найду в протоколе подтверждение своей догадке, можно будет сказать, что круг замкнулся. Прочитав протокол, я усмехнулся, сунул дело назад в папку, сказал: «Пока, блокадник», и вышел из кабинета.

В коридоре прокуратуры сидели граждане, ожидая вызова в кабинет. Может, со стороны я выглядел на совсем нормальным, потому что шел улыбаясь и бормоча под нос какие-то слова. Ну и пускай себе думают что хотят. Может, я наследство получил или пару «лимонов» в лотерею выиграл. Но на самом деле, у меня в голове, постукивая молоточками по вискам, прыгали маленькие гномы. Они у меня всегда прыгают, когда я понимаю, что не зря качаюсь на своем стуле и не зря получаю денежное жалование. А сейчас они прыгали у меня потому, что я знал, кто убил водителя «Эспаньолы».

ГЛАВА 8

Исход любого, даже самого элементарного мероприятия прежде всего зависит от подготовки. За свою шестилетнюю карьеру в должности оперуполномоченного я очень хорошо усвоил эту истину. Под словом «мероприятие» я, разумеется, понимаю не поход в столовую и не распитие пузыря с Женькой в его кабинете. Хотя и к распитию нужна подготовка.

Мероприятиями в нашей работе я называю действия, в ходе проведения которых кое-кто может очутиться в тюрьме.

Так вот, к сегодняшнему мероприятию я готовился особенно тщательно и не столько потому, что я хотел кого-то посадить, а просто потому, что хотел сам остаться в живых. Мне и так уже досталось из-за этой истории. И нос, и губу разбил. Не хватало еще дырку из автомата получить. Я, конечно, крутой парень, могу всех, как пионеров-школьников, раскидать, постреливая при этом из пистолета — точь-в-точь Клинт Иствуд из американских боевиков. Но почему-то не люблю я этого демонстрировать. Гомона не выношу.

Мало того, мне пришлось самого себя подставить, сделать из себя приманку, так сказать.

Но об этом позже. А сейчас я трясусь в троллейбусе, рассматриваю рекламу способа похудения всего за один сеанс. Реклама эта мне, конечно, не пригодится, я ожирением не страдаю, но отвлечься на время дороги как-то надо. А еду я опять в эту чертову «Эспаньолу». В одной руке у меня дипломат, в другой — ничего, во рту — «Стиморол». В дипломате, разумеется, не бомба, но примерно такая же по своей взрывной силе штуковина. И этой штуковиной я собираюсь воспользоваться в самом ближайшем будущем. Ну вот, приехали.

Я сошел с троллейбуса, постоял немного на остановке и, переложив тяжелый дипломат в другую руку, зашагал к офису. Во дворе стояла пара «иномарок» и «Жигуль». Я зашел в офис и заглянул в знакомый кабинет бухгалтера.

Лариса Андреевна щелкала клавишами компьютера, периодически делая отметки в ведомостях. Ирочки сегодня не было, приболела, наверное.

— Хэлло! Я скоро стану у вас своим человеком. А знаете, мне здесь чертовски нравится. Нет, в самом деле, может возьмете меня на какую-нибудь должность? Я пол могу мыть, чай заваривать, кровотечение останавливать, зубы заговаривать умею. Одним словом, специалист широкого профиля.

— Вы опять за мной? Я надеюсь, сегодня можно без наручников обойтись?

— Ну разумеется. Хотя, скажу вам по секрету, быть пристегнутым к вам — это такое удовольствие и еще за одну минуту этой сцепки я бы сейчас отдал все, что у меня есть.

Лариса усмехнулась.

— Что вы хотели? У меня масса дел.

— От вас я ничего не хотел. Просто заглянул еще раз повидаться с красивой женщиной и рассказать одну историю. Вы не могли бы в качестве слушателей пригласить сюда Трофимова и своего шефа?

Лариса внимательно посмотрела на меня, затем нажала на небольшом пульте кнопку и произнесла;

— Стас и Саша, зайдите, пожалуйста, к вам пришли.

Я сел во вращающееся кресло и поставил дипломат у ног. Через несколько секунд в кабинет вошли Станислав Игоревич и Трофимов. Менеджера я видел впервые. Ему было около двадцати пяти, он носил модные очки с простыми стеклами, имел стандартные для своего возраста размеры и модную прическу с маленькой косичкой. Но это дело вкуса, и к хвостику я придраться не могу.

Оба сели.

— Может пойдем ко мне? Здесь не очень удобно разговаривать. Да и Ларису отвлекаем.

— Ничего страшного, мы ей не помешаем.

— Но как я понял из вашего звонка, у вас очень конфиденциальное дело?

— Совершенно верно. Но мы же свои люди и друг от друга секретов не держим, не так ли, Лариса Андреевна? Я понимаю, бизнес — это такая вещь, что чем меньше знает кто-то посторонний, тем лучше. Но в данном случае я не хотел бы делать из нашей беседы секрет. Знаете почему? Кто-то зарабатывает храня секреты, а кто-то — раскрывая их. Я же хочу заработать и тем, и другим способом, то есть сначала я открою вам один секрет, а затем буду его сохранять.

— Ничего не понимаю, — произнесла Лариса. — Какой секрет?

— Один такой маленький секретик — кто убил вашего водителя Осипова и похитил деньги.

Все трое в изумлении уставились на меня.

— Знаете, в феврале есть такой праздник — день святого Валентина. Это церковный праздник — день всех влюбленных. Но говорить мы будем вовсе не о любви. А вот Валентин… Какое красивое имя. Вам оно ни о чем не говорит, Станислав Игорьевич? Не пожимайте плечами. Такое красивое название носит один божественный напиток из Испании — водка «Валентин», контракт на поставку которой в Питер через вашу фирму вы недавно подписали. Совсем недавно, спустя два дня после убийства Осипова. И самое любопытное, что, согласно спецификации, за первую партию товара, услуги и перевозочку вы должны выложить ровно семьдесят миллионов, то есть ту самую сумму, что была похищена у водителя. Но у вашей фирмы нет таких денег, тем более, что надо возмещать ущерб вашему приятелю, который попросил вас разместить эти деньги в банке.

— Ты проболталась? — грубо спросил у бухгалтера директор.

— Ты что, Стас, рехнулся?

— Да ладно вам, ребята, — успокоил я конфликтующие стороны. — Потом разберетесь. Я ведь только начал, и у меня есть еще несколько приятных сюрпризов для вас. Так вот. А что такое эксклюзивная поставка водки в такой город, как Санкт-Петербург? Это миллионы прибыли, новые возможности и, в конце концов, обеспеченная старость. Нет, вообще-то каждый делает деньги как умеет. Слава Богу, эта возможность сейчас есть. Но существуют маленькие неприятности на пути к счастливой старости. Например, этот чертов рэкет, о котором пишут сейчас во всех газетах, но с которым никто не может справиться. И этот вышеупомянутый господин «Р» может свести на «нет» любое благородное начинание, особенно если у него вдруг разыграется аппетит.

Вы, Станислав Игоревич, очень долго не хотели встречаться с ним, поэтому, как только начали заниматься предпринимательством, были очень осторожны. И неожиданный визит бритоголовых друзей вас искренне огорчил. Какая-то зараза рассказала ребятишкам все тонкости функционирования вашей фирмы. Вы решили, что это нелепая случайность и решили поменять место своей дислокации. Короче, переехали сюда. Опять началась кропотливая работа и все было бы хорошо, если б в один прекрасный день к вам снова не заявились визитеры от господина «Р». А ведь после той, первой истории вы стали еще более осторожным. Пожалуйста, не смотрите так строго на Ларису Андреевну, она краснеет, а это ей не идет. Ничего она мне не рассказывала. Самому надо повнимательнее быть.

Граждане бандиты, пришедшие к вам, были не лохи и совсем не хотели погореть на передаче денег, а поэтому предложили вам вносить налог через ведомость на зарплату, фиктивно устроив на работу подставное лицо. Правда, лицо это давно умерло, но это и не столь важно. Ну, а вы после их прихода окончательно убедились, что кто-то в вашей конторе стучит, причем очень интенсивно. А в проекте уже был контракт на поставку водки, и вам очень не хотелось, чтобы про него узнали бандиты. Ведь они могут, не долго думая, просто отобрать у вас этот бизнес. Такие случаи уже бывали — с фирмы даже налога не требовали, а просто забирали все дело. Фирма, естественно, разорялась. Такая псрспективка вас не устраивала, поэтому надо было срочненько найти стукача. Отсюда и ваши глупые проекты, о которых вы трепались направо и налево, чем крайне удивляли Ларису Андреевну. Вы просто вычисляли Иуду, как говорят блатные. Кроме того, очень было желательно, чтобы сразу после заключения контракта некоторое время в дела ваши никто не лез. А поэтому от господина «Р» можно было пока откупиться авансом.

Итак, вы начали поиски, которые завершились успехом. Вы нашли стукача. Я тоже нашел его, правда, другим путем, но какая разница, главное, мы оба знаем, кто он.

Присутствующие опять вперлись в меня взглядами. Вакуум кабинетной тишины нарушал лишь шум машин, доносившийся с Синего проспекта.

— Так вот, — продолжал я, — вычислив «друга» фирмы, вы поделились своей догадкой со своим менеджером, то есть с вами, господин Трофимов. Простите, а зачем вы одели очки с простыми стеклами? А, понимаю, рекламы насмотрелись. Бросьте, реклама и есть реклама. Будьте самим собой, это проще да и честнее тоже.

— После ваших разоблачений, — я вновь повернулся к директору, — собственно, и возник этот план. Не скажу, что он был особенно хитрым, но в целом проблемы решал, а поэтому вам я ставлю пять баллов. Только знаете, что вас подвело? Излишняя театральность. Я, кстати, не в первый раз сталкиваюсь с ненужной театральностью. Знаете, насмотрятся некоторые фильмов про полицию и вот начинают всякие глупости выдумывать, рассчитанные на слишком уж умного человека. Они-то полагают, что в полиции работают сплошные Ниро Вульфы или какие другие суперсыщики. Зачем огород городить? Да в полиции, в большинстве своем, работают нормальные люди, без математического склада ума и прочей чепухи. Надо быть проще — это надежнее.

Трофимов снял очки и сунул их в карман пиджака. Без них он стал гораздо симпатичнее.

— Изложив менеджеру свои предложения, вы, взяв его в союзники, приступили к осуществлению плана. Для начала договорились с вашими покровителями об авансе. Какую же сумму вы им предложили? Опять-таки известную нам — все те же семьдесят миллионов. Бандиты, конечно, согласились. Во-первых, неизвестно, что завтра будет, может, всех к стенке поставят, а во-вторых, много денег и сразу — это приятно. Я не знаю, на какой срок вы договорились откупиться, но думаю, надолго. Денежки вы предложили заплатить наличными. А кто их должен был отвезти? Разумеется, ваш водитель. Бедный Осипов. Знал бы он, из-за чего его расстреляли. Из-за какой-то бумаги. Вы ведь не случайно произнесли при первой нашей встрече эту фразу? Ведь Осипов вез обычную бумагу, никаких денег и в помине не было. Верно?

— Ничего не понимаю, — сказала смотревшая на меня Лариса.

— Минуточку терпения, — ответил я. — Еще пара сюрпризов и я закончу. Итак, ваш шеф договорился со своим приятелем-миллионером о ссуде в 70 миллионов, попросив его, если что, подтвердить легенду о сдаче денег в банк. Мол, есть выгодное дельце и не хочется огласки. Это, конечно, только моя догадка, может были и другие аргументы. Но наши отношения довольно стереотипны, и скорей всего, он объяснил все желанием сохранить тайну. Поэтому я даже не пытался узнать, кто дал такую сумму, не хотелось терять времени, выслушивая от него то же самое, что я уже слышал от вас, Станислав Игоревич.

Получив от приятеля деньги, вы привезли их в офис и засветили перед Ларисой Андреевной. А затем, после ее ухода заменили всю сумму бумажными «куклами». На всякий случай. Все-таки семьдесят «лимонов». Где гарантия, что Осипов не сопрет их? Я так полагаю, у вас тоже есть ключик от бухгалтерского дипломата?

Затем вы предложили Ларисе приболеть, учитывая, что всю неделю она жаловалась на недомогание. Знаете, Лариса Андреевна, кончайте вы чай на работе пить. Приезжайте лучше ко мне, я вас кофе напою. Это вернее и безопаснее. (Что правда, то правда, по фармакологии в институте у меня было «отлично».) А то здесь, знаете ли, могут кружечку вашу вымыть каким-нибудь хитрым раствором, от которого потом всякие нехорошие симптомы появляются.

— Вы хотите сказать, что меня пытались отравить?

— Боже упаси! У какого же злодея на такую красавицу рука поднимется? Просто надо было сделать так, чтобы вы приболели. Товарищ менеджер, мы ведь с вами почти коллеги. За что вас выперли с медицинского, а? Думаю, не за прогулы лекций. За это выперли меня. А вас за веселенькую историю, закончившуюся статьей 218-й уголовного кодекса*. Не знаю, что вы там натворили, но лишение свободы по первой судимости дают не так уж и часто. Все больше на поруки. Даже сейчас, когда товарищеские суды давным-давно отменены, преступников, прекращая уголовные дела, упорно туда отправляют. Но это так, к слову. Кстати, свои медицинские познания вы демонстрировали не только на бедной Ларисе, но и еще кое на ком. К примеру, на водителе ремонтной машины, неком Олеге Афанасьеве, тоже в нужный момент предложив ему выпить чайку. Припоминаете? В тот вечер, когда обстреляли машину. Кстати, есть свидетели, которые видели «ремонтников» возле метро.

А знаете, почему вы это устроили именно возле метро? Очень просто. Куча свидетелей, которые с удовольствием подтвердят, что из машины был похищен дипломат. Надо было вашим ребятам для пущей убедительности пару пачек продемонстрировать народу. Мол, мы не придуриваемся, а деньги грабим. Шучу. И скорей всего, деньги Осипов должен был передать бандитам возле того же метро. Но я точно не знаю, поэтому утверждать не буду.

Ну, а Осипов? А поделом ему! Ведь это он постукивал «чижикам»? Вы его правильно высчитали. Жизнь не по средствам, чрезмерное любопытство, и вообще гнилой товарищ. Не так ли?

Таким образом, все пришло к логическому концу. Фирма избавилась от стукача, на глазах у мафии была похищена ее дань, какие к вам претензии? Лариса Андреевна поправилась и чувствует себя великолепно. Что еще надо? Все отлично! Контракт подписан, машина большого бизнеса тронулась. Правда, есть небольшая такая неприятность, как закон. Ну, ничего. Немножко закроем глаза. Как говорят американцы, закон для того и писан, чтобы его нарушать. Хотя они другое имели в виду — то, что человеку нормальному закон не нужен, в него с молоком матери закладывается, что воровать — это плохо, убивать — еще хуже, а нарушать правила валютных операций — совсем мерзкое дело. Ну, ладно, я не в детском садике, воспитывать вас не собираюсь.

Станислав Игорьевич нервно грыз ногти.

— Да, да! — зло ответил он. — А кто еще нас защитит, кроме самих себя? Вы, что ли? Что ж вы их к стенке не ставите, если такие крутые? Почему коммерсантов убивают через день? Почему мы спокойно работать не можем, а трясемся из-за каких-то педиков? Где гарантия, что я до завтра доживу или ребенок мой домой из школы вернется? Пошли вы все! Защитнички!

— Не надо кричать. Я же не кричу. Да, имеются в нашей системе отдельные недостатки по организации безопасности граждан, и я вас в чем-то понимаю. Но вы забыли одну вещь, дражайший Станислав Игоревич.

Я привстал со стула и в упор посмотрел на Короткова.

— Из-за ваших дурацких разборок могли пострадать невинные люди. Вы же сознательно устроили стрельбу в таком людном месте. Да это чудо, что, кроме Осипова, никто не погиб! Да, а Афанасьев? Он-то в чем провинился?

— Слушайте, вы уже второй раз этого Афанасьева упоминаете. Не знаю я никакого Афанасьева. Что за чепуха?

— Верно, верно, вы его могли и не знать, вы не исполнитель. Ваш гениальный план приводил в исполнение менеджер и все вопросы к нему. Так вот, товарищ директор, этот самый Афанасьев два дня назад найден в лесном массиве Ленобласти в обгорелом виде, с огнестрельным ранением головы. И вряд ли бы его кто опознал, не забудь ваши стрелки снять с него часы. А часики с гравировкой оказались. Сегодня ее выявили и утром в сводке сообщили. Так что насчет вашего официального права защищаться от бандитов своими методами, лучше помалкивайте.

Станислав Игоревич вопросительно взглянул на Трофимова.

— Сашка, в чем дело?

— Я не говорил тебе ничего. Козел этот сам виноват, не хотел «бабки» брать. Заладил свое: «Я в ваши игры не играю, я в ваши игры не играю…» Вот и пришлось… А куда было деваться?

— Это уж точно, — заметил я, — чего мелочиться? Где один, там и два. Подумаешь, вон сейчас по десять валят, а мы всего двоих замочили. Ерунда. Да расслабтесь вы, товарищ директор. В тюрьме не любят, когда напрягаются.

— Я не убивал.

— Естественно. Но организатор несет ответственность наравне с исполнителем.

— У вас нет доказательств, что это я все организовал.

— У меня их не было до прихода сюда. А теперь есть. Но, разумеется, не для суда. А для кое-кого другого. Для вашей «крыши», к примеру. И доказательства вот в этом дипломате. Там магнитофон лежит, мой монолог записывает и все ваши реплики. Ну, а «чижикам» останется воспользоваться системой Станиславского — верю-не-верю. Я думаю, они поверят. Что дальше вас ждет, аж подумать страшно.

Я поднял дипломат с пола и положил к себе на колени. Затем погладил, сдул пыль и продолжил:

— Но я же в начале говорил, что кто-то зарабатывает, разгадывая тайны, а кто-то — их храня. Так вот, за хранение этой маленькой тайны я прошу семь миллионов, всего одну десятую. Семь миллионов и дипломат ваш. Как вы на это посмотрите, господа?

— Отрицательно, — ответил Трофимов. — Мы заберем ваш чемоданчик даром.

Он повернулся во вращающемся кресле и нажал на одну из кнопок на столе. Через несколько секунд количество присутствующих на деловом совещании людей увеличилось еще на трое человек. Все бойцы как на подбор, с ними дядька Черно… Нет, нет, эту у Пушкина, а у этих бойцов — автомат. Как я успел заметить, довольно старой модели. Но наверняка в исправном состоянии, судя по Осипову и Афанасьеву. Что было в карманах у двоих других визитеров я даже близко не представлял. Может даже гранаты.

— Возьми у него дипломат, — отдал команду Трофимов.

Чтобы не оказаться жертвой напрасного рукоприкладства, я без лишних вопросов протянул дипломат. Лариса Андреевна побелела как мел. Наверно она догадалась, что сейчас меня того, как Осипова, и не исключено, что и ее потом. За компанию, так сказать. Как ненужного свидетеля. Чтобы подбодрить ее, я дружески ей подмигнул. Других действий, вроде того, чтобы достать пистолет и открыть беглый огонь, я предпринимать не собирался — с расстояния в полтора метра на меня смотрело дуло автомата. В общем-то, я себя чувствовал тоже не очень хорошо. Расчет расчетом, но всякие там отклонения от плана не исключаются. Штука такая, как повезет.

Пока я рассуждал о состоянии своей и бухгалтерской души, Трофимов открыл дипломат и уставился в него ничего не понимающим взглядом.

— Что это?

Я приподнялся и тоже заглянул в дипломат.

— Ах это? Ничего особенного. Это весы. Обычные напольные бытовые весы. Измерять вес человека.

— Что? Весы? Зачем? А где магнитофон?

— Магнитофон тоже имеется. Вернее, микрофон. Лариса Андреевна, протяните руку под стол. Вон туда. Пощупайте крышку снизу. Нашли? Отрывайте! Смелее, он не взрывается.

Лариса извлекла микрофон и положила перед собой на стол. Первым въехал в ситуацию Трофимов.

— Двери, двери закрой! Вот ключ!

Один из парней бросился к дверям.

— Шура, ключ не входит!

«Еще бы он входил, — подумал я, — я что, зря „Стиморол“ жую?» Прежде чем зайти к бухгалтеру, я тщательнейше вытер ноги, одновременно с тем засунув в замочную скважину резинку.

Больше никто ничего предпринять не успел. Двери под ударом кованых сапог распахнулись, и в кабинет ворвалась тяжелая пехота в лице ОМОНовцев с автоматами, касками и даже щитами.

Парень с автоматом резко обернулся на шум, совершенно позабыв обо мне. Я прыгнул ему на спину и аккуратно врезал по макушке вовремя вытащенным пистолетом. Этого вполне хватило, чтобы он больше не дергался. Остальные тоже уже не дергались. С ОМОНом шутки плохи, они и по стенке могут размазать.

Следом за тяжелой пехотой в кабинет вломилась пехота легкая — в лице Филиппова и Ромы.

Коротков, уже в наручниках, не попытался даже подняться со стула и произнести обычное в таких случаях: «В чем дело?»

Я подошел к Трофимову.

— Ну что же вы, Шурик? Нельзя же все время думать так стереотипно. Вы знаете, если возле нового забора положить кусок мела, то что напишут на заборе девять из десяти человек? Ну конечно, то самое слово! Не могу сказать его вслух, здесь дама. Да вы и сами догадались. А напишут они его потому, что ничего другого им просто в голову не придет! Стереотип мышления. И когда я предложил вам заплатить мне семь «лимонов», вам ничего другого в голову не пришло, кроме того, что я взяточник и строю отношения с людьми исключительно на деньгах. Да ладно, не переживайте, я тоже не такой умный, как кажется, и тоже думаю иногда весьма примитивно.

ОМОНовцы уже расставили всех присутствующих лиц мужского пола вдоль стены, подняли им руки в наручниках и теперь дружески охлопывали под мышками, словно ребята были обмороженными и нуждались в интенсивной терапии.

К концу «согревания» на столе бухгалтера появились пара газовых пистолетов, кастет и россыпь патронов.

— Можно в машину? — спросил меня старший пехотинец.

— Минуточку После того как ребята избавились от лишнего веса, я решил провести нехитрый эксперимент. Я достал из дипломата весы, положил их на пол и обратился к крайнему задержанному.

— Давай, орел, залазь!

— Зачем?

— Залазь, не боись. Хочу узнать весовую категорию.

Парень, пожав плечами, встал на весы. Я засек вес, затем кивнул другому и, наконец, третьему.

Когда научные измерения были закончены, я усмехнулся: «Ну Степаныч дает! Тик в тик!» Потом я повернулся к одному из задержанных и зло произнес:

— Если еще раз, паскуда, ты будешь по людям стрелять, я тебе всю морду разобью! Пошел в машину!

Когда всех вывели, я остался один на один с Ларисой. Она никак не могла прийти в себя.

— Послушайте, — наконец произнесла она, — а когда вы успели мне эту штуку под стол засунуть? Я ведь никуда не выходила.

— Я ее туда не засовывал. Ее туда Осипов прицепил, чтобы слушать, о чем вы тут болтаете. Все мало-мальски интересное он передавал бандитам.

— Но это же микрофон? Значит есть и приемник?

— Разумеется, у него в машине. Чинит он, к примеру, что-нибудь в салоне, ну и заодно вас слушает. Очень удобно.

— Да, он машину все время под моим окном ставил.

— Естественно, микрофон-то слабенький, на метра три-четыре. Я сначала было подумал на Трофимова, потом проконсультировался кое с кем и узнал, до его кабинета эта модель микрофона уже не дотягивает. И вот сегодня, вы уж извините, мы свою машину тоже под ваше окно поставили, чтобы наш доблестный ОМОН мог вовремя вступить в боевые действия. Кстати, все разговоры действительно записывались на магнитофон, только расположен он был в нашей машине. Так что, с доказательствами у нас, в принципе, нормалек. Вас, наверно, еще интересует, почему трофимовские ребята с автоматом здесь оказались. Накануне я позвонил вашему Шурику и предложил купить у меня информацию о всей этой истории. В разговоре я упомянул про обморок водителя ремонтной машины. Вы не в курсе, но мне неохота все заново пересказывать. Одним словом, Александр Михайлович очень заинтересовался, и я не сомневался, что на всякий случай он пригласит своих головорезов. Ведь это его знакомые, наверно, на зоне сошлись. Станислав Игоревич — более интеллигентный человек.

— Стаса посадят? — устало спросила Лариса.

— Не знаю, но на бесплатную путевку в Крым ему рассчитывать не приходится.

Лариса вдруг мелко задрожала и заплакала.

— Господи, Стасик, ну зачем же ты? Ты же такой… О, Боже мой, что теперь со мной будет? Я же любила его, у меня же ребенок от него будет. Скажите, зачем он, зачем?…

— Да как вам сказать? Может, и не хотел он, а сделал. Почему? Атмосфера, среда обитания. Это она из человека скотину может сделать. Если человек, конечно, слабый.

Лариса подняла на меня глаза, в которых, помимо слез, мелькнула злая искра. Голос с рыданий резко сорвался на крик.

— Это ты все, козел! Ты, урод! Ментяра! Идиот! Червяк усатый! Чмо! Маромой! Мудила тряпочный, чтоб тебя!!!

«Да что они, сговорились? Какой я червяк? Тем более, усатый? Пожалуй, с завтрашнего дня начну отращивать усы, чтобы хоть немного соответствовать комплиментам».

Я, хлопнув дверью, вышел из кабинета, так и не дослушав экспромт Ларисы Андреевны.

Раскачиваясь на стуле, я размышлял о смысле жизни. А о чем же еще? Не о бабах же, о, пардон, женщинах? Бедняга Афанасьев. Вот взял бы деньги, жив-здоров сейчас был бы, возил бы пианины всякие там, еще чего-нибудь. Н-да. Выпал он из среды обитания, из своей атмосфэры, вот и поплатился. Абсурдная какая-то, однако, эта атмосфэра. За честность приходится расплачиваться жизнью. Будь подлецом — все в норме.

Интересно, а я из нашей коврово-одеяльной атмосфэры выпадаю? Вряд ли. Циник я, такой же как эта атмосфэра, а стало быть, не выпадаю. И Женька не выпадает. Вон, Шурик Антипов, тот выпадает, ну так он вне атмосфэры живет, а поэтому ее влиянию не подвержен.

Однако, в дебри меня опять потянуло. Брось ты, товарищ Ларин, опять оправдываешься. Сидел бы ты ровно, не рыпался, глядишь и Афанасьев был бы жив, и Лариса рада-счастлива, и бизнес водочный на благо отечества процветал бы. А так одни беды от твоей никому не нужной энергии. Сиди лучше, качайся на стуле. Или иди с Бинго для облегчения души напейся. Вика-то твоя не пьет. Да, наверное, так и сделаю сегодня; В хлам! Вместе с собачкой! А потом? А потом буду перекрывать КАС. Отлично! Так, парень, вот тебе машина в подарок, будешь мне стучать! А тебе самолет личный, новье, трех километров не налетал — тоже иногда постукивай! Налетай, ребята! Мафия, значит, может за информацию тачку отвалить, а я что, нет? И я могу!

— Ура!!! — оторвал меня от приятных фантазий голос. Филиппова в коридоре.

— Ура! Поймал! Поймал заразу!

Дверь распахнулась, и на порог влетел довольный Филиппов, в одной руке сжимая капкан с дохлой крысой.

— Знаешь, на что поймал? Никогда не поверишь. На «Стиморол». Пожевать ей захотелось. Ха-ха! А тут по морде — блямс! Смотри, здоровая какая, жалко весов нет, сейчас бы прикинули.

— Со «Стиморолом» ты не оригинален, где-то я уже про такое слышал. А что касается весов, так вон, у меня в дипломате лежат, можешь взвесить свою добычу.

Взвешивать добычу Евгений не стал. Он грозно пригрозил дохлой крысе пальцем и, произнеся: «Все, гадина, не будешь больше мое печенье жрать!», побежал по коридору.

Целую, Ларин

Мне б огреть тебя плетьми,

Четырьмя али пятьми.

Чтобы ты не изголялся

Над сурьезными людьми!

Но поскольку я спокон

Чту порядок и закон, –

Вот тебе пятак на водку

И пошел отседа вон!

Л. ФИЛАТОВ

ПРОЛОГ

— Взгляните, пожалуйста, на сидящих перед вами. Не встречали ли вы кого-нибудь ранее? Не спешите, можете рассмотреть повнимательнее.

Секундное замешательство. Затем — долгий, пристальный взгляд. Глаза перемещаются от одного к другому, потом назад, опять к первому.

— Может им встать?

Утвердительный кивок.

— Поднимитесь. Итак?

— Нет. — Пауза. — Я никого не знаю.

— Вы уверены?

— Да, уверен.

— Что ж… Хорошо. Подойдите, вот здесь распишитесь. Теперь понятые. Пожалуйста. Теперь вы… Спасибо. Все свободны.

Я сидел у дверей и бесстрастно наблюдал за происходящим. Молодой следователь, проводивший опознание, был явно огорчен его исходом. Красноватые пятна на щеках, опущенные вниз, на протокол, глаза. Скрывать эмоции в молодом возрасте довольно сложно. Особенно отрицательные. Мало того, что он сейчас отпустит на свободу преступника, так еще и по голове получит за незаконное задержание на трое суток. Конечно, неприятно.

Не скажу, однако, что я был безумно рад такому повороту событий.

Во-первых, из-за этой канители я не пообедал. А во-вторых, у меня пропал аппетит. Другое дело, что я совсем не удивился. Для следователя, конечно, неожиданность — как же так? Вроде, опознающий и приметы в протоколе подробные указал и даже фоторобот рисовать пытался? А как до опознания дошло — извините, не тот. Не узнаю. Мимо кассы.

Я быстро вышел из кабинета и в коридоре задержал потерпевшего.

— А может все-таки это он?

Мужчина смотрел в пол.

— Нет, не он, — некоторое время спустя тихо произнес он. — Тот, вроде, постарше был.

— Мы тут одни. Зачем скрывать очевидные вещи? Боитесь?

— Не боюсь. Не он это.

— Боитесь, боитесь. Застращали?

Молчание.

— Быстро, однако… Где, неужели еще в больнице?

Опять молчание.

— Ладно, идите. В следующий раз, когда вам ножом засадят, сами разбирайтесь. Без милиции.

Мужчина, понурившись, побрел на выход.

«Ну что за публика? Не народ — овцы. Их режут, а они только блеют. Войди нож на пару миллиметров подальше, и амба, не стоял бы ты сейчас в коридоре. А все равно: „Не узнаю“. Потому что страшно.

Так хоть с распоротым брюхом, но жить будешь, а опознаешь — что там потом… Могут и добавить. Так что, извините, не узнаю».

ГЛАВА 1

Я взял со стола исписанный крупным почерком листок и быстро пробежал по нему глазами.

— Молодец, почти без ошибок.

— Меня сегодня в КПЗ или здесь до утра?

— Сегодня.

— Этот-то что говорит, Пеликан?

— Все, что нужно, говорит.

— Хе… Чушок, он и есть чушок.

Я усмехнулся. Пеликан пока говорил далеко не то, что требовалось мне. Лепетал какую-то муру про то, что в парке, на другом конце города, в драке получил ножом в бок от неизвестного. Но ничего, это пока я не ткну ему в морду вот эту бумажку. Вот тогда он действительно скажет все, что надо. А не скажет, я помогу. Никуда не денется.

— Число поставь, — вернул я лист сидящему напротив парню.

Тот вывел внизу дату и, еще раз усмехнувшись, начал рассматривать свои потрепанные кроссовки.

Я открыл форточку, чтобы немного проветрить кабинет от никотина и водочного выхлопа.

Парня звали Саввой. Вернее, это была его кликуха, «погоняло». На самом деле, его звали Андреем, а кличка происходила от его фамилии — Саватеев. Савва был особо опасным. В двадцать шесть лет это весьма почетно. Всего — восемь лет отсидки. Но Савва никогда не кичился своей крутизной, по крайней мере, когда бывал в милиции. Среди блатных — мог, да и то, только по пьяни. Поэтому-то я так и удивился вчерашнему случаю. Хотя от блатных всего можно ожидать. А Савва, вероятно, представлял собой эталон блатного. Исколотый голубыми разводами татуировок — даже на веках красовалась незамысловатая надпись «ХОЧУ ТЕБЯ», — отлично знавший воровские традиции, он имел несомненный авторитет в микрорайоне. А авторитет завоевать нелегко. Еще труднее — поддержать. Только этим я мог объяснить вчерашнее приключение.

Накануне в пивном зале Савва сосал пивко в компании местной гопоты. На свою беду туда заглянул Пеликан, тоже судимый, только из другого района, но знавший Савву по зоне. Взяв кружку, Пеликан по-приятельски подсел к Савве. Савва презрительно сплюнул в сторону Пеликана и приказал ему валить отсюда. Тот вступил в совсем неуместную дискуссию: «Ну что ты, Саввушка, мы же не на зоне!»

Неизвестно, на что обиделся «Саввушка», то ли на уменьшительно-ласкательное прозвище, то ли на внешний вид Пеликана. Но так или иначе, он спокойно встал из-за стола, сходил на кухню, где барменша рубила селедочные наборы, попросил на минутку нож, вернулся в зал и на глазах у своих собратьев засадил им Пеликану прямо в бок. После чего плюнул на упавшего собрата по зоне, возвратил нож на кухню и сел за свой столик, продолжая спокойно пить пиво. Пеликан, истекая кровью, доковылял до выхода и скрылся за дверью. Савва никуда не убегал, продолжая трепаться с корешками, как будто ничего и не случилось.

Объяснилось все просто. Пеликан был «чушком». «Опущенным». «Петухом». Даже разговаривать с ним было западло, а тем более, сидеть за одним столом и пить пиво. Пеликан, вероятно, этого не допонимал. Но потом, конечно, врубился, поэтому и наплел мне про неизвестных в парке, когда я приехал к нему в больничку, откуда в милицию прилетела телефонограмма. Диагноз у него был нехилый — проникающее ранение живота, перерезанные кишки и так далее. Короче, сто восьмая, часть один. Ку-ку, до восьми лет.

Про Савву я, естественно, узнал не от Пеликана, а от своих людишек в баре, благо случай этот мусолился по двадцать раз на дню, постепенно обрастая всякими невероятными подробностями типа того, что Савва вообще начисто отрезал Пеликану башку.

Сегодня, придя с участковым в бар, я застал Савву на обычном месте, за своим столиком. Узнав меня, он не стал хвататься за нож, вставать в стойку, кричать всякие глупости, а спокойно вышел из-за стола и отправился вслед за нами. Савва был авторитетом. Это дурачки-малолетки выпендриваться начинают, прыгать, орать, за что и получают по своим бритым затылкам.

Уже на выходе он обернулся к приятелям, помахал разрисованными пальчиками и степенно выплыл из бара.

В начале нашей беседы он, скорее из приличия, поинтересовался, за что его привели. Когда же я объяснил, он еще минут пять, чисто символически, позапирался, а затем попросил лист бумаги. Без всяких там понтов и демагогии.

Савва, конечно, лукавил. Его объяснения, что «Пеликан сам нарвался» и что «зато теперь его на зоне с помпой встретят», яйца выеденного не стоили. Нет, нет, может, на зоне он и будет в фаворе, но чистосердечное он сейчас накатал вовсе не по этой причине. Савва, что называется, просто созрел. Как груша, которая, если ее вовремя не сорвать, в один прекрасный момент упадет и превратится в лепешку. Так легко никто не сдается. Стало быть, логика проста — спокойненько, не трепля себе и людям нервов, сяду, чтобы эти самые люди вдруг не копнули дальше и глубже.

А уголовка спокойно могла бы накопать в биографии Саввы лет, эдак, на пятнадцать — в этом я ничуть не сомневался.

— Андреич, — прервал мои мысли Савва, — там в дежурке бабки отобрали, ключи… Ты это, сигарет не купишь, пачек пять, а еще лучше папирос подешевле. И еще… Мне бы вещички не помешали, теплые. Позвони бабе моей, Маришке, пусть принесет. Запиши телефончик.

Я чирканул номер на календаре.

— Значит так, брюки теплые пусть возьмет, ботинки черные, свитер и куртку старую. Потом, полотенце, чай в носки шерстяные.

— Чай отберут, ты ж знаешь.

Савва помолчал немного.

— И, Андреич, мне ж восьмерик корячится, ты бы это… Ну, в общем, с бабой хочу попрощаться.

— Это без проблем. Приведу в камеру и прощайтесь на здоровье.

— Андреич, неохота в камере. Чтобы пьянь всякая слушала. У тебя нельзя? Я ж не убегу, на окнах — решетки, а дверь ты закроешь. Да мне недолго, минуть десять. Понимаешь, Маришка беременная, не хочу, чтобы аборт делала, надо уговорить.

Я пожал плечами. Странно как-то. Когда они наворотят дел, такая злость берет — разорвал бы. А как попадутся, вся злость куда-то пропадает. Человек как человек, такой же как я. Со своими крупными и мелкими проблемами и бедами, со своей нехитрой жизненной логикой.

— Хорошо, я позвоню ей.

— Спасибо. За мной зачтется.

— Да ладно, я понимаю все.

Я проводил Савву в камеру, позвонил его Маришке и в праздном безделии пошел гулять по отделению. А что, могу и погулять, я сегодня сто восьмую раскрыл.

Следователь пока не приехал, мы стояли на очереди, так что время было. Я заглянул к Женьке Филиппову, моему коллеге, перекинулся с ним парочкой ласковых словечек, типа «А пошел ты…» — «А пошел ты сам…», полистал бульварную газетку в дежурке, сходил купил Савве папирос в ларьке и вернулся к себе. Маришка уже ждала возле дверей, сжимая в руках два полиэтиленовых пакета с вещами.

— Простите, это вы Ларин?

— Я, я, заходи.

Я осмотрел содержимое пакетов на предмет обнаружения оружия, наркотиков и прочих запретных штучек, ничего не нашел и сказав Маришке: «Посиди», пошел за Саввой.

Перед дверьми кабинета я напомнил ему про десять, от силы, двадцать минут и про попытку к бегству и, пожелав удачного прощания, запер кабинет, оставив рецидивиста наедине со своей зазнобой.

Вообще-то выражение «запер кабинет» здесь несколько неуместно. В дверях был внутренний накладной замок, отпирающийся изнутри рукой или снаружи — ключом. А посему мне придется караулить Савву у дверей. Да ладно, пускай голубки пошепчутся. Вряд ли эта Маришка дождется Савву — она вроде ничего, найдет себе нового. Савва уж больно хлопотный.

Я сел на подоконник рядом с кабинетом и начал рассматривать улицу. Очередное лето. Потом очередная осень, потом, потом… Без остановки. Без передышки. А мы в этом времени. Тоже без остановок. Мы — рабы времени. Вон, Савва, он раб вдвойне. Что у него осталось? Десять минут свободы? Да и не свободы, а так…

Я прислушался. Не специально, а скорей по ментовской привычке. Из кабинета доносились какие-то непотребные звуки, годные разве что для эротического фильма. Но телевизора у меня нет, это точно. Так… Ну, Савва… Это ты, значит, свою наколку «Хочу тебя» в жизнь претворяешь? Мать честная, что ж эта Маришка так стонет, на весь коридор слышно… Интересно, а где они этим занимаются? Дивана-то у меня нет, а раскладушку Филиппов забрал. Так-так-так. Значит, на столе. Ну, Савва… Он хоть дела отодвинул или прямо на них? Черт, а сам-то я убрал «секретки» в сейф или на столе оставил? Все, хватит, время вышло. Через восемь лет продолжите.

Я достал ключи, позвенел ими для приличия и только было собрался войти в кабинет, как вдруг…

Да, везет мне. Вы никогда не замечали такой штуки? Только начинаешь обнимать красивую женщину, распаляясь все больше и больше, только твои мысли направляются в строго определенное русло и до самого интересного остаются считанные секунды, как вдруг раздается звонок в дверь. Правда, приятно? Что может быть лучше? Вот такое же примерно наслаждение я сейчас и испытал.

Вот только роль звонка исполнял голос Мухомора, моего непосредственного и очень строгого шефа. За спиной Мухомора угрожающе поднималась фигура замполита — воспитателя личного состава.

— Кирилл, показывай кабинет, — приказал Мухомор. — Я еще утром тебя предупреждал, чтобы порядок навел.

И ведь не соврешь, что ключи где-то забыл. Вот они, в руке…

Даже рассказывать не хочется, что произошло минуту спустя и что увидел Мухомор в моем «публичном» кабинете.

Короче говоря, сейчас сижу, пишу рапорт. Пока что с объяснениями по поводу случившегося акта. А через пару недель сяду писать другой — на увольнение по собственному. Две недели — срок для сдачи дел. Обидно. Но попробуй, объясни, что все обвинение Саввы держится на его чистосердечном признании и, пойди он сейчас в отказ, мы его — на свободу с чистой совестью. Ведь даже потерпевший Пеликан лопочет, что в парке неизвестные пырнули, не говоря о всей пивной гопоте, которая клянется, что ничего не видела. А чтобы не пошел Савва в отказ, надо с ним дружить и прихоти его незатейливые исполнять. И сигаретки, и Маришку. Да и по жизни-то, сами поймите. Мужик только через восемь лет к бабе подойдет.

Но замполиту до наших мулек дела нет — он даже больше Мухомора распылялся. Как же так, товарищ Ларин? Ведь вам утром русским языком было сказано, чтобы вы навели порядок в кабинете, потому что новый начальник Главка ездит по отделениям и проверяет условия работы. И все на камеру снимает. Даже пустые бутылки и окурки в углах. А у вас… Ну ни в какие ворота! Порнографический фильм можно было снять. Подумать только — особо опасный рецидивист в кабинете у капитана милиции, прямо на столе, на секретных и не очень секретных бумагах, пашет свою сожительницу, а этот самый капитан стоит возле дверей на шухере. Позор! Абсурд!

И ведь не докажешь, что Савву в тот момент мои «секреты» интересовали, как меня стоимость «БМВ» на черном рынке. У него тогда был строго определенный интерес. Закончить начатое дело. И у меня тоже — отправить Савву в тюрьму, чтобы он больше кишкорезом направо и налево не махал.

Но в рапорте я этого писать не стал. Написал какую-то ерунду про то, что все получилось как-то случайно, без моего злого умысла.

Н-да…

Покачавшись на стуле, я отнес рапорт замполиту, вернулся в кабинет, потосковал немного и опять пошел в дежурку за Саввой. Его надо бы опросить письменно, а то его чистосердечное признание — не документ, так, бумажка.

— Влетело? — поинтересовался Савва, мигом догадавшись по моему лицу о постигших меня маленьких неприятностях.

— Да, так… Разберусь. — Не хотелось откровенничать с Саввой. Он, в конце концов, тоже хорош. Обещал с девкой десять минут поболтать, а сам вон что устроил. Стервец.

Я быстро записал показания, дал расписаться и поднялся, чтобы отвести его назад в камеру.

— Андреич, погоди. Я понимаю, подставил тебя. Но ты мужик. Савва слово держит. Сочтемся.

Я махнул рукой.

— Брось ты…

— Да я не о деньгах.

— А я бы и не взял.

— Я знаю. Секретик один могу подарить. Пригодится.

Я посмотрел на Савву и снова опустился на стул. Савва — мужик знающий и просто так ветер гонять не станет.

— Что за секретик?

— Ты Захарова знаешь?

— Певца?

— Нет, не певца. Бандита.

— А, Витю? Авторитета?

— Для меня он не авторитет. Во кто он для меня. — Савва сплюнул сквозь зубы на стену. — Для мудаков бритых он, может, и авторитет. А я с ним срок мотал, у него валютная статья была. В одном отряде чалились. Так он, гнида, за десять метров перед прапорами спину гнул. А сейчас — авторитет. Ха. Чмо он, а не авторитет. Я — вор, а он — чмо.

— Ну, а дальше?

— Тачка у него такая навороченная — черный «Мерс». Там в салоне, под рулем, тайник есть. Давишь на сигнал посильнее, тайничок и открывается. В нем ствол, ТТ-шник и граната. Тайник грамотно сделан, черта с два найдешь. Оружие постоянно там. Витек — ссыкливый по натуре.

Ну, насчет «ссыкливости» Захарова я сомневался. В милицейских, да и в бандитских тоже, кругах он слыл беспредельщиком, и его группировка считалась одной из самых жестоких в городе. А потому зуб на Захара имели многие.

— Откуда про пушку знаешь?

— В вечерних новостях услыхал.

— Понятно. Многие еще слышали?

— Не знаю. Может, кто и слышал.

— Я ж не просто так спрашиваю. Захар не врубится, откуда наколочка пошла?

— Да плевать мне, врубится он или не врубится. Я не он, не боюсь. Если хапнете его с пушкой, можешь на меня ссылаться. Так и передай, что Савва тебя вломил. Чтоб знал. Козел.

Я усмехнулся. Не поймешь этих блатных. Настучать ведь западло, а все равно стучат. Хотя слово «стук» здесь немного неуместно. Скорее, обмен информации на определенные услуги.

— Ладно, пошли, — произнес я и вывел Савву из кабинета.

ГЛАВА 2

Все жизненные передряги надо переносить стоически. Когда все время хорошо — это тоже плохо. Потому что расслабляешься. Расслабишься, разнежишься, и тут тебя жизнь тяп доской по башке, а ты и не готов. Поэтому в душе надо быть вечным пионером — «Всегда готов!» — и любую жизненную проблему воспринимать спокойно, без суеты. Не бегать, не кричать: «Ах, мамочки, что же теперь делать?!»

Поэтому я не бегаю и не кричу. Я лежу. Лежу на мягком диване в комнате своей хорошенькой знакомой с очаровательным именем Виктория. Лежу не просто так, а смотрю в потолок и думаю. Решаю очередную жизненную проблему. Весьма прозаичную. Что я теперь буду делать. В смысле работы. Чему посвятить оставшийся отрезок жизни. Можно податься в медицину, которую я бросил на пятом курсе института. Но не тянет. Тогда пойду… Нет, не пойду. Тоже не тянет. Н-да-а…

Ладно, не будем пока переживать. Еще две недели, стало — быть, время есть. Не люблю гадать, что будет завтра. Живу-то сегодня.

Вика принесла с кухни кофе. Я поднялся с дивана, завернулся в простыню и взял чашку. Так, не проронив ни слова, мы просидели минут десять, прислушиваясь к грохоту трамваев за окнами. Прибавьте к этому гудки машин, карканье ворон и лай собак и получится весьма неплохая музыка — что-то в стиле раннего «Пинк Флойда». Отличный аккомпанемент под кофе. Однако это не концерт и я не в зрительном зале. Пора списывать материалы и сдавать дела. Я сходил, умылся, оделся, естественно, чмокнул Вику, пожал лапу ее ньюфу Бинго, вышел на улицу имени раннего «Пинк Флойда» и поехал в отделение.

О маленьком секрете Саввы я позабыл уже через день после нашей беседы, а через неделю он у меня и вовсе из головы вылетел. Я же не компьютер, чтобы все помнить, особенно когда вся моя карьера находится под угрозой. У меня сейчас другие заботы. В соседнем отделении есть вакансия дежурного. На всякий случай, надо иметь в виду.

Я разгребал свой стол, сортируя бумаги — какие в помойку, какие в отделенческий архив. Другой альтернативы нет. Так, это что такое? Усовка — запрос в информационный центр о судимости какого-то хлопца. Я улыбнулся. Усовочка старенькая, проверялась вручную. Сейчас компьютер все проверяет. А тогда девочки сидели. И поэтому вверху запроса моей рукой было приписано: «Лети с приветом, вернись с ответом. Целую. Ларин». Девчонка из информационного центра юмор понимала и на обратной стороне после сведений о судимости приписала уже своей рукой «Уволить дурака из органов». Достойный ответ… Увольняют.

Я разорвал усовку и выкинул в корзину. Туда же отправились старые, использованные бумаги, копии моих отказников, яблочные огрызки, хабарики и пивные пробки.

Зашел дежурный. Как-то по-другому, не как всегда. Обычно он или звонил, или влетал как ураган, если что-нибудь приключалось, и в приказном порядке гнал меня на происшествие. А сейчас тихо зашел, без суеты. В отделении, конечно, уже знают, что я на волоске, а может, уже и совсем того…

— Кирилл, ты это, того?… Еще в графике?

— Я это, того, еще в графике.

Дежурный приободрился.

— Тогда, на заявочку. Ножевое, «скорая» дает. Возле рынка, в ларьке.

— Вообще-то я не по заявкам.

— Антипов кражу оформляет, а ты в резерве.

Мне, честно говоря, не очень-то хотелось ехать на ножевое. Время — полдень, скоро обед, а тут… Но ничего не попишешь. Еще неделю надо честно выполнять долг.

— Ладно, сейчас подойду.

— Побыстрей давай. Позвонили со «скорой», они уже там, забирают. Надо выяснить, в чем дело.

— Хорошо, иду.

Минут через пять, выскочив из УАЗика, я уже подходил к ларьку. Желтая машина реанимации еще не уехала. Возле ларька толпились любопытные и возмущенные граждане.

— Это среди бела дня…

— У нас что, Чикаго?..

— Стрелять надо, сволочей!..

— У вас закурить не найдется?..

— Нет, я не здесь брал. Вон, на рынке, там по две сто…

Вот такой винегрет.

Минуя толпу, я подошел к «скорой».

— Милиция. Что у нас приключилось?

— Три ножевых, все проникающие, два в живот, одно под сердце.

— Помрет? (Заметьте, не «жить будет», а «помрет». Просто настроение плохое.)

— Не должен. Молодой.

— Что говорит?

— Зашла команда. Трое бритых. Потребовали денег, он отказал, его и ткнули.

Я оглянулся на ларек.

«Овощи-фрукты». Совсем, что ли, рехнулись? Нашли кого грабить. Врач не дал развиться моей дедукции.

— Ваша фамилия?

— Ларин.

— Участковый?

— Опер.

— Хорошо. Мы уезжаем. В институт скорой помощи.

Врач записал мою фамилию, я записал бортовой номер его машины, и мы раскланялись.

Я направился к ларьку. В чисто познавательных целях хочу ознакомить вас с местоположением данного объекта. Он стоял рядом с забором, ограждающим рынок, в ряду других таких же ларьков, где продавалась всякая всячина, начиная с расчесок и кончая телевизорами. В нашем ларьке, как я уже упоминал, продавались овощи и фрукты. Вернее, их продавал тот, кто уехал на «скорой» в качестве пассажира. В соседних ларьках тоже сидели продавцы, но они пока были живы-здоровы. Место очень людное, а стало быть, ребята лихие. Ну, понятное дело ночью продавца в ларьке опустить. Никаких вопросов не возникает, особенно если он водкой торгует, а не редиской. А тут… Точно беспредел.

Я заглянул в ларь. Там уже суетился мужичок, подбирая раскиданные в пылу борьбы бананы, помидоры и киви. Когда он повернулся ко мне, я увидел смуглое лицо кавказца. Он встревоженно посмотрел на меня, затем, вероятно узнав, протянул руку.

Лично я с ним знаком не был, но так как на рынок заходил частенько, то не раз видел его раньше, крутящимся вокруг ларьков.

— Здравствуйте, — произнес он почти без акцента. — Из милиции?

Это он на всякий случай.

— Из нее.

Парень был азербайджанцем, я немного научился различать, кто есть кто среди «черных». Мало того, я вовсе не относился к ним предвзято, как большинство наших сограждан. Хотя, конечно, и среди них встречаются мудаки, и не просто мудаки, а с большой буквы «М». И даже в достаточном количестве. Но есть и ничего мужики. Если не бандиты, а, к примеру, честные жулики. По крайней мере, подход к уличной торговле у них посерьезней нашего. Что бы в их ларьках не продавалось. Как говорится, чувствуется рука хозяина.

В нашем ларьке как раз такая рука и чувствовалась. Она старательно смывала кровь с пола. А голос уже объявлял цену на бананы, потому что ценник куда-то залетел. Но при виде меня хозяин тут же прекратил суету и присел на стульчик,

— Фамилию продавца знаем?

— Конечно, конечно. Вот.

Он протянул ценник, на обратной стороне которого фломастером было написано: «Стариков Степан Евгеньевич».

— Сколько лет?

— Кому, мне?

— Степе.

— А, где-то двадцать. Я точно не знаю.

— Адрес?

— О, не знаю. Надо в офисе смотреть.

Хорошо звучит. Офис. Небось, какая-нибудь квартира, снимаемая у пьяницы, а все туда же — офис.

— Ладно, потом посмотрим. Ларек ваш?

— Да, да. ИЧП «Аракс».

— Торгуем только едой?

— Нет, еще два ларька, там — спиртное, шоколад, жевачка…

— Ясно, можете не продолжать. Паспорт ваш, будьте добры.

— Да, пожалуйста.

Еще одна особенность южных продавцов — все время паспорт при себе.

Я переписал данные в блокнотик и вернул документы хозяину.

Заглянул участковый из нашего отделения.

— Кирилл, привет. А говорят, ты уже того, на гражданке.

— Здорово. Только ваши сведения устарели. Я оставлен в органах и представлен к правительственной награде за безупречную службу. Будь другом, поболтай с людьми, кто что видел.

Участковый скрылся за дверью и ринулся в толпу зевак.

Я обернулся к хозяину.

— Ну-с, что все-таки произошло?

— Я, понимаешь, на рынке был, сам не видел. Где-то в пол-двенадцатого сюда заглянул, Степа торговал. Я туда-сюда. А через полчаса меня нашли, кричат — продавца твоего зарезали. Я в ларек. Степа лежит весь в крови. Суки поганые. Я «скорую» вызвал, затем к Степе, что да как? Он ничего, в сознании. Говорит, зашли трое в черных куртках, нож поставили, деньги давай требовать. А что тут Степа наторговал? Ну, на сотню штук, не больше, со вчерашним остатком. Он им так и сказал, что нет денег. Один — к кассе, Степа руку-то его перехватил, а второй — ножом. Деньги взяли и смылись. Вроде, на машине, как люди говорят.

— Примет он не называл?

— Да нет, не до того ему было. Сказал, что лет по двадцать — двадцать пять всем.

— Отличненько. Ну, и какие мысли по поводу резни?

— Сволочи. Найду — придушу.

— Это не мысли, это эмоции. Какой же дурак ларек фруктовый грабить будет, тем более, на нож человека сажать из-за какой-то мелочевки? Давай, уважаемый, вспоминай, с кем доходом не поделился или кому дорогу перешел, а то в двух оставшихся ларьках тоже продавцов почикают.

Пока «уважаемый» вспоминал, я через стеклянную витрину ларька рассматривал окрестности. Участковый добывал информацию, ведя нелегкую битву с «ничего-не-видением». Нищие просили милостыню, граждане делали покупки в неограбленных ларьках. О! Мелькнуло знакомое лицо. Ну конечно, как же без него здесь? Паша Снегирев — представитель местной группировки, курирующей рынок. Бригадир. А может звеньевой. Я в их иерархии слабо разбираюсь. Звеньевой… Надо ж такое придумать! «По улице шагает веселое звено, никто из нас не знает, куда идет оно…»

Надо бы с ним перекинуться. Разумеется, не гранатами. А так, парочкой слов на тему сегодняшней трагедии. У нас с Пашей, как это говорится в милицейских кругах, контакт. Контакт! Есть контакт! Оставляем хозяина вспоминать о своих разборках и устремимся на контакт.

— Привет, Павел.

— Здрасьте, Кирилл Андреич.

— В курсе?

— В курсе.

— Ну и?

— Не знаю. Это не наши. Наши с головой дружат.

— А кто не дружит?

Паша пожал плечами.

— А может, с Мамедом поссорились?

— А что с ним ссориться? Из-за его редиски да бананов?

— Ну, мало ли. Обратно — дружба народов.

— Так продавец-то русский. Если б Мамед не прав был, с ним бы и разбирались.

— А для острастки? Вроде как предупредить?

— Да ну. Мы люди интеллигентные.

Не знаю, насколько интеллигентным был Паша, но погром «черных», устроенный по весне его бойцами, до сих пор многие вспоминали. Правда, никто так и не сел, потому что никто ничего не хотел. Впрочем, как всегда.

— А можно вопрос задать? — неожиданно обратился ко мне Снегирев. — Это правда, что вас из милиции того?

Отлично! Информация в районе распространялась со скоростью света. Ну, я понимаю, если бы в «Намедни» по телевизору передали: «Сегодня в связи с служебным несоответствием был отстранен от должности оперуполномоченный уголовного розыска, капитан милиции Ларин. Правительство выражает глубокие соболезнования родным и близким отстраненного. Специально для НТВ из ГУВД г. Санкт-Петербурга такой-то такой-то…» Тогда все ясно, все понятно. А тут уж ни в какие ворота…

— Это сплетни, Паша. Завистников и скрытых врагов.

— Понятно. Это я на всякий случай. Если что, можем местечко подыскать. У вас опыт…

Вы думаете, я удивился? Ни-фи-га! Половина ментов бывших на бандитов работают или сами бандитами становятся. Поэтому я вполне спокойно ответил:

— Спасибо, не надо.

Потом, взглянув на ларек, спросил:

— Ну так что? Может подскажешь в порядке шефской помощи?

— Нет, я не знаю. Тачка, правда, знакомая… Хотя сам я не видел.

— Ну-ка, ну-ка…

— «БМВ» черная, без номеров. Не первый раз светится тут. Может, эта же сегодня и была. Мужики мне сказали.

— Раз тачка знакомая, значит и хозяин известен?

— Хозяина не знаю. Вы про Захара слышали? Который старший у саратовских?

— Витя? Слышал.

— Его бойцы, похоже. Беспредельщики. Наши их не любят. Как шакалы по всему городу рыщут. Казанцы куда уж суровые, но до этих им далеко. Захар набрал себе дебилов, которым что курицу зарезать, что человека. С одной извилиной, обмороженных… Им все равно что делать — что прикажут, то и выполняют. Козлы. Они тут пару ларьков наших опустили. Мы стрелочку забили, разобраться что к чему, да они не приехали…

Я вспомнил слова Саввы про то, что Захар трусоват по натуре. Хотя, с другой стороны, чтобы таких головорезов под крылом держать, надо прежде всего смелость иметь.

— Я не помню, чтоб тут грабежи были…

— Да не заявляли. Мужика помните, с башкой проломленной, что за рынком валялся? Их работа.

Я помнил тот случай. Возле забора нашли зверски избитого мужчину со вставленным в задний проход металлическим штырем. «Глухарь». Правда, тогда Паша мне ничего про саратовских не говорил. А теперь, видно, достали. А может для отвода глаз, если сам при делах?

— Ну, и что с машиной?

— Я ж говорю, у них тачка есть — «БМВ» черный. Сегодня тоже видели.

— Ну, это еще ни о чем не говорит.

— Говорит. Почерк их. Чуть что — сразу за нож.

— А почему «Овощи»?

— Без понятия.

— Тогда пока.

Я вернулся к ларьку, по пути пошептавшись с участковым. Тот подтвердил, что трое бандитов скрылись на черной «БМВ», но лиц их никто не видел. Все произошло слишком быстро и неожиданно. Обидно. Остается надеяться, что у потерпевшего со зрительной памятью все в порядке.

Хозяин-азербайджанец так ничего и не вспомнил. Ни про разборки, ни про межнациональные конфликты. Таким образом, версия одна — продавца подранили из-за редиски. Она сейчас в самом расцвете. Сочная и красная, как большие клопы.

Я собрался было покинуть ларек, как вдруг обратил внимание на пальцы хозяина. На одном из них блестел большой перстень. Внезапная догадка осенила меня. Я сел на стул продавца и стал выдвигать ящечки, расположенные под прилавком. В одном из них, в футляре из-под бритвы «Харьков», я нашел складные аптекарские весы и набор маленьких гирек. Вот теперь все ясно. Раненый продавец баловался скупкой золота.

ГЛАВА 3

Когда я говорил о золоте, которое скупал продавец ИЧП «Аракс», я вовсе не имел в виду мешки с россыпью монет и слитки с печатью пробы, которые хранятся в швейцарских банках. До такого уровня Степе далековато. А вот скупать ворованное «рыжье» у наркоманов и квартирных воров — самое то. Его сейчас во многих ларьках скупают. А вы небось думаете, какой я догадливый, что весы нашел? Да ничего особенного. Их в каждом втором ларьке найти можно. Но вот золота в ларьке, увы, я так и не обнаружил. Жалко. Жалко, если оно у Степы в карманах. Он может с ним быстро расстаться. В больнице учет и контроль отсутствуют. Впрочем когда как. Но это я скоро узнаю, потому что именно в больницу я сейчас и еду, занимаясь параллельно умственной деятельностью. То есть думаю. Думать мне осталось немного, с недельку, а поэтому я тороплюсь.

Думаю, к примеру о том, куда Степе столько золота. Боже мой, да куда угодно! Благо сейчас есть что купить. Те же бананы. Но покупают у нас пока еще на рубли, а не на золото. Стало быть, это самое золото надо продать. Разумеется, подороже, чем купил. Иначе какой смысл? Можно даже по госцене, потому что воришки в ларек сдают совсем дешево. Так что навар есть, процесс идет. Теперь вопрос — кому это золотишко продать? Оно ведь того, криминалом попахивает. На улице к первому встречному не подойдешь и не предложишь. В ломбард и в скупку не понесешь — там паспорт требуют. Можно погореть. Но есть у нас в запасе пара заветных местечек. Мне они знакомы по своему же многострадальному опыту.

Можно сдать, к примеру, кустарю-ювелиру или стоматологу-частнику. Как лом. Они возьмут. Они люди занятые, по рынкам не ходят. Они предпочитают партию оптом, подешевле, с доставкой на дом.

Можно прибалтам заезжим сдать. Они потом у себя, на исторической родине, в три раза дороже перепродадут. А золотишко через так называемую границу переправить настолько просто, что даже говорить не хочется.

Короче, много мест заветных. Было бы желание. И боевой настрой.

Остается мне узнать у Степы его настрой и место, выбранное им в качестве оптовой торговли золотом.

Троллейбус распахнул широкие двери, и я пошагал к высотному зданию Института скорой помощи. Яблочек я больному не купил. Его хоть уже и перевели из реанимации в обычную палату, но диету еще не отменили.

Ну все, дошел. Стеклянные двери, сестричка на проходной, лифт, двенадцатый этаж, запах лекарств, палата, больной. Естественно, в положении лежа.

Я поинтересовался у Степы о его самочувствии и, услышав ожидаемое «Ничего», предложил ему воспроизвести недавние события с точностью до секунды.

Как я и подозревал, Степа ничего принципиально нового мне не воспроизвел. «Ну, торгую, ну, заходят, ну, деньги просят, ну, ножом бьют, ну, убегают, кто такие не знаю».

Опознаем? Опознаем. Возможно.

Я поцокал языком. Слабовато. Для доказательной базы. Но продолжим, однако.

— Подозрения есть?

— Подозрений нет.

— Угрозы-долги-разборки?

— Отсутствуют.

— А может, они что перепутали?

— Может, перепутали.

Хороший у нас диалог. Вопрос-ответ. Ладно, перейдем к наглядной агитации.

— Футлярчик знакомый?

— Нет.

— Как нет? А это что? «Степе на память от мамы в день шестнадцатилетия»… Или это другому Степе?

Молчание. Идет приток крови к мозгу, заставляя активнее работать серое вещество. Ну, давай, двинь-ка идею. Слабо?

— Да, я забыл, это мой футляр.

— Отлично. Провалы в памяти после ножевых ранений — вещь обычная, не расстраивайся, это пройдет. Применяй аутотренинг: «Я все помню, я все помню…» Помогает. Ну, а сейчас продолжим тренировку памяти. Вот этот наборчик аптекарский, весы, гирьки… Только не надо говорить, что ты увлекаешься народной медициной. Да, кстати, для укрепления памяти: скупка краденого с целью сбыта, статья двести восемь, часть три, наказывается лишением свободы до пяти лет. Ну-ка, повтори.

— Двести восемь, часть три — до пяти лет,

— Ну, а говоришь, что с памятью плохо. Только почему так тихо? Шире рот! Уверенней, тверже. С металлом в голосе. А то бубнишь что-то. Ну, ладно, едем дальше. Где это самое оно, скупаемо-продаваемо-ворованно-краденое? В ларьке нет, в одежде тоже. Что ты так побледнел? Я пошутил, одежду я еще не смотрел. А что, там может быть? Нет? А чего бледнеешь? Отток крови от мозга? То приток, то отток.

Слушай, Степа. Честно говоря, меня твои золото-торговые фокусы интересуют постольку-поскольку, и статью двести восемь я тебе процитировал скорей для общего развития. Как в сказочке: «В некотором царстве, в некотором государстве…» Чтобы перспективу дать. Меня же интересует нечто другое. Кто знал, что в тот день у тебя будет целая куча золота? Ну что ты молчишь, как статуя раненого грека? Хочешь сказать, что куча оказалась не такой уж и большой? Сомневаюсь. У тебя три ножевых, и это чудо, что я сейчас тут с тобой лялякаю. Значит было из-за чего рисковать ребятишкам. Верно? Тогда в чем же дело? Кто мог подсказать клоунам этим бритым о золоте твоем? А? Опять молчишь? Может, тебе плохо? Сестричку позвать? Н-да. Ладно, тогда опять придется самому догадываться. Подсказать мог тот, кому это золотишко предназначалось и кто в силу своей природной жадности не захотел выкладывать за него денежки.

— Я ничего не знаю.

Боже мой, сколько раз я слышал эти четыре слова. Их надо золотыми буквами высечь на воротах всех тюрем мира. Потому что это самые распространенные слова в юрисдикции. Мало того, что их наизусть знают все преступники, так теперь еще и потерпевшие пытаются освоить.

Ладно, пора сматывать удочки. Степа на откровенный разговор не настроен. Я записал его крайне скудные воспоминания и поднялся со стула.

— Слушай, больной. Честно скажи, тебе вообще хоть что-нибудь надо? Чтобы мы кого-нибудь искали, чтобы сажали?

— Не знаю.

— Да ты ничего не знаешь. Только вот что я тебе на прощанье скажу. Сейчас от твоего желания уже ничего не зависит. Хочешь ты, не хочешь, а у тебя тяжкие телесные. А поэтому дело будет возбуждено безо всякого твоего хотения-нехотения. Просто по нашему велению. А раз так, мне придется искать того, кто посадил тебя на перо. И когда я его найду, если, конечно, найду, попробуй только, инвалид, не опознай его! Вот тогда я тебе точно двести восьмую нарисую! Понял? А теперь лечись.

Я вышел из палаты. Ну, точно овцы. Режьте нас, мы для этого и существуем.

Спустившись вниз, я прошел в кладовую, где хранились вещи больных и раненых. Там, в присутствии кастелянши, я принялся изучать содержимое Степиного гардероба. Никакого золота я, естественно, не нашел. Не очень-то и надеялся. В кошельке, кроме денег, тоже ничего не оказалось. Вот записная книжечка — это куда лучше. Это самый хороший источник информации. Говорит больше, чем хозяин. Так, присядем и почитаем.

Телефонов не так уж и много. Степа не член парламента и не председатель всех капиталистов России. Связями еще не оброс. Однако попробуй узнай, кто тут кто. А проверить пусть даже небольшое количество телефонов у меня нет никакой возможности. Я ведь одной ногой за бортом. Но вот этот телефончик я, пожалуй, перепишу. Нет, в нем ничего такого необычного не наблюдается. Просто семизначный номер напротив имени-отчества.

Юрий Сергеевич. Только заминочка в том, что Степа — человек аккуратный и пунктуальный, как и все торговцы золотом. И книжечка у него аккуратненькая. Например, телефончик какой-то Наташи начертан на страничке с буковкой «Н», а Васи — с буквой «В». А вот этого Юрия Сергеевича он записал почему-то на букву «З». Догадываетесь, в чем дело? «З» — зубки. Хотя, может, я не прав. Но телефончик все равно перепишем. Пригодится.

Вернув вещи кладовщице, я покинул больницу и поехал в отделение.

Знаете, что самое неприятное в лечении зубов. Не сам процесс лечения, нет, а подготовка к нему. Вот представьте, вы сидите в этом жутковатом кресле, рядом в таком же кресле сидит такая же жертва кариеса, как и вы, только у нее во рту уже ковыряется стоматолог, а ваш врач тем временем раскладывает на столике всякие крючочки, пинцетики да иголочки. И вы смиренно ждете своей участи. Бр-р-р, аж жуть берет. Сейчас включится эта ужасная ременная передача и понеслась душа в рай…

К чему все это я? Да к тому, что меня давно беспокоила левая верхняя восьмерка, а теперь представилась возможность немножко ее починить. Поэтому я сижу в том самом кресле и жду начала процесса. При этом вспоминаю рекламу зубной пасты «Блендамед». А культурного вида доктор средних лет раскладывает свой инвентарь. Доктора звать Юрий Сергеевич. Он практикует в своей квартире, одна из комнат которой приспособлена под стоматологический кабинет. В кабинете два кресла. Второй доктор — женского пола. Судя по диалогу между ней и Юрием Сергеевичем, звать девушку Жанной. Жанна умело обращается с бормашинкой и не обращает на меня ровно никакого внимания. В квартире, кроме нашей «веселой» четверки, был еще кто-то. Телевизор в соседней комнате работал довольно громко.

Значит так. Задача минимум — вылечить зуб. Задача максимум — установить, кого же таки Юрий Сергеевич попросил изъять мелочишко-золотишко у бедного Степы. Если, конечно, это он попросил, а не Степа где-нибудь что-нибудь сболтнул невпопад. Ну, в частности, про то, что на днях ожидается очень богатый улов в связи с притоком большого количества желтого металла.

— Ну-с, посмотрим. О, молодой человек, нелады с восьмерочкой вашей. Разрушена. Удалять будем?

Только этого не хватало. Но на что только не пойдешь из любви к истине.

— Валяйте.

Укол в десну. Медленное действие новокаина.

— Посидите в комнате, посмотрите телевизор.

Итак, у меня есть десять минут на разведку. Нехилая обстановочка. Ноги мои утонули в мягком ковре, тело погрузилось в роскошное кресло, а легкие наполнились свежим воздухом, вырабатываемым тихо урчащим финским кондиционером. Что у нас тут еще? Аудио-видео — это само собой, камин лепной, телефонный секретарь беспроволочный фирмы «Панасоник», трубку от которого я заметил в зубном кабинете. Что ж, удобно. Можно и зубы рвать-сверлить, и по телефону болтать. Компьютер игровой, «Сегой» кличется. Люстра прямиком из дворца, не иначе.

Рисковый мужик, этот Юрий Сергеевич. На такую обстановочку легко глаз положить. А потом и конфисковать незаконным образом. Зайти как пациенту и, сев в кресло, вытащить пистолет: «Руки вверх! Бормашинку на пол!» Но это не мои проблемы. Может, у него на кухне вышибала сидит или овчарка бешеная, голодная. О, а это кто тут на диване? Девчонка. Тоже, кстати, нехилая, я в смысле внешности. Интересно, она входит в стоимость услуг? Не внешность, девчонка. Не, вряд ли. Я уж слишком много хочу.

Усевшись в кресло рядом с девочкой, я задал самый уместный в нашей ситуации вопрос:

— А нам тоже зубки рвут?

Девочка никак не отреагировала. Ну и пожалуйста. Значит не рвут. Я взял со стола какой-то журнальчик и стал замораживаться.

— Простите, Юрий Сергеевич не очень больно удаляет верхнюю восьмерку? — предпринял я еще одну попытку.

Ну наконец-то. Я был удостоен прекрасного взгляда.

— Юля, ну, может, хоть парочку слов вы произнесете, чтобы меня утешить? Как-никак зуба лишаюсь.

Услышав свое имя, девочка начала реагировать более активно.

— Но откуда вы…

А вот откуда. Вы тоже, наверно, удивились? Да ничего сложного, здесь даже моя дедукция не пригодилась. Просто перед приходом сюда я заглянул в паспортный стол и выписал всех проживающих в этой отдельной кооперативной трехкомнатной квартире. Всего три человека. Чета стоматологов и дочка. Юля.

— Я, знаете ли, экстрасенсорикой увлекаюсь. Вы в курсе, что сейчас этого мужика на экране грохнут? О, о, смотрите. Да, круто его.

Юля улыбнулась. Интересно, у нее хахаль есть? Судя по сведениям из паспортного стола, ей сейчас восемнадцать. Значит должен быть. А может удивить ее еще разок, показать, что я даже ее день рождения знаю?

Удивить я не успел. Женщина-стоматолог заглянула в комнату и, увидев девушку, строго произнесла:

— Юля, ты почему дома? Опоздаешь!

— Успею.

— Нет, не успеешь. Учти, если не сдашь сессию, никаких подарков больше не получишь. Марш в институт!

Я взглянул на часы. Время — одиннадцать. Занятия-то в полном разгаре. Юля, по-моему, давно опоздала. Но я не стал вмешиваться в воспитательный процесс.

Юлия резко встала, прервав очередное убийство на экране, выключила телевизор и, шаркая шлепанцами, быстро пошла в другую комнату.

— Зачем выключила? Человек же смотрит! — бросила вдогонку мать.

— Перебьется, — прозвенел волшебный голосок из соседней комнаты.

— Вы не обращайте внимания, молодой человек.

— Пустяки. Я понимаю. Тургенев. «Отцы и дети».

Женщина, хмыкнув, ушла к пациенту.

— Проходите. Начнем…

ГЛАВА 4

Я лежал на своей раскладушке и стонал. Женька Филиппов сочувственно смотрел на меня, сидя рядом на стуле.

— Ты это, Киря, полотенце-то прижми. Может, анальгинчику еще?

Зазвенел телефон. Женька сначала сказал «алло», а уже потом снял трубку. Есть у него такая привычка, когда волнуется. Значит волнуется. Друг.

— Нет его.

— Кто там? — простонал я.

— Баба какая-то. Потом перезвонит.

Я махнул рукой. Операция по удалению верхней левой восьмерки прошла крайне неудачно. Что-то там сломалось, застряло…

Даже не хочу объяснять. Я не садист. Юрий Сергеевич раскромсал мою десну до такой степени, что сейчас до нее было не дотронуться. Но не это обидно. Обидно, что мой культпоход на квартиру к стоматологу никакой существенной пользы не принес. Ничего, имеющего отношение к раненому Степе, я там не узнал. Никакого золота не нашел и даже про него не спрашивал, потому что ответ был заранее известен: «Вы, молодой человек, наверно, что-то путаете?» Ничего я не путаю. Я вообще никогда ничего не путаю.

— Ну что, полегче?

— Душа у меня болит, Евгений.

— Так-с. Анальгин здесь бессилен. Для души надо что-нибудь другое. Хохмочку хочешь?

— Валяй.

— Черную или белую?

— Валяй черную.

Евгений был мастером на всякие истории и мог поднять настроение даже у мертвеца. Вопрос «черную или белую» был задан для уточнения — с каким юмором рассказывать, с черным или с нормальным.

Евгений посмотрел на потолок и начал:

— Дом у нас знаешь, пятнадцатиэтажный, новый? Там на днях пожар был на последнем этаже. Обычное дело, мужичок пьяный уснул, а кровать от хабарика загорелась. Плохо он наглядную агитацию изучал — «Граждане, не курите в постели!»

Ну вот, сгорел, короче. Пожарные, ясное дело, приехали, нас вызвали — вдруг криминал? Я приехал. Никаким криминалом, конечно, и не пахло. Пожарные все что надо затушили, протокол нарисовали и умчались. Я «труповоз» вызвал из морга. Приезжают два клоуна. Молодые совсем, наверное, первый день работали. Вытащили погорельца на лестницу. А мужик, сам понимаешь, не очень симпатичный — от головы один черепок остался. Ну и все остальное тоже впечатляет. Жуть!

Уложили его на носилки и чешут репу, как бы его с шестнадцатого этажа стащить получше. Лестница узкая, грузовой лифт сломан. И знаешь, что удумали, умники? Давай, говорят, его стоймя в лифт поставим, прямо с носилками. Пристегнули мужичка к носилкам и в лифт вертикально загрузили. А ехать с ним боятся, молодые еще, суеверные. Мне, надо думать, тоже не охота.

Короче говоря, один из них вниз по лестнице сбежал, чтобы дядьку на первом этаже принять, а второй остался, чтобы кнопочку в лифте надавить. Ничего, мол, страшного, доедет в одиночестве.

А лифтик-то автоматический, попутчиков с нижних этажей берет. И надо же, какая-то бабуля с пятого этажа за хлебцем собралась и сдуру кнопочку надавила. Не сдуру, конечно, а чтобы вниз спуститься. Кому пешком-то охота, когда лифт есть?

Кнопочку на-да-ви-ла, дверца от-во-ри-лась… А там? «Здрасьте, вы вверх или вниз?»

В общем, бабка только в лифте очки надела. Вниз приехало сразу два мертвеца. Хорошо хоть третьего не было, нижнего «труповоза» откачать успели. Он, видите ли, только одного товарища ожидал. Работнички.

Я улыбнулся. Такое могло случиться только с Евгением. Челюсти, однако, от его очередной рассказки легче не стало.

Но все, хватит, пора вставать с раскладушки. Челюсть челюстью, а служба службой. Как в армии, которую наша милиция в последнее время сильно напоминает.

— Капитан Ларин! — бодро проорал Женька.

— Я! — подделываясь под него, заорал я.

— Вы мудак!

— Есть!

Я сел на раскладушку, бросил грязное полотенце на подоконник и снова замычал:

— Евгений, воды…

Женька мгновенно кинулся в туалет. Заглянул Шурик Антипов, опер из соседнего кабинета, с которым, откровенно говоря, я несколько не в ладах. Какой-то он холеный, как собака с выставки. Его Мухомор выдрессировал. Шурик, апорт, Шурик, стойку, Шурик, голос…

— Что это с тобой?

— Оса укусила.

— Да ладно заливать.

Я не ответил.

— Слышь, Кирюха. Мне шеф хочет твои дела подсунуть. Ты бы это, сам не мог как-нибудь их списать? А то у меня завал.

У Шурика все время завал. Он завальный парень. Завалит и стоит над душой.

— Ладно, — махнул рукой я.

Шурик моментально сгинул. Женька принес кружку с водой. Я прополоскал рот, сплюнул в угол и поднялся.

— Ну как, получше?

— Нормально. Спасибо, друг.

Нормально, нормально, а до щеки не дотронуться. Придется пару дней не бриться и одной кашей питаться. Надо Вике позвонить, пусть купит что-нибудь из жидких кормов.

Шеф появился как всегда неожиданно.

— Ты где утром был?

— Да вот тут такое дело…

— По ножевому «робот» можно сделать?

— Вряд ли, Степа примет не помнит.

— Все равно сделай. Сейчас эксперты в больницу ездят. Закажи.

Шеф вышел.

Я, конечно, закажу, был бы толк. Наши фотороботы как желуди — все на одно лицо, попробуй, по такому опознай кого.

Я сел за стол, достал материал по ножевому ранению, нашел домашний телефон Степы и набрал номер. Степа жил в одной квартире с матерью и отцом. Вот с кем-нибудь из них я и хотел переговорить.

Мать оказалась дома.

— Слушаю.

— Моя фамилия Ларин. Это из милиции. По поводу Степы.

— Да, да, я слушаю.

— Вы виделись с ним в больнице?

— Да, сегодня была.

— Вы, пожалуйста, не удивляйтесь моим вопросам — дело такое. Он вам случайно ее сказал, кто его порезал. Знаете, часто бывает, что милиции правду боятся сказать, а родным говорят.

— Да, понимаю… Он, вообще-то, скрытный парень, мы с отцом не очень-то с ним общаемся в последнее время. Нет, не говорил. Я его просила, если что знаешь, Степушка, скажи следствию-то. Сволочей этих поймать надо. Ты ж инвалидом остался. А он — ладно, ладно. Я толком-то и сама не знаю, что там в ларьке случилось.

— Понятненько. Еще вопросик. Накануне он никуда из дома не звонил? Может стрелочку забивал?

— Да он часто звонит. А тогда… Да, кажется, звонил. Я не знаю кому, но время назначал. Три часа. Я с кухни слышала. Еще удивилась. Он же в три в ларьке сидит. Но я не переспрашивала. И так у нас сейчас отношения натянутые, я в его дела даже и не лезу.

— Тургенев? «Отцы и дети»?

— Да, наверно.

— Хорошо, извините за беспокойство. Если я что-нибудь узнаю, то перезвоню.

Я повесил трубку. Кругом Тургенев. Переходный возраст, справимся сами. И не учите нас жить, товарищи предки. Мы уже большие, грамотные. А попадутся на чем-нибудь — ой, мамочки-папочки, выручайте, мы же ваши, кровные…

Когда я бываю в нашем ИВС, то постоянно вижу у входа женщин. В основном, матерей задержанных преступников. Они часами дежурят возле дверей ради того, чтобы хоть на мгновение увидеть свое чадо, которое привезут из тюрьмы в ИВС для каких-нибудь следственных действий. На дистанции в полметра, от машины до входа, единственное, что можно успеть, — так это крикнуть: «Сынок!» и махнуть рукой. Я, конечно, понимаю этих женщин. Дети есть дети, какими бы они ни были. Только не знаю, понимают ли это сами дети…

Но я заболтался. Пора в бой. На контакт. Займемся сращиванием правоохранительных органов с уголовно-преступным элементом. Это сейчас очень модно и актуально. Вперед.

«Только здесь вы сможете полностью реализовать свои возможности! Компания „Альянс“, — гласил рассматриваемый мною рекламный плакат. Все бы ничего, но висел плакат на стене общественного туалета, поэтому возникала неясность, где именно возможно реализовать свои возможности — в туалете или в „Альянсе“. А туалет располагался рядом с рынком, прямо за оградой. Тут же, за оградой, валялись ящики, на которых восседали я и коза ностра Снегирев.

Музыкальный фон для нашей беседы создавала Алена Апина, одна моя хорошая знакомая. Шучу. Бодрые гимны про Леху и «девок, у которых было» доносились из рыночной шашлычной. Сращивание с бандитскими структурами проходило с трудом и куда медленнее, чем я бы хотел.

— Паша, я же не прошу тебя нелегально переправить машину автоматов через Ирако-Иранскую границу. Для тебя и твоих головорезов мою просьбу выполнить раз плюнуть. А мне неделю возиться придется, и все равно так ничего и не узнаю.

— Почему?

— Как почему? Ну, ты даешь! Кто я такой? Представитель карающих органов, и абсолютно неизвестно, к чему я задаю такие вопросы. А поэтому лучше промолчать или сказать: «Не знаю». А кто такой ты? Представитель… хм, не будем уточнять. Поэтому, если ты или твои ребятки зададут тот же вопрос, тебе ответят без всяких там промедлений и, притом, искренне. Потому что тоже не знают, что у вас на уме. Логика ясна?

Паша пожал плечами.

— Да я не о том. Зачем вам это надо?

— Мне, Паша, это не надо. Мне, честно говоря, уже ничего не надо. Информация у вас верная, мне дня три, от силы четыре, осталось. Не до смерти, разумеется, а до светлого мига прощания с рабоче-крестьянской. А вот тебе это надо. Потому что вы хоть ребята и резвые, но лишних заморочек не хотите. Ни с местными властями, ни с заезжими бандитами. Почему хозяева тех ограбленных саратовцами ларьков в ментуру не обращались? Да потому, что вы им не разрешили, если это можно так назвать. Но почему? Раз — грабеж, два — грабеж, потом — ножевое, а следом — убийство. Кое-кому это уже начинает надоедать. Местным властям тем же. А раз так, рыночек и ларечки вокруг надлежит немедленно прикрыть во избежание подобных безобразий. Ну, или как минимум усилить милицейскую охрану, что для вас тоже нежелательно. Тяжелее будет реализовывать свои возможности и удовлетворять потребности. Плакатик для чего написали? Чтобы его читали. Вот и врубайся потихоньку в смысл написанного.

Паша ничего не ответил, а лишь продолжал ковырять землю носиком своего итальянского ботинка. Затем он наконец снял свои темные-темные очки и произнес:

— Хорошо, давайте… Я попробую. Если что — позвоню.

— Я жду звонка сегодня. Вечером. — Я протянул Снегиреву фотографию.

Он сунул ее в нагрудный карман черного пиджака и пошел обратно на рынок. Нет, что ни говори, а черный цвет мне не нравится. Мрачный какой-то.

Так. Будем считать, что заключили договор о творческом сотрудничестве. Остается ждать результатов. Но на тот случай, если вы не догадались — я отдал Паше фотографию Юрия Сергеевича, вернее, ее ксерокопию, которую я снял с «несгибайки», изъятой в долг в паспортном столе нашего отделения. Юрий Сергеевич имеет честь жить и работать на территории именно нашего отделения, чем должен втайне гордиться. А Пашины вышибалы, я думаю, быстренько сыщут, кто еще из ларечников продавал ему золото.

В отделении, как ни странно, по мне не скучали. Потому что всем было не до меня. Все были заняты делами. Большими и маленькими, серьезными и не очень, уголовными и административными. Женька Филиппов вместе с командой из РУОП занимался освобождением заложника, точнее, заложницы.

Освобождение прошло удачно, потому как никакого похищения собственно и не было. Какая-то крошка, поругавшись с предками, попросила своего мальчика объявить им по телефону, что она похищена террористами и необходимо внести за нее выкуп в энную сумму. Но предки оказались умнее — они не стали класть трубку на рычаг, а с телефона соседей, через АТС, вычислили номер звонившего. Потом, ясное дело, пришли к нам. Женечка, дежуривший сегодня, на всякий случай позвонил в РУОП, а уже РУОП в свою очередь — вернее, их ударный механизм, СОБР — при задержании своротил террористу-затейнику челюсть. И правильно. Нечего шутки шутить, могли бы и на тот свет без сопроводиловки отправить.

Я, прослушав эту террористическую историю, вышел из дежурки.

— Ларин! — остановил меня окрик в коридоре.

— А, Игорек, привет! Ну и видуха у тебя, прямо солдат-коммандо. Ты тоже по заложнице приехал?

— Ага. Что ты такой замученный? Проблемы?

— Да, ерунда. Увольняюсь. По собственному.

— Что так?

— Надоело. Зайдешь ко мне? Время есть?

— Можно.

— Ты и спишь в бронежилете? — спросил я, когда мы зашли в мой кабинет. — Жена как, не возмущается?

— А я развелся. Ну, если точнее… Сама ушла. Я, пожалуй, сниму это железо. Жарковато у тебя.

— Валяй.

Игорь с треском стал отдирать липучки бронежилета. Я знал Игоря по милицейским курсам, которые мы вместе кончали. Потом я попал в отделение, а он — в РУОП. Иногда наши пути пересекались, как сегодня, например.

— Что новенького в отечественной оргпреступности? — поинтересовался я.

— В отечественной оргпреступности наблюдается усиление группировок, основанных по территориально-национальному признаку. Чеченцы, дагестанцы, татары. Есть оперативная информация, что в ближайшее время появится группировка народов Крайнего севера. В качестве оружия преимущественно используют помповые гарпуны.

— Тогда они вне конкуренции. Ну, а на российском, так сказать, русском фронте?

— Вспоминая Ленина, можно сказать, что начался второй передел мира на сферы влияния. Это связано с ослаблением патриархов бандитизма и зарождением новых, молодых, энергичных команд. Свято место…

Игорек потрепался еще немного, затем прикурил. Старая милицейская привычка не делиться никакой информацией даже с тем, кому доверяешь. Потому что доверять никому нельзя. Лучше пошутим. Как говорил один умный человек из нашей системы: первый враг опера — длинный язык. А уж если совсем припрет поделиться, ну, прям невмоготу как, рассказывай один и тот же анекдот. Пускай думают — во, дурень шизанутый, как его в милиции-то держат?

— А вообще-то борзеют все. На почве неразберихи, бардака, безнаказанности и беспредела. Раньше попроще было, про «заказухи» и слыхом не слыхивали. Не, бывали, конечно, но не каждый же день, как сейчас.

— Какой же вывод, Игорек?

— Какой?

— Пойдем выпьем. Чисто символически.

— Нормальный переход. Нет, не могу, я до утра сегодня. Да и на базу скоро поедем. Ты-то как, серьезно уходишь или только треплешься?

— Да тут неприятность одна случилась, вот и попросили.

— Так переходи к нам.

— Не хочу я никуда переходить. У вас, что ли, маразма меньше?

— Ну, не без этого, а ты что хотел, в стерильных условиях работать? Так их нигде нет.

— Тогда я дворником пойду.

— Ну, давай, давай, флаг в руки.

Игорь выкинул хабарик в форточку.

— Наших-то встречаешь?

— Да почти все разбежались. В ментуре человек пять осталось.

— Н-да… Полиция-милиция… Ладно, поехал я. Будешь у нас, забегай, кабинет знаешь.

Игорь закинул на спину сложенный жилет.

— Ну, бывай…

— Погоди, — на пороге остановил я его. — Ты про Захарова Витю слыхал?

— Естественно. Ты б еще про Малышева спросил.

— Ну и что он из себя?

— Я, вообще-то, авторитетами не занимаюсь. У нас — заложники, вымогатели мелкие. Слышал, что «обмороженный» немного, с котелком не дружит. Ну, и команда у него соответствующая. Набрал молодняка с одной извилиной во лбу и чинит беспредел. Сам, правда, никуда не лезет, осторожный. У ребят наших есть кое-что на него, но пока никак реально зацепиться не могут. Его бы закрыть за что-нибудь, а потом бы раскрутили.

— Говорят, что он трусоват.

— Сомневаюсь. Своих он в кулаке держит. Да и в городе его побаиваются. А что это ты вдруг?

Я, естественно, тоже не сказал Игорю, «что это я вдруг». Никому не верь. А поэтому лучше отшутимся:

— Да, позвонил тут, пригласил на день рожденья в ресторан. А я голову ломаю, к чему бы это? Может, ссучить меня хочет?

— Ты смотри, не поддавайся, а то посадим.

— Постараюсь. Но если что, ты мне камеру потеплее устроишь?

— Без проблем. Ладно, все, я полетел. Привет нашим, если встретишь кого…

ГЛАВА 5

Паша позвонил в семь вечера, когда я подшивал очередное безобразие, я имею в виду, дело. Паша коротко спросил: «Вы сами приедете или?..» Я предпочитал «или», о чем немедленно и сообщил.

Минут через десять под моим окном остановилась вишневая «Вольво», и два интеллигентных молодых человека под руки вывели третьего. А еще через несколько секунд в мою дверь постучались.

После моего разрешения войти интеллигенты в черных пиджаках внесли парня лет двадцати, подтолкнули к стулу и закрыли дверь с той стороны, оставшись таким образом в коридоре. Я вышел к ним.

— Ребята, у меня просьба. Минут десять не уезжать. Посидите в тачке, попейте чайку.

Оба молча кивнули и удалились.

Я вернулся в кабинет. Продавец опасливо смотрел на меня исподлобья, грызя ногти.

— Расслабься, родной. Кто ты у нас по фамилии?

— Корнеев.

— А звать?

— Мишей, ну, Михаилом.

— Основное поле деятельности — торговля?

— А между прочим, продавец — это тоже работа.

— Боже мой, я разве имею что-то против?! Любой труд почетен. Торгуй себе на здоровье, хоть до самой старости. Но… Что делать, Миша, везде есть эти «но»… Никуда без них. К сожалению, не всем можно торговать. Не рекомендуется продавать или скупать наркотики, оружие, ну, и до кучи, ворованные вещички. Ты, значит, с Юрием Сергеевичем знаком? Между нами говоря, он большой халтурщик. Я имею в виду, как стоматолог. Но в золотишке толк понимает. Или тоже не очень, а?

Миша смотрел в пол, явно не спеша с ответом. Наверное, с мыслями собирается. Но мне-то некогда ждать, пока он там соберется.

— Ну-ка, глянь в окно. Посмотрел? А теперь слушай внимательно, продавец. Мне может надоесть собственное красноречие, и тогда на основании имеющегося у нас договора о творческом содружестве отдам я тебя вон тем интеллигентам. И минут через пятнадцать я буду знать все, что мне нужно, без всякой нервотрепки и красноречия. Идет? Не бойся, я не собираюсь паковать тебя в камеру. Разговор по душам и разбегаемся. Ты в свой ларь, я — в свой.

— А что рассказывать-то? — посмотрел уже не в пол, а на меня Миша.

— Отлично, вижу деловой настрой. Степу знаем?

— Которого зарезали? Знаю, конечно.

— Золото он скупал?

— Ну, как вам сказать…

— Скупал?!

— Да, скупал.

— А ты?

— Ну…

— Быстро!

— Скупал.

— И сейчас скупаешь. Ты знал, что в тот день у Степы будет большая партия золота?

— Нет, нет, честно не знал, он никогда не говорит об этом. Мы вообще на такие темы не треплемся. Сами понимаете, ни к чему.

— У кого скупаете золото?

— Ну, кто приносит, у того и берем.

— Не свисти. У вас весьма ограниченный круг сдатчиков. От них могла пойти информация?

— Не понял.

— Что ты не понял? Продали вам десять колечек, а пару часов спустя пришли и отобрали. Не сами, конечно. Может такое быть?

— В принципе, может, но я ни разу с таким не встречался. По крайней мере, мне бы такую подлянку не подстроили.

— А Степе?

— Но я ж не знаю, кто ему сдавал. Но тоже вряд ли.

— Ладно. Кто еще сдает золото Юрию Сергеевичу, кроме тебя и Степы?

— Я знаю только одного, Стаса. У него желтый ларек в нашем ряду. Но его сегодня нет.

— Каким образом вы проворачиваете сделку? Есть какой-нибудь принцип, механизм?

— Да нет никаких принципов. Как только появляется товар, звоним, встречаемся.

— Где встречаетесь?

— К нему приносим.

— Отличненько. Но вы же не бегаете к нему из-за каждого колечка?

— Нет, конечно. Грамм сто накопим и сдаем.

— Молодцы, мать вашу. Посадить бы всю вашу веселую компанию. А впрочем, не надо. Вас другие посадят. На перо. Одного уже посадили. Следующим не боишься быть?

— Да я как-то не думал об этом.

— Не ври, не ври, еще как думал. Я вот подозреваю, что как раз ты следующим и окажешься. Золотишка-то много накопил?

Миша не ответил.

— Много, много. Пора в гости к Юрию Сергеевичу. Он вам, кстати, кариес по блату не лечит? Со скидкой тарифа?

— Не лечит.

— Странно. Ну да Бог с ним. И, пожалуй, вот еще что. Мне почему-то кажется, что Степа не первая жертва, а? И если б «скорая» милицию не вызвала, вряд ли бы он сам обратился сюда. Как ты думаешь?

— Не знаю, — опять уставившись в пол, пробубнил Корнеев.

— Все ты знаешь. Просто в другие разы дело без ножа обходилось, верно? Отсюда вывод — кто-то на вашем рыночке наколочку дает кому следует: «Товар прибыл, можно брать!»

— Но ведь невозможно узнать, когда мы золото понесем.

— Но случаи-то были?

— Д-да, один. Но я вам ничего не говорил.

— Само собой, родной. Ну, а что касается того, что невозможно узнать, то на это скажу — узнать можно все. Был бы творческий подход.

— Я не знаю, — еще раз зачем-то произнес Миша.

Я постучал пальцами по облезлой полировке своего стола.

— Когда ты в последний раз был у стоматолога? Естественно, не для лечения зубов.

— С месяц назад,

— Значит «рыжье» имеешь? Юрий Сергеевич как, с ценой не обижает?

— Мужик не жадный. Правда, не все берет.

— Понятно. Теперь слушай сюда. Завтра равно в одиннадцать ты у меня как штык. Чтобы тебя ребята в пиджаках не привозили, приходишь сам. Лучше без родителей. И сегодня никому ни слова про то, что ты тут был. В оставшееся рабочее время можешь заикнуться, что закрома Родины полны и пора заняться сдачей. Понимаешь что к чему? Чтобы максимальное количество народонаселения знали, что ты теперь богатенький Буратино. Максимальное. О'кей? Тогда гуд-бай… Свободен.

Продавец вышел. Я стукнул по оконной раме и махнул рукой. «Вольво» отъехала. Ну, что ж. С утра сгоняем к экспертам, а сегодня? Сегодня пора немножко расслабиться. Виктория, надеюсь, ты ждешь меня?

— Евгений, ты готов? Я не в смысле, что «готов», я в смысле — идти готов?

— Так точно, товарищ Ларин!

— Тогда подгребай. Жду.

Пока Евгений будет преодолевать расстояние от своего кабинета до моего, я, пожалуй, еще разок включу рекламную паузу. Рекламу ворованного золота 583-й пробы.

На моем столе стояла довольно симпатичная штучка, взятая сегодня утром у экспертов напрокат. Телефонный аппарат, совмещенный с магнитофоном. Как водится, японский. Очень красивый, но главное — чувствительный.

Я сел за стол и нажал кнопку «PLAY». Миниатюрная кассета бесшумно закрутилась, и через несколько мгновений из динамика полился диалог двух моих знакомых:

«Да, слушаю…»

«Юрий Сергеевич, здрасьте. Это Миша Корнеев, из голубого ларька. У меня есть кое-что. Вы бы не посмотрели?»

«Подожди секунду».

Послышался шелест страниц.

«Сегодня в пять. У меня не будет клиентов».

Загудела бормашина. Вероятно, Жанночка наяривает кому-то по зубкам.

«Алло, Юрий Сергеевич, еще одно… Надо бы добавить… Инфляция».

«Придешь, проговорим. Все, у меня работа», Бормашинка визжала с перерывами, выстукивая по челюстям несчастного зубовладельца азбуку Морзе. Ее визг прервал телефонный зуммер. Юрий Сергеевич повесил трубку. Я нажал на «стоп». Вроде все ясно, ничего необычного. Но что-то тут не то. Не в диалоге, а в звуке. Непонятно, откуда появилось еще одно жужжание, в паузах между работой бормашинки. Или оно появилось сразу? Не уловил. Надо еще раз прогнать.

Я нажал на обратную перемотку, но в этот момент в мою дверь ввалился запыхавшийся Филиппов.

— Я готов.

— Да, идем.

Я остановил перемотку и выключил аппарат из сети. Потом прослушаю.

— Ну и видуха у тебя, — очень точно подметил Евгений.

Я взглянул в висящее на стене небольшое зеркало с трещиной по диагонали. Да, ничего рожа. Как меня вчера Вика пустила? Хотя она все понимает.

Трехдневная щетина из-за больной щеки, взъерошенные волосы, мешки под глазами. Типичный пьяница. А в довершение всего — одежда под стать. Старая зеленая стройотрядовская куртка со стертыми нашивками, драные, штопаные-перештопаные джинсы и синие с красным резиновые кеды. Вообще-то, это не постоянная одежда, а своего рода маскарадный костюмчик, на случай, подобный сегодняшнему. Вполне реалистический. Этакий вечный студент-бедолага, перекати-поле, давно плюнувший на все лекции и рыщущий в поисках спиртного и приключений.

Бронежилета под моей зеленой курточкой не было. Слишком он громоздкий, поэтому сразу заметен. Для проформы я вынул из него титановую пластинку и положил ее в нагрудный карман. Сбрую-кобуру я тоже не надевал, просто засунул пистолет за ремень.

На улице нас ждал участковый — молодой парень с редким именем Иннокентий — и постовой, которого я, честно говоря, даже не знал, как звать. Оба были одеты по гражданке, но более интеллигентно, чем я.

Я кивнул ребятам, и мы двинулись в сторону рынка.

— Надолго там? — спросил Кеша.

— Не знаю. Сидим до пяти, потом прогулямся за одним хлопчиком и отбой.

Денек выдался неплохой. Уже можно было загорать, что и делали некоторые горожане, развалившись на зеленых газонах. Надо будет в выходные рвануть с Викой и Бинго куда-нибудь за город.

На рынке было довольно многолюдно, и на наше прибытие внимания никто не обратил. Мы разбежались по сторонам, обговорив, кто где будет находиться. Ларек Мишы Корнеева стоял прямо рядом с рыночным забором, в пяти метрах от проезжей части. Это была неширокая асфальтированная дорожка, связывающая рынок с проспектом. По ней завозились товары. Во избежание пробок здесь висел знак, запрещающий парковку.

Миша в своем ларьке развешивал по веревочкам мелкий товар и периодически обозревал местность. Я отошел к пивному ларьку, что был как раз рядом с рынком, дернул маленькую для вхождения в образ и, утолив жажду, побрел к месту своей дислокации, по пути купив газетку. Что касается этого места, то выбрано оно было с подобающим мне вкусом — с него очень удобно было наблюдать, а если придется, то и задерживать.

В тени роскошного клена на ящиках сидели подобные мне ребятишки и сосали пивко. Я, конечно, имею в виду внешний облик граждан, а отнюдь не внутренний. Кое-кто пил пиво из банок. Только не из металлических, фирменных, а из отечественных, стеклянных. Естественные надобности оправлялись тут же, под кленом.

Я отыскал свободный ящик и пристроился к любителям пива, обсуждающим проблемы внутриполитической жизни. Это сейчас самая модная тема. Обсуждение, в основном, сводилось к тому, что всех надо ставить стенке. Я вступил в беседу и заявил, что пора не только ставить к стенке, но и вешать, за что тут же получил банку с пивом. Я вежливо отказался, но, все равно, стал в компании своим человеком.

С политики разговор плавно перешел к воспоминаниям о том, кто сколько и где выпил. Время потекло. Стрелка рыночных часов приближалась к часу дня. Минут через десять я вполне освоился в обществе, благо интеллектуальный потенциал говорящих был на вполне подходящем уровне.

— Ларин, я всегда знала, что ты этим кончишь.

Я поднял голову. В трех метрах от меня на дорожке стояла Ирка Соловьева, моя бывшая сокурсница и любовь. Правда, может, она уже и не Соловьева сейчас, но для меня она навсегда так и останется Соловьевой. Она выглядела все также эффектно, как и на первом курсе института, и ее не портил даже презрительный взгляд, испепеляющий меня. Последний раз я видел ее лет шесть назад, в метро. Я не знаю, кто она сейчас и с кем, как, впрочем, и она ничего не знает обо мне. Вернее, не знала.

— Ты неудачник, Ларин. Если есть судьба, то я должна благодарить ее за то, что не связалась с тобой…

Больше она не сказала ни слова. Бросив еще один презрительный взгляд, она пошла к проспекту.

Я не побежал за ней. Просто смотрел вслед, пока она на скрылась за углом рынка. Н-да. Не повезло. Ты неудачник, Ларин.

Я повернулся к собратьям по пиву. Они сочувственно взглянули на меня и стали успокаивать, утверждая, что бабы — дуры.

Я успокоился не сразу и даже стрельнул закурить. Черт! Сколько раз говорилось, что нельзя совмещать служебную деятельность с личной. Это я не к тому, что меня увидела Ирка, а к тому, что я прозевал черный «БМВ». Машина тихо подъезжала к Мишкиному ларьку. Я не заметил, как она вырулила с проспекта, а поэтому не принял соответствующих мер. Сейчас она остановилась буквально в пяти метрах от ларя. Шофер мотор не глушил. Женька сориентировался быстрее меня и уже покупал какую-то мелочь в соседнем ларьке. Кеша с постовым подходили, но были еще далековато.

— Пока, мужики, — быстренько попрощался я со своими собутыльниками и ринулся к ларьку. Из «БМВ» уже вылезли трое парней и направились к дверям.

Женька, увидев, что я стартовал, бросился к стоящей машине. Кеша с постовым продирались сквозь рыночную сутолоку, по пути опрокидывая товар с ящиков одиночных торговцев. Прямо боевик штатовский.

Ребятки в куртках были абсолютно спокойны, по сторонам головами не крутили и нашей беготни не замечали. Здесь они старшие. Хозяева.

Последний «хозяин» скрылся за дверью, когда мне до нее осталось метра три. Подождать или не стоит? Во черт. Если они его не ограбят, ничего потом не докажешь. А если возьмут и ткнут продавца? Мудаки обмороженные. Ну? Или-или? Раньше надо было соображать.

Я рванул ручку дверей на себя. Право, небольшой ларек не рассчитан на такое количество народа. Я уткнулся в широченную спину в черной кожаной куртке. Кричать по-киношному я не стал. А то как заорут: «Всем лежать, стоять или сидеть! Полиция!», аж дурно становится.

Я просто задал соответствующий своей внешности вопросик:

— Шеф, бутылки берем?

Мама миа! Ну и рожа! Покруче моей будет! Узкий прищур глаз, такой же небритый, как и у меня, подбородок, перебитый в драке нос, сломанные уши и короткий ежик черных волос. И нож. Направленный на меня. Симпатичный. Но у меня тоже одна симпатичная штучка есть. Не забалуешь. Может, на месте этого чудака с ножиком положить? А что, имею право. Только представиться сначала надо.

А поэтому на его предложение: «Пошел отсюда!», я ответил встречным:

— Сам пошел! Нож на землю, козел! Милиция!

Он, наверное, что-то не понял. Какая тут может быть милиция? Это же наш рынок. Мы хозяева.

Узкие глаза его немного расширились, больше от удивления и возмущения, нежели от страха. Повторение своего предложения я сопроводил ударом ноги по его, хм… интимному месту. Ну, наконец-то, дошло.

Ножик упал на деревянный пол ларька, а парнишка согнулся в поясе, протянув задумчивое «У-у-у…» Остальные тоже сказали: «У-у-у». А что еще говорить под дулом пистолета?

Кеша с постовым были уже рядом. Через минуту троица в коже стояла уперевшись руками в стенки ларька, а Кеша очень профессионально наводил шмон. Я, кстати, так не умею. Той же процедурой занимался Евгений, обтряхивая водителя «БМВ».

Посмотреть на спектакль сбежалось как минимум пол-рынка. Люблю повышенное внимание. Я вернулся в ларек. Миша, забившись в угол, вытирал пот рукавом куртки.

— Ну как? — поинтересовался я.

— Ничего.

— Взять что-нибудь успели?

— Не успели, вы помешали.

— Плохо. Ну-ка, в двух словах…

— Зашли. Говорят, давай «рыжье». Я им: «Вы что, ребята? Какое „рыжье“?» Они: «Чего ты нас лечишь? Гайки давай, если жить хочешь». Я в стол, а тут вы. Вот и все.

Я усмехнулся. Вот зараза. Соскочат ведь. Сейчас за оконченный состав преступления выпускают, а тут попытка, да и то весьма сомнительная. Хорошо в запасе первый эпизод есть. Я нагнулся, поднял нож, взвесил на руке и, убедившись, что на 218-ю он не потянет, сунул его в куртку.

— Давай, Миша, сворачивай торговлю, пойдешь с нами.

— Зачем?

— Ну как зачем? Не меня ж ограбить пытались. Напишешь заяву, что так и так, чуть не стал жертвой, прошу привлечь. Про золото можешь не упоминать, скажи, денег потребовали.

— А без меня нельзя?

— Без тебя нельзя. Ну что ты как девочка? Они ж тебя замочить могли!

— Но не замочили ведь.

Миша опять смотрел в пол и сворачивать торговлю явно не торопился. Все ясно. Дрейфит. Вот и помогай после этого гражданам. Ведь он на волоске висел. Не сегодня-завтра, как только позвонил бы Юрию Сергеевичу своему, мог бы уже начинать писать завещание. А теперь — я ничего не хочу. Люди — овцы. Ладно, черт с тобой, сиди, торгуй своими презервативами.

Я, хлопнув дверью, вышел из ларя. Евгений уже сидел за рулем «иномарки». Четверо бандитов, сцепленных друг с другом наручниками, стояли гуськом, охраняемые бдительным Кешей и постовым.

— Погоди немного, — кивнул я Иннокентию.

Я забежал в шашлычную имени Алены Апиной и выпил стакан сока. Алены сегодня не было, вероятно, вследствие поломки неблагодарного магнитофона, поэтому, вместо музыкального фона, в помещении звучало мерное урчание. Весьма знакомый звук. Я мельком оглядел шашлычную и возле окна обнаружил источник урчания — фирменный японский кондиционер. Ну-ну. Я пощелкал пальцами. Теперь я догадываюсь, откуда захаровские ребятки получают информацию. Я вышел из шашлычной и направился к машине.

— Мама, мама, а кто эти дяди? — раздался за моей спиной детский голосок.

— Сынок, это бандиты. Но теперь их можно не бояться. Теперь их, сволочей, в тюрьму посадят…

ГЛАВА 6

С обедом я опять пролетаю. Не везет— мне в последнее время с этим мероприятием. Тщательно пережевывайте пищу, товарищи. Хотя древние говорили, что голодать полезно. Посты там всякие. Правильно: сытый чукча — глупый чукча. А время движется к закату. На часах — пятый.

Что же мы имеем, товарищ Ларин? Опять это же самое — ни фига. Недоработки сплошные. Ножик, говорите? А кто видел, что он у него в руках был? Как кто? Я видел. Он же меня этим ножиком собирался того-этого. Ну, товарищ Ларин, вы уж совсем заработались. Кто вы такой? Вы представитель карающих органов и свидетелем быть не можете. Нет, мы понимаем, что в кодексе не сказано, что не можете. В принципе, конечно, можете, но… Практика, товарищ Ларин, практика. В суде ваши показания не проскочат. А отпечатков на ножичке нет, ручка не полированная, рельефная. И вот молодой человек утверждает, что зашел в ларек поинтересоваться, не нужны ли в продажу видеокассеты. А вы на него с пистолетом. Да еще легкие телесные повреждения нанесли. Абсолютно необоснованно. И никакого ножика он в глаза не видел. Где акт изъятия с понятыми? Ах, не до того было? Но это ваши проблемы. Лучше работайте, чтоб было до того.

Во, Евгений зашел.

— Ну, дебилы. Я одного в кабинет посадил, даю ручку и лист бумаги, говорю — опиши сегодняшний день. А он мнется, а потом заявляет — не умею. Я его — что не умеешь? А он — писать не умею. Орел. Я, кажется, даже в восемнадцать лет с ошибками писал, но ведь писал же! А тут? Куда мы катимся? Ты-то разобрался?

— Относительно. Два часа в пустую угрохал. Смотрит мне в глаза и утверждает, что нож не его, завтра пойдет на Якубовича, в прокуратуру и напишет на меня цидулю. Смотри-ка, даже адрес выучил. На всякий случай, наверное… Дурак не дурак, а что говорить знает. Вернее, не говорить.

— Да, они сейчас подкованные. Обычный человек и понятия не имеет, где у нас прокуратура. А тачка?

— Тоже пролет. Не в угоне. Оформлена на другого, ездят по доверенности. Я на тачку и не рассчитывал. Надеялся, ствол найдем или свистнуть что-нибудь успеют из ларька. Рановато я туда сунулся.

— И что теперь?

— Не знаю. Утром попробую опоздание провернуть в больнице. Степа-то их запомнил, по крайней мере, этого с ножиком узнать должен, если не сдрейфит, конечно.

— Веселая у нас система. Твори, выдумывай, пробуй. Грабь, режь, убивай. И гуляй дальше. Тебя не опознают, тебя боятся. Я так думаю, Киря, что ни фига у нас с сегодняшним случаем не выгорит. Даже если твой раненый кого-то и опознает. Через пару дней максимум откажется, скажет — обознался, извините. А следствие наше — сам знаешь — любое дело развалит. Ты гляди, до чего дошло. Я сейчас с историей одной разбирался. Муж и жена, оба БОМЖи, подрались в подвале своем по пьяни. Обычное дело, не поделили что-то. Он ее бутылочкой приласкал, она его в ответной речи — ножиком в живот. Нормалек, в общем. Вызвали потом скорую. Те приехали, обоих забрали. Ее с раненой головой, его с животом.

В больнице мужик того, загнулся. Телефонограмма к нам пришла, участковому отписали. Он в больничку съездил, жену опросил. Она все без утайки поведала. Участковый вернулся, позвонил в следствие — так и так, сто восьмая, часть два. Что делать? Те — присылай материал, мы разберемся. Он, естественно, послал — объяснение бабы той и телефонограмму из больницы. А следователь дело возбудил как нераскрытое, то есть «глухарем», и в сейф кинул до лучших времен.

Ну, а тетка в больнице подлечилась, выписалась и думает, а что это меня милиция не сажает? Пойду-ка я и куплю еще акций АО «МММ». Тьфу ты, заговорился, подамся-ка я в бега. И давай прятаться от милиции. От каждой фуражки шарахалась. Пряталась, пряталась пару месяцев, а потом надоело, сдаваться пришла. Так, мол, и так, я в розыске за убийство. Дежурный наш ее по ЦАБу проверяет, говорит, извини, мамаша, но ты что-то путаешь. Она ко мне тогда. Я разобрался, звоню следователю, говорю, вот пришла дама, желает в тюрьму сесть. Давай, принимай решение. А он: «Слушай, не губи. У меня в деле даже справки о причине смерти нет, не говоря уже об экспертизах и прочих бумажках. Зашился, понимаешь, не успел. Если я сейчас в прокуратуру пойду за санкцией на арест, меня ж прокурор так вздрючит, что из ушей пар повалит. Ты бабу не мог бы как-нибудь выгнать? Наври ей что хочешь, или просто вышвырни, мол, не морочь голову, не до тебя». Я ему — так «глухарь» же останется. Он — да брось ты, одним больше, одним меньше. Круто! Меня за каждый глухарь на ковре третируют, а ему одним больше, одним меньше… Система, мать их.

Прикинь, а?! Это они так по делу работают, где все от «а» до «я» ясно. Что же тогда по другим делам творится, где преступник не в расколе? Я вообще удивляюсь, как мы еще кого-то сажаем. А преступность-то не то что раньше, растет как опара на дрожжах. И убийства через день.

Кстати, читал тут статейку. Мужик какой-то теорию выдвинул, происхождения преступности. Мол, в животном мире есть травоядные и плотоядные. Травоядные пасутся, накапливают жирок, а хищники — раз и на десерт их. Вот так и у людей — кто-то вкалывает, копит, копит себе, а потом кто-то другой приходит — загрызает и забирает. И при этом писатель утверждает, что это, товарищи, нормально, это законы природы, никуда от них не деться. Надо, чтобы его кто-нибудь пару раз долбанул по башке в подворотне да ограбил. Теоретик херов. Правда, в одном он, пожалуй, прав — если человек убивает, он превращается в животное.

Женька вышел. Да, теорий сейчас много. Кто-то даже диссертации защищает. А закон нормальный придумать не могут. Вы, товарищи милиционеры, вроде как не свидетели. Имеете скрытый интерес посадить человека в тюрьму, а стало быть, вы лица заинтересованные. А то, что на вас с ножом, так это издержки, профессиональный риск, вам за это деньги платят, правда, не всегда вовремя, но ведь платят же.

А ребятки пусть до утра в камерах побудут, не растают. Плохо, что они парами сидят, договорятся. А впрочем, на опознание это никак не повлияет. Просто не хочется на вечер глаза закручивать с опознанием, очными ставками и допросами. Это процесс длительный, и его надо зачинать с утра. Тем более, на дежурного следователя все равно очередь, так что лучше утром буду первым.

Я достал кипятильник, решив вместо обеда в очередной раз ограничиться растворимым кофе. Ха, а двое-то тряслись, когда я с ними беседовал. Они смелые только тогда, когда в пьяном угаре девок трахают да морды бьют гражданам. Когда их много. Интеллигенты. Писать не умеют, зато на «БМВ» разъезжают. Стремное у нас все-таки общество. Профессора еле концы с концами сводят, а вот эти грамотеи на «иномарках» катаются. Мне кажется, что через некоторое время все наше общество из таких уродов будет состоять. Нормальные люди либо вымрут, либо сбегут. Да ладно тебе, товарищ Ларин, рассыпаться здесь. Скажи лучше, что прокололся, что всех отпустишь — все равно ж ничего не докажешь. Ты неудачник, Ларин. Ну, почему же отпущу? У нас еще завтрашний день остается.

Мои мысли прервал стук в дверь.

— Да, открыто.

На пороге стояли двое. Не бойтесь, оружия в руках у них не было. И выглядели они отнюдь не кровожадно. Но не скажу, что я стал прыгать от радости и хлопать в ладоши. Потому что одного из своих гостей я узнал. Это был ни кто иной, как Витя Захаров. Собственной персоной. В элегантном черном пиджаке и такой же черной рубашке с застегнутыми до верху пуговицами. Воротничок бедной рубашки едва сходился на Витиной шее, но Захар не расстегивал пуговиц. Что делать, такова мода. Мода на все, начиная пуговицами и кончая образом жизни.

Несмотря на то, что и так было понятно, что визитеры прибыли именно ко мне, я на всякий случай уточнил:

— Вы ко мне?

— Ларин вы?

— Угу.

— Можно узнать, за что задержаны Романов и остальные?

Вот так с порога. Ни здрасьте, ни разрешите присесть. Воспитание на уровне третьего класса. Я, между прочим, обедаю. Кофей пью. Кстати, Романов — это тот, который с ножиком.

— А с кем имею?

— Захаров.

— А вы?

— Это адвокат.

Ага, быстро. Черт возьми, все у них быстро. Ну, адвокат, так адвокат.

— Простите, гражданин Захаров, а почему я должен сообщать вам за что задержан Романов? Вы ему кто — отец, брат, невеста?

С невестой я, кажется, погорячился. В наш диалог вступил молчавший ранее адвокат.

— Ну, мне-то вы обязаны сообщить, за что задержан Романов.

— Неужели? У вас что, договор заключен с ним? Тогда покажите.

Адвокат на минуту смутился.

— Послушайте, молодой человек, зачем устраивать споры о том, что можно, а что нельзя. Мы можем все выяснить и без вашей помощи. Но хотелось бы урегулировать вопрос без лишней, так сказать, крови. Давайте разберемся как деловые люди.

— Не понял. Что значит разберемся?

— Ну что тут непонятного?! Необходимо, чтобы ничего не было.

Вот это он сказанул! Словарный запас слабоват. Необходимо, чтобы ничего не было. Но я-то все понял.

— Вряд ли. Они совершили грабеж.

— И заявление есть?

Так, все ясно. Мишу уже навестили. И все, что нужно, с него стрясли. Так что врать не имеет смысла.

— Вы можете прийти завтра? Я не могу сейчас определенно сказать — будет ли заявление по грабежу или нет. Но у Романова изъят нож и необходимо провести экспертизу — является ли он холодным оружием или нет. А это можно сделать только завтра, потому что у экспертов рабочий день закончен.

— Заявы не будет, — рявкнул Захаров.

— Этого утверждать нельзя.

— Ну хорошо, у Романова нож, а у остальных?

— Остальные плохо себя вели, мелко, так сказать, хулиганили, а потому завтра поедут в суд, а оттуда — суток на пятнадцать.

— Они извинятся. Я их сам накажу.

— Да стоит ли беспокоиться из-за этих дурачков? Отсидят да выйдут.

Гости переглянулись.

— Во сколько можно завтра подойти?

— Я думаю, часиков в одиннадцать все будет ясно, — ответил я.

— Хорошо, мы подойдем.

— Всего доброго.

Адвокат вышел первым. Захар немного замешкался на пороге.

— Послушай, Ларин. Может не будем тут спектакль разыгрывать? Ты же все понимаешь. Вы все равно проиграете. Что тебе надо? Сколько?

— Завтра приходите, в одиннадцать, — напомнил я как можно более вежливым тоном.

Захар вышел. Слава Богу. Я выдохнул и откинулся на стуле. Только сейчас я услышал противное шипение. Вода в банке выкипела, кипятильник угрожал расплавиться. Я протянул руки к розетке и только тут заметил, что пальцы мои трясутся мелкой дрожью. Мне было страшно.

Попив кофе и немного успокоившись, я задумался. Романов, похоже, личность из особо приближенных. Стал бы Захар за всякой шелупонью сам приезжать. Прислал бы одного адвоката.

Я выглянул в окно. Метрах в трехстах от отделения припарковались две «иномарки» с тонированными стеклами. Ага, наблюдателей поставили. Так, на всякий случай, не помешает. Ладно, пускай стоят. Однако что же делать? Придется сегодня опознание проводить, скорей всего, ночью и наверняка одному, потому что следователь дежурный ни в какую больницу не поедет. Это большой минус. Я не в том смысле, что не поедет, а в том, что в суде к следственным действиям, проведенным операми, относятся крайне недоверчиво. Одно дело, когда опознание проводит следователь, и совсем другое — когда опер. Почему? Да потому, что следователю все равно — опознают, не опознают, его раскрываемость не волнует. Ему даже лучше, чтобы не опознали — работы меньше. Стало быть, следователь — лицо незаинтересованное. А у опера есть интерес — ему надо, чтобы опознали. Надо! А значит никаких гарантий, что он где-нибудь не смухлюет. Крутая система. Рассчитана не на порядочных людей, а наоборот. На каких-то шулеров и жуликов.

Раздумывая, я автоматически набрал номер телефона справочного Института скорой помощи. Бесполезно — номер был постоянно занят. Господи, совсем заработался. Мать-то должна знать, как самочувствие Степы.

Я достал из сейфа материал, нашел домашний телефон раненого и позвонил. Мать оказалась дома.

— Слушаю.

По тембру голоса я понял, что произошло что-то ужасное.

— Это Ларин. Как Степа?

— Степушка умер. Вчера ночью. Заражение крови. Проглядели… Найдите их, найдите! Пожалуйста…

Речь перешла в рыдания.

— Извините, — почему-то извинился я и повесил трубку.

Ты неудачник, Ларин, ты проиграл…

ГЛАВА 7

Утром я чувствовал себя препогано. До пяти утра я никак не мог уснуть, только ворочался с боку на бок. Наконец вырубился, да и то ненадолго, до первого кошмара. А в полвосьмого загремел будильник. Я побрился — щека почти прошла — и начал собираться. Завтра суббота, а в понедельник я должен написать рапорт. Место дежурного в соседнем отделении оказалось уже забитым. Хотя я бы туда и не пошел. Скучно. Придется дворником. Тоже скучно, но зато сам себе хозяин. И нет ни Мухоморов, ни бандитов, ни бессонницы. Подмел подъезд, бачки убрал и гуляй. Опер-дворник.

Закончив с бритьем, я выпил кофе и отправился в отделение. Возможно в последний раз. Ни в субботу, ни в воскресенье я не дежурил, а в понедельник — все. Рапорт, обходной. Это уже не работа.

А погодка в кайф. Плевать на все, завтра рванем с Викой за город. Загорать и бездельничать.

«Иномарки» стояли на прежнем месте. Я, разумеется, ничуть не удивился. Точно угадал, Романов — птичка большого полета. А все равно в заднице детство играет, раз с ножичком балуется. Я бы на месте Захара сказал ему пару ласковых.

Мухомор был сегодня в форме. Едет в РУВД на очередное совещание. Слишком их много в последнее время. Но это не мои проблемы. Хотят — пусть совещаются.

— Кирилл, у тебя есть еще материалы? — спросил он на утренней сходке.

— Один по ножевому в ларьке. Парень, кстати, умер прошлой ночью.

Мухомор помолчал немного.

— Отправляй материал сегодня. И лучше задним числом. Что ты раньше думал? Опять из-за тебя проблемы. Уйти по человечески и то не можешь. Это же сто восьмая.

Я не стал оправдываться Мухомор со своей колокольни смотрит, я — со своей. Хотя странно. Он ведь тоже опером когда-то был, не гаишником и не охранником.

Женька незаметно подмигнул мне. Не горюй, Киря, переживем.

После сходки я пошел в дежурку. Телефонограммы о смерти Степана не поступало. Забыли, наверное, дать.

Я вернулся в кабинет и стал писать сопроводиловку в следственный отдел, чтобы отправить материал. Там возбудят очередной «глухарь», нарисуют на белых корочках номер и бросят в бездонный сейф в стопку таких же «глухарей». И никто никогда больше не откроет этих белых корочек.

А того, кто убил Степу, я через сорок минут выпущу. И ничего не могу сделать. Ничего. Разве что, приласкаю напоследок и вышвырну пинком под зад. Хотя не пинком. А вежливо. И еще прощение попрошу. Тьфу, мать их за ногу. Извините, товарищ Романов, перепутали мы что-то, напрасно вас обидели. Так что простите нас, убогих.

Н-да…

Закончив писанину, я отнес материалы в канцелярию. Во, а машинка-то уже под окнами стоит. Черный захаровский «Мерс». Педанты. Ровно в одиннадцать нагрянут. Что-то не хочется, мне еще раз на их рожи любоваться. Сейчас выпущу этого, пусть радуются.

Романов сидел в камере, вместе с одним из своих подельщиков. Откинув щеколду, я с напускной деловитостью произнес:

— Сергей Валентинович, пройдемте со мной.

Романов продрал заспанные глаза. Крепко спит. Не потому что совесть чиста, а потому что знает, что отмажут. Вопрос времени.

Услышав мое обращение, он ухмыльнулся и вышел из камеры.

— Прямо по коридору, дорогу знаешь, — скомандовал я.

Романов вразвалочку покатил к моему кабинету. Там плюхнулся на стул, широко раздвинул ноги и впялился в стену.

— Надеюсь, ночь в камере повлияла на твое мнение относительно вчерашней истории? — поинтересовался я.

— Чего?

— Ножик, спрашиваю, чей?

— Откуда я знаю?

Это самое «Откуда я знаю?» я слышал вчера в течение двух часов. Честно скажу, тяжело. Морально и физически. Слушать дальше никакого желания нет. Да и не имеет смысла. Даже от Алены Апиной устаешь, а от этого солиста и подавно.

— Ну хорошо. А вот чья, интересно, кровь возле ручки? Или, может, это соус «Анкл Бенц»?

— Откуда я знаю?

Заметили? Чертяга языкастый. И вот так постоянно, хоть вешайся.

— Тогда я напомню. Это кровь продавца, которого ты подрезал на рынке несколько дней назад.

Вообще-то крови на ноже не было. Возможно, это даже был не тот нож. Но, как говорят химики, в результате опыта реакция показала… Реакция показала, что господину Романову история со Степой, к сожалению, знакома. К чьему сожалению? К моему, разумеется. Не к его же. Господина Романова ничем не прошибешь, даже помповым гарпуном. Несмотря на явное смущение на его лице, я опять услышал знакомое: «Откуда я знаю?» Мне наш диалог давно напоминает кино про Шурика: «В то время, когда космические корабли бороздят просторы Большого театра…»

— А ты жадный мужик, Сергей Валентинович. Позарился на какие-то «гайки» золотые. Тебе что, Захар низкую ренту платил? Жадность, дружище, жадность… Почему бы не взять, если это так просто сделать. Тылы прикрыты, вперед. Ну давай, тужься, тужься, выдави еще разок: «Откуда я знаю?» Что надулся как помидор?

Нет, плохой из меня лектор. Никакой ответной реакции.

Зашел Евгений.

— Не помешаю?

— Входи, Евгений. Мы уже почти закончили с Сергеем Валентиновичем. Он не такой плохой мужик, между прочим. Ножи не таскает, никого не грабит. Поэтому я его, наверное, отпущу. И даже не буду ломать голову с опознанием в больнице. (Все равно уже опоздали.) Так что, ступайте с Богом, товарищ Романов. А ребятки ваши поедут на пятнадцать суток. Дело принципа. Нечего вчера было сопротивление оказывать.

— А кто оказывал-то?

— Да никто не оказывал! Так же как и ты нож не таскал. Только есть маленькая разница. Чтобы отправить на зону тебя, моих показаний недостаточно, но чтобы огулять на пятнадцать суток их — вполне хватит. Парочку рапортов и привет. Да ладно, посидят, остынут немного. А может понравится, еще попросятся. Прецеденты были — только выйдут за ворота и давай опять сопротивление оказывать. И так в течение всего года. Нравится жить за государственный счет. Халявщики. Ну что ж, а вас я не держу. Можете идти. Вас ждут. О, кстати, чуть не забыл. Привет Юлечке. Она, наверное, ради вашего освобождения в институт не пошла. И передайте еще, что в следующий раз, когда она будет подслушивать телефонные разговоры своего папашки, пусть выключит кондиционер. У папочки слишком чувствительный «Панасоник».

— Какая Юля?

— Та самая. Или это не она уже полчаса вокруг отделения курсирует, глазки прохожим строит? О, кажется, я догадался! Она пришла меня проведать, узнать, как зубик. Пожалуй, крикну в окно, что зуб уже не болит. Душа, правда, болит. По невинно загубленным жизням. Но это из другой оперы и к нашей беседе касательства не имеет. Все, голубчик. Часы, шнурки и деньги можете получить в дежурной части. Гуд-бай.

На пороге я еще на секунду задержал выходящего Романова.

— Да, слушай… Неудобно как-то…

Я прошептал Сереге два слова на ухо. Его узкие глаза быстро расширились, но потом вернулись в исходную позицию. Произнеся: «Гкхм…», он покинул кабинет.

— Что это ты с этим мудаком на «вы»? Совсем что ли? Дал бы лучше дубинкой по хребту. Для ума.

— Поздно, Евгений, поздно. Период воспитания уже прошел. Прошел мимо цели. Сейчас наступает период расплаты за это самое плохое воспитание.

— Да ты его даже на сутки не отправил! Он же тебя чуть ножом не припорол.

— Не стоит сгущать краски. Чуть-чуть не считается. А что касается дубинкой по хребту, то я, право, тебя не понимаю. И удивлен. Я — дубинкой? А где же чуткое отношение к гражданам? Человек, может, оступился в жизни, с пути, так сказать, сбился, а мы его — дубинкой. Нехорошо.

— А что ты там с ним шептался?

— Да, мелочь, не стоит даже вспоминать. Гардеробчик у него не в порядке.

— А все-таки?

— Застегни ширинку, сказал

— Тьфу!

Женька вышел. Я подошел к окну. Романов, рассовывая по карманам своей куртки возвращенные деньги, шнурки и прочую мелочь, с довольной миной появился на пороге отделения.

Вот это да! Ну, прямо встреча президента США. Юлечка театрально раскинув руки, бросилась на шею бывшему узнику. Парочка джигитов похлопывают по плечам. Адвокат тут же. Сам мистер Захаров вразвалочку подошел к мистеру Романову и сердечно поздравил с освобождением. Жалко, прессы нет. А то бы завтра во всех центральных газетах появилась заметка: «Вчера, в десять часов сорок пять минут, из отделения милиции был выпущен на свободу за отсутствием улик господин Романов, видный общественный деятель. В интервью нашей газете господин Романов заявил, что обратится с иском в народный суд по поводу его незаконного задержания и для возмещения морального ущерба».

Все остришь, товарищ Ларин. Ты ведь проиграл, ты ничего не добился. Оттого, что ты знаешь, что Романов бандит и убийца, никому не жарко и не холодно. Наше мудрое правосудие не помешает ему дальше убивать и грабить. А поэтому, правильно, товарищ Ларин, что ты уходишь. Кончай ты терзаться. Нервные клетки, к сожалению, не того-этого… Да я и не переживаю. Вот посмотрю немного в окошко и пойду дела сдавать Мухомору. Вон ребята тоже не переживают. У них-то все хорошо, как всегда. Сейчас загрузятся в свои навороченные тачки и рванут в кабак — отмечать удачный оборот дел. Стол наверняка уже накрыт. Ура! Только вот… Всегда в самый неподходящий момент возникает это «только вот». Как тот самый звонок в дверь, когда ты наедине с крошкой. Как ушат воды. Но ничего не поделаешь. Такова бандитская жизнь. Расслабляться нельзя. А они расслабились. Абзац, приплыли. Здравствуйте, девочки.

Правда, не девочки. Мальчики. Такие веселые мальчики в зеленых маскхалатах с надписью «СОБР» на спине. И с масками на лицах. Сейчас устроят «маски-шоу». С красивым перекрыванием дороги, с вытаскиванием за шиворот пассажиров из машин, с битьем по стеклам и по мордам, с выворачиванием рук и карманов. Не пропустят никого, включая Юлечку и адвоката. О, пардон, ошибся. Одно исключение все-таки будет допущено. Для Сергея Валентиновича — господина Романова демонстративно не тронут.

А затем произойдет трогательная сцена. В присутствии заранее приглашенных понятых, мой знакомый Игорек, тоже в маске, с силой нажмет на клаксон захаровского «мерса» и будет держать до тех пор, пока на пол не выпадет статья двести восемнадцатая, часть первая, хранение огнестрельного оружия. Ай-яй-яй, товарищ Захаров. Вы даже поленились переписать «Мерседес» на подставное лицо. Ах, не думал? Самоуверенность подвела. Ну, теперь будет время подумать. Годков эдак… Ой, не стоит загадывать. Говорят, можно до «вышки» докопаться. А к господину Романову у нас претензий нет. Можете ехать в кабак, господин Романов…

Однако, какое нелепое совпадение! Вся жизнь наша состоит из одних нелепых совпадений и случайностей. И даже наше появление на свет — это, по большому счету, случайность.

За что это, господин Романов, вас милиция отпустила? За какие-такие заслуги перед отечеством? За то, что вы на опера с ножом прыгали, или за то, что продавцов грабите? Нет, как раз за это не выпускают. А вас отпустили. Без всяких напрягов, взяток или наездов с нашей стороны. Ничего себе! Да сейчас от тюряги отмазать по таксе тонн пятнадцать баксов стоит. И нож на экспертизу не отправили, и опознание не провели… Ничего не понимаем! Как же так? Остальных хоть на пятнадцать суток посадили, а вас и не подумали даже. Наверно, что-то тут не то. И какое совпадение — не успеваешь трехсот метров проехать, как нас тормозят и сразу находят то, про что никто и знать не должен. А вы знали, господин Романов, потому что особо приближенный. За вами сам шеф прибыл. Странно, вчера его никто не тормозил, а сегодня — цап-царап. Ага, вот, кажется, в чем дело… Может, Сергей Валентинович, ваше освобождение как раз и явилось причиной сегодняшнего задержания Вити Захарова? «Что вы, что вы, ребята, это же только совпадение…»

Очень может быть. Правда, за такие совпадения где-нибудь в Чикаго опускают ноги в бочку с цементом и в реку сбрасывают. Остудиться. Наживка с грузилом. То-то рыбки полакомятся, праздник живота себе устроят. Фу, страсти какие… У нас-то, слава Богу, не Чикаго. У нас покруче будет. Так что вставленным в задницу ломиком вы вряд ли отделаетесь, господин Романов. И никакой адвокат вам не поможет. А если будет возникать, то и ему вставят, Вот так-то. Ну, хватит, товарищ Ларин, изголяться. У человека, можно сказать, горе. Совпадение…

Я отошел от окна и вернулся за свой стол. Осталось подшить дела и отнести их шефу. То есть бывшему шефу. Сегодня, товарищ Ларин, срок, сегодня вы сыграли последний аккорд.

Вика сорвала одиноко растущую на песке травинку и сунула себе в рот. Я лежал спиной вверх, подложив под подбородок кулак. Солнце начинало поджаривать.

В воду лезть не хотелось. Мазутные пятна и бензиновые разводы портили все впечатление. Некоторые детишки все же отважились зайти в Неву и теперь плескались у берега. Мелкие волны накатывали, оставляя на прибрежных камнях желто-белую пену. За нашими спинами слышались удары по волейбольному мячу, призывные крики торговцев водой и недовольные жалобы проигравших картежников. Вдоль стены Петропавловки, как в анатомическом театре, застыли загорающие матроны, демонстрируя всем свои обнаженные прелести.

Сначала мы с Викой хотели рвануть за город, но потом передумали. Утомительно в такую жару трястись в переполненной электричке, да потом еще до залива пешком идти надо… Поэтому мы направились сюда — на городской пляж. Бинго высунул язык и тяжело дышал, однако в воду не просился, тоже, наверно, чувствуя отраву.

Очередная волна обдала меня брызгами.

— Вика, — не поднимая головы, пробормотал я, — говорят, я неудачник.

— А что такое удача? А что такое неудача? Этого никто знать не может. Все относительно. То, что ты сегодня считаешь безусловным успехом, завтра окажется пустым местом.

— А вот ты удачливая?

— Пока да. Во всяком случае, в смысле жизни. А мелкие неприятности будут всегда. И проблемы. Без них никак. А в основном… Это удача, что есть город, Нева, Бинго, ты. Есть эта жизнь.

— Ну, на первое место желательно все-таки поставить меня. По-моему, я самая большая удача в твоей жизни.

Вика улыбнулась.

— Удача — дама капризная. Как волна в Неве, пришла

— Ну, спасибо. Это намек, что нам пора того-этого, раз.

— Дурачок. Это намек, что мы всегда будем вместе.

Я ткнулся в Викино плечо и, улыбнувшись, закрыл глаза…

ЭПИЛОГ

Начальнику Главного управления внутренних дел г. Санкт-Петербурга и области

РАПОРТ

Прошу уволить меня из органов внутренних дел по собственному желанию в связи с тяжелыми семейными обстоятельствами.

Целую, Ларин.

20.07.94

Блюз осеннего вечера

Глава 1

Я так и знал! Вернее, чувствовал. Этим самым анекдотичным внутренним голосом. Хотя голосом чувствовать нельзя, к голосу можно прислушиваться. Но я почувствовал. Все один к одному. Теперь даже ума не приложу, повезло мне или нет. О-о-о, товарищ Ларин, да вы бегом должны бежать до ближайшей церкви или, по крайней мере, женского монастыря и свечку Богу ставить. За здравие своей души. Что бы вы тут сделали своей дубинкой-палочкой и полудетским газовым баллончиком, который наверняка не пшикает? Разве что регулировщиком прикинулся бы, палочкой размахивающим. «Вы, пожалуйста, сюда, не задерживайте народ. А вы стойте. Стойте, вам говорят!» И ртом так: «Пш-ш-ш, пш-ш-ш…»

Так что радуйтесь. Живы-здоровы, стоите здесь в своей пятнисто-маскировочной форме, как на выставке камуфляжной моды. А могли бы лежать, как эти двое.

Да, но…

Что «но»? Да то, что ни стоять, ни лежать я сегодня вообще никому не должен. Вчера отстоял положенное. А Юрок молодец! Тоже небось почуял. Внутренним голосом.

«Ой, Киря, выручай. Я за тебя потом отстою. Теща из Воронежа приезжает, встретить надо бы. У меня и так с женой… Ну, сам знаешь…»

Что любопытно, ничего я не знал. То есть абсолютно. Мало ли что там у него с женой. Это он для убедительности. Теперь-то я понимаю, что для убедительности. А вчера, ясное дело, не въехал. Теща — дело святое. Не объект для анекдотов, а теща.

Лады, Юрок. Со скрипом, но только ради тещи. У меня, видишь ли, тоже кое-что намечалось. Придется отменить, понимаешь? Ах, пузырь с тебя? Да ладно, без пузыря перебьюсь. Гуд бай.

И черт меня дернул подойти к телефону. Лежал бы себе спокойно, смотрел ужасы по кабелю. И никто вроде звонить не должен был. Так нет ведь, подошел… И ужасы сразу стали как-то не в радость, да и настроение — в трубу. А говорят, предчувствий не бывает. Конечно, не бывает. Это сейчас вот думаешь там внутри что-то шевельнулось. А на самом деле просто неохота было еще один день торчать в душном полуподвальном магазинчике, смотреть на осточертевшие прилавки со второсортной «заграницей», на покупателей, заходящих не купить, а поглазеть, на продавщиц, которые с виду-то ничего, но все как одна понурые какие-то — ввиду скучности работы.

Но назвался груздем — будь добр. Поэтому сегодня стоял, скучал, глазел. Охранял, одним словом. Не магазинчик, разумеется. Тут, вместе с кассовыми аппаратами и светильниками под старину, даже на «шестерку» десятилетней давности не наберется. Дай Бог на «Запорожец»! И получал я свои суточные-охранные не за жвачку и колготки. И одет был как пугало не ради безопасности девчонок-продавщиц. Вот насчет пугала, это я точно подметил. Но приходилось наряжаться. Установка не моя. Чтоб неповадно было всяким, которые имеют намерения. Намерения безвозмездно забрать валюту и родные российские из пункта обмена то на это.

Так уж получилось, что в этом «шопе» киоск поставили. Понятное дело — банк новый, молодой, если можно так сказать. С красивым названием «Аякс». «Аякс-банк». Связей мало, места торговые в престижных заведениях стоят дорого, но мы пока не гордые, пристроимся, где подешевле. В «шопе» этом, к примеру. Тут и уютно, и спокойно. Хм, насчет спокойствия я бы сейчас не очень…

Ну а на ножки встанем, сразу снимемся отсюда. Куда-нибудь в «Пассаж» переедем или в «Гостинку», на худой конец в Мариинский театр. Всему свое время — «Астро-банк» тоже не с Невского начинал и не с правительственных кредитов.

Но мне-то что? Какая разница, где скучать? Что в «Пассаже», что здесь. Лишь бы хозрасчет соблюдался. Отскучал — получи. Без обмана. Да вроде все пока без него самого. Стоял — скучал, получал — радовался. Потому что неплохо получал. Ну а в нынешнем положении для меня это вообще жила золотоносная.

Потому что еще месяц назад я стоял с разведенными руками, с последней «штукой» в кармане — да и то одолженной — и с острым желанием на кого-нибудь поработать. А тут! Денег имею в три раза больше, чем на последнем месте работы, а головной боли — аж вчетверо меньше. Что ж не радоваться? Повезло, что встретил старого приятеля, повезло, что открылся новый банк, повезло, что, как всякому банку, этому необходим был отдел безопасности, куда приглашались люди с определенным опытом. Повезло, что приятель словечко замолвил.

Без него даже с опытом могли не взять. А опыт у меня какой-никакой, но имелся. Не палкой махать, конечно, и не демонстрировать народу ушу-укушу, потому что как раз в этих областях у меня с опытом легкая напряженка. И дерусь я в случае чего по-рабоче-крестьянски, с применением любого подручного материала. У меня имелся опыт несколько иного рода — шесть лет оперативно-розыскной деятельности в шкуре опера отделения милиции. Поэтому при приеме на работу мне сказали: «О-о-о! Такие люди нам нужны, сработаемся», что, впрочем, говорили и всем остальным будущим охранникам-вышибалам.

Срабатываться меня поставили не на должность начальника охраны, а в мой любимый «шоп» — караулить ларек обмена валюты новоиспеченного банка.

Магазинчик располагался в подвале жилого дома, в оживленном месте и на территории моего бывшего отделения, откуда пару месяцев назад меня вежливо попросили.

А поэтому я частенько видел своих бывших коллег — оперов, участковых, постовых. Перекидывались приветами, улыбочками, сплетнями.

Однообразие и скучность моей новой работы компенсировались достаточной финансовой поддержкой, и до сегодняшнего дня я, в общем-то, шибко не тосковал по романтике милицейского прошлого. Хотя не таким уж романтичным оно было. Да…

Тьфу, зараза!.. Подписался ведь. А теперь что? Вроде и не виноват, а виноват. По всем статьям. Разводи руками, не разводи…

Я вытащил из-за пояса никчемную дубинку и опустился на ступеньки. Там, в зале магазина, уже развивалось милое сердцу действо — эксперты мазали порошками стенки киоска, щелкали вспышками фотоаппаратов; оперы опрашивали двух вусмерть перепуганных продавщиц; судебный медик склонился над одним из убитых; Шурик Антипов — нынешний зам по оперативной работе — названивал, докладывая обстановку вышестоящему начальству; следователь прокуратуры писал протокол осмотра. Спустя два месяца после моего ухода никакой осязаемой разницы в общей процедуре осмотра места происшествия не наблюдалось.

Я вкратце объяснил что смог, и меня попросили подождать, чем я и занимаюсь, сидя на ступеньках.

Антипов, пижончик, марку держит. Меня вроде как и не знает. Вроде как. Будьте любезны. Ждите. Вас допросят.

Я-то не обижаюсь. Слишком хорошо Шурика знаю. И не удивляюсь так резко изменившемуся после назначения на новую должность облику. Не внешнему, само собой. А вот этому — «Будьте любезны». Буду, буду, гражданин новый начальник.

Скрип открывшейся наверху двери, краткий обмен репликами с постовым. Не оборачиваюсь. Вероятно, из банка. Туда уже позвонили.

— Ларин, мать твою, ты и здесь уже успел влипнуть?!

Узнать меня со спины в столь странном наряде мог только один человек.

— Евгений!

Женька Филиппов, опер из моего бывшего отдела, быстро сбежал по ступенькам и протянул руку:

— Здорово, охранничек. Что, достоялся?

— Достоялся. Догулялся.

— Пошли на улицу, подышим.

Мы поднялись, миновали небольшой предбанник, куда втиснулся раскладной столик с дразнящими глаза пестротой обложек книгами. Продавец — второй потерпевший — с простреленной головой лежал рядом. Мы вышли на улицу. Погодка была ничего, разгар бабьего лета.

— Хоть ты-то мне про баррикады петь не будешь? Что вы теперь, товарищ Ларин, по ту сторону, а мы по эту?

— Брось. Курить хочешь?

Я покачал головой. Я уже влип из-за курева. Лучше не усугублять.

— Давай, объясняй. Дежурный, мудила, ничего толком не знает.

— А, объяснял уже.

— Ну что ты как девочка? Я ж не Шурик.

— Что-то начальства маловато для такого варианта…

— Да ну, — махнул рукой Женька, — обычный налет, сами разберемся.

«Ни фига себе обычный, — подумал я про себя, — два покойника. Лет пять назад здесь бы уже весь Главк собрался».

Мы присели на большую цементную клумбу, по каким-то неведомым причинам лишенную и цветов, и земли.

— Херня, в общем, какая-то, Евгений.

— Да уж, не сметана.

При чем здесь сметана, я не понял. Но у Евгения случаются порой трудности с языком.

— Ты ж вчера здесь торчал?! — вдруг опомнился он. — А говорил, через сутки дежуришь.

— Подменил одного типа. Юрик-халтурик. Да что уж теперь… Вообще, все как всегда. Пришел, нарядился, сел. С девочками ля-ля, книжонку полистал, во — «Русский транзит», с Витькой потрепался, с книжником. Он мне подбрасывал иногда литературу, чтоб не скучал на службе. Народу никого, сам знаешь, местечко — не центр, подвал к тому же. Тишина, красота. Ни суеты, ни гомона. Полчаса до обеда оставалось. Даже нет, минут десять. Директор попросил подняться, на дверях постоять. Только встал, тут Леха — кассир — так и так, звонка жду сюда, должны вот-вот позвонить, будь другом, купи «Беломор».

Я, конечно, ему намекнул, что скоро обед, выйди и купи сам. А он пристал, зараза, — нельзя уходить, обещал, мол, сидеть. Ладно, думаю, схожу, не жалко. Разомнусь для большего аппетита. Вылез на улицу, подхожу к киоску — дзынь-дрынь — нет «Беломора». Дефицит, говорят. Во, дожили. Америки полным-полно, а фабрика Урицкого в дефиците.

Пришлось в гастроном переться, на площадь. Там очередь. Пока то, пока се. На халяву не пустили. Отстоял, купил. Возвращаюсь — мать их за ногу! Витька уже готов, а Леха дышит, но тоже не жилец — две дырки в груди. Я к бабам — что да как? Они ревут, визжат как зарезанные. А-а-а! Еле угомонил.

Лизка прояснила картину. Только, говорит, ты ушел, наверху, возле лотка, хлопок, будто шампанское в Новый год открывают. Мы не поняли сначала, что там. Вдруг влетают двое в чулках на головах. Здоровые. Один с порога в Леху — ба-бах! Из револьвера вроде. С барабаном то есть. Леха встать хотел, а тот еще раз. Второй нам с Ленкой: «Тихо, сучки! Не рыпаться!» Да куда там рыпаться! Наглядная агитация — вещь великая. Ребятки сразу к киоску кинулись. Выпотрошили, что было, — и наверх. Я поерзал на неудобной клумбе.

— Короче, девки постояли, как замороженные, потом очнулись, побежали к выходу, а там — Витька с головой простреленной. Прямо в переносицу влепили.

— Н-да, дела-делишки. — Женька вздохнул. — Много взяли?

— Откуда я знаю? В банк позвонили, сейчас приедут, посчитают.

— Веселая жизнь. Повезло тебе. Сейчас бы валялся с трупами за компанию, если б не «Беломор». Что ты со своей дубинкой против ствола?

— Это верно. Вот ведь заразы, знали, когда в магазине народу никого и что я без ствола там торчу. Хотя… Ничего особенного, понаблюдай пару дней, все местные секреты знать будешь. А валютчиков опускать — самое милое дело. Ни тебе проблем сбыта, ни проблем с сокрытием. Положил в кошелек — и фьюить. Если что — ничего не знаю, только что купил. Разумеется, у неизвестного с бородой. Рыжей. Восемьдесят восьмая нынче отменена.

— А может, подставочка? Под тебя?

— Брось, Евгений. Наслышался я про эти подставы. Каждый козел кричит: «Меня подставили, меня подставили!!!» Колесо с тачки свинчивает и горланит: «Меня подставили!» Или двери ломиком отжимает. Ну правильно, что-то надо кричать, когда прихватят. Да кому ты нужен со своим колесом? А все туда же — подставили…

— Ну вроде все как-то просчитано…

— Кому меня подставлять? Ну не пошел бы я за папиросами, схватил бы пулю. А Леха точно без «Беломора» жить не может. Как наркоман. Смолит без перерыва. Бросай курить, Евгений, не доведет до добра.

Женька щелчком выкинул окурок. У дверей притормозила черная «Волга» — пикап с белой надписью «Аякс-банк». О, сам товарищ Бельский. Кажется, Тимур Львович.

Или Лев Тимурыч. Не, наоборот. Начальник охраны. Шеф. Бывший комитетчик, мастер всяких диверсионных штучек типа пробития человеческой брюшины голой ладонью или стрельбы по-македонски. Навыки видны сразу, несмотря на небольшое брюшко и седые волосы. Также видна кобура, из которой торчит газовик, но с боевыми. Разрешение, само собой, в кармане.

Так, следом тащится его «правая рука», тоже вроде из военных. Что-то из области морской контрразведки. Но я не проверял. Слишком уж он молод и треплив для контрразведки. Валерик.

С третьим я был не знаком. Возможно, из руководства банка. Управляющего — Ильи Борисовича Алехина — в машине не было и быть не могло, по слухам, он сейчас в Германии отдыхает. В творческой командировке.

Бельский протянул руку мне, затем Женьке.

— Кирилл, поясни. Я махнул вниз:

— Там, Тимур Львович, все там.

Бельский повел подбородком, хмыкнул и спортивной рысью сбежал в магазин. Двое — следом.

Мы еще несколько секунд молча постояли на улице и, не сговариваясь, одновременно нырнули в подвал.

Там я опять уселся на ступеньки, а Женька скрылся в зале. Эксперты закончили пачкать киоск и упаковали изъятые следы, к преступникам, однако, никакого отношения не имеющие. Те в перчатках были, как водится. Возле сейфа копошился приехавший с шефом клерк, аккуратно, опасаясь заляпать экспертной сажей свой новенький костюмчик. Шурик Антипов снова принялся напрягать продавщицу.

Второй эксперт стамеской разделывал косяк директорской двери, куда, пробив Лехину грудь, ушла пуля. Сам Леха даже «скорой» не дождался. Я, конечно, сделал все, что мог, пять курсов мединститута оставили навык в оказании первой помощи, но в данном случае, как говорится, ему мог помочь только священник.

Беседовать со мной никто пока не собирался, и это понятно. Толковать со мной придется обстоятельно и не торопясь. Может, даже не в отделении, а где повыше. Потому что слишком много совпадений в рассказанной мною истории.

Мне эти совпадения таковыми вовсе не кажутся, но все равно чувствуешь себя не в своей тарелке от всяких скользких взглядов и намеков. Даже эксперты косятся. Пускай. Я себя виноватым не считаю, а стало быть, сижу на ступеньках спокойно, не суечусь. Ну, попросили сбегать. Хорошо, что попросили. Я вовсе не собираюсь из себя героя строить. «Эх, повезло им, что я ушел, а то…» А то что?… Вот именно. Тебе повезло, а не им. Радуйся. Радуюсь. Однако шустрые ребята. Хлоп одного, хлоп второго. Умеют убивать. Спокойно, не нервничая. Суки.

— Сумка чья?

— Кирилла. — Лизку вечно за язык тянут, у меня, можно подумать, языка нет.

Эксперт убрал черную монтановскую сумку под прилавок.

— Кирилл, зайди сюда, — поманил меня из директорского кабинета следователь. — Надо уточнить кое-что.

Уточним. Сколько хотите.

Я соскользнул со ступенек, выпрямился на ходу и зашел в кабинет. Алла Сергеевна, полная дама, страдающая одышкой от непомерно употребляемого никотина, уже, вероятно, отчиталась следователю по всей протокольной форме и по обыкновению садила любимый «Беломор», пуская в приоткрытую форточку сизые кольца. Сергеевна, наверно, скоро дышать начнет дымом, даже гильзу не сжимает, курит так, трубкой.

Следователя я знал, родной район все-таки. Интересно, он меня колоть будет? Или так, чисто формально? Оказалось формально. Все верно. Я бы на его месте тоже формально.

Трескотня директорского вентилятора била по ушам, но он хоть немного разгонял едкий смог папирос. Следователь протянул чистый бланк.

— Сам знаешь, где подписаться.

Я, усмехнувшись, предупредил себя об ответственности за дачу ложных показаний, расписался в том, что не нуждаюсь в переводчике и русским языком владею нормально. Следователь, почти ни о чем меня не расспрашивая, записал показания, дал мне еще раз расписаться и, улыбнувшись, кивнул на дверь. Я не возражал.

Вернувшись в холл, я поднялся на лестницу и снова сел на ступеньку. С Лизкой уже шептался не только Шурик, но и Валерик с Тимуром. Лизка — баба ничего. Трепливая, но фигурка как у богини. Отчего ж не пошептаться?

По-моему, там разговор ушел несколько в сторону. Несется что-то об очередных приключениях Петьки с Чапаевым. У Лизки рот до ушей. Молодцы, ребята, умеют развлекать.

Я встал и отправился наверх, помогать постовому разъяснять любопытствующим гражданам, что ничего страшного не случилось и не стоит создавать лишний ажиотаж.

Глава 2

Пальцы правой руки забегали по клавиатуре Ай-Би-Эм. Так небрежно, но ловко. Пауза, взгляд на дисплей, еще пара щелчков.

— Ну вот… Ларин Кирилл Андреевич, 1963, родился в Ленинграде. Родители — врачи. Школа, Санитарно-гигиенический институт, отчислен с пятого курса. С 1987-го года в органах, в должности оперуполномоченного уголовного розыска. Последнее звание — капитан.

Уволен по собственному летом 1994 года.

В 1983 году родители уехали в Крым в связи с болезнью матери и необходимостью перемены климата. Живут у своих родителей в Черноморске. В 1985 году женился, но через год развелся, разменяв двухкомнатную квартиру родителей. В настоящее время сожительствует с Соколовой Викторией Сергеевной, проживающей по адресу Садовая, 12/а, квартира 13. Детей нет.

По характеру честолюбив, вспыльчив, но отходчив, скрытен. Начитан, вредных привычек, правительственных наград и спортивных достижений не имеет…

Интересно, а почему правительственные награды они засунули между вредными привычками и спортивными достижениями? И вообще, ему что, почитать вслух захотелось? Осведомленность показать хочет? Мол, в анкете этого не было. Так я его топтунов-ходоков через полчаса срубил, просто вида не показывал. Хотят — пусть ходят. Негласная проверка кандидата. Гляди ты, шпионы банковские. Мы, конечно, не ГРУ, но контора тоже солидная, все знать должны.

— Вот такие дела…

Полуоборот в кресле и постукивание пальцами по стеклянному офисному столу. У меня от этих офисных наворотов в глазах рябит. Никак привыкнуть не могу.

— Видишь ли, дорогой мой… Слишком много «но», от которых очень дурно пахнет. Я понимаю, прямых улик нет, но мы не в суде и не в милиции. Это ведь твои принципы — виновный должен быть наказан даже при отсутствии доказательств. Совершил — получи… Да? Так кажется? Прецеденты были.

— К чему эти разговоры, Тимур Львович?

— К тому, что надо искать выход из сложившейся ситуации. Крайне неприятной ситуации, хочу заметить. Может, не столько для тебя, сколько для нас. Служба безопасности не справляется с возложенными на нее обязанностями. Банк несет убытки, подрывается репутация, страдает престиж. А из-за чего? Из-за того, что какой-то охранник Ларин не выполняет своих функций охраны.

Тимур — демагог. Любит издалека заходить.

— Попросили, видишь ли, за «Беломором» сходить. Сказки для прокурорских следователей. Они-то с удовольствием твои россказни заглотили. Дальше копать не надо. «Глухарь» и «глухарь». А мы-то трезво смотрим на вещи.

Это он к чему? Хочет сказать, что в прокуратуре все пьют? Пьют, но не все.

— Но меня действительно Леха попросил.

— К сожалению, это всего лишь слова. Твои слова. Кто-нибудь еще слышал?

— Ну, Лизка могла слышать.

— Увы. Не слышала.

— Но «Беломор»-то я спрашивал. И в киоске, и в гастрономе.

— Все верно, дорогой мой, все верно. Очень хорошая обстава. Железное алиби. Хотя никто и не утверждает, что стрелял именно ты. Я всего лишь подозреваю, что ты знаешь, кто это мог сделать. Мы подозреваем. Я говорил с Шамилем. Его-то байка с «Беломором» просто рассмешила.

— Я вообще не должен был вчера работать. Вон, Юра попросил.

— К сожалению, это еще одно очко не в твою пользу. Ты бы лучше не заикался о Юрке. Во сколько он позвонил?

— В восемь примерно.

— И что, с восьми у тебя не было времени, чтобы воспользоваться представившейся возможностью? А момент выбран крайне удачно. И сумма завтра большая будет, и Юрик позвонил. Замечательно.

Во ведь как повернул. Лихо. А Лизка, сучка, где не надо, всегда ухо сунет, а тут не слышала. И с чего это вдруг о Шамиле Тимур вспомнил? Хотя понятно. «Крыша». «Крыша» решает все. Казнить или миловать. Даже Алехин, так, номинал. Штатная единица. Шамиль, вот кто здесь хозяин. И Тимур с Валериком, и офис этот пестрый — для номинала, не более. Потому что должны быть. Как везде. Так что зря, Тимур Львович, вы по компьютеру пальчиками бегаете и свою значимость-силу показываете. Не убеждает.

— Значит, вот что мы порешим…

Опять мы. И уже порешить собрались. Ну ладно, слушаем дальше…

— Деньги надо вернуть.

— Да, хорошо бы.

— Зря шутишь. Не в твоем положении хохотать. Деньги надо вернуть тебе. Срок — месяц, потом начнут капать проценты. Сумму знаешь?

Пальчики оторвали листик с липкой кромкой, и «паркер» вывел число.

— Для памяти.

Я сосчитал нули:

— Это нереально.

— Проблемы появляются у того, кто их создает. А ты что, справочкой из ментуры отделаться хотел? Так нам она не нужна. В нарсуд с иском на тебя не пойдем и ревизорам государственным отчитываться не собираемся. Через месяц деньги должны быть здесь. И учти, мы идем на большую уступку.

Хорошенькая уступка. Вернуть почти тридцать «лимонов» за месяц. Я же не Рокфеллер.

Валерик, сидевший у окна и все это время молчавший, понял мои легкие финансовые затруднения и как бы невзначай подсказал:

— У тебя ведь квартира имеется…

И тут я задал самый остроумный за всю беседу вопрос:

— А жить я где буду?

Но он не понял моего тонкого юмора и абсолютно спокойно заявил:

— Поменяйся на коммуналку, переезжай в Крым или к этой своей Соколовой.

Все просто, как сметана. Почему сметана? От Женьки нахватался.

— И учти, — продолжал Валерик, — никто не собирается бегать за тобой и напрягать. Время паяльников и утюгов кончилось.

Ага, вот, значит, зачем они мне компьютер показывали. Никуда ты, Ларин, от нас не денешься. И Вика, и родители в Крыму. И честолюбив, и правительственных наград не имеешь. Все знаем. Если что, достанем. Да, влип. Вчера Шурик Антипов на мозги капал, даже в камеру посадил на три часа. Сидел, надписи рассматривал: «Бей легавых сук», «Маша плюс жопа равно любовь», ну и все в таком духе. Но с Шурика взятки гладки. Он больше для самоуспокоения трепыхается — мол, отработали на причастность. А эти?… Им эта причастность до фонаря. Им бабки вынь да положь. А то…

— Я свободен?

— Конечно, дорогой.

Пальчик легким щелчком сбил пылинку с рукава.

Я встал и двинулся к двери.

— Не забудь, Ларин, — бросил напоследок Валерик, — коли что случится, тебя ждет праздник. Праздник цвета давленых клопов…

В холле, за дверьми тимуровского кабинета я столкнулся с Юриком.

— Ты ж понимаешь, Кирюха, я не специально, — слегка заикаясь, замямлил он. — Кто ж знал?

Он всегда заикается, когда волнуется. Это не упрек, естественно. Юрику, честно говоря, не позавидуешь. И заикается, и астматик. Постоянно с ингалятором — штучкой такой, в рот пшикать.

— Понимаю, Юрик, понимаю…

— Ты смотри, если надо будет, я тебя всегда подменю. Если б не теща…

У подъезда рядок иномарок. «БМВ» Шамиля тоже здесь. Банк, наверно, — его первое крупное детище. Его группировка на фоне остальных широким размахом не выделяется. По крайней мере, не на слуху, как казанская или тамбовская. Хотя Шамилю такая реклама и не нужна. От нее только лишняя головная боль. И бойцы его скромняги, пальцы веером не распускают и не кричат, где придется: «Мы Шамиля, мы Шамиля!» Все очень скромно. Но его действительно боятся. И про утюги Валерик не просто так вспомнил.

Месяц назад автомобиль одного коммерсанта, взявшего ссуду в «Аяксе» и вовремя ее не вернувшего, взлетел на воздух вместе с хозяином. Как оказалось впоследствии, не без помощи пластиковой мины с дистанционным управлением. Так что долги лучше отдавать вовремя. А кому вы это объясняете, товарищ Ларин? Кажется, вы себе это объясняете. На всякий случай.

Глава 3

Уперся. Не в стенку, а в ситуацию. Безжалостное время съело уже две недели из отпущенного мне срока. В бега я, разумеется, не подался. Не в леса же уходить, в самом деле. Я не Рэмбо, не в Америке. А в лесах Ленинградской области через два дня с голодухи ляжешь помирать на бруснике. Да и смысла-то в бегстве? Я ж, в конце концов, действительно не виноват. Но чем ближе подходил день «М», тем больше хотелось убежать.

В отделении, естественно, висел «глухарь», и раскрывать его не торопились. Двойным убийством сейчас никого не удивишь. И потом… я бы сам на месте Шурика не очень волновался. Даже зацепиться не за что, поэтому напрягать не будут. Так, на уровне проверки справок в дело — проверены схожие по приметам, склонные к аналогичным преступлениям и ранее судимые. Банальный, типичный, рядовой случай.

Финансовое положение у меня тоже было катастрофическим, еле рассчитался за недавние долги. А Валерик так, изредка, но вставит словечко со смыслом, типа давленых клопов.

Все эти поганые мысли лезли в мою бедную голову, когда я стоял в подземном переходе и слушал блюз одинокого саксофониста. Кажется, Легран. Па-да-ба-да… Немного фальшивит на басах, от усталости, должно быть.

Поток людей чем-то напоминал реку, а музыкант — камешек, у которого течение немного задерживалось, но затем мчалось дальше, влекомое невидимой, непреодолимой силой.

Наверху шел легкий осенний дождь, грозивший перейти в крупный ливень, но я не хотел уходить. Доехать домой всегда успею. Почему-то в этом переходе я чувствовал себя спокойнее и уютнее. Просто хандра. Или этот блюз? Блюз осеннего вечера. Па-да-ба-да…

— Здорово.

Полуоборот, протянутая рука.

— Привет.

— Скучаем?

— Есть немного.

— Так может сходим, развеемся? Не сильно. Дождик переждем.

— Денег нет.

— Найдем. Тут рядом. Побазарим.

Может, в другой раз я бы и отказался, но сегодня…

— Пошли.

Забегаловка и вправду оказалась совсем неподалеку. Надо же, сколько тут работал, а не знал. В подъезде жилого дома. И внутри ничего — даже пальма в кадке имеется. Пара человек за столиком. Еще три столика пустуют.

Я занял место в самом темном углу. Пригласивший меня больше жестами, чем словами, объяснял девочке за стойкой, чего мы, собственно, желаем. Водочки, само собой, той самой, с «фф» на конце, закуску лучше натуральную, свежеприготовленную.

Немногословность была его характерной чертой. За что на зоне он получил кличку «Молчун», а от меня — псевдоним «Тихий». Года три назад он влетел за карманную кражу. Я бы сказал, сдуру влетел. Это не его профиль. Он специалист по гардеробам. Любым. В парикмахерских, в школах, в детских садах, в конторах. Где нет охраны. А люди ведь частенько доверяют охрану своих ценностей только карманам верхней одежды. А тот кошелек… Дамочка очень уж откровенно сумочку не застегнула. Молчун позарился. Ну и лопухнулся по неопытности. А в кошельке рубль с мелочью…

Крик, шум, заява. У него уже срок в загашнике был. Вилы. Ему так показалось, что вилы. На самом деле никто бы его за этот кошелек не закрыл. Теоретически — да, возможно. Но практика, она куда сильнее. А он не знал.

И когда страсти немножко поулеглись, потерпевшая со свидетелями сгинула, я положил перед Молчуном заяву и печать. Очень доходчиво объяснил, что, если сейчас эти две штуки соприкоснутся, он сидит. Молчун сразу все понял, без лишних вопросов.

Что надо? Да все того же. Помощь. Стучать? Нет, старина. Помощь. Стучат, знаешь ли, в силу гнилостной души, а помощь оказывают в силу сложившихся обстоятельств. А обстоятельства, извини, ты сам создал. Так что моральный аспект оставим глубоко внутри. Мне свой хлеб тоже зарабатывать надо. Преступления раскрывая.

Сергей Иванович долго не раздумывал. Стал помогать. И довольно успешно. Молчун предмет знал. Пара квартирных групп, наркотики, разбойнички. Да и мужик, в общем-то, неплохой оказался. Приворовывал — было, но меру знал. Я его ни разу не подставил. Потому что доверял.

Когда меня выгоняли, я встретился с ним и сообщил, что все — он вольная птица и отныне может строить жизнь по собственному усмотрению. Молчун, как всегда, был немногословен. Кивнул и сказал лишь одно слово: «Спасибо». Я-то понял, за что он благодарил. За то, что я скатиться ему тогда не позволил. Он бабу нашел, в кооператив пристроился, с кражами завязал. Почти. Помощь оказывал, так что ж? Лечение никогда не проходит безболезненно.

Он вернулся с пластмассовым подносом, на котором уместились две плоские пиццы, согретые в микроволновке, и два высоких бокала, на дне которых плескалась прозрачная водка.

— Незадача?

— А что, заметно?

— Заметно.

— Есть немного. Переживу.

— Давай за встречу.

Мы, не чокаясь, опрокинули стаканы.

— Разбавлена. И здесь дурят.

Молчун, наверно, был знатоком.

— Где ты сейчас?

— В магазине, валютник стерегу.

— Где стреляли?

— Там. Слышал?

— В газетах было.

— Понятно. Разговорчиков не было? Может, наши?

— Привычка, что ли? Ты ж на воле.

— Какая привычка?! А, ладно, к черту. Я сам там был. Найти их надо.

— А-а-а. Про наших не слышал. И не услышал бы. Болтать о таких вещах все равно что розетку при включенном питании чинить.

— И то верно.

— Сам что думаешь?

— Ничего не думаю. Неохота думать. На меня бабки повесили. Без малого тридцать «лимонов». Через две недели срок.

— Нехило.

— Нехило. Вот, жду.

— Я и смотрю, не такой ты. Может, расскажешь? Все равно ждешь.

Я поковырялся в пицце вилкой и выложил Молчуну историю с налетом. Скорее, душу излил.

— Вот так, вроде не виноват, но фактики. Фактики-фантики…

— Да, беспредел идет. Двух человек из-за какой-то валюты. Я, Андреич, сам не ангел, воровал. Что было, то было, да ты знаешь. Но убить?! Скоты.

— Время такое.

— Чушь. После войны тяжелее было, а не беспредельничали.

Я опять начал ковыряться в плоской пицце. Спорить о моральном падении общества — то же самое, что толковать гулящей бабе о вреде абортов.

Мы помолчали несколько минут. Затем я положил вилку.

— Пошел я, Сергей. Спасибо.

— Погоди, дождь ведь.

— Не растаю.

— Да, скис ты. Это зря. Бывает хуже.

— Да разберусь. Или, — я усмехнулся, — со мной разберутся.

— Ты работал когда-нибудь на конвейере? — неожиданно спросил Молчун.

— Нет. Если, конечно, ментура за конвейер не сойдет, то нет.

— Знаешь, что там самое паскудное? Тупеешь. Каждый день одно и то же, каждый час одно и то же, каждую секунду одно и то же. Ты отучаешься думать. Я спрашиваю, ты работал на конвейере?

— Нет, — еще раз ответил я.

— Преступления — это тоже своего рода конвейер.

— На философию потянуло?

— Погоди.

Сергей отошел к стойке и вернулся с еще двумя стаканами водки.

— Все одно и то же. Можно менять форму, суть остается прежней. Можно украсть, ограбить, убить… Суть одна — нажива и власть.

— Ну это понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Честно говоря, немного неожиданно такое от тебя выслушивать.

— Я говорю же, ни фига ты не понял. Зачем там стреляли?

— В магазине?

— Да, в магазине.

— А черт их знает. Придурки.

— Ну книжника — понятно, чтобы выйти не помешал, чтобы на помощь не позвал. А кассира?

— Ну тоже, наверно, чтоб не мешался. Я ж не спрашивал. Не довелось присутствовать.

— Правильно. Почему тебя там не было? Потому что тебя попросили уйти. По-про-си-ли. Делай выводы, не вставай за конвейер. А почему баб не положили? Где двое, там и четверо. Так и так стенка. Ну? Чем им кассир помешал?

Я тупо уставился на Молчуна. Мне абсолютно не приходила в голову эта мысль. Хотя, если честно, я даже не думал над этим. Ну, Молчун… Голова.

Сергей залпом хлопнул рюмку и полез за сигаретами.

Прикурив, он немного помолчал, затем произнес:

— Найдешь этих сук, не сдавай ментам. Это не люди. Клопы. А клопов давить надо.

Я поднялся, поправил воротник плаща и протянул Молчуну руку:

— Пока.

— Слушай, — он несколько замялся, — я все спросить хотел, да момента подходящего не подворачивалось. Тогда, три года назад, ну, если б я отказался, ты бы посадил меня?

Я покачал головой:

— Нет, Сергей. Маловато рубля для посадки.

— Я так и думал, — вздохнул он. — Но все равно спасибо. Пока. Телефон знаешь, звони, не забывай.

— До встречи.

Я выскочил на улицу и побежал к метро. Дождь лил стеной. Но я не замечал его. Я думал, хватит ли мне двух недель. Да, Молчун прав, ментура — это тот же конвейер. Иначе как я не разглядел такую очевидную вещь? Очевидную и бесспорную. Леха-кассир тоже был с ними.

Глава 4

В дверь пришлось постучать. Вместо звонка, подобно усам таракана, из стены торчала пара проводков. Сама дверь, видимо, давным-давно не ощущала на себе грубой мужской ласки. А подъезд, расписанный шедеврами народного творчества, напоминал пещеру позднего неолита. Я нашел в дерматиновой обшивке брешь размером с тарелку и слегка постучал по ней зонтиком.

Прислушавшись, я уловил за дверью звуки шаркающих шагов и догадался, что пещеры неолита и по сей день обитаемы.

Так оно и оказалось, когда из-за приоткрытой двери меня обдало ароматом прокуренных комнат, кошачьей мочи и винно-водочных паров.

— Вам кого?

— Вас. Зинаида Николаевна?

— Да.

— Я по поводу Алексея. Из банка.

О том, что я тот самый охранник, который ушел за папиросами, я предпочел умолчать.

— Проходите.

В квартире, кроме упомянутого кота и матери Лехи-кассира, никого не было.

Зинаида Николаевна прошла в большую комнату — судя по столу, дивану и обветшалому серванту, гостиную — и предложила мне присесть на единственный стул. Я бегло оглядел стены, заметил фотографию Лехи в картонной рамке, собрание бутылок в углу и пару высохших цветов в горшках.

Таких квартир за время своей работы в отделении я насмотрелся ого-го сколько, и обстановка меня ничуть не смутила. В таких уютных семейных гнездышках зреют плоды так называемой «бытовухи», или официально — бытовой преступности. Когда в пьяном угаре режут друг друга кухонными ножами мужья с женами или сыновья с отцами. Когда дети, начиная с четырехлетнего возраста, становятся взрослыми, а старость приходит в сорок. Но каждый выбирает свой путь, а время агитации за Советскую власть и социалистический быт давно миновало.

Не скажу, что Лехина квартира была совсем никуда не годной. Не притон и не блат-хата. Она всего лишь приближалась к стандартам притона.

Зинаида Николаевна тоже приближалась, но окончательно спившейся я бы ее не назвал. Не синюшница. Однако пропустить через себя литра полтора за час сможет. Под баночку дешевого печеночного паштета.

— Слушаю.

Я, решив не откладывать дело в долгий ящик, начал:

— В общем, такая проблема. Я из службы безопасности «Аякс-банка». Дело в том, что налет на обменный пункт, во время которого погиб Леша, скорее всего, был тщательно спланирован и подготовлен. У бандитов имелась информация, что в тот день в пункте будет большая сумма. В милиции, к сожалению, почти не занимаются этим делом, поэтому руководство банка поручило мне по возможности выяснить, кто мог похитить деньги.

(Заливать я всегда был горазд. Ничего не попишешь, мент есть мент, даже уволенный.)

— Я проверил возможные источники, но пока ничего толкового не узнал. К тому же я не исключаю, что Леша мог случайно рассказать кому-нибудь про деньги, ну и сами понимаете…

— Я не пойму, что вы от меня хотите?

— Расскажите мне про Лешу. Хотя бы в двух словах — его друзья, знакомые.

Мать взяла со стола «Беломор» и прикурила. Опять «Беломор».

— Не знаю я его друзей.

Я вспомнил, как-то раз Леха упомянул при мне о том, что с матерью у него натянутые отношения из-за пьянства последней. Мать, пропив свое имущество, принялась таскать из дома его вещи, что часто служило поводом для грандиозных скандалов. Отец у Лехи давным-давно умер от цирроза, мать не работала, и единственным доходом семьи были зарабатываемые Лехой деньги да выручка от постоянно продаваемых старых вещей.

— Понятненько. Леша был судим, верно? Если не секрет, что он натворил?

— А, — махнула рукой мать. — Тоже мне, нашли преступника. С Вовкой-соседом на железной дороге пару колес жигулевских из вагона вытащили. Тут у нас железка рядом. Составы часто стоят. Вот они и влезли. Да что с них взять, по восемнадцать лет обоим было. Сопляки, мальчишки.

— Арестовали?

— Да, два года получил. В Обухово сидел.

— И Вовка?

— Вовка — на Урале.

Я усмехнулся про себя. Меня, мента, в банке, как Шарапова в кино, проверяли, а Леху, судимого, за кассу посадили, валюту менять. Наверняка по блату. Кто-то словечко замолвил.

— Он хорошо зарабатывал?

— Я не знаю. Деньги были. Вон, видик купил, магнитофон. Мне иногда кое-что перепадало. Говорил, что машину собирается покупать. Трепал, наверное.

— Да, не иначе. А до банка чем он занимался?

Мать пожала плечами:

— Да чем только не занимался. Шашлыками торговал на улице, потом какие-то ларьки охранял. Я и не знаю толком.

Я прикинул. Сейчас Лехе двадцать четыре. Четыре года он, можно сказать, маялся дурью, а потом устроился в банк.

— Девушки у него были?

— Приводил. Я одну только знаю. Она на похоронах была. Аня зовут. В соседнем доме живет. Они в одной школе учились.

— Вы разбирали его вещи? После гибели?

— Смотрела.

— Записные книжки, блокноты, документы сохранились?

— У него их и в помине не было. Я, по крайней мере, не видела.

— Это дверь в его комнату?

— Да.

— Вы разрешите? Давайте посмотрим на всякий случай.

— Смотрите. Ничего там у него нет. Что, я своей квартиры не знаю?

Понятно. Мать уже облазала все заветные уголки, где Леха мог припрятать денежки или прочие ценности.

Тем не менее я толкнул дверь.

Лехина комната, в отличие от остальной квартиры, имела вполне достойный вид.

— А аппаратура где?

— А хоронить на что?

Я постучал пальцами по Лехиному столу, выдвинул ящик, ничего, кроме мужских предметов туалета, в нем не нашел и задвинул ящик обратно.

Под тахту я не полез и в тумбочку тоже.

Может быть, я зря пришел сюда? Проще было выяснить Лехины связи у местного опера или участкового.

— Его знакомые были на похоронах?

— Вовка был, пара ребят со двора.

— А кто-нибудь из банка?

— Не было никого.

— Вы случайно не заметили там кого-нибудь, с кем не были знакомы раньше?

— Был один, только не на похоронах, а на второй день. Сюда приходил. Сказал, что кассету Алексею давал посмотреть. Мы поискали, но ничего не нашли.

— А где Леша хранил кассеты?

— Тут, на столе лежали.

— Тогда зачем же было искать?

— Ну, он попросил. Мало ли куда деться могла? Он говорил, что кассета чужая, надо людям вернуть. Мы везде посмотрели, даже под тахтой.

— Так, может, вы ее продали?

— В синей коробке вроде не было. Я бы заметила.

— Вы уверены, что он искал именно кассету?

Мать несколько смутилась, выбросила окурок в форточку и ответила:

— Не знаю я. Если честно… Ну, сами понимаете, сын погиб, я на нервах вся. Одним словом, немного не в себе тогда была.

Характерный щелчок по подбородку.

— Так что искал и искал. Я за ним не смотрела.

Я еще раз осмотрел комнату. Зная повадки своей маман лазать в поисках денег по его комнате, Леха точно имел заветное местечко. Но в комнате этого местечка явно не было, разве что под линолеумом, в полу.

Вернувшись в гостиную, я подошел к окну и за занавеской обнаружил выход на лоджию. Лоджия оказалась почти пустой. Лишь в одном углу было составлено несколько стеклянных банок, да сгнившие лыжи валялись на бетонном полу.

Я опять повернулся к матери.

— Зинаида Николаевна, вы мне не опишете того парня? Ну, возраст, рост, цвет волос, одежда?

— Симпатичный такой. Лет, как вам, примерно, ростом чуток повыше. Стрижка короткая, аккуратная. Одет в куртку, черную, кожаную. Ну да, точно черную.

— Он не представился?

— Не помню. Нет, кажется.

— Узнать его снова сможете?

— Конечно. Я ж говорю, симпатичный такой…

— Хорошо, я пойду. Извините за беспокойство.

Работая в милиции, я даже с пьяницами привык поддерживать дипломатические отношения, предвидя, что наши пути могут вновь пересечься и на этот случай всегда неплохо запастись благожелательно расположенным оппонентом.

Я вышел из квартиры и немного постоял на лестнице. Соседняя дверь ненамного отличалась по своему внешнему виду от Лехиной. Вероятно, и там прозябают обитатели неолита. Я еще раз оглядел двери, затем резко развернулся и вновь забарабанил по дерматину только что покинутой квартиры.

Через несколько секунд мать открыла мне.

— Извините, я одну вещь забыл спросить. Вовка здесь живет, ну, приятель Лешин?

— Да.

— У него тоже лоджия есть?

— Конечно, прямо рядом с нашей.

Я вернулся в большую комнату и открыл двери лоджии. От лоджии соседей ее отделяла небольшая решетчатая перегородка. Отличненько.

Содержимое Вовкиного балкона также не отличалось особым разнообразием. Банки, ящики, картонные коробки. Все покрыто сантиметровым слоем городской сажи, грязи и копоти. Чувствовалось, что на это хозяйство давно махнули рукой, а выбросить было жалко из экономических соображений или по причине простой нехватки времени, целиком посвященного восхвалению Диониса, Бахуса и прочих алкогольных святых.

Присев у решетки, я протянул руку к ближайшему покрытому рогожей ящику и приподнял его краешек. Как я и предполагал, ящик был перевернут вверх дном. Я осторожно пошарил под ним рукой.

Через секунду я держал в руках перевязанный изолентой полиэтиленовый пакет. Одним рывком разорвав изоленту, я вытряхнул содержимое пакета на пол лоджии. Передо мной, поигрывая бликами на неярком осеннем солнце, лежал пистолет ТТ.

Я присвистнул. Честно говоря, я надеялся найти что-нибудь другое, к примеру, тридцать миллионов. Леха — молоток. Зная свою мамашу, припрятал игрушку вне квартиры. Да и милиция, если вдруг с визитом заявится — пардон, за решеточкой уже не наша жилплощадь. С таким фокусом я сталкивался, работая в отделении. Видел обалдевшие лица соседей, когда к ним ни с того ни с сего заявлялись с обыском. У нас на лоджии? Да что вы такое несете? Там, кроме велосипеда и баночки-пепельницы, ну абсолютно ничего. Ах, ведерко? Так мы его уж сто лет не трогали.

Ну вы-то, может, и не трогали, трогал кто-то другой. И быстренько на балкон, ведерочко переворачивать. А там… Мама миа! Что там только не находили! Бывала наркота, бывало золотишко ворованное, попадалось оружие, даже лимонки.

Так что Леха не оригинален. Хорошо, что у того визитера, искавшего кассету, не хватило ментовского опыта — он оказался незнаком с маленькими секретами сыскной работы.

Я быстро сунул «ствол» за пазуху и вернулся в комнату.

— Извините еще раз. Я так, на всякий случай, на лоджии посмотрел.

Мать пожала плечами, ничего не ответив.

— Да, вот еще что. Держите мой телефон. Вдруг кто опять придет или вспомните что-нибудь…

— Хорошо.

— До свидания.

Спустившись вниз, я достал пистолет. По привычке вынув магазин, я обнаружил в нем только один патрон. Сняв затвор, я заглянул в дуло, посмотрев сквозь него на тусклую лампочку подъезда. Затем по-собачьи обнюхал оружие. Сомнений не оставалось. Из этого «ствола» недавно стреляли.


Никогда бы не подумал, что вести неофициальное расследование гораздо сложнее, чем расследовать то же дело, находясь на должности. Без родной краснознаменной ну никуда…

По адресному бюро и то никого не прокинешь. Поэтому приходится пользоваться услугами дружков-сослуживцев, еще не выгнанных из органов. Их за шесть лет появилось множество, чему я сейчас был несказанно рад. Ментовская солидарность гораздо сильнее обычной рабоче-крестьянской. По одной жердочке ходим.

И в данную секунду я одной рукой глажу ньюфа Бинго, собачку весом в сто кэ-гэ, ближайшего — после меня, естественно, — приятеля Вики, а второй нажимаю кнопочки телефона, намереваясь воспользоваться упомянутой солидарностью.

После третьего набора мне удалось влезть в вечно занятую линию научно-технического отдела Главка.

— Привет, Просперо.

— Хо, Ларин! Привет, привет, обезьяна старая.

Вы, наверное, уже догадались, что мой собеседник вовсе не Просперо, а я, само собой, не… хм. Просто мы свои люди и воспитанием друг перед другом кичиться не привыкли.

— Как воздух свободы?

— Пьянит. Боюсь упасть. Но об этом при встрече. Можно даже где-нибудь вместе упасть.

— Всегда за. Но меня ты не надинамишь. Выкладывай, что надо.

— Ты еще ковыряешься со своим железом?

— А куда без него? До пенсии год остался, надо протянуть.

— Протянешь. Есть повод встретиться. Я тут в «Тысяче мелочей», знаешь, магазин такой в центре, пистолетик прикупил. Штука в хозяйстве нужная, по нынешним временам просто необходимая. Но вот вкралось, зараза, сомнение, что пистолетик мне подсунули того, бэ-у. Как бы проверить потихоньку? Если что, я жалобу накатаю, пускай заменяют.

— Ларин, любой нормальный человек, услышав твой бред, позвонил бы по «03». Но я, к счастью, такой же чокнутый, как и ты, поэтому подвози, поглядим. Что за «ствол»?

— ТТ. Маде ин Чина. 1992 год. Почти новый. Но бэ-у.

— Ладно, вези. Оперативность проверки не гарантирую, этого хлама каждый день со всего города столько привозят. И потом… Без отношения, без сопроводиловки…

— Будет тебе и отношение, и сопроводиловка. Тебе какого разлива?

— Лучше армянского. Только настоящего, а не дерьма.

— Без проблем. Буду завтра в одиннадцать. Чао, милый.

Викина собачка — ньюфаундленд размерами с небольшого теленка — лениво потянулась и зевнула. Вот кому лучше всех живется — ни тебе долгов, ни тебе стрельбы. Лежи на ковре да блох гоняй.

В комнату зашла Вика, колдовавшая до этого на кухне над очередным своим фирменным блюдом. Я, предвкушая ужин для гурманов, растянул рот в улыбке, дав тем самым понять, что весьма рад ее появлению.

— Скоро?

— У тебя же аппетита нет! Депрессия, говорил.

— Депрессия депрессией, но не помирать же с голоду. Этот идиотский инстинкт. Белки, углеводы… А от сосисок универсальных уже тошнит. И потом, выходу из депрессии как раз способствует вовремя приготовленный ужин. Послушай, собачка! В конце концов, кончай здесь чесаться! Пошел на лестницу!

Глава 5

Еще три дня от отпущенного мне срока я был вынужден провести в безделье. Нет, на работу я ходил, стоял как оловянный солдатик возле будки с валютой, где сидел уже другой, новый меняла, улыбался Лизке, советовал покупателям: «Это вам не идет, а это как раз», — но… к местонахождению похищенной валюты эта деятельность меня ни на сантиметр не приблизила.

Пару раз я заходил к Женьке в отдел, но он, как баррикадой обложившись бумагами и делами, лишь скулил: «Ну ты же видишь! Но если что, то я сразу…»

Конечно, конечно, Евгений. Я тебя понимаю. И ни в чем не упрекаю. Система формирует личность. Кого-то быстрее, кого-то медленнее под себя подминает. Ты долго держался, я знаю. Может, чересчур долго.

Вике я честно поведал историю с ограблением, опустив лишь подробности о повешенном на меня долге.

Сегодня я не поехал к ней, решив потосковать в одиночестве, а заодно вынести помойное ведро с двухнедельным грузом отходов. Что тараканов-то плодить из-за каких-то тридцати миллионов? Завтра у меня законный выходной, и я должен быть морально готовым к проведению дальнейших поисков, а в грязной квартире подготовка проходит неважно.

Разобравшись с помойкой, я полистал «Криминальную хронику», убедился, что после моего ухода из милиции количество убийств, разбоев и махинаций с ценными бумагами ничуть не уменьшилось, и, успокоенный этим фактом, решил вздремнуть на диванчике.

Мелодичная трель телефона, донесшаяся из прихожей, несколько нарушила мои сладкие планы и, чертыхаясь про себя, я побрел к аппарату.

— Ларин, где тебя черти носят?!

— Черти носили меня на помойку, мусор вместе выкидывали.

— Ларин, ты халявщик! Был, есть и будешь! Намек понятен?

— Еще одну «сопроводиловку» тащить?

— Совершенно в дырочку.

— Что-нибудь высветил?

— А стал бы я в это время тебе звонить? Заметь, каждый день проверяю кучу официально изъятого оружия и ни фига! А тут… Будь ты сейчас в органах, то приказ на мое поощрение лежал бы уже на столе у шефа и ждал мановения его царственной ручки. А теперь? Спасибо и пузырь. Обидно…

— Короче, Просперо, после сочтемся. Где «ствол» засвечен?

— Он не просто засвечен, радость моя. Он крупно засвечен. Дело на контроле в МВД и мэрии. Сечешь? А ты мне даже не говоришь, откуда ствол. Старый, по-моему, ты играешь с огнем да еще и меня в это дело впутываешь.

— Короче, Склифосовский, — снова напомнил я.

— Ладно, записывай. 1 сентября сего года из этого ствола был застрелен председатель компании «Оманид-Инвест» Сергей Яхонтов.

— Адрес есть, где грохнули?

— Да, пиши.

Записав адрес, я произнес:

— Завтра я привезу пузырь и заберу ствол. Твоя коллекция без него перебьется. И самое главное, Просперушка, не говори никому, не надо…

Повесив трубку, я задумался. Яхонтов, Яхонтов. Да, история была громкая. Пресса не успокаивалась целую неделю.

С полгода назад Яхонтов учредил инвестиционную контору «Оманид-Инвест» и, пообещав вкладчикам то ли шестьсот, то ли семьсот процентов годовых, начал собирать денежки с частных лиц и компаний. Я хорошо помнил телевизионную рекламу «Оманид-Инвест» — маленький мальчик бросает в землю зернышко, а повзрослев, снимает с выросшей яблони золотые яблочки. Умильная сценка. «Зерна вашего вклада мы превратим в золотые яблоки».

Яхонтов обещал вкладывать средства сограждан в операции с недвижимостью, но никто этого не проверял, а наобещать можно чего угодно. Каким образом Яхонтов «растил яблочки», было известно только ему одному, и как он использовал «зернышки» вкладчиков, не знали даже сотрудники его фирмы, коих, как впоследствии оказалось, было не так уж и много.

Факт тот, что, когда вкладчики, обеспокоенные недавним крахом одной крупной инвестиционной конторы, решили на всякий случай поинтересоваться, как там поживают их проценты и растут ли они с обещанной скоростью, то, приехав по месту юридического адреса «Оманида», они обнаружили давным-давно закрытый на ремонт детский садик, в котором, наверное, и воспитывался тот мальчик, что так щедро кидался зернышками.

А спустя некоторое время был найден и сам Яхонтов, застреленный в снимаемой им квартире. Личность, как оказалось, весьма примечательная — сорока с небольшим лет от роду, не имеющий прописки, зато с двумя судимостями за мошенничество в послужном списке.

Само собой, «зернышки» незадачливых инвесторов бесследно испарились. А «посевных» накопилось так себе, ничего… Амбар как раз хватило бы заполнить. Всего-навсего — десять миллиардов. Или что-то около того. Поэтому облапошенные граждане подняли легкий шум, грозивший перейти в уличные манифестации, чего городскому управлению только и не хватало.

Ходили слухи, что убийство это политическое, совершенное противниками инвестиционного движения в стране, но я что-то сомневаюсь в этом. При политических убийствах господа в основном гибнут от «сердечной недостаточности» или «отека мозга» и суммы в десять миллиардов не пропадают.

Понятное дело, отцы города, озадаченные назревающим скандалом, взяли под личный контроль расследование убийства Яхонтова и розыск денег.

Розыск, согласно официальным сообщениям, мертво встал, и если и продвигался, то с большими трудами. Процесс шел крайне болезненно. Допрошенные девочки — распространители акций — заверили, что денежки сдавали лично Яхонтову, а что он с ними делал, понятия не имеют. Яхонтов объединял в своем лице и председателя, и главбуха, и кассира, и инкассатора.

Я лично уже перестал удивляться склонности нашего человека к подобному облапошиванию. И желанию получить все из ничего. Настойчивому и упорному. Хотите получить семьсот процентов? Пожалуйста! Хотите больше? Да без вопросов! И дом получите, и машину, сапоги жене справите, только сдавайте, сдавайте свои монетки, на экскаваторе заработанные! Золотые яблочки уже зреют, скоро будем урожай собирать!

И в результате с таким же упорством и настойчивостью барабаним в государственные двери и орем: «Что ж вы такое допустили?! Нас, рабочих людей, кинули, как последних дураков! Требуем денег! Назад!»

А слово «гарантия» скоро будет вызывать у народа легкую аллергию, переходящую в болезненные судороги. Только услышишь «гарантирую» — сразу бух на асфальт и давай ножками-ручками дергать, как таракан от дихлофоса.

В прошлом году у меня на территории какой-то умелец продал квартиру сразу четырем покупателям. И, как потом выяснилось, продал он даже не свою квартиру, а чужую, хозяин которой в это время спокойно отдыхал в Крыму. Вот