Book: Сад пленённых сердец



Сад пленённых сердец
Сад пленённых сердец

Сад пленённых сердец

Классическая любовная проза Востока

Арабские страны

Иран


Сад пленённых сердец

Соловей и роза в шипах

Сад пленённых сердец

Пошел я в сад поразмышлять на воле,

Там голос соловья звенел от боли.

Бедняга, как и я, влюбленный страстно,

Над розою стонал… не оттого ли,

Что вся она в шипах…

Хафиз


…Любовь — да возвеличит тебя Аллах! — поначалу шутка, но в конце — дело серьезное. Ее свойства слишком тонки по своей возвышенности, чтобы их описать, и нельзя постигнуть ее истинной сущности, иначе как с трудом

Ибн Хазм

Сад пленённых сердец

Арабские страны

Сад пленённых сердец

Из „Книги тысяча и одной ночи”

ПОВЕСТЬ О ЛЮБЯЩЕМ И ЛЮБИМОМ

Сад пленённых сердец
Однажды Тадж аль-Мулук поехал со свитой на охоту и ловлю. И они ехали пустыней и непрестанно подвигались четыре дня, пока не приблизились к земле, покрытой зеленью, и увидели они там резвящихся зверей, деревья со спелыми плодами и полноводные ручьи. И Тадж аль-Мулук сказал своим приближенным: «Поставьте здесь сети и растяните их широким кругом, а встреча будет у начала круга, в таком-то месте». И его приказанию последовали и, расставив сети, растянули их широким кругом, и в круг собралось множество разных зверей и газелей, и звери кричали, ревели и бегали перед конями.

И тогда на них пустили собак, барсов и соколов. И стали бить зверей стрелами, попадая в смертельные места. И еще не дошли до конца загона, как было захвачено много зверей, а остальные убежали.

А после этого Тадж аль-Мулук спешился у воды и приказал принести дичь и разделил ее, отобрав для своего отца Сулейман-шаха наилучших зверей, отослал их ему, а часть он раздал своим вельможам.

И он провел ночь в этом месте, а когда наступило утро, к ним подошел большой караван, где были рабы, и слуги, и купцы. И этот караван остановился у воды и зелени. И, увидев путников, Тадж аль-Мулук сказал одному из своих приближенных: «Принеси мне сведения об этих людях и спроси их, почему они остановились в этом месте». И гонец отправился к ним и сказал: «Расскажите нам, кто вы, и поторопитесь дать ответ». И они отвечали: «Мы купцы и остановились здесь для отдыха, так как место нашего привала далеко от нас, и мы расположились здесь, доверяя царю Сулейман-шаху и его сыну. Мы знаем, что всякий, кто остановился близ его владений, в безопасности и может не опасаться. С нами дорогие материи, которые мы привезли для его сына Тадж аль-Мулука».

И посланный вернулся к царевичу и осведомил его, в чем дело, и передал ему то, что слышал от купцов. А царевич сказал ему: «Если с ними есть что-нибудь, что они привезли для меня, то я не вступлю в город и не двинусь отсюда, пока не осмотрю этого!»

И он сел на коня и поехал, и невольники его поехали за ним, и когда он приблизился к каравану, купцы поднялись перед ним и пожелали ему победы и успеха и вечной славы и превосходства. А ему уже разбили палатку из красного атласа, расшитую жемчугом и драгоценными камнями. И поставили ему царское сиденье на шелковом ковре, вышитом посредине изумрудами. И Тадж аль-Мулук сел, а рабы встали перед ним. И он послал к купцам и велел им принести все, что у них есть, и они пришли со своими товарами. Тадж аль-Мулук осмотрел все, и выбрал то, что ему подходило, и заплатил им деньги сполна. А затем он сел на коня и хотел уехать, но его взор упал на караван, и он увидел юношу, прекрасного молодостью, в чистых одеждах, с изящными чертами, и у него был блестящий лоб и лицо, как месяц, но только красота этого юноши поблекла и его лицо покрыла бледность из-за разлуки с любимыми, и умножились его стоны и рыдания, и из глаз его текли слезы, и он говорил такие стихи:

В разлуке давно уж мы, и длятся тоска и страх,

     И слезы из глаз моих, о друг мой, струей текут.

И сердцем простился я, когда мы расстались с ней,

     И вот я один теперь, — надежд нет и сердца нет.

О други, постойте же и дайте проститься с той.

     Чья речь исцеляет вмиг болезни и недуги.

И когда юноша окончил свои стихи, он еще немного поплакал и лишился чувств; и Тадж аль-Мулук смотрел на него, изумляясь этому. А придя в себя, юноша бросил бесстрашный взор и произнес такие стихи:

Страшитесь очей ее — волшебна ведь сила их,

     И тем не спастись уже, кто стрелами глаз сражен.

Поистине, черный глаз, хоть смотрит и томно он,

     Мечи рубит белые, хоть остры их лезвия.

Не будьте обмануты речей ее нежностью —

     Поистине, пылкость их умы опьяняет нам.

О нежная членами! Коснись ее тела шелк,

     Он кровью покрылся бы, как можешь ты видеть сам,

Далеко от ног ее в браслетах до нежных плеч.

     И как запах мускуса сравнить с ее запахом?

И затем он издал вопль и лишился чувств, и Тадж аль-Мулук, увидя, что он в таком отчаянии, растерялся и подошел к нему, а юноша, очнувшись от обморока и увидав, что царевич стоит над ним, поднялся на ноги и поцеловал перед ним землю.

«Почему ты не показал нам своих товаров?» — спросил его Тадж аль-Мулук, и юноша сказал: «О владыка, в моих товарах нет ничего подходящего для твоего счастливого величества». Но царевич воскликнул: «Обязательно покажи мне, какие есть у тебя товары, и расскажи мне, что с тобою. Я вижу, что глаза твои плачут и ты печален сердцем; и если ты обижен, мы уничтожим эту несправедливость, а если на тебе лежат долги, мы заплатим их. Поистине, мое сердце из-за тебя сгорело, когда я увидал тебя».

Потом Тадж аль-Мулук велел поставить две скамеечки; и ему поставили скамеечку из слоновой кости, оплетенную золотом и шелком, и постлали шелковый ковер. И Тадж аль-Мулук сел на скамейку, а юноше велел сесть на ковер и сказал ему: «Покажи мне твои товары», — «О владыка, — отвечал юноша, — не напоминай мне об этом: мои товары для тебя не подходят». Но Тадж аль-Мулук воскликнул: «Это неизбежно». И он велел кому-то из своих слуг принести товары, и их принесли против воли юноши, и при виде их у юноши потекли слезы, и он заплакал, застонал и стал жаловаться.

Потом юноша развернул товары и стал их показывать Тадж аль-Мулуку кусок за куском и отрез за отрезом, и среди прочего он вынул одежду из атласа, шитую золотом, которая стоила две тысячи динаров. И когда он развернул эту одежду, из нее выпал лоскут, и юноша поспешно схватил его и положил себе под бедро. И он забыл все познаваемое и произнес такие стихи:

Когда исцеленье дашь душе ты измученной?

     Поистине, мир Плеяд мне ближе любви твоей!

Разлука, тоска и страсть, любовь и томленье,

     Отсрочки, оттяжки вновь — от этого гибнет жизнь.

Любовь не живит меня, в разлуке мне смерти нет,

     Вдали — не далеко я, не близок и ты ко мне.

Ты чужд справедливости, и нет в тебе милости,

     Не дашь ты мне помощи — бежать же мне некуда.

В любви к вам дороги все мне тесными сделались,

     И ныне не знаю я, куда мне направиться.

И Тадж аль-Мулук крайне удивился стихам, сказанным юношей, и не знал он причины всего этого. А когда юноша взял лоскут и положил его под бедро, Тадж аль-Мулук спросил его: «Что это за лоскут?» — «О владыка, — сказал юноша, — я отказывался показать тебе мои товары только из-за этого лоскута: я не могу дать тебе посмотреть на него». Но Тадж аль-Мулук воскликнул: «Я непременно на него посмотрю!» И стал настаивать и разгневался. И юноша вынул лоскут из-под бедра, и заплакал и застонал, и стал жаловаться, и, испуская многие стенания, произнес такие стихи:

Не надо корить его — от брани страдает он.

     Я правду одну сказал, но слушать не хочет он.

Аллаху вручаю я в долине луну мою

     Из стана; застежек свод — вот место восхода ей.

Простился с ней, но лучше б с жизнью простился я,

     А с ней не прощался бы — так было б приятней мне.

Как часто в разлуки день рассвет защищал меня,

     И слезы мои лились, и слезы лились ее.

Аллахом клянусь, не лгу. В разлуке разорван был

     Покров оправдания, но я зачиню его.

И телу покоя нет на ложе, и также ей

     Покоя на ложе нет с тех пор, как расстались мы.

Во вред нам трудился рок рукою злосчастною,

     Он счастья меня лишил, и не дал он счастья ей.

Заботу без примеси лил рок, наполняя нам

     Свой кубок; и пил я то, что выпить и ей пришлось.

А когда он окончил свои стихи, Тадж аль-Мулук сказал ему: «Я вижу твое тяжелое состояние. Расскажи мне, отчего ты плачешь при взгляде на этот лоскут?» И, услышав упоминание о лоскуте, юноша вздохнул и сказал: «О владыка, моя история диковинна, и у меня случилось чудесное дело с этим лоскутом и его владелицей и той, что нарисовала эти рисунки и изображения». И он развернул тот лоскут, и вдруг на нем оказалось изображение газели, вышитое шелком и украшенное червонным золотом, а напротив нее — изображение другой газели, которое было вышито серебром, и на шее у нее было ожерелье из червонного золота и три продолговатых выдолбленных топаза.

И, увидев это изображение и как оно хорошо исполнено, Тадж аль-Мулук воскликнул: «Да будет превознесен Аллах, научивший человека тому, чего он не знал!» И к сердцу его привязалось желание услышать историю этого юноши. «Расскажи мне, что у тебя случилось с обладательницей этой газели», — попросил он его, и юноша начал:

«Знай, о владыка, что мой отец был купцом и не имел ребенка, кроме меня. А у меня была двоюродная сестра, с которой я воспитывался в доме моего отца, так как ее отец умер. И перед смертью он условился с моим отцом женить меня на ней; и когда я достиг зрелости мужчин, а она зрелости женщин, ее не отделили от меня, и меня не отделили от нее. А потом отец поговорил с матерью и сказал: «В этом году мы напишем запись Азиза и Азизы»; и он сговорился с нею об этом деле и начал приготовлять припасы для свадебных пиршеств. И при всем том мы с моей двоюродной сестрой спали в одной постели и не знали, как обстоит дело, она была более рассудительна, знающа и сведуща, чем я.

И тогда мой отец собрал все необходимое для торжества, и осталось только написать брачную запись и войти к моей двоюродной сестре; он захотел написать запись после пятничной молитвы и отправился к своим друзьям из купцов и другим и уведомил их об этом, а моя мать пошла и пригласила своих подруг-женщин и позвала родственников. И когда пришел день пятницы, комнату, где должны были сидеть, помыли и вымыли в ней мраморный пол, и в нашем доме разостлали ковры и поставили там все, что было нужно, завесив сначала стены тканью, вышитой золотом; и люди сговорились прийти к нам в дом после пятничной молитвы, и мой отец пошел и приготовил халву и блюда со сластями, и осталось только написать запись.

А мать послала меня в баню и послала за мной новое платье из роскошнейших одежд; и, выйдя из бани, я надел это роскошное платье, а оно было надушено, и когда я надел его, от него повеяло благовонным ароматом, распространившимся по дороге. Я хотел пойти в мечеть, но вспомнил об одном моем товарище и вернулся поискать его, чтобы он пришел, когда будут делать запись, и я говорил себе: «Займусь этим делом, пока подойдет время молитвы».

И я вошел в переулок, в который я еще никогда не входил; а я был потный после бани из-за новой одежды, бывшей на мне, и пот тек, и от меня веяло благоуханием. Я сел в начале переулка отдохнуть и разостлал под собою платок с каемкой, который был у меня, и мне стало очень жарко, и мой лоб вспотел, и пот лился мне на лицо, но я не мог обтереть его с лица платком, так как платок был разостлан подо мной.

Я хотел взять фарджию и обтереть ею щеку, но вдруг, не знаю откуда, упал на меня сверху белый платок. А этот платок был нежнее ветерка, и вид его был приятней исцеления для больного, и я схватил его рукой и поднял голову кверху, чтобы посмотреть, откуда упал этот платок. И глаза мои встретились с глазами обладательницы этой газели. И вдруг, я вижу, высунулась она из окна с медной решеткой, и мои глаза не видали ничего прекраснее ее, и, в общем, мой язык бессилен ее описать. И, увидев, что я взглянул на нее, она положила палец в рот, а затем взяла свой средний палец и приложила его вплотную к указательному пальцу и оба пальца прижала к своему телу, между грудями, а затем она убрала голову из окна, закрыла створку окошка и ушла. И в моем сердце вспыхнул огонь, и разгорелось великое пламя, и взгляд на нее оставил после себя тысячу вздохов, и я в растерянности не слышал, что она сказала, и не понял, какие она делала знаки.

И я взглянул на окошко во второй раз, но увидел, что оно захлопнуто, и прождал до захода солнца, но не услышал ни звука и не увидал никого. И, отчаявшись увидеть ее, я встал с места и захватил платок, и, когда я развернул его, от него повеяло запахом мускуса, и меня охватил от этого запаха великий восторг, так что я стал как будто в раю. А затем я расстелил платок перед собою, и оттуда выпал тонкий листок бумаги, и, когда я развернул листок, оказалось, что он пропитан благовонным ароматом и на нем написаны такие стихи:

Послал я письмо к нему, на страсть свою сетуя,

     И почерк мой тонок был, — а почерков много.

Спросил он: «Мой друг, скажи, твой почерк — что сталось с ним?

     Так нежен и тонок он, едва его видно».

Я молвил: «Затем, что сам и тонок и худ я стал:

     Таким-то вот почерком влюбленные пишут».

Прочитав эти стихи, я устремил взор очей на красоту платка и увидел на одной из его каемок вышитые строчки такого двустишия:

Написал пушок — о, как славен он средь писцов других —

     На щеках его пару тонких строк рейханом:

«О, смущение для обеих лун, коль он явится!

     А согнется он — о, позор ветвям смущенным!»

А на другой каемке были вышиты строки такого двустишия:

Написал пушок темной амброю на жемчужине

     Пару тонких строк, как на яблоке агатом:

«Убивают нас зрачки томные, лишь взглянут на нас,

     Опьяняют нас щеки нежные, не вино».

И когда я увидел, какие были на платке стихи, в моем сердце вспыхнуло пламя огня и увеличились мои страсть и раздумье. И я взял платок и бумажку и принес их домой, не зная хитрости, чтобы соединиться с нею, и не мог я, в любви, говорить о подробностях.

Я добрался до дому только тогда, когда прошла часть ночи, и увидел, что дочь моего дяди сидит и плачет; и, увидав меня, она вытерла слезы и подошла ко мне и сняла с меня одежду и спросила, отчего меня не было. И она рассказала мне: «Все люди (эмиры, вельможи, купцы и другие) собрались в нашем доме, и явились судьи и свидетели, и они съели кушанья и просидели немного, ожидая твоего прихода, чтобы написать брачную запись, а когда они отчаялись, что ты придешь, то разошлись и ушли своей дорогой. Твой отец, — говорила она, — сильно рассердился из-за этого и поклялся, что он напишет запись только в будущем году, так как он истратил на это торжество много денег. А что было с тобой сегодня, что ты задержался до этого времени и случилось то, что случилось из-за твоего отсутствия?» — спросила она потом. И я ответил: «О дочь моего дяди, не спрашивай, что со мной случилось!» — и рассказал ей про платок и все сообщил ей с начала до конца. И она взяла бумажку и платок и прочитала, что было на них написано, и слезы потекли по ее щекам.

Потом она спросила: «Что же она сказала тебе и какие сделала знаки?» И я отвечал: «Она не произнесла ничего, а только положила палец в рот и потом приложила к нему средний палец и прижала оба пальца к груди и показала на землю, а затем она убрала голову из окна и заперла окно. И после этого я ее не видел, но она взяла с собою мое сердце, и я просидел, пока не скрылось солнце, ожидая, что она выглянет из окна второй раз, но она этого не сделала, и, отчаявшись, я ушел из того места и пришел домой. Вот моя повесть, и я хочу от тебя, чтобы ты мне помогла в моем испытании».

И Азиза подняла голову и сказала: «О сын моего дяди, если бы ты потребовал мой глаз, я бы, право, вырвала его для тебя из века. Я непременно помогу тебе в твоей нужде, и ей помогу в ее нужде: она в тебя влюблена так, как и ты влюблен в нее». — «А как истолковать ее знаки?» — спросил я; и Азиза ответила: «То, что она положила палец в рот, указывает, что ты у нее на таком же месте, как душа в ее теле, и что она вопьется в близость к тебе зубами мудрости. Платок указывает на привет от любящих возлюбленным; бумажка обозначает, что душа ее привязалась к тебе, а прижатие двух пальцев к телу между грудями значит, что она говорит тебе: через два дня приходи сюда, чтобы от твоего появления прекратилась моя забота. И знай, о сын моего дяди, что она тебя любит и доверяет тебе, и вот какое у меня толкование ее знакам, а если бы я могла выходить и входить, я бы, наверное, свела тебя с нею в скорейшем времени и накрыла бы вас своим подолом».



И, услышав это от Азизы, — говорил юноша, — я поблагодарил ее за ее слова и сказал себе: «Потерплю два дня». И просидел два дня дома, не выходя и не входя, и не ел и не пил, и я положил голову на колени моей двоюродной сестры, а она утешала меня и говорила: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Укрепи свою решимость, надень платье и отправляйся к ней, как назначено».

Потом она поднялась, дала мне переодеться и окурила меня, затем она укрепила во мне силу и ободрила мне сердце, и я вышел и шел, пока не вошел в тот переулок.

Я посидел немного на лавочке, и вдруг окно распахнулось, и я своими глазами увидел ту женщину. И тут я обмер, а очнувшись, я укрепил свою волю и ободрился сердцем и взглянул на нее второй раз, но исчез из мира; а придя в себя, я увидел, что женщина держит в руке зеркало и красный платок. И, увидев меня, она засучила рукава и, раздвинув свои пять пальцев, ударила себя по груди ладонью и пятью пальцами, а затем она подняла руки и выставила зеркало из окна, после чего она взяла красный платок и ушла с ним, а вернувшись, три раза опустила его из окна в переулок, опуская и поднимая его, и потом скрутила платок и свернула его рукою и наклонила голову. А затем она убрала голову из окна и заперла окно, и ушла, не сказав мне ни единого слова; напротив, она оставила меня растерянным, и я не знал, какие она делала знаки.

Я просидел до вечерней поры, а потом пришел домой, около полуночи, и я увидел, что дочь моего дяди положила щеку на руку, и глаза ее льют слезы, и она говорила такие стихи:

Что за дело мне, что хулители за тебя бранят!

     Как утешиться, если строен ты, как ветвь тонкая?

О видение, что украло душу и скрылося!

     Для любви узритской спасенья нет от красавицы.

И когда я услышал ее стихи, мои заботы увеличились, и умножились мои горести, и я упал в углу комнаты, а Азиза встала и перенесла меня, а потом она сняла с меня одежду и вытерла мое лицо рукавом и спросила меня, что со мной случилось.

И я рассказал ей обо всем, что испытал от той женщины, и она сказала: «О сын моего дяди, изъяснение знака ладонью и пятью пальцами таково: приходи через пять дней; а ее знак зеркалом и опусканием и поднятием красного платка и то, что она высунула голову из окна, означает: сиди возле лавки красильщика, пока к тебе не придет мой посланный».

И когда я услышал эти слова, в моем сердце загорелся огонь, и я воскликнул: «Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты права в этом объяснении! Я видел в переулке красильщика-еврея!»

И я заплакал, а дочь моего дяди сказала мне: «Укрепи свою решимость и будь тверд сердцем; другой охвачен любовью несколько лет и стоек против жара страсти, а ты влюблен только пять дней, так почему же ты так горюешь?»

И она принялась утешать меня речами и принесла мне еду, и я взял кусочек и хотел его съесть, но не мог. И я отказался от питья и еды и расстался со сладостью сна, и мое лицо пожелтело, и красоты мои изменились, так как я прежде не любил и вкушал жар любви только в первый раз. И я ослаб, и дочь моего дяди ослабла из-за меня, и она рассказывала мне о состоянии влюбленных и любящих, чтобы меня утешить, каждую ночь, пока я не засну, а просыпаясь, я находил ее не спящей из-за меня, и слезы бежали у нее по щекам.

И я жил так, пока не прошли эти пять дней, и тогда дочь моего дяди нагрела мне воды и выкупала меня, и надела на меня одежду, и сказала: «Отправляйся к ней. Да исполнит Аллах твою нужду и да приведет тебя к тому, чего ты хочешь от твоей любимой!»

И я пошел, и шел до тех пор, пока не пришел к началу того переулка, а день был субботний, и я увидел, что лавка красильщика заперта. Я просидел подле нее, пока не прокричали призыв к предзакатной молитве; и солнце пожелтело, и призвали к вечерней молитве, и настала ночь, а я не видел ни следа той женщины и не слышал ни звука, ни вести. И я испугался, что сижу один, и поднялся и шел, точно пьяный, пока не пришел домой, а войдя, я увидел, что дочь моего дяди, Азиза, стоит, схватившись одной рукой за колышек, вбитый в стену, а другая рука у нее на груди, и она испускает вздохи и говорит такие стихи:

Сильна бедуинки страсть, родными покинутой,

     По иве томящейся и мирте Аравии!

Увидевши путников, огнями любви она

     Костер обеспечит им, слезами бурдюк нальет,—

И все ж не сильней любви к тому, кого я люблю,

     Но грешной считает он меня за любовь мою.

А окончив стихи, она обернулась и увидала меня, и, вытерев слезы рукавом, улыбнулась мне в лицо и сказала: «О сын моего дяди, да обратит Аллах тебе на пользу то, что он даровал тебе! Почему ты не провел ночь подле твоей любимой и не удовлетворил твое желание с нею?» А я, услышав ее слова, толкнул ее ногою в грудь, и она упала на стену и ударилась лбом о косяк, а там был колышек, и он попал ей в лоб. И, посмотрев на нее, я увидел, что ее лоб рассечен и течет кровь. И она промолчала и не сказала ни слова, но тотчас же встала и, оторвав лоскуток, заткнула им рану, повязала ее повязкою и вытерла кровь, лившуюся на ковер как ни в чем не бывало, а потом она подошла ко мне и улыбнулась мне в лицо и сказала нежным голосом: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я говорила это, не смеясь над тобою и над нею! Я мучилась головной болью, и у меня было в мыслях пустить себе кровь, а сейчас моей голове стало легче, и лоб облегчился. Расскажи мне, что с тобою было сегодня».

И я рассказал обо всем, что мне выпало из-за этой женщины, и, рассказавши, заплакал, но Азиза молвила: «О сын моего дяди, радуйся успеху в твоем намерении к осуществлению твоих надежд! Поистине, это знак согласия, и он состоит в том, что она скрылась от тебя, так как желает тебя испытать: стоек ты или нет и правда ли ты любишь ее, или нет. А завтра отправляйся на прежнее место и посмотри, что она тебе укажет; ты близок к радостям, и твои печали прекратились».

И она принялась утешать меня в моем горе, а я все больше огорчался и печалился. А потом она принесла мне еду, но я толкнул поднос ногою, так что все блюда разлетелись по сторонам, и воскликнул: «Все, кто влюблен, — одержимые, и они не склонны к пище и не Наслаждаются сном!» Но дочь моего дяди, Азиза, сказала: «Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, — это признак любви!» — и у нее потекли слезы. Она подобрала черепки от блюд и остатки кушанья и стала развлекать меня рассказами, а я молил Аллаха, чтобы настало утро. А когда утро наступило и засияло светом и заблистало, я отправился к той женщине и торопливо вошел в переулок и сел на лавочку. И вдруг окошко распахнулось, и она высунула голову из окна, смеясь, а затем она скрылась и вернулась, и с ней было зеркало, кошель и горшок, полный зеленых растений, а в руках у нее был светильник. И первым делом она взяла в руки зеркало и, сунув его в кошель, завязала его и бросила в комнату, а затем опустила волосы на лицо и на миг приложила светильник к верхушкам растений, а после того взяла все это и ушла, заперев окно. И мое сердце разрывалось от этого и от ее скрытых знаков и тайных догадок, а она не сказала мне ни слова, и моя страсть от этого усилилась и любовь и безумие увеличились.

И я вернулся назад с плачущим оком и печальным сердцем, и вошел в свой дом, и увидел, что дочь моего дяди сидит лицом к стене. И сердце ее горело от забот и огорчений, и ревности, но любовь помешала ей сказать мне что-нибудь о своей страсти, так как она видела, что я влюблен и безумен. И я посмотрел на нее и увидел у нее на голове две повязки: одна из-за удара в лоб, а другая — на глазу, так как он стал у нее болеть от долгого плача. И она была в наихудшем состоянии и, плача, говорила такие стихи:

Аллахом клянусь, друзья, владеть не могу я тем

     Что Лейле Аллах судил, ни тем, что судил он мне.

Другому он дал ее, а мне к ней любовь послал;

     Зачем не послал он мне другое, чем к Лейле страсть?

А окончив стихи, она посмотрела и увидела меня, продолжая плакать, и тогда она вытерла слезы и поднялась ко мне, но не могла говорить, таково было ее волнение.

И она помолчала некоторое время, а потом сказала: «О сын моего дяди, расскажи мне, что выпало тебе в этот раз», и я рассказал ей обо всем, что случилось, и тогда она воскликнула: «Терпи, пришла пора твоей близости с нею, и ты достиг исполнения твоих надежд! Тем, что она показала тебе зеркало и засунула его в кошель, она говорит тебе: когда нырнет в темноту солнце; а опустив волосы на лицо, она сказала: когда придет ночь и опустится темный мрак и покроет свет дня — приходи. А ее знак горшком с цветами говорит: когда придешь, войди в сад за переулком; а знак свечою означает: когда войдешь в сад, жди там; и где найдешь горящий светильник, туда и отправляйся, и садись возле него, и жди меня: поистине, любовь к тебе меня убивает».

И, услышав слова дочери моего дяди, я воскликнул от чрезмерной страсти и сказал: «Сколько ты еще будешь обещать и я стану ходить к ней, не достигая цели? Я не вижу в твоем объяснении правильного смысла!»

И дочь моего дяди засмеялась и сказала: «У тебя должно остаться терпения лишь на то, чтобы вытерпеть остаток этого дня, пока день не повернет на закат и не придет ночь с ее мраком, и тогда ты насладишься единением и осуществлением надежд, и это — слова истины без лжи».

И потом она подошла ко мне и стала утешать меня мягкими речами, но не осмеливалась принести мне какой-нибудь еды, боясь, что я на нее рассержусь, и не надеялась она, что я склонюсь к ней. Она только хотела подойти ко мне и снять с меня платье, а потом она сказала мне: «О сын моего дяди, сядь, я расскажу тебе что-нибудь, что займет тебя до конца дня; и если захочет Аллах великий, не придет еще ночь, как ты уже будешь подле твоей любимой».

Но я не стал смотреть на нее и принялся ждать прихода ночи и говорил: «Господи, ускорь приход ночи!» А когда пришла ночь, моя двоюродная сестра горько заплакала и дала мне зернышко чистого мускуса и сказала: «О сын моего дяди, положи это зернышко в рот; и когда ты встретишься со своей любимой и удовлетворишь с нею свою нужду и она разрешит тебе то, что ты желаешь, скажи ей такой стих:

О люди влюбленные, Аллахом молю сказать,

     Что сделает молодец, коль сильно полюбит он?

А потом она поцеловала меня и заставила поклясться, что я произнесу этот стих из стихотворения, только когда буду выходить от этой женщины; и я отвечал: «Слушаю и повинуюсь». И я вышел вечерней порой, и пошел, и шел до тех пор, пока не достиг сада. И я нашел его ворота открытыми, и вошел, и увидел вдали свет, и направился к нему; и, дойдя до него, я увидел большое помещение со сводом, над которым был купол из слоновой кости и черного дерева, и светильник был подвешен посреди купола. А помещение устлано было шелковыми коврами, шитыми золотом и серебром, и тут была большая горящая свеча в подсвечнике из золота, стоявшая под светильником, а посредине помещения был фонтан с разными изображениями, а рядом с фонтаном — скатерть, покрытая шелковой салфеткой, подле которой стояла большая фарфоровая кружка, полная вина, и хрустальный кубок, украшенный золотом. А возле всего этого стоял большой закрытый серебряный поднос. И я открыл его и увидел на нем всевозможные плоды: фиги, гранаты, виноград, померанцы, лимоны и апельсины; и между ними были разные цветы: розы, жасмины, мирты, шиповник и нарциссы и всякие благовонные растения.

И я обезумел при виде этого помещения и обрадовался крайней радостью, и моя забота и горесть прекратились, но только я не нашел там ни одной твари Аллаха великого и не видел ни раба, ни невольницы и никого, кто бы заботился обо всем этом или сохранял эти вещи. И я сидел в этом покое, ожидая прихода моей любимой, пока не прошел первый час ночи, и второй час, и третий — а она не приходила. И во мне усилились муки голода, так как я некоторое время не ел пищи из-за сильной любви; и когда я увидел это место и мне стало ясно, что дочь моего дяди правильно поняла знаки моей возлюбленной, я отдохнул душою и почувствовал муки голода. И возбудили во мне желание запахи кушаний, бывших на скатерти, когда я пришел в это место, и душа моя успокоилась относительно единения с любимой, и захотелось мне поесть. Я подошел к скатерти и поднял покрывало и увидел посередине ее фарфоровое блюдо с четырьмя подрумяненными курицами, облитыми пряностями, а вокруг блюда стояли четыре тарелки: одна с халвой, другая с гранатными зернышками, третья с баклавой и четвертая с пышками, и на этих тарелках было и сладкое и кислое. И я поел пышек и съел кусочек мяса и, принявшись за баклаву, съел немного и ее, а потом я обратился к халве и съел ее ложку, или две, или три, или четыре, и съел немного курятины и кусок хлеба. И тогда мой живот наполнился, и суставы у меня расслабли, и я слишком размяк, чтобы не спать, и положил голову на подушку, вымыв сначала руки, и сон одолел меня, и я не знаю, что случилось со мной после этого. И я проснулся только тогда, когда меня обжег жар солнца, так как я уже несколько дней не вкушал сна; и, проснувшись, я нашел у себя на животе соль и уголь. Я встал на ноги и стряхнул одежду и повернулся направо и налево, но не увидел никого, и оказалось, что я лежал на мраморных плитах без постели, и я смутился умом и огорчился великим огорчением, и слезы побежали у меня по щекам, и я опечалился о самом себе. И, поднявшись, я отправился домой, и когда пришел туда, то увидел, что дочь моего дяди ударяет рукой в грудь и плачет, проливая слезы и соперничая с облаками, что льют дождь.

А увидев меня, она поспешно встала и вытерла слезы, и обратилась ко мне с мягкой речью, и сказала: «О сын моего дяди, ты охвачен любовью, и Аллах был к тебе милостив, внушив той, кого ты любишь, любовь к тебе, а я в слезах и в горе из-за разлуки с тобой. Кто меня упрекнет и кто оправдает? Но Аллах да не взыщет с тебя из-за меня!»

Потом она улыбнулась мне и, сняв с меня одежду, расправила ее и сказала: «Клянусь Аллахом, это не запах того, кто наслаждался со своей любимой! Расскажи же мне, что с тобой случилось, о сын моего дяди!» И я рассказал ей обо всем, что случилось со мною, и она второй раз улыбнулась гневной улыбкой и воскликнула: «Поистине, мое сердце полно боли! Пусть не живет тот, кто делает тебе больно! Эта женщина сильно превозносится над тобою, и, клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я боюсь для тебя зла от нее. Знай, о сын моего дяди, объяснение соли такое: ты потонул во сне и похож на скверное кушанье, отвратительное для души, и тебя следует посолить, чтобы ты не был извергнут обратно. Ты объявляешь себя благородным влюбленным, а сон для влюбленных запретен, и твои притязания на любовь лживы. Но и ее любовь к тебе тоже лживая, так как, увидя, что ты спишь, она не разбудила тебя; если бы ее любовь была искренна, она бы, наверное, тебя разбудила. А что до угля, то объяснение этого знака такое: очерни Аллах твое лицо, раз ты ложно объявил себя любящим; ты — молодое дитя, и у тебя только и заботы, что поесть, попить да поспать. Вот объяснение ее знаков, да освободит тебя от нее великий Аллах!»

Услышав эти слова, я ударил себя рукою в грудь и воскликнул: «Клянусь Аллахом, это и есть истина, так как я спал, а возлюбленные не спят! Я сам себе обидчик, и больше всего повредили мне сон и еда! Что теперь будет?»

И я сильно заплакал и сказал дочери моего дяди: «Укажи мне, что сделать, и пожалей меня — пожалеет тебя Аллах! — иначе я умру». А дочь моего дяди любила меня великой любовью и ответила: «На голове и на глазах! Но только, о сын моего дяди, я много раз говорила тебе: если бы я могла входить и выходить, я бы, наверное, свела тебя с нею в ближайшее время и накрыла бы вас своим подолом, и я поступаю с тобою так лишь для того, чтобы ты был доволен. Если захочет Аллах великий, я не пожалею крайних усилий, чтобы свести вас; послушай же моих слов и повинуйся моему приказу. Иди в то самое место и сиди там, а когда будет время вечера, сядь там же, где ты сидел, и остерегайся что-нибудь съесть, так как пища навлекает сон. Берегись же заснуть; она придет к тебе только после того, как минует четверть ночи, да избавит Аллах тебя от ее зла!»

Услышав эти слова, я обрадовался и стал молиться Аллаху, чтобы прошла ночь, а когда ночь прошла, я хотел уходить, и дочь моего дяди сказала мне: «Если встретишься с нею, скажи ей тот прежний стих, когда будешь уходить». И я ответил: «На голове и на глазах!» — и вышел и пошел в сад, и увидел, что помещение убрано так, как я видел в первый раз, и там было все, что нужно из кушаний, закусок и напитков, цветов и прочего. Я поднялся в это помещение и почувствовал запах кушаний, и моей душе захотелось их, и я удерживал ее несколько раз, но не мог удержать. И я встал и, подойдя к скатерти, снял покрывало и увидел блюдо кур, вокруг которого были четыре тарелки кушаний четырех сортов. И я съел по кусочку от каждого кушанья, и съел немного халвы и кусок мяса, и выпил шафранной подливки, которая мне понравилась, и я пил ее много, черпая ложкой, пока не насытился и не наполнил себе живот. А после этого мои веки опустились, и, взяв подушку, я положил ее под голову, думая: «Может быть, я прилягу на нее и не засну». Но глаза мои сомкнулись, и я заснул и не проснулся раньше, чем взошло солнце; и я нашел у себя на животе игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка. И в помещении не было никакой подстилки или чего-либо другого, и казалось, что там ничего не было.



И я встал, стряхнул с себя все это, и вышел рассерженный, и шел, пока не дошел до дому. И я увидел, что дочь моего дяди испускает глубокие вздохи.

И я начал бранить дочь моего дяди и ругать ее, и она заплакала, а потом вытерла слезы и, подойдя ко мне, поцеловала меня и стала прижимать меня к груди, а я отстранялся от нее и укорял себя.

«О сын моего дяди, — сказала она мне, — ты, кажется, заснул сегодня ночью». И я отвечал ей: «Да, а проснувшись, я нашел игральную кость, палочку для игры в таб, финиковую косточку и семечко сладкого рожка, и я не знаю, почему она так сделала». И я заплакал и, обратившись к Азизе, сказал: «Растолкуй мне, на что она указывает этими знаками, и скажи, что мне делать. Помоги мне в том, что со мной случилось!» — «На голове и на глазах! — сказала она. — Палочкой от таба, которую она положила тебе на живот, она указывает, что ты пришел, а твое сердце отсутствовало; и она как будто говорит тебе: любовь не такова, не причисляй же себя к любящим. А косточкой финика она говорит тебе: если бы ты был влюблен, твое сердце, наверно, горело бы от любви, и ты не вкушал бы сладости сна, ибо любовь сладка, как финик, и зажигает в душе уголь. Рожковым семечком она тебе указывает, что сердце любимого утомилось, и говорит тебе: терпи разлуку с нами, как терпел Иов».

И когда я услышал это толкование, в моей душе вспыхнули огни и в моем сердце усилились горести, и я вскричал: «Аллах предопределил мне спать, так как у меня мало счастья! О дочь моего дяди, — сказал я потом, — заклинаю тебя жизнью, придумай мне хитрость, чтобы я мог добраться до нее». И Азиза заплакала и отвечала: «О Азиз, сын моего дяди, мое сердце полно дум, и я не могу говорить. Но иди сегодня вечером в то же место и остерегайся уснуть, тогда ты достигнешь желаемого. Вот так лучше всего поступить, и конец». — «Если захочет Аллах, я не засну и сделаю так, как ты мне велишь», — сказал я; и дочь моего дяди поднялась и принесла мне пищу, говоря: «Поешь теперь вдоволь, чтобы у тебя не осталось желания». И я поел досыта, а когда пришла ночь, Азиза принесла мне великолепное платье, одела меня в него и взяла с меня клятву, что я скажу той женщине упомянутый стих, и предостерегла меня от сна. А потом я вышел от дочери моего дяди и отправился в сад и пошел в помещение. А когда пришла ночь, я стал открывать себе глаза пальцами и трясти головой. Я проголодался оттого, что не спал; и на меня повеяло запахом кушаний, и мой голод усилился, и тогда я направился к скатерти и, сняв покрывало, съел от каждого кушанья по кусочку. Я съел кусок мяса и, подойдя к фляге с вином, сказал себе: «Выпью кубок!», и выпил, а потом выпил второй и третий, до десяти, и меня ударило воздухом, и я упал на землю, как убитый, и пролежал так, пока не настал день. И я проснулся и увидал себя вне сада, и на животе у меня был острый нож и железный дирхем. И я испугался, и взял их и принес домой, и увидел, что дочь моего дяди говорит: «Поистине, я в этом доме бедная и печальная, нет мне помощника, кроме палача!»

И, войдя, я упал во всю длину, и выронил из рук нож и дирхем, и лишился чувств; а очнувшись от обморока, я осведомил Азизу о том, что со мною произошло, и сказал ей: «Я не достиг желаемого!» И она сильно опечалилась за меня, увидев, что я плачу и мучаюсь, и сказала: «Я уже обессилела, советуя тебе не спать, ты не слушаешь моих советов. Мои слова тебе ничем не помогут». — «Заклинаю тебя Аллахом, растолкуй мне, на что указывает нож и железный дирхем!» — сказал я ей; и она отвечала: «Железным дирхемом она указывает тебе на свой правый глаз и заклинает тебя им и говорит: «Клянусь господом миров и моим правым глазом, если ты вернешься другой раз и уснешь, я зарежу тебя этим ножом!» И я боюсь для тебя зла от ее коварства, о сын моего дяди, и мое сердце полно печали о тебе, но я не могу говорить. Если ты знаешь, что, вернувшись к ней, не заснешь, — возвращайся к ней и берегись сна, тогда ты получишь то, что тебе нужно; если же ты знаешь, что, вернувшись к ней, заснешь, как всегда, и после этого пойдешь к ней и вправду заснешь, — она тебя зарежет».

«А как же мне поступить, о дочь моего дяди? Прошу тебя, ради Аллаха, помоги мне сегодня ночью!» — воскликнул я, и она сказала: «На глазах и на голове! Но только если ты послушаешься моих слов и будешь повиноваться моему приказу, нужда твоя будет исполнена». — «Я слушаю твои слова и повинуюсь твоему приказу!» — воскликнул я; и она сказала: «Когда настанет время уходить, я скажу тебе». А затем она прижала меня к груди и, положив меня в постель, до тех пор растирала мне ноги, пока меня не охватила дремота, а когда я погрузился в сон, она взяла опахало, села около изголовья и обвевала мое лицо до конца дня. А под вечер она разбудила меня; и, проснувшись, я увидел, что она у моего изголовья с опахалом в руках и так плачет, что слезы промочили ей одежду, но, увидев, что я проснулся, она вытерла слезы и принесла кое-какой еды; и когда я стал отказываться, сказала мне: «Разве я не говорила тебе: «Слушайся меня и ешь». И я принялся есть, не противореча ей, и она клала мне пищу в рот, а я жевал, пока не наполнился, и потом она напоила меня отваром грудной ягоды с сахаром и, вымыв мне руки, осушила их платком и обрызгала меня розовой водой. И я сидел с ней в полном здоровье, а когда смерклось, она надела на меня одежду и сказала: «О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и не засыпай; она придет к тебе сегодня только в конце ночи, и если захочет Аллах, ты сегодня ночью встретишься с нею. Но не забудь моего наставления». И она заплакала, и моему сердцу стало больно за нее, что она так много плачет. «Какое же это наставление?» — спросил я; и она сказала: «Когда будешь уходить от нее, скажи ей стих, который я раньше говорила». И я ушел от нее радостный, и отправился в сад, и вошел в помещение сытый, и сел, и бодрствовал до четверти ночи. А затем ночь показалась мне длинной, как год, и я сидел, бодрствуя, пока не прошло три четверти ночи и закричали петухи, и я почувствовал сильный голод из-за долгого бдения. И я подошел к столику и ел, пока не насытился, и голова моя отяжелела, и я захотел заснуть, но вдруг увидел свет, который приближался издалека. Тогда я встал, вымыл руки и рот и разбудил свою душу, и через малое время вдруг та женщина приходит с десятью девушками, и она между ними — как луна между звезд. На ней было платье из зеленого атласа, вышитое червонным золотом.

И, увидев меня, она засмеялась и воскликнула: «Как это ты не заснул и сон не одолел тебя? Раз ты бодрствовал всю ночь, я знаю, что ты — влюбленный, так как примета любящих — не спать ночью в борьбе со страстями».

Затем она обратилась к невольницам и подмигнула им, и те удалились; а она подошла ко мне, и прижала меня к груди и поцеловала меня, а я поцеловал ее, — и это была ночь радости для сердца и прохлады для взора.

И мы легли вместе и проспали до утра, и тогда я хотел уйти, но она вдруг схватила меня и сказала: «Постой, я тебе что-то расскажу и дам тебе наставление».

И я остановился, а она развязала платок и, вынув оттуда этот лоскут, разостлала его передо мною, и я увидел там изображение газели вот такого вида, и до крайности ему удивился, и взял его. И мы с нею условились, что я буду приходить к ней каждую ночь в этот сад, а потом я ушел от нее радостный и от радости забыл тот стих, который мне поручила сказать дочь моего дяди. А та женщина, давая мне лоскут с изображением газели, сказала: «Это работа моей сестры». — «Как же имя твоей сестры?» — спросил я ее, и она ответила: «Ее имя — Нур аль-Худа; храни этот лоскут». И я простился с нею, и удалился радостный, и пошел, а войдя к дочери моего дяди, я увидел, что она лежит; но, увидав меня, она встала (а слезы ее лились) и подошла ко мне, и поцеловала меня в грудь, и спросила: «Сделал ли ты так, как я тебе поручила, и сказал ли стих?» — «Я забыл его, и меня от него отвлекло не что иное, как изображение этой газели», — ответил я и кинул лоскут перед Азизой, а она поднялась и села, будучи не в состоянии терпеть, и, проливая из глаз слезы, сказала такие два стиха:

К разлуке стремящийся, потише!

     Не дай обмануть тебя объятьям!

Потише! Обмен ведь свойствен року,

     И дружбы конец — всегда разлука.

А окончив говорить стихи, она сказала: «О сын моего дяди, подари мне этот лоскуток!» И я подарил его ей, а она взяла его и разостлала и увидела, что на нем. А когда мне пришло время уходить, дочь моего дяди сказала: «Иди, сопровождаемый благополучием, а когда будешь уходить от нее, скажи ей стих из стихотворения, который я тебе сказала раньше, а ты его забыл». — «Повтори его!» — сказал я ей; и она повторила, и после этого я пошел в сад и поднялся в помещение, где нашел эту женщину ожидающей. И, увидев меня, она поднялась, поцеловала меня и посадила к себе на колени, и мы поели и выпили и удовлетворили свои желания, как раньше, а когда наступило утро, я сказал ей тот стих, то есть:

О люди влюбленные. Аллахом прошу сказать,

     Что делает молодец, коль сильно полюбит он?

И когда она услышала его, из глаз ее пролились слезы, и она сказала:

Скрывает он страсть свою и тайну хранит свою,

     И терпит во всех делах смиренно и стойко он.

А я запомнил этот стих, радуясь, что исполнил просьбу дочери моего дяди, и вышел, и, придя к ней, нашел ее лежащей, а моя мать сидела у ее изголовья и плакала о том, что с ней сталось. И когда я вошел к Азизе, мать сказала мне: «Пропади ты, о двоюродный брат! Как это ты оставляешь дочь своего дяди, когда ей нехорошо, и не спрашиваешь о ее болезни!»

А дочь моего дяди, увидя меня, подняла голову и села и спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стих, который я говорила тебе?» — «Да», — отвечал я ей; и, услышав его, она заплакала, и она сказала мне другой стих, а я его запомнил. «Скажи мне его», — попросила Азиза; и когда я сказал ей стих, она горько заплакала и произнесла такое двустишие:

«Но как же скрывать ему, коль страсть ему смерть несет

     И сердце его что день, то вновь разрывается?

Стремился к терпенью он смиренно, но мог найти

     Лишь боль для души своей, любовью истерзанной.

Когда ты войдешь к ней, как обычно, скажи ей эти два стиха, которые ты услышал», — сказала дочь моего дяди; а я ответил ей: «Слушаю и повинуюсь». И затем я пошел к ней, как всегда, в сад, и между нами было то, что было, и описать это бессилен язык. А собираясь уйти, я сказал ей те два стиха до конца, и когда она их услышала, слезы потекли у нее из глаз, и она произнесла слова поэта:

А если он не найдет терпенья, чтобы тайну скрыть,

     По-моему, только смерть пристойна тогда ему.

И я запомнил этот стих и пошел домой, а войдя к дочери моего дяди, я увидел, что она лежит без чувств, а моя мать сидит у нее в головах. Но, услышав мой голос, Азиза открыла глаза и спросила: «О Азиз, сказал ли ты ей стихи?» — «Да», — отвечал я; и, услышав их, она сказала мне такой стих: «А если он не найдет…» и так далее. И когда дочь моего дяди услышала его, она вторично лишилась чувств, а очнувшись, она произнесла два такие стиха:

Я слышу и слушаюсь! Умру! Передайте же

     Привет от меня тому, кто счастья лишил меня.

Во здравье да будет тем, кто счастливы, счастье их,

     А бедной влюбившейся лишь скорбь суждено глотать.

А потом, когда настала ночь, я отправился, по обыкновению, в сад и нашел ту женщину ожидающей меня. Мы сели, поели и выпили, и сделали наше дело, и проспали до утра, а собираясь уйти, я повторил ей то, что сказала дочь моего дяди; и, услышав это, она испустила громкий крик и расстроилась и сказала: «Ах, клянусь Аллахом, та, что сказала эти стихи, умерла!» — и она заплакала и спросила: «Горе тебе, в каком ты родстве со сказавшей этот стих?» — «Она дочь моего дяди», — отвечал я. И женщина воскликнула: «Ты лжешь, клянусь Аллахом! Если бы она была дочерью твоего дяди, ты бы испытывал к ней такую же любовь, как она к тебе! Это ты ее убил. Убей тебя Аллах, как ты убил ее! Клянусь Аллахом, если бы ты рассказал мне, что у тебя есть двоюродная сестра, я не приблизила бы тебя к себе!» — «О, она толковала мне знаки, которые ты мне делала, и это она научила меня, как мне с тобою сблизиться и как поступать с тобою. Если бы не она, я бы не достиг тебя», — сказал я. «Разве она знала про нас?» — спросила женщина; и я сказал: «Да». И тогда она воскликнула: «Да погубит Аллах твою молодость, как ты ей погубил ее юность! Иди посмотри на нее», — сказала она потом. И я пошел с расстроенным сердцем и шел до тех пор, пока не достиг нашего переулка. И я услышал вопли и спросил, что такое, и мне сказали: «Мы нашли Азизу за дверью мертвой».

И я вошел в дом, и, увидя меня, моя мать сказала: «Грех за нее на твоей совести и лежит на твоей шее! Да не отпустит тебе Аллах ее кровь! Пропади ты, о двоюродный брат!»

А потом пришел мой отец, и мы обрядили Азизу, и вынесли ее, и проводили носилки на кладбище, где ее закопали; и мы устроили над ее могилой чтения Корана и провели у могилы три дня. И затем мы вернулись и пришли домой, и я грустил о ней, и моя мать подошла ко мне и сказала: «Я хочу знать, что ты с ней такое сделал, что у нее лопнул желчный пузырь! О дитя мое, я все время ее спрашивала, отчего она больна, но она ничего мне не сообщила и не рассказала мне ни о чем. Заклинаю тебя Аллахом, расскажи же мне, что ты с ней сделал, почему она умерла». — «Я ничего не сделал», — отвечал я. И моя мать воскликнула: «Да отомстит тебе за нее Аллах! Она ничего не сказала мне, но скрывала свое дело, пока не умерла, простив тебе; и когда она умирала, я была у нее, и она открыла глаза и сказала мне: «О жена моего дяди, да сочтет Аллах твоего сына неповинным за мою кровь и да не взыщет с него за то, что он со мной сделал! Аллах только перенес меня из преходящей обители здешней жизни в вечную обитель будущей жизни!» И я сказала ей: «О дочь моя, да сохранит он тебя и твою юность!» — и стала ее расспрашивать, почему она захворала, но она ничего не сказала, а потом улыбнулась и молвила: «О жена моего дяди, скажи твоему сыну, когда он захочет уйти туда, куда уходит каждый день, чтобы он, уходя оттуда, сказал такие два слова: «Верность прекрасна, измена дурна!» В этом моя защита для него, чтобы я была за него заступницей и при жизни и после смерти». Потом она дала мне для тебя одну вещь и заставила меня поклясться, что я тебе ее дам, только если увижу, что ты плачешь о ней и рыдаешь; и эта вещь у меня, и когда я увижу тебя в таком состоянии, как она сказала, я отдам ее тебе».

И я попросил: «Покажи мне ее», но моя мать не согласилась, а потом я отвлекся мыслью о наслаждениях и не вспоминал о смерти дочери моего дяди, так как был легкомыслен и хотел проводить целые ночи и дни у моей возлюбленной. И едва я поверил, что пришла ночь, как пошел в сад и нашел эту женщину точно на горячих сковородках от долгого ожидания.

И едва она меня увидела, как уцепилась за меня и поспешила броситься мне на шею и спросила про дочь моего дяди; а я ответил: «Она умерла, и мы устроили по ней поминанья и чтения Корана, и после ее смерти прошло уже четыре ночи, а сегодня — пятая».

И, услышав это, она закричала, заплакала и воскликнула: «Не говорила ли я тебе, что ты убил ее! Если бы ты рассказал мне о ней до ее смерти, я бы, наверное, вознаградила ее за милость, которую она мне сделала. Она сослужила мне службу и привела тебя ко мне, и если бы не она, мы бы с тобой не встретились. Я боюсь, что тебя постигнет несчастье за грех, который ты совершил с нею». — «Она сняла с меня вину перед смертью», — ответил я и рассказал ей о том, что сообщила мне мать; и тогда женщина воскликнула: «Ради Аллаха, когда пойдешь к твоей матери, узнай, что у нее за вещь!» — «Моя мать говорила, — сказал я, — что дочь моего дяди перед смертью дала ей поручение и сказала: «Когда твой сын захочет пойти в то место, куда он обычно уходит, скажи ему такие два слова: «Верность прекрасна, измена дурна».

И женщина, услышав это, воскликнула: «Да помилует ее Аллах великий! Она избавила тебя от меня, а я задумала причинить тебе вред. Но теперь я не стану вредить тебе и тебя расстраивать!» И я удивился этому и спросил: «Что ты хотела раньше со мною сделать, хотя между нами возникла любовь?» И она отвечала: «Ты влюблен в меня, но ты молод годами и прост и в твоем сердце нет обмана, так что ты не знаешь нашего коварства и козней. Будь она жива, она, наверное, была бы тебе помощницей, так как она виновница твоего спасения и спасла тебя от гибели. А теперь я дам тебе наставление: не говори, не заговаривай ни с кем из подобных нам, ни со старой, ни с молодой. Берегись и еще раз берегись: ты простак и не знаешь козней женщин и их коварства. Та, что толковала тебе знаки, умерла, и я боюсь, что ты попадешь в беду и не встретишь никого, кто бы спас тебя от нас после смерти дочери твоего дяди. О печаль моя по дочери твоего дяди! О, если бы я знала ее раньше ее смерти, чтобы воздать ей за добро, которое она мне сделала! Я навещу ее могилу, да помилует ее Аллах великий! Она скрыла свою тайну и не выдала того, что знала, и если бы не она, ты бы никогда не достиг меня. Я хочу от тебя одну вещь». — «Какую?» — спросил я; и она сказала: «Вот какую: приведи меня к ее могиле, чтобы я могла посетить ее гробницу, где она лежит, и написать на ней стихи». — «Завтра, если захочет Аллах великий», — ответил я, и затем я пролежал с нею эту ночь, и она через каждый час говорила мне: «О, если бы ты рассказал мне о дочери твоего дяди раньше ее смерти!» — «А что значат эти слова, которые она сказала: «Верность прекрасна, измена дурна»? — спросил я; но она мне не ответила. А когда настало утро, она поднялась и, взяв мешок с динарами, сказала мне: «Встань и покажи мне ее могилу, чтобы я могла ее посетить и написать на ней стихи. Я построю над могилой купол и призову на Азизу милость Аллаха, а эти деньги я раздам как милостыню за ее душу». — «Слушаю и повинуюсь», — отвечал я ей и затем пошел впереди нее, а она пошла за мною и стала раздавать милостыню, идя по дороге; и, подавая милостыню, она каждый раз говорила: «Это милостыня за душу Азизы, которая скрывала тайну, пока не выпила чашу гибели, но она не открыла тайны своей любви». И она все время раздавала деньги из мешка, говоря: «За душу Азизы», пока не вышло все, что было в мешке. И мы дошли до могилы, и, увидав могилу, она заплакала и бросилась на нее, а затем она вынула стальной резец и маленький молоточек и стала чертить тонким почерком по камню, лежавшему в изголовье гробницы. И она вывела на камне такие стихи:

Могилу увидел я в саду обветшалую,

     Цветов анемона семь на ней выросло.

Спросил: «Чья могила здесь?» Земля мне ответила:

     «Будь вежлив! В могиле той влюбленный покоится».

Я молвил: «Храни Аллах, о жертва любви, тебя,

     И дай тебе место он в раю, в вышних горницах».

Несчастны влюбленные! На самых могилах их

     Скопился прах низости, забыты людьми они.

Коль мог бы, вокруг тебя развел бы я пышный сад

     И всходы поил бы я слезами обильными.

И потом она ушла, плача, и я пошел с нею в сад, а она сказала мне: «Ради Аллаха, не удаляйся от меня никогда!» И я отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

И потом я усердно стал посещать ее и заходить к ней, и всякий раз, когда я у нее ночевал, она была со мной добра, и оказывала мне почет, и спрашивала о словах, которые дочь моего дяди, Азиза, сказала моей матери, а я повторял их ей. И я продолжал так жить, поедая, выпивая, сжимая, обнимая и меняя платье из мягких одежд, пока я не потолстел и не разжирел, и не было у меня ни заботы, ни печали, и я забыл о своей двоюродной сестре.

И так продолжалось целый год. А в начале нового года я пошел в баню, и привел себя в порядок, и надел роскошное платье, а выйдя из бани, я выпил кубок вина и стал нюхать благовоние моих одежд, облитых всевозможными духами, — и на сердце у меня было легко, и не знал я обманчивости времени и превратностей случая. А когда пришло время ужина, мне захотелось отправиться к той женщине, и я был пьян и не знал, куда мне идти. И я пошел к ней, и хмель увел меня в переулок, называемый переулком Начальника; и, проходя по этому переулку, я посмотрел и вдруг вижу: идет старуха, и в одной руке у нее горящая свеча, а в другой свернутое письмо. И я подошел к ней и вдруг вижу — она плачет и говорит такие стихи:

Посланник с прощением, приют и уют тебе!

     Приятно как речь твою мне слышать и сладостно!

О ты, что принес привет от нежно любимого,

     Аллах да хранит тебя, пока будет ветер дуть!

И, увидев меня, она спросила: «О дитя мое, умеешь ли ты читать?» И я ответил ей по своей болтливости: «Да, старая тетушка». И тогда она сказала: «Возьми это письмо и прочти мне его», — и подала мне письмо. И я взял письмо и развернул его и прочитал ей, и оказалось, что в этом письме содержится от отсутствующих привет любимым!

И, услышав это, старуха обрадовалась и развеселилась и стала благословлять меня, говоря: «Да облегчит Аллах твою заботу, как ты облегчил мою заботу!» — а затем она взяла письмо и прошла шага два. А мне приспело помочиться, и я сел на корточки, чтобы отлить воду, и потом поднялся, обтерся, опустил полы платья и хотел идти, — как вдруг старуха подошла ко мне и, наклонившись к моей руке, поцеловала ее и сказала: «О господин, да сделает господь приятной твою юность! Прошу тебя, пройди со мною несколько шагов до этих ворот. Я передала своим то, что ты сказал мне, прочтя письмо, но они мне не поверили; пройди же со мною два шага и прочти им письмо из-за двери и прими от меня праведную молитву». — «А что это за письмо?» — спросил я. «О дитя мое, — отвечала старуха, — оно пришло от моего сына, которого нет со мной уже десять лет. Он уехал с товарами и долго пробыл на чужбине, так что мы перестали надеяться и думали, что он умер, а потом, спустя некоторое время, к нам пришло от него это письмо. А у него есть сестра, которая плачет по нем в часы ночи и дня, и я сказала ей: «Он в добром здоровье»; но она не поверила и сказала: «Обязательно приведи ко мне кого-нибудь, кто прочитает это письмо при мне, чтобы мое сердце уверилось и успокоился мой ум». А ты знаешь, о дитя мое, что любящий склонен к подозрению; сделай же мне милость, пойди со мной и прочти это письмо, стоя за занавеской, а я кликну его сестру, и она послушает из-за двери. Ты облегчишь наше горе и исполнишь нашу просьбу; сказал ведь посланник Аллаха (да благословит его Аллах и да приветствует!): «Кто облегчит огорченному одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах сотню горестей»; а другое изречение гласит: «Кто облегчит брату своему одну горесть из горестей мира, тому облегчит Аллах семьдесят две горести из горестей дня воскресенья». Я направилась к тебе, не обмани же моей надежды».

«Слушаю и повинуюсь, ступай вперед», — сказал я; и она пошла впереди меня, а я прошел за нею немного и пришел к воротам красивого большого дома (а ворота его были выложены полосами красной меди). И я остановился за воротами, а старуха крикнула по-иноземному; и не успел я очнуться, как прибежала какая-то женщина с легкостью и живостью, и платье ее было подобрано до колен, и я увидел пару ног, смущающих мысли и взор.

И ноги ее, подобные двум мраморным столбам, были украшены золотыми браслетами, усыпанными драгоценными камнями. А эта женщина засучила рукава до подмышек и обнажила руки, так что я увидел ее белые запястья, а на руках ее была пара браслетов на замках с большими жемчужинами и на шее ожерелье из дорогих камней. И в ушах ее была пара жемчужных серег, а на голове платок из полосатой парчи, окаймленный дорогими камнями; и она заткнула концы рубашки за пояс, как будто бы только что работала. И, увидав ее, я был ошеломлен, так как она походила на сияющее солнце, а она сказала нежным и ясным голосом, слаще которого я не слышал: «О матушка, это он пришел читать письмо?» — «Да», — отвечала старуха. И тогда девушка протянула мне руку с письмом, а между нею и дверью было с полшеста расстояния, и я вытянул руку, желая взять у нее письмо, и просунул в дверь голову и плечи, чтобы приблизиться к ней и прочесть письмо; и не успел я очнуться, как старуха уперлась головой мне в спину и втолкнула меня (а письмо было у меня в руке), и, сам не знаю как, я оказался посреди дома и очутился в проходе. А старуха вошла быстрее разящей молнии, и у нее только и было дела, что запереть ворота. Женщина же, увидев, что я внутри дома, подошла ко мне и прижала меня к груди и опрокинула на землю, и села на меня верхом и так сжала мне живот руками, что я обмер, а затем она обхватила меня руками, и я не мог от нее освободиться, потому что она меня сильно сжала. И потом она повела меня (а старуха шла впереди с зажженной свечой), и мы миновали семь проходов, и после того она пришла со мною в большую комнату с четырьмя портиками, под которыми могли бы играть в мяч всадники. И тогда она отпустила меня и сказала: «Открой глаза!» И я открыл глаза, ошеломленный оттого, что она меня так сильно сжимала и давила, и увидал, что комната целиком построена из прекраснейшего мрамора, и вся устлана шелком и парчой, и подушки и сиденья в ней такие же. И там были две скамейки из желтой меди и ложе из червонного золота, украшенное жемчугом и драгоценными камнями, и сиденья, и это был дом благоденствия, подходящий лишь для такого царя, как ты.

«О Азиз, — спросила она меня потом, — что тебе любезнее, смерть или жизнь?» — «Жизнь», — ответил я. И она сказала: «Если жизнь тебе любезнее, женись на мне». — «Мне отвратительно жениться на такой, как ты», — воскликнул я, но она ответила: «Если ты на мне женишься, то спасешься от дочери Далилы-Хитрицы». — «А кто такая дочь Далилы-Хитрицы?» — спросил я; и она, смеясь, воскликнула: «Это та, с кем ты дружишь к сегодняшнему дню год и четыре месяца, да погубит ее Аллах великий и да пошлет ей того, кто сильнее ее! Клянусь Аллахом, не найдется никого коварнее ее! Сколько людей она убила до тебя и сколько натворила дел! Как это ты спасся от нее, продружив с нею все это время, и как она тебя не убила и не причинила тебе горя!»

Услышав ее слова, я до крайности удивился и воскликнул: «О госпожа моя, от кого ты узнала о ней?» — «Я знаю ее так, как время знает свои несчастья, — отвечала она, — но мне хочется, чтобы ты рассказал мне все, что у тебя с ней случилось, и я могла бы узнать, почему ты от нее спасся».

И я рассказал ей обо всем, что произошло у меня с той женщиной и с дочерью моего дяди Азизой, и она призвала на нее милость Аллаха, и глаза ее прослезились. Она ударила рукой об руку, услышав о смерти моей двоюродной сестры Азизы, и воскликнула: «На пути Аллаха погибла ее юность! Да воздаст тебе Аллах за нее добром! Клянусь Аллахом, о Азиз, она умерла, а между тем она — виновница твоего спасения от дочери Далилы-Хитрицы, и если бы не она, ты бы, наверное, погиб. Я боюсь за тебя из-за ее коварства, но мой рот закрыт, и я не могу говорить». — «Да, клянусь Аллахом, все это случилось», — сказал я. И она покачала головой и воскликнула: «Не найдется теперь такой, как Азиза!» — А перед смертью, — сказал я, — она завещала мне сказать той женщине два слова, не более, а именно: «Верность прекрасна, измена дурна».

Услышав это, женщина вскричала: «Клянусь Аллахом, о Азиз, эти-то два слова и спасли тебя от нее и от убиения ее рукой! Теперь мое сердце успокоилось за тебя: она уже тебя не убьет. Твоя двоюродная сестра выручила тебя и живая и мертвая. Клянусь Аллахом, я желала тебя день за днем, но не могла овладеть тобою раньше, чем теперь, когда я с тобою схитрила и хитрость удалась. Ты пока еще простак, не знаешь коварства женщин и хитростей старух». — «Нет, клянусь Аллахом!» — воскликнул я. И она сказала: «Успокой свою душу и прохлади глаза! Мертвый успокоен, а живому будет милость! Ты — красивый юноша, и я хочу иметь тебя только по установлениям Аллаха и его посланника (да благословит его Аллах и да приветствует!). Чего ты ни захочешь из денег или тканей, все быстро к тебе явится, и я не буду ничем утруждать тебя. И хлеб у меня тоже всегда испечен, и вода — в кувшине, и я только хочу от тебя, чтобы ты делал со мною то, что делает петух». — «А что делает петух?» — спросил я; и она засмеялась и захлопала в ладоши, и смеялась так сильно, что упала навзничь, а потом она села прямо и воскликнула: «О свет моих глаз, разве ты не знаешь ремесла петуха?» — «Нет, клянусь Аллахом, я не знаю ремесла петуха», — ответил я. И она сказала: «Вот ремесло петуха: ешь, пей и топчи!»

И я смутился от ее слов, а потом спросил: «Это ремесло петуха?» А она сказала: «Да, и теперь я хочу от тебя, чтобы ты затянул пояс, укрепил решимость и любил изо всей мочи». И она захлопала в ладоши и крикнула: «О матушка, приведи тех, кто у тебя находится». И вдруг старуха пришла с четырьмя правомочными свидетелями, неся кусок шелковой материи.

И она зажгла четыре свечи, а свидетели, войдя, приветствовали меня и сели; и тогда женщина встала и закрылась плащом и уполномочила одного из свидетелей заключить брачный договор. И они сделали запись, а женщина засвидетельствовала, что она получила все приданое, предварительное и последующее, и что на ее ответственности десять тысяч дирхемов моих денег, а затем она дала свидетелям их плату, и они ушли туда, откуда пришли. И тогда женщина ушла и, сняв с себя платье, пришла в тонкой рубашке, обшитой золотой каймой, и взяла меня за руку, и поднялась со мной на ложе, говоря: «В дозволенном нет срама».

А потом мы проспали до утра, и я хотел выйти, но вдруг она подошла и сказала, смеясь: «Ой, ой! ты думаешь, что входят в баню так же, как выходят из нее. Ты, наверное, считаешь меня такой же, как дочь Далилы-Хитрицы. Берегись таких мыслей! Ты ведь мой муж по писанию и установлению, а если ты пьян, то отрезвись и образумься! Этот дом, где ты находишься, открывается лишь на один день каждый год. Встань и посмотри на большие ворота».

И я подошел к большим воротам и увидел, что они заперты и заколочены гвоздями, и, вернувшись к ней, я рассказал ей, что они заколочены и заперты, а она сказала: «О Азиз, у нас хватит муки, крупы, плодов, гранатов, сахару, мяса, баранины, кур и прочего на много лет, и с этой минуты ворота откроются только через год. Я знаю, что ты увидишь себя выходящим отсюда не раньше чем через год». — «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!» — воскликнул я. И она сказала: «А чем же здесь тебе плохо, если ты знаешь ремесло петуха, о котором я тебе говорила?»

И она засмеялась, и я также засмеялся и послушался ее и сделал, что она сказала. И я стал у нее жить и исполнял ремесло петуха: ел, пил и любил, пока не прошел год — двенадцать месяцев. А когда год исполнился, она понесла от меня, и я получил через нее сына.

А в начале следующего года я услышал, что открывают ворота. И вдруг люди внесли хлебцы, муку и сахар. И я хотел выйти, но она сказала мне: «Потерпи до вечерней поры, и как вошел, так и выйди». И я прождал до вечерней поры и хотел выйти, испуганный и устрашенный, и вдруг она говорит: «Клянусь Аллахом, я не дам тебе выйти, пока не возьму с тебя клятву, что ты вернешься сегодня ночью, раньше чем запрут ворота».

Я согласился на это, и Она взяла с меня верные клятвы, мечом, священным списком и разводом, что я вернусь к ней, а потом я вышел от нее и отправился в тот сад. И я увидел, что ворота его открыты, как всегда, и рассердился и сказал про себя: «Я отсутствовал целый год и пришел внезапно и вижу, что здесь открыто, как прежде. Я обязательно войду и погляжу, прежде чем пойду к своей матери, — теперь ведь время вечернее».

И я вошел в сад и шел, пока не пришел в ту комнату, и я увидел, что дочь Далилы-Хитрицы сидит, положив голову на колени и подперев щеку рукою, и цвет ее лица изменился и глаза впали. И, увидев меня, она сказала: «Слава Аллаху за спасение!» — и хотела подняться, но упала от радости; и я устыдился ее и опустил голову. А потом я подошел к ней, поцеловал ее и спросил: «Как ты узнала, что я приду к тебе сегодня вечером?» — «Я не знала об этом, — сказала она. — Клянусь Аллахом, вот уж год, как я не ведаю вкуса сна и не вкушаю его! Каждую ночь я бодрствую в ожидании тебя, и это со мною случилось с того дня, как ты от меня ушел и я дала тебе платье из новой ткани и ты обещал, что сходишь в баню и придешь. Я просидела, ожидая тебя, первую ночь и вторую ночь, и третью ночь, а ты пришел только после такого долгого времени. Я постоянно жду твоего прихода, таково уж дело влюбленных. Я хочу, чтобы ты рассказал мне, почему ты отсутствовал весь этот год».

И я рассказал ей. И когда она узнала, что я женился, ее лицо пожелтело, а потом я сказал: «Я пришел к тебе сегодня вечером и уйду раньше, чем взойдет день». И она воскликнула: «Недостаточно ей того, что она устроила с тобой хитрость и вышла за тебя замуж и заточила у себя на целый год! Она еще взяла с тебя клятву разводом, что ты вернешься к ней этой ночью, раньше наступления дня, и ее душа не позволяет тебе повеселиться у твоей матери или у меня! Ей не легко, чтобы ты провел у кого-нибудь из нас одну ночь, вдали от нее, так каково же той, от кого ты ушел на целый год, хотя я и знала тебя раньше, чем она. Но да помилует Аллах дочь твоего дяди Азизу! С ней случилось то, что не случилось ни с кем, и она вынесла то, что никто не вынес, и умерла обиженная тобою. А это она защитила тебя от меня. Я думала, что ты меня любишь, и отпустила тебя, хотя могла и не дать тебе уйти целым и с жирком и была в силах тебя заточить и погубить».

И она горько заплакала, и разгневалась, и, вся ощетинившись, посмотрела на меня гневным взором. И когда я увидел ее такою, у меня затряслись поджилки, и я испугался ее, и она стала точно ужасная гуль, а я стал точно боб на огне. А потом она сказала: «Нет мне больше от тебя проку, после того как ты женился и у тебя появился ребенок; ты не годишься для дружбы со мною, так как мне будет польза только от холостого, а женатый мужчина — тот не приносит нам никакой пользы. Ты продал меня за этот вонючий пучок цветов! Клянусь Аллахом, я опечалю через тебя эту распутницу, и ты не достанешься ни мне, ни ей!»

Потом она издала громкий крик, и не успел я очнуться, как пришли десять невольниц и бросили меня на землю; и когда я оказался у них в руках, она поднялась, взяла нож и воскликнула: «Я зарежу тебя, как режут козлов, и это будет тебе самым малым наказанием за то, что ты сделал со мною и с дочерью твоего дяди раньше меня».

И, увидев, что я в руках ее невольниц и щеки мои испачканы пылью и рабыни точат нож, я уверился в своей смерти и воззвал к этой женщине о помощи, но она стала лишь еще более жестока и приказала невольницам скрутить меня. И они скрутили меня и, бросив на спину, сели мне на живот и схватили меня за голову, и две невольницы сели мне на колени, а две другие взяли меня за руки, она же встала с двумя невольницами и приказала им меня бить. И они били меня, пока я не обеспамятел и не ослаб мой голос, а очнувшись, я сказал про себя: «Поистине, умереть зарезанным лучше и легче, чем эти побои!» И я вспомнил слова дочери моего дяди, которая говорила: «Да избавит тебя Аллах от ее зла!» — и стал кричать и плакать, пока не прервался мой голос и у меня не осталось ни звука, ни дыхания. А потом она наточила нож и сказала невольницам: «Обнажите его!»

И вдруг владыка внушил мне произнести те слова, которые говорила дочь моего дяди и завещала мне сказать. «О госпожа, — воскликнул я, — разве ты не знаешь, что верность прекрасна, а измена дурна?» И, услышав это, она воскликнула и сказала: «Да помилуй тебя Аллах, о Азиза! Да воздаст ей Аллах за ее юность раем! Клянусь Аллахом, она была тебе полезна и при жизни и после смерти и спасла тебя от моих рук при помощи этих слов. Но я не могу отпустить тебя так и непременно должна оставить на тебе след, чтобы причинить горе этой распутнице и срамнице, которая спрятала тебя от меня». И она крикнула невольницам и велела им связать мне ноги веревкой, а затем сказала им: «Сядьте на него верхом!», и они это сделали. И тогда она ушла и вернулась с медной сковородкой, которую подвесила над жаровней с огнем и налила туда масла и поджарила в нем серу (а я был без чувств), и потом она подошла ко мне, распустила на мне одежду и перевязала мои срамные части веревкой и, схватив ее, подала ее двум невольницам и сказала: «Тяните за веревку!» И они потянули, а я потерял сознание, и от сильной боли я оказался в другом, нездешнем мире, а она пришла с железной бритвой и оскопила меня, так что я стал точно женщина. И затем она прижгла место отреза и натерла его порошком (а я все был без памяти), а когда я пришел в себя, кровь уже остановилась.

И женщина велела невольницам развязать меня и дала мне выпить кубок вина, а потом сказала: «Иди теперь к той, на которой ты женился и которая поскупилась отдать мне одну ночь! Да помилует Аллах дочь твоего дяди, которая была виновницей твоего спасения и не открыла своей тайны. Если бы ты не произнес ее слов, я наверное бы тебя зарезала! Уходи сейчас же, к кому хочешь! Мне нужно было от тебя только то, что я у тебя отрезала, а теперь у тебя не осталось для меня ничего. Мне нет до тебя охоты, и ты мне не нужен! Поднимайся, пригладь себе волосы и призови милость Аллаха на дочь твоего дяди!»

И она пихнула меня ногой, и я встал, но не мог идти, и я шел понемногу, пока не дошел до дому и, увидя, что двери открыты, я свалился в дверях и исчез из мира. И вдруг моя жена вышла и подняла меня, и внесла в комнату, и она увидела, что я стал как женщина. А я заснул и погрузился в сон и, проснувшись, увидал себя брошенным у ворот сада. Я поднялся, стеная и охая, и шел, пока не пришел к моему жилищу, и, войдя в него, я нашел мою мать плачущей по мне, и она говорила: «Узнаю ли я, дитя мое, в какой ты земле?» И я подошел и кинулся к ней, а она посмотрела на меня и, узнав меня, увидала, что я нездоров и мое лицо стало желтым и черным.

А я вспомнил о дочери моего дяди и о добре, которое она мне сделала, и уверился, что она меня любила, и заплакал, и моя мать тоже заплакала. «О дитя мое, твой отец умер», — сказала моя мать; и тогда я еще сильнее расстроился и так заплакал, что лишился чувств, а очнувшись, я посмотрел на то место, где сиживала дочь моего дяди, и снова заплакал и едва не лишился чувств от сильного плача.

И я продолжал так плакать и рыдать до полуночи; и моя мать сказала: «Твой отец уже десять дней как умер»; а я ответил ей: «Не стану никогда ни о ком думать, кроме дочери моего дяди! Я заслужил все то, что со мной случилось, раз я пренебрег ею, хотя она меня любила». — «Что же с тобой случилось?» — спросила моя мать. И я рассказал ей, что со мной произошло, и она немного поплакала, а затем она принесла мне кое-чего съестного, и я поел немного и выпил, и повторил ей свою повесть, рассказав обо всем, что мне выпало. И она воскликнула: «Слава Аллаху, что с тобой случилось только это и она тебя не зарезала!»

Потом мать принялась меня лечить и поить лекарствами, пока я не исцелился и не стал вполне здоров, и тогда она сказала мне: «О дитя мое, теперь я вынесу тебе то, что твоя двоюродная сестра положила ко мне на сохранение. Эта вещь принадлежит тебе, и Азиза взяла с меня клятву, что я не покажу тебе ее раньше, чем увижу, что ты вспоминаешь свою двоюродную сестру и плачешь и что разорвана твоя связь с другою. А теперь я знаю, что эти условия исполнились».

И она встала и, открыв сундук, вынула оттуда лоскут с изображением этой нарисованной газели (а это был тот лоскут, который раньше я подарил Азизе), и, взяв его, я увидел, что на нем написаны такие стихи:

Красавица, кто тебя нас бросить заставил?

     От крайней любви к тебе убит изможденный.

А если не помнишь нас с тех пор, как расстались мы,

     То мы — Аллах знает то! — тебя не забыли.

Ты мучишь жестокостью, но мне она сладостна;

      Подаришь ли мне когда с тобою свиданье?

И прежде не думал я, что страсть изнуряет нас

      И муку душе несет, пока не влюбился.

И только когда любовь мне сердце опутала,

      Я страсти стал пленником, едва ты взглянула.

Смягчились хулители, увидя любовь мою,

      А ты не жалеешь, Хинд, тобой изнуренных.

Аллахом, мечта моя, клянусь, не утешусь я,

      В любви коль погибну я — тебя не забуду!

Прочитав эти стихи, я горько заплакал и стал бить себя по щекам; а когда я развернул бумажку, из нее выпала другая записка, и, открыв ее, я вдруг увидел, что там написано: «Знай, о сын моего дяди, я освободила тебя от ответа за мою кровь и надеюсь, что Аллах поможет тебе соединиться с той, кого ты любишь. Но если с тобой случится что-нибудь из-за дочери Далилы-Хитрицы, не ходи опять к ней и ни к какой другой женщине и терпи свою беду. Не будь твой срок долгим, ты бы, наверное, давно погиб; но слава Аллаху, который назначил мой день раньше твоего дня. Привет мой тебе. Береги этот лоскут, на котором изображение газели; не оставляй его и не расставайся с ним: этот рисунок развлекал меня, когда тебя со мной не было. Заклинаю тебя Аллахом, если ты овладеешь той, что нарисовала газель, держись от нее вдали, не давай ей к тебе приблизиться и не женись на ней. Если же она не достанется тебе и ты не сможешь овладеть ею и не найдешь к ней доступа, не приближайся после нее ни к одной женщине. Знай, обладательница этой газели рисует одну газель ежегодно и посылает ее в отдаленнейшие страны, чтобы распространилась весть о ней и о прекрасной ее работе, которую бессильны исполнить жители земли. А к твоей возлюбленной, дочери Далилы-Хитрицы, попала эта газель, и она стала поражать ею людей и показывать ее им, говоря: «У меня есть сестра, которая это вышивает». А она лгунья, раз говорит это, разорви Аллах ее покров!

Вот тебе мое завещание, и я оставляю его тебе лишь потому, что знаю: мир будет для тебя тесен после моей смерти, и, может быть, ты удалишься из-за этого на чужбину и станешь ходить по странам и услышишь о той, что вышила этот образ; и тогда твоя душа пожелает узнать ее, и ты вспомнишь меня, но от этого не будет тебе пользы, и ты узнаешь мне цену только после моей смерти. И знай, что владелица этой газели — дочь царя Камфарных островов и госпожа благородных».

Прочитав этот листок и поняв его содержание, я заплакал, и моя мать заплакала из-за моих слез, и я все смотрел на листок и плакал, пока не пришла ночь. И я провел таким образом год, а через год купцы из моего города снарядились в путь (а это те люди, с которыми я еду в караване). И моя мать посоветовала мне собраться и поехать с ними: может быть, я развлекусь и уйдет моя печаль. «Расправь свою грудь и брось эту печаль и отлучись на год, два или три, пока вернется караван, быть может, твое сердце развеселится и прояснится твой ум», — сказала она и до тех пор уговаривала меня ласковыми словами, пока я не собрал своих товаров и не отправился с купцами.

А у меня никогда не высыхали слезы за все путешествие, и на всякой остановке, где мы останавливались, я развертывал этот лоскут и рассматривал газель на нем, вспоминая дочь моего дяди, и плакал о ней, как ты видишь. Она любила меня великой любовью и умерла в горести из-за меня, так как я сделал ей только зло, а она сделала мне только добро. И когда купцы вернутся, я вернусь вместе с ними, и моей отлучке исполнится целый год, который я провел в великой печали. Мои заботы и горести возобновились еще и оттого, что я проезжал через Камфарные острова, где хрустальная крепость, — а их семь островов и правит ими царь по имени Шахраман, у которого есть дочь Дунья. И мне сказали: «Она вышивает газелей, и та газель, которая у тебя, из ее вышивок». И когда я узнал об этом, моя тоска усилилась и я потонул в море размышлений, сжигаемый огнем, и стал плакать о себе, так как я сделался подобен женщине и мне уже не придумать никакой хитрости, раз у меня не осталось той принадлежности, что бывает у мужчин. И с тех пор, как я покинул Камфарные острова, глаза мои плачут и сердце мое печально; я уже долго в таком положении и не знаю, можно ли мне будет вернуться в мой город и умереть подле моей матери, или нет. Я уже насытился жизнью».

И он застонал и зажаловался и взглянул на изображение газели, и слезы побежали и потекли по его щекам.

«И вот моя повесть, о царь. Слышал ли ты рассказ диковиннее этого?» — спросил юноша, и Тадж аль-Мулук крайне удивился, и когда он услышал историю юноши, в его сердце вспыхнули огни из-за упоминания о Ситт Дунья и ее красоте.

РАССКАЗ О ДВУХ ВЕЗИРЯХ И АНИС АЛЬ-ДЖАЛИС

Сад пленённых сердец
Дошло до меня, о счастливый царь, — сказала Шахразада, — что был в Басре царь из царей, который любил бедняков и нищих, и был благосклонен к подданным, и одаривал из своих денег тех, кто верил в Мухаммеда, да благословит его Аллах и да приветствует! И звали его царь Мухаммед ибн Сулейман аз-Зейни, и у него было два везиря, один из которых прозывался аль-Муин ибн Сави, а другого звали аль-Фадл ибн Хакан. И аль-Фадл ибн Хакан был великодушнейший человек своего времени и вел хорошую жизнь, так что сердца соединились в любви к нему, и люди единодушно советовались с ним, и все молились о его долгой жизни — ибо в нем было чистое добро и он уничтожил зло и вред.

А везирь аль-Муин ибн Сави ненавидел людей и не любил добра, и в нем было одно зло. И люди, насколько они любили аль-Фадла ибн Хакана, настолько ненавидели аль-Муина ибн Сави.

И властью всемогущего случилось так, что царь Мухаммед ибн Сулейман аз-Зейни однажды сидел на престоле своего царства, окруженный вельможами правления, и позвал своего везиря аль-Фадла ибн Хакана, и сказал ему: «Я хочу невольницу, которой не было бы лучше в ее время, и чтобы она была совершенна по красоте, и превосходила бы других стройностью, и обладала похвальными качествами».

И вельможи правления сказали: «Такую найдешь только за десять тысяч динаров». И тогда султан кликнул своего казначея и сказал: «Отнеси десять тысяч динаров аль-Фадлу ибн Хакану!» — и казначей исполнил приказание султана.

А везирь ушел, после того как султан велел ему ходить каждый день на рынок и передать посредникам то, что мы говорили, и чтобы не продавали ни одной невольницы выше тысячи динаров ценою, пока ее не покажут везирю. И невольниц не продавали, прежде чем их покажут везирю, но никакая невольница, что попадала к ним, не нравилась ему.

В один из дней вдруг пришел ко дворцу везиря аль-Фадла ибн Хакана посредник и, увидя его на коне, въезжающим в царский дворец, схватил его стремя и сказал: «О господин, то, что отыскать было прежде благородное повеление, — готово!» И везирь воскликнул: «Ко мне с нею!» И посредник на некоторое время скрылся, и пришла с ним девушка стройная станом, с высокой грудью, насурьмленным оком и овальным лицом, с худощавым телом и тяжкими бедрами, в лучшей одежде, какая есть из одежд, и со слюной слаще патоки, и ее стан был стройнее гибких веток и речи нежнее ветерка на заре.

И когда везирь увидал ее, он был ею восхищен до пределов восхищения, а затем он обратился к посреднику и спросил его: «Сколько стоит эта невольница?» И тот ответил: «Цена за нее остановилась на десяти тысячах динаров, и ее владелец клянется, что эти десять тысяч динаров не покроют стоимости цыплят, которых она съела, и напитков, и одежд, которыми она наградила своих учителей, так как она изучила чистописание, и грамматику, и язык, и толкование Корана, и основы законоведения и религии, и врачевание, и времяисчисление, и игру на увеселяющих инструментах». — «Ко мне с ее господином!» — сказал везирь, и посредник привел его в тот же час и минуту, и вдруг оказывается — он человек из персиян, который прожил, сколько прожил, и судьба потрепала его, но пощадила.

«Согласен ли ты взять за эту невольницу десять тысяч динаров от султана Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейни?» — спросил везирь, и персиянин воскликнул: «Клянусь Аллахом, я предлагаю ее султану ни за что — это для меня обязательно!» И тогда везирь велел принести деньги, и их принесли и отвесили персиянину.

И работорговец подошел к везирю и сказал ему: «С разрешения нашего владыки везиря, я скажу!» — «Подавай, что у тебя есть!» — ответил везирь, и торговец сказал: «По моему мнению, лучше тебе не приводить этой девушки к султану в сегодняшний день: она прибыла из путешествия, и воздух над нею сменился, и путешествие поистерло ее. Но оставь ее у себя во дворце на десять дней, пока она не придет в обычное состояние, а потом сведи ее в баню, одень ее в наилучшие одежды и отведи ее к султану — тебе будет при этом полнейшее счастье».

И везирь обдумал слова работорговца и нашел их правильными. Он привел девушку к себе во дворец, и отвел ей отдельное помещение, и каждый день выдавал ей нужные кушанья, напитки и прочее, и она провела таким образом некоторое время.

А у везиря аль-Фадла ибн Хакана был сын, подобный луне, когда она появится, с лицом как месяц и румяными щеками, с родинкой, словно точка амбры, и с зеленым пушком. И юноша не знал об этой невольнице, а его отец научил ее и сказал: «О дочь моя, знай, что я купил тебя только как наложницу для царя Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейни, а у меня есть сын, который не оставался на улице один с девушкой без того, чтобы не иметь с нею дело. Будь же с ним настороже и берегись показать ему твое лицо и дать ему услышать твои речи». И девушка отвечала ему: «Слушаю и повинуюсь!» И он оставил ее и удалился.

А по предопределенному велению случилось так, что девушка в один из дней пошла в баню, что была в их жилище, и одна из невольниц вымыла ее, и она надела роскошные платья, так что увеличилась ее красота и прелесть, и вошла к госпоже, жене везиря, и поцеловала ей руку, и та сказала: «На здоровье, Анис аль-Джалис! Хороша эта баня?» — «О госпожа, — отвечала она, — мне недоставало только твоего присутствия там». И тогда госпожа сказала невольницам: «Пойдемте в баню!» — и те ответили: «Внимание и повиновение!» И они поднялись, и их госпожа меж ними, и она поручила двери той комнаты, где находилась Анис аль-Джалис, двум маленьким невольницам и сказала им: «Не давайте никому войти к девушке!» И они отвечали: «Внимание и повиновение!»

И когда Анис аль-Джалис сидела в комнате, сын везиря, а звали его Нур ад-Дин Али, вдруг пришел и спросил о своей матери и о девушке, и невольницы ответили: «Они пошли в баню».

А невольница Анис аль-Джалис услыхала слова Нур ад-Дина Али, сына везиря, будучи внутри комнаты, и сказала про себя: «Посмотреть бы, что это за юноша, о котором везирь говорил мне, что он не оставался с девушкой на улице без того, чтобы не иметь с ней дело! Клянусь Аллахом, я хочу взглянуть на него!» И поднявшись (а она была только что из бани), она подошла к двери комнаты и посмотрела на Нур ад-Дина Али, и вдруг оказывается — это юноша, подобный луне в полнолуние. И взгляд этот оставил после себя тысячу вздохов, и юноша бросил взгляд и взглянул на нее взором, оставившим после себя тысячу вздохов, и каждый из них попал в сети любви к другому.

И юноша подошел к невольницам и крикнул на них, и они убежали от него и остановились вдалеке, глядя, что он сделает. И вдруг он подошел к двери комнаты, открыл ее, и вошел к девушке, и сказал ей: «Тебя мой отец купил для меня?» И она ответила: «Да», — и тогда юноша подошел к ней (а он был в состоянии опьянения), и взял ее ноги, и положил их себе вокруг пояса, а она сплела руки на его шее и встретила его поцелуями, вскрикиваниями и заигрываниями, и он стал сосать ей язык, и она сосала ему язык, и он уничтожил ее девственность.

И когда невольницы увидали, что их молодой господин вошел к девушке Анис аль-Джалис, они закричали и завопили, а юноша уже удовлетворил нужду и вышел, убегая и ища спасения, и бежал, боясь последствий того дела, которое он сделал. И услышав вопли девушек, их госпожа поднялась, и вышла из бани (а пот капал с нее), и спросила: «Что это за вопли в доме? — и, подойдя к двум невольницам, которых она посадила у дверей комнаты, она воскликнула: — Горе вам, что случилось?» И они, увидав ее, сказали: «Наш господин Нур ад-Дин пришел к нам и побил нас, и мы убежали от него, а он вошел к Анис аль-Джалис и обнял ее, и мы не знаем, что он сделал после этого. А когда мы кликнули тебя, он убежал». И тогда госпожа подошла к Анис аль-Джалис и спросила ее: «Что случилось?» — и она отвечала: «О госпожа, я сижу, и вдруг входит ко мне красивый юноша и спрашивает: «Тебя купил для меня отец?» И я отвечала: «Да!» — и клянусь Аллахом, госпожа, я думала, что его слова правда, — и тогда он подошел ко мне и обнял меня». — «А говорил он тебе еще что-нибудь, кроме этого?» — спросила ее госпожа, и она ответила: «Да, и он взял от меня три поцелуя». — «Он не оставил тебя, не обесчестив!» — воскликнула госпожа, и потом заплакала, и стала бить себя по лицу, вместе с невольницами, боясь за Нур ад-Дина, чтобы его не зарезал отец.

И пока это происходило, вдруг вошел везирь и спросил в чем дело, и его жена сказала ему: «Поклянись мне, что то, что я скажу, ты выслушаешь!» — «Хорошо», — отвечал везирь. И она повторила ему, что сделал его сын, и везирь опечалился, и порвал на себе одежду, и стал бить себя по лицу, и выщипал себе бороду. И его жена сказала: «Не убивайся, я дам тебе из своих денег десять тысяч динаров, ее цену». И тогда везирь поднял к ней голову и сказал: «Горе тебе, не нужно мне ее цены, но я боюсь, что пропадет моя душа и мое имущество». — «О господин мой, а как же так?» — спросила она. И везирь сказал: «Разве ты не знаешь, что за нами следит враг, которого зовут аль-Муин ибн Сави? Когда он услышит об этом деле, он пойдет к султану и скажет ему: «Твой везирь, который, как ты говоришь, тебя любит, взял у тебя десять тысяч динаров и купил на них девушку, равной которой никто не видел, и когда она ему понравилась, он сказал своему сыну: «Возьми ее, у тебя на нее больше прав, чем у султана». И он ее взял и уничтожил ее девственность. И вот эта невольница у него». И царь скажет: «Ты лжешь!» — а он ответит царю: «С твоего позволения, я ворвусь к нему и приведу ее тебе». И царь прикажет ему это сделать, и он обыщет дом, и заберет девушку, и приведет ее к султану, а тот спросит ее, и она не сможет отрицать, и аль-Муин скажет: «О господин, ты знаешь, что я тебе искренний советчик, но только нет мне у вас счастья». И султан изуродует меня, а все люди будут смотреть на это, и пропадет моя душа». И жена везиря сказала ему: «Не дай никому узнать об этом — это дело случилось втайне — и вручи свое дело Аллаху в этом событии». И тогда сердце везиря успокоилось.

Вот что было с везирем. Что же касается Нур ад-Дина Али, то он испугался последствий своего поступка и проводил весь день в садах, а в конце вечера он приходил к матери и спал у нее, а перед утром вставал и уходил в сад. И так он поступал месяц, не показывая отцу своего лица. И его мать сказала его отцу: «О господин, погубим ли мы девушку и погубим ли сына? Если так будет продолжаться, то он уйдет от нас». — «А как же поступить?» — спросил ее везирь. И она сказала: «Не спи сегодня ночью и, когда он придет, схвати его — и помиритесь. И отдай ему девушку — она любит его, и он любит ее, а я дам тебе ее цену».

И везирь подождал до ночи, и, когда пришел его сын, он схватил его и хотел его зарезать, но мать Нур ад-Дина настигла его и спросила: «Что ты хочешь с ним сделать?» — «Я зарежу его», — отвечал везирь, и тогда сын спросил своего отца: «Разве я для тебя ничтожен?» И глаза везиря наполнились слезами, и он воскликнул: «О дитя мое, как могло быть для тебя ничтожно, что пропадут мои деньги и моя душа?» И юноша отвечал: «Послушай, о батюшка, что сказал поэт:

Пусть я грешник, но мудрые грешных прощали,

Ведь имели они снисхожденье к греху.

Как враги твои могут избегнуть печали,

Если все они в бездне, а ты наверху?»

И тогда везирь поднялся с груди своего сына и сказал: «Дитя мое, я простил тебя!» — и его сердце взволновалось, а сын его поднялся и поцеловал руку своего отца, и тот сказал: «О дитя мое, если бы я знал, что ты будешь справедлив к Анис аль-Джалис, я бы подарил ее тебе». — «О батюшка, как мне не быть к ней справедливым?» — спросил Нур ад-Дин.

И везирь сказал: «Я дам тебе наставление, дитя мое: не бери, кроме нее, жены или наложницы и не продавай ее». — «Клянусь тебе, батюшка, что я ни на ком, кроме нее, не женюсь и не продам ее», — отвечал Нур ад-Дин, и дал в этом клятву, и вошел к невольнице, и прожил с нею год. И Аллах великий заставил царя забыть случай с этой девушкой.

Что же касается аль-Муина ибн Сави, то до него дошла весть об этом, но он не мог говорить из-за положения везиря при султане.

А когда прошел год, везирь аль-Фадл ибн Хакан отправился в баню и вышел оттуда вспотевший, и его ударило воздухом, так что он слег на подушки, и бессонница его продлилась, и слабость растеклась по нему.

И тогда он позвал своего сына Нур ад-Дина Али и, когда тот явился, сказал ему: «О сын мой, знай, что удел распределен и срок установлен, и всякое дыхание должно испить чашу смерти… О дитя мое, — сказал он потом, — нет у меня для тебя наставления, кроме того, чтобы бояться Аллаха, и думать о последствиях дел, и заботиться о девушке Анис аль-Джалис». — «О батюшка, — сказал Нур ад-Дин, — кто же равен тебе? Ты был известен добрыми делами, и за тебя молились на кафедрах!» И везирь сказал: «О дитя мое, я надеюсь, что Аллах меня примет!» И затем он произнес оба исповедания и был приписан к числу людей блаженства.

И тогда дворец перевернулся от воплей, и весть об этом дошла до султана, и жители города услышали о кончине аль-Фадла ибн Хакана, и заплакали о нем дети в школах. И его сын Нур ад-Дин Али поднялся и обрядил его, и явились эмиры, везири, вельможи царства и жители города, и в числе присутствующих на похоронах был везирь аль-Муин ибн Сави.

И когда схоронили аль-Фадла ибн Хакана в земле и вернулись друзья и родные, Нур ад-Дин тоже вернулся со стенаниями и плачем. И он пребывал в глубокой печали об отце долгое время, и в один из дней, когда он сидел в доме своего отца, вдруг кто-то постучал в дверь. И Нур ад-Дин Али поднялся и отворил дверь, и вошел один из сотрапезников и друзей его отца, и поцеловал Нур ад-Дину руку, и сказал: «О господин мой, кто оставил после себя подобного тебе, тот не умер, и таков же был исход для господина первых и последних. О господин, успокой свою душу и оставь печаль!»

И тогда Нур ад-Дин перешел в покои, предназначенные для сидения с гостями, и перенес туда все, что было нужно, и у него собрались друзья, и он взял туда свою невольницу. И к нему сошлись десять человек из детей купцов, и он принялся есть кушанья и пить напитки, и обновлял трапезу за трапезой, и стал одарять гостей и проявлять щедрость.

И тогда пришел к нему его поверенный и сказал ему: «О господин мой, Нур ад-Дин, разве не слышал ты слов кого-то: «Кто тратит не считая — обеднеет не зная». О господин, эти значительные траты и богатые подарки уничтожают деньги».

И когда Нур ад-Дин Али услышал от своего поверенного эти слова, он посмотрел на него и ответил: «Из все то, что ты сказал, я не буду слушать ни слова! Я слышал, как поэт говорил:

Если я скопидом и богатствам слуга,

Пусть отсохнет рука, охромеет нога!

Разве кто-то от щедрости умер в позоре?

Разве слава скупца хоть кому дорога?

Знай, о поверенный, — прибавил он, — я хочу, чтобы, если у тебя осталось достаточно мне на обед, ты не отягощал меня заботой об ужине».

И поверенный ушел от него своей дорогой, а Нур ад-Дин Али предался наслаждениям, ведя приятнейшую жизнь, как и прежде, и всякому из его сотрапезников, кто ему говорил: «Эта вещь прекрасна!» — он отвечал: «Она твоя как подарок». А если другой говорил: «О господин мой, такой-то дом красив!» — Нур ад-Дин отвечал ему: «Он подарок тебе».

И Нур ад-Дин до тех пор устраивал для них трапезу в начале дня и трапезу в конце дня, пока не провел таким образом год. А через год, однажды, он сидел и вдруг слышит: девушка Анис Аль-Джалис произносит стихи:

В довольстве живя, ты, конечно, доволен был всем,

Судьбы не страшился, о зле и не думал совсем,

Ночами, не видя опасности, стал ты беспечным,

Но ясные ночи угрозу таят между тем.

И только она кончила говорить стихотворение, как постучали в дверь, и Нур ад-Дин поднялся, и кто-то из его сотрапезников последовал за ним, а он не знал этого. И открыв дверь, Нур ад-Дин Али увидел своего поверенного и спросил его: «Что случилось?» И поверенный отвечал: «О господин мой, то, чего я боялся, — произошло». — «А как так?» — спросил Нур ад-Дин, и поверенный ответил: «Знай, что у меня в руках не осталось ничего, что бы стоило дирхем, или меньше, или больше, и вот тетради с расходами, которые я произвел, и записи о твоем первоначальном имуществе». И услышав эти слова, Нур ад-Дин Али опустил голову к земле и воскликнул: «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!»

Когда же этот человек, который тайком последовал за ним, чтобы послушать, услыхал слова поверенного, он вернулся к своим друзьям и сказал: «Что станем делать? Нур ад-Дин Али разорился». И тут вернулся Нур ад-Дин Али к ним, они ясно увидели у него на лице огорчение, и тут один из сотрапезников поднялся на ноги, посмотрел на хозяина дома и спросил: «О господин, может быть, ты разрешишь мне уйти?» — «Почему это ты уходишь сегодня?» — спросил Нур ад-Дин, и гость ответил: «Моя жена рожает, и я не могу быть вдали от нее. Мне хочется пойти к ней и посмотреть ее». И Нур ад-Дин позволил ему.

Тогда встал другой и сказал: «О господин мой Нур ад-Дин, мне хотелось бы сегодня быть у брата, — он справляет обрезание своего сына».

И каждый стал отпрашиваться, с помощью выдумки, и уходил своей дорогой, пока не ушли все, и Нур ад-Дин Али остался один.

И тогда он позвал свою невольницу и сказал ей: «О Анис аль-Джалис, не видишь ты, что меня постигло?» И рассказал ей, о чем говорил ему поверенный. А она отвечала: «О господин, уже много ночей назад намеревалась я сказать тебе об этих обстоятельствах, но услышала, что ты произнес такие стихи:

Коль мир этот щедро дарит тебе множество благ,

Будь щедрым с другими, покуда не канешь во мрак.

Покуда живешь ты, добра не погубят щедроты.

Коль жизнь завершилась, ее не продлишь ты никак.

И когда я услышала, что ты произносишь эти стихи, я промолчала и не обратила к тебе речи».

«О Анис аль-Джалис, — сказал ей Нур ад-Дин Али, — ты знаешь, что я раздарил свои деньги только друзьям, а они оставили меня ни с чем, но я думаю, что они не покинут меня без помощи». — «Клянусь Аллахом, — отвечала Анис аль-Джалис, — тебе не будет от них никакой пользы».

И тогда Нур ад-Дин воскликнул: «Я сейчас же пойду и постучусь к ним в дверь, быть может, мне что-нибудь от них достанется, и я сделаю это основой своих денег и стану на них торговать, и оставлю развлечения и забавы».

И в тот же час и минуту он встал и шел не останавливаясь, пока не пришел в тот переулок, где жили его десять друзей (а все они жили в этом переулке). И он подошел к первым воротам и постучал, и к нему вышла невольница и спросила его: «Кто ты?» — и он отвечал ей: «Скажи твоему господину: Нур ад-Дин Али стоит у двери и говорит тебе: «Твой раб целует тебе руки и ожидает твоей милости». И невольница вошла и уведомила своего господина, но тот крикнул ей: «Воротись, скажи ему: «Его нет!» И невольница вернулась к Нур ад-Дину и сказала ему: «О господин, моего господина нет».

И Нур ад-Дин пошел, говоря про себя: «Если этот сын прелюбодеяния, и отрекся от себя, то другой не будет сыном прелюбодеяния». И он подошел к воротам второго друга и сказал то же, что говорил в первый раз, но тот тоже оказался отсутствующим, и тогда Нур ад-Дин произнес:

Все, увы, отвернулись, и тот, кто душой был широк,

Кто встречал угощеньем, едва ты ступал на порог.

А произнеся этот стих, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я непременно испытаю их всех: может быть, среди них будет один, кто заступит место их всех!» И он обошел этих десятерых, но никто из них не открыл ему двери, и не показался ему, и не разломил перед ним лепешки, и тогда Нур ад-Дин произнес:

Удачей отмеченный, ты привлекаешь людей,

Как дерево в пору, когда созревают плоды.

Плоды оборвут, и вблизи никого не найдешь,

А дерево чахнет, страдает в жару без воды.

Где взять одного благородного из десяти?

Бездушным позор, да погибнут в пучине беды!

Потом он вернулся к своей невольнице (а его горе увеличилось), и она сказала ему: «О господин, не говорила ли я, что они не принесут тебе никакой пользы!» И Нур ад-Дин отвечал: «Клянусь Аллахом, никто из них не показал мне своего лица, и ни один из них не признал меня». И тогда она сказала: «О господин, продавай домашнюю утварь и посуду, пока Аллах великий не приуготовит тебе чего-нибудь, и проживай одно за другим».

И Нур ад-Дин продавал, пока не продал всего, что было в доме, и у него ничего не осталось, и тогда он посмотрел на Анис аль-Джалис и спросил ее: «Что же будем делать теперь?» — «О господин, — отвечала она, — мое мнение, что тебе следует сейчас же встать, и пойти со мною на рынок, и продать меня. Ты ведь знаешь, что твой отец купил меня за десять тысяч динаров; быть может, Аллах пошлет тебе цену близкую к этой, а когда Аллах предопределит нам быть вместе, мы будем вместе».

«О Анис аль-Джалис, — отвечал Нур ад-Дин, — клянусь Аллахом, мне нелегко расстаться с тобою на одну минуту». И она сказала ему: «Клянусь Аллахом, о господин мой, и мне тоже, но у необходимости свои законы, как сказал поэт:

Нас порою идти заставляет нужда

По стезе, где иные умрут со стыда.

И когда бы несчастия не вынуждали,

На такое никто б не пошел никогда».

И тогда Нур ад-Дин поднялся на ноги, и взял Анис аль-Джалис (а слезы текли у него по щекам, как дождь), и произнес языком своего состояния:

Погодите, вы мне на прощанье даруйте хоть взгляд!

Им утешится сердце, в разлуке вкусившее яд,

Но когда вам для этого надо немного усилий,

Не насилуйте душу, уж лучше погибну стократ.

А затем он пошел, и привел Анис аль-Джалис на рынок, и отдал ее посреднику, сказав ему: «О хаджи Хасан, знай цену того, что ты будешь предлагать». И посредник спросил: «Это не Анис аль-Джалис, которую твой отец купил у меня за десять тысяч динаров?» И тот сказал: «Да!»

Тогда посредник отправился к купцам, но увидал, что не все они собрались, и подождал, пока сошлись все купцы и рынок наполнился невольницами всех родов: из турчанок, франкских девушек, черкешенок, абиссинок, нубиянок, текрурок, гречанок, татарок, грузинок и других. И увидав, что рынок полон, посредник поднялся на ноги, и выступил вперед, и крикнул: «О купцы, о денежные люди, не все, что кругло, — орех, и не все, что продолговато, — банан; не все красное — мясо, и не все белое — жир! О купцы, у меня эта единственная жемчужина, которой нет цены. Сколько же мне выкрикнуть за нее?» — «Кричи четыре тысячи динаров и пятьсот», — сказал один из купцов, и зазыватель открыл ворота торга четырьмя тысячами и пятьюстами динаров.

И когда он произносил эти слова, вдруг везирь аль-Муин ибн Сави прошел по рынку, и, увидав Нур ад-Дина Али, который стоял в конце рынка, он произнес про себя: «Что это сын ибн Хакана стоит здесь? Разве осталось у этого висельника что-нибудь, на что покупать невольниц?» И он посмотрел кругом и услышал зазывателя, который стоял на рынке и кричал, а купцы стояли вокруг него, и тогда везирь сказал про себя: «Я думаю, он, наверное, разорился и привел невольницу Анис аль-Джалис, чтобы продать ее».

«О, как освежает она мое сердце!» — подумал он потом и позвал зазывателя, и тот подошел к нему и поцеловал перед ним землю, а везирь сказал: «Я хочу ту невольницу, которую ты предлагаешь».

И зазыватель не мог прекословить и ответил ему: «О господин, во имя Аллаха!» — и вывел невольницу вперед и показал ее везирю.

И она понравилась ему, и он спросил: «О Хасан, сколько тебе давали за эту невольницу?» — «Четыре тысячи и пятьсот динаров, чтобы открыть торги», — отвечал посредник. И аль-Муин крикнул: «Подать мне четыре тысячи пятьсот динаров!»

Когда купцы услыхали это, никто из них не хотел набавить ни дирхема, наоборот, они отошли, так как знали несправедливость везиря. А аль-Муин ибн Сави посмотрел на посредника и сказал ему: «Что же ты стоишь? Пойди предложи от меня четыре тысячи динаров, а тебе будет пятьсот динаров».

И посредник подошел к Нур ад-Дину и сказал: «О господин, пропала твоя невольница ни за что!» — «Как так?» — спросил тот, и посредник сказал: «Мы открыли торг за нее с четырех тысяч пятисот динаров, но пришел этот злодей аль-Муин ибн Сави, который проходил по рынку, и когда он увидел эту невольницу, она понравилась ему, и он сказал мне: «Предложи от меня четыре тысячи динаров, и тебе будет пятьсот динаров». Я думаю, он, наверное, узнал, что эта невольница твоя, и если он сейчас отдаст тебе за нее деньги — будет хорошо, но я знаю — он, по своей несправедливости, напишет тебе бумажку с переводом на кого-нибудь из своих управителей, а потом пошлет к ним, вслед за тобою, человека, который им скажет: «Не давайте ему ничего». И всякий раз, как ты пойдешь искать с них, они станут говорить тебе: «Сейчас мы тебе отдадим», — и будут поступать с тобою таким образом один день за другим, а у тебя гордая душа. Когда же им наскучат твои требования, они скажут: «Покажи нам бумажку», — и возьмут от тебя бумажку и порвут ее, и деньги за невольницу у тебя пропадут».

И услышав от посредника эти слова, Нур ад-Дин Али посмотрел на него и сказал: «Как же поступить?» И посредник ответил: «Я дам тебе один совет, и если ты его от меня примешь, тебе будет полнейшее счастье». — «Что же это?» — спросил Нур ад-Дин. «Ты пойдешь сейчас ко мне, когда я буду стоять посреди рынка, — отвечал посредник, — и возьмешь у меня из рук невольницу, и ударишь ее, и скажешь: «О девка, я сдержал клятву, которую дал, и привел тебя на рынок, так как поклялся тебе, что ты непременно будешь выведена на рынок и посредник станет предлагать тебя!» И если ты это сделаешь, может быть, везирь и все люди попадутся на эту хитрость и подумают, что ты привел ее на рынок только для того, чтобы выполнить клятву». — «Вот это правильно!» — воскликнул Нур ад-Дин.

Потом посредник покинул его, и пошел на середину рынка, и, взяв невольницу за руку, сделал знак везирю аль-Муину ибн Сави и сказал: «О господин, вот ее владелец подходит». А Нур ад-Дин пришел, и вырвал из его рук невольницу, и ударил ее, и воскликнул: «Горе тебе, о девка, я привел тебя на рынок, чтобы сдержать клятву! Иди домой и не перечь мне другой раз! Горе тебе! Нужны мне за тебя деньги, чтобы я стал продавать тебя! Если бы я продал домашнюю утварь, я выручил бы много больше, чем твоя цена».

А везирь аль-Муин ибн Сави, увидав Нур ад-Дина, сказал ему: «Горе тебе, разве у тебя еще осталось что-нибудь, что продается или покупается?» И аль-Муин ибн Сави хотел броситься на него, и тут купцы посмотрели на Нур ад-Дина (а они все любили его), и он сказал им: «Вот я перед вами, и вы знаете, как он жесток!» А везирь воскликнул: «Клянусь Аллахом, если бы не вы, я бы наверное убил его!» И все купцы показали Нур ад-Дину знаком глаза: «Разделайся с ним!» — и сказали: «Ни один из нас не встанет между ним и тобою».

Тогда Нур ад-Дин подошел к везирю ибн Сави (а Нур ад-Дин был храбрец), и стащил везиря с седла, и бросил его на землю. А тут была месилка для глины, и везирь упал в нее, и Нур ад-Дин стал его бить и колотить кулаками, и один из ударов пришелся ему по зубам, так что борода везиря окрасилась его кровью.

А с везирем было десять невольников, и когда они увидали, что с их господином делают такие дела, они схватились руками за рукоятки своих мечей и хотели обнажить их и броситься на Нур ад-Дина Али, чтобы разрубить его, но тут люди сказали невольникам: «Этот — везирь, а тот — сын везиря. Может быть, они в другое время помирятся, и вы будете ненавистны и тому и другому; а может быть, аль-Муину достанется ваш удар, и вы умрете самой гадкой смертью. Рассудительней будет вам не вставать между ними».

И когда Нур ад-Дин кончил бить везиря, он взял свою невольницу и пошел к себе домой, а что касается везиря, то он тотчас же ушел, и его платье стало трех цветов: черное от глины, красное от крови и пепельное от грязи.

И увидав себя в таком состоянии, он взял кусок циновки, и накинул ее себе на шею, и взял в руки два пучка хальфы, и отправился, и пришел к замку, где был султан, и закричал: «О царь времени, обиженный, обиженный!»

И его привели перед лицо султана, тот всмотрелся и вдруг видит — это старший везирь! «О везирь, — спросил султан, — кто сделал с тобою такие дела?» И везирь заплакал, и зарыдал, и произнес: «О господин, со всеми, кто тебя любит и служит тебе, бывает так!» И султан воскликнул: «Горе тебе, скорее скажи мне, как это с тобой случилось и кто сделал с тобою эти дела, когда уважение к тебе есть уважение ко мне!»

«Знай, о господин, — ответил везирь, — что я сегодня вышел на рынок, чтобы купить себе рабыню-стряпуху, и увидал на рынке девушку, лучше которой я не видел в жизни. И я хотел купить ее для нашего владыки-султана и спросил посредника про нее и про ее господина, и посредник сказал мне, что она принадлежит Али, сыну Аль-Фадла ибн Хакана. А наш владыка-султан дал раньше его отцу десять тысяч динаров, чтобы купить на них красивую невольницу, и он купил эту невольницу, и она ему понравилась, и он поскупился на нее для владыки нашего султана и отдал ее своему сыну. И когда его отец умер, этот сын продавал все какие у него были владения, и сады, и посуду, пока не разорился, и он привел невольницу на рынок, намереваясь ее продать, и купцы прибавляли за нее, пока ее цена не дошла до четырех тысяч динаров. И тогда я подумал про себя: «Куплю эту невольницу для нашего владыки-султана — ведь деньги за нее поначалу были от него», — и сказал: «О дитя мое, возьми от меня ее цену — четыре тысячи динаров». И когда он услышал мои слова, он посмотрел на меня и сказал: «О скверный старец, я продам ее евреям и христианам, но тебе ее не продам!» И я сказал: «Я покупаю ее не для себя, я ее покупаю для нашего владыки-султана, властителя нашего благоденствия». И услышав от меня эти слова, он рассердился, и потянул меня, и сбросил с коня, хотя я дряхлый старец, и бил меня своей рукой, и колотил, пока не сделал меня таким, как ты видишь. И всему этому я подвергся лишь потому, что я пошел купить для тебя эту невольницу».

И везирь кинулся на землю и стал плакать, и, когда султан увидал, в каком он состоянии, и услышал его слова, жила гнева вздулась у него между глаз. И он обернулся к вельможам царства, и вдруг перед ним встали сорок человек, разящие мечами, и султан сказал им: «Сейчас же идите к дому Али ибн Хакана, разграбьте и разрушьте его, и приведите ко мне Али и невольницу со скрученными руками, и волоките их лицами вниз, и приведите ко мне обоих!»

И они отвечали: «Внимание и повиновение!» — и надели оружие, и собрались идти к дому Али Нур ад-Дина.

А у султана был один придворный, по имени Алам ад-Дин Санджар, который раньше был невольником аль-Фадла ибн Хакана, отца Али Нур ад-Дина, а потом его должность менялась, пока султан не сделал его своим придворным. И когда он услышал приказание султана и увидал, что враги снарядились, чтобы убить сына его господина, это было для него нелегко, и он удалился от султана, и, сев на коня, поехал, и прибыл к дому Нур ад-Дина Али. И он постучал в дверь, тот вышел к нему и, увидев его, признал его, а Алам ад-Дин сказал: «О господин, теперь не время для приветствий и разговоров; послушай, что сказал поэт:

Спасайся скорее, пока с бедой не знаком,

И пусть о хозяине плачет отеческий дом!

В другой стороне мы другое построим жилище.

А душу другую, увы, никогда не найдем».

«О Алам ад-Дин, что случилось?» — спросил Нур ад-Дин, и придворный ответил: «Поднимайся и спасай свою душу, и ты и невольница! Аль-Муин ибн Сави расставил вам сеть, и когда вы попадете к нему в руки, он убьет вас обоих. Султан уже послал к вам сорок человек, разящих мечами, и, по моему мнению, вам следует бежать, прежде чем беда вас постигнет».

Потом Санджар протянул руку к своему поясу и, найдя в нем сорок динаров, взял их и отдал Нур ад-Дину, и сказал: «О господин, возьми эти деньги и поезжай с ними. Будь у меня больше этого, я бы дал тебе, но теперь не время для упреков».

И тогда Нур ад-Дин вошел к невольнице и уведомил ее об этом, и она заломила руки, потом они оба тотчас же вышли за город (а Аллах опустил над ними свой покров), и пошли на берег реки, и нашли там судно, снаряженное к отплытию.

А капитан стоял посреди судна и кричал: «Кому еще нужно сделать запасы, или проститься с родными, или кто забыл что-нибудь нужное, — пусть делает это, мы отправляемся!» И все ответили: «У нас нет больше дел, капитан». И тогда капитан крикнул команде: «Живее, отпустите концы и вырвите колья!» И Нур ад-Дин Али спросил его: «Куда это, капитан?» — «В Обитель Мира, Багдад», — отвечал капитан. Тогда Нур ад-Дин Али взошел на судно, и невольница взошла вместе с ним, и они поплыли и распустили паруса, и судно вышло, точно птица с парою крыльев, и ветер был хорош, и так вот случилось с ними.

Что же до того, что было с невольниками, то они пришли к дому Нур ад-Дина Али, сломали двери, и вошли, и обошли помещение, но не напали на их след, и тогда они разрушили дом, и воротились, и уведомили султана, и султан воскликнул: «Ищите их, в каком бы месте они ни были!» — и невольники отвечали: «Внимание и повиновение!»

Потом везирь аль-Муин ибн Сави ушел домой (а султан наградил его почетной одеждой), и его сердце успокоилось, и султан сказал ему: «Никто за тебя не отомстит, кроме меня», — а везирь пожелал ему долгого века и жизни. А затем султан велел кричать в городе: «О люди, все поголовно! Наш владыка-султан повелел, что того, кто наткнется на Али Нур ад-Дина, сына Хакана, и приведет его к султану, он наградит почетной одеждой и даст ему тысячу динаров, а тот, кто его укроет или будет знать его место и не уведомит о нем, тот заслуживает наказания, которое его постигнет». И Нур ад-Дина Али начали искать, но о нем не пришло ни вестей, ни слухов, и вот что было с этими.

Что же касается Нур ад-Дина и его невольницы, то они благополучно достигли Багдада, и капитан сказал им: «Вот Багдад. Это безопасный город, и зима ушла от него с ее холодом, и пришло к нему время весны с ее розами, и деревья в нем зацвели, и каналы в нем побежали».

И тогда Нур ад-Дин Али со своей невольницей сошел с судна и дал капитану пять динаров, и, покинув судно, они прошли немного, и судьбы закинули их к садам. И они пришли в одно место и увидали, что оно выметено и обрызгано, с длинными скамьями и висящими ведрами, полными воды, а сверху был навес из тростника, во всю длину прохода, и в начале дорожки были ворота в сад, но только запертые. «Клянусь Аллахом, это прекрасное место!» — сказал Нур ад-Дин Али своей невольнице, и она отвечала: «О господин, посидим немного на этих скамьях и передохнем». И они подошли, и сели на скамью, и вымыли лицо и руки, и их ударило воздухом, и они заснули (преславен тот, кто не спит!).

А этот сад назывался Сад Увеселения, и в нем был дворец, называемый Дворец Удовольствия и Изображений, и принадлежал он халифу Харуну ар-Рашиду. И халиф, когда у него стеснялась грудь, приходил в этот сад и во дворец и сидел там, и во дворце было восемьдесят окон, где было подвешено восемьдесят светильников, а посреди дворца был большой подсвечник из золота. И когда халиф приходил, он отдавал невольницам приказание открыть окна и приказывал девушкам и Исхаку ибн Ибрахиму ан-Надиму петь, и тогда его грудь расправлялась и проходила его забота.

А в саду был садовник, дряхлый старик, которого звали шейх Ибрахим, и когда он выходил по делу и видел в саду гуляющих с непотребными женщинами, он сильно сердился. И шейх Ибрахим дождался, пока в какой-то день халиф пришел к нему и рассказал ему об этом, и халиф сказал: «Со всякими, кого ты найдешь у ворот сада, делай что хочешь».

И когда настал тот день, шейх Ибрахим, садовник, вышел, чтобы исполнить одно случившееся ему дело, и увидел этих двоих, которые спали у ворот сада, прикрытые одним изаром. «Клянусь Аллахом, хорошо! — сказал он. — Они не знали, что халиф дал мне разрешение и приказ убивать всех, кого я найду здесь! Но я их ужасно отколочу, чтобы никто не приближался к воротам сада». И он срезал зеленую ветку, и подошел к ним, и, подняв руку, так что стала видна белизна его подмышки, хотел их побить, но подумал и сказал про себя: «О Ибрахим, как ты будешь их бить, не зная их положения? Может быть, они чужеземцы или из странников и судьба закинула их сюда. Я открою их лица и посмотрю на них». И он поднял с их лиц изар и сказал себе: «Эти двое красивы, и мне не должно их бить», — и накрыл их лица и, подойдя к Нур ад-Дину Али, стал растирать ему ноги.

И Нур ад-Дин открыл глаза и нашел у себя в ногах дряхлого старца, имевшего вид степенный и достойный, и тогда он устыдился, и поджал ноги, и сел, и, взяв руки шейха Ибрахима, поцеловал их. И шейх спросил его: «О дитя мое, ты откуда?» И Нур ад-Дин отвечал: «О господин, мы чужеземцы», — и слезы побежали из его глаз. А шейх Ибрахим сказал: «О дитя мое, знай, что пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, учил почитать чужеземцев. И, дитя мое, — продолжал он, — не пройдешь ли ты в сад и не погуляешь ли в нем? Тогда твоя грудь расправится». — «О господин, а чей это сад?» — спросил Нур ад-Дин, и шейх Ибрахим ответил: «О дитя мое, сад я получил в наследство от родных». (А при этих словах у шейха Ибрахима была та цель, чтобы они успокоились и прошли в сад.)

И услышав слова шейха, Нур ад-Дин поблагодарил его и поднялся вместе с невольницей (а шейх Ибрахим шел впереди них), и они вошли и увидели сад, да какой еще сад! И ворота его были со сводами, точно портик, и были покрыты лозами, а виноград там был разных цветов — красный, как яхонт, и черный, как эбен. И они вошли под навес и нашли там плоды, росшие купами и отдельно, и на ветвях птиц, поющих напевы, и соловьев, повторявших разные колена, и горлинок, наполнявших голосом это место, и дроздов, щебетавших как человек, и голубей, подобных пьющему, одурманенному вином, а деревья принесли совершенные плоды из всего, что есть съедобного, и каждого плода было по паре. И были тут абрикосы — от камфарных до миндальных и хорасанских, и сливы, подобные цвету лица прекрасных, и вишни, уничтожающие желтизну зубов, и винные ягоды двух цветов — белые отдельно от красных, — и померанцы, цветами подобные жемчугам и кораллам, и розы, что позорят своей алостью щеки красивых, и фиалка, похожая на серу, вспыхнувшая огнями в ночь, и мирты, и левкои, и лаванда с анемонами, и эти цветы были окаймлены слезами облаков, и уста ромашек смеялись, и нарциссы смотрели на розы глазами негров, и сладкие лимоны были как чаши, а кислые — только ядра из золота. И земля покрылась цветами всех окрасок, и пришла весна, и это место засияло блеском, и поток журчал, и пели птицы, и ветер свистел, и воздух был ровный. Потом шейх Ибрахим вошел с ними в помещение, бывшее наверху, и Нур ад-Дин увидал, как красиво это помещение, и увидел свечи, уже упомянутые, что были в окнах, и вспомнил былые пиры, и воскликнул: «Клянусь Аллахом, этот покой прекрасен!» И затем они сели, и шейх Ибрахим подал им еду, и они досыта поели и вымыли руки, а затем Нур ад-Дин подошел к одному из окон и кликнул свою невольницу, и она подошла, и оба стали смотреть на деревья, обремененные всякими плодами.

А потом Нур ад-Дин обернулся к шейху Ибрахиму и спросил его: «О шейх Ибрахим, нет ли у тебя какого-нибудь питья? Ведь люди пьют, когда поедят». И шейх Ибрахим принес им воды — прекрасной, нежной и холодной, но Нур ад-Дин сказал: «О шейх Ибрахим, это не то питье, которого я хочу». — «Может быть, ты хочешь вина?» — спросил шейх. И когда Нур ад-Дин ответил: «Да», — он воскликнул: «Сохрани меня от него Аллах! Я уже тринадцать лет не делал этого, так как пророк, да благословит его Аллах и да приветствует, проклял пьющих вино и тех, кто его выжимает, продает или покупает».

«Выслушай от меня два слова», — сказал Нур ад-Дин. «Говори», — отвечал старик, и Нур ад-Дин спросил: «Если какой-нибудь проклятый осел будет проклят, случится с тобою что-нибудь оттого, что он проклят?» — «Нет», — отвечал старик. И Нур ад-Дин сказал: «Возьми этот динар и эти два дирхема, сядь на того осла, и остановись поодаль от лавки, и, когда увидишь покупающего вино, позови его от лавки и скажи: «Возьми эти два дирхема, и купи на этот динар вина, и взвали его на осла». И будет, что ты не нес вино и не покупал, и с тобой из-за этого ничего не случится». И шейх Ибрахим воскликнул, смеясь его словам: «Клянусь Аллахом, дитя мое, я и не видал никого остроумнее тебя, и не слышал речей слаще твоих!» А потом шейх Ибрахим сделал так, как сказал ему Нур ад-Дин, и тот поблагодарил его за это и сказал: «Теперь мы зависим от тебя, и тебе следует лишь соглашаться. Принеси нам то, что нам нужно». — «О дитя мое, — отвечал Ибрахим, — вот мой погреб перед тобою (а это была кладовая, предназначенная для повелителя правоверных), входи туда и бери оттуда что хочешь, там больше, чем ты пожелаешь».

И Нур ад-Дин вошел в кладовую, и увидал там сосуды из золота, серебра и хрусталя, выложенные разными дорогими камнями, и вынес их, и расставил в ряд, и налил вино в кружки и бутылки, и он был обрадован тем, что увидел, и поражен. И шейх Ибрахим принес им плоды и цветы, а затем он ушел и сел поодаль от них, а они стали пить и веселиться.

И питье взяло над ними власть, и глаза их стали влюбленно переглядываться, и волосы у них распустились, и цвет лица изменился. И шейх Ибрахим сказал себе: «Что это я сижу вдали, отчего мне не сесть возле них? Когда я встречу у себя таких, как эти двое, что похожи на две луны?»

И шейх Ибрахим подошел и сел в конце портика, и Нур ад-Дин Али сказал ему: «О господин, заклинаю тебя жизнью, подойди к нам!» — и шейх Ибрахим подошел. И Нур ад-Дин наполнил кубок и, взглянув на шейха Ибрахима, сказал: «Выпей, чтобы посмотреть, какой у него вкус!» — «Сохрани Аллах! — воскликнул шейх Ибрахим, — я уже тринадцать лет ничего такого не делал!» И Нур ад-Дин притворился, что забыл о нем, и выпил кубок и кинулся на землю, показывая, что хмель одолел его.

И тогда Анис Аль-Джалис взглянула на шейха и сказала ему: «О шейх Ибрахим, посмотри, как этот поступил со мной», — а шейх Ибрахим спросил: «А что с ним, о госпожа?» И девушка, отвечала: «Он постоянно так поступает со мною: попьет недолго и заснет, а я остаюсь одна, и нет у меня собутыльника, чтобы посидеть со мною за чашей, и некому мне пропеть над чашей». — «Клянусь Аллахом, это нехорошо!» — сказал шейх Ибрахим (а его члены расслабли, и душа его склонилась к ней из-за ее слов). А девушка наполнила кубок и, взглянув на шейха Ибрахима, сказала: «Заклинаю тебя жизнью, не возьмешь ли ты его и не выпьешь ли? Не отказывайся и залечи мое сердце». И шейх Ибрахим протянул руку, и взял кубок, и выпил его, а она налила ему второй раз, и поставила кубок на подсвечник, и сказала: «О господин, тебе остается этот». — «Клянусь Аллахом, — ответил он, — я не могу его выпить! Довольно того, что я уже выпил!» Но девушка воскликнула: «Клянусь Аллахом, это неизбежно!» И шейх взял кубок и выпил его, а потом она дала ему третий, и он взял его и хотел его выпить, как вдруг Нур ад-Дин очнулся, и сел прямо, и сказал: «О шейх Ибрахим, что это такое? Разве я только что не заклинал тебя, а ты отказался и сказал: «Я уже тринадцать лет не делал этого»?» И шейх Ибрахим отвечал, смущенный: «Клянусь Аллахом, я не виноват, это она сказала мне!» — и Нур ад-Дин засмеялся.

И они сели пить, и девушка сказала потихоньку своему господину: «О господин, пей и не упрашивай шейха Ибрахима пить, я покажу тебе, что с ним будет». И она принялась наливать и поить своего господина, ее господин наливал и поил ее, и так они делали раз за разом, и шейх Ибрахим посмотрел на них и сказал: «Что это за дружба! Прокляни, Аллах, ненасытного, который пьет, в нашу очередь! Не дашь ли и мне выпить, брат мой? Что это такое, о благословенный!» И они засмеялись его словам так, что опрокинулись на спину, а потом они выпили, и напоили его, и продолжали пить вместе, пока не прошла треть ночи. И тогда девушка сказала: «О шейх Ибрахим, не встать ли мне, с твоего позволения, и не зажечь ли одну из этих свечей, что поставлены в ряд?» — «Встань, — сказал он, — но не зажигай больше одной свечи», — и девушка поднялась на ноги и, начавши с первой свечи, зажгла все восемьдесят, а потом села. И тогда Нур ад-Дин спросил: «О шейх Ибрахим, а что есть у тебя на мою долю? Не позволишь ли мне зажечь один из этих светильников?» И шейх Ибрахим сказал: «Встань, зажги один светильник и не будь ты тоже назойливым». И Нур ад-Дин поднялся и, начавши с первого, зажег все восемьдесят светильников, и тогда помещение заплясало. А шейх Ибрахим, которого уже одолел хмель, воскликнул: «Вы смелее меня!» И он встал на ноги и открыл все окна, и они с ним сидели и пили вместе, произнося стихи, и дворец весь сверкал.

И определил Аллах, властный на всякую вещь (и всякой вещи он создал причину), что в эту минуту халиф посмотрел и взглянул на те окна, что были над Тигром, при свете месяца и увидел свет свечей и светильников, блиставший в реке. И халиф, бросив взгляд и увидев, что дворец в саду как бы пляшет из-за этих свечей и светильников, воскликнул: «Ко мне Джафара Бармакида!» И не прошло мгновения, как тот уже предстал перед лицом повелителя правоверных, и халиф воскликнул: «О собака среди везирей! Ты отбираешь у меня город Багдад и не сообщаешь мне об этом?» — «Что это за слова?» — спросил Джафар. «Если бы город Багдад не был у меня отнят, — ответил халиф, — Дворец Изображений не горел бы огнями свечей и светильников и не были бы открыты его окна! Горе тебе! Кто бы отважился совершить подобные поступки, если бы ты у меня не отнял халифат?» И Джафар, у которого затряслись поджилки, спросил: «А кто рассказал тебе, что Дворец Изображений освещен и окна его открыты?» — и халиф отвечал: «Подойди ко мне и взгляни!»

И Джафар подошел к халифу, и посмотрел в сторону сада, и увидал, что дворец светится от свечей в темном мраке. И он хотел оправдать шейха Ибрахима, садовника: быть может, это было с его позволения, так как он увидел в этом для себя пользу, и сказал: «О повелитель правоверных, шейх Ибрахим на той неделе, что прошла, сказал мне: «О господин мой Джафар, я хочу справить обрезание моих сыновей при жизни повелителя правоверных и при твоей жизни», — и я спросил его: «А что тебе нужно?» — и он сказал мне: «Возьми для меня от халифа разрешение справить обрезание моих детей в замке». И я отвечал ему: «Иди справляй их обрезание, а я повидаюсь с халифом и уведомлю его об этом». И он таким образом ушел от меня, а я забыл тебя уведомить».

«О Джафар, — отвечал халиф, — у тебя была передо мной одна провинность, а теперь стало две, так как ты ошибся с двух сторон: во-первых, ты не уведомил меня об этом, а с другой стороны, ты не довел шейха Ибрахима до его цели: он ведь пришел к тебе и сказал эти слова только для того, чтобы намекнуть, что он хочет немного денег, и помочь себе ими, а ты ему ничего не дал и не сообщил мне об этом». — «О повелитель правоверных, я забыл», — отвечал Джафар, и халиф воскликнул: «Клянусь моими отцами и дедами, я проведу остаток ночи только возле него! Он человек праведный, и заботится о старцах и факирах, и созывает их, и они у него собираются, и, может быть, от молитвы кого-нибудь из них нам достанется благо в здешней и будущей жизни. И в этом деле будет для него польза от моего присутствия, и шейх Ибрахим обрадуется». — «О повелитель правоверных, — отвечал Джафар, — время вечернее, и они сейчас заканчивают». Но халиф вскричал: «Хочу непременно отправиться к ним!» — и Джафар умолк, и растерялся, и не знал, что делать.

А халиф поднялся на ноги, и Джафар пошел перед ним, и с ним был Масрур, евнух, и все трое отправились, изменив обличье, и, выйдя из дворца халифа, пошли по улицам, будучи в одежде купцов, и достигли ворот упомянутого сада. И халиф подошел и увидел, что ворота сада открыты, и удивился, и сказал: «Посмотри, Джафар! Как это шейх Ибрахим оставил ворота открытыми до этого времени! Не таков его обычай!»

И они вошли и достигли конца сада, остановились под дворцом, и халиф сказал: «О Джафар, я хочу посмотреть за ними, раньше чем войду к ним, чтобы взглянуть, чем они заняты, и посмотреть на старцев. Я до сих пор не слышу ни звука, и никакой факир не поминает имени Аллаха».

И халиф посмотрел, и увидел высокий орешник, и сказал: «О Джафар, я хочу влезть на это дерево — его ветви близко от окон — и посмотреть на них», — и затем халиф полез на дерево и до тех пор цеплялся с ветки на ветку, пока не поднялся на ветвь, бывшую напротив окна. И он сел на нее, и посмотрел в окно дворца, и увидел девушку и юношу, подобных двум лунам (превознесен тот, кто сотворил их и придал им образ!), и увидел шейха Ибрахима, который сидел с кубком в руке и говорил: «О владычица красавиц, в питье без музыки нету счастья! Я слышал, как поэт говорил:

За малою чашей мы чашу большую вина

По кругу запустим, и снова нальет нам луна,

Но ты не спеши, ведь без музыки пить не годится.

Не просто без свиста водой напоить скакуна»

И когда халиф увидал, что шейх Ибрахим совершает такие поступки, жила гнева вздулась у него меж глаз, и он спустился и сказал Джафару: «Я никогда не видал праведников в таком состоянии! Поднимись ты тоже на это дерево и посмотри, чтобы не миновало тебя благословение праведных». И услышав слова повелителя правоверных, Джафар впал в недоумение, не зная что делать, и поднялся на верхушку дерева, и посмотрел, и вдруг видит Нур ад-Дина, шейха Ибрахима и невольницу, и у шейха Ибрахима в руках кубок. И увидав это, Джафар убедился, что погиб, и спустился вниз, и встал перед повелителем правоверных, и халиф сказал ему: «О Джафар, слава Аллаху, назначившему нам следовать явным указаниям закона!» И Джафар не мог ничего сказать от сильного смущения, а потом халиф взглянул на Джафара и сказал: «Посмотри-ка! Кто привел этих людей на это место и кто ввел их в мой дворец? Но равных по красоте этому юноше и этой девушке никогда не видели мои глаза». — «Твоя правда, о владыка-султан», — отвечал Джафар, который начал надеяться на прощение халифа Харуна ар-Рашида, и халиф сказал: «О Джафар, поднимемся на ту ветку, что против них, и посмотрим на них!»

Оба поднялись на дерево, и стали смотреть, и услышали, что шейх Ибрахим говорил: «О господа мои, я оставил степенность за питьем вина, но это услаждает только при звуках струн». И Анис аль-Джалис ответила: «О шейх Ибрахим, клянусь Аллахом, будь у нас какие-нибудь музыкальные инструменты, наша радость была бы полной». И услышав слова невольницы, шейх Ибрахим встал на ноги, и халиф сказал Джафару: «Посмотрим, что он будет делать!» — «Не знаю», — отвечал Джафар, а шейх Ибрахим скрылся и вернулся с лютней, и халиф всмотрелся в нее и вдруг видит — это лютня Абу Исхака ан-Надима.

«Клянусь Аллахом, — воскликнул тогда халиф, — если эта невольница споет скверно, я распну вас всех, а если она споет хорошо, я их прощу и распну тебя одного». — «О боже, — сказал Джафар, — сделай так, чтобы она спела скверно!» — «Зачем?» — спросил халиф. «Чтобы ты распял нас всех, и мы бы развлекали друг друга», — отвечал Джафар, и халиф засмеялся его словам.

А девушка взяла лютню, и осмотрела ее, и настроила ее струны, и ударила по ним, и сердца устремились к ней, а она произнесла:

О люди, в чьей власти дать помощь несчастным влюбленным!

Нас пламя страстей иссушило, любовь обожгла,

Мы будем достойны любого из благодеяний,

Не надо смеяться, мы просим защиты от зла.

Нас горе постигло, мы в прахе теперь, в униженье,

Мы в ваших руках, наша участь, увы, тяжела.

Вы можете нас и убить, но какая вам прибыль?

На душу возьмете все наши дурные дела.

«Клянусь Аллахом, хорошо, о Джафар! — воскликнул халиф. — Я в жизни не слышал голоса певицы, подобного этому!» А Джафар спросил: «Быть может, гнев халифа оставил его?» — «Да, оставил», — сказал халиф и спустился с дерева вместе с Джафаром, а потом он обратился к Джафару и сказал: «Я хочу войти, и посидеть с ними, и услышать пенье этой девушки предо мной». — «О повелитель правоверных, — отвечал Джафар, — если ты войдешь к ним, они, может быть, смутятся, а шейх Ибрахим — тот умрет от страха». Но халиф воскликнул: «О Джафар, непременно научи меня, как мне придумать хитрость и войти к ним, чтобы они не узнали меня».

И халиф с Джафаром отправились в сторону Тигра, размышляя об этом деле, и вдруг видят, рыбак стоит и ловит рыбу под окнами дворца. А как-то раньше халиф кликнул шейха Ибрахима и спросил его: «Что это за шум я слышу под окнами дворца?» — и шейх Ибрахим ответил: «Это голоса рыбаков». И тогда халиф сказал ему: «Пойди удали их отсюда», — и рыбаков не стали туда пускать.

Когда же наступила эта ночь, пришел рыбак, по имени Карим, и увидел, что ворота в сад открыты, и сказал: «Вот время небрежности! Я воспользуюсь этим и половлю теперь рыбу!» И он взял свою сеть и закинул ее в реку, и вдруг халиф, один, остановился над его головой. И халиф узнал его и сказал: «Карим!» — и тот обернулся, услышав, что его называют по имени, и когда он увидел халифа, у него затряслись поджилки, и он воскликнул: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я сделал это не для того, чтобы посмеяться над приказом, но бедность и семья побудили меня на то, что ты видишь!»

«Полови на мое имя», — сказал халиф. И рыбак подошел обрадованный, и закинул сеть, и подождал, пока она растянется до конца и установится на дне, а потом он потянул ее к себе и вытянул всевозможную рыбу. И халиф обрадовался этому и сказал: «Карим, сними с себя одежду!» И тот скинул свое платье (а на нем был кафтан из грубой шерсти, с сотней заплаток, где было немало хвостатых вшей), и снял с головы тюрбан, который он вот уже три года не разматывал, но всякий раз, увидев тряпку, он нашивал ее на него.

И когда он скинул свой кафтан и тюрбан, халиф снял с себя две шелковые одежды — александрийскую и баальбекскую, — и плащ, и фараджию и сказал рыбаку: «Возьми их и надень». А халиф надел кафтан рыбака и его тюрбан, и прикрыл себе лицо платком, и сказал рыбаку: «Уходи к своему делу», — и рыбак поцеловал ноги халифа, и поблагодарил его, и сказал:

Ты милостив был, о дарующий свет голытьбе!

Подобной награды в моей не бывало судьбе.

Пребуду всю жизнь я до гроба тебе благодарен,

Из гроба мой прах вознесет благодарность тебе.

И рыбак еще не окончил своего стихотворения, как вши уже заползали по коже халифа, и тот стал хватать их с шеи правой и левой рукой и кидать, и сказал: «О рыбак, горе тебе, поистине много вшей в этом кафтане!» — «О господин, — отвечал рыбак, — сейчас тебе больно, а пройдет неделя, и ты не будешь чувствовать их и не станешь о них думать». И халиф засмеялся и воскликнул: «Горе тебе! Оставлю я этот кафтан на теле!» — «Я хочу сказать тебе слово», — сказал рыбак. «Говори, что у тебя есть», — отвечал халиф. «Мне пришло на ум, о повелитель правоверных, — сказал рыбак, — что раз ты захотел научиться ловить рыбу, чтобы у тебя было в руках полезное ремесло, этот кафтан тебе подойдет». И халиф засмеялся словам рыбака, а затем рыбак повернул своей дорогой, а халиф взял корзину с рыбой, положил сверху немного зелени и пришел с нею к Джафару и остановился перед ним. И Джафар подумал, что это Карим, рыбак, и испугался за него и сказал: «Карим, что привело тебя сюда? Спасайся! Халиф сегодня в саду, и если он тебя увидит — пропала твоя шея». И услышав слова Джафара, халиф рассмеялся, и когда он рассмеялся, Джафар узнал его и сказал: «Быть может, ты наш владыка — султан?» — «Да, Джафар, — отвечал халиф, — ты мой везирь, и мы с тобой пришли сюда, а ты меня не узнал; так как же узнает меня шейх Ибрахим, да еще пьяный? Стой на месте, пока я не вернусь к тебе!» И Джафар отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

И потом халиф подошел к дверям дворца и постучал легким стуком, и Нур ад-Дин сказал: «Шейх Ибрахим, в двери дворца стучат». — «Кто у дверей?» — спросил шейх Ибрахим. И халиф сказал: «Я, шейх Ибрахим», — и тот спросил: «Кто ты? — и халиф ответил: «Я, Карим, рыбак. Я услышал, что у тебя гости, и принес тебе немного рыбы. Она хорошая». И, услышав упоминание о рыбе, Нур ад-Дин и его невольница обрадовались и сказали: «О господин, открой ему, и пусть он принесет нам свою рыбу». И шейх Ибрахим открыл дверь, и халиф вошел, будучи в обличии рыбака, и поздоровался первым, и шейх Ибрахим сказал ему: «Привет вору, грабителю и игроку! Пойди покажи нам рыбу, которую ты принес!» И халиф показал им рыбу, и они посмотрели и видят — рыба живая, шевелится, и тогда невольница воскликнула: «Клянусь Аллахом, господин, эта рыба хорошая! Если бы она была жареная!» — «Клянусь Аллахом, госпожа моя, ты права! — ответил шейх Ибрахим и затем сказал халифу: — Почему ты не принес эту рыбу жареной? Встань теперь, изжарь ее и подай нам». — «Сейчас я вам ее изжарю и принесу», — отвечал халиф, и они сказали: «Живо!»

И халиф побежал бегом и, придя к Джафару, крикнул: «Джафар!» — «Да, повелитель правоверных, все хорошо?» — ответил Джафар, и халиф сказал: «Они потребовали от меня рыбу жареной». — «О повелитель правоверных, — сказал Джафар, — подай ее, я им ее изжарю». Но халиф воскликнул: «Клянусь гробницей моих отцов и дедов, ее изжарю только я, своей рукой!» И халиф подошел к хижине садовника, и, поискав там, нашел все, что ему было нужно, даже соль, шафран и майоран и прочее, и, подойдя к жаровне, повесил сковороду и хорошо поджарил рыбу, а когда она была готова, положил ее на лист банана, взял из сада лимон и сухих плодов, и принес рыбу, и поставил ее перед ними.

И девушка с юношей и шейх Ибрахим подошли и стали есть, а покончив с едой, они вымыли руки, и Нур ад-Дин сказал: «Клянусь Аллахом, рыбак, ты оказал нам сегодня вечером прекрасную милость!» И он положил руку в карман и вынул ему три динара из тех динаров, что дал ему Санджар, когда он выходил в путешествие, и сказал: «О рыбак, извини меня! Если бы ты знал меня до того, что со мной случилось, я бы, наверное, удалил горечь бедности из твоего сердца, но возьми это по мере благословения Аллаха!» И он кинул динары халифу, и халиф взял их, и поцеловал, и убрал (а при всем этом халиф желал только послушать девушку, когда она будет петь).

И халиф сказал Нур ад-Дину: «Ты поступил хорошо и был милостив, но я хочу от твоей всеобъемлющей милости, чтобы эта девушка спела нам песню, и я бы послушал».

И тогда Нур ад-Дин сказал: «Анис аль-Джалис!» — и она отвечала: «Да!» — а он сказал ей: «Заклинаю тебя жизнью, спой нам что-нибудь ради этого рыбака, он хочет тебя послушать!»

И услышав слова своего господина, девушка взяла лютню, настроила ее струны, прошлась по ним и произнесла:

О стройная дева! Лишь тронула струны рукой,

Ты наши похитила души, украла покой.

Едва лишь запела — и слух возвратила глухому.

«Какие прекрасные звуки!» — воскликнул немой.

А потом она заиграла на диковинный лад, так что ошеломила умы, и произнесла такие стихи:

Вы нас почтили, украсив наш город собой.

Блеском рассеяли мглу этой ночи сырой.

В пору и мне благовоньями дом окропить:

Розовой влагою, мускусом и камфарой.

И халиф пришел тут в восторг, и волнение одолело его, и от сильного восторга он не мог удержаться и воскликнул: «Хорошо, клянусь Аллахом! Хорошо, клянусь Аллахом! Хорошо, клянусь Аллахом!» — а Нур ад-Дин спросил его: «О рыбак, понравилась ли тебе невольница?» И халиф отвечал: «Да, клянусь Аллахом!» — и тогда Нур ад-Дин сказал: «Она мой подарок тебе, — подарок благодарного, который не отменяет подарков и не берет обратно даров».

И затем Нур ад-Дин поднялся на ноги, и, взяв плащ, бросил его рыбаку и велел ему выйти и уходить с девушкой, и девушка посмотрела на Нур ад-Дина и сказала: «О господин, ты уходишь, не прощаясь! Если уж это неизбежно, постой, пока я с тобой прощусь и изъясню тебе свое состояние». И она произнесла такие стихи:

Страданье, тоска и печальная память былого

Измучили душу, и тело прозрачно, как дым.

Любимый, не надо твердить, что утешусь я скоро,

Не вижу исхода тоске и печалям моим.

Уж если способен в слезах своих кто-нибудь плавать,

По ним поплыву я, как челн по затонам речным.

О вы, кто владеет душой моей ныне и вечно,

Как хмель винограда разбавленный — кубком златым!

Разлука близка. Как я этой минуты страшилась!

О тот, кто играл моей страстью и сердцем живым!

О доблестный отпрыск Хакана, мечта моя, жажда!

О тот, кто душою и сердцем вовеки любим!

Ты ради меня не страшился и гнева владыки,

Теперь ты живешь на чужбине, блуждаешь, гоним.

О мой господин, пусть Аллах нам в разлуке поможет!

Ты отдал Кариму меня. Будь прославлен, Карим!

И когда она окончила стихотворение, Нур ад-Дин ответил ей такими стихами:

В минуту прощанья, в тот день роковой,

Рыдая, она говорила со мной:

«Скажи мне, как будешь ты жить без меня?»

В ответ я: «Спроси у того, кто живой».

И когда халиф услышал в стихах ее слова: «Кариму ты дал меня», — его стремление к ней увеличилось, но ему стало тяжело и трудно разлучить их, и он сказал юноше: «Господин мой, девушка упомянула в стихах, что ты стал врагом ее господину и обладателю. Расскажи же мне, с кем ты враждовал и кто тебя разыскивает». — «Клянусь Аллахом, о рыбак, — отвечал Нур ад-Дин, — со мной и с этой невольницей произошла удивительная история и диковинное дело, и будь оно написано иглами в уголках глаза, оно бы послужило назиданием для поучающихся!» И халиф спросил: «Не расскажешь ли ты нам о случившемся с тобою деле и не осведомишь ли нас о твоей истории? Быть может, тебе будет в этом облегчение, ведь помощь Аллаха близка». — «О рыбак, — спросил тогда Нур ад-Дин, — выслушаешь ли ты наш рассказ в нанизанных стихах, в рассыпанной речи?» И халиф ответил: «Рассыпанная речь — слова, а стихи — нанизанные жемчужины». И тогда Нур ад-Дин склонил голову к земле и произнес такие стихи:

Друг сердечный, давно я расстался со сном,

Трудно тем, кто покинул отеческий дом.

Мой родитель и холил меня и лелеял,

Но теперь обитает он в мире ином.

Бед немало в ту пору разбило мне сердце,

Много бед приключилось со мною потом.

Мне отец мой купил дорогую рабыню

С гибким станом, как ива, и ясным челом.

Я наследство на эту красотку истратил,

Разбазарил с друзьями за пирным столом.

Хоть с любимою было мне жаль расставаться,

Я на торжище с нею предстал городском.

Объявил ее цену на рынке посредник

И легко сторговался с одним стариком.

И тогда я разгневался гневом великим

И отбил у злодеев добычу силком.

Мой противник в неистовство впал, разъярился,

Налетел на меня с перекошенным ртом.

Я ответил ударом, отвел свою душу,

Справа бил его, слева крушил кулаком.

Убоявшись врагов, убежал я с базара,

От возмездия в доме укрылся родном.

Приказал изловить меня наш повелитель,

Но знакомый привратник, пришедший тайком,

Мне шепнул, чтоб скорей уходил я отсюда

В край далекий, где я никому не знаком.

И ушли мы из дому глубокою ночью,

И дошли до Багдада неблизким путем.

О рыбак, все, что было, тебе подарил я,

Был богатым, остался с пустым кошельком,

А теперь отдаю и души моей радость,

Жизнь отдам, если надо, и душу притом.

И когда он кончил свои стихи, халиф сказал ему: «О господин мой Нур ад-Дин, изложи мне твое дело», — и тот рассказал ему свою историю с начала до конца. И когда халиф понял, каково его положение, он спросил: «Куда ты сейчас направляешься?» — «Земли Аллаха обширны», — отвечал Нур ад-Дин. И халиф сказал: «Вот я напишу тебе бумажку, доставь ее султану Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни, и когда он прочтет ее, он не сделает тебе вреда». И Нур ад-Дин Али воскликнул: «А разве есть в мире рыбак, который переписывается с царями? Подобной вещи не бывает никогда!» — «Ты прав, — отвечал халиф, — но я скажу тебе причину: знай, что мы с ним читали в одной школе у одного учителя, и я был его старшим, а впоследствии его настигло несчастье, и он стал султаном, а мою судьбу Аллах переменил и сделал меня рыбаком. Но я не посылал к нему с просьбой без того, чтобы он не исполнил ее, и если бы я каждый день посылал ему тысячу просьб, он бы их наверное исполнил».

И услышав его слова, Нур ад-Дин сказал: «Хорошо, пиши, а я посмотрю». И халиф взял чернильницу и калам и написал славословия, а вслед за тем: «Это письмо от Харуна ар-Рашида, сына аль-Махди, его высочеству Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни, охваченному моей милостью, которого я сделал моим наместником над частью моего государства. Это письмо достигнет тебя вместе с Нур ад-Дином Али ибн Хаканом, сыном везиря, и в тот час, когда он прибудет к вам, сложи с себя власть и назначь его, и не перечь моему приказу. Мир тебе!»

Потом он отдал письмо Нур ад-Дину Али ибн Хакану, и Нур ад-Дин взял письмо, и поцеловал его, и положил в тюрбан, и тотчас же отправился в путь, вот что с ним было.

Что же касается халифа, то шейх Ибрахим посмотрел на него, когда он был в образе рыбака, и воскликнул: «О самый низкий из рыбаков, ты принес нам пару рыб, стоящих двадцать полушек, взял три динара и хочешь забрать и девушку тоже!» И халиф, услышав его слова, закричал на него и кивнул Масруру, и тот показался и ринулся на шейха. А Джафар послал одного мальчика из детей, бывших в саду, к дворцовому привратнику и потребовал от него царскую одежду, и мальчик ушел, и принес одежду, и поцеловал землю между руками халифа, и халиф снял то, что было на нем, и надел ту одежду.

А шейх Ибрахим сидел на скамеечке, и халиф стоял и смотрел, что будет, и тут шейх Ибрахим оторопел, и растерялся, и стал кусать пальцы, говоря: «Посмотри-ка! Сплю я или бодрствую?» — «О шейх Ибрахим, что означает твое состояние?» — спросил халиф, и тогда шейх Ибрахим очнулся от опьянения, и кинулся на землю, и произнес:

Прости, государь, прегрешенье — споткнулась нога.

Невольнику милость хозяев всегда дорога.

Я сделал как должно — покаялся в грешном деянье,

Взываю к пощаде, ведь можно простить и врага.

И халиф простил его и приказал, чтобы девушку доставили во дворец, и когда она прибыла во дворец, халиф отвел отдельное помещение ей одной и назначил людей, чтобы ей служить, и сказал ей: «Знай, что я послал твоего господина султаном в Басру, и если захочет Аллах великий, мы отправим ему почетную одежду и отошлем тебя к нему». Вот что случилось с этими.

Что же касается Нур ад-Дина Али ибн Хакана, то он ехал не переставая, пока не достиг Басры, а потом он пришел ко дворцу султана и издал громкий крик, и султан услышал его и потребовал к себе. И представ между его руками, Нур ад-Дин поцеловал землю, и вынул бумажку, и подал ее ему, и когда султан увидел заглавные строки письма, написанные почерком повелителя правоверных, он поднялся, и встал на ноги, и поцеловал их три раза, и воскликнул: «Внимание и повиновение Аллаху великому и повелителю правоверных!»

Потом он призвал четырех судей и эмиров и хотел снять с себя власть, но вдруг явился везирь — тот, аль-Муин ибн Сави. И султан дал ему бумажку, и везирь, прочтя ее, изорвал ее до конца, и взял в рот, и разжевал, и выбросил, и султан крикнул ему, разгневанный: «Горе тебе, что тебя побудило к таким поступкам?» А везирь отвечал ему: «Клянусь твоей жизнью, о владыка султан, этот не видался ни с халифом, ни с его везирем. Это висельник, злокозненный дьявол; ему попалась какая-то пустая бумажка, написанная почерком халифа, и он приспособил ее к своей цели. И халиф не посылал его взять у тебя власть, и у него нет ни благородного указа, ни грамоты о назначении. Он не пришел от халифа, никогда, никогда, никогда! И если бы это дело случилось, халиф бы наверное прислал вместе с ним придворного или везиря, но он пришел один».

«Так как же поступить?» — спросил султан, и везирь сказал: «Отошли этого юношу со мною — я возьму его от тебя и пошлю его с придворным в город Багдад. И если его слова правда, он привезет нам благородный указ и грамоту, если же он не привезет их, я возьму должное с этого моего обидчика». И услышав слова везиря аль-Муина ибн Сави, султан сказал: «Делай с ним что хочешь!»

И везирь взял его от султана в свой дом и кликнул своих слуг, и они разложили его и били, пока он не обеспамятел. И он наложил ему на ноги тяжелые оковы, и привел его в тюрьму, и крикнул тюремщику, и тот пришел и поцеловал землю между руками везиря (а этого тюремщика звали Кутейт). И везирь сказал ему: «О Кутейт, я хочу, чтобы ты взял и бросил его в один из подвалов, — которые у тебя в тюрьме, и пытал бы его ночью и днем!» И тюремщик отвечал: «Внимание и повиновение!»

А потом тюремщик ввел Нур ад-Дина в тюрьму и запер дверь, и после этого он велел обмести скамью, стоявшую за дверью, и накрыть ее подстилкой и ковром, и посадил на нее Нур ад-Дина, и расковал его оковы, и был к нему милостив. И везирь каждый день посылал к тюремщику и приказывал ему бить Нур ад-Дина, но тюремщик защищал его от этого в течение сорока дней.

А когда наступил день сорок первый, от халифа пришли подарки, и увидав их, султан был ими доволен и посоветовался с везирем относительно них, и кто-то сказал: «А может быть, это подарки для нового султана?» И сказал везирь аль-Муин ибн Сави: «Самым подходящим было бы убить его в час его прибытия». И султан воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты напомнил мне о нем! Пойди приведи его и отруби ему голову». И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь! — и поднялся и сказал: — Я хочу, чтобы в городе кричали: «Кто хочет посмотреть на казнь Нур ад-Дина Али ибн Хакана, пусть приходит ко дворцу!» И придет и сопровождаемый и сопровождающий, чтобы посмотреть, и я исцелю свою душу и повергну в горе завистников». — «Делай что хочешь», — сказал ему султан.

И везирь пошел, счастливый и радостный, и пришел к вали, и велел ему кричать, как мы упомянули.

А когда люди услышали глашатая, они огорчились и заплакали — все, даже мальчики в школах и торговцы в лавках. И люди вперегонки побежали захватить места, чтобы посмотреть на это, а некоторые пошли к тюрьме, чтобы прийти с Нур ад-Дином. Везирь же отправился с десятью невольниками в тюрьму, и тюремщик Кутейт спросил его: «Что ты хочешь, наш владыка везирь?» — «Приведи мне этого висельника», — сказал везирь, и тюремщик ответил: «Он в самом зловещем положении — так много я его бил».

А потом тюремщик вошел и увидел, что Нур ад-Дин говорит такие стихи:

Кто мне поможет? Жестокие беды вокруг.

Где же лекарство, чтоб вылечить смертный недуг?

Сердце и душу мою источила разлука,

Волею судеб врагом моим сделался друг.

Люди, найду ль среди вас я надежного друга,

Кто на печальный призыв отозвался бы вдруг?

Смерть — пустяки, не страшусь я теперь и забвенья,

Не уповаю на жизнь после стольких разлук.

Боже единый, тобой — океаном познаний,

Тем, кто ведет нас вдоль этих дорожных излук,

Гласом ходатаев всех — я теперь заклинаю,

Дай отпущенье грехам, избавленье от мук.

И тогда тюремщик снял с него чистую одежду, надел на него две грязные рубахи и отвел его к везирю, и Нур ад-Дин посмотрел, и вдруг видит, что это его враг, который стремится его убить. И увидав его, он заплакал и спросил его: «Разве ты в безопасности от судьбы? Или не слышал ты слов поэта:

Где ныне Хосрои? Тираны ушли навсегда.

От всех их сокровищ теперь не осталось следа».

«Знай, о везирь, — сказал он потом, — что лишь Аллах, да будет он превознесен и прославлен, творит то, что хочет». И везирь возразил: «О Али, ты пугаешь меня этими словами? Я сегодня отрублю тебе голову наперекор жителям Басры и не стану раздумывать, и пусть судьба делает что хочет. Я не посмотрю на твои увещания и посмотрю лишь на слова поэта:

Пусть судьба повелителем будет тебе.

Будь покорен, спокойно доверься судьбе.

А как прекрасны слова другого:

Кто врагов пережил хоть на миг,

Тот уже своей цели достиг».

И потом везирь приказал своим слугам взвалить Нур ад-Дина на спину мула, и слуги, которым было тяжело это сделать, сказали Нур ад-Дину: «Дай нам побить его камнями и разорвать его, если даже пропадут наши души». Но Нур ад-Дин отвечал им: «Ни за что не делайте этого. Разве вы не слышали слов поэта, сказавшего:

Обязан прожить я те дни, что назначил мне рок,

Закончились дни — значит, смерть к нам пришла на порог.

И если б меня в свое логово львы затащили,

Я не был бы съеден, покуда не кончен мой срок».

И потом они закричали о Нур ад-Дине: «Вот наименьшее воздаяние тому, кто возводит на царей ложное!» И его до тех пор возили по Басре, пока не остановились под окнами дворца, и тогда его поставили на ковре крови, и палач подошел к нему и сказал: «О господин мой, я подневольный раб в этом деле. Если у тебя есть какое-нибудь желание — скажи мне, и я его исполню: твоей жизни осталось только на то время, пока султан не покажет из окна лицо».

И тогда Нур ад-Дин посмотрел и налево, и назад, и вперед и произнес:

Я увидал палача, его меч и ковер.

Я закричал: «Это горе мое и позор!»

Кто мне поможет, кто мне руку дружбы протянет?

Кто отзовется и этим смягчит приговор?

Пробило время мое, и погибель совсем уже рядом.

Может быть, даже в раю повстречаю укор?

Кто мне воды поднесет, облегчит мои муки?

Кто на меня обратит свой сочувственный взор?

И люди стали плакать о нем, и палач встал, и взял чашку воды, и подал ее Нур ад-Дину, но везирь поднялся с места, и ударил рукой кружку с водой, и разбил ее, и закричал на палача, приказывая ему отрубить голову Нур ад-Дину. И тогда палач завязал Нур ад-Дину глаза, и народ закричал на везиря, и поднялись вопли, и умножились вопросы одних к другим, и когда все это было, вдруг взвилась пыль, и клубы ее наполнили воздух и равнину. И когда увидел это султан, который сидел во дворце, он сказал им: «Посмотрите в чем дело», — а везирь воскликнул: «Отрубим этому голову сначала!» Но султан возразил: «Подожди ты, пока увидим в чем дело».

А это была пыль, поднятая Джафаром Бармакидом, везирем халифа, и теми, кто был с ним, и причиной их прихода было то, что халиф провел тридцать дней, не упоминая о деле Али ибн Хакана, и никто ему о нем не говорил, пока он не подошел в какую-то ночь к комнате Анис аль-Джалис и не услышал, что она плачет и произносит красивым и приятным голосом слова поэта:

Образ твой видится издалека,

Имя твое не сойдет с языка.

И ее плач усилился, и вдруг халиф открыл дверь, и вошел в комнату, и увидел Анис аль-Джалис, которая плакала, а она, увидав халифа, упала на землю и поцеловала его ноги три раза, а потом произнесла:

О ты, кто корнями столь чист и рожденьем высок.

О дерева древнего плодоносящий росток!

Желаю тебе я напомнить твое обещанье.

Исполни его, совершенный, не будь так жесток!

И халиф спросил ее: «Кто ты?» — и она сказала: «Я подарок тебе от Али ибн Хакана и хочу исполнения обещания, данного мне тобою, что ты пошлешь меня к нему с почетным подарком; я здесь теперь уже тридцать дней не вкусила сна».

И тогда халиф потребовал Джафара Бармакида и сказал ему: «Джафар, я уже тридцать дней не слышу вестей об Али ибн Хакане, и я думаю, что султан убил его. Но, клянусь жизнью моей головы и гробницей моих отцов и дедов, если с ним случилось нехорошее дело, я непременно погублю того, кто был причиною этому, хотя бы он был мне дороже всех людей! Я хочу, чтобы ты сейчас же поехал в Басру и привез сведения о правителе Мухаммеде ибн Сулеймане аз-Зейни и об Али ибн Хакане. Если ты пробудешь в отсутствии дольше, чем требует расстояние пути, — прибавил халиф, — я снесу тебе голову. Ты знаешь, о сын моего дяди, о деле Нур ад-Дина Али и о том, что я послал его с письмом от меня. И если ты увидишь, о сын моего дяди, что правитель поступил не согласно с тем, что я послал сообщить ему, вези его и вези также везиря аль-Муина ибн Сави в том виде, в каком ты их найдешь. И не отсутствуй больше, чем того требует расстояние пути». И Джафар отвечал: «Внимание и повиновение!» — и затем он тотчас же собрался и ехал, пока не прибыл в Басру, и, обгоняя друг друга, устремились к царю Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни вести о прибытии Джафара Бармакида.

И везирь Джафар прибыл и увидел эту смуту, беспорядок и давку, и тогда он спросил: «Отчего эта давка?» И ему рассказали, что происходит с Нур ад-Дином Али ибн Хаканом, и, услышав их слова, Джафар поспешил подняться к султану, и приветствовал его, и осведомил его о том, зачем он приехал, и о том, что если с Али ибн Хаканом случилось дурное дело, султан погубит тех, кто был причиной этому. После этого он схватил султана и везиря аль-Муина ибн Сави, и заточил их, и приказал выпустить Нур ад-Дина Али ибн Хакана, и посадил его султаном на место султана Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейни.

И он провел в Басре три дня — время угощения гостя, — а когда настало утро четвертого дня, Али ибн Хакан обратился к Джафару и сказал ему: «Я чувствую желание повидать повелителя правоверных». И Джафар сказал тогда царю Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни: «Снаряжайся в путь, мы совершим утреннюю молитву и поедем в Багдад», — и царь отвечал: «Внимание и повиновение!»

И они совершили утреннюю молитву, и все поехали, и с ними был везирь аль-Муин ибн Сави, который стал раскаиваться в том, что он сделал. А что касается Нур ад-Дина Али ибн Хакана, то он ехал рядом с Джафаром, и они ехали до тех пор, пока не достигли Багдада, Обители Мира.

После этого они вошли к халифу и, войдя к нему, рассказали о деле Нур ад-Дина и о том, как они нашли его близким к смерти. И тогда халиф обратился к Али ибн Хакану и сказал ему: «Возьми этот меч и отруби им голову твоего врага».

И Нур ад-Дин взял меч и подошел к аль-Муину ибн Сави, и тот посмотрел на него и сказал: «Я поступил по своей природе, ты поступи по своей». И Нур ад-Дин бросил меч из рук, и посмотрел на халифа, и сказал: «О повелитель правоверных, он обманул меня этими словами!»

«Оставь его ты, — сказал тогда халиф и крикнул Масруру: — О Масрур, встань ты и отруби ему голову!» И Масрур встал и отрубил ему голову.

И тогда халиф сказал Али ибн Хакану: «Пожелай от меня чего-нибудь». — «О господин мой, — отвечал Нур ад-Дин, — нет мне нужды владеть Басрой, я хочу только быть почтенным службою тебе и видеть твое лицо». И халиф отвечал: «С любовью и удовольствием!»

Потом он позвал ту невольницу, Анис аль-Джалис, и она появилась перед ним, и халиф пожаловал их обоих, и дал им дворец из дворцов Багдада, и назначил им выдачи, а Нур ад-Дина он сделал своим сотрапезником, и тот пребывал у него в приятнейшей жизни, пока не застигла его смерть».

Сад пленённых сердец

Амр ибн Бахр аль-Джахиз

Из «Книги о хороших качествах и их противоположностях»

ПОЛЬЗА ОТ ЖЕНСКОЙ ВЕРНОСТИ

Сад пленённых сердец
Рассказывал Хосрой:

Написал Балаш ибн Фейруз царю Индии, чтобы тот выдал за него свою дочь. Индийский царь не согласился, ответил отказом его гонцу и тем навлек на себя большую беду. Балаш ибн Фейруз выступил против него со своими конными и пешими; и когда выстроились друг против друга обе конницы, вызвал Балаш царя на поединок, заявив, что подло и стыдно царям выводить все свое войско на гибель ради собственных выгод. Вышел к нему царь Индии, и обменялись они ударами. Защитила Балаша прочность его кольчуги, и ударом в плечо он рассек царю шейную вену, так что вошел меч по самую грудь, и царь упал замертво. Балаш разбил его конницу, вступил в город и приказал своим верным людям окружить дворец царской дочери, а когда захватил те богатства, что были во дворце, то послал за ней самой. И она, плача, сказала посланнику:

— Скажи своему царю, чью доброту так хвалят и превозносят, кого так любят подданные и кто так счастлив своей победой: да, ты завоевал меня и я стала одной из тех, кто вправе рассчитывать на твою благосклонность и сострадание. И если ты согласишься не смотреть на меня, пока не вернешься в свое царство, то сделай так.

Воротился посланник к Балашу и передал ему эти слова. Балаш согласился исполнить ее просьбу. Он отправился домой и ее повезли за ним. Вернувшись в свое царство, он приготовил для девушки отдельную от гарема комнату, поселил ее там и велел принести для нее роскошную парчу, драгоценные камни, золотые ларцы и другие подарки, утварь и мебель, какие не приносили еще ни для одной из его жен. Потом он попросил позволения войти к ней, и она позволила. Он пробыл у нее семь дней и семь ночей, восхищаясь ею, не возражая ей ни в чем и оказывая ей почет.

На восьмой день он вышел от нее и запало ему в сердце то пренебрежение, с каким она отнеслась к его посещению. Шли месяцы, а он все не входил к ней, и однажды она сказала своей служанке:

— Удивительное дело! Царь проливал из-за меня кровь, а завладев мною, забыл обо мне. Пойди-ка проведай, сколько у него жен и какую из них он любит более всех, и, как узнаешь, сообщи мне.

Отправилась служанка, выведала все, вернулась и сказала:

— Я узнала, что у него четыреста женщин, невольниц и свободных, и нет среди них никого дороже ему, чем дочь одного из его конюхов. Она понравилась ему, и он на ней женился.

Тогда царская дочь сказала:

— Ступай к ней, передай ей от меня поклон и скажи, что я хочу стать ей сестрой и верной подругой.

Отправилась служанка к дочери конюха и сказала про желание своей госпожи. Та ответила:

— Поклонись ей от меня и скажи, что я люблю ее и согласна принять ее дружбу. Пусть она приходит ко мне.

Служанка вернулась и рассказала это своей госпоже. Тогда индуска оделась в свой лучший наряд и отправилась к дочери конюха. Она вошла к ней в дом и дала знать о своем приходе. Когда дочь конюха вышла, индуска вновь заверила ее в своей любви и в своем желании дружить с нею. Дочь конюха отвечала очень дружелюбно и сказала, что ей радостно это слышать. Потом они поговорили некоторое время, и гостья ушла. С тех пор стала индуска наведываться к ней, выказывая ей свою привязанность. И когда она освоилась у нее, то сказала:

— Ты похитила сердце у царя, одержав верх над остальными, и ни у одной из нас нет счастья. Расскажи, как тебе это удалось. Я еще больше порадуюсь за тебя и еще больше буду тебя любить.

Сказала дочь конюха:

— Когда я увидела, что не обладаю ни знатностью, ни красотой, то решила: не обратится от меня царь к наслаждению в уединении с другой женой, если я буду откликаться на любое его желание и склонять к себе его сердце добротой и услужливостью. Он постоянно видит меня такою, в то время как другие его жены ведут себя заносчиво с равными себе, хвастают своей красотой, кичатся властью. И я поняла, что коли нет у меня ни знатности их, ни красоты, ни особых достоинств, то мне не подобает то, что подобает им, — за мою простоту он и предпочел меня всем своим женщинам.

Когда дочь индийского царя услышала это, она поняла, что сердце мужчины могут привлечь только угождение его прихотям и податливость. И тогда она решила сделать эти качества своим орудием. Вернувшись к себе во дворец, дочь индийского царя сказала служанке:

— Пойди к такой-то (то есть к дочери конюха) и, если увидишь у нее царя, скажи ей, что я мучаюсь от болезни, которая приключилась со мной.

Отправилась служанка к дочери конюха, а царь как раз был у нее. Передала она слова своей госпожи. Стало царю жаль ее. Вспомнил он о том, что живет она на чужбине, и о том, что ее отец погиб от его руки. И сказал он дочери конюха:

— Как ты думаешь, пойти мне к ней?

Она ответила:

— О царь! Общение с ней доставляет мне радость и удовольствие — то, чего не дает мне дружба ни с одной из твоих жен. Пойди к ней, ведь она чужеземка, которая разлучена со своим народом, и потому заслуживает сострадания.

Отправился царь к ней во дворец и вошел в ее покои. Она поднялась к нему в своем лучшем наряде, нежная, сверкающая драгоценностями, благоухающая, и поцеловала его в лоб. Потом взяла его за руку, усадила на свое ложе и стала целовать ему руки и ноги, смеясь, не скрывая своей радости от того, что он пришел. И он привлек ее к себе и стал склонять к близости — она не противилась и отвечала на каждое его желание.

Когда он удовлетворил свою страсть, то ему захотелось поговорить с ней, и он сказал:

— Твой посланник говорил мне, будто ты страдаешь от болезни…

Она ответила:

— Ах, господин мой! Я была больна от разлуки с тобой, пока не исцелило меня это свидание. Я велела сказать так, потому что ты причинил мне муки — вызвал во мне страсть, а потом надолго отвернулся от меня.

И они стали нежно ласкать друг друга, и он пробыл у нее семь дней. Они развлекались, вспоминали прошедшее и обнимались, как вдруг однажды пришла служанка от дочери конюха. Она приветствовала царя так, как подобает приветствовать царей, а потом обратилась к индуске:

— Моя госпожа, дочь конюха говорит тебе вот что: «В твоей душе соединились три черты: первая — вероломство по отношению к твоей наставнице, вторая — наглость, а третья — неблагодарность, и я скоро заставлю тебя испытать царский гнев».

Прикрикнула индуска на служанку, чтобы та замолчала, и слезы навернулись ей на глаза. Она взглянула на царя, словно ища у него защиты. Сказал ей царь:

— О любимая моя! Не сердись на рабыню, которую я тебе дарю со всем ее богатством.

Тут рассеялась ее скорбь, и она сказала посланнице:

— Ступай и скажи, что царь подарил мне ее и все то, чем она владеет, и еще скажи ей: «Подлость твоей души внушила тебе низкие помыслы, и ты забыла всякие приличия; явись ко мне сейчас же с полным смирением и рабской покорностью».

И когда посланница передала это своей госпоже, та сама пришла к индуске, приветствовала царя и встала перед ним. Сказала ей индуска:

— Сколько же спеси в твоих словах, переданных мне!

— О госпожа моя, — отвечала дочь конюха, — дозволь мне слово молвить.

И когда индуска ответила согласием, та сказала:

— О госпожа, я надеюсь только на присущие тебе кротость и милосердие. И не может обидеть меня возвышением надо мной тот, кто достойнее меня, ведь каждая ветвь возвращается к своему стволу и каждый цветок связан со своим корнем.

— Истинная правда, — сказала индуска. — Но хватит с меня твоих благостных речей. Хочешь не хочешь, а теперь ты принадлежишь мне и я выдаю тебя замуж за такого-то из моих слуг, большего ты не достойна.

Отвечала дочь конюха:

— Тот, кто привык к высокому положению, не примирится с унижением, а тот, кто дружит с великими, противится дружбе с низкими людьми. Ведь я ждала от тебя благосклонности и надеялась на твою доброжелательность — и вдруг ты решилась на такое! Смерть была бы мне сладка, но как я тебя оставлю в живых?

Потом сказала:

— О царь, поистине удовольствия твои и радости не вечны и вместо них явится к тебе нечто совсем противоположное. Так опасайся этой индуски, она не безопасна для тебя: ведь она из чужого рода и не возбудят в ней сочувствия к тебе узы родства, она чужеземка, и не будет испытывать к тебе признательности. Поистине она скорее всего таит в душе злобу и месть, ведь ты убил ее отца и лишил ее чести, так берегись ее! И пусть не тешит твое сердце ее любовь — поистине, когда она прибегнет к хитрости, чтобы убить тебя, то мы сможем только убить ее, так же как когда-то произошло с лисой и вожаком птиц.

Спросил царь:

— А что с ними было?

И она ответила:

— Рассказывают, что лиса, проголодавшись, однажды ночью взобралась на дерево, чтобы поесть плодов, как вдруг лощина, в которой это дерево росло, наполнилась водой, сильный поток вырвал дерево с корнями и понес, а с ним и лису, потом поднял и опустил его, так что лиса очутилась на далекой земле. И оказалось, что поток принес ее к подножию горы, где росло множество деревьев с сочными плодами, а на тех деревьях сидели какие-то птицы, и было их столько, что не счесть. И лиса еще выше взобралась на дерево, дрожа от страха, потому что она не знала эту землю и не могла рассчитывать на дружбу тех животных, которые на этой земле водились. Мимо летел вожак птиц и спросил ее:

— Кто ты?

Лиса сказала:

— Я — зверь, меня отнес поток и бросил здесь, у вашей горы, и так я оказалась на чужой земле.

— Умеешь ли ты что-нибудь делать? — спросил ее вожак.

— Да, — отвечала лиса, — я могу узнавать, созрел ли плод, и еще могу делать для птиц гнезда в земле, куда могут прятаться их птенцы от зноя и холода.

— Здесь твое ремесло как раз пригодится, — отвечал ей вожак. — Оставайся у нас, мы поможем тебе и узнаем, будешь ли ты жить с нами в добром соседстве.

Осталась лиса у вожака и стала учить птиц узнавать спелые плоды и рыла для них лапами ямы в земле, чтобы они выводили в них птенцов. А когда наступала ночь и лисе очень хотелось мяса, она просовывала лапу в одну из нор и вытаскивала птицу или ее птенцов и съедала, а перья закапывала в землю. И стали птицы искать тех, кого она съедала одного за другим. И говорили они друг другу:

— Не теряли мы лучших наших братьев, пока не появилось среди нас это животное. Эти птицы обычно не улетали надолго, и мы не знаем, что за участь постигла их.

И сказал им вожак:

— В вас говорит зависть к Этому животному! Разве вы не видите, что благодаря ему вы и едите досыта, и птенцы ваши обитают в гнездах, где им не страшен ни холод, ни зной?

— Ты — наш владыка, — сказали птицы. — Ты прозорливее в делах, чем мы.

— Что толку от разговоров? Я должен узнать сам, где здесь правда, а где ложь, — заключил вожак.

Когда наступила ночь, он спустился с дерева и залез в одно из тех гнезд.

А лиса — как это она обычно делала — подкралась к гнезду, просунула в него лапу и схватила птичьего вожака за голову. Сказал вожак:

— Ведь предупреждали меня птицы! Ах, если бы я послушался их совета!

— Так ты вожак? — спросила Лиса.

— Да, — отозвался он.

— Вот уж не думала, — промолвила лиса, — что ты так глуп.

— Отпусти меня, и я дам тебе должность сообразно твоим знаниям и хитроумию.

Ответила лиса:

— Мои родители наказывали мне не отпускать добычи, коли вцепишься в нее клыками. Не по собственной ли глупости ты не довольствовался теми плодами и гнездами, которыми довольствовались твои отцы, и не успокаивался, пока не испытал сам, какова я есть, вместо того чтобы подвергнуть риску кого-нибудь другого?

Потом она съела птицу, а перья закопала. Так потеряли птицы своего вожака. И тогда, обезумев от ярости, когтями и клювами заклевали они лису до смерти, но не получили в отмщение за своего вожака большего, чем смерть лисы.

Так бойся этой индуски!

Сказала индуска:

— Поистине, женщина радуется четырем мужчинам: отцу, брату, сыну и супругу. И самая достойная из женщин предпочитает мужа всей своей родне и ставит его выше себя. Что уж говорить о той, у которой нет ни отца, ни брата, а есть только муж? Уж не хочешь ли ты погубить царя, толкая его на то, чтобы, подобно тебе, он творил зло и строил козни, как в той сказке про ворона с голубкой?

Спросил царь:

— А о чем рассказывается в той сказке?

И ответила индуска вот что.

— Рассказывают, что ворон повадился летать на кухню к некоему царю и брать понемногу лучшие куски мяса, которые, случалось, там оставляли. Стали ворона подозревать в том, что он крадет мясо, ибо ворон, как известно, птица неверная и подлая по натуре. Прогнали ворона с кухни, сказав:

— Мы не доверяем этому ворону, ведь он из тех птиц, которых не любят — видят в них дурное предзнаменование.

Рассказал ворон о случившемся одной голубке, с которой он водил дружбу, и спросил у нее совета, а еще он рассказал ей, какие в той кухне есть чудесные кушанья и напитки. И сказала ему голубка:

— Лети со мной и покажи мне эту кухню.

И они прилетели на крышу кухни. Сказала голубка:

— Я вижу, что в этот дом нет никакой лазейки. Ты продолби для меня клювом дыру в потолке, такую, чтобы я могла войти, — мой клюв слишком слаб для этого.

Продолбил ворон потолок своим клювом, и голубка влетела в дом и опустилась посредине кухни. И удивила она всех кротостью нрава и красотой оперенья, и сторож устроил для нее гнездышко, в котором она могла бы укрыться, и она пребывала в том доме очень довольная. Позвал ее тогда ворон и сказал:

— Не этого я от тебя ожидал.

И ответила ему голубка:

— Если бы я выполнила свое обещание, то стала бы жертвой твоего вероломства: ведь люди знают мою верность и мое дружелюбие и знают, какой ты бываешь коварный и лживый и как ты нарушаешь свои обещания.

Так и мы с тобой, о дочь конюха: если бы я осталась верна тебе, то меня погубило бы твое вероломство и убил бы твой обман.

И сказала дочь конюха:

— О госпожа, поистине, в том, что ты услышала от меня, говорила моя уязвленная гордость. Я хотела отвратить от себя то, чего ты жаждешь — выдать меня замуж за какого-то твоего слугу.

— Не избежать тебе этого, — сказала индуска.

И ответила дочь конюха:

— Тот, кто привык к высокому положению, не примирится с унижением. Теперь мне сладка будет смерть.

С этими словами она достала яд, который принесла с собой, проглотила его и упала замертво.

Индуска осталась верна своему мужу, и они благоденствовали.


И была еще среди верных жен Ширин, жена Парвиза. Когда Шируе, сын Парвиза, убил своего отца и нарекся царем, он послал к Ширин гонцов, веля ее позвать. Но она воспротивилась и отказалась выполнить его просьбу. Тогда он отнял у нее все земли, владения и богатства, оскорбил ее всякими непристойностями и поносил гнусными словами. Когда она услышала об этом, то не стала жалеть ни о богатствах своих, ни о собственной участи. Она послала к Шируе гонца с такими словами: «О человек! Если не миновать мне того, о чем ты просил, то исполни сначала три моих желания, и тогда я соглашусь исполнить твое».

— Какие желания? — спросил он.

— Первое желание, — отвечала она, — чтобы ты вернул мои владения и мое имущество. Второе — чтобы ты поднялся на кафедру и в присутствии твоих сатрапов, твоей кавалерии и самых заслуженных людей твоего государства отказался от тех оскорблений, которые ты мне нанес. Третье желание: твой отец оставлял мне на хранение одну драгоценную вещь, ты прикажи мне открыть двери его гробницы, чтобы я могла вернуть это ему.

Согласился Шируе выполнить ее желание и приказал открыть для нее дверь гробницы. А у нее в перстне был смертельный яд — она проглотила его, обняла могилу своего мужа и умерла.

ПОЛЬЗА ОТ ЖЕНСКОГО ВЕРОЛОМСТВА

Сад пленённых сердец
Рассказывают, что однажды ночью аль-Хаджжадж ибн Юсуф, страдая от бессонницы, послал за Ибн аль-Киррией и сказал ему:

— Никак я не могу уснуть. Ты расскажи мне историю, которая помогла бы мне скоротать ночь, и чтобы в ней рассказывалось о коварных проделках женщин.

Сказал Ибн аль-Киррия:

— Да исцелит Аллах правителя! Рассказывают о том, как один человек, которого звали Амр ибн Амир, родом из Басры, был известен своим благочестием и щедростью. У него была жена по имени Джамиля и еще был друг, тоже из благочестивцев. Отдал Амр ему на хранение тысячу динаров и сказал:

— Если со мной что-нибудь случится и ты увидишь, что мои домашние в нужде, дай им эти деньги.

После этого он пожил еще немного, потом Аллах его позвал, и он отправился к нему, а Джамиля осталась жить одна. Вскоре дела ее пошли плохо, и однажды она велела своей служанке пойти продать ее кольцо, чтобы как-нибудь прокормиться. Когда служанка стала продавать кольцо, ее вдруг увидел благочестивец, друг Амра.

Спросил он ее:

— Ты — такая-то?

— Да, — отвечала она.

— Какая нужда привела тебя сюда?

И служанка рассказала ему, что дела ее хозяйки ухудшились и она вынуждена была продать кольцо. Слезы потекли у него из глаз и он сказал:

— Я должен Амру тысячу динаров, ты скажи своей хозяйке об этом.

Пошла служанка, радостно смеясь и приговаривая:

— Скоро получим хлеб насущный, законный… Добытый трудами моего щедрого и достойного господина.

Когда хозяйка это услышала, она спросила ее, почему она так говорит, и та ей обо всем рассказала. Хозяйка упала на колени, кланяясь и воздавая хвалу Аллаху, а потом послала служанку к благочестивцу. Он пришел с деньгами, но когда вошел в дом, то пожелал отдать деньги только ей самой. Джамиля вышла к нему, и он, увидев, как она прекрасна, пленился ею, разум и стыд покинули его и он заговорил:

Мое тело, и сердце, и разум — все стало чужим.

Размягчаются кости под взглядом прекрасным твоим.

Возвратив мою душу, получишь ты дар от меня

Столь богатый, что долг мой ничтожен в сравнении с ним![1]

Долго стояла Джамиля, потупившись от его слов, потом сказала:

— Горе тебе! Ведь ты известен своей добродетелью и тебе приписывают необычайное благочестие.

— Да, я благочестив, однако свет твоего лица истерзал мое тело, ты скажи мне слово, которое воскресит меня. Таково состояние страдальца, который ищет у тебя помощи, — ответил он.

— Ах ты, лицемер и обманщик! Поди прочь от меня, позор тебе! — закричала она.

И он вышел от нее, но уже успел влюбиться до безумия.

Стала Джамиля думать, как ей получить свой долг. Пошла она к царю, чтобы подать ему жалобу, но ее к нему не пустили. Тогда она пошла к хаджибу и пожаловалась ему. Красота ее поразила хаджиба, и он сказал:

— С таким лицом, как у тебя, не приносят жалоб и не ведут тяжб. Не хочешь ли ты получить денег в два раза больше, чем просишь? Все будет по-хорошему и останется в тайне.

Ответила она:

— Горе свободной женщине, которую склоняют к делам подозрительным.

И пошла со своей жалобой к начальнику стражи. Его также привела в восхищение красота Джамили, и он сказал:

— Твоя жалоба на благочестивца может быть принята только в том случае, если есть два полноправных свидетеля. Но я перекуплю твою тяжбу, если ты снизойдешь ко мне и доставишь мне наслаждение.

От начальника стражи она пошла к судье и пожаловалась ему. Ее красота очаровала судью, и он едва не лишился рассудка — так был восхищен ею. Сказал он ей:

— О свет очей моих! Не будет тебе отказано в иске, и долг возместят тебе. Но не хочешь ли ты сойтись со мной и обеспечить себя на всю жизнь?

Повернулась она и ушла. И решила прибегнуть — к хитрости, чтобы вернуть свой долг. Послала она служанку к плотнику, и он сделал для нее сундук с тремя отделениями, так что каждое из них имело свою дверцу. Потом она послала служанку к хаджибу сказать, чтобы он пришел к ней на рассвете, к начальнику стражи, чтобы пришел к ней, когда рассветет, к судье, чтобы он пришел, когда солнце поднимется, и к благочестивцу, чтобы он пришел к ней в полдень.

И пришел к ней хаджиб, встретила она его и заговорила с ним. Не успела она договорить, как служанка сообщила ей о приходе начальника стражи. Сказала она хаджибу:

— В моем доме некуда спрятаться, кроме как в этот сундук. Полезай в любую дверцу, какую хочешь.

Забрался хаджиб в одно из отделений сундука, и она закрыла за ним дверцу.

Вошел начальник стражи, и только направилась к нему Джамиля с ласковой улыбкой, как служанка сообщила ей, что явился судья.

— Куда мне деваться? — спросил начальник стражи.

— Негде в моем доме укрыться, — отвечала она, — кроме как в этом сундуке. В нем два отделения. Полезай в любое.

Он залез в сундук, и она захлопнула за ним дверцу. Когда вошел судья, она радушно встретила его и пошла к нему с ласковыми речами, но в это время ей сказали, что явился благочестивец.

Сказал судья:

— Как бы его прогнать?

— Не могу я прогнать его, — ответила она.

— Что же делать? — спросил судья.

— Давай сделаем так, — предложила она, — я посажу тебя в этот сундук и буду вести с ним тяжбу. А ты будешь свидетелем того, что услышишь, и рассудишь нас по справедливости.

Он согласился и спрятался в третий отсек сундука, и она закрыла за ним дверцу. Вошел благочестивец.

— Добро пожаловать, злополучный гость, — сказала она ему. — Что привело тебя к нам?

— Я страстно хотел видеть тебя и быть рядом с тобой, — отвечал благочестивец.

— А деньги? Что ты скажешь о них? — спросила она. — Призови Аллаха в свидетели и обещай, что вернешь их, — когда я подчинюсь твоему желанию.

И сказал он, обращаясь к Аллаху:

— Призываю тебя в свидетели. Я должен Джамиле тысячу динаров, эти деньги дал мне на хранение ее муж.

Как только Джамиля услышала это, она позвала служанку, и та поспешила во дворец к царю и подала ему жалобу своей госпожи. Царь послал за хаджибом, за начальником стражи и за судьей, но никого из них не нашли. Тогда он призвал Джамилю и спросил, есть ли у нее доказательства. И она сказала:

— За меня будеть свидетельствовать мой сундук.

Засмеялся царь:

— При твоей красоте это возможно.

И он распорядился послать за сундуком повозку. Сундук погрузили в нее и привезли прямо к царю. Джамиля встала, ударила по сундуку рукой и сказала:

— Клянись Аллахом, что будешь говорить только правду и засвидетельствуешь то, о чем слышали, иначе я подожгу тебя.

И внезапно из глубины сундука завопили сразу три голоса, свидетельствуя о признании благочестивца. Царь был поражен, а Джамиля сказала:

— Я не нашла в государстве людей надежнее и правдивее, чем эти трое, поэтому я призвала их в свидетели против моего должника.

Потом она открыла сундук и выпустила из него троих мужчин. Спросил ее царь, почему она сделала так, и она все ему рассказала и получила от благочестивца свой долг.

И сказал аль-Хаджжадж:

— Какая умница, как ловко все устроила, чтобы получить свои деньги!

Сад пленённых сердец

Абу Мухаммед аль-Касим аль-Харири

Из книги «Макамы»

ТЕБРИЗСКАЯ МАКАМА

Сад пленённых сердец
Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:

— Помню, когда-то жил я в Тебризе весело и богато. Но недолго длились счастливые дни — днями трудными сменились они. Ветер злосчастий всех раскидал, друзей, покровителей я растерял и решился с Тебризом проститься, в странствия вновь пуститься. Стал я что нужно в путь запасать да попутчиков верных искать. Как вдруг Абу Зейд идет мне прямо навстречу, рваный плащ накинув на плечи, а вокруг него — женщины огромной толпой, словно стадо верблюдиц, спешащих на водопой.

Друга стал я расспрашивать, что случилось, уж не беда ли с ним приключилась, давно ль он в Тебризе, куда идет и почему за собой такую ораву ведет. На одну из спутниц, идущую рядом, с красивым лицом и со злобным взглядом, Абу Зейд указал и сказал:

— Я взял ее в жены, чтобы грязь холостяцкую она с меня смыла, чтобы нежною лаской жизнь мою усладила. Но взвалил я на плечи непосильную ношу — весь в поту, задыхаюсь, вот-вот ее сброшу. Нрава злее, чем у нее, в целом мире не сыщешь, коварнее женщины не отыщешь. Супружеских прав моих она признавать не желает, а чтобы алчность ее утолить, доходов моих не хватает. Я устал от нее, как от тяжкой работы, вместо покоя она принесла мне одни заботы. Мы теперь к городскому кади идем, у него-то уж мы справедливость найдем: пусть он или помирит нас, или даст нам развод тотчас.

Продолжал аль-Харис ибн Хаммам:

— Тут любопытство мое разгорелось: кто из них верх возьмет, мне узнать захотелось. На сборы махнул я рукой и пошел за супругами, хоть и прок в этом был небольшой. Вот мы явились к тебризскому кади в дом, а этого кади молва называла великим скупцом — из тех, кто никогда не решится даже добычей своей зубочистки с тобой поделиться.

Абу Зейд колена перед судьей преклонил и во всеуслышание возгласил:

— Да будет милостив к нашему кади Аллах и да пошлет ему от щедрот своих и успех в делах! Знай, что эта верблюдица не хочет узды признавать, упрямится, в сторону норовит убежать. Я же покорней ей, чем пальцы рук, и в обхожденье — самый сердечный супруг.

Кади сказал:

— Негодница! Мужу непослушание требует строгого наказания! Если ты его прогневила, то побои жестокие заслужила!

Женщина ответила:

— Пусть судья досточтимый знает, что муж мой целые дни на задворках где-то гуляет, меня в одиночестве оставляет и меня же потом обвиняет.

Обратив к Абу Зейду суровый взор, кади воскликнул:

— Какой позор! Зерна посеяв в пустыне, ты ждешь урожая или хочешь цыплят получить, на камни наседку сажая! Скорей уходи! Нет для тебя прощения! Ты вызываешь во мне отвращение!

Абу Зейд завопил:

— Свидетелем мне Аллах, эта женщина лживей, чем Саджах!

Жена его в ответ закричала:

— Лживей, чем он, я еще никого не встречала! Клянусь дорогой к Мекканскому храму, он превосходит лживостью лжепророка Абу-Сумаму!

Гнев Абу Зейда ярким пламенем запылал; рассердясь на жену, такую он речь сказал:

— Стыдись, распутница, вонючая лужа, отрава соседа, горе для мужа! Когда мы одни, ты меня терзаешь, а перед людьми во лжи обвиняешь. Вспомни, когда тебя к мужу ввели — о, как люди меня обмануть могли! — обезьяны ты была безобразней, чумы заразней, зловоннее мертвечины, жестче старой овчины, риджля глупее, сухой мочалки грубее, подстилки в хлеву грязнее, зимних ночей холоднее, голее кожуры граната и шире устья Тигра и Евфрата! Все грехи я твои прикрыл, в тайне твой позор сохранил!

Но даже если б с тобой поделилась Ширин красотой, а Зебба — власти своей полнотой, приданым бы поделилась Буран, а троном — Балкис, чьим мужем был царь Сулейман, будь ты, словно Зубейда, богата, красноречива, как аль-Ханса, оплакивающая брата, будь, как Рабиа, благочестива, как мать корейшитов, горделива — все равно я тобою бы погнушался, седлом своим сделать бы тебя отказался, не пустил бы к тебе и своего жеребца — клянусь всемогуществом творца!

Тут женщина разозлилась, рукава засучила, к Абу Зейду в ярости подскочила:

— Ах ты, который Мадира гнуснее, жалкой блохи грязнее, гиены трусливей, ворона злоречивей! Ты язык наточил, как острый нож, режешь честь мою — а сам-то хорош! Ты ослицы Абу Дуламы сквернее, клопа-кровопийцы вреднее, обрезка ногтя невидней, порчи воздуха в собранье постыдней!

Даже если б у Хасана проповедовать ты научился, если бы аш-Шааби ученостью с тобой поделился, если бы, как Джарир, ты прославился сочиненьем сатир, если б в метрике ты превзошел аль-Халиля, если бы Абд аль-Хамида затмил красотою стиля, если бы наподобие Кусса овладел ты ораторским искусством, знал бы, как Абу Амр, грамматику и правила чтения или, словно аль-Асмаи, отдавал бы поэзии предпочтение — то и тогда бы, клянусь Кораном, в моей мечети ты бы не стал имамом. Нет, мечом в моих ножнах тебе не бывать, даже привратником у дверей моих не стоять! Клянусь Аллахом, не пригоден ты ни к чему, не можешь служить даже палкой, чтобы повесить суму!

Обоих выслушав, сказал им судья:

— Друг друга вы стоите, вижу я. Волчица и коршун — отличная пара! И ни к чему вам бесплодная свара. Оставь-ка, муж, свою злость поскорей, не ищи ты к дому окольных путей. А ты, жена, не бранись, поласковей мужа встречай да пошире дверь перед ним отворяй.

Сказала женщина:

— Клянусь Аллахом, лишь тогда я закрою рот на замок, когда он оденет меня с головы до ног. А чтобы покорность мою заслужить, должен он голод мой утолить.

Абу Зейд троекратно поклялся в том, что все его достоянье — рваный плащ, что на нем. Проницательным оком на супругов судья взглянул, острым умом кое-что смекнул, сурово нахмурясь, недовольство свое показал, потом сказал:

— Вам мало того, как видно, что перед судом вели вы себя бесстыдно, не стесняясь, друг друга бранили и, греха не боясь, друг на друга помои лили. Вы хотите еще меня провести, вокруг пальца надеетесь обвести. Но клянусь, мимо цели вы стрелы метали и напрасно за простака меня принимали. Повелитель верующих — да продлит его дни Аллах и да повергнет врагов его в прах — поставил меня споры тяжущихся судить — не долги их взаимные платить. Клянусь его милостью, даровавшей мне судейское звание, право суд вершить и налагать наказание, если вы не раскроете мне свои тайные козни и не признаетесь, в чем секрет вашей розни, то позор всенародный будет вам наказаньем, чтобы пример ваш постыдный всем послужил назиданьем.

Абу Зейд взор потупил, коварство тая, и промолвил:

— Слушай меня, судья:

Я — Абу Зейд ас-Серуджи, а это — моя жена.

Поверь мне, что с солнцем рядом стать может только луна.

Красой и нравом веселым — всем щедро наделена,

В свой храм моего монаха всегда впускает она.

И жажду мою утоляет только она одна,

Один лишь знаю источник, его лишь вода вкусна.

Но вот уж почти неделю мы ночи проводим без сна.

Взгляни на жену — ты видишь, она худа и бледна,

И я причины не скрою — давно уж она голодна.

Мы долго терпели, но силы теперь истощились до дна.

И вот мы придумали хитрость — недаром жена умна,—

На щедрость того уповаем, чья не скудеет казна.

В том, что бедны мы, право, беда наша, не вина.

Униженно голову клонит тот, чья печь холодна,

А честного в платье плута рядит пустая мошна.

Вот наша печальная тайна стала тебе ясна.

Суди нас теперь, о кади, подсказка тебе не нужна,

Казнить ты и миловать волен, на то тебе власть дана.

Тут кади воскликнул:

— Отряхни заботы с твоей души и утешиться поспеши. Ты не только заслуживаешь прощенья, но и за беды твои достойного возмещенья.

При этих словах жена возмутилась и, к свидетелям обратясь, на судью напустилась:

О жители Тебриза, в целом свете

Судьи достойней, право, не сыскать,

В нем нет пороков, даже самых малых,

Коль одного порока не считать —

Что поровну делить он не умеет,

Привыкши долю львиную хватать.

Ведь мы вдвоем пришли к нему, желая

Плодов заветных с дерева сорвать.

И что же? Старика он награждает,

Готов и похвалить и приласкать,

Мне ж ожидать хвалы или награды —

Ну словно дождика в июле ждать!

А между тем все это представленье

Я старика подбила разыграть.

И если захочу, то может кади

Посмешищем всего Тебриза стать!

Когда кади увидел, что эти двое на все способны, а языки их бритвам подобны, он понял, что они опаснее всякой заразы и могут навлечь на него все беды сразу, ибо отпустить одного с дарами, а другого с пустыми руками — все равно что с долгами расплачиваться долгами или, молитву творя в час заката, совершать вместо трех лишь два ракята. Кади нахмурился и зажмурился, насупился и потупился, забормотал невнятно, заговорил непонятно, кляня судейскую должность злосчастную и судьбу, ему неподвластную, и все несчастья, что на него навалились, словно бы сговорились. Вздохнувши тяжко, словно он все добро свое потерял, кади, как женщина, зарыдал и сказал:

— Неужели не удивляет вас, что две стрелы меня одного поразили зараз? Видано ли, чтоб за одно и то же плату требовать дважды? Разве напасешься воды на всех, кто страдает от жажды?

Затем он обратился к привратнику, у двери стоявшему и все приказания его выполнявшему, и сказал:

— Это день испытания, день страдания! Клянусь, злополучней я не видывал дня: нынче не я сужу, а судят меня. Не я справедливый налог налагаю, а с меня ни за что ни про что мзду взимают. Избавь ты меня от них, болтунов безбожных, парой динаров им глотки заткни понадежней, а после того выставь их за порог да двери запри на замок. Всем скажи, что судья нынче занят, жалобщиков не принимает; пусть ко мне никто не приходит и тяжбами не донимает.

Привратник от жалости к господину тоже всплакнул, рукавом со щеки слезу смахнул, вручил Абу Зейду и его жене по динару и сказал, выпроваживая достойную пару:

— Готов засвидетельствовать, вы двое хитрей всех живущих на свете, даже джиннов, не только людей! Однако советую вам суды уважать и язык свой в узде держать. Ведь не всякий на тебризского кади похож и не всюду любителей стихотворства найдешь!

Супруги привратника поблагодарили, совет его по достоинству оценили и удалились, добыче рады, оставив кади, снедаемого досадой.

Сад пленённых сердец

Ибн Хазм

Из книги «Ожерелье голубки»

ГЛАВА О ПОКОРНОСТИ

Сад пленённых сердец
Одно из удивительных явлений, случающихся при любви, — покорность любимой любящего, который насильно применяет свойства своей природы к свойствам той, в кого он влюблен. И видишь ты, что человек суров нравом, тугоузд, норовист, обладает решимостью, пылок в гордости, не терпит несправедливости, но едва только почувствует он веянье любви и кинется в ее пучины, и поплывет в ее море, как суровость обращается в мягкость, тяжелое становится легким, острое тупым, и непокорность сменяется послушанием. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Будет ли близости к нам возвращенье, и есть ли

     предел переменам судьбы?

Ведь стал теперь меч рабом тростинки, а пленная

     газель превратилась во льва.

Я скажу еще стихотворение, где есть такие стихи:

Поистине, если ты недоволен, я ничтожнейший из

     погибающих, — я подобен легковесной монете,

     что скользит из рук отбирающего.

Но быть убитым в любви к тебе — наслаждение;

     дивись же тому, кто гибнет и наслаждается!

Оттуда же:

И если бы увидели лучи твоего лица персы, не

     нужен был бы им Хурмузан и мобед.

А иногда любимая не терпит выражения жалобы и тяготится, слыша о любовной тоске, и видишь ты тогда, что любящий скрывает свою печаль и сдерживает грусть, храня свой недуг про себя.

Возлюбленный, поистине, клеветник, и, когда обвиняет он, начинаются извинения за любой грех и признания в преступлениях, хотя человек в них и неповинен, но соглашается он со словами возлюбленного и отказывается ему перечить.

Я хорошо знаю человека, которому на беду была послана такая возлюбленная, и она не переставала приписывать ему провинности, хотя за ним не было вины, и обрушивать на него упреки и гнев, хотя кожа его была чиста от греха.

Я скажу стихотворение к одному моему другу — оно приближается к тому, чем мы заняты, хотя и не принадлежит к этому:

Ты встречал меня с лицом, близость к которому —

     униженье, а уйдешь от близости к нему, —

     будет гнев.

Природе моей не противны легкие укоры, хотя и

     порицают в волосах проседь.

Человек утомляет размышлением свою душу, но

     родинки и пятнышки на лице прекрасны.

Они украшают, когда их мало, но дурно дело их,

     когда перейдут они меру, и разве бывает

     чрезмерность похвальна?

Оттуда же:

Помоги ему: от крайних забот своих заставляет он

     плакать бумагу, чернила и почерк.

Но пусть не говорит говорящий, что терпение влюбленного, когда его унижает любимая, — низость души: он ошибется. Мы знаем, что любимая не ровня любящему и не подобна ему, чтобы отплачивать за ее обиды; не относится ее брань и грубость к тому, за что хулят человека, и не остается память о них на долгие годы. Это ведь происходит не в приемных залах халифов и покоях предводителей, где терпеливость навлекла бы презренье, а кротость привела бы к унижению. Ты видишь, что человек увлекается своей рабыней, неволя которой в его власти, и никакое препятствие не мешает ему ее обидеть, — какая же может быть от нее защита?

Что же касается причин гнева из-за оскорбления, то они не таковы. Это бывает лишь между знатными мужами, каждый вздох которых считают и за смыслом речей которых следят, приписывая им отдаленные причины, так как вельможи не роняют слов впустую и не бросают их зря. А любимая — это молодой тростник и гибкая ветка, она проявляет суровость и прощает, когда захочет, а не по какой-нибудь причине. Об этом я говорю:

Унижение в любви не порицается — ведь при любви

     и гордый проявляет смирение.

Не дивитесь, что я унизился в таком положении,

     в каком унизился прежде меня аль-Мустансир.

Любимая не подобна и не равна тебе, чтобы была

     терпеливость твоя унижением, когда ты терпишь.

Яблоко упало, и больно от падения его, но если

     разрезать его, — разве это защита, о которой

     упоминают?

Сад пленённых сердец
 Рассказ

Вот удивительный случай покорности любящего возлюбленной. Я знаю человека, который не спал много ночей и испытывал тяжелые мучения, и разрывали сердце его все виды страсти. Потом он овладел той, кого любил, и возлюбленная ему не отказывала и не отталкивала его, но, когда увидел в ней любящий некоторое отвращение к тому, чего он желал, он оставил ее и от нее удалился — не из-за воздержанности и не вследствие страха, но для того чтобы остановиться на том, что соответствует желанию любимой. И не нашел он в своей душе помощи, чтобы совершить то, к чему не видел у возлюбленной охоты, хотя и испытывал он то, что испытывал.

Я знаю одного человека, который совершил такой поступок, но после раскаивался, так как выяснилась измена любимой. Я сказал об этом:

Хватай удобный случай и знай, что, как бежит

     молния, так проходят и случаи.

Сколько дел возможных я откладывал, а уйдя,

     оставили они горечь сожаления!

Спеши к сокровищу, тобою найденному; хватай

     добычу, как ловящий в когти сокол.

Это же самое случилось с Абу-ль-Музаффаром Абд ар-Рахманом ибн Ахмадом ибн Махмудом, другом нашим. И я сказал ему одни свои стихи, и он полетел с ними повсюду и заимствовал их у меня, и произносить их стало его привычкой.

Сад пленённых сердец
 Рассказ

Однажды расспрашивал меня Абу Абдаллах Мухаммад ибн Кулейб, из жителей Кайравана, во дни моего пребывания в «Городе» (а это был человек с очень длинным языком, хорошо наученный задавать вопросы во всех отраслях), и сказал он мне, когда речь зашла о любви и ее свойствах: — Если отвратительно той, кого я люблю, меня встречать, и сторонится она близости со мною, — что мне делать? — Я считаю, — ответил я, — что тебе следует стараться привести в свою душу радость, встречаясь с любимой, даже если это ей отвратительно. — А я не считаю, этого, — молвил Абу Абдаллах. — Напротив, я предпочту любовь к ней любви к самому себе и ее желания — своему желанию и буду терпеть и терпеть, хотя бы была в этом гибель. — Я полюбил возлюбленную только ради своей души и для того, чтобы наслаждалась она ее образом, — отвечал я, — и я последую своему побуждению, и подчинюсь своей природе, и пойду по своему пути, желая для души радости. — Это неправое побуждение! — молвил Абу Абдаллах. — Сильнее, чем смерть, то, из-за чего желаешь смерти, и дороже души то, ради чего отдают душу. — Ты отдаешь свою душу не по доброй воле, а по принуждению, — отвечал я, — и если бы было для тебя возможно не отдать ее, ты бы, наверное, ее не отдал. А за добровольный отказ от встречи с любимой достоин ты порицания, так как принуждаешь свою душу и приводишь к ней гибель. — Ты человек доводов, — сказал Абу Абдаллах, — а нет доводов в любви, на которые бы обращали внимание. — Когда приводящий доводы поражен бедствием, — ответил я, и Абу Абдаллах молвил: — А какое бедствие больше любви?

ГЛАВА О ЕДИНЕНИИ

Сад пленённых сердец
Одна из сторон любви — единение. Это высокий удел, великая степень, возвышенная ступень и счастливое предзнаменование, — нет, это обновленное бытие и блестящая жизнь, вечная радость и великая милость Аллаха! И если бы не была земная жизнь обителью преходящей, полной испытаний и смут, а рай — обителью воздаяния и безопасности от дел прорицаемых, — право сказали бы мы, что единение с любимой и есть чистое блаженство, ничем не замутненное, и радость без примеси, с которой нет печали, и завершение мечтаний, и предел надежд. Я испытал наслаждения с их изменчивостью и познал виды счастья, при их разнообразии, но ни приближение к султану, ни деньги, доставшиеся в прибыль, ни находка после потери, ни возвращение после долгого отсутствия, ни безопасность после страха и отдаления от убежища не западают так в душу, как единение; в особенности после долгих отказов, когда наступила разлука и разгорелось из-за нее волнение и вспыхнуло пламя тоски и запылал огонь надежды. Ни растения, распускающиеся, когда выпадет роса, ни цветы, расцветающие, когда прорвутся облака в час предрассветный, ни журчание воды, что пробирается ко всевозможным цветам, ни великолепие белых дворцов, окруженных зелеными садами, — ничто из этого не более прекрасно, чем сближение с любимой, качества которой угодны Аллаху, свойства которой достохвальны, черты которой соответствуют одна другой по красоте. Поистине, делает это слабым язык речистых и бессильно тут красноречие умеющих говорить; восхищается этим разум и восторгаются умы. Я говорю об этом:

Часто спрашивал меня вопрошающий, сколько прожил

     я жизни, — а видел он седину у меня на висках

     и щеках.

И отвечал я: — Минуту — ничего не считаю я жизнью

     иного, — так судит разум и взгляд.

И говорил он: — Как это? Скажи мне яснее — сказал

     ты ужасную новость и весть.

И отвечал я: — Ту, к кому сердце мое привязалось,

     поцеловал ее однажды одним поцелуем — опасно

     то было,

И поистине, жизнью, хотя мои годы продлились,

     только эту минутку считаю я.

Одно из сладостных свойств близости — обещания, и поистине, обещание, исполнения которого ждешь, занимает нежное место в оболочке сердца! Они разделяются на два отдела, и первый из них — обещание любимой посетить любящего. Об этом я скажу отрывок, где есть такие стихи:

Беседую я с луной, когда медлит любимая, и вижу

     я — в свете луны является мне ее блеск.

И провожу я ночь, похваляясь, а любовь — как

     помешанная, и близость радуется, а разлука грустит.

Поистине, начало близости и первые признаки согласия проникают в душу, как ничто другое. Я хорошо знаю человека, который был испытан любовью в жилище, недалеком от любимой, и приближался к ней, когда хотел, без препятствия, но не было у него долгое время пути ни к чему, кроме взгляда и беседы, — ночью, если захочет он, или днем. И, наконец, помогли ему судьбы согласием любимой и позволили овладеть ее благоволением после того, как отчаялся он из-за долгого срока, и хорошо помню я, как он чуть не помешался от радости, и едва мог связывать слова от счастья. И я сказал об этом:

Клянусь молитвой моей! Когда бы я к господу

     с ней обратился, наверное бы, были грехи пред

     Аллахом мои прощены.

А если бы воззвал я с такою молитвой ко львам

     из пустыни, стал бы вред от них меньше для

     всех людей.

А второй вид — когда ждут, что исполнит любящий обещание и посетит любимую.

Подарила она поцелуй после долгих отказов, и

     взволновалась во мне печаль, бывшая раньше

     сокрытой.

Я, как тот, что пил воду, чтобы угасить свою жажду,

     и подавился, и стал погребенным в могилах.

И еще я сказал:

Текла любовь моя, как текут вздохи, и отдал

     я глазам коня поводья.

Владычица моя меня избегает, но иногда она щедра

     при беглом случае.

Поцеловал я ее, ища себе отдыха, но лишь сильнее

     застонала сушь в моем сердце.

И была душа моя, как сгоревшие, сухие травы,

     в которые бросил бросающий головню.

Оттуда же:

О жемчужина Китая, прочь! — Я богат яхонтом

     Андалусии.

Сад пленённых сердец
 Рассказ

Я хорошо знаю девушку, которая сильно полюбила одного юношу из сыновей предводителей, а тому не было ведомо, что с ней. И умножились ее заботы, и продлилась ее печаль, так что изнурена она была любовью, но юноша, по молодой гордости, не замечал этого, а открыть ему свое дело мешал девушке стыд перед ним, так как она была невинная, еще с печатью, и слишком его почитала, чтобы к нему броситься, не зная, будет ли это ему приятно. И когда затянулось это дело, а уверенность только еще подрастала, девушка пожаловалась одной женщине с мудрым мнением, которой она доверяла, так как этой женщине было поручено ее воспитание, и та сказала ей: — Намекни ему стихами. — И девушка делала так раз за разом, но юноша не обращал на все это внимания — а он был сообразителен и остер умом, но не предполагал этого и не стремился к тому, чтобы доискаться смысла ее слов воображением. И, наконец, ослабла стойкость этой девушки, и стеснилась у нее грудь, и не удержалась она, сидя с ним наедине однажды вечером (а юноша знал Аллаха и был целомудрен; он соблюдал свою честь и был далек от грехов). И, когда настало ей время уходить, она поспешно подошла к нему и поцеловала его в рот и повернулась в тот же миг, не сказав ему ни слова, и она так покачивалась на ходу, как я сказал об этом в моих стихах:

Когда она идет и раскачивается, она — как гибкий

     стебель нарцисса в саду.

И кажется, вечно живет она в сердце влюбленного,

     и там от бытия ее — волнение и беспокойство.

Ее походка, как походка голубки, — ни торопливости

     нет в ней, достойной упрека, ни дурной

     медлительности.

И юноша был поражен и раскаялся, и ослабели его руки, и почувствовал он боль в сердце, и напало на него уныние. И едва только скрылась девушка у него из глаз, как попал он в сети гибели, и вспыхнул в его сердце огонь, и тяжелы сделались его вздохи, и сменяли друг друга его страхи, и умножилась его тревога, и продлилась его бессонница, и не смежил он глаз в эту ночь. И было это началом любви между ними, продолжавшейся долгий век, пока не разорвала их близости рука отдаления.

И поистине, это одна из ловушек Иблиса, и относится это к треволнениям любви, перед которыми не устоит никто, кроме тех, кого охраняет Аллах — велик он и славен!

Некоторые люди говорят, что долгая близость губит любовь, но это слово ошибочное, и так бывает лишь у людей пресыщенных. Напротив, чем дольше близость, тем больше сближение, и про себя я скажу тебе, что я никогда не мог напиться водою близости досыта, и она лишь увеличивала мою жажду. Так судят те, кто искал лекарства в своем недуге, хоть и быстро отпускал он его.

Я достигал в обладании любимой самых отдаленных пределов, за которыми не найдет человек цели, но всегда видел ты меня желающим большего. Это долго продолжалось со мной, но я не чувствовал отвращения, и не приблизилось ко мне ослабление.

Одно собрание объединило меня с той, кого я любил, и, когда пускал я свой ум бродить по разным способам сближения, они все казались мне слишком слабыми для моих желаний, не утоляющими моей страсти и не прекращающими малейшей моей заботы, и видел ты, что чем больше я сближался, тем сильнее мучился от любви, и высекало огниво тоски огонь страсти между моими ребрами. В этом собрании я сказал:

Хотел бы я, чтобы разрезали мне ножом сердце и

     ввели бы тебя туда, а потом в груди закрыли бы.

И пребывала б ты там, не живя в ином месте, пока

     не окончится день воскресения и сбора.

Будь в сердце моем, пока я жив, а когда умру я,

     поселись в оболочке его, во тьме могил.

Ничто в мире не равно состоянию двух любящих, когда нет над ними соглядатая и не угрожают им сплетники и когда в безопасности они от разлуки, и не желают разрыва, и далеки от пресыщения, не зная хулителей, и сошлись они качествами, и одинаково любят, и даровал им Аллах обильный удел, и жизнь в довольстве, и спокойное время, и близость их такова, как угодно господу, и продлилась их дружба, не прерываясь до времени наступления смерти, которой не отвратить и не избежать. Это дар, не доставшийся никому, и нужда, исполняющаяся не для всех, кто просит, и если бы не было при этом опасения внезапных ударов судьбы, что суждены в неведомом Аллахом, великим и славным, — наступления нежеланной разлуки, похищения смертью в пору юности или чего-нибудь с этим сходного, — право, сказал бы я, что это состояние, далекое от всякой беды и свободное от всякого несчастья.

Я видел человека, для которого соединилось все это, но только был он испытан в той, кого любил, суровым нравом и надменностью знающего, что его любят. И они не наслаждались жизнью, и не всходило над ними в какой-нибудь день солнце без того, чтобы не возник между ними в этот день спор, и обоим было свойственно это качество, так как каждый из них был уверен в любви другого, пока не отдалила их друг от друга разлука и не разлучила их смерть, предназначенная для сего мира.

Я говорю об этом:

Как стану я порицать разлуку и буду несправедлив

     к ней, когда в каждом свойстве любимой — разлука?

Уже достаточно тесно было мне от любви, — как

     же быть мне, если постигла меня и любовь и разлука?

Передают о Зияде, сыне Абу Суфьяна, — да помилует его Аллах! — что он спросил своих приближенных: — Кто счастливей всех людей в жизни? — Повелитель правоверных, — ответили ему. — А как же быть с тем, что терпит он от корейшитов? — спросил Зияд. — Ну, так ты, о эмир, — сказал ему. — А как же с тем, что я терплю от хариджитов и на границах? — сказал Зияд. И спросили его: — А кто же, о эмир? — И Зияд молвил: — Человек-мусульманин, у которого жена мусульманка, если в жизни у них достаток и довольна она мужем, и он доволен ею, и не знает он нас, и мы не знаем его.

И есть ли среди всего, что приятно тщеславию созданий, что проясняет сердце, подчиняет чувства, покоряет души, овладевает страстями, терзает умы и похищает рассудок, нечто столь прекрасное, как забота любящего о любимой? Я видел это свойство многократно, и поистине, это зрелище дивное, указывающее на чистую нежность, в особенности если это любовь, которую скрывают. И если бы видел ты любимую, когда вопрошает ее любящий намеком о причине гнева ее, и видел бы, как смущается влюбленный, стараясь выйти оттуда, куда попал, оправданиями и обращает их не в ту сторону, стремясь подыскать для своих слов смысл, который он мог бы выставить перед собеседниками, — ты, поистине, видел бы диво и скрытую усладу, с которой не сравнится никакое наслаждение. Я не видел ничего более привлекающего сердца, глубже проникающего в их жизнь и лучше пронизающего уязвимые места, чем подобное дело, и имеют любящие при сближении оправдания, которые делают слабыми людей с острым умом и сильными мыслями. Я увидел это как-то раз и сказал:

Когда я смешаю правду и ложь, я заставлю

     беспечного принять все, что желаю.

Но между ними есть истинное различие, и признак

     его виден разумному.

Так золото, если прибавить к нему серебра,

     покажется настоящим глупому юноше;

Но если встретишь ты искусного ювелира, отличит

     он чистое от поддельного.

Знаю я юношу и девушку, которые любили друг друга. И лежали они, когда был у них кто-нибудь, и была между ними большая подушка, из тех, что кладутся за спину знатных людей на коврах, и встречались их головы за подушкой, и они целовали друг друга и не были видимы, и казалось, что они только потягиваются от утомления. И одинаковость их любви достигла степени великой, так что влюбленный юноша даже иногда обижал девушку. Об этом я говорю:

Одно из чудес времени — ошеломляет оно и

     слышащего и говорящего —

Желание коня иметь всадника, и унижение

     спрошенного перед вопрошающим,

И милость пленного к берущему в плен, и

     стремление убитого к убивающему,

Хотя никогда прежде не слышали мы средь людей

     о покорности желаемого желающему.

И можно ли это иначе понять, как смирение

     терпящего действие перед действующим?

Рассказывала мне женщина, которой я доверяю, что она видела юношу и девушку, и оба они любили друг друга избыточной любовью. И сошлись они в одном месте для веселья, и был у юноши в руке нож, которым он резал какие-то плоды, и потянул он нож слишком сильно и обрезал себе слегка большой палец, так что показалась на нем кровь. А на девушке было дорогое платье с золотым шитьем, имевшее цену, и она пожертвовала своим рукавом и, разорвав его, вынула оттуда кусок полотна, которым юноша завязал себе палец. Но такой поступок для любящего — малость в сравнении с тем, что он должен делать; это для него обязательное предписание и ниспосланный закон, — как же нет, когда он пожертвовал собою и подарил любимой свою душу? В чем же откажешь после этого?

Сад пленённых сердец
 Рассказ

Я застал в живых дочь Закарии, сына Яхьи ат-Тамими, прозванного Ибн Берталь; ее дядя, Мухаммад ибн Яхья, был судьей мусульманской общины в Кордове, и братом его был везир-военачальник, которого убил Талиб в знаменитой стычке у границы, вместе с двумя своими военачальниками — Мерваном ибн Ахмадом ибн Шахидом и Юсуфом ибн Саидом аль-Акки. Дочь Закарии была замужем за Яхьей ибн Мухаммадом, внуком везира Яхьи ибн Исхака. Гибель поспешила поразить его, когда они жили счастливейшей жизнью, в самой светлой радости, и горе его жены дошло до того, что она проспала с ним под одной простыней ночь, когда он умер, и сделала это последней памятью о муже и о близости с ним. И потом не оставляло ее горе до времени ее смерти.

И поистине, проявление сближения украдкой, при котором обманывают соглядатая и остерегаются присутствующих, как, например, скрытый смех, покашливанье, движение руками по телу, прижиманье боками и пожатие рукой или ногой, западает в душу сладостным образом. Я говорю об этом:

Сближению сокрытому принадлежит место, которого

     нет у сближений возможных, не скрытых,

То сладость, смешанная со страхом, как соленые

     рыбки на белом хлебе.

Сад пленённых сердец
 Рассказ

Рассказывал мне человек верный из друзей моих, благородный, из знатного дома, что в юности привязался он к девушке, жившей в одном из домов его семьи. А ему не давали к ней доступа, и блуждал из-за нее его разум. — И однажды, — говорил он мне, — пошли мы гулять в одно из наших поместий на равнине, к западу от Кордовы, с несколькими братьями моего отца, и стали ходить по садам, и удалились от жилищ, и развлекались мы у каналов, пока небо не покрылось облаками и не пошел дождь. А под рукой не было достаточно покрывал, и мой дядя, — говорил рассказчик, — приказал подать одно покрывало и накинул его на меня, и велел ей укрыться со мною, — и думай что хочешь о возможностях сближения на глазах людей, когда они этого не знали. О, как прекрасно собрание, подобное уединению, и многолюдство, сходное с одиночеством!.. И клянусь Аллахом, я никогда не забуду этого дня, — говорил он мне, и я хорошо помню, как он рассказывал эту историю, и все его члены смеялись, и он трясся от радости, несмотря на отдаленность встречи и длительность времени.

Я скажу об этом стихотворение, где есть такой стих:

Смеется сад, и плачут облака — подобно любимому,

     которого видит влюбленный, плененный.

Сад пленённых сердец

Дауд ибн Омар аль-Антаки

Из книги «Украшение рынков подробными рассказами о влюбленных»

* * *

Сад пленённых сердец
Его звали Кайс ибн Зарих ибн Сунна, и был он одним из потомков Бекра ибн Абд Маната Узри, что из племени Хузаа. Жил Кайс в предместье Медины и был молочным братом Хусейна, сына халифа Али ибн Абу Талиба.

Познакомился Кайс с Любной, дочерью аль-Хубаба из племени Кааб, когда направлялся куда-то по своим делам и проезжал мимо тех мест, где жило это племя. Было очень жарко, он попросил воды. Из шатра к нему вышла женщина, высокая, пригожая лицом, умная в разговоре, приятная в обхождении. Она принесла ему воды, а когда он напился, спросила:

— Не отдохнешь ли ты у нас?

— Да, — ответил он.

И в сердце его вспыхнула любовь.

Она приготовила ему удобное место и дала все, что нужно.

Пришел ее отец, увидел гостя и приветствовал его. Для него закололи верблюда, и целый день Кайс провел у них.

Уехал он страстно влюбленный, но скрывал свои чувства, пока мог с ними совладать. А когда это стало ему не под силу, начал воспевать ее в стихах, и все об этом узнали.

Потом он приезжал к ней еще раз. Оставшись с ней наедине, он рассказал о своей любви и увидел, что она тоже любит его. Он уехал. И каждый из них знал, что на душе у другого.

Когда он поведал обо всем своему отцу, тот строго сказал:

— Оставь ее, ты должен жениться на одной из дочерей своего дяди!

Опечаленный, он пришел к матери, но и от нее услышал такие же слова.

Тогда он оставил родителей, направился к Хусейну ибн Али и признался ему во всем. Хусейн исполнился сочувствия к нему и взялся уладить дело.

Вместе они пришли к отцу Любны. Хусейн спросил, согласен ли он отдать свою дочь в жены Кайсу.

— О сын пророка, если ты пришел с таким поручением, этого вполне достаточно, — ответил тот. — Однако все зависит от отца жениха, как это принято у арабов.

Хусейн поблагодарил его и отправился к отцу Кайса. Ас-Суйути в книге «Объяснение цитат» пересказывает слова Ибн Асакира о том, что Хусейн ибн Али, узнав о несогласии отца Кайса, пришел к нему босиком по горячему песку и бросился на землю к его ногам.

Тогда тот смилостивился и разрешил Кайсу жениться на Любне. Джаляль ас-Суйути добавляет, что Хусейн сам выплатил выкуп за невесту.

После женитьбы Кайс долгое время находился на вершине счастья, блаженства и любви. Увлеченный молодой женой, он стал реже видеться с матерью, с которой прежде почти не расставался. Тогда та пожаловалась мужу на сына и добавила с упреком:

— Если б ты женил его на такой, которая могла стать матерью, у тебя был бы внук, он продолжил бы твой род, хранил бы твой дом и твое имущество.

С этим они явились к Кайсу и предложили ему оставить Любну, но он наотрез отказался.

Десять лет он им противился. Однажды отец Кайса вышел из дома и поклялся матери, что не зайдет под крышу, пока сын не разведется с Любной. Когда жара стала совсем невыносимой, Кайс вышел к нему, укрыл его своим плащом и стоял на солнцепеке, пока не стемнело.

Потом он зашел к Любне, долгая у них была беседа, они обнимали друг друга и плакали.

— Не разводись со мной, ты погибнешь, — повторяла она ему.

Но все-таки он решился на развод.

Когда истекло время идда и она стала готовиться к отъезду, он пришел и увидел, что шатер ее собран. Он спросил у служанки, что происходит, и услышал в ответ:

— Спроси у Любны.

Тогда Кайс отправился к ней, но ее родственники не впустили его, сказав, что она собирается на другой день уехать. Узнав об этом, он лишился чувств.

Так они расстались, но в разлуке страсть его окрепла, любовь разгорелась; он заболел, едва не лишился рассудка. Люди упрекали его отца за то, что тот поступил несправедливо. Отец раскаивался, сожалел, старался хоть чем-нибудь угодить сыну, послал к нему врача, который расспрашивал Кайса о его самочувствии, и певиц, развлекавших его. И тогда Кайс воскликнул:

Кайс любовью к Любне болен, Любна — вот его лекарство.

     Глаз желанную не видит, оттого мои мытарства.

Отец потерял всякую надежду и обратился к соплеменникам с просьбой помочь вылечить сына. Они единодушно решили, что он должен побродить с Кайсом по стоянкам арабских племен: там он мог случайно встретить женщину, которая увлекла бы его. Они заклинали его поступить так. И он согласился.

Случилось так, что Кайс оказался в том месте, где жило племя Фазара, и увидел там девушку — она сняла с лица шелковое покрывало и была красива, как полная луна. Кайс спросил, как ее зовут.

— Любна, — услышал он в ответ и упал, лишившись чувств.

Она очень испугалась, потом побрызгала ему на лицо водой.

— Я слышала о двух влюбленных поэтах. Если ты не Кайс, то Маджнун, — сказала девушка.

Поднявшись, он признался, что его зовут Кайс. Она уговорила его подкрепиться, он поел чуть-чуть и ускакал.

Вскоре пришел ее брат. Она рассказала ему обо всем, он поскакал вслед за Кайсом, а догнав, упросил вернуться и погостить у него месяц.

— Не отказывайся, не огорчай меня, — сказал он.

Этот человек из племени Фазара был так восхищен Кайсом, что даже предложил ему породниться. Но соплеменники стали укорять его, говоря:

— Мы боимся, что твой поступок будут порицать.

— Оставьте меня, — сказал он, — любой благородный человек восхитится этим юношей.

— Я тронут вашим радушием, — возразил Кайс, — но у меня есть забота, которая только и занимает меня.

Но тот настоял на своем: Кайс заключил брачный договор с его сестрой. Прошло немало дней, но не чувствовал Кайс любви к жене и даже не разговаривал с нею.

Однажды он сказал, что поедет навестить своих родственников. Ему разрешили, и он уехал в Медину. Там у него был друг, который передал, что Любна, узнав о его женитьбе, пришла в отчаянье.

— Он изменник, — говорила она, — когда ко мне сватались, я отказывалась, но зато теперь непременно соглашусь!

Отец Любны пожаловался халифу Муавии, что Кайс продолжает воспевать в стихах его дочь. Халиф обратился к своему наместнику в Медине Марвану, повелел изгнать Кайса, запретить ему жить в Медине, а тот приказал отцу Любны выдать дочь за Халида ибн Халлизу аль-Гатафани из племени Кинда, которое было в союзе с корейшитами.

Рассказывают, что однажды Кайс отобрал верблюдицу из своего стада и направился в Медину, чтобы ее продать. А там купил ее муж Любны, который его не знал.

— Приходи завтра, — сказал он Кайсу, — в дом Касира ибн Сальта, я передам тебе деньги.

Кайс пришел, постучал в дверь. Его впустили, приготовили угощение. Когда муж отлучился куда-то, жена сказала служанке:

— Развесели гостя, а то он в лице переменился, побледнел. Что это с ним?

Он вздохнул и ответил:

— Так бывает с тем, что разлучен с возлюбленной.

— Расспроси-ка его, — велела женщина служанке.

И Кайс поведал свою историю. Вдруг она откинула с лица покрывало и воскликнула:

— Достаточно, мы поняли, что с тобой!

Он узнал ее и, изумленный, долго не мог вымолвить ни слова, а потом бросился к дверям и на пороге столкнулся с ее мужем.

— Ты куда? Возвращайся, возьмешь свои деньги, а если захочешь, я доплачу тебе.

Кайс, ничего не ответив, скрылся.

— Что ты наделал? — обратилась Любна к мужу. — Это же Кайс.

Но тот поклялся, что не знал его.

А еще говорят, что, когда Кайс пришел получить деньги за верблюдицу и увидел Любну, он был поражен в самое сердце и хотел сразу же уйти. Муж спросил у него, что случилось. Кайс сказал:

— Зачем тебе нужны две мои верблюдицы?

— Ты Кайс, — догадался он.

— Да.

— Тогда возвращайся, пусть она сама выбирает. Ежели выберет тебя, я разведусь с ней.

Он был уверен, что Любна ненавидит Кайса, и предложил ей выбирать. А она все-таки выбрала Кайса.

Тогда муж Любны развелся с нею.

А некоторые говорят, что развод их случился оттого, что Кайс обратился за помощью к Ибн Абу Атаку. Это был самый благородный человек своего времени. Он побывал у Хасана и Хусейна и сообщил им, что у него одно дело к мужу Любны, и попросил у них помощи. Они отправились вместе с ним, не зная, какое это дело, встретили мужа Любны и попросили выполнить их просьбу.

— Хорошо, я исполню ее, — ответил тот.

— Исполнишь любое желание, касается ли оно твоей семьи или имущества? — спросил Ибн Абу Атик.

— Да, — ответил тот.

— Я хочу, чтобы ты развелся с Любной. А взамен можешь требовать у меня все, что хочешь.

— Свидетельствую вам, что она уже свободна.

Всеми овладело замешательство и смущение. Хасан выплатил ему потом вознаграждение в сто тысяч дирхемов и сказал, извиняясь:

— Если бы я знал, в чем дело, то не пришел бы.

Рассказывают, что Любна упрекала Кайса за женитьбу на женщине из племени Фазара, а Кайс поклялся Любне, что он ни разу даже не посмотрел на свою новую жену, словом с нею не обмолвился и если бы ее увидел, то даже не узнал бы.

Любна призналась ему, что не любила своего мужа и не хотела выходить за него, но ей было жалко Кайса, она боялась, что он будет изгнан из племени, и надеялась, что муж отпустит ее, узнав, что она и Кайс любят друг Друга.

А брат женщины из племени Фазара послал к Кайсу человека узнать, почему его так долго нет, и просил его не задерживаться долее. Посланный возвратился и сказал, что ему надлежит решать, как поступить с сестрой. Но тот противился разводу.

Кайс ездил и к Муавии, восхваляя его, и тот сжалился над ним. А было это еще до развода Любны.

— Если хочешь, — предложил Муавия, — я напишу ее мужу, чтобы они разошлись.

— Не надо, — ответил Кайс, — но прошу тебя, позволь мне жить там же, где она.

Муавия согласился, отменил наказание, и Кайс приехал туда, где жила Любна. Он воспевал ее во многих стихах, и даже Маабад и Гарид и многие им подобные стали петь о ней.

Когда Любна развелась, для нее наступил период идда. Некоторые считают, что после того, как прошел установленный срок, они поженились и жили вместе до самой смерти, а Кайс восхвалял в стихах Ибн Абу Атака.

А другие, и их большинство, утверждают, что Любна умерла до окончания идда, а Кайс воспевал Ибн Абу Атака, когда Любна была еще жива, не сомневаясь, что она вернется к нему. Ибн Абу Атак запретил ему восхвалять себя, сказав:

— Кто услышит твои стихи, будет считать меня сводником.

Те, кто говорит о смерти Любны в период идда, рассказывают, что Кайс, узнав о гибели возлюбленной, пришел на ее могилу и сложил такие стихи:

Смерть Любны — это и моя кончина,

И навсегда в душе моей кручина.

Я буду плакать горькими слезами,

Любовь на гибель обрекла судьбина.

Потом он заплакал, от слез лишился чувств и вскоре умер. Похоронили его рядом с нею.

* * *

Один юноша, по имени Зураа ибн Халид из племени Узра, прекрасный лицом, разумный и великодушный, знаток древних арабских преданий и стихов, отправился однажды на охоту. Он спустился к реке и увидел там девушек, что пришли за водой. Среди них была одна, что стояла в стороне и расчесывала волосы, черные, как темная ночь, а лицо ее светилось сквозь них, словно полная луна.

Увидев ее, он лишился чувств. Она подошла к нему и побрызгала ему на лицо. Юноша поднялся, посмотрел на нее и воскликнул:

— Разве за убитым ухаживает убийца?

— Это уж слишком, — сказала она и улыбнулась.

Он успокоился. И любовь вошла в их сердца.

Потом он вернулся домой и все повторял:

— Я пошел на охоту и сам оказался добычей.

Ибн Аль-Фурат рассказывает, что вскоре юноша заболел и надолго слег в постель, а мать его, услышав, как он повторяет эти слова, решила во что бы то ни стало отыскать девушку и рассказать ей, что с ним происходит. Женщина узнала, что девушку зовут Зарифа, она дочь Сафвана ибн Васили из племени узра. Придя к ней, она поведала всю историю и, целуя ей ноги, умоляла прийти к ним домой — может, выздоровеет сыночек.

— Не могу я, злые языки наговорят обо мне невесть что, — сказала девушка, — лучше возьмите эти волосы. Если он прикоснется к ним, то выздоровеет.

И с этими словами она отрезала прядь своих волос и дала ей.

Женщина вернулась домой, протянула прядь сыну, он вдохнул аромат и начал постепенно приходить в себя, а потом и совсем выздоровел.

Раньше он отказывался от еды, теперь снова стал есть, а когда поднялся с постели, направился к дому девушки и бродил неподалеку, тайком высматривая ее.

И она украдкой на него поглядывала.

Но родственники ее догадались, в чем дело, и решили его убить. Узнав об этом, он уехал в Йемен. И всякий раз, думая о ней, он доставал ее прядь, подносил к лицу и наслаждался ароматом. А однажды он вышел куда-то по своим делам и обронил по дороге эту прядь.

Он очень огорчился и решил возвратиться на родину. Его стали отговаривать, но он крикнул со злостью:

— Оставьте меня, либо я добьюсь своего, либо умру!

С ним отправился один юноша.

Вот что рассказывал некий человек по имени Абу Шураа:

— Я встретил его по дороге, он накинул себе на плечи сразу два плаща и учил своего попутчика читать стихи, говоря:

— Когда придешь на такое-то место, прочти громким голосом эти стихи, и за это один из моих плащей достанется тебе.

Приятель его так и поступил.

А сам он вернулся домой, переодевшись так, чтобы его не узнали. Долго он не покидал дома. Потом сказали ему, что Зарифа вышла замуж за мужчину из их племени, которого все называют Сааляб. Когда он узнал о ее свадьбе, то так разволновался, что лишился чувств. Его хотели поднять, смотрят — а он мертв.

Услышав о его смерти, она плакала несколько дней, и муж никак не мог ее успокоить. Однажды за полночь она вышла к реке и бросилась в воду. Муж успел вытащить ее и отнес, едва живую, в палатку.

Утром пришла мать Зарифы и застала свою дочь при смерти — та не могла вымолвить ни слова. Мать велела напоить ее. Зарифе принесли воды, но она была уже мертва.

* * *

Когда везир Джафар ибн Яхья прибыл с халифом Харуном ар-Рашидом в Басру, он обратился к Исхаку ибн Ибрахиму:

— Дошло до меня, что есть тут одна девушка бесподобной красоты, но хозяин показывает ее только у себя дома. Веди нас, посмотрим на нее.

Вот что рассказывал впоследствии везир:

— Вышли мы с работорговцем, постучали тихонько в дверь. Открыл нам юноша в грубой одежде, худой и бледный, мы вошли в пустой дом, он постелил циновку, мы сели, а он удалился. Тут явилась девушка в той же самой одежде, что и он, но была она краше солнца; взяв лютню, она начала петь, потом вдруг перестала, расплакалась и вышла из комнаты, спотыкаясь из-за длинного платья. Мы услышали их плач и вздохи, потом голоса затихли, мы даже подумали, что они успокоились навсегда.

Тут вышел юноша и говорит:

— Свидетельствую вам, что она свободна, я хочу, чтобы вы меня с ней поженили.

Просьбу его выполнили, а Джафар, огорчившись, что девушка досталась другому, спросил:

— Что побудило тебя к этому?

— Если хочешь, я расскажу, но рассказ мой будет длинен.

— Рассказывай.

И юноша начал:

— Я сын такого-то. Мы были людьми богатыми, он знает, — юноша кивнул на работорговца и продолжил: — Хотя эта девушка и принадлежала моей матери, мы с ней росли вместе, как брат и сестра, читали книги, а потом ее послали учиться пению. Я не мог без нее прожить и дня и всюду ходил за ней следом. Когда она выучилась, моя мать хотела продать ее, но девушка убедила ее, что не вынесет разлуки и умрет. Мать поверила и подарила ее мне.

Ее нарядили для меня, и я пришел к ней. До этого я отказывался от женитьбы на дочерях знатных людей, проявлял воздержанность и целомудрие, потому что мечтал только о ней, а люди думали, что это просто от скромности.

Жили мы безбедно, пока не умер мой отец. Я не смог уберечь свое счастье, израсходовал все деньги, без конца одаривал ее, потратил все, так что осталось у меня только это платье, которое мы с ней носим по очереди.

Мне стало жаль ее, и я сказал, когда увидел, что к нам идет халиф:

— Я продам тебя. Знай, что после этого я погибну, но мне хочется, чтобы тебе жилось хорошо.

Она вышла к вам и, вернувшись, сказала мне:

— Если бы ты ко мне относился так же, как я к тебе, то не заговорил бы о продаже.

— Хочешь, я отпущу тебя на свободу и женюсь на тебе, и ты будешь жить со мной в нищете.

— Если ты искренен в любви, сделай так.

Я так и поступил.

Джафар простил его и обратился к Исхаку:

— Когда мы седлали лошадей, ты говорил, что потратишь деньги, чтобы помочь нуждающимся. Разве ты ему не сочувствуешь?

— Конечно, сочувствую.

— Сколько у тебя с собой денег? — обратился Джафар к работорговцу.

— Триста тысяч динаров.

— Отдай их ему и вели завтра прийти ко мне.

Торговец дал юноше деньги и рассказал ему, что в гостях у него был сам Джафар и что он ждет его завтра.

Юноша почувствовал, что от радости у него будто крылья выросли, и на другой день он нарядился и явился к халифу, а тот определил ему жалованье и, узнав, как он умен и образован, сделал своим писцом и велел страже проводить его.

И зажил тот в довольстве.

* * *

Полное имя поэта — Абдаллах ибн Аджлян ибн Абд аль-Ахабб ибн Амир ибн Кааб, он из племени Кудаа, которое в родстве с племенами Хариш и Саад, ответвившимися от Кудаа, как говорится в «Книге родословий», сорока ветвями. В книге «Увеселение для души и шутки для хмурых» он назван узритом, но это неверно, потому что между ним и узритами не было пяти предков: в «Книге родословий» сказано, что арабы считали человека своим только после того, как его соединило с ними пять поколений. Когда это случалось, тогда говорили: укрепилось родство и поставлена опора.

Прозвание Абдаллаха — Абу Амра. Он был выдающийся поэт, красноречивый оратор, человек тонкий и образованный. Рассказывая о том, как долго длилась страсть влюбленных, Ибн Рашик в прекрасной книге «Достаточность сострадания в описании дней влюбленных» говорит, что дни любви Абдаллаха были самыми короткими — он прожил под бременем страсти и в горечи тридцать лет.

Ибн Аджлян — древний джахилийский поэт, его имя, как и имя Урвы, стало нарицательным.

Хинд была дочерью Каабы ибн Амра ибн Лейса из племени Нехд, с которым Абдаллах был в родстве. В книге «Шутки и анекдоты о добропорядочности и ее противоположности» говорится, что полюбил он ее, когда вышел однажды к ущелью в горах Неджда, разыскивая потерявшуюся верблюдицу, и подошел к реке Гассан. Арабские девушки приходили к этой реке, снимали одежды и купались. Он взобрался на холм у реки и увидел купальщиц, спрятался и стал за ними наблюдать.

Они вышли, осталась только Хинд. У нее были длинные волосы, она стала их причесывать, распустив по плечам. А он любовался белизной ее тела сквозь черноту волос, потом встал и хотел оседлать верблюдицу, но не смог и целый час просидел на земле. А раньше о нем говорили, что бедуины ставили в ряд трех верблюдиц, он их перепрыгивал и садился на четвертую.

А тут овладела им любовь и сковала его движения.

— Она — мое заветное желание, от которого я не отступлюсь, — сказал он и вернулся к себе.

Страсть его разгорелась. Он рассказал обо всем своему другу.

— Скрывай свои чувства и ступай к ее отцу свататься, — посоветовал тот, — он тебе ее отдаст. А если ты расскажешь о своей любви, ты ее потеряешь.

Он так и сделал: посватался, ему дали согласие, и он взял ее в жены. Они жили в мире и согласии, и любовь их становилась сильнее и крепче.

Так они прожили восемь лет, но детей у них не было. Отец Абдаллаха был богатым человеком, а сын у него был только один, и он поклялся, что заставит его взять другую жену, чтобы она родила ему сына, который сохранит их имя и богатство. Абдаллах предложил это Хинд, но она отказалась жить с другой женой. Тогда отец велел ему разводиться, настаивал на своем, но Абдаллах наотрез отказался.

Однажды отец прослышал, что Абдаллах выпил много вина. Решив, что это подходящий случай, он послал за сыном. Сам же он находился в обществе богатых и знатных людей.

Хинд запретила мужу идти.

— Клянусь Аллахом, не к добру они тебя зовут. Я думаю, он узнал, что ты пьян, и хочет предложить тебе развод. Если ты согласишься, то погибнешь.

В книге «Увеселение для души и шутки для хмурых» говорится, что накануне заходила к Хинд старая гадалка, погадала на камнях и сказала Хинд, что ее ждет развод.

Абдаллах все-таки решил пойти к отцу, она попыталась его удержать, а рука у нее была в шафране, и пятна шафрана остались у него на платье.

Знатные люди, узнав, в чем дело, принялись бранить его и порицать, пока он не согласился на развод.

Услышав об этом, она скрылась от него, а он так тосковал, что чуть не умер от горя. Страсть его день ото дня крепла, любовь все сильней разгоралась. И умер он, как сказано в книге «Увеселение для души», за четыре года до года слона. А вернее будет сказать, причина его смерти в том, что отправился он к Хинд, а она уже нашла себе мужа из племени Нумейр — это ветвь Амира, между ними и племенем Нехд всегда бывали кровопролитные стычки. Отец предостерегал его от поездки. Но захотелось ему на ярмарку в Указ в тот месяц, когда в доисламские времена прекращались войны. Пренебрег он советом отца и тайком отправился к Хинд. Пришел и увидел, что она сидит у пруда, а муж ее рядом поит верблюдов. Она сразу узнала его, вскочила, бросилась к нему навстречу, обнялись они и упали на землю. Подошел муж, видит — лежат они мертвые.

Еще говорят, когда он был болен, к нему приходила старуха и сказала, что он влюблен и что ему надо приготовить овцу, вынуть у нее сердце, а потом дать ему мясо. Так все и сделали. Он стал пробовать по кусочку и спрашивает:

— Что это у вашей овцы сердца нет?

— А ты влюблен и не знаешь, — говорит ему брат.

Вздохнул он и умер.

Рассказывают также, что он увидел мужа Хинд в рубахе, на которой был такой же отпечаток руки, как у него, когда его Хинд пыталась удержать. Оттого и умер.

* * *

Его звали Урва ибн Хизам ибн Малик ибн Хизам ибн Дабба ибн Абд из племени Узра. Это был искусный и талантливый поэт, посвятивший свои стихи любви. Говорят, он первый влюбленный из племени Узра, который умер в разлуке. За силу любовных страданий его имя у арабов стало нарицательным. Он жил в самом конце доисламской эпохи и времени начала ислама.

Афра была дочерью Хасра — брата Хизама; оба они были детьми Малика из рода узритов, который назывался Нехд. В книге «Обозрение» говорится о том, что мальчику было только четыре года, когда умер его отец Хизам, и тогда его взял на воспитание Хаср — отец Афры. Они росли вместе и привязались друг к другу.

Достигнув зрелости, Урва обратился к своему дяде с просьбой выдать за него Афру, тот пообещал и отправил племянника с караваном в Сирию.

Как-то к Хасру пришел сын его брата по имени Исаля ибн Саид ибн Малик, который собирался в паломничество и решил навестить дядю. Однажды, когда он сидел возле дома, вышла Афра, лицо ее было непокрыто, в руках она держала кувшин с маслом, на ней была шелковая зеленая накидка. Когда он увидел ее, она пришлась ему по душе, но тут же решил посвататься и сказал об этом дяде, тот и поженил их.

Вернувшись с караваном, Урва увидел, как Исаля усаживает Афру на верблюда рыжей масти, он узнал ее издалека и сказал об этом попутчикам. Когда они встретились, он сразу понял, в чем дело, и был так поражен, что не нашелся даже, что сказать. Тогда Урва уехал из племени.

Он бродил, страдал бессонницей, долгое время ничего не ел и очень исхудал. И никто не мог разгадать его тайну. Однажды вечером он вышел на прогулку и услышал, как какой-то человек спрашивает у своего сына:

— На какую верблюдицу ты бурдюки погрузил?

— На Афру, — ответил мальчик.

Услышав это имя, Урва потерял сознание, а когда встал, то совсем обезумел.

В Ямаме жил знахарь, или жрец, он знался с джиннами, которые раскрывали ему свои секреты и указывали лекарства от разных болезней. Звали его Риях ибн Рашид по прозвищу Абу Кахля из племени Яшкур.

Урву отнесли к нему. Увидев больного, знахарь принялся лечить его всевозможными способами, заклинаниями и слитками: есть такой обычай у арабов — если на человеке лежат чары, ему на голову ставят тарелку с водой, потом плавят свинец, отливают в ту самую воду и закапывают свинцовый слиток в землю. И болезнь уходит. Знахарь проделал это с Урвой несколько раз, но, увидев, что волшебство не возымело действия, он сказал людям:

— Все, что с ним происходит, — только от любви.

Говорят, он догадался об этом в тот же день, как принесли к нему Урву. Урва был в отчаянии и воскликнул:

«Я сказал жрецу Ямамы: если ты меня излечишь, значит, ты и впрямь мудрец».

Еще говорят, что он сказал это, когда его отвезли в Мекку просить благословения у святого Ибн Аббаса, рассказчик исказил его слова, а Ибн Асакир исправил ошибку.

Урва потерял всякую надежду на выздоровление и долгое время оставался у своих родственников. Его худоба вошла у арабов в поговорку. Однажды Ибн Абу Атик проходил мимо его дома и увидел его мать, ласкающую юношу, похожего на тень.

— Кто это? — спросил он.

— Урва, — ответила женщина.

Он попросил ее снять с сына покрывало и был поражен, увидев больного. Тогда Ибн Абу Атик попросил Урву спеть и тот начал:

— Я сказал жрецу Ямамы…

Печалясь о горе родных, Урва однажды сказал им:

— Отведите меня к ней, я надеюсь излечиться.

Его просьбу выполнили, и он старался украдкой наблюдать за Афрой, когда она проходила мимо. И здоровье стало возвращаться к нему. Так было до тех пор, пока не встретил он одного человека из племени Узра. Они поздоровались, а вечером этот человек зашел к мужу Афры и сказал:

— Когда у вас была эта собака? Он вас опозорил в своих стихах.

— Кто? — удивился муж Афры.

— Урва.

— Благодарю тебя за то, что ты рассказал. Клянусь Аллахом, я не знал, что он здесь.

А муж Афры славился в своем роду знатностью и благонравием. Утром он стал всюду разыскивать Урву, пока не встретил его. Он начал упрекать его и настойчиво потребовал зайти к нему. Урва пообещал, и тот, успокоившись, ушел.

А Урва решил не оставаться больше в тех местах. И снова к нему вернулась болезнь. В Вади Кура, вдали от жилищ своего племени, он умер.

Узнав о его гибели, Афра сказала мужу:

— Ты знаешь, что связывает тебя, меня и этого человека? Тебе известно о его любви? Так разреши мне сходить к нему на могилу оплакать его — мне сказали, он погиб.

Он разрешил ей, и она пришла на могилу Урвы, бросилась на землю и долго плакала.


Сад пленённых сердец

Сад пленённых сердец

Иран

Сад пленённых сердец

Мухамед аз Захири ас Самарканди

Из «Книги о Синдбаде»

РАССКАЗ О БАНЩИКЕ, ЕГО ЖЕНЕ И ЦАРЕВИЧЕ

Сад пленённых сердец
— В минувшие дни и незапамятные времена, — начал везир, — жил в городе Каннудже банщик, прославившийся своим богатством и достатком. Каннуджский царевич, который был по своей красоте чудом времени, а по округлости форм ожерельем на шее дней, приходил в эту баню. Банщик старался и служил ему, как только мог. Надо сказать, отец сосватал царевичу девушку из знатного рода. Тот готовился к свиданию и единению с ней, и уже скоро ее должны были ввести в его брачные покои.

И вот в один из этих дней царевич вновь зашел в баню. Банщик, как и раньше, прислуживал ему, растирая и нежно омывая его тело, которому завидовали роза и жасмин. Но чрезмерная полнота и женственная округлость форм скрывали его мужское строение, и банщик, растирая его тело, не ощутил в нем признаков мужественности. Увидев, что банщик чем-то огорчен и даже проливает слезы, царевич спросил:

— Чем ты огорчен и озабочен? Зачем ты плачешь?

Плачь усердней и горше вздыхай, ведь случилась беда:

Не подходит тебе этот воздух и эта вода![2]

Банщик ответил:

— В силу любви и расположения, которые я питаю к тебе, я смотрю с уважением на твое приятное тело и вижу соразмерность всех членов, округлость форм и свежесть кожи. Но слишком мало в нем признаков мужественности, — ничтожно дерево, плодоносящее людьми, а ведь это порочит настоящего мужчину, роняет его достоинство… И мне стало жалко тебя, тем более что вскоре в твои покои введут новобрачную и Муштари и Луна дадут там представление. Твои друзья и враги будут ожидать свершения в этой комнате их желаний, вся страна придет взирать на это пиршество и участвовать в нем, а небосвод споет под звуки органа небесных сфер такую газель:

Счастье, идешь ты за свадьбою этой вслед,

Значит, желаньям отныне отказа нет.

Сватают месяцу — каким горд небосвод! —

Яркое солнце, что дарит тепло и свет.

Пусть же сопутствует счастье этой чете,

Пусть будет каждый счастьем ее согрет.

Если два светоча вместе соединить,

То уничтожится мрачное царство бед!

— Я опасаюсь, — продолжал банщик, — как бы ты не уронил своего достоинства на брачном ложе, предаваясь наслаждениям в объятиях девственной невесты. Тогда возликуют твои враги и предадутся печали близкие и друзья.

— Ты говоришь это, — ответил ему царевич, — из чистых побуждений и расположения ко мне. Я сам уже долгое время страдаю от предчувствий, которые терзают меня. Но у меня не было близкого друга, которому я мог бы довериться, и я не стал разглашать этой тайны. Но поскольку ты уже начал, то тебе следует помочь мне и постараться в этом деле. У меня в кармане лежит несколько золотых динаров. Возьми их и найди в городе какую-нибудь красивую женщину, чтобы я мог испытать себя в общении с ней, и тогда станет для меня ясным, годен ли я к тому, чтобы стать мужем.

Банщик вышел из бани, взял деньги. Светлые и круглые динары улыбались ему, как розы, и блистали, словно Луна и Зухра в темноте, и он подумал:

Желтизна его — как солнце, что всегда горит вдали,

Освещая и лаская каждый уголок земли.,

Звон его, как звуки песен, слышится в любой стране,

Ведавшие тайны злата все богатства обрели.

Все, что создано на свете, без него не обошлось,

На челе его лучистом люди истину прочли!

Алчность и корысть возобладали в его сердце, бес искуситель захватил повод его желаний, и он решил:

— Моя жена красива, изящна, кокетлива. Я попрошу ее принарядиться и одеться как следует и побыть часок с царевичем. Он ведь при своих возможностях и способностях не сможет ничего с ней сделать дурного, я же употреблю эти деньги на свои нужды.

Он вошел в спальню и рассказал жене обо всем. Она тут же оделась, принарядилась и пошла в баню, словно ликующая возлюбленная к тоскующему любовнику, или словно Азра к Вамику.

Она вошла кокетливо и грациозно. Увидев ее красоту и оценив прелести, услышав ее искусные и приятные речи, царевич залюбовался стройностью стана и соразмерностью форм ее тела. В нем зародилось желание, вспыхнула подлинная страсть, придавшая ему силы. От охватившего его волнения, трепета страсти кровь наполнила его жилы, аромат желания вскружил ему голову…

И в груди стучало сердце: «Нечестивец, как дела?

Не забудь, в твоих объятьях нынче грешница была».

Короче говоря, после долгих усилий страсть пробудилась как змея, покинувшая свою кожу, готовая пролить кровь, посеять смуту…

В задумчивости губы он разжал,

И хмурый лик веселым показался.

И змея скрылась, как уж в норе, — казалось, что о ней сказал поэт:

Эту вашу ящерицу, вижу, злая страсть заполонила вновь,

Хоть коли на голове орехи, но владеет ей одна любовь.

И он завершил полный круг желаний, а женщина была как мельничный жернов, как сито в его руках. Банщик же тем временем наблюдал через дверную щель, видел воочию эти приливы страсти, эту ярость желания. Ему стало стыдно и больно за себя, и он закричал жене:

— Выходи, живо!

Но жена, опутанная кудрями царевича, плененная его красотой и мужественностью, не могла ничего ответить. Тогда муж стал выкрикивать угрозы и проклятия, она же отвечала ему насмешками:

— Отойди в сторонку, подожди часочек, царевич еще не разрешает уйти, еще не пускает меня…

И она прильнула к царевичу, обвила руками его стан, как ремнями, и говорила в экстазе:

Сердце не хочет, мой друг, бороться с любовью к тебе,

Зная: красавца любовь достается в жестокой борьбе.

А царевич — с постоянством чередующихся дней и ночей — водил коня наслаждения по лугам страсти… И сколько ни кричал, ни грозил жене банщик, она неизменно отвечала: «Жди, пока царевич не отпустит меня».

Банщик пришел в отчаяние, — ему стало стыдно своей глупости. Он пошел в поле и повесился на каком-то дереве, лишившись благ и того и этого мира.

Тому, кто подлость совершил и не подумал о позоре,

Потом придется испытать и неожиданное горе.

А жена банщика, когда вышла из бани, притворилась, что не узнает мужа, и стала превозносить царевича:

Вода пролилась, и что-то в сосуде случилось:

Вылилось что-то, сказавши: «Ну вот, совершилось!»

* * *

— Я рассказал эту историю затем, — сказал везир, — чтобы шах не верил словам и поступкам женщин, чтобы он не принимал на веру их клятв и обещаний. Если шах разрешит, то я расскажу еще кое-что об их хитростях.

— Говори! — приказал шах.

РАССКАЗ О ВЛЮБЛЕННОМ, СТАРУХЕ И ПЛАЧУЩЕЙ СОБАКЕ

Сад пленённых сердец
— Я слышал, — начал везир, — что когда-то жил юноша очень красивый и богатый. Он повидал свет, испытал превратности мира — и зной, и стужу, — служил царям и султанам в различных диванах. Цари уважали и ценили его за благовоспитанность и благородство.

Однажды на главной улице увидел он высокий дворец в красивом окружении с широкой колоннадой. Как это бывает в подобных случаях, юноша взглянул наверх. Он увидел девушку, подобную гурии в райском дворце, юному отроку в раю. Она озаряла своей красотой вселенную, от аромата ее локонов благоухал весь мир. Глаза у нее — как у серны, сама вся была «дозволенным волшебством», прозрачна, как вода райского источника, легка, как дуновение ветерка, была словно Солнце в созвездии Близнецов, Луна в созвездии Рака. Отблеск ее лица озарял весь мир.

Юноша был поражен и изумлен ее красотой и томностью, он подумал:

«Не сама ли лучезарная Зухра спустилась с голубого небосвода? Не ангел ли небесный снизошел на нашу землю?»

Шея, словно из слоновой кости, делала ее еще прекрасней,

Талия ее была тростинкой, тоненькою, гладкой и блестящей.

* * *

Луна потупилась перед лицом прекрасным,

И мускус, родинку увидев, стал несчастным.

Сам кипарис глядел на стан твой взглядом страстным,

А роза ворот свой рвала пред ликом ясным.

Это была Луна, красоте которой завидовали Солнце и Нахид. Солнце, стыдясь ее щек, набрасывало на себя покрывало, мускус и амбра скрывались в изгибах ее локонов.

Дева, о щеках которой солнце и луна мечтают,

Ты весна, чьи губы вечно мед и сахар источают,

Если сядешь ты, повсюду успокоится волненье,

Если встанешь, то зажжется в тысячах сердец томленье.

Каждый миг гурии покрывали ее лицо ароматной галие, а райский страж Ризван устремлялся к ней, читая стих:

Вот она проходит гордо, гибкой веточки стройней,

Жемчуга в ее улыбке, запах мускуса над ней.

* * *

Эта пери сияла светлее зари,

Перед нею склонились кумиры, цари,

Разве кудри ты видишь? Нет, то караваны,

Что дойдут до Луны, до дворца Муштари.

Разум подавал голос: «Проходи! Не заглядывайся! Ибо святейший пророк и посланник наш повелел: «Не отвечай взглядом на взгляд, ибо первый взгляд принадлежит тебе, а второй — направлен против тебя».

На улицу гибели, сердце, не делай напрасного шага,

Останься на месте, — умрешь ты! Теперь безрассудна отвага!

Любовь и сжигающая душу страсть восклицали одновременно: «Любовь — дар таинственный, это беспорочная тайна».

Надо клятвы праведных нарушить

И с любовных тайн сорвать покров;

Сохрани лишь душу, все сжигая,—

Искони закон любви таков!

Одним словом, юноша лишился покоя, он ходил из конца в конец улицы и повторял:

Я стал ходить у ее ворот,

Увижу ее, — душа оживет;

Умру я, не видя ее красот,—

Дай стражей ее обмануть, небосвод!

Сама девушка с балкона заметила юношу. По его смущению и растерянности она догадалась, что похитила его покой и терпение своими кокетливыми локонами и жестоким взглядом, что душа и сердце юноши принесли плоды в саду любви. И она, как это свойственно красавицам, открыла двери балкона.

Лейли увидела, как я ее люблю,

И отдала меня мучениям во власть.

Мне сердце жгла тоска, которой равной нет,

И разрывала грудь клокочущая страсть.

* * *

Люблю тебя, о деле позабыв, хоть очень важно это дело!

Мне в грудь судьба вонзила острый шип.

Как глубоко он впился в тело!

Настало время вечерней молитвы, но он не услышал даже аромата свидания с возлюбленной. Он вернулся домой с тоскующим сердцем, со слезами на глазах и провел ночь без сна, скорбя и стеная, словно ужаленный змеей; ни покоя не находил он, ни силы бежать прочь и лишь читал беспрестанно эту газель:

Кто тебя всем сердцем полюбил,—

Позабыв покой, лишился сил.

Розы щек меня рукой мечты

Будят вновь, лишь очи я смежил.

Лик нахмуришь, — сотни городов

Превратятся в тысячу могил.

Слышал я: колдун любви в тебе

Силу зренья удесятерил.

Смертоносней пламени и бурь

Слезы, что в разлуке я пролил!

Он провел в томлении всю ночь, пока на востоке не забрезжил истинный рассвет, пока муэззин не воскликнул: «Спешите на молитву!» — и пробудитель-петух не закричал: «Спешите! Утро!» Он же неизменно повторял бейт:

Друзья, вы спите, а я страдаю, — придите спасти меня.

Молнии глаз блеснули в Йемене, — здесь пал я от их огня.

* * *

Бражники, встаньте скорей, ведь утро — пора похмелья,

Вдыхайте свежеть росы в знак торжества веселья!

И вот утренний ветерок стал услаждать душу и призывать ее проснуться. Юноша с бледными ланитами и тоской в сердце вышел из дому в поисках лекаря, который вылечил бы его от любовного недуга, надеясь, что он обезвредит желчь этой тоски зельем и успокоит душу, готовую покинуть тело из-за разлуки с возлюбленной.

Лекарь пощупал пульс. «Любовь», — он вымолвил слово.

Ах, как он верно сказал! Разорваться сердце готово!

Взглядом я тайну выдал, наверно, ему.

Лекарь, молчи о ней, ради креста святого!

Раздумывая так, он пришел к решению и сказал себе: «Надо отправить к ней послание и рассказать о моем раненом сердце и изнывающей душе. И, быть может, она смилостивится и будет благосклонна, ибо благородный человек не станет ненавидеть того, кто влюблен в него, так же как лучезарное солнце, обходящее всю вселенную, — царь звезд и владыка светил, — находясь в апогее своего величия, не презирает мельчайшей пылинки. Ведь даже румяноликая в зеленом одеянии, с кокетливым взором, будучи царицей ароматных лугов и украшением садов, не стыдится соседства с шипами. Может быть, мои тяжкие вздохи и подействуют на нее, а мои слезы увлажнят ее глаза, которые не ведают слез. И тогда расцветет роза свидания, стряхнув шипы разлуки».

С этими мыслями юноша взял калам и бумагу и написал эти страстные излияния:

Увы, кумир души моей, ты душу у меня украла.

Ты — очи сердца моего, и сна мои лишились очи.

Когда тебя пред взором нет, — пусть я хоть час тебя

                                                                        не вижу,—

Ты в мыслях у меня живешь, всех дум моих ты средоточье.

Уменью слагать стихи меня страданья научили.

Поэт я, — люди говорят, — но с каждой строчкой жизнь короче.

Ты в сердце у меня живешь, хотя живешь ты в отдаленье.

Привет, далекая, тебе, хоть ты со мной и дни и ночи!

* * *

Жестокую в горестном мире настигнет беда наконец,

И сердца жестокой молитва коснется тогда наконец.

Пусть боль в моем спрятана сердце, но боль не останется в нем,

А выльется в мир и затопит его, как вода, наконец.

Затем юноша описал вкратце свою любовь, дал возлюбленной знать о страждущем сердце, о тайне своей и отправил письмо к ней с доверенным лицом.

Когда девушка получила письмо и прочитала его от начала до конца, она сказала:

— Передайте этому юноше, чтобы он больше даже и не пытался говорить об этом. Пусть он не равняет меня с другими женщинами, не болтает попусту, не стремится к недосягаемому, пусть не раскалывает расколотые орехи и не бьет молотом по холодному железу, ибо:

Пусть лик его станет луной, — вовек на него не взгляну я.

— Пусть он знает, что я при всей своей красоте целомудренна, никогда пыль подозрения не сядет на мое одеяние добродетели и моя роза-чистота не будет запятнана шипом-позором.

Услышав такой ответ, юноша вспомнил:

На несправедливости любимых

          каждый раз нельзя нам обижаться,

И нельзя обиды друга помнить,

               из-за них не стоит огорчаться.

* * *

Я новые песни любимой спою,

              старинного золота высыплю груду.

За золото милую я не куплю?

              Ну, что же, любовь за слова я добуду!

Затем он сказал себе: «Из письма ничего не получилось, — надо от пера перейти к золоту и дорогим одеждам».

Раздобудь где-нибудь серебро, если хочешь,

Чтоб тебя золотым в наше время сочли;

У фиалки нет золота, как у нарцисса,

И фиалка склоняет свой стан до земли.

Юноша отправил возлюбленной вместе с письмом золото и драгоценные одежды, но она только сказала:

— Передайте этому юноше, что

Нет, не поможешь златом в этом деле.

— Если бы можно было достичь посредством золота желаемого и искомого, то все сердца влюбились бы в рудник-вместилище сокровищ. Если бы каждая красавица бросалась в объятия из-за шелков, то шелкопряд — основа всех шелков и атласов — был бы возлюбленным всех душ. Брачная комната, хоть она и разубрана, не предназначена для покоя. Золотые кольца хороши на шлее под хвостом мула, а не в ушах пленительной красавицы.

Не любило б золото ослов, — в жизни стало б многое иначе.

И под хвост ослу златых колец не одел бы тот, кто побогаче.

Она вернула назад золото, одеяния и письмо с таким грубым ответом. Огорченный и удрученный юноша слег в постель и стал от тоски петь любовные стихи:

Мы больны, — но кто излечит наш недуг?

Мы удручены, — но где же верный друг?

Что же нам дано от счастья и отрады?

Лишь мечта о ней и сердца вечный стук!

Розовые щеки юноши от переживаний стали шафранными; под бременем скорби и разлуки, которые достались ему от судьбы, его стан, стройный, как стрела и кипарис, согнулся, как лук, разбитый превратностями судьбы и бурями событий. Он жил только мечтой о свидании и утешал себя такими стихами:

Твой призрачный образ в томительном сне

Прохладным напитком приходит ко мне.

* * *

Каждой ночью образ милой вновь приходит

И с собою радость краткую приносит.

С вечера до самого утра, от сумерек до зари он проводил время на улице, где жила возлюбленная, надеясь, что его коснется дуновение ветерка, веющего из садов свидания. Безмерная скорбь и безграничное горе поселились в его сердце, пламя разлуки сожгло гумно его терпения, а он лишь читал стихи:

Ослабеет и погаснет пламя яркого костра,

А огонь, горящий в сердце, никогда не затухает.

Я бранил влюбленных прежде, но любовь изведал я,—

Странно мне, что умирает тот, кто о любви не знает.

Но вот однажды к юноше пришла одна старуха. Лучник-судьба заменила прямоту ее стана горбом, зной дней рассыпал шафран на ее тюльпанах-щеках и камфару — на лужайке ее гиацинтов. Она взглянула на юношу и увидела, что цветник его красоты поблек и завял, что свежесть аргувана его щек сменилась шафраном. Старуха стала пытливо разглядывать его, пытаясь разгадать причину его изнурения и желтизны, и догадалась, что юношу бьет любовная лихорадка и изнуряет жар разлуки, что именно по этой причине пожелтели его щеки.

— О юноша! — обратилась она к нему. — Почему солнце твоей юности потемнело? Почему цветник твоей молодости завял в самую весеннюю пору? Если твой недуг — любовь, то можно найти лекаря.

Выслушав эти намеки, юноша вздохнул глубоко и пролил горючие слезы. Старуха, разгадав тайну любви и определив, что причиной является разлука, сказала юноше:

— «Ты напал на знатока». «Ты нашел того, кто нужен тебе». Расскажи о своих злоключениях, ибо пока не пощупают пульс, не установят болезнь! А если болезнь не определена, невозможно и лечить ее.

Юноша ответил:

Для путников пустыни ночь длинна.

О ночь влюбленных! Всех длинней она.

— Рассказ о моей скорби длинен, в нем перемежаются горы и долы.

Не спрашивай меня, молчи и дай мне умереть в страданье:

Возлюбленная далека, и нет надежды на свиданье.

* * *

Насилия судьбы на мне ты видишь след? Не спрашивай напрасно.

Ты видишь — на щеках моих румянца нет. Не спрашивай напрасно!

Не спрашивай, о друг, что в доме у меня, зачем тебе все это?

Кровь у дверей моих — достаточный ответ. Не спрашивай напрасно!

— По ночам я страдаю и тоскую, днем горю и сгораю. Прошло уже много времени, как возлюбленная разбила мое сердце и подвергла мою душу неисчислимым мукам разлуки. Я не могу добиться свидания с ней, ее роза-красота дарит мне лишь шипы, и я сношу эти насилия.

Любовь и терпенье враждуют жестоко,

Нет друга, измучился я, одинокий,

А сердце давно потеряло надежду,

Назад не идет, не страшится упрека.

Старуха выслушала юношу и сказала:

Хотя надежды нет, оставь тоску, о друг!

Придет, придет конец и бесконечных мук!

— Будь эта девушка целомудренна, как Рабиа, — я брошу камень в свечу ее добродетели. Будь она лучезарна, как Зухра на голубом небосводе, — я заманю ее приманкой в силок.

На другой день старушка приняла облик праведницы, понавесила на шею всяких амулетов, взяла в руки четки и посох и отправилась в дом той женщины. Она стала выдавать себя за благочестивую подвижницу и целиком завладела ее сердцем. Она ежечасно предавалась делам благочестия, читала молитвы и славословия Аллаху. Днем она постилась и ничего не ела, а вечером, если ей приходилось заночевать в покоях хозяйки, она съедала, чтобы разговеться, ячменную лепешку и этим ограничивалась.

— Пшеница развращает людей, — говорила она при этом, — ячмень же — пища пророков и святых.

Старуха вела такой образ жизни, и хозяйка все больше проникалась доверием и уважением к ее праведности, набожности и добродетели; надежность старухи в мирских и религиозных делах для нее становилась с каждым часом очевиднее. Короче говоря, лестью, обманом и хитростью старуха опутала девушку и в заключение могла сказать себе:

Пускай ты даже в ветер превратишься, — вкруг ног твоих

                                                                        я прахом обовьюсь!

Тогда старуха взяла в дом щенка, стала ухаживать за ним и ласкать его, пока он совсем не привык к ней. И вот однажды она испекла несколько лепешек, подсыпав в тесто перец и руту. Затем она вместе с собачонкой пошла к девушке и во время беседы стала отламывать от лепешки кусочки и бросать собаке. Та поедала их, но от перца и руты у нее из глаз текли слезы. Вместе с собакой заплакала и старуха, тяжко вздыхая. Девушка, увидев слезы щенка и старухи, спросила:

— Матушка, почему собака плачет? Что с ней? Почему она льет скорбные слезы?

Старуха ответила ей изречением: «Не спрашивайте о том, что причинит вам горе, когда узнаете».

Девушка продолжала настаивать, а старуха отнекивалась, пока не вывела ее из терпения. Девушка стала заклинать и просить ее, и, наконец, старуха начала:

— О девушка! Да поразит твоих врагов такая же напасть, какая поразила ее вдали от тебя. Ее горестная история поразительна, редка и удивительна.

Мы спокойно жили, но потом увидали чудеса любви

И забыли мудрые слова: «Не тревожась, долгий век живи!»

Услышав ее речи, девушка изумилась, а потом промолвила:

— Это знамение, посланное мне богом, ибо «тот, кого ведет бог, идет верным путем».

Как часто за дары благие мы бога не благодарим!

А между тем Аллах великий — отец деяньям всем благим.

— О матушка! — продолжала она. — Расскажи мне все о ней, о ее жизни, о том, что случилось с ней.

— Знай же, — отвечала старушка, — эта собачка — дочь одного из эмиров нашего города. Я была своим человеком в его доме, доверенной особой, и жизнь моя протекала под сенью его покровительства. Однажды мимо их дома прошел прекрасный юноша. Он посмотрел на дочь эмира, и от одного ее взгляда перестал владеть собой, в сердце его водворился владыка любви и разбил в его душе огненную палатку. Юноша днем и ночью плакал от разлуки с ней, проводил дни, скорбя и тоскуя. А девушка, живя счастливо, по юности своей и из-за красоты была несправедлива к нему, пренебрегала им и презирала его. Из-за своего покрывала, как кокетливая роза, она насмехалась над юношей, а тот рыдал от тоски все дни напролет и произносил эти стихи:

О солнцеликая! Хоть ты самодовольна,

Но мусор озаряешь ты невольно.

В печали я, как туча, горько плачу.

Как роза, ты кокетством колешь больно!

— Но она и не обращала внимания на переживания юноши, ее не волновали его утренние стоны. И юноша от тоски по ней лишился жизни, вручив свое скорбное сердце и разбитое тело праху. Памятью о нем остались лишь эти стихи:

Клянусь я именем того, кто был всегда мне господином,

К кому летят мольбы людей, клянусь владыкой Арафата,—

Другой любимой не хочу! А я доверия достоин:

Ведь благородный счесть меня, любимая, готов за брата.

Откликнусь я на голос твой, восстанут тлеющие кости,

Коль над могилой скажешь ты, что это для тебя утрата.

— Всевышний бог, — продолжала старуха, — разгневался на девушку и превратил ее в собаку.

О красавицы, чьи взоры смертоносны и отрадны,

Вам Аллах дарует прелесть, так не будьте беспощадны!

— Собака-девушка поселилась в моем доме и ныне никому не показывается на глаза от стыда. Вот уже два года, как я ухаживаю за ней, и я никому еще не раскрывала этой тайны. И странно, что как только она увидит красивую женщину, тотчас же проливает слезы скорби.

В историях влюбленных много слез.

Девушка выслушала внимательно рассказ старухи и промолвила:

— Я извлекла урок себе из этой истории.

С таким расчетом рок вершит у нас дела,

Чтобы беда одних другим на пользу шла.

— Вот уже давно, — продолжала она, — в меня влюблен какой-то юноша. Из-за любовных переживаний его лицо, подобное полной луне стало тонким, как полумесяц, сам он похудел и осунулся. Он бродит и кружит по нашей улице, прах у стен и дверей нашего дома — это его Кааба. Он написал мне много посланий с описанием своей чистой любви и восторженного чувства. А я на его нежные слова дала резкий ответ и ранила его сердце.

Выслушав девушку, старуха изменилась в лице и стала убеждать ее:

— Душенька! Ты погрешила, обидев его! Берегись, не жалей бальзама для раненных любовью! Не презирай опутанных тенетами любви. Тот, кто не поможет пораженным любовью, будет растоптан судьбой. Тот, кто не пожалеет страдающих от разлуки, сам будет разлучен.

— О матушка! — отвечала девушка. — Я запечатлела в сердце твои назидания, даю тебе клятву, что впредь буду следовать твоим советам и стану ласкова к нему.

За полу одежды друга я схвачусь,

И его кольцо продену в ухо!

— О мать моя! — продолжала девушка. — Ты посвящена в мою тайну, ты озарила своим светильником мою комнату, ты даешь искренние советы, заслуживаешь доверия, и, если бы не твои благожелательные поучения, меня постигло бы несчастье. Когда ты увидишь этого юношу, не пожалей слов, чтобы он простил меня, и сделай то, чего пожелает его благородное и великодушное сердце.

Старуха тут же покинула девушку и сообщила юноше радостную весть:

Любимая теперь сменила гнев на милость. Да будет так!

Неверие ее в доверье превратилось. Да будет так!

Юноша из долины отчаяния обратился к Каабе исцеления. Когда он подошел к дому возлюбленной, она благодаря своей смышлености догадалась, что к ней пришел влюбленный. По запаху испепеленного сердца почувствовала она, что он стремится к ней. Она выбежала к нему взволнованная и радостная и позвала его томно:

Возлюбленный, приди! Тоскуешь ты, любя.

Поверженный тоской, я подниму тебя!

Короче говоря, под руководством набожной старухи-праведницы, благодаря ее хлопотам влюбленный соединился с возлюбленной, ищущий обрел предмет желаний. Они провели, наслаждаясь, долгую жизнь. О, спаси нас, Аллах, от расположения владык и гнева палача!

Плащ, что ты грехами запятнал,

Никакой водою не отмоешь!

* * *

— Я рассказал эту повесть затем, — закончил везир, — чтобы украшающему мир уму шаха стало известно, что хитрость женщины беспредельна, а коварства их неисчислимы.

Когда шах постиг сокровенный смысл этой повести, содержание которой — заглавный лист коварств и сущность хитростей, — то повелел отвести царевича в темницу и отсрочить казнь.

РАССКАЗ О СТАРУХЕ, ЮНОШЕ И ЖЕНЕ ТОРГОВЦА ТКАНЯМИ

Сад пленённых сердец
Твердый в суждениях и рассудительный везир, обладавший счастьем юноши и умом старца, начал:

— Передают, что в давние дни и минувшие времена жил некий юноша, подобный живописной картине благодаря вьющимся волосам, благоуханному аромату, прекрасному лицу, щекам, как Муштари и розы. Лицо его было подобно локону и родинке красивой девы, его стан — словно кипарис в роскошном саду.

Лицо ее — утреннее сияние, сплетенные волосы так темны,

Что, кажется, ночь настает на свете от завитков ее кудрей;

Думаю, мрак становится черным от завитков на ее висках,

От глаз ее, от ее коварства или от горя в душе моей.

Он гулял в окрестностях города, переходил с одной дороги на другую в поисках наслаждений, дружбы и сочувствия для тоскующей души и страдающего тела. Утешая свое печальное сердце и скорбящую душу, проходил он мимо дома луноликой красавицы. Это был стройный кипарис в саду, которому завидовала чинара. Ее кокетливые взгляды были смертоносными копьями. Она была румяна, как ранняя весна, и коварна, как судьба. Ее красоте завидовало сердце, ее лик вызывал зависть луны. Грациозна, приветлива, стройна, крутобедра…

На щеках его румянец, зубы у него — как жемчуг,

Зорок он, как будто сокол, талия его стройна;

То не финики и листья, это на губах-рубинах

Золотой пушок; а щеки — словно полная луна.

Юноша, увидев красивую женщину, тут же лишился власти над своим сердцем: разгорелся пожар страсти и спалил дом благоразумия, желание мигом развеяло терпение по ветру, владыка любви поселился в сердце, страж разлуки упустил поводья терпения, и в его сердце стало полыхать пламя вожделения. Он не мог перенести всего этого и говорил:

Сколько страдальцев убито, как я сегодня убит,

Сиянием нежной кожи, огнем румяных ланит!

* * *

Трепещет сердце у нее в плену,—

Мне не уйти, люблю ее одну.

За то, что я ей сердце подарил,

Я горько плачу и себя кляну.

Юноша вздохнул тяжко, пролил горючие слезы, не спал всю ночь и все время говорил стихи:

Бессонница за бессонницей… подобные мне не спят,

Растет моя страсть безудержно, и слезы в очах кипят,

Поверь, любовь постарается, и будешь такой же ты:

Сердце забьется мукою, попросит пощады взгляд.

По соседству с ним жила женщина преклонных лет, юность ее уже давно прошла. Она была из тех хитрых и плутоватых созданий, которые внешностью похожи на Рабиу, а сущностью — на Завбау. Хитростью она могла опутать Иблиса, коварством — сковать ноги дива, она месила тесто сводничества и продавала амулеты любви.

И вот рано утром к ней вошел влюбленный юноша и рассказал ей о своем состоянии и страданиях. Он дал ей пощупать пульс своей любви и сказал:

Влюбленного сердца послушай стук

И мне помоги исцелить недуг!

Старая сводница расспросила его и сказала:

— Муж этой красавицы — торговец тканями. Завтра, когда взлетит серый сокол утра, а ворон ночи скроется в своем гнезде от страха перед ним, отправляйся к нему и купи у него платье первосортного атласа, какую бы он ни заломил цену. Скажи ему, что ты покупаешь для возлюбленной. Потом отдай мне это платье со словами: «Отнеси это моей возлюбленной, попроси от моего имени извинения и скажи, что впредь я буду делать ей подарки, насколько мне позволят обстоятельства».

На другой день юноша по советам и указаниям сводницы осуществил этот план. Он купил дорогое платье у торговца, отдал старухе со словами, о которых они договорились, и добавил: «Отдай этот ничтожный подарок и попроси извинения».

И они вдвоем вышли из лавки. Сводница подождала с час, пока не взошел на небо властелин планет, потом взяла платье и отправилась прямо в дом торговца. Она приветствовала его жену, стала выказывать к ней дружеское расположение и любовь, симпатию и дружбу и, наконец, сказала:

Пускай забыла ты теперь мои недавние услуги,

Но помню я, что находил в тебе надежную опору.

Она стала опутывать ее лестью и обманом, напросилась на угощение. Хозяйка стала готовить кушанья, а сводница в это время украдкой сунула платье под подушку. Потом, отведав угощение, она ушла, а жена торговца ничего не знала о ее проделке.

Вечером торговец, освободившись от своих дел в лавке, пришел домой. Он случайно взглянул на подушку и заметил в ней какую-то перемену. Поднял ее и нашел там платье, которое продал утром незнакомцу. В его голову закрались дурные подозрения, его душой овладели сомнения, опасения проникли в его сердце, и он подумал: «Платье-то, оказывается, купили для моего дома, и этот юноша, стало быть, любовник моей жены».

Догадки и предположения терзали его; он, наконец, вышел из себя, рассвирепел, схватил палку и отколотил как следует жену, преподав ей хороший урок. Жена, не зная причин этого наказания, ушла из дому и отправилась к своим родителям.

На другой день старая сводница пришла в дом торговца, разузнала обо всем, отправилась к его жене и сказала голосом дружелюбия:

Не покину я светлый лик, благородной луне подобный,

Не покину души твоей, если рок ее гонит злобный.

Затем старуха приступила к расспросам:

— В чем причина этой ссоры и драки? Ради чего он избил и исколотил тебя?

Жена торговца стала жаловаться, рассказала обо всем.

— О мать! — говорила она. — Как ни думала я, никак не могу уразуметь, чем была вызвана вспышка гнева, из-за чего он рассвирепел на меня, невинную и безгрешную, и причинил мне столько мучений. Я не вижу за собой ни вины, ни причины для подозрений, чтобы он мог так упрекать и истязать меня. Я строю всякие предположения и догадки, но ни к чему не могу прийти.

— В каждом деле есть конец, и для любой болезни находится лекарство, — сказала старуха. — Я знаю одного мудреца, искусного звездочета, который великолепно знает астрономию и астрологию. Он отгадывает также потаенные мысли и сокровенные чувства, знает невидимое глазу, говорит то, чего сам не слышал. В нашем городе каждый, с кем приключится беда или у кого есть какое-нибудь серьезное дело, обращается к его пресветлому разуму, и он разрешает это затруднение. В делах любви и ненависти, в колдовстве и чарах он обладает рукой Мусы и дыханием Мессии, он своим колдовством ловит рыб в море и птиц в воздухе.

И столько она наговорила таких лживых слов, что уговорила женщину немедленно же пойти к этому звездочету.

— Подождите пока дома, — сказала старуха, — а я пойду и посмотрю, дома ли он.

И она отправилась к юноше и сказала ему:

— Будь готов, исполнится желание, придет желанная.

В это утро ненависть свою прихотливый рок сменил

                                                                                       участьем,

Значит, предсказание сбылось, — пей вино и наслаждайся

                                                                                       счастьем.

* * *

Восток уже зарею багряной заиграл,

Вставай скорей, красавец, наполни свой фиал.

Затем она вернулась к жене торговца и произнесла:

Радуйся! Снова с тобой

Дружба, победа и счастье!

— Вставай, — сказала она, — пойдем в благословенный час к звездочету.

Они пришли в назначенный срок в дом юноши. Некоторое время они беседовали о том о сем, между ними установилось понимание, а спустя час старуха под каким-то предлогом вышла из комнаты и оставила их наедине.

Они провели время вдвоем, беседуя и обнимаясь весь день до самого вечера, предаваясь неге и покою, наслаждаясь и веселясь. Вечером, когда птица востока достигла запада, красавица вернулась домой. А юноша стал благодарить и одаривать ту старуху.

— О мать! — говорил он. — Ты затопила меня своими благодеяниями и милостями, прибавив к ним сочувствие. Но осталась еще одна просьба. Если ты удовлетворишь ее, то она украсит твои прежние милости.

— В чем дело? Что тебе нужно? — спросила сводница.

— Ты должна помирить мужа с женой, чтобы между ними воцарилось согласие, чтобы обида была забыта, а путь к дружбе приведен в порядок и распря была искорена.

Она ответила поговоркой: «Ты даровал лук тому, кто сделал его, и поселил в доме самого строителя», а затем продолжала:

— Завтра утром будь у лавки торговца. Как увидишь меня, скажи: «Что ты сделала с платьем?»

На другой день в условленный срок они пришли к лавке.

— О мать! — начал юноша. — Ты передала то платье? Успокоила мое сердце?

— Она не взяла его, — ответила сводница, — и вернула мне. Я отнесла платье в дом господина торговца, но его не было дома, и я оставила его там, чтобы он вернул деньги.

Торговец, услышав этот разговор, понял, что он совершил ошибку и поступил опрометчиво. Он раскаялся в своих поступках, стал упрекать себя и говорить:

Всякое блаженство в мире разбивается разлукой,

Разве есть на свете счастье, что не омрачится мукой?

Торговец тут же вернул плату за платье, порицая старуху.

Воистину, когда в делах тебе встречается преграда,

Терпенье может подсказать, на что питать надежду надо.

Затем он отправился к родителям жены, стал просить прощенья за прошлое, с почетом привел жену домой и прочел при этом стихи:

Пусть бог презрит необходимость,

Что портит нрав благих мужей.

* * *

Поступай, о красавица, как подобает тебе.

Я же сделал лишь то, что достойным мужам подобало.

Сад пленённых сердец

Дакаики

Из «Услады душ или книги о Бахтияре»

ПОВЕСТЬ О ШАХЕ ДАДБИНЕ И О СОБЫТИЯХ, КОТОРЫЕ ОН ПЕРЕЖИЛ ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО ПРИСЛУШАЛСЯ К СЛОВАМ ЗАВИСТНИКОВ, О НАПАСТЯХ, КОТОРЫЕ НИСПОСЛАЛО ЕМУ КОЛОВРАЩЕНИЕ СУДЬБЫ

Сад пленённых сердец
— Милостивый падишах и милосердный шаханшах да будет вечен в этой суетной жизни, — начал Бахтияр. — Да пребудет с ним счастье и покой, и божия милость. Жил на свете в краю Табаристан падишах из числа царей мира. Слава о его доблести распространилась по всей земле, о его подвигах слагали легенды. У него было два везира. Одного звали Камкар, другого же — Кардар. У везира Камкара была дочь, и не было равной ей среди людей и джиннов, никто не мог сравниться с ней красотой и изяществом. Она была гурией в человеческом облике, духом в обличье людей. При всей своей красе, она дни и ночи проводила в служении богу, в молитвах и благочестивых размышлениях.

И вот в один прекрасный день везир Кардар был гостем в доме везира Камкара. Хозяин устроил роскошный пир, созвав на него все наслаждения и увеселения. Когда Кардар почувствовал жар вина, когда голова у него закружилась от сладости наслаждения, он вышел погулять по саду, чтобы хмель испарился, а действие напитков ослабло. Прогуливаясь, он увидел на лужайке разукрашенную беседку, которая так и сверкала. Кардар подошел ближе, заглянул внутрь и увидел прекрасную деву, которая совершала намаз, повернувшись лицом к михрабу. Казалось, что солнце снизошло в ту беседку, что Зохра сменила свои песнопения на молитвы! Кардар с силой ста тысяч сердец влюбился в красоту девушки и стал добычей ее взгляда.

Беда меня постигла от любви. Увы!!

Мне в сердце шип вонзился от любви. Увы!

Странник страсти незваным гостем вошел в его душу, сокол любви свил гнездо в его сердце. С небес к нему летели любовные птицы, под ногами вырастали любовные травы. Но как сильно ни было его смятение, твердость духа Кардара возобладала, бесовская плоть была побеждена, а лучи разума пробудили совесть. Он вернулся назад к пиршественному столу. Но когда Кардар выпил еще несколько чаш вина, его душа и сердце пришли в волнение, а воображение стало буйствовать.

Поймав минуту слабости, твой дух,

Укрывшись темной ночи покрывалом,

Ко мне проник. И ласки расточал он

Мне до утра. Но в свете дня исчез.

Везир покинул пир, от вина и любви душа и сердце у него перевернулись вверх дном, он пришел к шаху и стал рассказывать о красоте дочери везира и расхваливать ту пленительницу сердец. Он так долго описывал локоны и родинку на щеке, сравнивал стройный стан с кипарисом, а щеки — с тюльпаном, что увлек падишаха на стезю любви, словно Вамика, заставил его вздыхать, как предрассветный ветерок. Сердце падишаха превратилось в заложника желания, душа стала пленницей страсти. Анка любви стала клевать ему сердце и душу, феникс влюбленности простер над ним крылья, погонщик страсти зазвенел колокольчиком, а игрок желания стал подбрасывать кости.

Хорошо было сердцу в груди,

Пока в дверь не стучалась любовь.

Падишах задавал все новые вопросы о красоте девушки, с каждым часом любопытство увеличивалось.

Твой рассказ продлевает мне жизнь.

Так продолжи рассказы свои!

Падишах послал Кардара сватом к дочери Камкара. Везир стал соблазнять отца обещаниями благополучия в настоящем и грядущем, говоря:

— Этот брак сулит тебе возвышение, этот союз упрочит твое положение и умножит добродетели.

Камкар поцеловал землю и сказал:

— Раб и все, чем он владеет, принадлежит господину. Падишаху же, властелину над всеми странами, принадлежит власть над жизнью его подчиненных. С головы до пят я одет рубищем покорности, все мое существо, моя плоть и даже дыхание зависят от него. Но моя дочь дни и ночи проводит в служении богу. Она не удостаивает взглядом утехи этого мира, не обращает внимания на мирские желания, проводя ночи в молитве, а дни — в посте. Я тотчас передам ей радостную весть о сватовстве падишаха. Быть может, она согласится, и тогда помыслы падишаха покинет эта забота.

Везир Камкар пришел к дочери, рассказал ей обо всем и добавил:

— Свет души моей! Брак с падишахом — это путь к счастью и основа владычества. Для меня это счастливое предзнаменование, которое выпало из книги судьбы, удача, равная предначертанному роком.

— Отец, — отвечала дочь, — поклонение богу не оставило у меня в сердце места для страсти. Прости меня и не неволь совершать то, что мне немило.

Везир Камкар, изнемогая в сомнениях, отправился к падишаху и рассказал о благочестии и религиозном рвении дочери. Но любовь возобладала над сердцем падишаха, влюбленность превозмогла разум, воображение уже начертало план свидания, а бесовский искус явил ему радужные картины. При словах Камкара гнев взял в нем верх, страсть пришла в волнение. И он велел своему везиру:

— Скажи дочери, пусть соглашается добром и не упрямится, а не то она угодит в мой силок поневоле и покроет себя позором.

Камкар устрашился и сказал дочери:

— Согласись лучше, ибо идти против желания царей и поступать вопреки воле шахов — все равно что навлекать несчастье, бесславие и позор.

Дочь отвечала ему:

— Тому, кто вкусил сладость общения с богом, не до любовных утех; сердце, познавшее радость покорности богу, не может преклониться перед шахом.

— Как же нам быть? — спросил отец.

— Надо бежать, — предложила дочь, — ибо гнев царей — это острый меч, злоба правителей — львиная месть. Бегство от острого меча и яростного льва одобряют религия и разум, признают обычаи и законы. Самое разумное для нас — оставить здесь все имущество и двинуться по направлению к святой Мекке. Как говорят: «Нет соседа для султана, нет друга для моря».

Раз сил не хватит для сопротивленья,

Не стыдно бегство выбрать средством для спасенья.

Когда ночь развернула свой круглый шатер, а украшающая мир луна взошла на купол небосвода, когда мир повязался платком влюбленных, а вселенная окружила агат ночи ожерельем звезд, отец и дочь приготовились к побегу и собрали все, что нужно, в дорогу.

На другой день падишах, не получив о них никаких вестей, спозаранку вскочил на коня насилия, забыв о благородстве и справедливости. Он скакал следом, пока не настиг их на какой-то стоянке, и с размаху ударил Камкара по голове могучей палицей. Камкар простился с жизнью и поспешил на зов смерти. А дочь везира падишах связал путами гнева, заковал кандалами брака.

Знай, нельзя любви достигнуть силой

И насильник никогда не станет милым.

Через некоторое время падишаху пришлось отлучиться из столицы по государственному делу. Управление страной, суд и расправу он поручил везиру Кардару и наказал ему:

— Обеспечь в мое отсутствие порядок и удали за пределы страны преступников, чтобы к моему возвращению устои государства были укреплены твоими разумными решениями, а в саду державы выросли благодаря твоему прекрасному усердию новые побеги.

Кардар поцеловал перед ним землю, и падишах отправился в назначенное место.

В один прекрасный день Кардар зачем-то поднялся на крышу падишахского дворца, и вдруг его взгляд с высоты проник в гарем, и он увидел дочь Камкара. Она сидела на шахском троне, и рука красоты, казалось, собирала на ее лице букеты тюльпанов. Кардар от ее красоты чуть было не лишился чувств. Любовь стала стучаться в дверь его сердца — мол, я пришла! А терпение сложило пожитки — мол, я ухожу! С сердцем, полным страсти, с грудью, переполненной желанием, он сошел с крыши. Любовь расцвела в нем, словно тюльпан, а душа уже готова была продаться в рабство. Он отправил жене шаха послание, где говорилось: «Хотя по законам любви убийцы влюбленных не несут наказания, а по обычаям страсти любящим предназначена лишь покорность, тем не менее надо прислушаться к словам о сердечной боли страдальцев и жалеть тех, чьи сердца разбиты в разлуке.

Пусть Аллах приумножит твою красоту

Ты же мною не пренебрегай.

Я уже давно страстно жажду свидания с тобой, прошло много времени с тех пор, как я пленился твоей красотой. Звезды в небе сострадают моим бессонным ночам, пташки среди лугов сочувствуют моим мучениям. Мечты о твоих вьющихся локонах бросают меня в жар, желание видеть твои свежие щеки топит меня в собственных слезах.

Владеет мною страсть! И нет меж нами

Пустынь непроходимых, шумных городов…»

Когда дочь Камкара выслушала послание Кардара, она прогнала женщину, которая принесла его, говоря:

— Передай Кардару, что в шахский гарем надо приходить с верностью, а не с изменой. Странно, что он забыл судьбу моего отца и обрек себя на сон зайца.

Ныне, когда согнулась под бременем жизни спина,

Проснись наконец, пойми, что наступил рассвет.

Но Кардар уже позабыл всякую меру, как об этом сказал поэт:

Коль с головой ты в воду погрузился,

Не все ль равно, какая глубина?

Он больше не касался узды разума, не прислушивался к проповедям благоразумия. Он отправил жене шаха второе послание, что, мол, если ты избрала путь немилости, если мое желание будет попрано, а моя мольба отвергнута, то я внушу падишаху злобу к тебе и ввергну тебя в беду!

Жена падишаха отвечала:

— Многие годы я провожу в молитвах и благочестии, а мудрецы считают прелюбодеяние мерзким, ведь сказано: «Прелюбодеяние и радость не объединишь». Может быть, ты лишился ума или пожелал смерти? Или ты вручил обезумевшую душу свою во власть дива? Или передал в руки шайтану поводья слабости? Говорят же: «Много есть желаний, которые прекращаются со смертью».

У персов издавна передают присловье:

«Почуяв смерть, вокруг колодца вертится верблюд».

У падишаха во дворце был один повар-мужеложец, большой мастер кухонных дел. Кардар задумал оклеветать жену шаха и того мужеложца, чтобы лишить ее доброй славы и чести.

Когда пришла весть о возвращении падишаха и вдали показались его передовые отряды, везир Кардар стал готовиться к встрече, желая заслужить шахское благоволение. Он подъехал к падишаху, поцеловал перед ним прах. Повелитель стал расспрашивать его о делах и событиях и наконец спросил:

— Как идут дела в гареме? Блюдут ли там обычаи и устои?

Кардар по невежеству своему запутался в шести дверях злосчастия, сбился посреди своих речей и сказал:

— У меня есть жалоба на обитательниц гарема, да такая, что язык не поворачивается говорить, а сердце не может утаить. Я, как в пословице, «застыл в изумлении между воротами и дворцом», ожидая прибытия великого шаха.

Шах, слыша такие слова, задрожал от ярости:

— Говори немедленно, что случилось, оставь недомолвки и намеки.

— Падишах приказал своему нижайшему рабу, — начал везир, — прислушиваться к тому, что происходит в гареме. И вот я против воли подслушал. Однажды ночью я поднялся на крышу дворца. Оттуда я увидел, что дочь Камкара в недостойной близости с поваром-мужеложцем. Он упрекал ее в недостатке любви к нему, а она отвергала эти упреки. После такой беседы возлегли они вместе в постель.

Падишах запылал огорчением, загорелся пожаром ярости. Едва войдя в гарем, он приказал отрубить голову мужеложцу. А ступив во внутренние покои, он обнажил зловещее лезвие и воскликнул:

— О злосчастная супруга! Ты предпочла моему венцу и трону какого-то мужеложца, осквернила шахскую постель прелюбодеянием! А я-то поверил в твое благочестие и набожность, в твою непорочность и чистоту!

— О падишах! — отвечала жена. — Берегись поступать по навету завистника и наущению клеветника. А не то ведь падет упрек на твой разум и тебя будут порицать за несправедливость. Мне известно, что эти краски коварства мог смешать только злокозненный везир, что сей гнусный поклеп на меня мог возвести один лишь криводушный Кардар. Потерпи немного, и я докажу свою невиновность и покажу его дерзость. Ведь Аишу дочь Абу-Бакра — да будет доволен ею Аллах! — несмотря на то, что пророк сказал ей: «Говоря со мной, о Хумайра», заподозрили в великом грехе; пречистую Марьям, хотя всевышний сказал о ней словами: «Сохранила свое целомудрие», обвинили в прелюбодеянии.

Жена увещевала его, а падишах все гневался на нее и кричал:

— Отрубите голову этой мерзавке! А не то она своей хитростью навяжет мне гордыню, а своими извинениями внушит мне отвращение.

Рядом стоял один Хаджиб, он сказал:

— О падишах! Великие мужи считают убиение женщины плохой приметой и порицают, когда падишахи направляют свой меч против тех, кто ущербен умом. Если она заслуживает казни, то прикажи привязать ее к спине верблюда и пустить животное в пустыню, ибо такая мука хуже всякой смерти, а такое возмездие страшнее ударов меча.

И падишах приказал привязать жену к верблюду и пустить в бескрайнюю пустыню.

Но случилось так, что верблюд повстречал колодец, улегся около него, а дочь везира ухитрилась развязать свои путы, тут же соскочила с верблюда и пошла по направлению к Мекке, а сердце свое обратила к дворцам всевышнего. Днем она постилась, а вечером разговлялась травами, совершала намаз и дожидалась избавления. Как говорят: «Тому кто принадлежит Аллаху, принадлежит и Аллах».

На милость Аллаха пеняет лишь тот,

Кто совесть забыл и в разврате живет.

А тем временем у начальника каравана царя царей вот уже несколько дней как потерялась часть животных. Он велел оседлать верблюда и поехал искать их по пустыне, пока не прибыл наконец к какому-то колодцу. Там он увидел красавицу, которая в одиночестве совершала намаз в дикой и страшной пустыне. Когда она завершила молитву, караванщик приветствовал ее, а потом спросил с удивлением:

— Ты из рода людского или ты ангел?

— Я человек, — отвечала она. — И вынуждена странствовать по этой безлюдной пустыне обездоленная судьбой. Но служение всевышнему дает пищу моему телу, а покорность творцу — лекарство от моих недугов. Слова веры заменяют мне хлеб, поминание имени всемогущего господа служит мне прозрачной водой.

— О праведница! — воскликнул караванщик. — Прими меня в братья свои, я повезу тебя в столицу царя царей. Как бы тебя не постигла беда в этой пустыне, как бы тебе не пострадать в этих песках.

— Я уповаю на Аллаха, — отвечала дочь везира, — и поклоняюсь творцу. Как сказал всевышний: «А кто уповает на Аллаха, то Он достаточен для него».

Караванщик оставил у края колодца дорожный припас, который был с ним, и отправился на поиски верблюдов. И поскольку его осенила благодать этой праведницы, он вскоре нашел потерянное и с радостным сердцем вернулся в город.

И случилось так, что царь в это время играл в чоуган на мейдане. Увидев караванщика, он спросил:

— Нашел ты пропавших верблюдов?

— Да, благодаря милости бога и благодати праведницы, которая поселилась в этой пустыне.

Тут он рассказал о набожности и святости той женщины, о ее красоте и великолепии.

— Она обитательница рая, — заключил караванщик, — человек в облике ангела.

Падишах тут же отправился на охоту, а оттуда поскакал прямо в пустыню. Спустя три дня шах и его свита подъехали к колодцу и увидели целомудренную женщину, склонившую голову в молитве, предаваясь беседе с богом. Царь, узрев ее благочестие и скромность, почувствовал жалость в груди и уважение в сердце. Он тут же соскочил с коня, забыв о царской гордыне.

Когда девушка завершила намаз, царь приветствовал ее смиренно, как слуга, и сказал:

— Почему бы тебе не переселиться в мою столицу? Ведь молиться удобнее в соборной мечети, служить богу лучше в кельях и храмах. А если ты захочешь, то сможешь сочетаться со мной браком по шариату, чтобы союз с тобой укрепил в моем сердце набожность, чтобы подле тебя в груди моей упрочилось поклонение богу.

— Я — несчастная женщина, покинувшая людей и успокоившаяся с именем бога в сердце, — отвечала девушка. — А ты — царь царей, падишах земли и времени. Оставь меня в этой пустыне, чтобы я молилась за тебя и за вечность твоего царствования.

Царь, видя, что она всей душой предалась богу, сказал:

Если правдой поступиться, значит, кривда одолела.

Если женщине уступишь — не мужчина, значит, ты.

Он разбил тут же палатку и стал молиться богу. Проведя три дня и три ночи в благочестии и молитвах, он сказал девушке:

— Ради твоей благодати и света твоих деяний я прибыл в эти места. А теперь тебе следует отправиться в город, чтобы и там досталась нам доля твоего святого благочестия, чтобы и на нас распространилась твоя праведность.

— Да будет тебе известно, — отвечала девушка, — что я женщина, которую оклеветали враги, обвинив в супружеской измене. Я дочь везира Камкара. Шах, наверное, слышал о насилии, которому подвергся этот несчастный. Я же до сих пор состою в браке с Дадбином, известным своей отвагой. Я поеду в город, если такова твоя воля, но обещай мне вызвать в столицу Дадбина и Кардара — преступного шахского везира, чтобы мне смыть с себя пятно измены своим правдивым повествованием и с помощью величия царя царей доказать свою непорочность.

Царь приказал отвезти девушку в столицу в паланкине благополучия, а нескольким приближенным велел отправиться за Дадбином и Кардаром и призвать их в столицу.

Дадбин и Кардар прибыли в царскую столицу, поцеловали землю перед троном, а царь царей сказал:

— Да будет вам известно, что исправление насилия — это долг перед верой и властью, а отправление правосудия неотделимо от разума и человечности. Если не будут соблюдаться законы шариата, никто в мире не сможет уверовать в безопасность. Основа устоев веры — это помощь униженным, сердцевина наказания — это защита обездоленных. Дочь везира Камкара принесла жалобу на насилие. Она утверждает, что ее по навету обвинили в супружеской измене, что рукой насилия в нее пустили стрелу унижения из лука клеветы. Сегодня надо отделить истину от лжи, правду от кривды.

Когда царь царей произнес эти слова, дочь везира подала голос из-за занавеса:

— Прошу от царя всего мира и властелина нашего времени спросить Кардара, какой грех и какую измену он знает за мной, какой проступок и погрешение я совершила, за что я опозорена.

Царь сказал Кардару:

— Говори правду, ибо «истина блистает, а ложь заикается». Ложь всегда можно отличить от истины, а в присутствии царей невозможно мошенничать в игре.

— Никогда я не видел никакой измены и блуда со стороны этой целомудренной женщины, — начал Кардар. — Я не слышал о ее грехе, ни о больших, ни о малых. Все мои наговоры были проявлением человеческой слабости и бесовским искусом.

— Слава Аллаху, — сказала девушка, — мрак этого обвинения покинул меня. Благодарю бога, что подозрение в измене спало с меня.

Когда царю стали очевидны мерзость слов и низменность поступков везира, он спросил девушку:

— Ты хочешь, чтобы его наказали?

— Высокий ум царя опережает других в вынесении любого приговора и в наблюдении истины, — отвечала девушка. — Лучше нам прибегнуть к тексту Корана и указаниям Фуркана, как сказал всевышний: «Воздеяние за зло — зло, подобное ему». Меня привязали к верблюду и пустили в пустыню, прикажите поступить с ним так же, дабы впредь никто не пытался обесчестить целомудренных женщин и позорить добродетельных жен.

Если дан тебе судьбою срок,

Берегись его истратить на бесчестье.

Тогда царь царей спросил:

— Чего еще ты хочешь?

— Царю всей земли известно, — отвечала девушка, — что шах Дадбин размозжил голову моему отцу железной палицей. Его черное сердце не убоялось обагрить кровью благородные седины моего отца, его невежественный разум не устыдился упреков несчастной дочери. Согласно шариату зло следует наказывать, а честь тела и духа надо соблюдать. Я прошу наказать его согласно предписанию Повелителя над господами: «Для вас в возмездии — жизнь, обладающие умом».

И царь приказал разбить голову Дадбина палицей.

Справедливой карой был сражен злодей —

Обрели спасенье множество людей.

— Чего ты еще желаешь? — спросил царь, и она ответила:

— Вели внести имя того хаджиба, благодаря заступничеству которого я спаслась, в число твоих слуг и выдать ему дары из царских сокровищ.

Царь приказал надеть на хаджиба роскошный халат и возвел его в сан своего приближенного.

Аллаху ведомо о том, что он творит,

А ты на милость бога положись.

Нет у людей в запасе ничего,

Чем можно промысел господен заменить.

— Смысл этого рассказа, — закончил Бахтияр, — состоит в том, чтобы светлому разуму шаха стало известно, что в этом мире ни одно деяние не минует возмездия, ни один поступок не останется без воздаяния, как сказал всевышний: «Не думай, что Аллах не ведает о том, что творят насильники». Дадбин совершил несправедливость по отношению к везиру Камкару, но и сам испил вино жестокости и испытал удар бессердечия. Кардар оскорбил невинную женщину наветом, пронзил ее грудь бедой, но в конечном счете сам оказался брошенным в пустыне и стал мишенью бедствий. А хаджиб заступился за невиновную и добился для нее снисхождения, вот и счастье в конце концов подружилось с ним, а власть стала сопутствовать ему. Когда же дочь Камкара очистилась от клеветы, когда оправдалась от обвинений в великих и малых грехах, то ее целомудрие прославилось повсюду, а о чистоте ее стали слагать легенды. Сказал всевышний: «Аллах не есть не ведающий о том, что делаете вы».

Сад пленённых сердец

Зийа ад-Дин Нахшаби

Из «Книги попугая»

РАССКАЗ О ВОИНЕ, ДОБРОДЕТЕЛЬНОЙ ЖЕНЕ, О ТОМ, КАК ОНА ДАЛА МУЖУ БУКЕТ, КАК БУКЕТ ОСТАЛСЯ СВЕЖИМ, А СЫН ЭМИРА БЫЛ ПОСРАМЛЕН

Сад пленённых сердец
Когда желтый жасмин-солнце сокрылся на западе, а столистная роза-месяц распустилась на ветвях розового куста востока, Худжасте, подобная смеющейся розе, пришла к попугаю просить разрешения и сказала:

«О соловей времен и горлица дней! Разве ты ничего не знаешь о моей тоске? Мощная страсть уничтожила мое терпение, а нападение любви разрушило дом спокойствия. Ночь разлуки не сменяется утром, после вечера страстного томления не начинает брезжить рассвет».

Темен мрачный день разлуки, Нахшаби!

Это знают люди в мире все давно.

В день разлуки нам не светит солнца свет,

Ночь и день для всех покинутых — одно.

«Дай мне сегодня вечером дозволение, чтобы я могла полные крови очи мои осветить свиданием с другом, могла опечаленную грудь мою слиянием с возлюбленным сделать радостной, как цветник».

«О Худжасте, — ответил попугай, — разве могу я препятствовать тебе в таком деле! Разве могу мешать тебе при таких обстоятельствах! У меня самого от твоего горя истерзана грудь и очи льют слезы. Но ты каждую ночь пленяешься моим изяществом и остроумием, увлекаешься моими рассказами и повестями, а несчастного влюбленного заставляешь ждать понапрасну. Боюсь я, как бы в скором времени не приехал твой муж и не пришлось бы тебе так же устыдиться перед своим возлюбленным, как сын эмира устыдился жены воина».

«А как это было?» — спросила Худжасте.

«Говорят, — отвечал попугай, — что в одном городе жил некий воин, у которого была жена — красивая и праведная. Муж непрестанно стремился оберегать жену, желал, чтобы противный ветер не мог коснуться ее, а того не знал, что, кроме божественной охраны, никто не может уберечь женщины. В конце концов дошли они до величайшей нужды, истомила их бедность. Однажды жена сказала ему: «Ты совершенно перестал зарабатывать и забросил свою службу. Если ты и перестал любить меня, то хлеб-то все же мне нужен. Ведь мудрецы говорят: «Тот, кто перестает работать, делает это либо из лени, либо из стыда, либо полагаясь на Аллаха. Кто перестает работать из лености, неизбежно будет завидовать; кто не работает из стыда, будет мучиться, а кто не работает, уповая на Аллаха, протянет руку за подаянием».

Нахшаби, всегда работа плод обильный принесет,

А безделье жалом острым всю тебе изранит грудь.

Ведь тому, кто труд забросил и безделью предался,

Неизбежно, друг, придется вскоре руку протянуть.

«О жена, — ответил муж, — я страдаю чрезмерной ревностью и не хочу оставлять тебя одну без присмотра. Ведь благородные мужи и доблестные герои говорят, что того, у кого нет ревности, называют сводником. Творец всех тварей — велик и славен да будет он — все, что творил, творил словами «Да будет!», кроме пера, человека и рая. Эти же три создания сотворил он мощной рукой своей. Когда же творение рая было закончено, обратился он к нему со славными и великими словами: «Пусть же не долетят ароматы твои до сводника!»

В ночь мираджа, бывшую для Мухаммада, да сохранит его Аллах и да помилует, базарным днем его, великий посланник обозревал дома всех друзей своих. Дойдя до дверей Омара, он не вошел к нему в дом. Его спросили, почему он не входит. «Омар — человек ревнивый, — отвечал он, — и без разрешения нельзя входить к нему в дом». Кроме того, люди благочестивые говорят: ревность — качество, особенно присущее праведникам».

Нахшаби, считай за честь ревнивым быть,

Честь и ревность невозможно разделить.

Ведь героев всех и доблестных мужей —

Всех приходится ревнивыми считать.

«Что за нелепая мысль зародилась у тебя в голове! — сказала жена. — Что за неправильное представление овладело твоими помыслами! Праведную жену ни один мужчина не сможет вовлечь в порок и разврат, а порочную жену не сможет уберечь ни один муж. Чем больше будет муж оберегать и охранять ее, тем больше будет развратничать и прелюбодействовать плохая жена. Разве не слыхал ты рассказ о той жене йога, которую он стерег, посадив себе на спину, оберегал в пустыне, где совершенно не было людей, и которая все же, несмотря на это, согрешила с сотней мужчин?»

«Как же это было?» — спросил воин.

«Рассказывают, — начала жена, — что жил некий человек, чрезвычайно смелый и храбрый, у которого была исключительно красивая и прелестная жена. Но человек этот никогда не ревновал своей жены и не знал даже, что такое ревность. Однажды ночью, желая подшутить над ним и испытать его, названая сестра этой жены переоделась в мужское платье и улеглась на одно ложе с ней. Когда доблестный муж пришел и увидел, что кто-то спит рядом с его женой, он не причинил ему никакого зла и не разгневался, а только сказал: «Эй, юноша, вставай-ка, теперь наша очередь!»

Обе женщины со смехом вскочили, изумились такому отсутствию ревности, поразились такому небрежному отношению к чести и спросили: «В тебе столько доблести и смелости, так отчего же в тебе совершенно нет ревности?»

«Случилось мне однажды видеть чудо в пустыне, — отвечал он, — и с того дня я совершенно отказался от ревности, забросил лишенное содержания понятие о чести, возложил все надежды на божественную защиту, стал уповать исключительно на небесную охрану».

«Что же это было за чудо?» — спросили женщины.

«Однажды увидел я в лесу слона, — начал рассказывать муж, — подобного горе и похожего на тучу; на спине у него был царственный павильон. Молвил я про себя: «Слон не диво в лесу, но что на спине у него паланкин — это странно». От страха я забрался на дерево, а слон подошел, опустил паланкин под этим самым деревом и отправился пастись. Из паланкина вышла женщина столь прекрасная, что никогда глаза мои не видывали подобного месяца, во всю жизнь не слыхивали мои уши о такой желанной сердцу красотке. Овладела мною страсть, я слез с дерева и начал развлекать ее. Она отнеслась к этому благосклонно, и от чрезвычайного душевного возбуждения предались мы с ней и плотскому наслаждению. Когда мы покончили дело, женщина вытащила из кармана бечевку, покрытую узлами, и навязала на ней еще один узел. Я спросил: «О женщина, что это за веревка и что за узлы? Надо, чтобы ты раскрыла мне всю истину и развязала предо мной узел этого затруднения». Та ответила: «Мой муж — йог и прекрасно знает науку колдовства и искусство магии. Но от чрезмерной ревности он избегает населенных мест и не заходит в города. Посадив меня на спину, он бродит по пустыне, а сам принял облик слона, чтобы от страха перед ним ко мне не осмеливалось приблизиться ни одно живое существо и ни одно животное, опасаясь его, не подходило бы ко мне. Но с той поры, как он старается охранить и уберечь меня, я даже и в пустыне, ему наперекор, сыграла в нарды страсти с девяноста девятью мужчинами и достигла осуществления моих стремлений — сотым человеком был ты. После каждого мужчины я завязывала узелок на этой бечевке — сегодня на ней уже сто узлов, а свободная от узлов часть еще длинна, и я не знаю, сколько еще узлов на ней может поместиться и кто сможет развязать запутанные узлы моего дела».

Когда я увидел дело этой женщины, начал я избегать смотреть на чужих жен, а охрану своей жены вверил божественным стражам».

Для всех есть хранитель один, Нахшаби,

И все, что случится, — решенье его,

Ведь люди не в силах ничто уберечь,

Защиты у бога проси одного.

«Когда жена воина закончила этот рассказ, воин сказал: «Что же ты скажешь мне теперь и какое дело мне присоветуешь?» — «Лучше всего будет, — отвечала жена, — если ты перестанешь печься обо мне, стряхнешь с себя все печали и поищешь себе службу. Я дам тебе букет цветов, и этот букет будет доказательством моей невинности. До тех пор, пока эти цветы будут свежими и влажными, ты знай, что душа моя чиста, как эти цветы. Если же цветы увянут, можешь быть уверен, что тело мое загрязнено прикосновением чужого».

Она дала мужу букет, и тот со спокойным сердцем отправился в путь и поступил на службу к сыну одного эмира.

Через некоторое время настала зима и мир сковала зимняя стужа. Сады утратили листву, в цветниках уже не распускались розы, от сильной стужи небо, подобно языку скучных рассказчиков, исторгало лед, от страшного холода мир, как хладнокровные люди, подернулся инеем, от чрезмерной стужи огонь укрылся в четырех стенах очага, от лютого мороза саламандра заползла в пламя.

Однажды сын эмира сказал своим слугам: «В это студеное время и в эти холодные дни ни в одном саду не осталось цветов и нет зелени на лугах. Откуда же этот чужестранец может постоянно доставать свежие цветы?» — «Мы тоже удивляемся этому, — отвечали они, — надо выпытать это у него, надо добиться от него раскрытия этой тайны».

Когда сын эмира спросил воина, откуда достает он каждый день свежие цветы, тот ответил: «Эти цветы из цветника добродетели моей жены, этот букет с лугов праведности ее. Когда она отправляла меня, она дала мне их в виде эмблемы своей невинности и сказала, что пока эти цветы останутся свежими, я бы знал, что и роза ее невинности тоже свежа. Если же цветы эти увянут, ведал бы, что роза добродетели тоже увяла».

«Это женщина, наверное, колдунья, — сказал сын эмира, — тот, кто заклинаниями и талисманами в течение месяцев может поддерживать свежесть цветка, несомненно может хитростью и коварством своим совершать и другие дела. Обманула она несчастного мужа этим пучком цветов, а сама, как букет, услаждает других».

Но как сын эмира ни насмехался, сколько ни говорил подобных слов, муж не отказывался от своих убеждений и его доверие к жене не уменьшалось».

Нахшаби, всегда устойчив будь в своем доверье,

Яд растертый тортом нам назвать нельзя!

Коль в доверии упорства нет, то знай, мой друг, ты,

Что доверьем то доверье нам считать нельзя!

«Долгое время эти розы оставались свежими, много дней воин гордился праведностью жены…

А у сына эмира было два повара, красивых и прекрасных, изящных и прелестных. Дал он одному из них много денег, послал его в город, где жила та жена, и сказал: «Соблазнить женщину и сбить с толку неразумное существо — дело нетрудное. Отправляйся туда, соблазни ее, как знаешь, и постарайся разделить с ней ложе. Посмотрим, останутся ли цветы влажными и свежими или нет».

Повар, добравшись до города, где жила та женщина, раздобыл сводню и подослал ее к ней. Женщина не разгневалась и сказала: «Приведи его ко мне, я посмотрю, достоин он того или нет. Если можно иметь с ним дело, я согласна, если же нет, то большого удовольствия от этого быть не может».

Когда повар пришел в дом к этой женщине, она сказала: «Если ты желаешь сблизиться со мной, не посвящай в это дело сводню, ибо эти люди разглашают такие тайны, распространяют такие секреты. Ты сейчас возвратись и скажи сводне: «Эта женщина не достойна моей любви и, хотя она и прекрасна, не заслуживает уважения с моей стороны. Поищи для меня другую возлюбленную, выищи другую красавицу». Когда сводня утратит надежду чего-нибудь от меня добиться, то выберись из того дома, где остановился, и все пожитки и поклажу перевези сюда, дабы мы могли быть в безопасности от чужого глаза и поиграть в игру страсти».

Повару эти слова понравились и показались разумными. Вышел он из дома, чтобы уладить это дело, и путем щедрот своих в скором времени избавился от сводни.

А в доме этой женщины была глубокая яма, бездонная дыра, поверх которой была положена циновка, сплетенная из сырых бечевок, и наброшено покрывало. Когда повар вернулся, женщина указала ему на эту циновку. Не успел он ступить на нее, как тотчас же провалился и поднял жалобный крик и стон. «Не кричи, — сказала жена, — а лучше скажи мне правду: кто ты и откуда, зачем приехал сюда и почему тебе пришло в голову влюбиться в меня».

Повар увидел, что спасти его может только правда, и начал рассказывать всю свою историю, повествовать о том, как цветы оставались свежими и как его отправил сын эмира. «Ты хотел, — сказала женщина, — ввергнуть мою добродетельную душу в колодец порока и разврата, а вместо того сам упал в колодец».

Поистине, верно говорит арабская пословица: «Кто роет колодец для брата своего, тот наверняка сам упадет туда».

Нахшаби, другому козни строить не старайся,

Если хочешь в этом мире ты спокойно жить.

Для другого кто колодец вырыть пожелает,

Сам туда, мой друг, наверно, вскоре упадет.

«Время отсутствия первого повара затянулось. Сын эмира послал второго, и тот упал в тот же колодец и был пленен бедствием. «Отправил я двух человек, — молвил сын эмира, — а ни один не возвращается. Очевидно, случилась какая-то беда, произошло какое-то несчастье. Придется ехать мне самому и расследовать это дело».

Выехал он под предлогом охоты вместе с воином. Когда они добрались до того города, воин пошел домой и поставил букет перед женой таким же свежим, каким и увез от нее. Жена показала ему другие цветы, распустившиеся в его отсутствие, и рассказала все, что случилось.

На другой день воин пригласил сына эмира в свой дом, а тот и сам стремился хитростью забраться к нему, чтобы поглядеть на честность его жены и испытать устои ее порядочности, и поэтому тотчас отправился. Когда настало время накрывать стол, жена вытащила поваров из ямы и сказала: «Ко мне приехал дорогой гость, оденьте платья рабынь и снесите ему угощение. Когда он встанет из-за стола, я отпущу вас на свободу».

От плохих условий жизни в колодце и скверной пищи у обоих выпали волосы на голове и исчезла борода, от муки заключения в яме пропала свежесть их лиц. Облачились они в женские платья и, поставив на головы подносы, понесли их гостю.

«Что за проступки совершили эти девушки, — спросил сын эмира, — что им обрили волосы на голове?» — «Они совершили великое преступление, — ответили ему, — спроси их самих, что они сделали».

Сын эмира хорошенько посмотрел на них и признал, кто они такие, а они упали к его ногам и засвидетельствовали непорочность этой почтенной жены. Тогда жена подала голос из-за занавески: «О сын эмира, я та самая женщина, которую ты назвал колдуньей, к которой подослал для испытания людей, над цветами которой смеялся и издевался. Я хочу, чтобы самум вздохов налетел на тебя, чтобы роза молодости твоей была развеяна ветрами бедствий, чтобы сам ты превратился в кучу углей и пепла, дабы другой раз ты не подозревал почтенных женщин в разврате и не издевался над рабами Аллаха, велик и славен да будет он».

Когда сын эмира услышал эти слова, его охватила дрожь, раскаялся он в словах и делах своих и устыдился этой праведной жены.

Истину говорит арабская пословица: «Кто праведен, тот не страшится завистников».

Нахшаби, кто может добрых злыми называть?

Хоть ничто от сплетни в мире мужа не спасет,

Все тот же, кто добродетель взял за образец,

Всем врагам заткнул свирепым доброй жизнью рот.

Дойдя до этих слов, попугай обратился к Худжасте с такой речью: «О хозяйка, устраивай свое дело, не упускай случая и иди к своему несчастному возлюбленному! Нехорошо будет, если в скором времени вернется твой муж и ты устыдишься своего возлюбленного, как тот сын эмира устыдился этой жены».

Худжасте хотела последовать его совету, выполнить указания попугая и тотчас же пойти в покои друга, но день, эта завеса дверей любящих, высунул голову из-за занавеса небосклона, поднялся дневной шум, утро показало свой блестящий лик, и идти уже было невозможно…

Нахшаби сегодня ночью собирался

Повидаться с другом нежным и прекрасным,

Только утро помешало это сделать:

Всем влюбленным утра вестник — враг ужасный.

РАССКАЗ О ЛЮБВИ БРАХМАНА И ВАВИЛОНСКОЙ ЦАРЕВНЫ И О ТОМ, КАК ОНИ ДОСТИГЛИ СВОЕЙ ЦЕЛИ БЛАГОДАРЯ СТАРАНИЯМ КУДЕСНИКА

Сад пленённых сердец
Когда Харут-солнце опустился в Вавилонский колодец запада, а кудесник-месяц, подобно чаше фараона, вышел из Египта востока, Худжасте пошла к попугаю за разрешением. Увидела она, что попугай украшен воротничком горлицы, рокотом соловья и красою павлина, и сказала: «О чистый друг и верный приятель! Четыре вещи являются признаком благородства: щедрость без восхваления, подарки без просьбы, дверь без завесы и верность без нарушения обета. Ты все время толкуешь мне об искренности, даешь обеты верности и утверждаешь, что в конце концов доставишь меня к моему другу, непременно устроишь мне свидание с моим возлюбленным. Надо же наконец выполнить обещание и сдержать свой обет!» — «О хозяйка, — ответил попугай, — четыре вещи ведут человека к другим четырем: воздержание ведет к истине, нетребовательность ведет к покою, терпение ведет к возлюбленному, и старание ведет к желаемому».

Нахшаби, ты старанье во всем прилагай,

Только так человек то, что ищет, найдет.

Всяк, кто в деле своем потрудиться готов,

Тот до цели своей непременно дойдет.

«О Худжасте, ты в своем деле проявляешь величайшее усердие, прилагаешь к нему много усилий и в конце концов ты увидишься со своим другом, несомненно встретишься со своим возлюбленным. Но только я советую тебе делать это так, чтобы и друг попал тебе в руки, и муж не ушел бы у тебя из рук». — «А как же это сделать?» — спросила Худжасте.

«Рассказчики повестей и повествователи историй говорят, — отвечал попугай, — что жил-был некогда один брахман, прекрасный и мудрый. Из своего города отправился он в Вавилон, а Вавилон известен колдовством и славится кудесничеством. Случилось это в весенние дни, в то время, когда благоухающая розами невеста-цветник была в роскошном одеянии, а красавица со щеками, подобными тюльпанам, — поляна была в роскошной одежде».

Нахшаби, время чудно, когда расцветают цветы,

Нам с лугов и полей тогда трудно уйти.

Впрочем, пусть не цветут розы в наших садах:

И весной такой розы, как ты, не найти.

«Однажды брахман гулял в цветнике роз, протягивал на лугу руку к гиацинту и базилике и увидел дочь вавилонского царя, которая тоже пришла прогуляться в этот сад. Взгляд брахмана упал на эту девушку, а взгляд девушки упал на брахмана. Он был пленен ее красотой, а она всем сердцем привязалась к его локонам. Спустя некоторое время царевна пошла домой и захворала, а брахман вернулся на свою стоянку и занемог. Никто не носил от него к ней весточки, никто не мог принести от нее к нему привета. Ужасное страдание! Поразительный недуг! Нельзя этой боли скрыть, но и поведать об этом горе нельзя никому!

Но брахман был юношей хитрым, человеком смышленым. Он пошел к опытному чародею, мастеру-кудеснику, и поступил к нему в услужение. Когда кудесник начал наконец стыдиться его услуг, он однажды сказал брахману: «Если есть у тебя какое-нибудь желание, — скажи нам, если есть мечта, попроси нас об этом».

Брахман рассказал историю о цветнике и описал, как он влюбился. «Я полагал, — сказал кудесник, — и был уверен, что ты будешь просить у меня рудник красной серы, попросишь гору золота и изумрудов. Свести человека с человеком — дело трудное, соединить двух людей — задача нелегкая». Затем изготовил он перстень с талисманом и сказал: «Если мужчина возьмет этот перстень в рот, то до той поры, пока он будет держать его во рту, всякий, кто увидит его, будет принимать его за женщину. А если женщина возьмет его в рот, то до тех нор, пока он будет у нее во рту, всякий будет думать, что это мужчина».

На другой день кудесник облачился в одежды брахманов, заставил брахмана взять в рот перстень, пошел с ним к вавилонскому царю и сказал: «Я — некий брахман, и у меня был сын. Внезапно им овладело безумие, рассудок его затуманился, и он куда-то сбежал. Эта женщина — его жена и она является для меня страшной обузой. Если ты соблаговолишь на несколько дней отвести ей место в твоем гареме, я со спокойным сердцем смогу обойти мир и поискать моего пропавшего сына».

Царь дал свое согласие, послал брахмана к своей дочери, приказал ухаживать за ним, велел заботиться о нем. Так больной попал в больницу, страждущий добрался до жилища врача! Царь не знал, что ученые сказали: «Нечего подгонять кошку к салу и собаку к мясу».

Всякое дело ты прежде обдумай,

Ивы занятье — трястись постоянно.

Кто не подумав за дело возьмется,

Каяться будет всю жизнь неустанно.

«Царевна по приказу царя стала заботиться о брахмане, любовное горе его от близости царевны облегчилось, и между ними установилась прочная дружба и большая любовь. Однажды брахман спросил царевну: «По какой причине ты хвораешь, отчего ты больна?»

Царевна хотела скрыть свою тайну, не желала выдавать своего секрета, но брахман молвил: «Из твоих холодных вздохов и твоей бледности мне ясно, что сердце твое занято страстью и душа твоя пленена любовью. Открой мне свою тайну, быть может, я сумею найти лекарство от твоего недуга, сумею залечить твою рану».

Девушка, увидев, что он тоже страдает от недуга и ведет речь о лекарстве, поведала ему рассказ про сад и сообщила ему о брахмане. «Если ты сейчас увидишь того брахмана, — спросил он, — ты узнаешь его?» — «Ясно и очевидно, что узнаю!»

Брахман вынул изо рта кольцо, и царевна воочию увидела облик брахмана. Охватило ее смятение, и она спросила: «Что же все это значит?»

Брахман рассказал про кудесника и кольцо, царевна похвалила его смышленость, поразилась его рассудительности и сказала: «Такого изменения формы и такой перемены облика никогда не делал ни один мудрец, про это никогда не слышал ни один философ. Пойдем, проведем несколько дней без помех со стороны соперников, побудем немного вдвоем без всяких неприятностей со стороны чужих. Ведь сад без садовника — это счастье, а сокровищница без сторожа — удача».

И пошла у них счастливая жизнь, зажили они весело и радостно. Дни проводили вместе без помех и неприятностей, по ночам покоились в одном месте.

Внезапно вмешался в это дело злой глаз, пришла в действие ревность коварного небесного свода.

Поистине, судьба стремится причинить горе!

Однажды брахман, которого считали женщиной, положив в рот кольцо, мыл голову. На него упал взгляд сына царя, разглядел царевич как следует его тело, основательно рассмотрел все его члены и тотчас же влюбился в его лицо и привязался к его кудрям. Послал он брахману весть, но тот сурово ответил на мольбу царевича. Царевич, услышав такой ответ, захворал от страсти, занемог от любви и впал в отчаяние. Весть об этом доставили царю. Он молвил: «Если я отдам эту сноху брахмана сыну, я запятнаю себя вероломством. Если же я останусь верным обещанию, мой сын погибнет».

В конце концов отеческое чувство взяло верх, и он послал кого-то к «снохе» сказать ей: «Надо, чтобы ты успокоила разум моего сына, занялась его делом и не дала бы ему погибнуть, ибо он готовится к смерти и издает прощальные возгласы». «Сноха» брахмана сказала: «Дайте мне несколько дней отсрочки, чтобы я смогла оплакать моего мужа и раздать во имя его милостыню. Тогда царь может поступить со мной, как ему заблагорассудится».

Царевич обрадовался этой вести и воспрянул духом, услыхав обещание возлюбленной. Но ночью «сноха» брахмана и царевна, улучив удобное мгновение, бежали и пошли к тому кудеснику. Кудесник вынул перстень изо рта «снохи» и положил его в рот царевне. И «сноха» и царевна обе стали казаться мужчинами. К ним приходили гонцы царя, отправленные разыскать царевну, но никто не узнал, кто они такие.

Несколько дней царь производил расследование по всем окрестностям, приказал обыскать все кварталы, но беглецов не было и следа, не было о них и слуха.

«Поистине, кто не верен своему слову, — говорил царь про себя, — тот должен испытать то, что испытал я; тот, кто верность заменяет коварством, увидит то, что увидел я».

Нахшаби, во всяком деле верность соблюдай,

Лишь таких людей, мой милый, честными зовут.

Кто коварство честной жизни склонен предпочесть,

Те во век свой в этом мире счастье не найдут.

«Через несколько дней, когда брахман увидел, что царь омыл руки от поисков своей дочери и что шум розысков притих, он отправился в своем прежнем облике вместе с кудесником, снова нарядившимся брахманом, к царю. «Благодаря царскому счастью, — сказал кудесник, — я нашел своего потерянного сына и вновь соединился с ушедшим от меня дорогим юношей. Вот это и есть мой сын! Теперь верни мне его жену, которую я попросил тебя хранить в твоем гареме».

Царь рассказал историю ее исчезновения, поведал о том, как она ушла. Кудесник принялся притворно браниться, стал обвинять царя в вероломстве, сорвал с себя свой пояс, порвал на себе одежды и пошел прочь, восклицая: «Я сейчас убью себя и брошу себе на шею мои внутренности!»

Царь созвал вельмож города и велел дать кудеснику лак дирхемов звонкой монетой в уплату за его сноху. Кудесник с недовольным видом забрал это серебро, возвратился с брахманом домой и сказал царевне: «Нужно, чтобы впредь ты днем всегда держала во рту это кольцо. По ночам вынимай его, играй с брахманом в любовную игру и живи на эти деньги в довольстве и покое. Когда же все деньги будут израсходованы, приходи ко мне, и я придумаю что-нибудь другое…»

Где бы нам найти счастливца, Нахшаби?

От рассказчиков преданий я слыхал,

Что мирских богатств обилье у того,

Кто счастливца в этом мире отыскал.

Дойдя до этих слов, попугай обратился к Худжасте с такой речью: «О хозяйка, подобно тому как эта девушка приобрела деньги, но не выпустила из рук и друга, и ты должна, не упуская из рук мужа, стараться раздобыть друга. Теперь вставай и ступай к своему другу».

Худжасте хотела последовать его совету, но в это время кольцо-солнце выпало изо рта брахмана-востока, утро показало свой сверкающий лик, и идти было уже невозможно…

Нахшаби сегодня ночью собирался

Повидаться с другом нежным и прекрасным,

Только утро помешало это сделать:

Всем влюбленным утра вестник враг ужасный.

РАССКАЗ О ТОМ, КАК ХУДЖАСТЕ ВИДЕЛА СОН И КАК ПОПУГАЙ ИСТОЛКОВАЛ ЕГО, А ТАКЖЕ ИСТОРИЯ ЦАРЯ УДЖАЙЙИНИ

Сад пленённых сердец
Когда золотистый хлеб-солнце посадили в горячую печь запада, а замешанный с камфорой хлебец-месяц положили на изумрудный стол востока, Худжасте принесла попугаю заставленный яствами стол и полный кувшин вина и сказала: «Сначала съешь все это, а потом послушай, что я тебе расскажу».

Опытный певец попугай поел, а затем сладким голосом повел беседу: «О хозяйка, я поел, подавай же мне то кушанье, что ты приготовила».

«Я сегодня после долгого времени задремала, — сказала Худжасте, — и увидела во сне прекрасного юношу, как будто держит он в одной руке хорасанское яблоко, а в другой — индийское манго. Затем он дал мне оба эти плода и ушел. Проснувшись, я не нашла яркого яблока и не почувствовала аромата манго».

Толкователь снов попугай ответил: «Благая весть! Этот прекрасный юноша — твоя судьба. Плоды же означают: один — твоего мужа, а другой — твоего возлюбленного, и в скором времени ты свидишься и с мужем и с возлюбленным, как царь Уджаййини, который добыл и друга и достал возлюбленную». — «А как это было?» — спросила Худжасте.

«Говорят, — отвечал попугай, — что в Уджаййини был царь, глава всех царей своего времени и всех венценосцев своей эпохи. О нем есть много рассказов и историй в индийских книгах.

Как-то раз поехал он на охоту, и наконечники его стрел то пронзали сразу двух волков, то повергали на землю одновременно четырех львов. Внезапно ему попался зверь, мягкость которого называла твердой скалой соболя, нежность которого считала железной наковальней сахар.

«По нежности с этим животным не может сравниться и человек», — молвил визирь. Все присутствующие заставили вылететь из убежища своих ртов восхваления и прославления. Кто сравнивал зверя с туркестанским красавцем, кто уподоблял его китайской прелестнице.

Был среди придворных один повидавший мир старец. «На всех красавцев, — молвил он, — которые ходят по лицу земли, в конце концов подует страшный ветер, и от этого ветра тело их огрубеет. Но если есть кто-нибудь в мире, кто может сравниться с этим зверем по нежности, то это Карийе». — «Кто такая Карийе?» — спросил визирь. «Под землей есть город, который называют Мадинат ал-Кар, — ответил старец, — и есть там царь, которого зовут Вторым Рамой, а у него есть дочь, которую зовут Карийе».

Старец так обстоятельно стал описывать ее красоту, рассказывать о ее прелестях, что присутствовавший при этом сын визиря, не успев дослушать его слова, сразу влюбился в нее, от одного рассказа о ней стал ее Вамиком. А этот сын визиря обладал познаниями в науке магии и колдовстве, обладал сведениями по части йоги и превращения. Раньше чем царь успел вернуться с охоты, юноша уже спустился в Мадинат ал-Кар.

Царь возвратился с охоты, и, когда прошло несколько дней, как-то раз его жена, взяв в руку зеркало, смотрела на себя в саду и говорила причесывавшей ее служанке: «Какую изумительную красоту мне дали! Какое обширное царство подарили моему мужу! Было бы удивительно, если б в мире нашлась еще одна такая красавица или нашелся бы царь, одаренный более просторным царством!»

Присутствовавший при этом попугай рассмеялся. Царица разгневалась и сказала мужу: «Или прикажи ему объяснить, почему он смеялся, или прикажи мне наказать его за это». Царь спросил: «Эй попугай, почему ты смеешься?»

«Меня рассмешило самоупоение моей госпожи, — ответил попугай. — Она полагает и воображает, что такой красавицы, как она, нет во всем мире и такого мощного царя, как ты, нет на земле. Под твоей землей есть город, называемый Мадинат ал-Кар, там есть царь, которого называют Вторым Рамой, а у него есть дочь, которую зовут Карийе. Красота этой девушки подобна месяцу на небе, а твое царство по сравнению с царством того царя то же, что пылинка по сравнению с солнцем».

Поистине, надо искать доказательств и в сферах месяца и солнца. Над каждым властителем есть властитель еще выше, над каждым подчиненным есть начальство.

Арабы говорят: «Над каждым ученым есть наука».

Нахшаби, над всякой тварью есть другая тварь, сильнее!

Если хочешь, на Симурга устреми свой взор, мой милый:

Перед мошкою ничтожной может в мире слон могучий,

Пред слоном — Симург великий похвалиться страшной силой.

«Охватила царя страсть к Карийе, запало ему в сердце желание добиться ее объятий. Поручил он все дела царства и государства одному из доверенных лиц, а сам под видом странника, в одежде йога, покинул город. Пришел он на берег моря и целый день с величайшим спокойствием простоял на берегу. Ветер — вестник моря, доставил морю весть, что пришел царь Уджаййини и с величайшим спокойствием стоит на берегу. Море приняло облик человека, с лица которого струилась вода щедрости, а изо рта сыпались жемчужины и драгоценные камни, пришло к царю и стало расспрашивать его о причинах прибытия: «Зачем ты пришел и по какой надобности утруждал себя? Если тебе что-нибудь нужно, скажи, я исполню твое желание. Если у тебя есть какое-нибудь дело, дай указание, и я займусь им». — «Предо мной дело трудное, — отвечал царь, — решился я на обременительный шаг. Облегчи мне эту трудность и помоги свершить это дело». — «Что же это за дело?» — спросило море. «Под землей есть город, называемый Мадинат ал-Кар. Доставь меня туда». — «Он на суше, а моя власть простирается только на влагу. Как могу я доставить тебя в этот город? Как могу указать тебе туда путь?» — «Доставь меня только до пределов твоего царства. Если назначен мне в удел провожатый, то там я найду другого».

Море взяло царя за руку, ввело в воду, нырнуло и сразу доставило на границу своего царства. Затем оно повернуло назад, а царь пошел дальше и пришел в сад, повествовавший о красотах рая и рассказывавший о прелестях райских кущ. По саду протекал ручей сладкой воды, и царь уселся возле него.

Спустя некоторое время пришли туда двое юношей. Они оказали царю величайшее почтение и сказали: «О чужестранец! Мы — два брата, а отец наш был чародеем. Он умер и оставил нам четыре вещи. Прошло уже много времени, но нет у нас судьи, который мог бы разделить их между нами, распределить их поровну. Будь столь добр, прекрати наши раздоры и раздели между нами наследство». — «Что же это за четыре вещи?» — спросил царь. «Во-первых, ряса, — ответили юноши. — Сколько бы кому-нибудь ни понадобилось динаров или дирхемов, столько он всегда сможет достать из ее складок. Во-вторых, шапочка, под которой всякий может найти столько пищи и питья, сколько ему нужно. В-третьих, пара деревянных туфель: стоит только всунуть в них ноги — и в каком бы городе или месте ты не пожелал очутиться, если он даже будет удален от тебя на тысячи фарсахов, ты сразу окажешься там. В-четвертых, костяной меч: стоит только вынуть его во время вечерней молитвы в пустыне или в степи из ножен, как тотчас же появится населенный город с базарами и всеми принадлежностями городской жизни. Если поутру меч снова вложить в ножны, все, что появилось, снова исчезнет».

Выслушав эти речи, царь молвил про себя: «Если дело мое удастся, то удастся оно лишь с помощью этих вещей. Если мне удастся осуществить мое желание, то только с их помощью». Затем он сказал юношам: «Пойдите и принесите сюда эти вещи».

Когда они принесли вещи, царь две из них положил в одну сторону, а две — в другую. Затем он взял два мяча, положил их на искривление чоугана, пустил один вправо, а другой влево и сказал: «Ступайте за мячами. Кто скорее вернется с мячом, может выбирать ту кучку, которую захочет, кто опоздает — получит то, что останется».

Когда юноши побежали за мячами, царь взял рясу, шапочку и меч под мышку, надел туфли, пожелал оказаться в Мадинат ал-Каре и тотчас же очутился перед воротами этого города. Юноши же из-за своего позорного раздора лишились этих драгоценных вещей и потеряли эти редкостные драгоценности».

Спор и раздор ты оставь, Нахшаби,

Дервишу это приносит позор.

Мудрые люди всегда говорят,

Что меж роднею позорен раздор.

«Когда царь подошел ко дворцу Рамы Второго, он увидел сына своего визиря, погруженного в молитву в келье. Царь спросил: «В чем дело? Как ты попал сюда?»

«Я уже давно пробрался сюда, — ответил сын визиря, — так как влюблен в Карийе, но она не обращает на меня внимания. Ты же более известен и на земле и под землей, более знаменит от подземного царства и до Плеяд. Тебя в подземном царстве знают еще лучше, чем на земле, и Карийе сказала отцу: «Если ты отдашь меня царю Уджаййини, я выйду за него замуж. Если же нет, то я никогда не буду упоминать о муже и вовек не подойду к мужчине».

Царь вел с сыном визиря эту беседу, когда кто-то доставил Раме Второму весть, что прибыл царь Уджаййини и стоит пред его дверями. Рама Второй вышел, повел царя во дворец, усадил его на край своего трона и обещал ему свою дочь.

На другой день устроили веселый пир, по обычаю, устроили торжество и брачное пиршество и по решению мудрецов и с согласия астрологов заключили брак по религии этой страны. Невесту посадили на изукрашенный драгоценными каменьями трон, золотое кресло, и устроили смотрины.

После многих трудностей и бесчисленных препятствий оба стремящихся достигли своей цели, оба желающих дождались осуществления своих желаний».

Стремящихся труд — это клад, Нахшаби,

Давно эти речи по миру идут.

Хоть много ты в жизни своей претерпел,

Но все же труды твои не пропадут.

«Увидев лицо Карийе, царь понял, что она во сто крат прекраснее его жены, а взглянув на царство ее отца, увидел, что оно в тысячу раз пространнее его собственного царства. Понял он тогда слова своего попугая и нашел понятным его смех.

Прошло несколько дней, и названые сестры Карийе начали говорить ей: «Твой муж вовсе не царь Уджаййини… Если он царь, то как попала к нему ряса и шапочка — признаки нищих, зачем ему костяной меч и деревянные туфли — приметы неимущих? Тому, кто достоин царского кафтана, нет дела до дервишеской рясы; глава, которая привыкла носить царский венец, не наденет шапочки нищих; рука, которой подобает кинжал солнца, не возьмет костяного меча, а ноги, привыкшие становиться на стремя полумесяца, не оденут деревянных туфель…»

Карийе передала эти слова мужу, и тот сказал: «О жена, берегись, не питай презрения к этим вещам, которые кажутся им ничтожными. За каждую из них можно отдать сто царств, ради каждой можно пожертвовать тысячью государств! Со временем ты узнаешь, сколь ценны эти вещи, в один прекрасный день поймешь, насколько они драгоценны…»

Нахшаби, недоверия ты не питай,

На красоты наружные ты не смотри,

Коль снаружи ничтожною кажется вещь,

Ничего! Ведь она драгоценна внутри!

«Царь попросил у отца Карийе разрешения возвратиться назад. Тот позволил. Тогда царь взял Карийе на руки, забрал принесенные с собой вещи, надел волшебные туфли и тотчас же оказался на берегу того ручья, где ранее нашел эти вещи. Сын визиря принял облик мухи, сел царю на одежду и вместе с ним покинул подземное царство. Однако царю он об этом ничего не сказал. Некоторое время спустя пришли юноши — владельцы вещей. Царь положил перед ними все четыре вещи, попросил прощения и сказал:

«Знайте, что я гнусно и нечестно похитил ваши вещи, однако у меня было дело, которое можно было выполнить только с помощью этих вещей. Дело мое выполнено, берите же свои вещи, получайте свои пожитки в целости и сохранности».

Но так как юноши были сыновьями чародея, то таких вещей было у них много, таких сокровищ было без счета. «Утрата этих вещей, — сказали они, — прекратила спор между братьями и уничтожила нашу распрю. Мы отдаем тебе эту причину раздора, дарим тебе это основание спора и, если желаешь, научим тебя науке о переселении душ и прочим сокровенным наукам».

Затем они научили царя науке о переселении душ, и одновременно с царем узнал об этом и сын визиря. Царь встал, распрощался с юношами, надел деревянные туфли и тотчас же оказался в окрестностях города Уджаййини. Остановился он под деревом, а сын визиря принял свой обычный облик и поклонился царю. — «Как ты попал сюда?» — спросил царь. «Я прибыл сюда еще раньше тебя», — ответил сын визиря.

Затем царь и сын визиря отправились на охоту, чтобы добыть дичи, достать жаркого, так как их терзал и мучил голод. Царь уложил газель и хотел вернуться назад к Карийе. Сын визиря раскачал цепь коварства, изложил предисловие к предательству и сказал: «Благодаря царскому счастью я в том городе научился изменять свой облик и могу превращаться в муху. Если царь прикажет, я переменю свой облик на другой и покажу это царю». — «Прекрасно», — ответил царь. Тот сейчас же превратился в муху и через некоторое время снова принял образ человека.

«Это пустая наука, — сказал царь. — Если бы муха могла стать человеком, это было бы почетнее, а человеку не велик почет стать мухой. Вот я привез оттуда настоящую науку: я узнал способ переселения души, могу переселять свою душу в мертвое тело и оживлять его, а затем снова выходить из того тела, входить в свое собственное и принимать свой прежний облик». — «То, что я умею, я почтительно показал тебе, — сказал сын визиря, — будь же столь милостив и покажи мне то, что ты умеешь». Царь тотчас же покинул свое тело и переселился в тело газели.

Сын визиря тоже покинул свое тело, завладел телом царя, оставил газель газелью, отправился к Карийе, взял ее на руки, надел деревянные туфли и тотчас же оказался в царском дворце. В городе поднялся шум, люди заволновались — царь, мол, вернулся и привез с собой дочь Рамы Второго. Собрались все визири и сотрапезники, собрался весь народ и все подданные, и все пошли облобызать ему руку и поглядеть на своего царя.

Когда служанка-небесный свод прилепила родинку ночи к лицу дня, а невеста-ночь раскрыла сосуд, полный дегтя, сын визиря захотел разделить ложе с Карийе и прогнать столько времени одолевавшую его тоску. Но Карийе из движений его поняла, что это не царь, вырвалась от него, оттолкнула его и сказала: «Что это за дом, не знающий покоя! Что за келья без светоча! Этот облик представляет собой в совершенстве царя, но самого царя в нем нет. Кто-то удалил его и завладел его телом». — «Нет, это я», — сказал сын визиря. — «Я прекрасно знаю все движения царя и все повадки моего мужа. В сердце мне запало сомнение, охватило меня подозрение. Дай мне несколько дней сроку и не приближайся ко мне. Если ты тот самый царь, я все равно принадлежу тебе. Поэтому, если можешь, не прикасайся ко мне, иначе я убью себя и опозорю и обесчещу тебя».

Сын визиря поневоле оставил ее в покое. Прежняя жена царя тоже узнала об этом и притворилась больной и немощной. Он должен был оставить и ее и заняться другим делом. Каждый день приходил он к Карийе, но та не слушала его слов и держалась своего прежнего мнения».

Люди не все друг на друга похожи,

Знай, что природа у них не одна.

В мире бывает, что знает об этом

Лучше мужчины, мой милый, жена.

«Как-то раз газель наткнулась на мертвого попугая. «Лучше всего будет, — молвила она, — если я переселюсь в тело этого попугая, полечу в свой дворец и посмотрю, что там случилось, как обстоят дела и что он сделал с моей семьей».

Царь тотчас же вошел в тело попугая и ночью полетел в свой дворец. Карийе он застал в одиночестве и поведал ей всю свою историю. Карийе и обрадовалась, и заплакала, и сказала: «Я утратила тебя и снова нашла. Но ты в образе птицы, а я — человек. Какая тебе от меня выгода и какая мне от тебя польза?!» — «Нам поможет такая хитрость, — сказал попугай. — Когда этот презренный придет к тебе и начнет любезничать, ты скажи ему: «Мне в сердце запало подозрение, пришла в голову мысль, но теперь это подозрение ушло, мысли развеялись — ты несомненно мой прежний муж, но только ты обладал познанием, которым никто не обладает, — наукой о переселении душ. Ты много раз проделывал это передо мной, и, если ты еще раз проделаешь это передо мной, опасения мои совершенно исчезнут и подозрение полностью уничтожится».

На другой день сын визиря пришел к Карийе, и она сказала ему все это. Он согласился. На конюшне сдох осел, и сын визиря покинул тело царя и тотчас же вошел в тело осла — место чрезвычайно для него подходящее. Дух царя, заключенный в попугае, вошел в свое тело, и принял свой прежний облик. Царь приказал пытать осла и убить самым ужасным образом, а сам извлек из своих четырех вещей большую пользу и до конца дней своих прожил счастливо с Карийе и своей прежней женой».

Истомился по близким своим Нахшаби,

От тоски он покончить готовился дни.

В мире большего счастья не сыщешь, мой друг,

Чем спокойная жизнь возле мирной родни.

Дойдя до этих слов, попугай обратился к Худжасте с такой речью: «О хозяйка, как царь Уджаййини после многих трудностей и препятствий добыл возлюбленную и вернулся к прежней жене, так и ты, будем надеяться, в соответствии с тем благим сном, что тебе приснился, получишь мужа, но добудешь и возлюбленного. Но только свидание с другом возможно еще раньше, чем свидание с мужем. Ночь еще не пришла к концу. Вставай, ступай к своему другу!»

Худжасте хотела последовать его совету, но в то же мгновение пропели утренние петухи, Карийе-солнце показала голову из Мадинат ал-Кара, поднялся дневной шум, утро показало свой сверкающий лик, и идти было уже невозможно…

Нахшаби сегодня ночью собирался

Повидаться с другом нежным и прекрасным,

Только утро помешало это сделать:

Всем влюбленным утра вестник — враг ужасный.

Сад пленённых сердец

Инаятуллах Канбу

Из книги «Храм знания»

ПОПУГАЙ СМЕЕТСЯ НАД ХВАСТОВСТВОМ МЕХРПАРВАР, И НА ГОРИЗОНТЕ ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ ЛЮБВИ К БАХРАВАР-БАНУ

Сад пленённых сердец
Поскольку исполнители воли судьбы всегда стоят на страже решений рока, следят, чтобы они осуществились вовремя и без промедления, то по установившимся порядкам в мире неизбежно возникает сначала повод, который помогает событиям осуществиться без препятствий.

И вот однажды Джахандар уединился в гареме с прекрасной наложницей Мехрпарвар. Он был очень к ней привязан и любил беседовать с ней о том о сем, наслаждаясь ее несравненной красотой. Шахзаде беспрерывно пил из сверкавшей, как месяц, чаши чистое вино за арки ее бровей над подобным луне лицом. В разгар наслаждений и веселия Мехрпарвар, опьяненная вином, вдруг увидела в зеркале свое отражение. В плену самообольщения — а ведь оно неходкий товар! — она восхитилась своей красотой, преисполнилась гордостью и, забыв скромность, заговорила:

— О шахзаде! Пусть это дерзко, нескромно и невоспитанно, но я хочу, чтобы ты на некоторое время отложил государственные дела, рассудил по справедливости и сказал бы мне: нарисовал ли когда-нибудь художник-творец в книге бытия хоть одно столь же прекрасное и изящное изображение с таким пленительным лицом?

Шахзаде не успел еще раскрыть уста, как попугай расхохотался. Та свежая роза из сада красоты сразу увяла, на челе ее обозначились морщинки, и она настойчиво подступила к шахзаде:

— Я должна знать, над чем смеется попугай, а не то — жить не хочу.

Шахзаде стал умолять попугая открыть причину смеха, но тот не отвечал ни слова в ответ, был нем, как истукан. Однако шахзаде не отставал, и попугай, наконец, промолвил:

— О хатун, ведь если я раскрою тайну, тебе это пользы не принесет! Не принуждай меня лучше.

Но поскольку упрямство присуще природе женщин, поскольку в этих безрассудных и глупых созданиях укоренились неразумные желания, то наложница стала настаивать еще упорнее, и мудрая птица поневоле сломала волшебную печать молчания на кладе слов и стала сыпать жемчуга красноречия в полу шахзаде и хатун, обольщенной собственной красотой.

— Причина моего смеха, — начал попугай, — кроется в самообольщении хатун, которая считает, что она среди других людей красотой подобна стройному кипарису, что она превзошла всех красавиц великолепием. Она не знает, что совершенство этого божьего дома зависит не от одного существа, что блеск в саду творения не ограничен одним цветком. Под сводами этого золоченого дворца есть много цветников, а в каждом цветнике еще больше благоуханных и ярких цветов. Есть неподалеку страна, которая своими размерами и богатством в сто раз превосходит вашу. А у правителя той страны есть дочь Бахравар-бану, на лицо которой, если она сбросит покрывало, не сможет смотреть само лучезарное солнце, дающее свет всему миру. Розы от восторга перед ней разорвали на себе ворот, нарцисс, вдохнув аромат ее красоты, весь обратился в зрение, чтобы видеть ее. Если бы, к примеру, наша хатун села рядом с ней, то. Бахравар-бану затмила бы ее, словно солнце звезду, и хатун была бы пред ней все равно что обыкновенная травка перед розой.

Услышав эти речи, наложница пришла в такое смущение, что даже на лбу у нее от стыда проступила испарина. А Джахандар-султан, ни разу не видев Бахравар-бану, влюбился в нее. Он потерял власть над своим сердцем, шея его попала в аркан ее локонов. Словно Меджнун, который в надежде на свидание с любимой скитался по пустыне, он стал мечтать о возлюбленной. Он расстался сердцем с родными и друзьями и чувствовал влечение к одной лишь Бахравар-бану. Он так погнал коня страсти по арене любви к ней, что ускакал далеко от всех других.

ДЖАХАНДАР-СУЛТАН ОТПРАВЛЯЕТ БИНАЗИРА В СТРАНУ. МИНУ-САВАД, ЧТОБЫ ТОТ ПРИВЕЗ ПОРТРЕТ БАХРАВАР-БАНУ

Сад пленённых сердец
Когда Джахандар услышал из уст попугая описание красоты той горной куропатки, то, не взглянув на нее ни разу, он стал пленником вьющихся локонов периликой красавицы, а птица любви свила себе гнездо на ветвях его помыслов. Чтобы устранить всякое сомнение и убедиться в совершенстве возлюбленной, он вызвал к себе чародея-художника Биназира. Этот волшебный живописец изображал на белых, как жасмин, листах очертания земной поверхности, горы и долы так искусно, что человек мог, не утруждая себя тяготами и трудностями пути, одним взглядом пройтись по всем странам земли, мог видеть перед собой, словно в зеркале, достопримечательности мира и места неприметные, цветущие страны и разоренные края. На фисташковой скорлупе он рисовал сборы на войну, гороподобных слонов, бесчисленные рати, полчища бойцов, ряды воинов, тесноту ратного поля так ярко и отчетливо, что можно было разглядеть боевое волнение воинов с сердцем Рустама, схватки отважных бойцов и отступление храбрецов. Время еще не видывало под этим лазоревым сводом такого волшебного художника, а старый мир не слыхивал о таком чудесном мастере на этом коврике сандалового цвета. Он рисовал с таким искусством и так чудесно, что на его картинах птицы, словно живые, готовы были защебетать, а нарисованные его волшебной кистью травы, казалось, начнут расти. Можно сказать без преувеличения, что если бы Мани со своим Аржангом вдруг ожил, то стал бы плясать от восторга перед каждым штрихом кисти того волшебника. Дабир-судьба в божественном диване написал грамоту о высшем мастерстве на имя того волшебника. В облике этого выдающегося художника-чародея глаза и душа зрячего могли воочию видеть бесконечную мудрость творца, который созидает без орудий.

Джахандар приказал одеть Биназира в платье купца, дал ему всяких драгоценностей и диковинок для подарков и повелел отправиться в ту благословенную страну, запечатлеть на бумаге и привезти портрет той периликой, которая ограбила его душу, совершила внезапный набег на его сердце.

Биназир приготовился в душе к дальней поездке и двинулся в путь, переходя от одной стоянки к другой. Он передвигался быстро, словно ветер, и после многих тягот и трудностей прибыл, наконец, в ту страну, которая была подобна раю, в город Мину-Савад — в столицу отца той подобной гурии красавицы.

Биназир остановился перед дворцовым садом, в котором часто гуляла Бахравар-бану, снял с верблюдов груз, развязал тюки и отправился с богатыми дарами во дворец шаха, чтобы приветствовать его как подобает. Падишах, увидев ценные дары, очень обрадовался и, по обычаю земных владык, оказал милостивый прием путешественникам. Он одарил и обласкал их, а потом стал подробно расспрашивать, из какой страны они прибыли, где произведены те диковинные дары, равных которым не привозил ему ни один купец. Биназир, мешая правду с выдумкой, повел речь о своей стране и ее справедливом правителе, так что падишах удивился больше прежнего. Когда он покинул шахский дворец и вернулся к себе, то молва о приезжем купце и его редкостных товарах распространилась по городу, разошлась по всем кварталам и улицам. Слухи о нем дошли и до невольниц Бахравар-бану. Они же передали то, что слышали, тем, кто имел, право докладывать солнцеподобной принцессе. Из высочайшего дворца дан был приказ привести Биназира. Но он сказался больным, притворился усталым с дороги и попросил передать царевне:

«Товары, которые привез ваш преданный раб, более подходят слугам царской дочери. Я их привез, преодолевая опасности на дальних дорогах, только для того, чтобы подарить тем, кто удостоится приема у приближенных ее шахского высочества. Страстно желая поцеловать прах у порога царевны, я не счел за трудность тяготы пути, и, слава Аллаху, мечта моя исполнилась, а благодаря искренности моих помыслов мне удалось благополучно миновать опасные места и нелегкие дороги и благополучно прибыть во дворец самой величавой царевны нашего времени. Однако сейчас я не в силах развязать тюки и доставить дорогие подарки в высочайший дворец. Есть еще у меня, жалкого раба, одно желание, дерзкое и нескромное. Если бы прекраснейшая царевна нашего времени соизволила оказать мне милость, обласкать странника и осчастливить меня завтра приемом в своем саду, которому завидует рай, то это было бы для меня благословенным предзнаменованием, всех нас она порадовала бы возможностью лицезреть себя, иными словами, мы увидели бы на лужайке розу в окружении базиликов. А она смогла бы осмотреть те диковинки, которые отобраны из самых редкостных вещей всей земли, чем вознесла бы своего скромного раба до самого неба. И что бы прекрасная царевна ни повелела, мне не остается ничего, как повиноваться той, которая есть счастье обоих миров».

Бахравар-бану благосклонно отнеслась к просьбе Биназира, и на другой день, когда лучезарное светило выглянуло из-за ворот рассвета и окутало мир плащом света, она велела подать золотой паланкин, от зависти к которому сгорали небесные светила, который плыл, словно Солнце в знаке Овна. Красавицы-лужайки при появлении Бахравар-бану — живого кипариса — смутились, побледнели и затрепетали.

Взойдя на трон, царевна велела ввести Биназира. От радостной вести он расцвел словно распустившаяся роза и быстрее ветра поспешил вместе со своими дарами служить дивному побегу на лужайке царства. Царевна села за тонким занавесом и приказала своим старым нянькам взять у Биназира подарки и подать ей. Биназир передал драгоценности служанкам, а они отнесли их госпоже. Глаз не видывал ничего подобного, и ухо не слыхивало о таких редкостных вещах! Бахравар-бану, взглянув на дары, не смогла удержаться от крика восторга и стала громко хвалить их, а служанкам приказала:

— Если у купца есть еще что-нибудь — несите.

Служанки поцеловали прах перед троном и доложили:

— У него еще есть запертая шкатулка, завернутая в бархат, но он ее не показывает!

Царевна тотчас решила, что в шкатулке находятся самые ценные вещи, и велела открыть ее. Биназир — а он поступал так из хитрости — стал отнекиваться, царевна — настаивать. Тогда Биназир, видя, что любопытство ее разгорелось и его замысел удался, заговорил:

— То, что спрятано в шкатулке, — моя гордость и поручение моего шаха. Поэтому я не могу открыть шкатулку в его отсутствие.

Услышав такой ответ, Бахравар-бану загорелась еще более и принялась упрашивать мнимого купца.

— Хоть исполнить эту просьбу означает нарушить слово, — отвечал Биназир, — но поскольку царевне, под покровительством которой находится весь мир, так захотелось взглянуть на содержимое шкатулки, то мне ничего не остается, как повиноваться ее воле. Но только с условием: пусть смотрит одна царевна, а больше никто не должен видеть, что внутри шкатулки.

Так как Бахравар-бану очень хотелось увидеть драгоценности шкатулки, а Биназир был человек пожилой и почтенный, она отнеслась к его просьбе благосклонно, разрешила ему приблизиться к ней и увидеть ее красоту, озарявшую своими лучами само счастье. Биназир так обрадовался, что забыл все на свете, и сияя словно пылинка, попавшая в солнечный луч, он стал отпирать замочек шкатулки. Но увидев то солнце на небе красоты, он лишился дара речи, застыл, словно статуя, глаза его, словно мертвые нарциссы, перестали видеть, и он уронил шкатулку на землю. Бахравар была поражена поведением Биназира и спросила:

— Что происходит с тобой? Почему ты так вдруг изменился? Почему не владеешь собой?

Биназир усилием воли собрался с мыслями и ответил:

— О солнце на небе царства! Я уже немощен и стар, и со мной часто случается такое. Ведь от старости — сотни изъянов.

Биназир разбил на шкатулке печать, извлек оттуда портрет Джахандара, который сам изготовил с волшебным искусством, и вручил царевне. Как только Бахравар узрела красоту шахзаде, она мигом лишилась власти над сердцем и спросила:

— Что это за кумир? Что-то знакомое чувствует мое сердце!

— Это портрет Джахандар-султана, — ответил Биназир, — наследника престола и перстня двух третей Хиндустана. Сам прекрасный Юсуф превосходил его не красотой, а лишь своим пророческим саном. Его мощи и благородству уступает Рустам, сын Заля, а великодушием и щедростью он затмил Хатема Тайского. Своими сладостными речами он превзошел красноречивых попугаев, от его изящной походки сходят с ума куропатки в горах. Когда на охоте он садится на коня, свирепого как леопард и быстрого как сокол, то лютый лев от страха перед ним заползает в лисью нору, а ярый слон прячется в муравейнике. Умом и сообразительностью он — Ифлатун, а величием и мощью — Искандар.

Бахравар, услышав эти речи и увидев прекрасное лицо на портрете, посеяла в сердце семена любви, на лужайке мечты посадила побег страсти. Но она стыдилась, девичья скромность не позволяла ей выразить свои чувства, она не открылась никому, лишь сердце ее, словно вату, охватило пламя страсти. Она спокойно попросила у Биназира портрет Джахандара, но он-то догадался о ее состоянии и отвечал ей так:

— О владычица! Ведь я, покорный раб твой, с самого начала говорил, что этот портрет — залог моей верности и я не могу распоряжаться им.

— Я не могу поверить твоим словам, — воскликнула царевна, — ибо у тебя нет достаточных оснований! Ведь кусок шелка с портретом не может быть шахским поручением.

— О владычица красавиц! — ответил Биназир. — Если говорить о стоимости этого куска шелка, то цена ему — два или три динара, но если говорить о его нравственной ценности для той, кто влюблен в красоту его, то:

Тут нельзя цены придумать, чтоб она чрезмерной стала,—

Предлагая оба мира, предлагаешь все же мало.

В этих стихах как раз говорится о таком портрете, о царевна, достойная целого мира. Да будет тебе известно, что у правителя Бенгалии есть дочь — луна, с нивы которой собирает колоски лучезарное солнце. От тех, кто странствует по разным странам и ест угощения со стола разных народов, он прослышал о добродетелях и качествах этого счастливого юноши, созданного для владычества над миром. Падишах хочет выдать свою дочь замуж за него и соединить пальму с розой. Бесконечными уговорами и щедрыми посулами он добился от меня обещания достать этот портрет, и теперь я, после долгих усилий раздобыв его, везу эту драгоценность к великому падишаху в надежде получить за нее богатое вознаграждение и прожить остаток своих дней, ни в чем не нуждаясь, не зная житейских забот.

Послушав его речи, плененная портретом Бахравар-бану призадумалась. «Я поражена в сердце стрелой любви к этому юноше, — говорила она себе. — Если мне не удастся соединиться с ним, то жить для меня будет все равно что умереть: сладость жизни сменится горечью скорби, которая ужаснее смертного часа. Неразумно дать другой красавице завладеть тем, кто нарисован на портрете, и обречь себя скорби до последнего вздоха. Остается только удержать этот ключ от клада моего счастья. Буду уповать на безграничное милосердие Аллаха, исполняющего желания страждущих и мольбы просителей. Подожду, что-то выйдет из-за завесы тайны и по чьей воле будет вращаться небосвод». Подумав так, царевна обратилась к Биназиру со словами:

— О купец! Твоя цель — деньги, и тебе все равно, у кого их взять. Продай мне этот портрет и возьми в уплату сколько пожелаешь — и, не утруждая себя, ты достигнешь цели. Помни, что этот мир полон неожиданностей и судьба каждый миг строит нам козни. Если же ты по корыстолюбию и алчности, хуже которых нет пороков, пренебрежешь наличным в погоне за обещанным и, влекомый жадностью, днем и ночью будешь скитаться в долине тягот, то, быть может, с тобой приключится беда, ты потеряешь надежду и лишишься того, что имеешь, и весь остаток жизни ты будешь сожалеть о той достойной цене, которую я тебе предлагаю. И тогда ты умрешь от раскаяния и досады. Предположим даже, что ты приедешь в Бенгалию целым и невредимым, но ведь настроение человека изменчиво, и возможно, что к тому времени, когда ты прибудешь туда, щедрость падишаха убудет и он не окажет тебе тех милостей, на которые ты надеешься. И все это принесет тебе только огорчение и раскаяние, а трудности, которые ты перенес в пути, лишь усугубят его. Я сказала это к тому, что мудрость не велит жертвовать тем, что имеешь, ради обещанного. Твоя выгода в том, чтобы не отказываться от сделки со мной и не упускать из рук это богатство, ибо сейчас твоя доля — скитания по разным странам, а тебе взамен этого предлагают за раскрашенный лоскут подати с целой страны.

Биназир догадался, что хитрость его подействовала на сердце пери, сначала он притворился, что ни в чем не нуждается, и привел несколько отговорок, а потом будто нехотя согласился уступить и получил много драгоценных каменьев и денег от той, чье сердце было щедро, словно море. Он отдал портрет царевне и сам во время беседы с ней запечатлел на страницах своего сердца черты ее лица.

Попросив разрешения уйти и вернувшись к себе, Биназир не медля взял свою волшебную кисть и нарисовал на шелку портрет Бахравар-бану, не прибавляя ничего к ее удивительной красоте. Казалось, что сам творец начертал это изображение кистью судьбы.

Достигнув своей цели, хитроумный Биназир, выполнив данное ему поручение, распрощался с Бахравар-бану, двинулся в свою страну, пересекая расстояния словно на крыльях, и вскоре прибыл к шахзаде.

БИНАЗИР ВОЗВРАЩАЕТСЯ ИЗ СТРАНЫ МИНУ-САВАД, ПРИВЕЗЯ ПОРТРЕТ ЛУНОПОДОБНОЙ БАХРАВАР-БАНУ. ЗМЕЯ ЛЮБВИ С НОВОЙ СИЛОЙ ИЗВИВАЕТСЯ В СЕРДЦЕ ДЖАХАНДАРА, И ОН ПУСКАЕТСЯ СТРАНСТВОВАТЬ ПО ДОЛИНЕ БЕЗУМИЯ

Сад пленённых сердец
Удостоившись чести поцеловать прах перед троном Джахандара, Биназир, после оказания подобающих почестей, передал ему портрет Бахравар-бану. Что за портрет! Наверное, само небо, хоть у него за завесой есть тысячи лучезарных кумиров, не видело ничего похожего даже во сне. Сам живописец этого древнего мира еще ни разу не рисовал такого чудесного изображения. Когда люди смотрели на эту красавицу, подобную цветущей лужайке, то на них словно сыпались розы, а когда любовались ее помрачающим разум лицом, то чаша мысли как бы наполнялась вином. Если художник рисовал портрет той красавицы, сходной с пери, то сама кисть его расцветала, словно нарцисс. Нарисованный соловей, увидев подобное розе лицо того волшебного кумира, ожил и взлетел с картины.

Как только шахзаде взглянул на портрет той, что была отрадой души, он сразу, словно Меджнун, стал скитаться по долине тоски по возлюбленной. Опьяненный напитком любви, он упал с трона, словно пьяный, и лежал подобный мертвому.

Слуги и приближенные, видя его в таком состоянии, забеспокоились, одни поспешили к лекарям, другие стали брызгать на него розовой водой. Биназир, знавший недуг его сердца, прогнал всех от его изголовья, обнял шахзаде и привел в чувство, усадил вновь на трон. Но в сердце несчастного уже вонзилась стрела любви, никакие утешения не помогали. Помимо воли своей он словно разорвал ворот сердца и продел в уши сердца кольцо безумия. Он только и делал, что смотрел на портрет кумира, забыв о чести и воле во имя любви. Он отринул прочь разум, и тайна его вскоре стала известной всем, распространилась по всем улицам и перекресткам.

Приближенные доложили об этом падишаху. Услышав такие вести, падишах загрустил, опутанный цепями скорби, вызвал сына, начал увещевать его, рассыпая царственные жемчужины наставлений. Но уши Джахандара были глухи, заткнутые ватой безумной любви, мудрые слова не проникали в его сердце, он не обратил на них ни малейшего внимания, все дальше уходя в долину безумия, проливая кровавые слезы. Падишах, видя состояние сына, погрузился в пропасть скорби, созвал твердых духом везиров и мудрых советников и попросил их развязать этот тугой узел. Те пустили в ход тонкий разум и находчивый ум, стали придумывать всякие хитрости, но это не принесло никакой пользы, и с каждым днем пламя скорби все больше охватывало шахзаде, а огонь безумия все сильнее разгорался в его сердце. Когда искусные лекари и те многоопытные мужи не нашли пути к исцелению, то другие мудрецы посоветовали днем и ночью рассказывать царевичу, избравшему своим уделом трон безумия, удивительные истории о неверности и непостоянстве женщин, этих слабых умом существ, надеясь, что, быть может, так удастся исцелить его.

* * *

И вот один из мудрых и проницательных надимов стал наряжать невесту-слово в брачной комнате красноречия.

— Жил на свете юный ремесленник, — начал он. — Он нажил огромное состояние, накопил большие богатства. Мощью тела и силой духа он не знал равных себе среди сверстников, храбростью и доблестью он превосходил всех, в щедрости и великодушии он обыграл всех, словно в чоуган, красотой и привлекательностью был выше всех других юношей. Он женился на красивой дочери своего дяди и полюбил ее всем сердцем, так что не мог провести в разлуке с ней и одного дня. Непрестанно он старался угодить всем ее прихотям и ставил ее волю превыше всего. Жена также была закована в цепи любви к мужу и опутана сетями страсти к нему, она и днем и ночью, словно невольница, угождала ему во всем. Если муж отлучался из дому ради приобретения хлеба насущного — это ведь неизбежно для каждого в этом мире, — то жена, словно испив вино безумия, проливала из глаз потоки слез. В городе на всех перекрестках и улицах только и говорили, что об их любви и привязанности, об этой счастливой паре.

Муж очень любил охоту и частенько выезжал в степь за добычей. Как-то случилось, что этот юноша подружился с братом правителя той области, и дружба их стала крепнуть. Брат правителя стал захаживать в дом своего нового друга и пить вместе с ним вино.

И вот однажды взор брата правителя упал на жену друга. Неблагодарный, влекомый бесовским искусом, он тотчас забыл об оказанном ему гостеприимстве и доверии, и, одолеваемый похотью, возмечтал овладеть женщиной.

Он обратился за — помощью к одной хитрой сводне, промышлявшей совращением добродетельных женщин, и послал ее к жене друга. Старуха стала склонять красавицу на свидание с братом правителя, а та сначала отказывалась, но, поскольку в природе женщин нет и следа верности и правдивости, она потопила любовь к мужу в пучине забвения, стерла со скрижали сердца письмена любви и верности, поддалась соблазну, разорвала ворот своей добродетели и одежду чести мужа и ударила на перекрестке дорог в барабан позора.

Прошло немного времени, и соседи догадались о проделках той скверной жены. Она устрашилась меча гнева мужа, сердце ее обуял смертельный ужас, и она по своему злосчастию и мерзкой натуре не придумала ничего лучше, как бежать с любовником, и сообщила ему об этом. Этот нечестивец счел такой оборот дела большой удачей, решился предать своего друга и поджидал только удобного случая.

И вот однажды муж по своему обыкновению отправился на охоту. В степи ему попалась газель, он погнался за ней и прискакал в погоне к той деревне, где жили родители жены. Как раз у самой деревни он поймал наконец свою добычу.

К этому времени газель с лужайки семи зеленых степей направилась к пещере на западе, и охотник так устал, что не мог вернуться к себе домой. Он въехал в деревню и остановился переночевать в доме родителей жены. Он отрезал от газели небольшой кусок мяса, все остальное отдал хозяевам дома, сам же есть не стал. А он был для них дорогой и желанный гость, поэтому они огорчились, когда он отказался от еды, и спросили его о причине.

— Знайте, — отвечал зять, — что любовь моя к вашей дочери беспредельна и мы еще ни разу, пока живем вместе, не ели друг без друга: душа моя не лежит к тому, чтобы наслаждаться вдали от любимой. Поэтому простите меня и не огорчайтесь. Вот этот кусок мяса я приберегу для жены. Если судьба не воспротивится — завтра я вернусь к той, что дарует мне жизнь, и мы сядем за трапезу вместе, и я подниму кубок за арку ее бровей.

Мать и отец той мерзавки порадовались его словам, а простодушный муж провел у них ночь в тревоге и беспокойстве за свою жену.

А его подлая и жестокосердная жена известила негодяя-любовника об отсутствии мужа и ночью подожгла дом. А сама уже заготовила быстрых как ветер коней у ворот. Через час, когда огонь стал разгораться, так что людям уже было не справиться с ним, она, притворившись испуганной, вошла в дом и разбудила свекровь и служанок. Те стали скорей вытаскивать из дому вещи, а женщина, улучив момент, выскользнула из ворот дома, села на коня и вместе со своим милым ускакала в другой город, где они и поселились. Они зажили там, утоляя свою похоть и посыпая голову своей судьбы прахом позора, — иными словами, они пили напиток разврата.

Когда домочадцы потушили пожар, свекровь вспомнила о невестке. Она встревожилась, стала разыскивать ее, обошла все закоулки, но та исчезла, словно вещая птица Анка. Тогда свекровь решила, что невестка сгорела вместе с домом, стала причитать и оплакивать ее.

Меж тем муж, испепеленный пламенем разлуки, возвратился домой со светлыми надеждами и видит, что от дома остался лишь пепел, что мать от скорби посыпала голову прахом, а жены и след простыл. Остолбенев, он спросил служанок:

— Что случилось? Где мой дом?

Служанки рассказали ему о пожаре и добавили, что госпожа сгорела в огне. Как только он услышал их слова, его охватила великая тоска, и он залился горючими слезами. Сгорая в пламени скорби, он прошептал:

— О горе! Я больше не увижу тебя…

Немного придя в себя, он велел извлечь из-под пепла кости погибшей и схоронить их, но, как ни искали на пепелище останки мерзавки, ничего, конечно, не нашли. Муж очень удивился этому и задумался: «Как могло случиться, что от жены и следа не осталось? Если бы она сгорела, то среди пепла нашлась бы хоть косточка. Ведь невозможно это, чтобы человек сгорел совсем и от него ничего не осталось. Видно, придется предположить, что природа женщины лжива, что жена придумала какую-нибудь хитрость и спалила дом моей чести». Подозрения и сомнения проникли в сердце мужа, и он тотчас отправился в дом брата правителя, чтобы поделиться с ним своей тайной и опасениями и попросить его помощи. Когда он пришел туда, ему сообщили, что хозяина нет с полуночи. Тут муж смекнул, что его несчастная жена сбежала с братом правителя, поправ честь и покрыв себя позором.

Муж тут же облачился в траурную одежду и, словно дервиш, пошел в поисках жены по свету, оставляя позади себя дороги и тропы. Он побывал во многих городах и деревнях, местностях и местечках, закоулках и улицах и прибыл наконец в тот город, где скрывались мерзавцы. И случилось так, что он остановился перед тем самым домом, где поселилась его жена с любовником. Как раз в это время из дому вышла одна служанка, и он спросил ее, не дожидаясь, пока та сама начнет расспрашивать:

— Что делает твоя хозяйка?

— Пьет чашу наслаждения со своим возлюбленным.

— Передай ей, — приказал он, — что ее муж стоит у ворот. Скажи: «Если ты очутилась в этих краях не по своей воле, то торопись, не теряй времени!»

Простодушная служанка не медля вошла в дом и передала слова мужа той женщине. Эта бесстыдница, как только услышала ее слова, перестала владеть собой, побледнела, выглянула в окошечко и увидела своего мужа в рубище нищего, скорбного и печального. Она побежала к любовнику, рассказала ему о муже и предложила бежать пока не поздно. Негодяй тут же вывел ее из дому, усадил на быстрого как ветер коня и приказал двум своим доверенным слугам отвезти ее в другой город и спрятать в таком месте, какое никому и на ум не придет.

А муж-то заметил свою жену в окошечке. Когда она скрылась и в доме все затихло, он понял, что причина позора именно в ней, что она покрыла его прахом бесчестия. Он подумал, что у дома, возможно, есть две двери и что мерзавцы могут бежать через другую дверь. Он скорее кинулся на другую сторону дома и увидел на быстром как ветер коне женщину, закутанную в покрывало. Два проворных и ловких слуги держали стремя, и она уже собиралась ускакать. По посадке и другим приметам муж сразу узнал свою жену, быстро подбежал, обнажил острый меч и свалил наземь одного из тех слуг. Другой же, увидев товарища в такой беде, бросился наутек, спасая свою шкуру. Тогда храбрый муж схватил повод коня, вскочил на другого и отправился в родной город.

Когда они подъехали к своему городу, муж не решился показаться людям на глаза и остановился в саду, чтобы ночью незаметно покончить с женой, а потом вернуться домой. Но от долгих скитаний по дальним краям, от тягот пути им овладела такая усталость, что он прилег отдохнуть, велев негодной жене растирать ему ноги. И тут напал на него сон, словно разбойники из засады на караван, и похитил его разум. По своему злосчастию он вытянул руки и ноги и растянулся, опьяненный напитком забвения. А поскольку небосвод-игрок каждый миг выкидывает все новые и новые шутки, то брат правителя, который узнал о всем случившемся и погнался за ними, прибыл как раз в это время в сад, где лежал тот муж с заснувшим счастьем. Он вошел в сад и увидел, что соперник его спит — вместе со счастьем своим, — а перед ним сидит жена. Не теряя времени, он обнажил блестящий меч и бедняга чуть было не уснул вечным сном. Но глупая жена с черным сердцем стала отговаривать любовника:

— Этот несчастный, — говорила она, — не заслуживает того, чтобы отправиться в ад таким легким и прямым путем, он достоин самых тяжких мук. Надо помучить его как следует в этом мире, а потом отправить в ад вниз головой, чтобы до самого Судного дня его душа не переставала страдать.

Говоря это, она велела любовнику связать мужу руки и ноги крепкой веревкой. Тут муж проснулся и увидел, что смерть подошла к нему вплотную. Он проклял свою беспечность и недальновидность, но вспомнил поговорку, что предначертания судьбы не сотрешь, и покорился року. А жена-бесстыдница собственной рукой закинула веревку на верхушку дерева и натянула так, что муж повис вниз головой, словно акробат. Негодяйка же на глазах его бросилась в объятия любовника и стала предаваться наслаждению, попивая розовое вино.

Она то подавала любовнику чашу пурпурного вина, то утоляла его жажду из рубиновых уст. Наконец, от опьянения и жарких объятий ее щеки порозовели, вино вожделения закипело, и она протянула к милому руки, прося удовлетворить ее желания.

— Настала пора вкусить сладость свидания, — говорила она, — и налить в горло этому несчастному смертоносный яд горя, чтобы он вкусил горечь и боль торжества врага. А потом мы будем истязать его разными муками, отрубим ему голову и положим на его же грудь, — ведь лучшей участи он недостоин.

И эта неразумная женщина, окунувшись со своими бесовскими желаниями и преступным вожделением в море разврата., стала предаваться мерзостному греху на глазах того безвинного, вся беда которого была в собственной глупости, и продолжала это.

Муж, хоть и претерпевал самые страшные муки; видя воочию этакое, нашел в себе силы обратиться с мольбой к владыке миров, ведь сказано: «Тот, кто ищет убежища у Аллаха, уже спасен».

Меж тем упоительный напиток лишил этих нечестивцев способности соображать, и они по своей злой судьбе растянулись в забытьи, а наполненная вином чаша так и осталась рядом с ними. Висевший вниз головой несчастный муж взирал из своего скорбного положения на развратников, но не в силах был отомстить им. В это время по воле всемогущего творца с верхней ветки дерева сползла черная ядовитая змея, обвилась вокруг тела мужа, надула капюшон и, придвинувшись к самому рту несчастного, стала смотреть на него пристально. Пред этой страшной опасностью, рядом с которой внезапная смерть не больше чем аллегория, муж застыл на месте и взмолился про себя:

«О всеславный Аллах! Что это за напасти валятся на меня? Руки и ноги мои связаны веревкой, сам я повешен на дереве вниз головой. Только что я своими глазами повидал такое, что и не расскажешь, а теперь после всего этого передо мной маячит этот смертоносный див, одного изображения которого довольно, чтобы погубить человека, и он каждую минуту может убить меня! Что за проступки и недостойные деяния совершил я, что всевышний Изед обрек меня на такие муки и подверг в этом мире мучениям ада? Мне осталось жить всего несколько мгновений, и смерть я предпочитаю этим мукам, ибо сей кровожадный див, без сомнения, намерен стереть меня со скрижали бытия своим жалом в тот момент, когда придет мой смертный час. Если судьба в своей книге предначертала, что я должен отправиться на арену небытия с таким позором, не вручив судьбе добровольно свою душу, то делать нечего. Но ведь несправедливо, что эти два мерзавца спасутся от моей руки и соединятся счастливо, что враг будет торжествовать надо мной, в то время как я покину этот бренный мир, эту обитель скорби. Об этом буду я сожалеть и горько стенать в могильном склепе, и дым скорби поднимется от моей могилы до самого неба».

Захваченный бедой муж говорил в душе своей эти слова, как вдруг змея сползла на землю, тихо подползла к тем двум несчастным, обвилась вокруг них трижды и посмотрела на них с гневом и яростью. Потом она подползла к чаше с вином, понюхала и, почуяв запах вина, подняла вверх голову, и на ее вздувшейся шее проступили капельки пота от ярости. Потом из ее пасти в чашу с вином упало несколько капелек зеленовато-желтого цвета. После этого она снова подползла к повешенному, обвилась вокруг его тела, как и в первый раз, и целый час держала свою раздувшуюся голову около его рта, глядя на него с участием, а затем уползла туда, откуда появилась.

Висевший вниз головой муж, увидев такое чудо, погрузился на самое дно пучины изумления, не ведая сути божественных деяний и не подозревая, что в этой чаше начнет искриться вино мудрости, что небо-игрок выкинет новую шутку.

Прошел еще час, и любовник очнулся от крепкого сна, сел и увидел безмятежно спящую на ложе неги возлюбленную, а рядом с ней чашу с розовым вином. Хмель его уже прошел, и тут он разом осушил чашу с роковым напитком. Смертельный яд тотчас поразил его, и он опьянел уже от вина небытия. Спустя некоторое время проснулась и та развратница и увидела, что ее милый спит непробудным сном. Она очень огорчилась и погрузилась в океан горестного изумления, не зная, кто мог влить в рот ему страшный яд, как его голова с изголовья жизни скатилась во прах смерти. В единый миг она с берега надежд упала в пучину отчаяния, розы наслаждения сменились шипами несчастия. И гнев овладел ее мерзким существом, и проснулась в ней ярость. От чрезмерного горя она схватила меч своего любовника и пошла к висевшему мужу, намереваясь разом покончить с ним, пролив напиток его жизни из чаши бытия на землю небытия. Муж, видя жену, охваченную пламенем ярости, с обнаженным мечом в руке, испугался, так как руки и ноги у него были связаны, а сам он висел вниз головой, так что положение его было хуже, чем у мыши перед кошкой. Он стал униженно молить ее, так как другого выхода не было.

— Успокойся, подожди минутку, — упрашивал он ее, — выслушай два слова. Хорошо, если ты согласишься, а нет — поступай как знаешь.

Жена опустила меч и проговорила:

— Эй, несчастный! Ты достоин виселицы. Говори, что хочешь.

Мужу, завязшему в тенетах беды, только и оставалось хвалить жену и унижаться перед ней.

— То, что случилось с тобой, — говорил он, — произошло не по твоей вине, я в этом уверен. Поскольку писец судьбы начертал и скрепил своей печатью в божественном диване мне такую позорную долю, а кисть рока в своем списке предписала мне такое бесславие, то было бы глупо сердиться на такую солнцеподобную, похожую на пери красавицу, как ты. Коли не будет тебе вреда от меня, то какой смысл убивать? Какая польза проливать кровь того, кто своим существованием не приносит тебе вреда? Если бы твой возлюбленный, которому ты отдала сердце, не скрылся в бездне смерти, тогда следовало бы спалить в огне смерти меня. Теперь же, когда его сладкая душа простилась с этим миром и отправилась в вышний рай, тебе надо избрать уделом терпение и принять от меня прощение за свои грехи. Ты сама знаешь, что я не отказываюсь от своих слов, если даже на меня обрушится небо. Если ты будешь милостива и ласкова со мной, как раньше, то я буду относиться к тебе нежнее прежнего и ни один волосок на твоей голове не пострадает. В этом мире, полном всяких невзгод, между влюбленными и любимыми случается много подобных злоключений, не ты первая попала в такое положение, не ты это изобрела, и потому мне не подобает за то, что случилось по воле судьбы и рока, мстить такой красавице, как ты.

Пусть твои черные локоны передо мною грешны,

Пусть твои черные родинки гонят от глаз моих сны,

Пусть твои нежные взоры насилье творят надо мной,

Пусть постоянно влюбленные ссориться осуждены,—

Долго обиды хранить на дорогах любви ни к чему:

Те, кто вино это пьет, и отстой его выпить должны.

Красноречивые и рассчитанные на глупость жены слова мужа обманули ее, она развязала ему руки и ноги, избавила от смертельной опасности и пала перед ним на землю, моля простить ее грехи. Муж не стал нарушать данную клятву и не лишил ее жизни. Он воздал хвалу Аллаху за спасение, вернулся домой и избрал себе уделом тесную и темную келью, отказавшись от благ этого мира, предавшись служению богу и покорности творцу.

— О шахзаде! — закончил рассказчик. — Неразумно обольщаться внешней красотой женщин и скитаться в долине безумия, предпочитая покою в этом двухдневном мире вечные муки. Мудрые и ученые мужи никогда не одобрят подобного поведения, ибо щеки красавиц лишены румян и аромата верности, а внешность их ущербна и подобна горькой тыкве, которая красива лишь на вид…

НАЧАЛО ЗНАКОМСТВА БАХРАВАР-БАНУ С ДЖАХАНДАР-СУЛТАНОМ, ПОСЛЕДОВАТЕЛЕМ МЕДЖНУНА. В ТЕМНОЙ НОЧИ ТОСКИ НЕСЧАСТНОГО ВЛЮБЛЕННОГО ЗАБРЕЗЖИЛ РАССВЕТ НАДЕЖДЫ

Сад пленённых сердец
Мудрый и рассудительный попугай занимал печального Джахандара увлекательными рассказами и сказками, но поскольку беднягой владела одна-единственная страсть и в его сердце кипело вино любви, то каждый день цепь его терпения разрывалась сотни раз и он метался из стороны в сторону, словно безумец Меджнун, носился по всем садам, словно ветерок, в надежде вдохнуть аромат желанной розы и не мог, словно капелька ртути, удержаться хоть на миг на месте. Воистину, воины любви, этой всевластной владычицы души и военачальника на поле битвы сердец, почитают доблестью сражаться на ристалище безумия и бросать щит на поле, где добывают славу. Для обитателей дворца любви, которая занимает самое почетное место в сердце и лишает радости, высшее совершенство — вечно влажные миндалины глаз, грудь, сожженная пламенем сердца, скитания по степи и непрестанные поиски.

Прошло много времени, и вот однажды наш горестный влюбленный, который бродил по каменистой долине поисков с растерзанным сердцем, в час, когда от утреннего ветерка распускались бутоны, вызывая зависть хотанских лугов, вошел в какой-то сад и увидел соловья, чье сердце пылало страстью к щекам розы и чьи крылья и перья сгорали, словно стружка и солома. Он заливался печальными трелями, забыв о своей жизни. Джахандар узрел в нем собрата, ему захотелось поговорить с ним, он прилег на лужайке и обратился к влюбленному соловью со стихами:

О соловей! Будь счастлив свиданием с розой,

Пусть по лугам разносится песня твоя[3].

Как раз в это время, когда его звезда стала подниматься в самую благоприятную точку, в степи показались предвестники красоты Бахравар-бану, до него донесся аромат ее благоухающих локонов, так что его сжавшееся, словно бутон, сердце стало расцветать. Но Джахандар не ведал, что счастье его идет навстречу, и оставался спокойно на своем месте. Только сердце его без видимой причины стало ликовать, и он произнес эти стихи.

Пахнет сегодня амброй утренний ветерок,—

Верно, моя любимая вышла в степь погулять.

Наконец, носильщики ее царственного паланкина озарили своим приходом лужайку и поставили паланкин перед дворцом царевны. Перед пестрой занавесью паланкина увял бы от зависти весенний сад, из-за аромата ее благоухающих локонов той лужайке позавидовали бы луга Чина. Розы от аромата ее кудрей стали благоухать мускусом и амброй и улыбаться в наслаждении. Соловьи, узрев ее красоту, стали заливаться самозабвенными трелями.

Из-за завесы паланкина по повелению владычицы целомудренных дев вышла старушка, набожная и благочестивая, душа которой была осчастливлена обществом Бахравар-бану. Она начала выгонять из сада посторонних, ходила по саду, заглядывала в самые дальние уголки, передвигаясь потихоньку при помощи посоха, и пришла, наконец, к несчастному влюбленному. Она поговорила с ним немного, оценила его мудрые и разумные слова, от которых распускался бутон сердца, взвесила на весах разума его совершенные способности и подивилась, что под личиной каландара и нищего скрывается человек с душой Искандара и природой Дара, что при всем своем уме и обширных знаниях он ступил на путь безумия и стал последователем Меджнуна. Она поспешно вернулась к своей лучезарной владычице и по простоте душевной стала рассказывать о красоте и уме незнакомого юноши, о его плачущих глазах и испепеленном сердце.

Бахравар-бану, выслушав няню, опечалилась, невольно выглянула из-за завесы паланкина и взглянула на безумно влюбленного шаха. А Бахравар-бану всегда носила с собой нарисованный Биназиром портрет; она узнала Джахандар-султана с первого взгляда и догадалась, ради кого облачился в рубище этот величавый властелин и во имя чего этот стройный кипарис, словно сахарный тростник, с головы до пят обвит путами. Пламя страсти заполыхало в ее груди, море стремления забурлило, но девичий стыд, словно завеса, преграждал ей путь к нему, и она не смогла хорошенько рассмотреть лицо любимого. Тут она совсем перестала владеть собой, впала в беспамятство и выпустила из рук поводья терпения.

Старая няня, глядя на это, погрузилась в бездну изумления, стала проливать над ней слезы и спросила, чем вызвана перемена в ее настроении.

Наконец, после долгих хлопот Бахравар-бану открыла глаза и ответила:

— О любезная матушка! Вот уже давно любовь к этому юноше поселилась в моем сердце. Страсть к нему неразлучна с моим сердцем, словно мелодия и струны, вино и веселие. Мои глаза жаждали увидеть желанный родник, но видели лишь мираж в пустыне. Теперь наконец показался живительный источник, и мое жаждущее сердце потеряло терпение и бросилось в пучину тревоги.

Вот уже целую жизнь птица желаний моих

Жаждет слияния с ним. В горе души берега;

Их покрывают теперь капли сверкающих слез,

Всюду слезинки блестят, чистые, как жемчуга.

— Ради бога, — стала умолять Бахравар-бану няню, — постарайся оросить дождем твоих благодеяний семена моих чаяний, которые почти совсем высохли под самумом рока.

Старая няня, разузнав тайну царевны, пришла в сильное негодование, стала читать ей наставления.

— Горе тебе, о царевна! — воскликнула она. — Что это за блажь глупая? Что за бредни? Подумай-ка на миг, какие отношения могут быть между отпрысками царственных родов и нищими? Какое родство между лучезарным солнцем и презренной песчинкой? Берегись, не соблазняйся такими пустыми мечтами, а не то погибнешь и растопчешь честь отца. Не поступай так, берегись, ибо родовитые люди так не поступают.

Но Бахравар-бану уже давно была жертвой когтей любви, которая сокрушает даже львов; душа и сердце ее были опутаны цепями страсти к Джахандару, она не обратила никакого внимания на слова строгой няни и пропустила мимо ушей ее советы, только сказав:

— О простодушная! Разве ты не знаешь, что любовь — владыка, природу которого трудно познать, властелин, честь которого не оскверняется обычной грязью. Во дворце этого владыки нет сора и мусора, то есть богатства и бедности, для него равны жемчужная и простая раковина, любовь не различает розу в мантии и шипы в простой рубашке. Каждый, кто устремился к его величеству владыке любви, не станет рассуждать о том, почему да сколько, каждый, кто стал приближенным его, не будет думать о знатности и родовитости. Благодаря любви пылинка лобзает солнце, а капля заключает в свои объятия море. И потом, не следует думать, что этот юноша низок, ведь, вполне вероятно, что он окажется самым благородным, ибо достоинство и цена мужа в величии его души, а не в роскошном одеянии. Если ты наделена прозорливостью, то смотри в суть дела, а не на внешность, зри внутреннее благородство, а не наружные разрушения, ведь лишь тот, кто лишен достоинств, начинает искать недостатки в других.

Но старая няня еще сильнее рассердилась на царевну, стала в ярости кричать на нее.

— О тюльпан, взращенный в саду властелина! — воскликнула она. — О безупречная газель в степи неги! От зависти к твоим благоухающим кудрям обливается кровью сердце татарской серны. Что за пламя ты хочешь зажечь на гумне чести своего отца? Что за прах ты хочешь посыпать на голову своего доброго имени? Подумай сама, может ли снести твой царственный дом такой позор? Разве самолюбие твоего отца снесет такое бесчестие? Ведь пуститься в путь страданий и мучений не означает избрать себе покой, ведь скитания среди миражей пустыни не приносят пользы жаждущим!

Истинная любовь и подлинная страсть выглядывают то из кармана влюбленного, то из-за ворота возлюбленной, и Бахравар-бану вдруг из Лейли превратилась в Меджнуна, беззаботно позабыла о добром имени и воскликнула:

— О неразумная старуха! Не пытайся поймать горстью ветер! Не куй холодное железо! Твой хваленый ум ничего не ведает о любви. Хоть бы разок любовь задела тебя! Уж тогда ты постигла бы ее всепоглощающую власть, и я избавилась бы от твоей пустой болтовни. Ты ведь человек, к чему тебе эта сатанинская гордость? Зачем ты стремишься превзойти других людей? Посмотри хорошенько, узри сей блаженный миг: сколь прекрасен побег любви к этому юноше в моем сердце, как нить любви к нему обвила мою шею… Каждая слезинка, которая льется из моих глаз, чертит письмена о верности в любви. Писец судьбы скрепил своей печатью указ о моей жизни, а стряпчий рока изгнал из моего сердца мысли об одиночестве. И твои пустые советы не принесут теперь никакой пользы — разве только еще больше укрепят меня в моем решении. Ведь звуки пустого барабана не заслуживают того, чтобы к ним прислушивались.

В делах любви учености и разуму не место.

Зачем ты пристаешь ко мне, несносный надоеда?

Старая няня поняла, что сердце царевны разбило шатер в ставке владыки любви, что советы уж не помогут и предостережения тщетны. Поневоле она перестала наставлять ее и велела отнести паланкин той, что была верна своей любви, из опасного сада в город.

Предосторожностей щитом не заслонишься ты,

Когда падет стрела любви на землю с высоты.

БУТОН ЧАЯНИЙ ДЖАХАНДАРА УЛЫБАЕТСЯ ПОД ВЕТЕРКОМ НАДЕЖДЫ, И ОН СРЫВАЕТ ЖЕЛАННЫЕ РОЗЫ НА ЛУЖАЙКЕ СВИДАНИЯ С БАХРАВАР-БАНУ

Сад пленённых сердец
Когда в помыслах Бахравар-бану стал расти побег любви к Джахандару и чаша ее мечтаний переполнилась напитком желания, та старуха выбрала удобный момент и доложила обо всем падишаху, прося освободить ее от обязанности охранять царевну от греха. Падишах призадумался на некоторое время, а потом созвал мудрых везиров и прозорливых надимов, все помыслы которых были исполнены доброжелательством и расположением к нему. Он поведал им сию великую тайну и попросил их приложить усилия и придумать такое решение, которое помогло бы ему справиться с этой бедой.

Ученые доброжелатели и прозорливые мудрецы вникли в суть дела, прощупали его разумом, словно пальцем пульс больного, и заявили в один голос:

— Это всепоглощающее и непослушное пламя загорелось в очаге любви, его невозможно погасить водой всяких предосторожностей, тут не поможешь советами и наставлениями, упреки и укоры здесь не к месту, напротив, все это будет только способствовать усилению чувства, разжигая огонь страсти, словно ветер костер. Самое разумное теперь — это сочетать их узами законного брака, пока тайна эта не разгласится среди знатных и простых. Иными словами, пламя ожидания царевны надо погасить удовлетворением желания. Если же в этом деле проявить медлительность, то в ближайшем будущем с лица той жемчужины из царской шкатулки может упасть завеса стыда и скромности, и она в силу свойственной любви беспечности и смелости совершит такие поступки, которые навлекут на падишаха позор и бесчестие. Тогда уж все узнают об этом, молва побежит из уст в уста. Всякие болтуны и пустобрехи, которые только и ждут удобного случая, распустят языки, так что родным падишаха придется огорчиться, а враги будут ликовать. Ведь хорошо известно, что малейшее слово хулы о падишахах, которые являются лучшими среди людей, достигает самых отдаленных окраин горизонта в мгновение ока, так же как и их слава доходит до самых дальних стран и к самым разнообразным народам.

Когда доверенные советники вынесли по этому поводу такое решение, падишах не счел возможным пренебречь их советом и велел самому мудрому из них пойти к Джахандару, чтобы выяснить, из какого тот рода и что за человек. Прозорливый мудрец по приказу властелина испытал пробным камнем своего ума природу и характер Джахандара и нашел, что он совершенен во всех отношениях. У него не осталось сомнений, что Джахандар происходит из шахов.

Мудрец вернулся к властелину венца и престола, оказал ему подобающие почести и доложил свое мнение.

— Поскольку, — начал он, — мудрые мужи, эти избранники нашего мира, считают брак и союз с равным по происхождению даром всевышнего, то в нашем деле нет места упрекам болтунов и хуле недоброжелателей. Теперь уже не разумно откладывать это благословенное свершение, ибо в добрых делах не должно быть места промедлению.

Тогда падишах по совету мудрецов повелел в благоприятный час совершить бракосочетание. Знатоки законов вращающегося неба, звездочеты и астрологи — все, кто разбирается в расположении звезд, планет и созвездий, долго наблюдали за восхождением и заходом светил, вычислили сочетание звезд, расположение солнца и луны и выбрали наилучшее время. Об этом решении громогласно возвестили по всей стране, во дворце падишаха стали готовиться к свадебному празднеству, по приказу падишаха устроили великолепный пир. Роскошные яства были достойны могущественного властелина, кравчие с лицами, как у Азры, лили в чаши пурпурные вина, прекрасные музыканты наигрывали на своих инструментах. Украшавшие своим присутствием пир смыли с себя прах огорчения прозрачным вином, их лица от радости уподобились тюльпанам, сердца расцвели в саду желания, словно бутоны. Певцы с голосами, как у горлинок, стали развлекать пирующих своими пленительными песнями, а музыканты, последователи Зухры, своими шелковыми струнами веселили сердца. Звуки флейты говорили о наслаждении, напевы арфы пленяли сердца знатоков музыки и утоляли жажду мудрецов, лютня заставляла души охмелевших гореть, словно тлеющее алоэ. Кеманча, изогнутая, словно брови красавиц, пленяла сердца пирующих, барбат туманил головы уважаемых мужей. От музыки и вина круг пирующих уподобился весне, опьянение и веселие смешалось воедино, словно любовь и красота. Пенное вино радовало пьяных, пленительные мелодии опьяняли трезвых. Вино было водой, музыка — бурей, так что во дворце бушевало море веселия, в воздухе парили сердца, влюбленные в кувшины с вином и в окружающую красоту.

Когда светоч, озаряющий пиршество дня, опустился в свои покои на западе, показалась невеста-ночь в черном шелковом покрывале. Ради ее благоухающих локонов время рассыпало татарский мускус, ради ее упоительной прелести утро готово было пожертвовать жизнью. Светлое солнце, чтобы лучше видеть, покрыло свои глаза сурьмой ночи: ведь и Меджнун был опутан любовью к Лейли только потому, что ее имя созвучно ночи, и вода жизни поселилась в вечном мраке из страсти к ее мускусно-черным кудрям. Словом, пришла упоительная ночь, и весь мир стал скорбеть, словно Ширин над поверженным Фархадом. Периликие невольницы прекрасными опахалами освежили души нежных красавиц, словно ветерок из цветника, стройные рабыни воскурили благовония, сребротелые пленительные певицы нежными голосами похитили разум у пирующих, танцовщицы, подобные павам, пустились в пляс, увеличив радость и удовольствие гостей.

Наконец, проворная машшате семь раз омыла руки розовой водой и принялась украшать на семь ладов красавицу-царевну. Гребнем из сандалового дерева она причесала благоухающие косы, подвесила серьги, так что лицо невесты заблистало, словно луна среди Плеяд. Она обвила вокруг ее шеи жемчужную нить, перетянула шитым поясом тонкий стан, разодела и разубрала невесту и усадила ее на трон. По правде говоря, драгоценности и украшения обрели на Бахравар-бану новую прелесть и красоту. Ее прекрасное лицо, как солнце, не нуждалось в прикрасах машшате, ее совершенному стану не было надобности в украшениях. Художник-творец в небесной мастерской создал ее изображение без изъянов и недостатков, он выделил ее среди всех остальных, и к ней вполне подходил этот бейт:

Равную ей наяву только зеркало может увидеть,

Сердце увидеть ее может только в мечтах и во сне.

Древнее небо при всей своей придирчивости от созерцания ее красоты обезумело и, чтобы не сглазить ее, вместо руты стало сыпать звезды в горнило солнца.

Слуги и рабы, которые знали обычаи и законы свадебных торжеств, облачили Джахандара в роскошные одеяния Фаридуна и Сулеймана и ввели к той, что была прекрасна, как Билкис. Между ними положили Коран и зеркало. Когда Джахандар взглянул в зеркало, то он увидел весну в разгаре и обнял красавицу, о которой мечтал. Потом он положил руку на Коран, подтверждая, что он, словно Юсуф, купленный раб этой Зулейхи из брачной комнаты красоты. А Бахравар-бану сделала знак, что она — самая последняя раба этого египетского Азиза. Царственных новобрачных осыпали розами и жасмином, жемчугами и рубинами. Потом все покинули брачный покой, оставив вдвоем кипарис и пальму. Когда влюбленные взглянули друг на друга, они от избытка чувств застыли в неподвижности, словно статуи. Потом от охватившего их страстного томления они бросились в объятия друг друга, а от тесных объятий и лобзаний воспламенились желанием. Она, словно роза от утреннего ветерка, готова была расцвести, он же, словно соловей весной, напевал мелодию страсти. Наконец, бутон жасмина распустился, и лепестки розы прорвались. Иными словами, он просверлил нетронутый жемчуг алмазным буравом и опустил слиток расплавленного серебра в золотой тигель.

Сел соловей на бутон, трон отыскав меж ветвей.

Тотчас раскрылся бутон и опьянел соловей.

По прошествии положенного времени Джахандар заговорил о своей стране и попросил падишаха отпустить его к отцу. Но в те края уже начали вторгаться полчища зимы, и потому шаханшах не решился отпустить дочь в такое время, когда вот-вот должны были начать наступление холода, так как опасался, что царевна не снесет стужу на зимних дорогах, и отложил их отъезд на то время, когда на зеленом престоле ветвей воцарился владыка роз.

РАССКАЗ О ХАБИБЕ АТТАРЕ И ОБ АДЕШИ

Сад пленённых сердец
Уста сказителей доносят до нас повесть, рассказанную некогда Абдаллахом Аббасом о том, как однажды к нему в дом пришел обезображенный шрамом человек, на лице которого был четкий след пощечины. И вот что произошло дальше.

Увидев этого человека, гости Абдаллаха Аббаса ощутили неловкость и стеснение, прервали свою беседу и, обратясь к пришельцу, спросили:

— Кто ты такой и что с тобой приключилось?

— Я бедный странник, — отвечал человек, — и со мной приключилось много удивительного.

И Абдаллах Аббас спросил:

— Не поведаешь ли ты нам свою историю?

— Со мной приключилось целых три истории, — отвечал странник, — если вы способны поверить в диковину, я готов их вам рассказать.

— Изволь, мы тебе верим.

— Да будет ведомо вам, — начал тот, — в прежние времена я был владельцем большого каравана верблюдов. Однажды ночью в двери моего дома постучался некий человек и попросил меня выйти к нему. Выйдя на улицу, я увидел перед собой вооруженного всадника на арабском скакуне. Обратясь ко мне, он сказал:

— О достойнейший муж! Мне немедля нужны несколько верблюдов. Я готов тебе щедро заплатить за них.

— Ныне все мои верблюды в расходе, — отвечал я. — Не знаю, хватит ли тебе той малости, что осталась.

Окинув меня нетерпеливым взглядом, он вынул из-за пазухи тугой кошель и, протягивая его мне, приказал:

— Возьми верблюдов и следуй за мной.

Поначалу я изрядно струсил, однако динары пересилили страх, и я отправился к своей матери за советом. Мать, заподозрив недоброе, стала упрашивать меня держаться подальше от этого человека.

— О матушка, — возразил я, — мне за всю жизнь не удалось заработать столько денег, сколько дал мне этот человек.

Снарядив верблюдов, мы отправились в дорогу. Мы ехали без отдыха и наконец достигли подножья высокой горы, вершина которой касалась луны. Тогда мой спутник остановился и сказал:

— Подожди меня со своими верблюдами здесь, а когда минует полночь — я вернусь.

Устрашившись, я взглянул на гору и увидел там много разных хищников. Однако делать нечего, пришлось мне превозмочь охвативший меня страх и продолжать ждать. По прошествии полночи он вернулся, держа на спине набитый чем-то мешок. Он велел мне подойти поближе и, когда я приблизился, сказал:

— Наконец я достиг своей цели. Поднимай своих верблюдов, — нам пора отправляться в обратный путь.

Я исполнил его приказание, и вскоре мы достигли другой горы.

— Оставь своих верблюдов здесь, — строго повелел он, — а сам ступай дальше. Однако не вздумай оборачиваться назад.

Пройдя некоторое расстояние, я стал потихоньку за ним подглядывать и увидел, что он вытащил из мешка девушку, прекрасную и луноликую, и что эту девушку он ударил раз двадцать мечом. После же он стал тем мечом рыть могилу. Когда он закопал девушку и, догнав меня, обнаружил, что я плачу, он пришел в ярость и влепил мне сильную пощечину, будто рассек мне лицо камнем. Мир сокрылся от моих глаз, а когда я опамятовался, уже наступил рассвет, и я увидел, что, кроме верблюдов, никого поблизости нет. Тогда я направился к могиле девушки, и я разрыл ее и увидел, что девушка еще дышит. И было на той девушке много золота и много дорогих каменьев. Сердце мое сильно забилось. Я тщательно промыл и перевязал ее раны. Тут девушка открыла глаза, и я поспешил ее успокоить.

— Не бойся, твоего врага здесь нет.

Но она сказала:

— Пощади меня, юноша, увези поскорее отсюда, не то он может вернуться и тогда убьет нас обоих.

Я поспешно заровнял могилу, сняв с себя одежду, облачил в нее девушку, и мы отправились в путь. По прошествии некоторого времени здоровье к ней вернулось, и красота ее приумножилась и засияла сильнее прежнего. Мое сердце обратилось к ней, и она ответила мне любовью. Стоило, однако, мне спросить, в чем причина того, что юноша пытался ее убить, как она начинала плакать и молить, чтобы я оставил ее в покое. Однажды, когда мы с ней предавались любовным утехам, шрамы на ее теле напомнили мне, что я до сей поры не постиг ее тайну, и я принялся просить, чтобы она открыла ее мне.

Тогда девушка сказала:

— Я боюсь, что, узнав о моем прошлом, ты поступишь со мной, подобно моему мучителю.

— Побойся Аллаха! — воскликнул я. — При одном воспоминании о твоей беде сердце мое готово остановиться. Однако я предпочитаю горькую правду сладкой лжи.

— Воля твоя, — сказала она. — Только помни, что ты сам вынудил меня открыть тебе свой позор, а я твоя раба и должна тебе повиноваться. Да будет тебе известно, что тот юноша — мой законный супруг. Он и красив, и силен, и благороден, и во всем мире для него существовала только одна я. И он видел, что никто, кроме него, мне не нужен. Мы никогда не расставались. И не было случая, чтобы луну и солнце я встречала без него. Однажды он решил отправиться на охоту. Однако, не желая со мной разлучаться, он построил для меня загородный дом, и было в том доме все необходимое: и припасы, и одежды, и все прочее. В один из дней я вышла на балкон и увидела примостившегося у дверей одноглазого старика. Тот, видимо, проделал далекий путь, и был он столь неопрятен и отвратителен, что даже сам сатана отвернулся бы от него. Я немедля позвала своих служанок и велела им пойти к старику и сказать, что место, избранное им для отдыха, неудачно, ибо, если мой муж, вернувшись, застанет его здесь, то изрубит в куски. Прищурив свой единственный глаз, старик отвечал:

— Я торговец зельями и благовонными растираниями и прибыл сюда со своим товаром.

Сказав это, он достал бутылочку с мускусом, произнес над ней какое-то заклинание и попросил служанок передать ее мне. Понюхав содержимое той бутылочки, я утратила над собой власть и велела привести того старика в дом, чтобы я могла выбрать лучшие из его товаров. Когда привели старика в дом, он показался мне молодым и красивым. Он произнес еще одно заклинание, и тут на меня нашло затмение, и я забыла и о долге жены, и о каре Аллаха, и о своей любви к мужу. Однако явилась моя кормилица и сказала:

— Разве тебя не страшит гнев твоего мужа? Не пристало тебе предаваться беседе с этим грязным и отвратительным стариком.

Тут старик обратил заклинание к кормилице, и лицо ее просветлело, и она сменила гнев на милость.

— Да поможет тебе Аллах, — залебезила она, — да сопутствует тебе удача во всем. Поступай с ней по своему разумению.

В ответ на эти слова старик, обратясь ко мне, сказал:

— О почтеннейшая, да будет тебе известно, что я могущественный колдун и зовут меня Хабиб Аттар. Одного моего заклинания достаточно, чтобы разлучить тебя с мужем и навлечь на твою голову всякие беды. Однако если ты явишь мне свою благосклонность, то я готов сделать для тебя все, чего ты пожелаешь.

Вскоре мой ум совсем улетучился, и я устремилась в объятия к тому старику. И мы предались любовным утехам.

— Скажи, какого воздаяния ты желаешь своему мужу? Если хочешь, я лишу его рассудка, а не то могу и вовсе изничтожить. Выбирай, что тебе любо — участь его в твоей власти.

— Я не хочу его погибели, — отвечала я старику, — однако устрой так, чтобы он не был нам помехой.

Старик сказал:

— Так я и сделаю.

Он дал мне флакон с мускусом и велел вручить этот флакон мужу. Когда муж понюхает мускус, — наставлял он меня, — и спросит, откуда взялся этот флакон, я должна сказать, что купила его у торговца благовонными притираниями. После же мне было велено бросить немного мускуса в огонь, дабы муж, едва вдохнув аромат горелого мускуса, тотчас превратился в ворона. Когда я выполнила все повеления Хабиба Аттара и когда он убедился в том, что я сделала все так, как он велел, он вошел в комнату и обернувшегося вороном мужа выбросил в окно. Ворон тот уселся в саду на дереве и не спускал с нас глаз. Когда мы садились за трапезу, он прилетал к нам в поисках крошек. В иных случаях я кормила его из своих рук. И всегда он был свидетелем того, как мы предавались любовным утехам. Так прошел целый год, а моя любовь к Хабибу Аттару разгоралась все сильнее и сильнее. Благодаря заклинаниям он казался мне молодым и красивым. Между тем сестра моего мужа, добрая и преданная женщина, время от времени нас навещала, и Хабиб Аттар всегда являлся ей в облике моего мужа, а ее брата, и потому ей в голову не приходило, что с братом ее стряслась беда. По прошествии года и еще четырех месяцев сестра мужа, творя молитву из Корана, заснула на коврике для намаза, и тут ей открылась правда, и она узнала, что брат ее превращен в ворона, жена же брата предается любовным утехам со старым колдуном. И вдруг ей послышался вещий голос: «Спасение твоего брата в твоих руках. Ступай помоги ему». И она тотчас пробудилась ото сна и подумала: «Не иначе, как меня одолело дьявольское наваждение. Подобное может привидеться только во сне. Всего лишь вчера я беседовала со своим братом!» Однако вещий сон приснился ей снова, и тогда она уверовала в него, и, свершив омовение, она вознесла молитву творцу, в коей просила вернуть ее брату человеческий облик. Тут откуда ни возьмись появилась красавица пери, она поздоровалась с сестрой моего мужа и молвила:

— О добрейшая из добрых, не пугайся меня! Я твоя родная сестра и готова помочь в твоей беде.

И она рассказала ей следующее:

— Брат, которого ты ныне лицезреешь в доме невестки, — не кто иной, как изменивший обличие злой колдун Хабиб Аттар. Истинный же брат твой превращен Хабибом в ворона и изгнан в сад. Если ты хочешь убедиться в правдивости моих слов, ступай туда и увидишь, что будет.

Сестра моего мужа поблагодарила пери и на другой день, вознеся молитву творцу, отправилась к нам. Взглянув на преображенного в брата Хабиба Аттара, она снова подумала: «Дьявольская сила внушает мне сии нелепые мысли. Подобное может привидеться только во сне».

Стоило ей, однако, войти в сад, как ворон подлетел к ней и стал рыдать и ласкаться.

— Неужели ты мой брат? — спросила сестра, и ворон утвердительно кивнул головой.

Между тем мы с Хабибом Аттаром тоже пошли в сад. Ворон ринулся ко мне и все норовил клюнуть меня в глаз. Хабиб Аттар произнес какое-то заклинание, и ворон тотчас успокоился. Тут моя невестка обратилась к Хабибу:

— О брат, не ведомо ли тебе, почему сей ворон плачет и рыдает?

А тот ей в ответ:

— О свет очей моих, знай, что прежде он был вороном говорящим, однако утратил дар речи и ныне, едва завидев человека, начинает ему жаловаться.

Невестка вернулась к себе домой и сорок дней и сорок ночей беспрестанно предавалась молитвам. Обливаясь слезами, она просила Аллаха открыть ей истину. Спустя сорок дней и сорок ночей к ней снова явилась красавица пери и молвила:

— О сестра моя, да будет тебе ведомо, что, расставшись с тобой сорок дней назад, я объявила войну злым пери и ныне их одолела. Давай подумаем, как освободить твоего брата от злого заклятья.

— Я вверяю нашу судьбу тебе, — отвечала ей моя невестка, — только будь добра, устрой все побыстрее.

Пери тотчас отправилась к своему супругу и поведала ему печальную историю черного ворона. В конце же повествования она припала к его стопам и стала молить, чтобы он помог моему мужу снова обрести человеческий облик.

И тот сказал:

— Утешь свое сердце и умерь печаль! Секрет того превращения мне известен, и я уповаю на то, что при помощи самого мудрого из дивов мне удастся исполнить твою просьбу. Теперь же я отправлюсь к нему и расспрошу хорошенько о Хабибе и вороне.

Сказав так, Адеш (так звали мужа красавицы пери) отправился к главному из дивов, и пришел к нему, и рассказал о колдовстве Хабиба Аттара, и при сем упомянул, что сестра того ворона доводится сестрой его жене.

— О Адеш, — отвечал ему мудрейший из дивов, — ты явился ко мне из далеких краев, одолев много невзгод, однако знай, что в мире нет колдуна, более могущественного и коварного, чем Хабиб Аттар. Тайну его колдовства не может разгадать никто. Я всегда готов тебе помочь, но Хабиб сильнее меня, и вряд ли наше дело увенчается успехом.

— О властитель, — взмолился Адеш, — неужели ты струсишь перед этим негодником и мне придется уйти ни с чем?

Помолчал главный див, а потом сказал:

— Ну что же. Если решимость твоя неколебима и ты настаиваешь на своем, я тебе скажу, что делать. Пройдя шестьдесят фарсангов, ты достигнешь леса, где растут различные деревья и текут чистейшие воды. Потом ты пойдешь в глубь леса и через два дня и две ночи увидишь родник, окруженный деревьями столь высокими, что длина их тени равна длине двух расстояний полета стрелы. В тени одного из этих деревьев есть деревянный желоб. Вот от этого-то дерева ты отломи ветвь и отправляйся дальше. Когда ты пройдешь лес, ты окажешься в пустыне. Там увидишь много хищников, однако пусть это тебя не страшит; пока у тебя в руках будет ветка того дерева, ни один из них не посмеет к тебе приблизиться. Когда же ты оставишь позади еще часть пути, тебе встретится лев. Тут ты должен явить и мужество и осторожность, ибо сей лев служит Хабибу Аттару. Скажи тому льву, что ты выполняешь волю главного дива, и, если он не уймется, ударь его по голове той веткой, и он тут же исчезнет. Ты же ступай дальше. По пути встретится тебе волк. Знай, что и он твой враг, поэтому ударь его палкой, и он тоже исчезнет. Когда же ты приблизишься к подножью горы, ты увидишь стоящего на голове чернокожего человека, у которого из боков хлещет кровь. Он попросит у тебя помощи, но ты в ответ ударь его веткой и иди своей дорогой. По прошествии сорока дней тебе повстречаются колдуны. Все это будут люди Хабиба Аттара. Что бы они тебе ни говорили, не внемли им, а с теми, кто преградит тебе дорогу, расправься при помощи ветки. Тем временем ты достигнешь пустыни, а в той пустыне увидишь родник, вода коего подобна молоку. Неподалеку от родника возвышается трон из слоновой кости, а на троне том спокойно восседают двое луноликих рабов, между тем как в роднике тонет старик и молит их о помощи. Помоги старику выбраться из воды и усади его на трон, рабов же тех убей, и пусть спасенный тобой старик изопьет их кровь. После он возблагодарит тебя и облагодетельствует. Имя того старика — Марьям, и он является главным колдуном того края. Передай ему от меня поклон и тогда можешь быть уверен, что он тебе во всем поможет. Но только помни: все, что я сказал, ты должен исполнить в точности.

Выслушал Адеш эти слова и отправился в путь. Оставив позади все дороги, о коих ему говорил див, он дошел до того дерева и отломил от него ветвь. И когда он исполнил все, как велел ему див, и достиг родника, и спас старика, и убил двух рабов, и дал старику испить их крови, старик возблагодарил его и сказал:

— Да будет тебе ведомо, Адеш, что два раба, которых ты извел, были ифритами — слугами Хабиба Аттара. Я же знаю, зачем ты ко мне пожаловал, и постараюсь тебе помочь.

С наступлением ночи старик воссел на троне и бросил клич. И тотчас со всех сторон прибежали к нему многочисленные дивы и пери, готовые немедля исполнить любое его приказание. Они поведали ему обо всем происходящем на земле, в воде, в горах и в пустынях. А после — рассказали о злых кознях Хабиба Аттара и о том, что он заколдовал благородного юношу.

— Хитер и коварен Хабиб Аттар, и людям нет от него покоя, — добавил Адеш. — Если ты, о благородный Марьям, хочешь воздать мне добром за добро — спаси бедного юношу-ворона, верни ему человеческий облик.

Тогда сказали многочисленные дивы:

— Всех сил всех дивов на свете не хватит, чтобы развеять злые чары Хабиба Аттара. Может быть, о Марьям, ты обратишься с посланием к вождю дивов и он сумеет чем-нибудь помочь?

Подумал Марьям и, взглянув на Адеша, сказал:

— О Адеш, трудно помочь юноше-ворону, это может стоить тебе жизни.

— Долгий и опасный путь выпал на мою долю, — возразил Адеш, — и твое предостережение меня не пугает. Я не могу возвратиться домой, не исполнив желания моей любимой супруги.

— Ну что ж, — сказал Марьям, — если решимость твоя непоколебима и ты настаиваешь на своем, я тебе скажу, как быть дальше. Ступай, о Адеш, вперед, и по прошествии двух дней пути ты увидишь лошадь и осла. Ударь осла волшебной веткой, а лошадь оседлай и скачи на ней что есть духу. Когда за твоей спиной останется еще часть пути, тебе встретится старик. Он даст тебе письмо и скажет: «Прочти это письмо». Ты возьми у него письмо и скачи дальше. По дороге ты увидишь родник, а возле родника — двух красивых женщин, затеявших ссору. Это служанки Хабиба Аттара. Они попросят тебя их помирить. Однако ты с лошади не слезай и с ними не связывайся. Ударь их веткой и скажи: «Я выполняю волю главного дива».

Когда ты минуешь пустыню, перед тобой вдруг возникнет пышный сад. У ворот того сада будет стоять каменная скамья, а на скамье будут сидеть люди и попивать из чаш щербет. Увидев тебя, они предложат тебе разделить с ними трапезу. Возьми ту чашу, которую тебе подадут справа, у остальных же выбей чаши из рук и скажи: «Я выполняю волю главного дива». Пока ты будешь ехать по саду, бей веткой всех, кто встретится тебе на пути. Затем ты достигнешь наконец высокой горы. Поднявшись на нее, увидишь двух верблюдов и на них — двух висящих вниз головой человек, в руках у коих будет по мечу. Они приветливо поздороваются с тобой и попросят, чтобы ты им помог. Ты же ответь лишь на приветствие белолицего и следуй своей дорогой. Вскоре ты достигнешь реки, на берегу которой увидишь каменный дом. У его порога будет сидеть высокая уродливая старуха, обросшая волосами и похожая на волка, с безобразным о четырех глазах лицом. На затылке у нее зияет еще один рот, подобный пещере. Это мать юноши, к которому ты должен обратиться от моего имени. Зовут того юношу Хаварш. Он во сто крат безобразнее своей матери. Завидев тебя, он скажет: «Мир тебе, о благородный Адеш. Я знаю, что привело тебя ко мне». Ты отвесь ему низкий поклон и не отходи от него ни на шаг, ибо ему суждено сделать тебе много добра. Однако сам ты не должен говорить ему ни слова. Все, что нужно, за тебя скажет его мать.

Выслушал Адеш эти слова и отправился дальше. Оставив позади много путей и дорог, достиг он ворот сада, выпил щербет из чаши, поданной ему справа, и в саду том на него налетели две птицы и выклевали ему глаз. Тогда он ударил их веткой и закричал: «Я выполняю волю главного дива!» И они испугались и тотчас исчезли, потому что они тоже были слугами Хабиба Аттара. Адеш же продолжал свой путь. Вскоре он вышел к реке, забрался на вершину горы, увидел двух верблюдов и наконец встретил безобразную старуху, мать Хаварша, и они вместе отправились к Хаваршу.

— Хвала тебе, о храбрый юноша, — воскликнул Хаварш. — Твое появление здесь свидетельствует о том, сколь ты смел и отважен. Тебе подобный всегда одолеет трудности и достигнет желаемого. Завтра я займусь твоим делом, и ты убедишься в моем благорасположении.

С наступлением утра Хаварш привел Адеша и свою мать на реку и, обратясь к Адешу, сказал:

— Посиди здесь, отдохни и успокойся.

Сам же он вошел в воду и принялся играть с рыбами. И рыбы стали сами выпрыгивать из воды, и Хаварш ловил их ртом и выбрасывал на берег. Одна же из рыб, выброшенных на берег, без конца металась из стороны в сторону и била хвостом о землю.

— Ну вот ты и достиг желаемого! — обрадовался Хаварш.

Он вспорол рыбе живот, и достал оттуда тоненький волосок, и завязал его тугим узлом. Обратясь к Адешу, мать Хаварша сказала:

— Это тот волосок, с помощью которого Хабиб Аттар превратил юношу в ворона, и без этого волоска ничто не способно снять с него это страшное заклятие. Возьми, Адеш, этот волосок, а когда наступит ночь, брось его в огонь. Тогда юноша-ворон вновь обретет человеческий облик. А для того, чтобы люди навсегда избавились от Хабиба Аттара, нужно вырвать с корнем это дерево.

Адеш тотчас обхватил дерево руками и вытащил его из земли. Тогда мать Хаварша прочитала над деревом заклинание и предала его огню.

Вот что поведала своему второму мужу жена юноши, коего Хабиб Аттар превратил в ворона. А потом, помолчав немного, продолжала:

— Случилось это ночью. Хабиб Аттар лежал рядом со мной, вдруг он вскочил и закричал: «Враг меня одолел!» — и велел мне принести его корзину с колдовскими снадобьями. И когда я принесла ту корзину, то увидела, что он лежит мертвый и весь совершенно черный.

Уста сказителей доносят до нас весть, будто с деревом, уничтоженным по воле Адеша, покинули сей мир все злые дивы и колдуны. Потом мать Хаварша велела Адешу торопиться домой и освободить юношу-ворона от злых чар. И при этом она сказала:

— Смотри, не потеряй волосок, ибо на этом волоске держится судьба человека. Если же ты потеряешь его, юноша-ворон никогда не сможет вновь обрести человеческий облик. К тому же ты должен возвращаться домой другой дорогой.

Когда настала ночь, Хаварш принес лодку, усадил в нее пери Адеша, и тот отправился в путь. По прошествии недели он благополучно вернулся домой. Когда он увидел свою жену, он обнял ее, и она сказала: «Добро пожаловать». Адеш поведал жене обо всех своих приключениях и велел ей сообщить сестре юноши-ворона о его возвращении и удаче. Когда красавица пери к ней пришла, то застала ее в слезах, сидящей лицом к стене, в траурном одеянии. Тогда красавица пери спросила:

— О достойнейшая, почему ты облачилась в траурные одежды?

— Я утратила надежду на спасение брата, — отвечала сестра юноши-ворона.

— О Аллах! Как ты нетерпелива! Ведь муж мой целый год пребывал в странствиях и искал средство, способное вернуть твоему брату человеческий облик. На его долю выпали невзгоды и мучения, и он одолел многих врагов и лишился одного глаза. Ему посчастливилось уничтожить злого колдуна Хабиба Аттара и обрести способность освободить юношу-ворона от злых чар. Наконец и для тебя настал благостный день.

Моя невестка низко поклонилась красавице пери, и они отправились в сад. Едва ворон их увидел, он подлетел к ним и стал ласкаться и рыдать. Тут пери достала волшебный волосок, положила его рядом с вороном и подожгла. И волею Аллаха ворон тотчас принял человеческий облик. Увидев это, моя невестка громко вскрикнула, и мир сокрылся от ее глаз. Когда же она опамятовалась, она обвила руками шею брата и разразилась громкими рыданиями. Тем временем красавица пери рассказала ему обо всем, что с ним приключилось. Вскоре пришел Адеш, и все они радовались избавлению юноши.


Адеш и красавица пери удалились, а юноша со своей сестрой отправился в дом. По пути сестра просила его не говорить мне о случившемся.

Когда юноша вошел в комнату, он увидел меня в трауре, но не выказал удивления, а только сказал:

— Нынешней ночью приснился мне страшный и удивительный сон. Однако сколько я ни силюсь, вспомнить его не могу.

Я недоумевала, как мне быть: верить в истинность его слов или считать их хитростью.

— Что я могу сделать, чтобы ты пришел в себя? — спросила я.

А он сказал:

— Подойди и покажи мне свои глаза. Я видел во сне, будто ты была неподалеку от меня, но изменила мне с одним мужчиной.

Услышав такие слова, я смешалась. Трудно было понять, знает ли он, что произошло. Желая отвлечь его от разговора, я занялась своим туалетом. Прежде всего я сняла траурные одежды, нарядилась в праздничное платье, умастилась благовонными притираниями и после подошла к нему. Он поцеловал меня, как то бывало между нами прежде, и мы принялись за трапезу. С наступлением ночи он попросил вина, выпил сам и меня напоил, а в те времена пить женщине вино было дозволено. И так продолжалось, пока вино заиграло в моей голове. Потом он крепко связал мне руки и ноги и засунул меня в мешок. Дальше ты все знаешь.

Сказав это, странник продолжал:

— Я успокаивал ее как мог. И первый день, и второй день, и потом много-много дней подряд успокаивал я ее своими ласками. Когда моя мать узнала обо всем случившемся, она сильно разгневалась на мою жену и принялась меня донимать.

— Как можешь ты связывать свою судьбу с подобной нечестивицей? Раз она однажды предала любимого человека, то не пощадит и тебя. Оставь ее, пока не поздно.

Я никак не мог расстаться с женой, однако назойливые укоры матери в конце концов возымели действие, и любовь моя пошла на убыль. Однажды мать прогневалась на жену и выгнала ее из дому. Тогда мы поселились в другом месте. Однако мать не оставляла меня в покое, и я вынужден был покинуть город. Уселись мы с женой на верблюда и отправились в Таиф. Однажды к нам явился какой-то юноша и, обратясь ко мне, сказал: «О несчастный! Как можешь ты терпеть эту негодницу? Уж я покараю вас достойным образом!»

Он выхватил меч и отрубил моей жене голову. Когда я это увидел, я в страхе выпрыгнул из окна на крышу соседнего дома. Мир сокрылся от моих глаз, а по прошествии часа я опамятовался, и спустился вниз, и увидел мою мертвую жену, и похоронил ее, и вернулся к своей матери.

Вот и вся моя история. С той поры минуло двенадцать лет, однако слезы мои не просыхают, и образ моей красавицы жены не покидает меня.

Абдаллаху Аббасу понравился рассказ странника, он щедро одарил его и повелел, чтобы эту историю записали. Что же касается того юноши, сказывают, будто это был юноша-ворон.

Да послужит сие повествование назиданием для каждого!

Индия

Индонезия


Сад пленённых сердец

Луна и лотос ночной

Сад пленённых сердец

Луна зашла и утро снова

Небесный озаряет свод.

И прелесть лотоса ночного

Лишь в памяти моей живет.

Но женщине, всегда любимый

Лишь в памяти живет — беда:

Ее страдания тогда

Воистину невыносимы!

Калидаса


…Влюбленные терпят друг от друга взаимные упреки, посланницы любви спешат с велениями, перед которыми не устоишь! Ах! как прекрасно это время! Ведь все становится милее — кораллы и жемчуга, пояса и шелка, тончайшие наряды и ожерелья, сандаловые умащения и узоры на руках!

Вараручи.

Сад пленённых сердец

Индия

Сад пленённых сердец

Дандин

Из книги «Приключения десяти принцев»

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПРАМАТИ

Сад пленённых сердец
Он встал, поклонился и начал свой рассказ.

Царь! Разыскивая тебя, я блуждал по белу свету и вот однажды на пути в лесу, в горах Виндья, мне пришлось остановиться под громадным деревом, выросшим на склоне горы и своей вершиной, казалось, касавшимся небес. Передо мною было небольшое озеро, а за ним красное зарево заходящего солнца. Смотря на освещенную поверхность озера, я представлял, что то было лицо богини запада, украшенное сверху красной полосой заходящего солнца и обрамленное гирляндами из молодых розовых ветвей. Я зачерпнул воды и помолился вечерней заре. Спустилась тьма и покровом своим сравняла все горы и долины. Не будучи в состоянии продолжать свой путь, я захотел прилечь и с этой целью устроил себе на земле под деревом ложе из молодых свежих веточек. Подняв ко лбу сложенные вместе ладони, я стал молиться: «Божество, которое живет в этом дереве, да будет моим хранителем, пока я тут буду спать один в этом страшном большом лесу, в котором блуждают толпы хищных зверей, в этом лесу, который напоминает глубокую пропасть, до краев наполненную массой ночной мглы, черно-синего, как горло бога Шивы, цвета».

Подложив левую руку под голову, я лежал. Вдруг я почувствовал какое-то приятное ощущение во всем теле как бы от какого-то неземного прикосновения, всеми своими чувствами я испытывал наслаждение, и в душе поселился восторг, радостная дрожь как-то особенно сильно пробежала у меня по коже, а лежавшая наверху правая рука шевельнулась. «Что случилось?» — подумал я. С трудом, едва-едва раскрывая глаза, я увидел над собою завесу из белого шелка, которая сначала показалась мне куском чистого лунного света. Посмотрев затем налево, я увидел у белой стены на цветных постелях ряд безмятежно спавших молодых женщин. Я повернул глаза направо и увидал такую картину: на белой постели, состоявшей как бы из собравшейся пены молочного океана, лежала молодая женщина неописуемой красоты. Шелковая рубашечка спала с ее груди, и она представилась мне, как сама Земля в то время, когда божественный Вишну в образе первородного вепря извлекал ее на своих белых клыках из глубины молочного океана. Спавшая с ее плеч верхняя одежда из белой кисеи представляла кругом нее как бы волнистую белую поверхность молочного океана. На ней она лежала, оцепенев от внезапного испуга, неподвижно, как Земля, поднятая из океана, лежала на сверкающих своей белизной клыках божественного вепря. Как ветерок в лесу колышет молодые розовые побеги и разносит аромат лотосов, так розовый блеск ее губ колебался вместе с ее нежным, душистым дыханием. Ветерок ее дыхания, казалось, раздувал ту искру любви, в которую превратился бестелесный бог любви после того, как безжалостный Шива, бог аскетов, сжег огнем своих глаз все его тело. Как черная пчела бывает скрыта в сомкнувшемся на ночь белом цветке лотоса, так и белое лицо ее с сомкнутыми во сне, продолговатыми, как лепесток лотоса, глазами скрывало под своею белизною пару черных глаз. Казалось, то была упавшая с неба драгоценная ветвь райского дерева, казалось, что Айравата, гордый слон бога Индры, на котором он разъезжает в своем райском саду, дерзко сорвал и бросил ее на землю.

И я подумал: «Куда девался дремучий лес? Откуда этот дворец, вершинами касающийся небесного свода, превосходящий высотою знамя, развевающееся на верхней террасе дворца воинственного бога Кумары? Куда девалось ложе мое, устроенное на земле в лесу из свежих древесных побегов, и откуда взялась эта постель из тонкой материи нежнее лебяжьего пуха, белая и блестящая, как будто она вся состоит из лунного света? Откуда взялись эти безмятежно спящие молодые девушки, похожие на небесных нимф, неподвижно лежащие как бы в сетках, сплетенных из прохладных лучей лунного света? И кто эта красавица, которая, как богиня с тонкими лотосоподобными руками, лежит на постели, покрытой сверху кисеей такой белизны, словно свет полной луны осенней порой? Она не богиня, так как она спит. При лунном свете она смыкает очи, подобно тому как лотос свертывает свои лепестки при легчайшем прикосновении к нему света луны. На поверхности ее щеки виднеются полоски от пробивающегося наружу пота, она напоминает поверхность пожелтевшего от спелости матового яблока, которое, отделившись от стебелька своего, упало на землю и до того было сочно, что после падения покрылось каплями выступившего наружу сока. В высокой груди ее был такой сильный жар от огня свежей ее молодости, что краска, покрывавшая грудь, потеряла свой цвет и как бы сгорела. На ее одежде, верхней и нижней, виднелись кое-где пятна, показывавшие, что эта одежда была в употреблении. Итак, это не богиня, а человек! И, о счастье! Молодость ее, очевидно, еще неизведана мужчиной, так как все тело ее хотя и нежно, но не дрябло. Хотя кожа на ее теле весьма сильно лоснится, однако она как бы пронизана белизной, как бы просвечивает. На лице ее нет резкой красноты, так как оно не испытало еще страстных поцелуев. Как драгоценный коралл, краснеют ее губы, и щеки ее упруги, как красноватый внизу лепесток не вполне еще раскрывшегося цветка чампака. Она спит сладко и безмятежно, не боясь попасть под стрелы бога любви. На теле ее красуются груди, которые не расползлись еще вследствие безжалостных любовных объятий. Сердце мое льнет к ней, между тем инстинкт мой никогда меня не обманывал, сердце никогда не влекло меня туда, где могли бы быть нарушены соответствующие мне правила жизни. Если я дам волю своему чувству и обниму ее, то ясно, что она закричит, как ужаленная, и проснется. Но не обнять ее и лежать тут долее я не могу. Пусть что будет, то будет! На этом я испытаю свое счастье!»

Тут я дотронулся до нее настолько легко, что почти не коснулся ее вовсе. Жуть любви пронизала меня, и я продолжал лежать неподвижно, притворившись спящим. Она же слегка шевельнулась, почувствовав на левом боку (где я до нее дотронулся) сладостную дрожь. Медленно и лениво стала она чуть-чуть потягиваться. Кончики ее ресниц зашевелились, она приоткрыла глаза, зрачки смотрели томно и лениво, а веки еще слипались по краям глаз от нее вполне прошедшего сна. Любовь удивительна в своих проявлениях, и каких-каких только не вызывает она вместе с собой разнообразных чувств. Тут виднелись разные оттенки чувства стыда, соединенные то с испугом, то с удивлением, то с восторгом, то со страстью, с шаловливым кокетством. Она хотела было вскрикнуть, чтобы разбудить служанок, и с большим трудом удержалась, чтобы этого не сделать. Едва-едва она сдерживала сердце свое, очутившееся во власти сильного порыва любви, и едва удержалась от каких-либо движений, причем все тело ее покрылось от испуга, как от усилия, каплями пота. Она высоко подняла головку и, нежно прищурив глазки, с любовью тихо-тихо рассматривала меня всего.

Вдруг, хотя сердце мое было совершенно полно страсти, я засыпаю вновь, затем чувствую боль во всем теле, как от прикосновения к чему-то твердому, и просыпаюсь. Осмотревшись, я увидел тот же самый дремучий лес, что и накануне: я оказался под тем же деревом, и подо мною было то же ложе из листьев и веток. Ночь стала проясняться. Я задумался. «Что это такое? — мелькало у меня в душе. — Сон ли или обман? Какое-нибудь божеское или дьявольское наваждение? Но будь что будет! Я во всяком случае не покину этого места и этой своей постели на голой земле до тех пор, пока не узнаю, что это было в действительности. Всю свою жизнь, если на то пошло, буду я приходить ночевать сюда под защиту гения-хранителя этого места!»

Приняв это решение, я встал, как вдруг показалась какая-то женщина. Все стройное тело ее, казалось, страдало, как страдает гирлянда лотосов под влиянием раскаленных лучей солнца. Она, видимо, была в разлуке с мужем и не заботилась о своей внешности. Ее верхняя одежда была в беспорядке, ее губы без помады имели красновато-грязный цвет, они сморщились, как бы иссушенные огнем ее вздохов. Казалось, что через них вырывается наружу жгучий огонь ее одиночества вместе с красновато-коричневым дымом. Ее глаза были совершенно красны, казалось, они состояли из одной крови, а все остальное вытекло из них в непрерывном потоке слез. Ее темные волосы были сплетены в одну косу в знак верности супругу во время разлуки с ним, они обратились как бы в веревку, эмблему оков честного поведения. Это темная коса на вершине ее тонкого тела напоминала темно-голубую ленту, прикрепленную к вершине шеста. Эта было как бы движущееся знамя супружеской верности. Хотя она и очень, очень исхудала, однако вследствие божественного какого-то величия она не казалась совсем безжизненной, сохраняя кое-какие краски. Я припал к ее ногам. Она страшно обрадовалась. Дрожащими руками она меня подняла, обняла, как сына, и поцеловала в голову. В ее грудях появилось молоко; казалось, то выходила из нее ее материнская любовь. Оставшиеся слезы скопились у нее в горле, и прерывистым от волнения голосом она сказала:

Сад пленённых сердец
 Рассказ феи

«Милый, я мать твоя. Разве не рассказывала тебе Васумати, царица Магадийская, про меня? Разве не рассказывала она, что однажды пришла к ней какая-то женщина, назвавшаяся дочерью Манибадры, которая передала ей в руки младенца Артапала и, рассказав целую историю о себе, своем муже, сыне и других, историю, которую она в свою очередь слышала от самого бога Куверы, скрылась. Это была я, твоя мать. Отец твой — Камапал, сын Дармапала и младший брат Сумантра. Беспричинная ревность омрачила мой рассудок, и я бросила его. Потом я горько в этом раскаялась. Во сне я видела, как кто-то в образе демона подошел ко мне и проклял меня, сказав: «Ты, ревнивая! Я поселюсь в тебе и проживу целый год, чтобы ты почувствовала горе жизни в разлуке с мужем». С этими словами, он вошел в меня, и я проснулась.

Год этот прошел. Мне кажется, что он длился тысячу лет. Прошлою ночью я отправляюсь в город Шравасти с целью провести там праздник в честь Шивы, трехглазого бога богов, а также повидаться со своими родными, которые на этот праздник все собираются из своих насиженных мест. Я хотела там же исцелиться от тяготевшего на мне проклятия и затем вернуться к своему мужу. На пути я натолкнулась на тебя в то время, как ты, кончая вечернюю молитву, проговорил: «Я отдаюсь под защиту гения-хранителя этой местности» — и заснул. Тогда я еще находилась во власти несчастного проклятия, я не могла сразу определить, кто ты. Но я подумала: «Раз он молит о защите, то не годится оставлять его одного в этом дремучем лесу, где он подвергается стольким опасностям», — и, не разбудив, я взяла тебя спящим с собой. Когда же я пролетала мимо того царского дворца, где ты только что был, я подумала: «Могу ли я показаться на празднике в обществе этого юноши?» — и в это самое время я случайно увидала на верхней террасе женской половины дворца, где так приятно спится в летнюю пору, лежащую на широкой, мягкой постели Навамалику, дочь царя Шравастийского, царя, носившего с полным правом имя Дармавардана, то есть «защитника справедливости». «Хорошо, что она спит, — подумала я, — и все окружающие ее служанки погружены в глубокий сон! Пусть этот молодой брамин полежит здесь часик-другой, не более, а я пока успею слетать в город, исполнить там свои дела и вернуться вовремя обратно».

Я положила тебя там на террасе дворца, а сама удалилась в сторону города. Налюбовавшись блеском празднества, я зашла к своим родным и испытала радость свидания с ними. Затем я пошла в храм, поклонилась богу Шиве, владыке трех миров, и, со страхом вспоминая о своем проступке, стала молиться владычице Амбике, его супруге, сердце которой известно своею милостью к существам, ей всецело преданным. И вот она, божественная дочь Гималая, с милостивою улыбкой обратилась ко мне со словами: «Не страшись, милая моя! Ты можешь теперь вернуться к своему супругу. Срок проклятия, тяготевшего над тобой, миновал». В тот же момент я снова оказалась во всеоружии всех своих сил и способностей. Тогда я вернулась туда, куда положила своего юного брамина, и, лишь только на него взглянула, сразу безошибочно признала в нем тебя.

«Как! Это мой собственный сын Прамати, дражайший друг моего милого Артапала. Как же это я, негодная, не узнала его и обнаружила такое к нему равнодушие! Кроме того, он уже успел влюбиться, да и царевна со своей стороны любит его, такого красивого молодого человека. И тот, и другая лишь представляются спящими. И стыд, и страх мешает им открыться друг другу. Теперь мне необходимо уходить. Молодого человека я возьму с собой. Тайна его посещения пока что будет сохранена. Она тронута любовью к нему и не проронит ни словечка ни подругам, ни служанкам. Впоследствии случай ему представится, и он сумеет найти надлежащие пути для того, чтобы добиться своей цели». Приняв такое решение, я пустила в ход свои чары, усыпила тебя и принесла обратно на постель из листьев и ветвей. Вот что произошло! Теперь прощай, я возвращаюсь домой к стенам отца твоего».

При этих словах я встал, приложил ко лбу сложенные вместе ладони. Она же несколько раз меня обняла, прикоснулась к голове, поцеловала в щеки и, расстроенная приливами любви ко мне, удалилась. А я, будучи весь во власти пятистрелого бога любви, пошел обратно в Шравасти.

Сад пленённых сердец
 Продолжение рассказа Прамати

По дороге я зашел в большой купеческий поселок, где в это время происходил петушиный бой. Следившие за ним купцы страшно шумели; я подошел, смешался со зрителями и, увидав, на каких условиях начинается бой, невольно усмехнулся. Сидевший около меня какой-то старый брамин, по-видимому, старый плут, потихоньку спросил меня, почему я, собственно, смеюсь.

Я ему ответил: «Как же это, на самом деле: на восточном кону стоит петух нарикельской породы, несравненно более сильный, и против него на западном кону выпускается людьми, которые, очевидно, ничего не понимают, петух балакской породы!»

Тогда старый брамин, который отлично это понимал, проговорил: «Молчи! Не стоит учить дураков!» — и, вынув из кожаного мешочка бетелевый пакетик вместе с кусочком камфары, предложил мне и стал занимать меня в течение некоторого времени разного рода интересными рассказами.

Между тем бой двух петухов развивался и достиг высшей степени ожесточения. При каждом ударе одного из них державшая за него партия поднимала такой крик, что, казалось, зарезали льва. В конце концов петух западного кона был побит. Тогда мой старый плут-брамин, обрадованный тем, что победила та сторона, за которую он держал, и благодарный мне за то, что я не расстроил его планов, превратился в моего друга, хотя мы по возрасту и очень мало подходили друг к другу. Он в тот же день пригласил меня к себе на дом, предложил мне купание и угощение, и на следующий день, когда я продолжал свой путь к Шравасти, он вышел провожать меня. На прощание он сказал: «Если будет в чем-либо нужда, вспомни обо мне!» Затем мы расстались как друзья, и он вернулся к себе.

Я же достиг Шравасти и, усталый от дороги, прилег отдохнуть в парке, прилегающем к городу, в беседке, покрытой вьющимися лианами.

Меня разбудил крик лебедей. Я встал и увидал идущую на меня молодую женщину, у которой на ногах шумели звенящие ножные браслеты. Она подошла ко мне. В руках у нее был написанный на полотне портрет какого-то мужчины, похожего на меня. Она по очереди смотрела на меня и на него и, наконец, остановилась на некоторое время не то с удивлением, не то с сомнением, не то с радостью. Я также был поражен сходством портрета со мною, и, желая узнать, что заставляет молодую женщину искать чего-то и так меня рассматривать, ибо без причины это быть не может, я решил вступить с нею в разговор.

«Зачем, на самом деле, утруждать себя и так долго стоять на ногах? — сказал я. — Не присесть ли нам? Вот, например, это прелестное местечко в этом дивном парке, оно всем одинаково принадлежит, и потому, заняв его, мы ничьих прав не нарушим!»

Она улыбнулась, сказала: «Благодарю вас» — и присела. Между нами завязался разговор о разных предметах и, между прочим, о местных происшествиях. Втянувшись в разговор, она спросила меня: «Ты, наверное, чужестранец. Видать, что ты как будто устал от путешествия. Если ты не считаешь это неудобным, то сделай милость, отдохни сегодня у меня в дому».

«Ах, милая моя, — сказал я, — это не только неудобно, а весьма даже удобно!» И я последовал за ней. Придя к ней в дом, я был принят, как царь. После купания, угощения и тому подобных благ мы расположились с ней в приятном уединении, и она меня спросила: «Скажи, благородный господин! Во время твоих скитаний по белу свету не случилось ли тебе испытать чего-нибудь непонятного?»

У меня мелькнуло в душе: «Ого! Это хорошее начало! Наверное, это одна из подруг молоденькой царевны, которую я ведь видел окруженной всем сонмом ее приближенных. На картине же этой изображена, кроме того, и верхняя терраса с натянутой над ней белой завесой, а также и очень широкая, белая, под цвет осенних облаков, постель, и лежащая на ней собственная моя фигура со слипшимися во сне глазами. Поэтому я догадался, что дело тут в следующем. Бог любви довел также и царскую дочь до такого состояния, что она, нестерпимо страдая от огня любви и не будучи в состоянии найти себе место, подверглась настойчивым вопросам со стороны подруг о причинах ее страданий. Не желая прямо сказать, в чем дело, она дала, однако, достаточно ясный ответ посредством ловко придуманного маневра, а именно с помощью этого моего портрета. Если она задает мне вопрос о том, не случилось ли со мной чего-либо непонятного, то это потому, что мое сходство с портретом вызвало в ней догадку. Я расскажу ей всю правду и рассею все ее сомнения!»

Приняв такое решение, я сказал: «Госпожа дорогая, дайте мне этот портрет». Она передала его мне в руки. Тогда я взял его и изобразил на соответственном месте той же картины также и ее, мою возлюбленную царевну, притворяющуюся спящей и находящуюся в смятении сильного порыва любовной страсти. Нарисовав ее, я прибавил: «Когда я спал в дремучем лесу, то я видел вот такую именно молодую женщину спящей рядом с таким мужчиной. Должно быть, это сон!» Она обрадовалась, стала подробно меня расспрашивать, и я рассказал ей все происшествие со всеми подробностями. Со своей стороны она мне расписала все разнообразные проявления чувства, вызванные у царевны, ее подруги, моим появлением.

Выслушав ее, я сказал: «Если твоя подруга столь ко мне внимательна и если сердце ее стремится ко мне, то повремени несколько дней. Я между тем найду способ устроиться так, чтобы, не возбуждая ничьего подозрения, жить у вас на женской половине, и тогда обращусь к себе».

Не без труда уговорил я ее согласиться. Затем я отправился в ту самую деревню, где я познакомился со старым проходимцем-брамином, и зашел к нему. Он засуетился, устроил мне отдых, дал умыться, накормил и сделал все прочее так же, как и в первый раз, и затем, когда мы остались наедине, спросил: «О благородный ариец, что привело тебя так скоро обратно?»

Я отвечал: «Твой вопрос, о благородный ариец, как нельзя более уместен. Слушай же. Ты знаешь город Шравасти и слыхал о царе его Дармавардане, этом воплощении справедливости. У него есть дочь, превосходящая своею прелестью богиню красоты, она является как бы дыханием бога любви и своею нежностью превосходит свежий цветок жасмина. Зовут ее Навамалика. Случилось так, что я с ней встретился, и она своими глазами так пронзила уязвимое сердце мое, что, казалось, сам бог любви осыпает стрелами самые жизненные места моего тела. Не будучи в состоянии без тебя залечить эти раны, я пришел сюда, полагая, что ты подобен самому Данвантари, врачу богов, и что нет другого врача, тебе равного. Сделай милость, помоги мне в осуществлении некоего придуманного мною плана действий. Он состоит в следующем.

Я переоденусь в женское платье, и ты будешь выдавать меня за свою дочь. Мы вместе пойдем к царю, когда он в помещении судилища будет заниматься делами, и ты ему скажешь: «Вот моя единственная дочь. Мать ее умерла сразу после родов. Я один ее вырастил, был для нее одновременно и отцом, и матерью. Мой родственник по женской линии, один молодой брамин, ее жених, отправился в Уджаини, главный город царства Авантийского. Там он приобретает познания, которые составят для него ту цену, которую он заплатит мне за мою дочь. Я дал слово выдать ее за него и потому не могу отдать ее другому. Между тем она уже выросла, а его все еще нет. Поэтому я решил сходить за ним, привести его, отдать ему руку дочери и затем, передав им все хозяйство, удалиться в пустыню. За взрослыми девицами, в особенности когда они лишены матери, нужно следить очень зорко, осуществлять же этот надзор очень трудно, потому я прибегаю к тебе, царь! Ты заменяешь твоим подданным, когда нужно, и мать, и отца, ты естественный защитник тех, кто находится в затруднении. Если ты меня, ученого брамина, пришельца, оказавшегося в затруднительном положении, милостиво причислишь к тем, на которых распространяется твое покровительство, о ты, первейший из царей, следующих по пути древних правителей, то пусть эта моя непорочная дочь поживет под защитою десницы твоей, как путник под тенью ветвистого дерева, я же пока схожу и приведу ее жениха».

Если ты будешь говорить с ним в этом тоне" то он будет польщен и поселит меня вместе со своею дочерью. Тогда ты можешь уйти. Следующий месяц будет март, а день мартовского полнолуния там празднуется. Все обитательницы женской половины дворца в торжественной процессии пойдут на купание. Ты тогда возьми с собою пару белой мужской одежды и дожидайся меня в храме бога Кумары, что в бамбуковой роще, к востоку от места купаний версты за четыре. Я же все это время, не возбуждая ни в ком ни малейшего подозрения, буду находиться в связи с царской дочерью и во время этого праздника буду особенно с нею забавляться в волнах Ганги, затем, воспользовавшись временем, когда все девушки будут увлечены играми в воде, я нырну, проплыву под водой и вынырну как раз недалеко от тебя. Тогда я сброшу женский костюм, надену принесенные тобою две мужские одежды и пойду вместе с тобою. Ты же будешь выдавать меня за своего будущего зятя, (того жениха дочери твоей, которого ты привел из Уджаини). Царевна же будет искать меня и, нигде не найдя, будет все время рыдать у себя во дворце и говорить: «Без нее мне жизнь не мила!» Между тем по поводу моего исчезновения произойдет большой переполох, служанки будут рыдать, подруги будут проливать слезы, городское население будет выражать сочувствие, царь со своими министрами не будет знать, что делать. Тогда ты приведи меня в приемный зал к царю и скажи ему следующее: «Царь! Вот мой зять. Он достоин твоего царского уважения. Он знает писание, все четыре Веды, он также знаток вспомогательной литературы, ловкий диалектик, все шестьдесят четыре искусства он знает теоретически и практически, в особенности же он специалист в учении о слонах, о лошадях и повозках, никто с ним не сравнится в стрельбе из лука и в употреблении в бою палицы, к тому же он талантливый рассказчик древних преданий и сказок, автор поэм, драм и повестей, глубокий знаток политических учений вместе с секретным учением и некоторых приемах управления. Кроме того, он никогда не завидует чужим достоинствам, доверчив к друзьям, любезен, всегда поделится тем, что имеет, помнит то, что ему говорят, и не имеет никакой гордости. Вообще я не вижу в нем ни малейшего недостатка и не вижу того достоинства, которым он бы не обладал. Обыкновенный брамин, такой, как я, собственно, недостоин иметь такого родственника. Я после того, как отдам ему дочь, как то приличествует моей старости, покину дом, войду в последнюю, отшельническую стадию жизни, если только ты, о царь, одобришь мои намерения».

Когда царь выслушает такие твои слова, он побледнеет в лице, придет в совершенное замешательство и начнет вместе со своими министрами подготовлять тебя, распространяясь о невечности всего земного и тому подобном. Ты же, узнав, в чем дело, перестанешь их слушать, станешь плакать навзрыд и после продолжительных рыданий, глотая слезы, начнешь собирать дрова, разжигать огонь и делать все приготовления к тому, чтобы сжечь себя живым на могильном костре, тут же у ворот дворца. Увидев это, царь вместе с министрами немедленно бросятся к твоим ногам, упросят тебя остановиться и одарят тебя богатыми подарками, царь отдаст за меня свою дочь и, когда я своими способностями заслужу его доверие, передаст мне все бремя управления царством. Вот весь мой план. Его нужно привести в исполнение, если ты ничего против этого не имеешь».

Так как хитрый этот брамин, (известный по имени Панчала-шарман), был первейшим из пройдох и неоднократно осуществлял во всех подробностях хитрозадуманные планы обмана, то он очень ловко провел все, что только что было сказано, со многими добавочными подробностями. Результат не заставил себя долго ждать. Мы достигли всех наших целей. Подобно тому как пчела пользуется и наслаждается свежим цветком жасмина, точно так же и я воспользовался и наслаждался чистой молодостью царевны Навамалики. Теперь я прибыл сюда в город Чампу со всеми своими войсками, имея в виду две цели: во-первых, оказать помощь этому царю Синхаварману и, во-вторых, для того, чтобы встретиться тут со всеми друзьями. Судьбе было угодно, чтобы я осчастливлен был свиданием также и с тобою, о царь!

Улыбка просияла на лотосообразном лице царя, когда он выслушал этот рассказ о приключениях Прамати, и он сказал: «Сила твоя лежит в очаровании, приемы твои отличаются мягкостью; люди проницательные предпочитают такой способ действий».

«А теперь твоя очередь!» — сказал сын царя земного и взглянул на Митрагупта.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МИТРАГУПТА

Сад пленённых сердец
Он начал:

Царь, цель моих странствований была та же, что и других товарищей моих. И вот однажды я попал в царство Сухма. Подходя к главному городу Дамалипта, я заметил в загородном саду большое праздничное собрание народа. Там же я увидел в стороне сидящего в беседке, покрытой вьющимися растениями, какого-то молодого человека, со страдающим видом развлекающего себя игрою на гитаре. Я спросил его: «Скажи, друг мой, какой такой это праздник, для чего он установлен и почему ты не принимаешь в нем участия, а сидишь в уединении, в сообществе одной только гитары, и как будто страдаешь?»

Он отвечал: «Дорогой мой! У Тунгаданвана, царя Сухмийского, не было детей. Тогда он припал к стопам богини Кали, поселившейся в этом вот храме и забывшей о любимом своем местопребывании в горах Виндья. Он просил ее даровать ему двух детей. Постом и молитвой сопровождал он просьбу. Тогда богиня явилась ему во сне и сказала: «У тебя родится один сын и родится одна дочь. Первый должен будет служить мужем второй. Но до выхода замуж, начиная с седьмого года, пусть она ежегодно, когда луна вступает в созвездие Плеяд, ублажает меня танцами с мячом, если хочет получить достойного ее мужа. Кого она полюбит, за того должна быть и выдана. День этот пусть будет праздником и пусть называется Праздником мяча». Вскоре после этого Медини, любимая супруга царя, родила ему сына, после которого родилась и дочь. Вот именно сегодня эта дочь, по имени Кандукавати, будет услаждать богиню Кали, луною венчанную, своими танцами с мячом. У нее есть подруга по имени Чандрасена, моя молочная сестра, которую я люблю. За ней в последнее время страшно ухаживает царевич Бимаданван. Поэтому я страдаю, пронзенный стрелами терзающего душу бога любви. В сердце у меня отчаяние, и я до известной степени утешаю себя сладкими звуками гитары, сидя здесь в уединении».

В этот момент послышались женские шаги. Подошла к нам молодая женщина со звенящими на ногах браслетами. Как только он ее увидел, лицо его прояснилось, он встал, она бросилась ему на шею и обняла его. Затем он сел на том же месте и обратился ко мне: «Вот та, которая мне дороже жизни! Разлука с ней жжет меня, как огонь. Если сын царя отнимет ее от меня, то он отнимет от меня и жизнь мою! При мысли об этом кровь застывает у меня в жилах, как у мертвеца. Так как он царский сын, то я не буду в состоянии помешать ему. Поэтому пусть знакомство со мной не имеет последствий, я готов покончить с этой жизнью, которая при данных обстоятельствах потеряла для меня смысл».

Когда он это сказал, все ее лицо покрылось слезами, и она отвечала: «Господин мой! Не совершай ради меня этого отчаянного поступка. Ведь ты происходишь от Артадаса, первейшего из здешних купцов, родители дали тебе имя Кошадас (то есть «слуга богатства»), но враги твои по причине сильной любви твоей ко мне дали тебе прозвище Вешадас (то есть «слуга гетеры»). Если ты при этом покончишь с собой, а я останусь жить, то я только оправдаю распространенное мнение, что гетеры — народ безжалостный. Поэтому сегодня же беги отсюда и веди меня с собой в любую страну».

Тогда он обратился ко мне и сказал: «Любезный мой! Ты видел много различных государств; которое из них богаче, где бывают лучшие урожаи и где население в большей своей части хорошо относится к пришлым людям?» Я на это, слегка усмехнувшись, отвечал: «Любезный друг! Земля ведь очень обширна, океан служит ей пределом. Много есть прелестных населенных мест, они встречаются в различных сторонах, им нет конца! Однако сначала подумаем вот о чем: быть может, я найду какой-нибудь такой исход, который даст вам возможность преспокойно остаться жить здесь, а затем, если это окажется невозможным, я сам буду вашим путеводителем».

В этот самый момент послышался звук женских шагов — раздался звон драгоценных браслетов на ногах. Тогда наша собеседница, Чандрасена, заволновалась и проговорила: «Это прибыла она, царевна Кандукавати. В честь богини Кали она исполнит танец с мячом. Всякий может свободно видеть ее на этом Празднестве мяча. Приходите смотреть вы оба. Это доставит вам большое удовольствие. Я же ухожу, я должна находиться при ней». Сказав это, она ушла. Мы оба последовали за ней.

Сад пленённых сердец
 Танец с мячом

Мне сразу бросилась в глаза молодая красавица с линией губ ярко-вишневого цвета. Она стояла на большой, убранной всякими драгоценными украшениями сцене. Сразу же она проникла в мое сердце. Я не замечал, да и никто другой не замечал, что она находится на некотором расстоянии от нас. Удивленному и пораженному, мне показалось, не сама ли это появилась перед нами богиня красоты! «Нет, нет, однако, — подумал я, — богиня красоты ведь держит лотос в руке, а у этой сама рука является лотосом! Затем, что касается богини красоты, то бог Вишну, первообраз мужчины, и первородные цари наслаждались ее телом, а это молодое тело совершенно непорочно, никто еще им не насладился». Пока я так рассуждал, царевна, все тело которой дышало непорочной свежестью, скрестила кончики своих нежных пальцев и, прикоснувшись ими к земле, быстрым движением преклонилась перед статуей богини, причем встряхнулись ее темные вьющиеся волосы. Затем она взяла в руки красный мяч, который показался мне самим богом любви с раскрасневшимися от сильной страсти глазами. Легко и грациозно бросила она его на землю. Он немного отскочил, и она поймала его своею нежною рукою, слегка согнув большой палец и вытянув остальные тонкие свои пальцы. Ударив его снизу верхней поверхностью ладони, она подбросила его вверх, и, когда он полетел обратно вниз, как брошенный букетик цветов, за которым гонится вереница пчел, она поймала его на лету и снова бросила. Затем она исполнила фигуру удаления и приближения к авансцене, все время при этом легкими ударами подбрасывая мяч, причем музыка переходила из умеренного в медленный, а при приближении из умеренного в быстрый темп. Когда при удалении и замедлении темпа движение мяча как бы замирало, она безжалостными ударами заставляла его вновь подыматься. Наоборот, когда он начинал скакать все выше и выше, она, ослабляя удары, как бы давала ему успокоиться. Потом, поймав на руку падавший сверху мяч, она стала попеременно ударять его левой и правой рукой, заставляя его постепенно лететь вверх, как птичку. Когда же он с большой высоты падал на некоторое от нее расстояние, она бросалась, чтобы прибить его к себе, и в то же время исполняла так называемую «фигуру песни», (то есть движения по десяти шагов с небольшими паузами между десятками). Она проделала эту фигуру удаления и приближения с мячом несколько раз, всякий раз в другом направлении. Исполнение ее, сопровождавшееся разными красивыми движениями, увлекло публику. Ее внимание было приковано к сцене. Поминутно раздавались разные возгласы одобрения. Я стоял прямо против царевны, опершись рукой на плечо Кошадаса. Волнение мое возрастало с каждым мгновением, щеки покраснели, глаза широко раскрылись. И в этот момент она стрельнула в меня таким взглядом, что, казалось, это сделал через ее посредство сам бог любви, специально для этой цели спустившийся в этот момент на землю. При этом она одновременно с игрою в мяч кокетливо играла движениями своих бровей. От учащенного дыхания раскрывались ее губы и розовый блеск их дрожал в воздухе. Казалось, то были (не лучи красного цвета), а розовые веточки, которыми она отмахивалась от пчел, привлеченных к ней ароматом ее лотосоподобного лица. Как бы от стыда перед моими взглядами, она скрывалась в цветочную клетку, которая создавалась перед нею от весьма быстрого вращения мяча. (Под моими взглядами) она затряслась, как будто бы встряхиваясь, после того как пятистрелый бог любви сразу ударил в нее всеми пятью стрелами своими, которые он (обыкновенно выпускает последовательно одну за другой). Совершенно ясно было, что она волнуется от сильного порыва любви. В таком состоянии она стала исполнять фигуру зигзага, как бы подражая движению молнии. Она выступала в такт музыке, и с каждым шагом совпадал звон ее драгоценных украшений. Она посылала мне многозначительные улыбки, и розовые губки ее озарялись блеском улыбающегося лица. Пышная коса ее то стряхивалась с плеч, то снова ложилась на них.

Поясок, увешанный драгоценностями, звенел на ней всякий раз, как она до него дотрагивалась. Когда она сгибала или выпрямляла свое развитое седалище, то плотно облегавшая его одежда-повязка складывалась красивыми складками. Ее тонкие руки то сгибались, то вытягивались, ударяя по мячу и играя мячом. Заложив красивую руку за голову, она поднимала вверх упавшие на плечи локоны. Когда в ее ушных подвесках перепутывались золотые пластинки, она с необыкновенной быстротою, не останавливая танца, приводила их в порядок. Руки и ноги ее были в постоянном движении, сообразно тому как она, ударяя по мячу, бросала его то от себя, то к себе. Ее стройная талия то исчезала, то как бы вновь показывалась, по мере того как она либо нагибалась, либо выпрямлялась. Спускавшаяся с ее плеч длинная жемчужная нить была в постоянном движении, сообразно с движением ее тела вниз и вверх. Движение воздуха, возбуждаемое, (как веером), движением ее ушных подвесок, поднималось как бы для того, чтобы высушить капли пота, выступавшие на ее лице и портившие арабески, коими разрисованы были ее щеки. Нежные пальцы одной руки были (то и дело) заняты поправкой лифа, немного приоткрывавшего ее высокую грудь. (В продолжение всего танца) царевна делала самые разнообразные движения: она и опускалась, и вставала, глаза и открывала, и закрывала, то приостанавливалась, то двигалась. После паузы она вдруг принялась исполнять новые фигуры и с одним, и с несколькими мячами, заставляя их то летать в воздухе, то двигаться по земле. Наконец, она вместе с Чандрасеной и другими подругами несколько раз прошлась по сцене и заключила это шествие земным поклоном перед статуей богини. Затем с подругами вместе стала удаляться по направлению к женской половине дворца. Мое влюбленное сердце как бы провожало ее вместе с преданными ей служанками. Уходя, она опять подарила мне такой взор, что, казалось, сам бог любви ударил в меня своей (сильнейшей) лотосовой стрелой. Неоднократно многозначительно поворачивала она свое прелестное, как диск луны, лицо. Она, очевидно, желала удостовериться в том, дошло ли сердце ее, которое она мне посылала, по назначению или же оно возвращается обратно.

Сад пленённых сердец
 Продолжение рассказа Митрагупта

Меня же стал терзать бог любви, и в этом состоянии я вернулся домой, где Кошадас устроил мне роскошный прием, с ванной, угощением и прочим.

Вечером пришла к нам Чандрасена. Улучив момент, когда мы с ней остались наедине, она поклонилась мне в ноги. Затем она села рядом со своим возлюбленным, грациозно, с любовью прижавшись плечом к его плечу. Кошадас пришел в хорошее настроение и проговорил: «О длинноокая красавица моя! Пусть до конца дней моих ты будешь ко мне столь же милостива, как и теперь!» Я усмехнулся и сказал: «Друг мой! Это твое пожелание (не трудно исполнить). У меня есть волшебная мазь. Если она помажет ею себе глаза, то царевичу она будет представляться в виде обезьяны. Тогда он ее разлюбит и бросит за ней ухаживать». Она рассмеялась и обратилась ко мне, говоря: «Ты оказываешь мне, твоей покорной слуге, слишком большую милость. Ты в этом же перерождении хочешь лишить меня человеческого образа и превратить в обезьяну! Оставим это! Наше желание осуществится другим путем! Сегодня как раз на празднике, при исполнении священного танца с мячом, царская дочь увидала тебя, превосходящего своею красотой бога любви. Она сразу влюбилась в тебя. А бог любви, как бы из ревности, стал терзать ее свыше всякой меры. Я вижу, в каком она состоянии, и сообщу об этом деле своей матери, она же скажет ее матери, а царица скажет о нем царю. Увидев, в чем дело, царь отдаст тебе руку своей дочери. Тогда и царевич окажется у тебя в подчинении. Ведь божество предсказало такой оборот событий. Когда же царская власть будет в твоих руках, то царевич Бимаданван не будет в состоянии приставать ко мне, если ты этого не пожелаешь. Поэтому потерпи немного, поживи здесь дня три-четыре». При этих словах она поклонилась мне, обняла своего возлюбленного и удалилась. Мы же с Кошадасом принялись всячески размышлять по поводу сказанного ею, и в этих размышлениях прошла у нас почти вся ночь. Поутру я совершил обычные обряды и затем отправился гулять в парк, к тому самому месту, где накануне я испытал счастье увидеть впервые свою возлюбленную царевну. Туда же пришел и сын царя Бимаданван. Безо всякой гордости он стал со мною любезно разговаривать и посидел со мною некоторое время. Затем он пригласил меня к себе, провел в верхние комнаты и там устроил мне почетный прием, предложив то же кушанье, угощение, отдых и прочее, какими пользовался и сам.

Пока я спал и во сне сладостно вкушал счастье свидания и объятия моей возлюбленной, он приказал нескольким наиболее сильным из своих слуг связать мои толстые, сильные руки железными цепями. Я проснулся, и он сгоряча обратился ко мне так: «Горе тебе, злодей! Твои переговоры с негодной Чандрасеной подслушала через оконное отверстие девочка, которой я поручил следить за ней и донести мне. По ее словам, выходит, что несчастная царевна Кандукавати в тебя влюблена, что я должен буду тебе подчиняться и что, не смея тебя ослушаться, я уступлю Чандрасену твоему другу Кошадасу». При этих словах он посмотрел на одного из находившихся тут слуг и сказал: «Брось его в море!» Этот (отчего-то) так обрадовался, как будто ему досталось целое царство, и сказал: «Слушаюсь, царь!» — а затем исполнил его приказание. Очутившись в воде безо всякой поддержки, я стал двигать руками во все стороны, пока случайно не наткнулся на какое-то бревно. Я лег на него грудью и продержался при помощи его на воде весь день и всю следующую ночь. На рассвете я увидал какое-то судно. На нем оказались арабы. Они подобрали меня и доложили командиру корабля по имени Рамешу: «Мы вытащили из воды какого-то человека, крепко закованного в цепи, (он на вид так силен, что), наверное, может один сразу, в один момент, выдавить сок одной тысячи гроздей винограда!» Но в этот самый момент налетело на них какое-то военное судно в сопровождении целой флотилии маленьких лодок. Арабы перепугались. Между тем лодки, гнавшиеся за нами, как гончие собаки за вепрем, очень скоро догнали и окружили наше судно, и завязалась битва, в которой арабы стали терпеть поражение. Видя, что они в безвыходном положении и начинают терять мужество, я стал их ободрять и сказал: «Снимите с меня оковы. Я вот один уничтожу ваших врагов». Они послушались меня. Я взял лук, и из него посыпался со страшным свистом целый дождь стрел на вражеских матросов. Все они (получили ранения, и их) тела были превращены в бесформенную массу кусочков мяса. Подплыв тогда к вражескому кораблю, палуба которого была усеяна мертвыми телами, и причалив к его борту, мы перешли на него и нашли командира корабля одного, без матросов. Мы взяли его живым в плен. Он оказался не кем иным, как царевичем Бимаданваном. Когда я его узнал, ему стало стыдно. Тогда я сказал ему: «Видишь, какие шутки может сыграть над нами судьба». А торговцы-арабы стали испускать радостные клики «алла, алла!» и очень крепко связали его теми как раз цепями, которые были сняты с меня. Мне же они стали оказывать все знаки почтения. Между тем подул сильный противный ветер. Управлять кораблем стало невозможно. Ветром его отнесло вдаль и, наконец, прибило вплотную к берегу какого-то неизвестного острова. На нем мы надеялись найти сладкой питьевой воды, топливо и съедобных клубней, плодов и кореньев и потому сошли с корабля на глубоко в море уходившую, закругленную каменную косу. Выйдя на берег, я воскликнул: «Как прелестен склон этой горы, подножие ее еще прелестнее! Прохладная вода этого родника покрыта, как звездочками, цветочной пылью голубых и красных лотосов! Восхитительна картина этого леса, усеянного разноцветными гроздьями цветов». Взор мой снова и снова, все жаднее и жаднее всматривался в представившуюся картину, и я совершенно незаметно для себя поднялся на вершину горы и там очутился у какого-то небольшого озера с красноватою водою, к которой спускалась каменная лестница, сделанная из ярко блиставших рубинов; поверхность его была усыпана цветочной пылью лотосов. Я выкупался и съел несколько корешков лотоса, которые были сладки, как амброзия. Белые цветки лотоса пристали к моим плечам, когда я вышел из воды. На берегу я наткнулся на какого-то страшного демона-людоеда, который грубо закричал на меня: «Кто ты такой? Откуда ты родом?» Я нисколько не испугался и отвечал: «Дружище! Я благородный ариец! Из рук врага я попал в море, из моря — на корабль арабских купцов, с корабля — на эту прелестную пестрокаменную гору и тут случайно отдыхаю у этого озерка. Впрочем, желаю тебе быть здоровым!» На эти мои слова тот сказал: «Отвечай мне на вопросы! Если ты не ответишь, я съем тебя!» Я сказал: «Ладно, спрашивай!» После разговор наш продолжался в стихах:

Он: Где жестокость?

Я: В сердце женщины.

Он: Что полезно, что приятно

                         человеку женатому?

Я: Жена-хозяйка.

Он: Любовь, что это такое?

Я: Воображение только.

Он: Для кого нигде нет трудного?

Я: Для ума изобретательного.

Что это действительно так, доказывается судьбою Думини, Гомини, Нимбавати и Нитамбавати. Когда я это сказал, он попросил меня рассказать ему о том, каковы были эти женщины. Я для примера стал рассказывать историю о Думини.

Сад пленённых сердец
 Жестокосердная жена

«Существует страна, называемая Тригарта. Там жили когда-то три родных брата по имени Данака, Даньяка и Диньяка. Все они обладали большим, солидным состоянием. При их жизни случилось, что двенадцать лет подряд не было дождей. Хлеба засыхали на корню, овощи не давали плода, бесплодны стали и плодовые деревья, облака проходили без дождей, реки пересохли, от озер оставалась одна грязь, все горные потоки перестали стекать с гор, съедобные дикие клубни, корни и плоды стали редкостью. Умолкли рассказы, перестали справляться заветные празднества, умножилась порода воров, люди стали съедать друг друга, они превратились в блуждающие черепа, желтые, цвета журавлиных птенцов. Стаи высохших ворон перелетали с места на место. Опустели большие города, деревни, посады, поселки и тому подобное.

У упомянутых троих домохозяев сначала истощились все запасы хлеба, затем они по порядку поели коз, овец, буйволов, стадо коров, рабынь, рабов, детей, жену старшего и среднего брата и, наконец, (дожили до того дня, когда) постановили на завтра съесть жену младшего брата Думини. Но младший брат Диньяка не был в состоянии есть свою любимую супругу. В ночь накануне того дня, когда она должна была быть съедена, он вместе с ней бежал. На пути она устала, он взял ее на плечи и пошел, неся ее в глубь лесов. Мясом и кровью собственного своего тела он утолял ее голод и жажду. Неся ее далее на себе, он увидал валяющегося на земле какого-то человека, у которого были отрублены руки, ноги, уши и нос. Будучи жалостливым в сердце, он взял его также на плечи и снес в самую лесную чащу, где еще много было дичи и съедобных корнеплодов и клубней. Старательно устроив там шалаш, он прожил в нем (с женой и обезображенным калекой) довольно долгое время. Залечив его раны посредством масла из растения ингуди и других снадобий, он кормил его мясом и овощами наравне с собой. Когда же Думини, супруга Диньяки, заметила, что он откормился, растолстел и стал иметь (как бы) избыток жизненных соков, она, воспользовавшись отсутствием мужа, ушедшего на охоту за дичью, пристала к нему с предложением своей любви. Хотя тот ее и выбранил, однако она насильно заставила его отдаться ее любви. Вернулся муж и попросил у нее попить воды. Она отвечала: «Доставай сам, вода в колодце. У меня болит голова» — и бросила ему ведро с веревкой. Когда же он принялся доставать ведром воду из колодца, она подошла к нему сзади и пихнула в колодец. После того она взяла своего обезображенного калеку-любовника на плечи и стала переходить с ним из одной страны в другую, (выдавая его везде за своего мужа). Она приобрела славу верной жены и пользовалась всякого рода почетом и подарками. Наконец, по милости царя Авантийского она обосновалась (в его царстве) и стала жить в очень большом довольстве и богатстве. Между тем муж, (которого она бросила в колодец), был случайно найден проезжими купцами, которые искали воды. Они вытащили его. И вот однажды она видит его, бродящего в Аванти и просящего подаяния.

Тогда она говорит: «Вот тот злодей, который превратил моего мужа в калеку!» И она заставила не подозревавшего истины царя сделать распоряжение о том, чтобы праведник этот был подвергнут мучительной казни.

И вот Диньяка со связанными назад руками был сведен на лобное место. Но, очевидно, судьба давала ему еще продолжение жизни. Ничуть не падая духом, он говорит начальнику: «Пусть тот несчастный, которого я будто бы искалечил, скажет, что я в этом виновен! Тогда наказание мое будет налажено справедливо!» Начальник подумал: «Да отчего бы и не сделать этого?» Калека был приведен, и лишь только ему показали на этого (предполагаемого) преступника, он разрыдался и, будучи честный душой, рассказал про то, каковы были благодеяния праведника, и про то, какие злодейства совершила его лживая жена.

Разгневанный царь повелел за все ее злодейства искалечить ей лицо и назначить поварихой для собак. Диньяку же он осыпал своими милостями.

И вот почему на вопрос: «Что жестоко?» — я отвечаю: «Жестоко сердце женщины»».

Затем людоед попросил меня рассказать также и историю Гомини. Я стал рассказывать.

Сад пленённых сердец
 Образцовая хозяйка

«В стране Дравидской есть город по названию Канчи. Там жил сын некоего купца по имени Шактикумара, состояние которого исчислялось несколькими десятками миллионов. Когда ему должно было исполниться восемнадцать лет, он стал призадумываться. «Счастье невозможно в жизни без жены, — думал он, — как же мне поступить, чтобы найти себе добродетельную супругу?» Бывает случайное счастье с женой, найденной чужими, достойными доверия людьми, но он не считал (этот путь надежным и отправился искать себе подходящую жену). Под видом прорицателя он отправился странствовать по земле, взяв с собою зашитым в мешке некоторое количество риса в зерне. Родители везде показывали ему своих дочерей, потому что принимали его за прорицателя. Лишь только он встречал девушку подходящей касты, с подходящими на теле благоприятными признаками, он обращался к ней с такими словами: «Не можешь ли ты, дорогая моя, угостить меня кашей из этого риса?» В ответ на это его с насмешками выгоняли вон. Так он странствовал из дома в дом. Однажды он таким образом очутился в стране Шиби, в главном городе, расположенном на правом берегу реки Каверн. Там он увидел молодую девушку-сироту, которая вместе с родителями лишилась всего их большого состояния. Жила она в бедном доме, не имела денег, носила лишь несколько незначительных украшений, была на попечении своей воспитательницы, которая ее и вывела к нему. Рассмотрев ее внимательно, он пришел к следующему заключению: «Эта молодая девушка сложена пропорционально: все члены ее не слишком толсты и не худощавы, нет ни одного слишком длинного и ни одного слишком короткого, нет ни одного обезображенного (каким-нибудь недостатком) члена, и цвет ее кожи совершенно чист. На ее ступнях замечаются розовые пальчики и линии счастливых предзнаменований в форме ячменного колоса, лотоса, кувшина и прочих. Ее голени хотя и мускулисты, однако щиколотки не выдаются, и не видать жил; линия с ляжек образует овал правильной формы, колени едва виднеются, они как бы исчезают в полноте ее пышного тела. Ее седалище образует правильно закругленную, как колесо, линию, оно пропорционально разделено, и на каждой половине виднеется посредине по маленькому углублению. Кружок ее пупка едва заметен, он образует углубление на слегка выгнутой середине живота и прикрыт тремя красивыми складками. Ее красивые, пышные груди высоко вздымаются, и выпукло на них выдаются наружу два сосца. Ее ладони покрыты счастливыми линиями, знаменующими обилие денег, хлеба и многочисленное потомство. Ее красивые, выпуклые, тонкие ногти блестят, как драгоценные каменья на розовых, прямых, правильно круглых пальцах. Нежные руки ее, как две лианы, гладко спускаются с плеч, так что суставы на них не заметны. Ее тонкая шея красуется, как горлышко кувшина. Овал ее лотосоподобного лица разделен посредине красной полосой губ, снизу же оканчивается прелестным подбородком, как бы касающимся линии плеч. Круглые щеки ее полноваты и упруги. Нежные линии ее прелестных темных бровей слегка изогнуты и не касаются друг друга. Линии ее носа напоминают форму не вполне развившегося цветка тила. Ее большие глаза блистают тремя цветами — весьма темным (зрачка), белым (глазного яблока) и красным (его окружности); ласково, умно и спокойно смотрят они. Красивая форма ее лба походит на половину луны и обрамлена сверху рядом прелестных локонов цвета темного сапфира. Линии ее прелестных продолговатых ушей напоминают линии дважды свернувшегося стебля лотоса. Ее пышные, не слишком вьющиеся душистые волосы представляют собой одну сплошную массу ровного, темного как смоль цвета, которая даже на краях не имеет более бледного оттенка. Характер ее, (наверное), столь же безупречен, как и красота, однако я все-таки подвергну ее испытанию, — подумал он, — затем женюсь на ней. В таком деле нельзя поступать неосторожно. Иначе последует раскаяние за раскаянием». Так размышлял он, смотря на нее любующимся взором, и сказал: «Сумеешь ли ты, дорогая, из этого количества риса сделать кушанье и накормить меня?»

Тогда она вопросительно посмотрела на свою старую няню, потом взяла из его рук мешочек риса, отвела его на предварительно хорошо спрыснутое водою и выметенное место под навесом у дверей дома, посадила его на нем и подала воды для омовения ног. После того она взяла душистые (не совсем просохшие) зерна риса, рассыпала их на ровном месте и, несколько раз переворачивая на солнце, слегка просушила их. Затем она весьма осторожно принялась растирать их гладкой поверхностью круглой палочки, чтобы снять с зерен шелуху целиком, не раздробляя ее. Окончив (быстро) эту работу, она сказала няньке: «Матушка, такая шелуха нужна золотых дел мастерам, потому что посредством нее хорошо обчищаются драгоценные украшения. Продай ее и на полученные копейки купи несколько полен дров самой крепкой породы, не слишком сырых и не слишком сухих. И принеси мне также среднего размера горшок для варки и две чашки». Та сказала: «Хорошо» — и ушла. Тогда молодая девушка бросила рис в ступу, крепкую, из какубового дерева сделанную, не очень мелкую, кверху расширявшуюся, а также взяла большой, тяжелый, из кадирового дерева пестик, снизу обшитый листовым железом, кверху ровный с утончением посредине, и стала ловко и грациозно поднимать и опускать его, доставляя своей руке немалую работу. Несколько раз она размешивала пальцами уплотнявшийся слой зерна и принималась вновь его толочь. Затем она высыпала зерно на веяльное корытце и, потрясая его, выделила наверх оставшиеся еще в нем усы риса. После этого она вымыла его и, предварительно сотворив молитву гению кухонного очага, стала кипятить воду. Дав ей пять раз подняться, она бросила в нее рис. Когда зерна стали разбухать, но еще выделялись одно от другого, она дала им размякнуть настолько, что они стали несколько мягче цветочной почки.

Тогда она уменьшила огонь, покрыла горшок крышкой и вылила через нее из горшка рисовый отвар. В оставшийся рис она опустила ложку и в продолжение некоторого времени размешивала его, пока он весь не оказался равномерно сварившимся. Тогда она опрокинула горшок и (высыпала рис в чашку). Не совсем еще перегоревшие дрова она обдала водой, затушила и превратила в уголь, который и послала (сразу) продать торговцу, сказав няне: «За это ты получишь несколько копеек и купишь на них немного овощей, немного топленого коровьего масла и зерен мироболана и тамаринда, сколько бы там ни пришлось получить (за эти деньги)». Все это нянька исполнила. Из принесенных материалов девушка приготовила несколько острых приправ к рису. Затем, так как и рис, и отвар находились в двух новых чашках, стоявших на влажном песке, (и были очень горячи, она, чтобы окончательно их приготовить, сначала) охладила их легким ветерком посредством веера, затем посолила и подушила запахом благовонного курения и таким образом окончательно приготовила. Зерна же мироболана она растолкла, приготовила из них ароматный порошок, придала ему (еще) запах лотоса и через посредство няньки пригласила гостя перед обедом взять ванну. Нянька, которая предварительно сама взяла ванну, подала ему душистую мазь из мироболанового порошка. Он как следует выкупался и надушился. Окончив омовение, он сел на скамеечку, поставленную на месте, которое сначала было для того спрыснуто водою и выметено. Перед ним лежал большой ярко-зеленый лист, снятый с банановой пальмы, росшей тут же перед домом; верхушка от него была отрезана, и на нем стояли две чашки — (одна с рисом, другая с отваром). Он уже протянул пальцы к сочному (рису), но приостановился, она сама (стала ему служить). Сначала она подала ему (приготовленный ею горячий) жидкий отвар. Он напился и сразу же приободрился, усталость с дороги прошла, все тело покрылось легким потом. Затем она подала ему рис, положив его двумя полными ложками (на зеленый лист, лежавший перед ним). К нему она подала жидкий соус и приправы. После того она подала ему кислого молока, смешанного (с медом) и розовым маслом, и в заключение прохладительное блюдо из сыворотки с рисовым экстрактом; он был совершенно сыт. Немного рису еще оставалось. Тогда он попросил пить. Она полным потоком налила ему питьевой воды, которая хранилась у нее в новом кувшине и была надушена курением алоэ, ароматом свежих бегоний и благоуханием вполне распустившихся лотосов. Он поднял надо ртом кружку и стал вливать в себя эту прозрачную воду до тех пор, пока она не дошла у него до горла (при этом все пять чувств его испытывали своеобразное наслаждение): глаза его покраснели, и на ресницах выступили неправильными рядами капли холодных слез; слух его приятно внимал потоку вливавшейся через рот воды; по его гладким щекам пробежало содрогание, как от ощущения при соприкосновении с чем-то приятным; ноздри расширились, чтобы жадно вдыхать сильнейший поток аромата; необыкновенная сладость воды заставляла его язык, приподнимаясь, причмокивать. (Она предложила ему выпить еще кружку), но он знаком головы отказался. Тогда она в другой кружке подала ему воды для полоскания рта, а старая няня убрала все остатки обеда и (приготовила гостю отдохнуть). На месте, вымытом водой, смешанной со свежим коровьим пометом, лоснившемся светло-коричневой, гладко-убитой поверхностью своей, она разостлала свою собственную старую одежду, и он, (расположившись на ней), заснул.

(Будучи как нельзя более удовлетворен сделанным испытанием), он сочетался с ней браком согласно законам (своей религии) и взял ее в свой дом. Но это не помешало ему, не испросив ее согласия, привести на женскую половину еще и другую женщину, которая (до того) была профессиональной гетерой. И ее она приняла в дом радушно, как дорогую подругу. Мужу она была предана, как божеству, и никогда не уставала ухаживать за ним.

Все обязанности по хозяйству она исполняла неукоснительно. Так как ее внимательности и любезности не было конца, прислуга охотно ее слушалась. (В конце концов) она своими талантами покорила мужа, так что он поставил весь дом в зависимость от ее воли. Так как жизнь и здоровье его были в ее руках, то все цели его жизни, (его материальное благосостояние, его семейное счастье и его религиозные идеалы) осуществлялись в жизни (согласно с ее желаниями).

Итак, вот почему я отвечал на твой вопрос о том:

Что приятно, что полезно

Человеку женатому?

— Полезны и приятны

Таланты женщины-хозяйки».

Затем по просьбе того же демона-людоеда я рассказал ему историю (о замужестве) девицы Нимбавати.

Сад пленённых сердец
 Каприз любви

«В стране Суратской есть большой приморский город Валаби. Там жил богатый судовладелец по имени Грихагупта, состояние которого равнялось богатствам бога Куверы, владыки всех сокровищ. У него была дочь по имени Ратнавати. И вот какой-то молодой купец по имени Балабадр, возвратясь из путешествия из страны Мадумати (стран мусульманских), взял ее замуж. Но в самую свадебную ночь, когда молодые остались наедине и он (сразу слишком резко) стал домогаться любовных наслаждений, она вспылила и отказала ему. Он же после того сразу почувствовал к ней отвращение. Он не захотел даже с ней встречаться и прекратил посещения дома ее родителей из стыда перед ними. Все уговоры его друзей не могли заставить его изменить эти отношения. Она же была несчастна, над ней издевались как свои, так и чужие, называя ее не Ратнавати, а Нимбавати, (что значит «колючка»). Прошло некоторое время, и она стала горько раскаиваться в своем поступке.

Однажды, когда она сидела в раздумье о том, какая ее ожидает судьба, пришла к ней старая монахиня, которую она любила, как мать, и принесла ей несколько оставшихся от приношения богам цветов. Перед ней наедине Ратнавати стала жаловаться на свою судьбу и рыдать. Слезы жалости показались также в глазах монахини. Она всякими способами старалась ее успокоить и спросила наконец о причине ее горя. Тогда та, стыдясь важности своего проступка, с усилием проговорила следующее: «Мать моя! Зачем мне все тебе рассказывать! Скажу только одно: если замужняя женщина несчастна, особенно женщина, дорожащая своей честью, то это для нее живая могила. Например, я: начиная с матери, все родные не смотрят на меня иначе, как с презрением. Сделай что-нибудь такое, чтобы они изменили свое отношение ко мне. Иначе я положу конец этому бесцельному моему существованию. Но, пожалуйста, не разглашай никому этой тайны, пока я еще жива». При этих словах она упала к ее ногам. Монахиня подняла ее, сама расплакалась и сказала: «Дитя мое! Не принимай таких внезапных решений. Я в твоем распоряжении. Пока я тебе буду нужна, я не буду служить никому другому. Если жизнь действительно до такой степени тебе опротивела, то ты можешь удалиться в монастырь и под моим руководством отдаться посту и молитве в целях достижения блаженства в будущей жизни. Ведь ясное дело, что твое несчастье есть результат какого-нибудь проступка, совершенного тобою в одном из прежних твоих перерождений. Иначе нельзя себе объяснить, что ты, будучи одарена такою красотою, такими нравственными качествами и столь благородным происхождением, тем не менее возбуждаешь чувство отвращения в своем муже! Но нет ли у тебя самой какого-нибудь плана для исцеления мужа твоего от вражды к тебе? Если есть, скажи мне. Ты ведь всегда была очень сообразительна».

Тогда она опустила голову и простояла несколько времени в неопределенном раздумье, затем вздохнула с глубоким и сильным чувством и сказала: «Матушка! Муж ведь единственное божество для жены, в особенности для верной жены. Поэтому нужно было бы сделать что-нибудь такое, что поставило бы меня в такое положение, чтобы я могла проявить полнейшее к нему послушание. (И вот, что я придумала.) Рядом с нами живет купец (по имени Нидипатидатт); по благородству своего происхождения, по своему богатству, по своей близости ко двору он превосходит всех старейшин города. Его дочь по имени Канакавати очень походит по внешности на меня, она — моя подруга, очень мне преданная. С нею вместе, разодевшись вдвойне лучше против обыкновенного, мы расположимся на верхней террасе их дома. Ты же постарайся как-нибудь привести к этому дому мужа моего, сказав, что мать моей подруги очень хочет его видеть. Когда он вместе с тобою подойдет к самому дому, то я представлюсь как будто заинтересовавшейся и заигрывающей с ним и брошу в вашу сторону мячом. Ты его поднимешь, отдашь ему в руки и скажешь: «Сын мой! Это Канакавати, подруга твоей жены, дочь главы здешней гильдии купцов, которого зовут Нидипатидатта. Она страшно осуждает тебя за твою историю с Ратнавати, находит, что ты безжалостен и непостоянен. Поэтому этот мяч есть вещь, принадлежащая врагу, и ты обязан ее вернуть». Услышав это, он, наверное, поднимет голову кверху и, увидав меня, примет меня за мою подругу. Когда я, подняв кверху сложенные ладони, буду просить его вернуть мяч, он вернет его после многократных моих просьб; при этом некоторый интерес ко мне (западет в его сердце). После такого начала страсть его будет развиваться, и тогда нужно будет устроить дело так, чтобы он назначил мне свидание и, взяв меня с собою, бежал в другую страну».

Монахиня радостно одобрила этот план и стала приводить его в исполнение. В результате Балабадр был проведен за нос старой монахиней и, будучи убежден, что имеет дело с Канакавати, ночью, в непроглядную тьму, взяв ее вместе с ее драгоценностями, деньгами и украшениями, бежал из города. Монахиня же стала распространять слух, будто Балабадр ей накануне сказал: «Я был неправ в том, что без основания бросил Ратнавати, оскорбил ее родителей и не слушался советов моих друзей. Теперь, если я вновь с ней сойдусь, мне будет стыдно оставаться в том же городе». — «Наверно, он увел ее в другое место. Впрочем, все скоро разузнается!»

Слух такой дошел до ее родни, и она не стала делать особых усилий, чтобы ее найти. Ратнавати по пути наняла служанку, которая несла дорожный провиант и прочее имущество. С нею вместе они прибыли в город Кетак. (Тут Балабадр занялся торговлей. Будучи по природе) ловким купцом, он, начав с незначительным капиталом, в скором времени нажил большое состояние и занял положение в числе первейших граждан города. Дело его требовало большого количества служащих, которые все жили в его доме. Однажды он сильно выбранил ту служанку, с которой они впервые прибыли в этот город. «Ты не работаешь, — кричал он, — воруешь на глазах и дерзишь!» В прежнее время она пользовалась доверием своих хозяев и знала тайну, (заставившую их переехать в этот город). Теперь она рассердилась и стала разглашать ее отчасти и (на стороне). Слух о ней дошел и до начальника городской полиции, человека корыстного. Он явился в совет городских старейшин и стал перед ними выказывать сильное возмущение. «Этот Балабадр — преступник! Он украл и увез Канакавати, дочь Нидипатидатта, и после того поселился в нашем городе! Следует конфисковать все его имущество, и нечего вам возражать против конфискации!» Балабадр перепугался, но Ратнавати его успокоила. «Не бойся, — сказала она ему, — скажи, что это вовсе не Канакавати, дочь Нидипатидатта, это — Ратнавати, родом тоже из Валаби, дочь Грихагупта. «Я взял ее с согласия ее родителей и женился на ней законным путем. Если вы мне не доверяете, пошлите разведчика к ее родителям». Балабадр так и сказал. Гильдия местных купцов за него поручилась. Он оставался на свободе до тех пор, пока Грихагупт не получил письма из города Кетака и не узнал из него о случившемся. Тогда он прибыл в этот город, был весьма обрадован (согласием, установившимся между) его дочерью и зятем, и увел их обратно (в родной город). Увидев, таким образом, что он принимал Ратнавати за Канакавати, Балабадр, однако, не изменил своего к ней отношения, и оказалось, что он очень любит ее. Оттого я и говорю: «Любовь есть какой-то каприз воображения».

После этого демон-людоед спросил меня про историю Нитамбавати, и я стал ее рассказывать.

Сад пленённых сердец
 Пройдоха

«В Сурасенском царстве есть город, называемый Матура. Там проживал некий молодой человек благородного происхождения, большой любитель продажных женщин и всяких художеств. В делах своих друзей он любил на свой риск затевать и разжигать всякие ссоры, и потому беспощадная молва наложила на него прозвище Калахакантак, то есть «Заноза». Однажды ему случилось увидать в руках приезжего художника картину. На ней изображен был портрет молодой женщины. Достаточно было одного взгляда на этот портрет, чтобы свести с ума нашего Калахакантака. Тогда он обратился к художнику с такими словами: «Любезный друг! Мне представляется тут (в чертах написанной тобою женщины) какое-то противоречие. Такие формы редко встречаются между женщинами хорошего класса, между тем манеры указывают на благородство происхождения. Цвет лица бледен, но тело такое, что оно, очевидно, не испытывало счастья слишком усердных любовных наслаждений. Выражение лица у нее гордое, недоступное. Между тем муж ее не находится в отсутствии. Она не носит волос, заплетенных в одну косу, и прочих отличий жены, ожидающей возвращения мужа. Кроме того, у нее на боку я вижу вот этот знак — (след ногтей от недавних объятий). Поэтому это должна быть замужняя женщина, жена какого-нибудь старика-купца, не очень хорошо сохранившегося. Она страдает физической неудовлетворенностью. У тебя большой талант. Ты писал (не шаблонно), писал, что видел (реалистически)». Тот поблагодарил его и сказал: «Это правда. Когда я был в городе Уджаини, столице царства Авантийского, я встретил там жену богатого купца Анантакирти. Ее звали Нитамбавати, то есть «Обладательница красивых форм», что и соответствовало действительности. Я был поражен ее красотой и потому написал ее портрет».

Услышав это, он сразу воспылал к ней страстью и, захотев непременно ее увидеть, переехал жить в Уджаини. Выдав себя за прорицателя, он под этим видом проник в ее дом и увидал ее. После того любовь еще сильнее забушевала в его сердце. (Но так как нужно было жить в чужом городе), он попросил у городского совета старейшин место сторожа на кладбище и получил его. Тут в его пользу поступали саваны, в которые бывали завернуты мертвые тела, и другие (кое-какие доходы), которые он стал преподносить одной монахине по имени Архантике. Через ее посредство он сделал тайное предложение Нитамбавати (изменить своему мужу). Но она была этим возмущена и резко отказала. Узнав к тому же от монахини, что она честная женщина и что соблазнить ее будет не легко, он тайком стал наставлять свою посланницу: «Сходи еще раз к этой купчихе и, когда ты останешься с ней наедине, скажи ей, что такому человеку, как я, дорого только спасение души. — «Он видит все недостатки мирского бытия и проводит все свое время в сосредоточенном размышлении. Возможно ли, чтобы такой человек стремился заставить верную жену забыть о своем долге? Какая несообразность! Он хотел только испытать тебя. Он знал, что ты очень богата, божественно красива и молода, и он хотел лишь узнать, доступна ли тебе измена, которую другие женщины в твоем положении совершают легко. Я очень рада, что ты оказалась такою непорочною. Но теперь я желала бы видеть тебя имеющею потомство. Между тем муж твой одержим каким-то злым духом, он чахоточный, слабый, не способен произвести потомство. Никогда ты не будешь иметь детей, если не употребишь каких-нибудь средств для исцеления его. Поэтому прошу тебя сделать следующее. Приходи тайком в сад. Я же приведу туда колдуна, знающего заговоры. Не открывая ему вовсе своего лица, ты положи одну ногу ему на руку, и он ее заговорит. Тогда ты сделай вид, что ты разнервничалась от желания любви, и ударь этой ногой твоего мужа в грудь. После этого в нем мощно разовьется самый основной сок жизни, и это сделает его способным произвести здоровое потомство. И будет он тогда ухаживать за тобой, как за богиней. Опасности же тут никакой быть не может». — Когда же ты ей это скажешь, она, наверное, согласится. Ночью ты проведешь меня в сад, а затем приведешь туда и ее. Если ты все это исполнишь, то окажешь мне этим большую услугу».

(Монахиня сходила к Нитамбавати и) заставила ее согласиться (с предложенным планом). В высшей степени обрадованный Калахакантак проник в следующую же ночь в сад, куда старанием монахини была приведена Нитамбавати. И вот в тот момент, когда он дотронулся до ее ноги, он быстро сорвал с нее золотой браслет и слегка царапнул ее ножом у основания ее ляжек. Затем он убежал с величайшей поспешностью. Тогда она основательно перепугалась, стала упрекать себя за глупое поведение, а монахиню была готова растерзать. Рану ей пришлось обмыть тут же в домашнем пруду и перевязать тряпкой. Под предлогом, что он трет ей ногу, она сняла золотой браслет и с другой ноги и пролежала в уединении три или четыре дня, не вставая с постели.

Между тем этот пройдоха пришел с ножным браслетом, который был им сорван, к Анантакирти и предложил ему купить его. Но тот, увидев его, сказал: «Да ведь это браслет моей жены! Каким образом попал он к тебе?», — и, не получая никакого ответа, стал настойчиво повторять тот же вопрос. Наконец он ответил определенно, что даст требуемое указание только в присутствии (членов) купеческой гильдии. Тогда Анантакирти велел жене прислать оба своих ножных браслета. Она же, сгорая от стыда и смущения, отвечала: «Сегодня ночью я вышла в сад, чтобы освежиться, и там потеряла один из браслетов, который очень слабо держался на ноге. Я его искала и днем сегодня, но не могу найти. Но вот другой». С этими словами она бросила ему оставшийся золотой браслет.

Тогда Анантакирти, представив его (в качестве доказательства), обратился в купеческое собрание. Вызванный туда шельмец отвечал на допрос очень почтительно следующее: «Вам ведь известно, что я по вашему же назначению караулю кладбище отцов ваших и живу с дохода от этой должности. Предполагая, что воры, боясь встретить меня днем, могут прийти ночью (обокрасть и потом) сжечь мертвые тела, я иногда ночую на кладбище. И вот намедни я увидел женщину в черной одежде, которая силилась стащить с костра наполовину обгоревшее мертвое тело. Предполагая в ней воровку, я ее схватил. Она сопротивлялась, и тут в суматохе я случайно задел ее кинжалом по ляжке выше колена. Соблазненный ценностью (золотых браслетов на ее ногах), я сорвал один из них. Когда это случилось, она быстро убежала от меня. Вот откуда у меня браслет! Решение же моей участи в ваших руках!»

Обсудив это дело, собрание единогласно решило, что она ведьма. Муж изгнал ее из дома. Она (скиталась без пристанища), сильно горевала и решилась наконец умереть. Привязав себе на шею веревку, она ночью пришла на то самое кладбище, где караульщиком был пройдоха Калахакантак. Тут он удержал ее и стал лестью склонять ее на свою сторону. «Красавица, — говорил он, — твоя краса свела меня с ума. Чтобы овладеть тобою, я через посредство монахини придумывал всякие планы. Но ни один не удался. Тогда я наконец прибег к этому способу. Иного исхода у меня не было. Прости меня, твоего покорного раба. Пока я жив, ты будешь единственной моей женой». При этих словах он несколько раз падал к ее ногам, всячески старался примирить ее с собой, и, так как иного выхода не было, она ему подчинилась.

Вот почему я отвечал тебе: «Находчивость спасает из трудного положения».

Сад пленённых сердец
 Заключение

Выслушав эти рассказы, демон-людоед преклонился передо мною. В этот самый момент попадали с неба жемчужины величиною с вполне развившуюся почку лотоса вместе с каплями воды. «Что это такое?» — подумал я и поднял глаза кверху. Я увидел другого демона, который тащил отбивавшуюся от него какую-то женщину. «Как смеет этот бесцеремонный демон тащить к себе женщину против ее воли?» — С этой мыслью (я хотел освободить ее), но, не будучи в состоянии подняться на воздух и не имея оружия (ничего не мог поделать и только) сокрушался. Но союзником мне явился первый демон-людоед. Он крикнул ему: «Стой, стой! Куда ты ее тащишь?» Ругаясь, поднялся он на воздух и схватился с ним. Тот, рассвирепев, забыл о женщине, которую держал в руках, и выронил ее. Я же смотрел вверх, распростер руки и поймал ее, когда она летела с неба на землю, как пучок цветов с райского дерева. Закрыв глаза, она дрожала. Я держал ее, ощущение соприкосновения со мною приятно поразило ее, и содрогание пробежало по всему ее телу. Не выпуская ее из рук на землю, я стоял. Между тем оба демона стали наносить друг другу удары камнями, поднятыми на вершине горы, и целыми деревьями, вырванными там же вместе с корнями. Наконец ударами кулаков и ног они умертвили друг друга. Тогда я положил свою ношу на берегу озера на самое мягкое, песчаное место и подостлал под нее нарванные тут же цветы. Внимательно и с интересом рассмотрев ее, я узнал в ней царевну Кандукавати, единственную страсть моей жизни. Я принялся ее успокаивать. Она вскользь на меня посмотрела и узнала меня.

Тогда она сказала: «Владыка мой! Как только я впервые увидала тебя на том Празднике мяча, во мне вспыхнула любовь к тебе, а затем моя Чандрасена рассказами о тебе утешала меня. Когда же я узнала, что ты был брошен в море по приказу Бимаданвана, преступного моего брата, я тайком от подруг и служанок покинула дом и пришла в городской парк, чтобы там покончить с собой. Там (увидал меня и) влюбился в меня этот противный демон. Когда я в испуге отвергла его предложения и хотела бежать, он побежал за мной и схватил меня. Но вот тут (к счастью), он прикончил свои дни. Я же по воле судьбы упала как раз к тебе на руки, в руки того, кто является владыкой жизни моей! Спасибо тебе!»

Выслушав ее слова, я вместе с ней покинул берег и сел на корабль. Корабль отчалил, ветер был попутный и прибил нас к самому городу Дамалипта. Мы без труда спустились на берег. Тут встречены мы были плачем и воплем народным и услышали такие разговоры: «Тунгаданван, старый царь Сухмийский, потерял и сына, и дочь. Других детей у него нет. Поэтому он отправляется отсюда, чтобы на святом берегу реки Ганги путем голодовки покончить жизнь. Вместе с ним хотят умереть преданные ему городские старейшины, у которых нет теперь другого царя!» Но я (пришел к царю), рассказал ему все, что случилось, и вручил ему обоих его детей. Властитель Дамалипты был очень обрадован и сделал меня своим зятем. Его сын был мне подчинен. По моему приказу он перестал и думать о Чандрасене, она как бы для него умерла, и Кошадас на ней женился. После всего этого я явился сюда (с войском), чтобы оказать союзническую помощь царю Синхаварману, и тут переживаю радостный праздник, так как вижу тебя, моего владыку!


Выслушав это, царь Раджавахана сказал: «Удивительна твоя судьба, но и дела твои хороши и сообразны с обстоятельствами». Затем он улыбнулся, причем показал свои белые зубы, и обратил свое веселое, открытое лицо на Мантрагупта. Но у того приключилось несчастье с губами. В порыве страсти его любимая супруга укусила их, и он, страдая, слегка прикрыв лотосоподобной рукой лицо свое, стал рассказывать свои приключения, избегая при этом произносить губные звуки.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МАНТРАГУПТА

Сад пленённых сердец
О сын царя царей! Я также стремился разузнать о твоей судьбе, после того как ты через отверстие в земле спустился в подземное царство. Случайно как-то раз я забрел в страну Калинга. Там, в некотором отдалении от главного города, есть особое кладбище, где происходит сожжение тел умерших горожан. Возле него, под большим лесным деревом, я устроил себе на земле ложе из свежих, сочных его побегов, присел и, когда сон стал смежать мои глаза, лег спать. Спустилась тьма, как шапка волос на голове черной ночи. Задвигались ночные тени. Закапала роса. Все существа попрятались по своим обиталищам. Установилась очень холодная ночь, и вдруг, когда сон уже стал ласкать мои глаза, внимание мое привлек к себе дошедший до моего слуха шепот, раздавшийся посреди чащи лесных ветвей. Перешептывались между собою страшно перепуганные лесной демон и его супруга. «Как смел, — говорили они, — этот волшебник, эта негодная дрянь, помешать нам и давать нам поручения в то время, когда мы оба, мучимые неудержимой страстью, собирались наслаждаться взаимной любовью. О, пусть явится кто-нибудь другой, человек ничем не ограниченной силы, и сокрушит волшебную силу этого негодного кудесника». Когда я это услышал, во мне разгорелось любопытство. «Что это за волшебник, — подумал я, — какая у него сила? Какое поручение будет исполнять этот демон?» Я встал и пошел в ту сторону, куда отправился демон.

Пройдя некоторое расстояние, я увидел какого-то человека, тело которого было густо увешано дрожавшими на нем, сделанными из человеческих костей украшениями. Вместо благовонной мази оно было покрыто древесной золой. На голове у него была шапка зигзагообразно сплетенных волос. Возле него горел огонь. Он вспыхивал языками пламени, по мере того как им охватывались все новые поленья разной породы дров. Казалось, то сверкали глаза лесных демонов во тьме лесной чащи. Левой рукой волшебник все время бросал в огонь производившие треск масличные семена сезама, горчицы и другие. Перед ним стоял демон с руками, сложенными в просительной форме, и говорил: «Скажи, что делать! Отдай приказания!» И он — злодейская душа — приказал следующее: «Ступай на женскую половину царского дворца и доставь сюда из ее спальни царевну Канакалеку, дочь Кардана, царя Калингского».

Демон немедленно исполнил приказание и (доставил царевну). Она страшно дрожала, рыдания раздирали ей горло, сердце трепетало в отчаянии, беспрестанно вскрикивала она: «О мой отец! О моя мать!» Венок цветов на ее голове завял и рассыпался, рубашка была изорвана. Схватив ее за пышные волосы, волшебник поднял наостренный на камне меч и хотел уже отсечь ей голову, но в этот момент я вырвал из его рук этот самый меч и отрубил им его же голову. Я спрятал ее вместе с шапкой волос в дупле росшего вблизи старого большого дерева.

Увидав все это, демон был страшно обрадован. Он как бы исцелился от большого горя и рассказал следующее: «О благородный ариец! Мне до такой степени досаждала эта дрянь, что сон никогда и не прикасался к глазам моим. Он грозил мне, пугал, давал неисполнимые поручения! Поэтому ты, (убив его), совершил самое благое дело, ты показал себя источником всякого добра. В благодарность за то, что ты отправил этого негодяя в подземное царство бога Ямы, чтобы он там испытал адские пытки, за это я с радостью исполню какое-нибудь твое поручение. Ты одновременно источник и милосердия, и беспредельного мужества! Приказывай! Нечего терять время!»

Тогда я дал ему такое поручение. Я сказал: «Друг мой! (То, что я сделал, — пустяк, благодарности за это никакой не нужно!) Такое уж правило поведения всех порядочных людей. На какой-нибудь пустяк они не обратят никакого внимания. Но если ты против этого ничего не имеешь, то, прошу тебя, доставь царевну домой. Она не заслужила своих мучений. Между тем стройное тело ее согнулось, как сильно изогнутый шест. Недостойный волшебник этот страшно ее измучил! Другого поручения у меня для тебя нет! Не чем иным, как исполнением этого дела, ты не можешь так обрадовать мое сердце».

Когда царевна услышала это, ее глаза забегали, — ее большие, как бы вплоть до голубого лотоса, заложенного за вершину уха, растянутые глаза. Она смотрела ими несколько вкось и исподлобья. Нежные брови ее, красиво изогнутые, как лук дельфинознаменного бога любви, заколебались грациозно и томно, как две танцовщицы на сцене ее лба. Покрасневшая поверхность ее щек дрожала. И стыд, и страсть боролись в ней и попеременно ею овладевали. Отвернув в сторону лотосоподобное лицо свое, она кончиком ноги, на которой блестели, как лучи луны, закругленные ногти, (нервно) царапала землю. Ее розовые, как кончики побегов, уста заколебались. Слезы радости лились потоком из ее глаз. Как масса капель мелкого дождя, они, падая на ее грудь, размазывали красную сандаловую мазь на ней. Однако ее как бы высушивал легчайший ветерок ее дыхания, исходивший из глубины ее уст и быстро скользивший прямо в сердце, как ловко попадающая в цель стрела бога любви. При этом она показывала ряд белых зубов, которые испускали как бы волны белого света. Голосом, сладостным, как пение кукушки, она проронила следующие несвязные слова: «О благородный ариец! Зачем ты вырвал меня из рук смерти, чтобы бросить в море любви, где гуляют, приводимые в движение ветром страсти, волны муки любовной? Прими меня хотя бы за пылинку на лотосоподобных ногах твоих! Я припадаю к твоим стопам! Если у тебя есть (хоть капля) сострадания ко мне, то сделай отличие между мною и обыкновенным просителем, (приходи ко мне!) Если же ты боишься, что тайна на женской половине нашего дворца не будет сохранена и присутствие там для тебя представляет опасность, то этого нет. Подруги мои и служанки в высшей степени мне преданы. Они уж постараются о том, чтобы никто об этом не узнал».

Тут бог любви натянул тетиву своего лука до самого уха и безо всякой жалости ударил мне стрелой прямо в сердце. Я оказался закованным в черные железные цепи ее вкось на меня бросаемых взглядов. Тогда я посмотрел в лицо демону и сказал ему: «Если я не исполню того, что мне предлагает эта, обладающая правильно закругленной формой седалища красавица, то бог любви, дельфинознаменный, моментально приведет меня в ужасное, неописуемое состояние. Поэтому доставь меня вместе с этой, имеющей глаза молодой лани царевной в ее дворец!»

Ночной демон так и сделал, и я был доставлен им в жилище царевны, которое (своими высокими, светлыми теремами) блистало, как масса серых осенних облаков. Там я некоторое время постоял в указанной ею комнате и все время устремлял свои глаза в сторону ее лица, которое (освежало меня), как свет луны. Подруги ее спали безмятежно, но она легким толчком руки разбудила некоторых из них и предупредила их о том, что произошло. Те подошли ко мне, поклонились мне в ноги и шепотом, с глазами, затуманенными потоком слез, начали говорить, так что, казалось, зажужжали пчелы, сидевшие на кончике тычинок тех цветов, из которых были сплетены венки на их головах: «О благородный ариец! — говорили они. — Твоя мужественная энергия превосходит силу света самого солнца. Только благодаря тому что царевна наша попалась тебе на глаза, только поэтому избегла она смерти. Перед священным жертвенником, на котором горит огонь любви, она отдана тебе в жены наивысшим из первосвященников — богом любви. О ты, обладающий лотосоподобными глазами! (Надейся на) ее сердце! Оно постоянно и твердо, как каменное подножие алмазной скалы. Укрась его удивительной драгоценностью — центральным большим самоцветным камнем любви твоей! Пусть ее высокая грудь исполнит свое назначение, подвергаясь крепким объятиям достойного мужа». После этих в высшей степени любезных слов ее подруг цепи любви, которые сковали мое сердце, стали связывать меня гораздо крепче. Она отдала свое тело в мою власть, и я насладился ею.

Но вот по прошествии некоторого времени (наступила весна). В это время сердца людей, живущих далеко от своих возлюбленных жен, томятся от разлуки. Подобно тому как на лбу у людей красуется прелестный значок касты, нарисованный сандаловой краской, так на фоне лесов стало выделяться цветущее дерево тилака, и жадные пчелы, летая по его цветам, до истощения использовали на них густую цветочную пыль. Подобно тому как царь имеет желтый зонт как знак своего достоинства, так и веселый бог любви является в эту пору в сопровождении совершенно распустившихся желтых цветов карникара. Дует южный ветер со стороны Малабара и своими порывами срывает с манговых деревьев цветочные почки вместе с сидящими на них пчелами. Подобно тому как музыка на войне указывает на начало сражения, так и увлеченные сладостным пением кукушки влюбленные женщины готовы были приступить к бою любви. В сердцах даже скромных девушек поселялась страсть, заставлявшая их забыть о стыде. Подобно тому как учитель, танцуя, заставляет стройные тела женщин исполнять разнообразные грациозные пляски, так свежий ветер, скользивший по сандаловым рощам Малабара, приводит тогда всякого рода вьющиеся лианы в красивое колебание. В такое время царь Калингский вместе со штатом своих жен, вместе с дочерью, а также вся городская знать переселились на берег моря и там в лесу в течение тринадцати дней (полумесяца) весело проводили время, увлекаясь всякими удовольствиями. (В этом лесу веяло прохладой), так как лучи солнца своею массой в него не проникали, согнувшиеся лианы, по которым летала масса пчел, своими конечными почками касались берега, а прибой волн морских обдавал его настоящим дождем из капель морской воды. Здесь царь отдался всецело своей страсти и удовольствиям, (всякие дела были оставлены), пение, музыкальные представления и собрания непрерывно следовали одно за другим, чувственные игры со множеством женщин увлекали его своим безудержным проявлением страсти.

Однако этим удобным случаем не замедлил воспользоваться царь Андрский, Джаясинх. Он неожиданно подплыл на кораблях с большим войском и взял царя Калингского в плен вместе с его женами. Была также уведена в плен вместе с подругами моя возлюбленная Канакалека с испуганно бегавшими глазами. Меня стал жечь огонь неудовлетворенной страсти. Я перестал даже думать о пище, думал только о ней, тело мое (исхудало, и я) стал выглядеть очень плохо. Мне в голову приходили такие мысли: «Попала в плен дочь царя Калингского, вместе с отцом и матерью она в руках врага. Царь Андрский не устоит перед ней и, наверное, захочет взять ее в жены. Она же на это не пойдет. Она немедленно примет яду и умрет. А если это случится, то бог любви и мне не даст оставаться в живых. Какой может быть из этого выход?»

В это время случилось мне увидеть одного брамина, прибывшего из столицы Андрского царства. Я от него услыхал такой рассказ: «Натешившись над пленным царем путем оскорблений и пыток, Джаясинх намеревался убить его, но, когда рассмотрел его дочь Канакалеку, в нем вспыхнула к ней страсть, и он оставил царя Кардана в живых. Царевна же эта стала одержима каким-то бесом и не выносит присутствия мужчины. Чтобы изгнать беса, царь пригласил целое собрание волхвов, но результата никакого не получилось!» Это известие обнадежило меня, (и я поступил следующим образом). Я вернулся (к кладбищу), возле которого я прятал в дупле старого дерева снятую с убитого мною волшебника шапку волос, взял ее, надел на себя, устроил себе одежду, сшитую из старых тряпок, покрывавшую все тело, (приобрел таким образом внешний вид странствующего учителя-волшебника) и пригласил к себе нескольких учеников. Они были мною весьма довольны, потому что я всякими чудесами сильно привлекал к себе сердца населения и получал от него пищу, прислугу и прочее.

Постепенно продвигаясь, я в несколько дней достиг столицы Андрской. В некотором от нее расстоянии находится большое озеро, по величине напоминающее море; на нем красуются вереницы водяных птиц, стаи гусей пожирают на нем массу лотосовых листьев, из них выпадают кусочки белых цветов лотоса, которые придают водяной поверхности серо-пестрый оттенок. В лесу, на берегу этого озера, я расположил свой стан. Я искусно обманул все население города, привлекая его сердца на свою сторону разными деяниями, рассказы о которых распространялись моими учениками. Повсюду обо мне люди стали говорить так: «Аскет, спящий на земле, который расположился станом в дремучем лесу на берегу озера, знает наизусть все священное писание, вместе с тайным, мистическим учением и шестью вспомогательными науками. Всякий, какие бы и сколько бы наук он ни изучал, может от него получить окончательное выяснение их смысла. Ложь никогда не касалась его уст. Он воплощенное милосердие. Если к нему обратиться и теперь же от него получить посвящение на какое-нибудь дело, то успех надолго обеспечен. Если взять из-под ног его несколько пылинок земли и посыпать ими свою голову, (то это исцеляет любую болезнь). Не одна опасная болезнь у многих больных, когда с нею не мог справиться ни один врач, была исцелена этим путем. Если обмыть голову водою, в которой он мыл свои ноги, то моментально исцеляются одержимые бесами, изгнать каких не могло искусство всех врачей. Вообще определить пределы его сверхъестественных сил нет никакой возможности. И притом в нем нет ни малейшей гордости!»

Такая молва, передаваясь из уст в уста многими людьми, обратила наконец на себя внимание царя, который страшно хотел изгнать того беса, каким была одержима царевна Канакалека. Он стал ежедневно посещать отшельника-мудреца, относился к нему с величайшим благоговением и, стараясь привлечь на свою сторону учеников его, раздавал им подарки. Улучив удобный момент, он потихоньку стал просить об исполнении своего заветного желания. Я крепко задумался и (затем) дал ему понять, что мне явилось прозрение того, (как ему помочь). Бросив на него испытующий взгляд, я сказал: «Друг мой, ты совершенно прав, прилагая к этому делу такое старание. Эта царевна — настоящая жемчужина, на ее теле собрались вместе все счастливые предзнаменования. Получить ее в жены — это лучшее средство добиться владычества надо всей землей. Как земля ограничена поясом молочного океана, так и она украшена пышными ляжками и молочными грудями. Как на земле блещут Ганга и тысячи других рек, так и тело ее увешано нитями жемчуга. Но бес, во власти которого она находится, не допускает того, чтобы какой-либо врач освидетельствовал эту красавицу, глаза которой красивы, как грациозный цветок голубого лотоса. Поэтому подожди тут три дня. За это время я постараюсь исполнить твое дело». Царь обрадовался этим словам и ушел домой. Я же каждую ночь, в то время когда скрывалась луна, когда все десять стран горизонта как бы пропадали в сплошной массе темной пыли и взоры всех людей были скованы сном, выходил на берег озера вблизи места священных омовений и с большим трудом копал там в сплошной береговой полосе яму, спрятавшись в которой можно было незаметно нырнуть из нее в воду. (Оканчивая к утру работу), я плотно обкладывал отверстие ямы камнем и кирпичом, чтобы не обратить внимание людей на эту часть берега, и, когда считал, что это достигнуто, умывал свое тело, купаясь поутру в озере. Затем я молился тысячесветному солнцу, тому солнцу, которое превращалось как бы в большую драгоценность посреди жемчужной нити, состоявшей из вереницы ночных планет, которое было единственным тигром, способным уничтожить свирепого слона ночной темноты, которое было единственным танцовщиком, способным красиво танцевать, как на сцене, на высочайшей вершине горы Сумеру, которое было единственным морским животным, способным плыть по сильным волнам океана небес, — солнце, лучи которого были в это время красноваты, потому что через них просвечивала красноватая благовонная мазь, покрывавшая тело Восточной Стороны, этой супруги тысячеглазого бога Индры (живущего на востоке). Я собирал горсточку цветов красного лотоса и бросал их, как дар, этому солнцу, затем возвращался в свое жилище и засыпал.

Прошло три дня. (К вечеру) явился ко мне царь. Вечернее солнце горело таким же красным светом, как красный песок, из которого состоит поверхность вершины Горы Заката. Казалось, в образе женщины предстала вечерняя заря и выставила напоказ одну из круглых грудей своих, выкрашенную красной сандаловой мазью. Казалось вместе с тем, что она — эта женщина, — желая хорошенько помучить ревностью дочь Гималаи, супругу Шивы, слилась с воздушным пространством, которое ведь составляет одно из тел бога Шивы.

Царь поклонился мне в ноги, и лучи, исходившие из ногтей на моих стоявших на земле ногах, покрыли его диадему. Затем он встал и просительно сложил ладони рук своих. Я же стал его поучать: «К счастью, — сказал я, — я нашел способ достичь желанной цели! На этом свете, однако, успех не венчает усилий того, кто не обладает энергией. Но если люди не беспечны, они всегда держат в своих руках собственное счастье. Действительно, твое необыкновенно благочестивое, ничем не запятнанное поведение, твое благоговение ко мне и почет, который ты мне оказываешь, — все это привлекло к тебе мое сердце. Ради тебя я сообщил этому озеру такие силы (и такое устройство), что сегодня же здесь исполнится желание твое. Сегодня же ночью, как только настанет полночь, тебе надлежит погрузиться в его воды и затем, нырнув, удерживаться под водой так долго, насколько у тебя хватит сил удержать дыхание внутри. Когда ты спрыгнешь в воду, то группы лотосов погрузятся в воду и, придя в движение, кончиками своих крепких стеблей обеспокоят спящих гусей. Те, испугавшись, подымут беспорядочный крик. Люди на берегу станут прислушиваться, но тотчас же они убедятся, что могли слышать только плеск воды. Когда же он утихнет, ты вынырнешь, мокрый, с покрасневшими глазами (и настолько изменив благодаря силам, мною озеру сообщенным), свой внешний вид, что весь народ не нарадуется, смотря на тебя, и бес, (засевший в молодой царевне), не будет в состоянии выдержать твоего присутствия. Сердце же царевны моментально окажется связанным крепчайшими цепями любви и не будет в состоянии переносить твоего отсутствия. Вместе с такой женой перейдет в твои руки господство надо всей землей, враги твои будут сметены, и на них не нужно будет обращать большого внимания. Подумай! Дело это верное, опасного ничего нет. Если хочешь, обсуди это вместе с министрами, ум которых закален знанием многих наук, а также со всеми теми, кто желает тебе добра. Вели прислать сотню людей с сетями, столько же преданных тебе надежных людей, и пусть они исследуют озеро под водою. В тридцати саженях от берега нужно внимательно расставить военный караул. Ведь — кто знает? — враги твои могут пожелать воспользоваться удобным случаем и что-нибудь предпринять!»

Этот план пришелся царю весьма по вкусу. И министры не могли усмотреть в нем ничего опасного. Решив, с другой стороны, что намерение царя, возбуждённое его сильной страстью к царевне, остается совершенно непоколебимым, они не возражали. Увидев, в каком положении дело, и зная, что царь весьма твердо решил осуществить все это, я ему сказал: «О царь! Я прожил тут, в твоем народе, довольно долго. Долгое пребывание на одном месте, однако, не одобряется в нашей среде. Поэтому, когда я исполню то дело, ты меня более не увидишь. Я не мог уйти, не сделав чего-либо для тебя за гостеприимство, которым я пользовался в твоем царстве. Это не было бы прилично арийцу, человеку благородного происхождения. Вот причина, почему я так долго прожил в этой стране. Теперь это сделано. Поэтому ступай домой, выкупайся в подходящей, приятно надушенной воде, надень венок из белых цветов, умасти свое тело, раздай браминам подарки сообразно твоему состоянию и приходи сюда. Пусть путь твой освещают тысячи насыщенных растительным маслом факелов, которые, пылая, уничтожат густую ночную тьму. Здесь ты приложи старание к достижению твоей цели». Царь, выражая свою признательность, сказал: «Достижение это не будет достижением, если оно будет сопряжено с твоим отсутствием. Мне тяжело твое равнодушие! За что ты меня покидаешь, когда я ничего дурного тебе не сделал? Возражать, однако, против слов таких высочайших авторитетов, как ты, я не могу!» Сказав это, он пошел домой, чтобы сначала взять ванну. Пошел также и я и, среди ночного безлюдья, спрятался в яме на берегу озера. Когда наступила полночь, царь поступил так, как ему было указано. Расставил в разных местах стражу, а приведенным людям велел сетями выловить из озера все, обо что он мог оцарапаться. Тогда, не имея никаких опасений, он легко и свободно нырнул в воду. Пока он, с распущенными волосами, зажав отверстия носа и ушей, держался на дне озера, на глубине нескольких аршин, я с ловкостью дельфина весьма плавно подплыл к нему, охватил его горло мочалкой и стал безжалостно наносить ему удары руками и ногами, как будто самая свирепая смерть колотила его с величайшим ожесточением. В один момент он стал недвижим. Тогда я притащил тело его к моей яме и спрятал его там, а затем вышел из воды.

Собравшаяся вокруг меня военная охрана не могла прийти в себя от удивления по поводу перемены, происшедшей во внешности своего царя. Я воссел на слона и в сопровождении блестящей свиты, украшенный белым зонтом и всеми прочими знаками царского достоинства, поехал (во дворец) по главной улице, причем дорогу мне уступал испуганный народ, разгонявшийся стражниками посредством весьма свирепых палочных ударов. Всю ночь (я не сомкнул глаз), сладость любви отгоняла от глаз моих сладость сна. Когда же утром показалось солнце и взоры всех людей обратились к нему, — солнце, напоминавшее голову слона, хранителя восточной стороны горизонта, намазанную красным лаком, солнце, похожее на драгоценное зеркало для небесных жен бога Индры, — тогда я встал, совершил все утренние обряды (и созвал совет министров). Восседая на царском троне, украшенном рядом драгоценных каменьев, испускавших массу лучей, я обратился к сидевшим вблизи помощникам, которые оказывали мне все должные знаки почтения, но сидели, как бы скованные ожиданием чего-то неизвестного, со следующими словами: «Смотрите, какими силами обладают святые! Этот аскет сверхъестественною силою своею сообщил озеру, на котором до сих пор лишь цвели лотосы и радостно жужжали пчелы, такое сверхъестественное свойство, что оно создает новое тело, гораздо более красивое, чем прежнее, столь же прелестное, как лист лотоса (на водяной поверхности). Пусть отныне все атеисты поникнут от стыда головою! Пусть будут сегодня устроены в разных местах города народные увеселения с пением и танцами в честь истинных богов, в честь Шивы, несущего луну на своей голове, в честь Ямы, владыки подземного царства, в честь Вишну, восседающего на лотосе, и в честь других богов. Пусть все нуждающиеся подойдут к этому дворцу нашему и получат тут же богатства, которые будут в состоянии избавить их от нужды!» Вне себя от восторга, те несколько раз прокричали: «Слава тебе, владыка мира! Пусть слава твоя распространится по всем десяти странам горизонта и затмит славу первородного царя людей!» Затем они исполнили то, что им было приказано.

После того однажды ко мне зашла по какому-то делу молоденькая Шашанкасена, подруга моей возлюбленной, которая заменяла ей сестру. Оставшись с ней наедине, я спросил ее, не видела ли она меня когда-нибудь ранее? Она взглянула на меня, (сразу узнала), и сердце ее исполнилось величайшей радости. Она улыбнулась, и на ее белых зубах стали как бы грациозно играть лучи света; красиво согнутой рукой она прикрыла губы. Слезы радости потекли из ее глаз и испортили их, размазав мазь, (которою они были подведены). Сложив ладони, она сказала: «Прекрасно узнаю тебя, если только это не волшебное видение, вызванное каким-нибудь кудесником! Как это случилось, расскажи!» Она произнесла эти слова шепотом, не будучи в состоянии совладать с нахлынувшим на нее чувством. Я рассказал ей все целиком и через ее посредство доставил величайшую радость ее подруге. После этого я освободил из заключения царя Калингского, восстановив его в царском достоинстве. С его согласия я сочетался законным браком с его дочерью и сделался правителем соединенных царств Андрского и Калингского. Когда же царь Бенгальский подвергся нападению своего врага, я с большим войском поспешил ему на помощь. А когда случилось то, что я увидел здесь тебя, соединившегося уже с другими товарищами нашими, мое сердце исполнилось высокой радости от такого счастья.


(Когда Мантрагупт окончил), свет улыбки озарил губы царя Раджаваханы, и вместе с другими друзьями он стал восхвалять его необыкновенную ловкость. «Удивительно это твое превращение в великого мудреца. В этом случае действительно оказалось, что труднейшие посты и молитвы как будто дали результат! Но бросим шутки! Мы тут видим настоящую находчивость и настоящую смелость, которые приводят к наивысшему удовлетворению».

«Теперь тебе начинать», — сказал царь и бросил взор своих глаз, похожих на распустившийся лотос, на многоумного и ученого Вишрута.

Сад пленённых сердец

Из книги „Двадцать пять рассказов Веталы”

НАЧАЛО «ДВАДЦАТИ ПЯТИ РАССКАЗОВ ВЕТАЛЫ»

Святому Ганеше — поклонение!

Сад пленённых сердец

Смиренно голову склонив перед Ганешею-вождем,

На услажденье людям всем я повесть поведу свою.

Боится к делу приступить презренный человек;

Бросает дело, увидав препоны, средний люд;

Но хоть бы тысячи препон вставали на пути,

Доводит дело до конца кто доблестен душой.

Одним желанна простота, другим — изысканная речь,

А третьим — сказок волшебство. Все это здесь

                                                              найдут они.

— Есть в стране Дакшинапатха город по имени Пратиштхана. Там был царь по имени Викрамасена. Тот царь,

Сверкая сотней тысяч солнц и затмевая молний блеск,

Среди советников своих на троне дивном восседал;

Кандарпе равен красотой, народу, словно Хари, мил,

Границам — страж, как океан, всем благомыслящим — отец.

Податель бесконечных благ, законам верен до конца,

Во гневе страшен, как огонь, — как луч луны осенней, чист,

Очарованием богат, трудолюбив и величав,

Всем добрым — друг, всем подлым — враг, услада рода своего.

Столь преисполненный добродетелями царь всегда в чертоге совета пребывал. И вот однажды из какого-то селения в царские покои пришел нагой йоги по имени Шантишила, с плодом в руках. Он, в чертог войдя, в руку царя плод вложил. Царь ему сиденье предложил и бетеля. А он, миг один просидев, дорогой своей пошел. Этим обычаем царю плод вручая, ежедневно пред его очи являлся.

Однажды из рук царя обезьяна плод выхватила и грызть начала. Оттуда драгоценнейший камень на землю упал. От его блеска великое сияние разлилось. Тут царь подивился. Царь сказал: «О аскет, великое сокровище это по какой причине ты принес?» Тут нагой аскет сказал:

«Пустой ладони не являй царю, наставнику, врачу,

Ребенку, другу и волхву — а указуй на плод плодом.

Великий царь, много ведь великих драгоценностей в течение двенадцати лет в твою руку влагал я». Это услыша, хранителя кладовых призвал царь: «Эй, хранитель, плоды, принесенные этим аскетом и в кладовую брошенные, собери и принеси!» Хранитель кладовых их взял и принес. Когда каждый разрезали, увидели: все они драгоценных камней полны. И царь возрадовался. Потом царь, множество драгоценностей видя, молвил: «О аскет, все эти драгоценные камни многоценные чего ради ты принес? Ведь за один камень дать цены не в силах я. Чего же ты хочешь? Это поведай».

Йоги сказал:

«Царево дело, будь оно ничтожным даже, разглашать

В собранье людном — тяжкий грех: так учит нас Брихаспати.

Ни заклинаний, ни заслуг, ни зелья, ни домашних ссор,

Ни встреч любовных мудрый муж не станет громко поминать.

Раскроют тайну шесть ушей, четыре уха — сохранят,

А что ты двум ушам сказал, того и Брахма не найдет.

В пустыню, в лес глухой уйди или на башню подымись,

Лишь там, далеко от людей, поведать тайну можешь ты.

Божественный, наедине тебе все поведаю». Царь всех отослал. Йоги сказал: «Божественный, в эту ночь перед новолунием на берегу реки, на великом месте сожжения трупов, заклинания творить буду. Когда совершу чары, восемь великих чудесных сил явятся:

Волшебник истинно лишь тот, кто восемь сил в себе таит:

Стать может легче иль грузней, снижать свой рост иль повышать.

Все твари подчинять себе, свои желанья проводить,

Свободу воли обрести, всего на свете достигать.

Пособник в чарах только тот, кто тверд в решениях своих,

Удачным даже чарам муж нестойкий может повредить.

Столь волей стойкого, как ты, я никого не повстречал

И потому для чар тебя хочу в помощники призвать.

Будь же моим помощником! Ночью с мечом ты, господин мой, один-одинешенек ко мне приди». На это согласился царь. Меж тем, все орудия взяв, аскет в ночь перед новолунием пришел на великое кладбище. А царь ночью черные одежды надел и туда же пошел.

И у йоги при виде царя от радости волосы встали дыбом. Йоги сказал: «О царь, в расстоянии пол-йоджаны отсюда, рядом с великим местом сожжения трупов, на ветви дерева-шиншипа мертвец висит. Туда пойди, мертвеца возьми и поспешно вернись. Если же заговоришь, то мертвец опять на дерево вернется». Эти слова услыша, полный несравненной решимости, царь к дереву-шиншипа пошел. Кладбища достигнув, не колебался. Там —

Там нечистоты и камней лежали груды, и в крови,

С налипшим мозгом по краям, валялись кости мертвецов,

Везде торчали черепа, как у Губителя в саду,

Все застилал слепящий дым, и вопли ракшасов неслись.

Туда пойдя, царь на дерево-шиншипа влез, кинжалом петлю разрезал, мертвеца наземь уронил. Какого мертвеца?

Как туча грозовая, лик от муки смертной посинел,

Отпала плоть, и нет волос, в застывшем оке — смерти знак.

И только спустился царь, тотчас же мертвец там же, на той же ветви, опять повис. Снова царь на дерево поднялся, мертвеца на плечи взвалил и по дороге пошел.

ЯЗЫК ЗНАКОВ

Сад пленённых сердец
И когда царь шел по дороге, находившийся в трупе Ветала ему сказал: «О царь!

К поэзии душою льнет и к любомудрию мудрец,

А глупый — к распрям, к суете забав порочных

                                                                  и ко сну.

Без скромности что́ красота? Без лика лунного

                                                                  что́ ночь?

Что́ слово искусство, если нет в словах поэзии совсем?

О царь, послушай! Сказочку одну расскажу. Есть город по имени Варанаси. Там царь по имени Пратапамукута. У него — сын по имени Ваджрамукута. Тот с сыном главного советника Буддхисагарой отправился далеко на охоту в потешный лес. Там, вдоволь насладясь охотой, в полдень они оба увидели озеро.

Где стаи уток и гусей хриплоголосые вились,

Кувшинки, лилии цвели и лотос красный между них,

Где крупных рыб, и черепах, и разной твари водяной

Гнездилась тьма, где берега кустами густо поросли,

Где ароматные цветы к себе влекли жужжащих пчел,

Где куропатки, журавли и цапли свой имели дом.

Там они с коней сошли и руки и ноги омыли; увидели вблизи озера храм Шивы и, пойдя туда, богу хвалу воздали. Сказано ведь:

Змея ли на груди моей иль драгоценные каменья,

Лежу ль на ложе из камней иль на цветах в объятьях женских,

Со мною рядом злейший враг иль близкий друг, — мне безразлично.

Когда могу я восклицать в святой дубраве: Шива, Шива!

И вот, когда царевич, вознеся хвалы богу, опустился на землю, к озеру тому пришла для омовений благородная дева в сопровождении подруг. Там она совершила омовение и вознесла хвалу Гаури и другим богам. И когда шла она назад, блуждая взором по сторонам, увидала царского сына. Стали они бросать друг на друга украдкой любовные взгляды. Пятью стрелами бога любви — иссушающей, смущающей, сжигающей, сокрушающей, будящей безумие — в сердце поражен он. И она тоже.

Она тайный знак ему подала. С головы сняв лотос, к уху поднесла. От уха к зубам поднесла. От зубов к сердцу поднесла. От сердца к ногам поднесла. Так сделала и домой пошла.

А царевич, скорбью разлуки терзаемый, вспоминая о ней, иссох телом. Сын советника сказал: «О друг, по какой причине ты ослабел? Ту причину мне поведай!» Царский сын сказал: «О друг, к тому озеру в сопровождении подруг знатная дева приходила. Если она моей супругой станет, то стану жить. Если нет — умру. Таково мое решение». Сын советника сказал: «Вам — да длится ваше счастье вечно — ведомо ли что-нибудь?» Царевич сказал: «Ничего не знаю». Это услыша, советник сказал:

«Что громко сказано — понятно и скоту;

Не слыша приказанья, слон и конь везут;

Мысль тайная ученому ясна;

Плод мудрости — движенья понимать.

По трепетанью губ и век, по выражению лица

И по походке можешь ты сокрытый помысел узнать.

Если она что делала, то мне поведай». Царский сын сказал: «Я расскажу то, что она делала. С головы лотос взяв, к уху его поднесла. От уха к зубам поднесла. От зубов к сердцу поднесла. От сердца к ногам поднесла. Так сделала и ушла».

Сын советника — океан мудрости — сказал: «Она, лотос к уху когда подносила, вот что сказала: «В Карнакубджа-городе я живу». К зубам когда поднесла, это сказала: «Дантагхаты дочь я». К сердцу когда — это сказала: «Ты любезней мне жизни моей, в сердце моем обитаешь». К ногам когда подносила, то сказала: «Имя мне — Падмавати».

Речь сына советника выслушав, царский сын молвил: «Если я ее добуду, тогда буду жить; если нет — умру». Сын советника сказал: «Если таково твое решение, то надлежит нам обоим отправиться туда, где она живет, и добыть ее».

И вот они вдвоем в тот город прибыли. Там сводня живет. Ее прозвище — Старая. В ее доме они остановились. Царевич ее спросил: «Эй, Старая, ты всегда в этом городе живешь?» Она сказала: «Всегда в этом городе живу». Царевич молвил: «Дочь Дантагхаты, по имени Падмавати, есть здесь?» Она сказала: «Есть. Я всегда к ней хожу». Сын советника сказал: «Сегодня ты туда пойдешь?» Она сказала: «Пойду». Тогда царевич принялся плести гирлянду из цветов, а она по другим делам пошла.

Потом те дела покончила и пришла. Взяла гирлянду из цветов и к Падмавати пошла. Ей царевич наедине так сказал: «Ты Падмавати так скажи: «Тот царевич, которого ты у озера видела, — он пришел». Туда придя, она Падмавати все поведала. А Падмавати по цветочной гирлянде это уже поняла. И вот, притворясь разгневанной, сандаловой мазью умастила руки и ту по щекам ударила. И, гневная, так сказала: «Если ты такое слово еще раз мне скажешь, то убью тебя. Теперь ступай!» Ее выгнали.

Пришла она унылая туда, где оставался царский сын. Ее лицо увидя, царский сын скорби предался. А она все рассказала. Царевич молвил: «Друг, что это?» Сын советника молвил: «Не предавайся скорби». Есть здесь значение. Тем, что умащенными сандалом обеими руками она ее ударила, она сказала: «Десять дней погоди, пока темная половина месяца не наступит».

Когда десять дней прошло, старуху опять послали. Тогда Падмавати, три пальца шафраном умастив, ее по щекам ударила. И выгнала. Видя, как она подходит, царский сын скорби предался. И сказал: «Что делать? Ныне мне, верно, смерть будет». Сын советника молвил: «Будь стоек! Есть здесь значение. Божественный, ныне она нечиста:

В день первый — чандала она, в крови брахмана —

                                                                            в день второй,

Чрез ночь — красильщицей слывет, в четвертый — вновь

                                                                                     она чиста».

Когда четыре дня прошло, старуху опять послали. А Падмавати, увидя, как она подходит, связала ее веревками и, сжатой, как полумесяц, рукой ее за шею ухватив, через заднюю дверь выгнала. Пришла та унылая и все о случившемся рассказала. Сын советника, поразмыслив, сказал: «Божественный, в полночь через заднюю дверь надлежит к ней пойти». Когда это услышал царский сын, для него тот день дольше ста лет тянулся.

И вот ночью, надев пышный наряд, с другом пришел он к задней двери дворца Падмавати. И служанки, подняв его на крепких веревках, ввели в жилище. А сын советника пошел в свой дом.

Царский сын и Падмавати приветствовали друг друга. Побеседовали, о здоровье осведомились. Омылись, вкусили пищи, одарили друг друга одеждами и другими украшениями, умастились сандалом и другими мастями, пожевали бетеля и на ложе наслаждений взошли. С ней на много ладов насладясь любовью, царевич сел там, и она его спросила: «О божественный, мои знаки сам ты понял или твой советник?» Царевич молвил: «Я ничего не понял. Мой мудрый друг все понял». Она сказала: «Довольна я твоим другом. Утром для него лепешки приготовлю». Утром царевич, к другу придя, все случившееся ему поведал. Ибо сказано:

Давать охотно, принимать, делиться тайной, вопрошать,

Усладу пить и услаждать — не это ль дружбы шесть примет?

«О друг, для тебя в полдень угощение принесут». Это услышав, сын советника сказал: «О божественный, для меня отравленные лепешки принесут».

Пока это происходило, неся отравленные лепешки, служанка пришла. Их увидя, сын советника одну лепешку собаке бросил. Только съела ее — подохла собака. Мертвого пса увидя, разгневанный царевич молвил: «С ней больше не хочу я встречи, для моего друга губительной». Друг сказал: «О божественный, тебе крепко предана она. Любви проявление такое бывает.

Родители, родимый дом, родня, сокровища и даже жизнь

Для женщины, всецело мужу преданной, — солома лишь одна.

И сказано:

Тому, в чьем доме ты нашел себе и кров и стол, добром

Старайся отплатить в делах, в словах и в помыслах своих.

Мудрец о дружбе говорит: то — смесь воды и молока;

Вода, исчезнув в молоке, все ж от огня хранит его.

К чему много слов? Что скажу — надлежит тебе исполнить. О божественный, этой ночью, наслаждаясь сладостью любви, нанеси ей концами острых ногтей на левом бедре царапину в виде трезубца, потом одежды ее и украшения возьми и приди ко мне».

Сын советника, на великое кладбище пойдя, вид отшельника принял:

Неся на темени косу и полумесяц на челе,

Безмолвным лотосом он сел, очами еле поводя.

И вот поутру царский сын, нанеся на левом бедре Падмавати царапину в виде трезубца, все ее одежды и украшения взял и сыну советника их принес. Сын советника ее перстень царевичу дал и послал его продавать на базар. Царевич, туда пойдя, золотых дел мастерам его показал; они пришли в смятение: «Царской дочери украшение — откуда он достал?» Пойдя, они градоправителю поведали. Задержал его градоправитель и сказал: «Эй, меченосец, откуда достал ты это украшение?» Он сказал: «Мой духовный наставник мне его дал». Это услыша, его к наставнику отвели.

Градоправитель наставника спросил: «Эй, отшельник, откуда достал ты это отмеченное царским именем украшение?» Монах сказал: «В ночь перед новолунием ведьмы из красных цветов сделали волшебный круг и, совершив заклинания, мертвеца растерзали и между собой поделили; и когда они есть его принялись, я их увидел. Трезубец схватив, выбежал я. Тогда, мой гневный голос услышав, в десять сторон они разбежались. Из них одну в левое бедро трезубцем я поранил. От страха она одежды и украшения уронила. Тут я их взял».

Эту речь выслушав, градоправитель царю все приключившееся поведал. Это все услыша, царь служанке приказал: «Надлежит тебе, с Падмавати сняв одежды, на левом бедре примету поискать». По царскому приказу туда пошла она, Падмавати осмотрела и, примету увидав, царю сказала: «О божественный, что градоправитель сказал, то истина. Но сказано:

Смятенья тяжкого души, бесчестия домашних дрязг

И разоренья своего не обнаружит мудрый муж».

Царь сказал: «Эй, градоправитель, опять туда пойди и того достойнейшего из отшельников спроси: «Какую на нее наложить кару?» Градоправитель пошел и мудреца спросил: «О святой, какую же на нее наложить кару?» Мудрец сказал:

«Грех убивать детей, коров, брахманов, женщин, и родных,

И тех, кто хлеб тебе давал иль прибегал к тебе в нужде.

При великом злодеянии для женщины кара — изгнание». Тут царь, ничего не расследовав, Падмавати из своего города изгнал. Тогда они двое, посадив ее на коня, в свой город отправились; и там ее свадьбу с царевичем сыграли. Ибо сказано:

Обман искусный разгадать не может даже Брахма сам;

Принявший образ Вишну ткач с царевной ложе разделил.

Обдумав, надо приступать ко всем делам, не то они

В раскаянье повергнут нас, как мать повергнул ихневмон.

Что предначертано судьбой и что уже предрешено,

Того не в силах изменить собранье тридцати богов.

Смущает Раму лань, впрягает Нахуша брахманов в колесницу,

Приходит Арджуне на ум корову у жреца похитить тайно,

Играя в кости, отдает Юдхиштхира жену свою и братьев.

В час гибели всегда того, кто добродетелен, бросает разум.

И вот —

Позором дочери убит, скончался Дантагхатака,

А мать, поднявшись на костер, в обитель Ямы отошла».

Эту сказку рассказав, Ветала молвил: «За Дантагхатаку грех на ком будет? Если, зная, не скажешь, то твое сердце на сто частей разорвется». Так спрошенный, царь Ветале сказал: «Царевич и Падмавати не виновны, любовью смятенные. Владыке своему преданный, и сын советника не грешен. Так грех царь Карнотпала совершил: он через соглядатаев своих за совершающимся в царстве не смотрит. Ибо

Скот видит все своим чутьем, брахман — глубоким знаньем Вед,

Глазами — человек, а царь — чрез соглядатаев своих».

Когда царь нарушил молчание, Ветала, став незримым, снова на ветви дерева-шиншипа повис.

СЫН ТРЕХ ОТЦОВ

Хвала Ганеше, всех препон крушителю, кому хвалу

          И сами боги воздают при начинаниях своих.

Сад пленённых сердец
И царь снова туда пошел, с дерева-шиншипа мертвеца снял, на плечи взвалил; и когда он по дороге пошел, тот сказочку начал. Ветала молвил: «О царь, послушай: сказку пока расскажу.

Есть город по имени Канкола. Там царь по имени Сундара. Там именитый купец по имени Дханакшая. У него дочь по имени Дханавати. И она замужем за купцом Гауридаттой, жителем города Алака. И вот, когда пришла пора, у нее дочь родилась, по имени Мохини. Как родилась она, отец ее умер. Сородичи мужа бездетной назвали вдову перед царем и все отобрали с его согласия. А Дханавати свою дочь Мохини взяла и ночной порой ушла. В темноте дороги не находит. И вот на место сожжения трупов пришла. Там вор на кол посажен был.

К нему она подошла. Тут вор в терзаниях молвил:

«Не дар случайный — счастье и несчастье!

«Другой дает их», — думает лишь глупый.

Все в этой жизни — плод свершенных раньше дел.

О плоть, под грузом кармы ты должна страдать.

Что плотно спаяно, разъединяется, а то, что врозь

                                                     лежит, соединяется творцом;

Соединяет часто то творец, что человек несовместимым мнит.

В такой-то день, в такой-то час, в краю таком-то человек

И узы узнает и смерть — на этом месте, в этот миг.

Туда, где узы ждут его, где счастье ждет, несчастье, смерть,

Повсюду смертный сам идет, влекомый кармою своей».

Дханавати молвила: «Эй, человече, кто ты?» Он молвил: «Вор я, на кол посажен. Три дня прошло, а жизнь все не покидает меня». Дханавати молвила: «По какой причине?» Вор молвил: «Не женат я. Если кто-нибудь мне свою дочь отдаст и мою свадьбу сыграет, тому я лакх золота дам». Дханавати молвила: «Эй, вор, отдала я тебе свою дочь. Как же сын у тебя будет?» Вор молвил: «В ту пору, как эта супруга моя зрелости достигнет, в тот день какого-нибудь мужчины силу наймите; так сын зачат будет. Любезного юного брахмана к ней приведите, ему награду вручите, а она сына зачнет». Так сказав, вор, по обряду гандхарвов с ней браком сочетался. Вор молвил: «На востоке — вон смоковница, у ее корней — лакх золота есть, его тебе, госпожа, взять надлежит». Это сказав, вор умер. А она деньги взяла и в город Канколу пришла. Там она прекрасный, сверкающий белизной дворец построила. А Мохини день за днем возрастала и юности достигла.

Раз в ту пору, дозволенную для брачного сожительства, на кровле дома своего она стояла и на царскую дорогу глядела. Там одного молодого брахмана увидела. Его увидя, стала любовной страстью терзаться. Подруге сказала: «Подруга, этого человека найди и к матери моей приведи». Это услыша, пошла та. Брахмана позвала и к матери ее привела. Ее мать сказала: «Эй, брахман, у меня дочь, на выданье. Если ты с ней сына зачнешь, то я тебе сто червонцев дам». Брахман сказал: «Так и сделаю». И вот ночью того брахмана вволю угостили; бетеля дали, мастью сандаловой и другими умастили, к ней на ложе возвели. С ней брахман любовной утехи вкусил. Поутру ее подруги спросили: «О подруга, ночью с возлюбленным как забавлялась?» Она сказала:

«Когда на ложе мой возлюбленный взошел, с меня

                                                                одежды сами спали,

Лишь на мгновенье слабый пояс мой успел их

                                                                задержать на бедрах.

Вот это, о подруги, помню я, — все остальное я забыла:

Кто он, кто я, как наслаждались мы, в объятьях друг

                                                                          у друга лежа.

Отличный, доблестный супруг, в даяньях не скупой,

Ведущий ласковую речь, чуждающийся лжи,

Готовый тайны жен хранить и сведущий в любви,—

Все так же женам молодым в их новых жизнях мил».

С того дня она затяжелела. Когда исполнился срок, родила она. Родился сын. На шестой день она сон увидела:

Натертый с головы до ног золою жертвенных костров

И препоясанный змеей, на лотосе он восседал;

С луною на челе, с густой, сплетенной накрепко косой,

С трезубцем и мечом в руке и с черепами на груди,—

такого отшельника она увидела. Поутру матери своей так сказала: «Матушка, я такой вот сон видела». Мать сказала: «Дочь, твой сын венценосцем будет. По моему наставлению сына в корзину положи вместе с тысячею золотых монет и у врат царевых подкинуть вели». Тогда она сына вместе с тысячею червонцев у царских врат подкинула. И вот царь сон увидел:

Десятирук и пятилик, с кровавым блеском в трех глазах,

С оскалом страшным всех зубов, с луной на лбу,

с копьем в руке,—

такой отшельник молвил: «Эй, царь, у твоих врат в корзине младенец лежит, он твоим наследником будет». Тут царь, сон увидя, пробудился, первой супруге сон рассказал. Первая супруга молвила: «Божественный, гаремную служанку на большую дорогу вышли». Тогда служанку царь, призвав, послал. Как к вратам она подошла, в корзине младенца увидела. Она царю корзину принесла. Царь, корзину открыв, младенца увидел и тысячу золотых монет. Поутру царь знатоков примет призвал, младенца показал. Знатоки примет молвили: «Божественный, тридцатью двумя счастливыми приметами одарен младенец сей». Царь молвил: «Какие приметы?» Они сказали: «Божественный, сказано ведь:

Примет коротких у царя — четыре, а глубоких

                                                       и широких — по три,

Примет же длинных — пять и столько ж тонких,

                                              красных — на две больше.

Пуп, голос, добродетель — так нас учат —

Должны глубокими быть у мужчины,

А лоб, лицо и грудь приносят счастье,

Когда они достаточно широки.

Подмышки, грудь, затылок, нос и ногти,

А также рот высокими должны быть;

Короткими должны быть шея, ляжки,

Спина и лингам — добрые приметы.

Быть красными должны язык и губы,

Виски и руки, щиколотки, ноги,

А тонкими — суставы, зубы, кожа,

А также волосы и дланей пальцы