Book: Фараон



Фараон

Фараон




Посвящается Марчелло, Марции, Валерии и Флавии






Фараон




Господь пройдёт, и большой и

сильный ветер, раздирающий горы

и сокрушающий скалы пред Господом,

но не в ветре Господь...

«Первая книга Царств», XIX, 11

Глава 1

Иерусалим, восемнадцатый год

царствования Навуходоносора,

девятый день четвёртого месяца,

одиннадцатый год царя Иудеи, Седекии


Пророк обратил свой взор к долине, залитой светом несчётных огней, а затем возвёл очи к пустынным небесам и испустил глубокий вздох. Рвы опоясывали склоны Сиона, стенобитные и огнемётные машины угрожали его укреплениям. В разорённых домах плакали малые дети, прося пищи, но там не было никого, кто оделил бы их хлебом; старики, изнурённые голодом, понуро мыкались по улицам и больше не толпились на площадях города.

— Конец, — горестно изрёк он, повернувшись к спутнику, который следовал за ним. — Конец, Варух. Если царь не выслушает меня, не будет спасения ни для его рода, ни для дома Господня. Я буду заклинать его в последний раз, но не питаю больших надежд.

Пророк продолжил путь по пустынным улицам и вскоре остановился, чтобы пропустить кучку людей, которые, без плача и причитаний, семеня, несли покойника. В темноте труп можно было различить только по светлому цвету погребального покрова, облекавшего его. Старец проследил взглядом за людьми, чуть ли не рысцой спускающимися по улице к кладбищу, устроенному по велению царя за стенами города. Оно уже давно еле справлялось с потоком многочисленных мертвецов, который война, голод и нужда каждый день низвергали на него.

— Почему Господь поддерживает Навуходоносора Вавилонского и позволяет ему заключать в железное ярмо все народы? — спросил Варух пророка, возобновившего свой путь. — Почему он на стороне того, кто и так намного сильнее?

Сейчас дворец возвышался недалеко от них, подле Башни Давида. Пророк выбрался на открытое место и обернулся, ибо луна вышла в просвет меж облаками, озарив молчаливую громаду Храма Соломона, тонувшую во мгле. Старец воззрился своим незамутнённым взором на блики лунного сияния, заигравшие на массивных колоннах и отразившиеся в изобилии бронзы и позолоте остроконечных башен. Ему вспомнились торжественные обряды, которые веками совершались в его дворе, толпы, набивавшиеся в храм до отказа в дни празднеств, дым жертвоприношений Господу, возносившийся с алтарей. Он подумал о том, что всему придёт конец, что всё это погрузится в прах на многие годы или многие века безмолвия, и с трудом сдержал слёзы. Варух тронул его за плечо:

— Пойдём, учитель, уже поздно.

Царь бодрствовал до глубокой ночи, совещаясь с военачальниками своего войска и сановниками. Пророк направился к нему, и все обернулись на стук его посоха, громко отражавшийся от каменных плит настила.

— Ты просил видеть меня, — промолвил царь. — О чём хочешь поведать мне?

— Сдайся, — воззвал к правителю пророк, остановившись перед ним. — Облачись в траурные одежды, посыпь свою главу пеплом и выйди босой из города; прострись у ног его и моли о прощении. Господь возвестил мне: «Я передал страну во власть Навуходоносора, царя вавилонского, моего слуги, даже скот в полях передал ему». О, царь, нет спасения. Предайся ему и моли о милости. Возможно, сжалится он над твоей семьёй и, быть может, пощадит дом Господень.

Царь поник головой и надолго замер, храня молчание. Он выглядел измождённым и осунувшимся, а вокруг глубоко запавших глаз образовались тёмные круги.

«Цари есть сердце народов, — думал про себя пророк, испытующе взирая на владыку в ожидании ответа, — и по природе своей умеют воздвигать многие преграды для защиты самих себя: границы и отряды воинов, крепости и бастионы. От того, когда властитель чувствует угрозу близости врага, его смятение и его ужас возрастают несоизмеримо, в тысячу раз больше, нежели у самого бедного и самого жалкого из его подданных, который всегда привык быть беззащитным перед всеми бедами».

— Я не сдамся, — изрёк царь, поднимая голову. — Мне неведомо, вправду ли Господь наш Бог говорил с тобой, в самом ли деле возвестил тебе, что передал свой народ в руки чужеземного тирана, идолопоклонника. Я же склонен полагать, что либо прислужник царя Вавилона, либо царь сам говорил с тобой и совратил сердце твоё. Ты взываешь в пользу вражеского завоевателя против своего царя, помазанника Божия.

— Ты лжёшь, — с гневом вскричал пророк. — Навуходоносор доверял тебе, сделав тебя пастором своего народа в земле Израиля, но ты предал его, тайно строил козни в союзе с египтянами, которые когда-то держали израильтян в рабстве.

Царь ничего не ответил на эти слова. Он приблизился к окну и прислушался к приглушённому раскату грома. Стены Сиона заслоняли собой небо, и исполинский Храм казался только тенью во мраке. Владыка провёл рукой по лбу, покрытому испариной, в то время как громыхание постепенно затихало вдали, в направлении Иудейской пустыни. Ничто теперь не нарушало тишины, ибо не было больше в Иерусалиме ни птиц, ни собак, ни иных тварей живых. Все они пали жертвой голода. И женщинам было запрещено оплакивать умерших, дабы не погрузился город в нескончаемый гул стенаний.

Внезапно у венценосца вырвалось:

— Бог наделил нас землёй, зажатой между могущественными соседями, предметом их вечных притязаний. Землёй, что постоянно вырывают у нас и которую мы неустанно пытаемся вернуть. И каждый раз приходится обагрять руки кровью.

Лицо царя было бледно, подобно лику мертвеца, но в глазах вдруг на мгновение вспыхнул мечтательный огонёк.

— О, если бы он дал нам иное место, удалённое и безопасное, изобильное плодами и скотом, спрятанное меж гор и неведомое для других народов земли, стал бы я сговариваться с фараоном? Стал бы прибегать к его помощи, дабы освободить народ мой от ига вавилонского? Дай мне ответ, — повелел он, — и дай его быстро, ибо нельзя больше терять времени.

Пророк окинул его взглядом и понял, что царь погиб.

— Не могу сказать тебе ничего другого, — вымолвил он. — Истинный пророк есть тот, кто советует заключить мир. Но ты осмеливаешься требовать у Господа ответа за дела его, ты осмеливаешься бросать вызов Господу Богу твоему. Прощай, Седекия. Ты не пожелал выслушать меня, и оттого суждено тебе блуждать во мраке.

Он повернулся к своему спутнику и произнёс:

— Пойдём, Варух, здесь уши глухи к речам моим.

Они вышли, и до царя донёсся затихающий стук посоха прорицателя в окружённом колоннадой дворе, вскоре растаявший в тишине. Взгляд повелителя упал на объятых ужасом советников; их лица приобрели зеленоватый оттенок от усталости, длительной бессонницы и страха.

— Час настал, — молвил он, — мы не можем более мешкать. Исполняйте план, который мы замыслили, и созовите воинов безо всякого шума. Раздайте тайно последние крохи пищи, дабы могли они подкрепить свои силы.

В эту минуту приблизился начальник дворцовой стражи.

— Царь, — доложил он, — пролом в стене почти готов. Отряд воинов под предводительством Этана сейчас выходит из восточных ворот, чтобы сделать вылазку и привлечь врага на ту сторону. Время пришло.

Седекия кивнул головой. Он сбросил царскую мантию, надел доспехи, на пояс прикрепил меч.

— Идём, — приказал он. За ним последовали царица-мать Хамуталь, его жёны, евнухи, сыновья Элиэль, Ахиз и Амазай, а также его военачальники.

Они спустились по лестнице до женских покоев и оттуда вышли в дворцовый сад. Несколько каменотёсов почти закончили прорубать проход в стенах со стороны Силоамского пруда, и два лазутчика уже бесшумно спустились вниз, чтобы разведать, свободен ли путь.

Царь подождал, пока не были извлечены последние каменные глыбы, затем выскользнул наружу. Из долины дул горячий, сухой ветер, промчавшийся через пустыню, и Седекия привалился спиной к стенной кладке, пытаясь подавить снедавшее его беспокойство. Тем временем стражники в спешке помогали людям пробираться через пролом и уводили их в укромное место за скалами.

Издалека внезапно донёсся звук труб и шум схватки: Этан атаковал ряды осаждавших вавилонян, и тотчас же запели сигнальные рожки, возвещая сбор войскам Навуходоносора Царь Седекия воспрянул духом: его воины недаром пожертвовали собой, теперь ему, может быть, удастся пройти невредимым сквозь вражеские ряды и добраться до пустыни, где он будет в безопасности. Прошло ещё некоторое время, и внезапно в глубине долины вспыхнул огонёк и трижды качнулся из стороны в сторону.

— Сигнал! Наконец-то! — воскликнул предводитель войска. — Дорога свободна, можно трогаться в путь. — Он передал пароль прочим военачальникам для сообщения его воинам и отдал приказ уходить.

Царь шествовал в середине вереницы, и вместе с ним шли его сыновья. Элиэль, старший, двенадцати лет, и Ахиз, которому исполнилось девять. Самому младшему, Амазаю, было всего пять лет, и его нёс на руках начальник стражи царя, дабы дитя не заплакало и не выдало всех, если они вдруг забредут в поле действия вражеских лазутчиков.

Беглецы достигли самого низа долины, и предводитель прислушался, навострив ухо в направлении к востоку.

Этан всё ещё сражается, — проговорил он, — и, возможно, нам удастся добраться до безопасного места. Да придаст ему Господь сил и прибавит мужества героям, что бьются бок о бок с ним. Пошли, теперь надо двигаться как можно скорее.

Они держали путь к югу, в направлении Хеврона, чтобы достичь Беэр-Шевы и оттуда попытаться искать прибежища в Египте. За царём Седекией шли полторы тысячи человек, все те, кто ещё был в силах нести оружие.

Но воины Этана, обессиленные выпавшими на их долю испытаниями, не смогли долго противостоять ответному напору несметного числа сытых, хорошо вооружённых вавилонян и вскоре были окончательно разгромлены. Многих из них взяли в плен, пытали и замучили до смерти. Кто-то, не вынеся истязаний, выдал замысел царя, и о нём тотчас же донесли Навуходоносору.

Тот почивал в своём шатре на ложе из пурпура в окружении наложниц, когда сон его был прерван появлением вестника, посланного военачальником Навузарданом.

Царь поднялся с ложа, приказал евнухам облачить его в одежды, начальнику телохранителей — чтобы принесли доспехи и запрягли боевую колесницу.

— Приготовьте мою колесницу и созовите стражу, — повелел он. — Не стану дожидаться возвращения Навузардана. Я сам буду преследовать его. — Начальник поклонился и вышел отдать приказы, дабы была исполнена царская воля.

Немного позже царь покинул шатёр и взошёл на колесницу. Возничий взмахнул кнутом, и весь отряд двинулся строем вослед, вздымая облако густой пыли.

Ближе к востоку облака поредели, и приближающийся восход зари придал нежный оттенок светлеющему небу. Пение жаворонков воспарило к солнцу, медленно поднимавшемуся из-за горизонта. Пленённые иудеи были посажены на кол. Их предводителя, Этана, в отместку за выказанную им великую храбрость, распяли на кресте.


* * *


Царь Седекия добрался до долины Хеврона, когда солнце уже стояло высоко в небе, и расположился в тени пальмы, дабы вместе со своими подданными испить немного воды и съесть остатки хлеба и солёных маслин для подкрепления сил. Тем временем его телохранители рыскали в городских конюшнях в поиске лошадей и верблюдов, чтобы можно было быстрее следовать далее. Утолив голод и жажду, царь спросил своего военачальника:

— Как ты думаешь, сколько времени понадобится моим слугам набрать достаточное число лошадей, мулов и верблюдов, чтобы мы уже полным ходом двинулись по дороге на Беэр-Шеву? Мои сыновья обессилели и больше не могут идти пешком.

Военачальник собрался было ответить, но внезапно замер, прислушиваясь к отдалённому гулу, похожему на гром.

— Ты ведь тоже слышишь это, мой царь?

— Должно быть, это та самая гроза, что надвигалась на Иерусалим ночью.

— Нет, государь, те тучи сейчас уже над морем. Это не глас бури... — И, пока он произносил эти слова, лицо его исказилось от ужаса и страха, ибо он увидел на верху плоскогорья, нависшего над городом, облако пыли, и в этом облаке развёрнутые на большом пространстве ряды боевых колесниц вавилонян.

— Мой царь, — вымолвил он, — мы пропали. Единственное, что осталось нам, — умереть как мужчины, с мечом в руке.

— Я не хочу умирать, — произнёс Седекия. — Мне надлежит спасти трон Израиля и моих сынов. Построй наше воинство и прикажи немедленно доставить мне лошадей: Господь будет на вашей стороне в сражении, и этим вечером вы победителями присоединитесь ко мне в оазисе Беэр-Шевы. Я распорядился, чтобы царица-мать и мои жёны ожидали вас в Хевроне. Им будет удобнее путешествовать с вами на пути ко мне в Беэр-Шеву.

Военачальник повиновался приказу и построил воинов, но у тех от ужаса подкосились ноги, как только они узрели сотни колесниц, мчавшихся прямо на них на огромной скорости, сверкание кос, прикреплённых к осям, чтобы сокрушить любого, кто попадётся на пути. Почва дрожала, будто разразилось землетрясение, воздух наполнился раскатами грома, отзвуками ржания тысяч лошадей и грохотом бронзовых ободьев колёс, катящихся по земле.

Некоторые из воинов обернулись назад и увидели царя, пытавшегося вместе с сыновьями ускользнуть на коне. Они завопили:

— Царь убегает! Царь бросает нас! — И воинство тотчас же стало рассеиваться, обратившись в бегство; люди бежали куда глаза глядят. Полчище вавилонян гналось за ними на колесницах, словно шла охота на диких животных в пустыне. Преследователи пронзали их копьями и поражали навылет стрелами, как газелей или антилоп.

Предводитель Навузардан заметил Седекию, который вместе с сыновьями пытался ускакать на коне, прижимая к своей груди своего младшего. Навузардан подал знак своим штандартом, и отряд колесниц перестроился в полукруг, оставив погоню за убегающими в долине.

Седекия вскоре был окружён и вынужден остановиться. Воины-вавилоняне привели его к Навузардану, который приказал заковать его в цепи вместе с сыновьями. Им не дали ни питья, ни еды, не позволили передохнуть. Царя погнали через равнину, усеянную трупами его воинов, и ему пришлось брести рядом со взятыми в плен и закованными в цепи подданными; те взирали на него с презрением и ненавистью, ибо он покинул их.

Вереница колесниц вновь направилась на юг, к Рибле, где их ожидал царь Навуходоносор. Седекию привели пред его очи вместе с сыновьями. Старший, Элиэль, старался утешить всхлипывавшего маленького Амазая, лицо которого было покрыто коркой от пыли и слёз.

Седекия простёрся перед завоевателем.

— Молю тебя, — стенал он, — великий царь. По своей неопытности и по своей слабости я поддался лести и угрозам царя Египта и предал твоё доверие. Делай со мной что хочешь, но пощади моих сынов, они есть чада невинные. Увези их с собой в Вавилон, взрасти их в великолепии твоего двора, и они будут верно служить тебе.

Царевич Элиэль вскричал:

— Встань, отец! Встань, о царь Израиля, не оскверняй лик твой в пыли! Мы не страшимся гнева тирана, не унижайся из-за нас.

Царь Вавилона сидел в тени смоковницы на троне из кедрового дерева, положив ноги на серебряный табурет. Борода густыми кольцами падала ему на грудь, голова была увенчана короной, украшенной драгоценными каменьями.

Стояла жара, но ни капли пота не было на челе властителя, дуновение ветерка время от времени овевало его, однако же и борода, и волосы, и одеяние ни разу не шелохнулись, как у статуи. Царь Иерусалима валялся в пыли у его ног, но взгляд венценосца был устремлён на линию горизонта, словно он восседал один посреди пустыни.

Повелитель не вымолвил ни слова и не сделал ни малейшего знака, но его слуги вели себя так, как будто он высказывал свои мысли, отдавал им точные приказы.

Двое из них подхватили Седекию под руки и подняли его, третий вцепился сзади ему в волосы таким образом, чтобы тот не мог спрятать своё лицо. Ещё один схватил царевича Элиэля, подтащил к отцу и силой принудил отрока стать на колени, заломив ему руки за спину и упёршись в неё ногой. Юный царевич не издал ни стона, ни мольбы о пощаде; он стиснул зубы, когда палач, взмахнув саблей, приблизился к нему, но не смежил веки. Глаза его так и остались открытыми, когда голова, отсечённая от туловища, покатилась к ногам отца.

Тело раздавленного горем Седекии содрогнулось в конвульсиях, кровавый пот хлынул со лба и из глаз и потёк по шее и ключицам. Из его утробы вырвалось бессвязное и прерывистое завывание, безумный и нечленораздельный всхлип. Глазные яблоки вылезли из орбит, а взгляд беспорядочно метался по сторонам, как будто хотел убежать от вида бездыханного тела, источавшего струи крови, орошавшей пыль. Отчая иное стенание маленького Амазая разрывало ему душу и сердце, в то время как прислужники Навуходоносора принялись за второго из его сыновей, царевича Ахиза.

Хотя этот подросток совсем недавно вышел из детского возраста, картина омерзительной расправы закалила его душу как сталь, или же, возможно, Господь Бог Израиля в этот момент простёр свою десницу над его невинной головкой. И на его шейку упала сабля палача, и его тело в один миг рухнуло на землю, а обильная струя крови смешалась с кровью брата.



Амазай был слишком мал, поэтому слуга царя перерезал ему горло, словно жертвенному агнцу на алтаре в день праздника Песах. Нож оборвал его детский плач продолжительным клокотанием, недвижное тельце покрылось под пылью мертвенной белизной, глаза, полные слёз, остекленели и погасли, как только жизнь покинула их.

Седекия, лишившийся и голоса, и сил, казалось, был совершенно опустошён, но внезапно, в один миг, с неожиданным всплеском энергии вырвался из рук стражников и, выдернув кинжал у одного из них, бросился к Навуходоносору. Государь не шелохнулся, оставаясь неподвижным на своём троне кедрового дерева и возложив руки на подлокотники, в то время как его слуги схватили Седекию и привязали к стволу пальмы. Палач подошёл к жертве, схватил за волосы, чтобы тот не мог пошевелиться, и, взмахнув рукой с заострённым кинжалом, выколол ему оба глаза.

Жгучая красная вспышка обожгла Седекию, и он погрузился в бесконечную тьму; а в голове его, в остатке сознания, звучали вещие слова пророка. Поверженный царь понял, что с этого дня ему предстоит путь бесконечно более долгий, нежели мгновенная смерть, и никогда больше, доколе в нём будет теплиться жизнь, он не сможет почувствовать, как слёзы текут по его щекам.

Царь Навуходоносор, после того как была исполнена его воля, приказал заковать Седекию в бронзовые цепи и отправился в путь в Вавилон.

На следующую ночь и пророк достиг Риблы, предварительно пробравшись через вражеские ряды по тропе, известной ему одному. Передвигаясь ночью, он видел изувеченные тела воинов Израиля, посаженных на заострённые колья, пронзившие их насквозь, и видел Этана, повисшего на кресте, тело его было облеплено вороньем, а стая оголодавших псов обгрызала его труп до костей почти по колени.

Его душа уже была наполнена ужасом, когда он прибыл в Риблу, но, узрев изрубленные и непогребённые тела юных царевичей, узнав, что царя заставили присутствовать при их мучениях перед тем, как сам венценосец был ослеплён, пророк пал в пыль в беспросветном отчаянии. В этот миг его терзали мысли о нескончаемых карах, которые суждено было понести его народу за то, что был избран Богом, мысли о непосильном бремени, возложенном Господом на плечи Израиля, в то время как другие народы, жившие в идолопоклонстве, наслаждались несметными богатствами, благами, властью и стали орудием, предназначенным Богом для бичевания несчастных потомков Авраама.

В минуту глубокого упадка духа его одолело искушение, и он подумал, что, может быть, для его народа было бы лучше потерять все предания о своём существовании, смешаться с прочими народами земли подобно капле в море, уж лучше исчезнуть, нежели в каждом поколении выносить жгучую боль от бича Божьего.

Он пустился в путь, не взяв ни пищи, ни воды, глаза застили слёзы, душа была истерзана и опалена подобно камням в пустыне.


Через несколько дней Навузардан вошёл со своими войсками в Иерусалим и расположился в царском дворце со своей стражей, евнухами и наложницами. Он забрал к себе и некоторых наложниц Седекии, захваченных в Хевроне или оставшихся во дворце, других раздал стражникам. Некоторые были отправлены в Вавилон прислуживать блудницами в храме богини Астарты. Царица-мать Хамуталь, однако, была окружена всеми почестями, подобающими её сану, и поселена в доме поблизости от Дамасских ворот.

Более месяца не происходило никаких событий; только прислужники Навузардана рыскали по улицам города, переписывая всех уцелевших жителей и особо беря на заметку кузнецов и медников. У населения затеплилась надежда, потому что крестьянам было разрешено подвозить в город продукты, которые жители могли покупать за большие деньги. Однако же никому не разрешалось покидать город, поскольку ворота денно и нощно находились под надзором стражников; тех немногих, кто пытался бежать, спускаясь на верёвках со стен, хватали в плен и распинали на том же самом месте, дабы их участь была уроком другим.

Старики пребывали в тревоге, понимая, что худшее ещё впереди, и неизбежная кара казалась ещё более страшной от того, что была пока неведома и окутана тайной.

Однажды ночью Варуха разбудил один из слуг Храма.

— Вставай, — сказал он ему, — пророк велел передать тебе, чтобы ты встретился с ним у дома торговца овощами.

Варух понял, что означало это послание — он уже получал его ранее, когда было необходимо встретиться со своим учителем в уединённом месте и подальше от любопытных глаз.

Он оделся, затянул пояс и двинулся по тёмному и пустынному городу. Варух шёл путями, известными только ему одному, часто проходя через дома верных людей, пробираясь либо по крышам, либо по подвалам, дабы не натолкнуться на воинские дозоры вавилонян, совершавших обход города.

Он добрался до места встречи, в полуразрушенный дом, во времена царя Иоакима принадлежавший торговцу овощами, а затем заброшенный из-за отсутствия наследников. Из темноты появился пророк.

— Да защитит тебя Господь, Варух, — проговорил он, — иди за мной, нас ожидает долгое путешествие.

— Но, учитель, — возразил тот, — дай мне вернуться домой, чтобы взять перемётную суму и немного провизии. Я и не ведал, что мы должны уйти.

Пророк промолвил:

— У нас нет времени, Варух, и отправиться нам надо сегодня, ибо гнев царя вавилонского должен пасть на город и на Храм. Следуй за мной и поторапливайся.

Он поспешно пересёк улицу и свернул в переулок, который вёл к основанию Храма. Огромное здание возникло перед ними, когда они свернули на площадь, примыкавшую к западному бастиону.

Пророк обернулся, дабы удостовериться, что Варух следует за ним, и затем направился в другой переулок, который, казалось, уходил вдаль от площади. Старец остановился у какого-то порога и постучал. Послышалось шарканье ног, и наконец некий человек отворил дверь. Пророк поздоровался с ним, благословив его; со светильником в руках тот пошёл вперёд, ведя их по коридору, углублявшемуся в дом.

В конце коридора обнаружилась лестница, высеченная в скале, несколькими ступеньками спускавшаяся под землю; когда они сошли по ним вниз, проводник остановился. Он поскрёб землю заступом, и в полу обнажилась откидная дверь с железным кольцом. Человек засунул ручку заступа в кольцо и с усилием потянул её на себя. Откидная крышка люка приподнялась, явив взору другой лестничный проход, ещё более узкий и тёмный, чем первый; из открытого отверстия потянуло сквозняком, заколебавшим огонь светильника.

— Прощай, учитель, — промолвил проводник, — да поможет тебе Господь.

Пророк принял у него светильник и начал спускаться в подземелье, но, спускаясь, услышал в отдалении вопль, затем другой, и вскоре подземелье наполнилось отзвуками стенаний, приглушёнными толстыми стенами старого дома. Варух напрягся и обернулся.

— Не оборачивайся, — приказал пророк. — Господь наш Бог отвёл взор от народа своего, отвёл свой взор от Сиона и отдал во власть врагов его.

Голос дрожал, а мерцание светильника придавало чертам его лица сходство с маской, изображающей страдание.

— Иди за мной, у нас мало времени.

Варух последовал за старцем; дверь люка захлопнулась за ними.

— А как же наш проводник вернётся обратно? — заволновался он. — Мы ведь взяли его светильник.

— Этот человек и так найдёт дорогу, — ответил пророк. — Он слеп.

Коридор оказался настолько узок, что порой приходилось поворачиваться и продвигаться боком, и столь низок, что им часто было нужно нагибаться. Варух чувствовал, что задыхается, как будто его живого закрыли в могиле, сердце беспорядочно билось из-за непереносимой духоты, однако же он продолжал неотступно следовать за старцем, которому, похоже, был хорошо знаком этот тайный путь в недрах земли.

Наконец перед ними понемногу стали появляться слабые проблески света, и через некоторое время они очутились в подземном помещении, куда свет проникал через железную решётку в потолке.

— Мы внутри старой цистерны для хранения воды под портиком внутреннего двора, — пояснил пророк. — Иди, иди, мы почти что пришли.

Он провёл его в глубину большого подземного помещения и открыл обитую железом дверцу, которая выходила в другой коридор, узкий и низкий, как и первый. Варух пытался понять, в каком направлении они идут, и вскоре понял, что учитель ведёт его к священному и недоступному месту, к сердцу самого Храма, обиталищу Бога Воинства. Путники поднялись ещё по одной каменной лестнице, когда они добрались до её верха, пророк сдвинул вбок каменную плиту и повернулся к ученику.

— Теперь не отставай, — повелел он, — и делай то, что я тебе скажу.

Варух огляделся вокруг, и сердце его наполнилось изумлением и восхищением: он находился внутри святая святых, за покровом из драгоценной ткани виссона, который скрывал славу Господню! Перед ним стоял Ковчег Завета Господня, а на нём два коленопреклонённых херувима поддерживали на своих крылах невидимый трон Всевышнего.

Теперь вопли отчаяния в городе слышались более отчётливо и близко, усиленные эхом, гулявшим среди колонн опустевших огромных дворов.

— Возьми все священные сосуды, — приказал пророк, — дабы они не были осквернены, и сложи их в корзину, которую найдёшь в этом ларе. Я сделаю то же самое.

Они взяли сосуды и, пройдя по небольшому святилищу, попали в другое помещение в покоях первосвященника.

— Теперь вернёмся, — приказал пророк. — Мы должны забрать Ковчег.

— Ковчег? — поразился Варух. — Но мы не сможем нести его.

— Ничто не является невозможным для Господа, — провозгласил пророк. — Пойдём, ты поможешь мне. На обратном пути мы найдём здесь двух вьючных животных.

Они опять оказались в святилище, просунули шесты из дерева акации в кольца Ковчега и не без усилий приподняли его. Теперь вопли заполонили наружные дворы Храма, но то были выкрики мужчин-чужеземцев, опьяневших от вина и разгула насилия. Пророк передвигался с трудом, ибо его члены более не обладали силой былых времён, а святая реликвия Исхода имела изрядный вес золота и дерева, послуживших материалами для него. Варух уже не удивился, когда увидел в помещении, где они оставили священные сосуды, двух ослов с вьючными сёдлами, привязанных вожжами к кольцу, свисавшему с потолка.

Пророк начал понукать их палкой, и животные изо всех сил потянули за вожжи так, что, казалось, вырвут кольцо из потолка. Но раздался щелчок, и часть стены повернулась вокруг своей оси, открыв вход в другой тёмный туннель, уходивший под землю. Пророк отвязал обоих животных, поставил их одного за другим, потом соединил оба вьючных седла шестами, на которых покоился Ковчег, и закрепил его на них, уложив святые сосуды в перемётные сумы, свисавшие с сёдел.

— Иди сзади, — отдал он приказ Баруху, — и следи, чтобы мы ничего не потеряли, а также затворяй за нами те проходы, которые я открою. Нам предстоит ещё долго идти в темноте, но в конце концов мы окажемся в безопасности. Эти животные не подведут нас: они привыкли делать переходы под землёй.

Они вышли в туннель, высеченный в скале и довольно круто спускавшийся вниз; всё было во мраке. Путники передвигались очень медленно; Варух слышал впереди стук посоха своею учителя, который перед каждым своим шагом прощупывал им дорогу.

Внутри подземелья воздух был недвижим и отдавал острым запахом экскрементов летучей мыши.

Прошло изрядное количество времени, и склон выровнялся, став почти полностью горизонтальным: проход, должно быть, вышел на уровень долины, окружавшей город.

Они брели в молчании почти всю ночь, пока в преддверии зари не оказались перед стеной, сложенной из валунов без раствора; в щели просачивались первые лучи света занимающегося нового дня. Варух вынул из кладки столько камней, чтобы груженные поклажей ослы смогли выбраться из подземелья в небольшую пещеру.

— Где мы, учитель? — спросил он.

— Теперь мы в безопасности, — был ему ответ пророка. — Мы пересекли осадные укрепления вавилонян. Недалеко отсюда проходит дорога на Хеврон и Беэр-Шеву. Жди меня и не трогайся с места; все камни уложи так, как они лежали раньше, чтобы никто не заметил, что здесь был проход. Я скоро вернусь.

Он вышел наружу, а Варух исполнил всё так, как ему было приказано. Завершив свою работу, он повернулся лицом к выходу из пещеры, замаскированному кустами дрока и тамариска, и увидел своего спутника, подававшего ему знаки спускаться вниз. Сбоку от тропы стояла повозка, наполненная соломой. Варух спустился, спрятал под соломой церковную утварь из Храма и Ковчег, затем запряг ослов. Оба сели в повозку и тронулись в путь.

Они пробирались недосягаемыми путями и недоступными горными тропами для вьючных животных, избегая накатанных дорог и городов, пока не углубились в пустыню.

Казалось, что пророк следует хорошо знакомому направлению и точному маршруту. Иногда он останавливался, чтобы присмотреться к открывающейся впереди картине, а иногда спускался с повозки и проворно взбирался по склону холма или на вершину горы, чтобы окинуть взглядом территорию с господствующей высоты; затем он спускался, и они продолжали путешествие. Варух пристально следил за своим спутником, когда тот ловко передвигался по неровным гребням гор, сновал средь куч чёрных камней, накалённых лучами солнца, бесстрашно пробирался по царству скорпионов и змей.

Минуло шесть дней и шесть ночей, в течение которых они почти не проронили ни слова, ибо на сердца их давил скорбный груз размышлений о судьбе Иерусалима и его народа. Наконец они прибыли в долину, образованную руслом высохшего потока. Справа и слева тянулись два горных хребта, совершенно лишённых растительности, склоны холмов и возвышений были изрезаны глубокими белёсыми трещинами, на дне которых зеленели чахлые и редкие кустики горного тёрна.

Внезапно слева от них Варух заметил гору странной пирамидальной формы, таких совершенных пропорций и внешнего вида, что она казалась рукотворной.

— Мы не найдём ни пищи, ни воды там, куда мы идём, учитель, — встревожился он. — Далека ли ещё наша цель?

— Нет, — успокоил его пророк. — Мы почти прибыли, — и он натянул вожжи.

— Прибыли... куда? — удивился Варух.

— К священной горе. К Синаю.

Варух широко раскрыл глаза:

— Так Синай это здесь?

— Да, но ты не увидишь его. Помоги мне перегрузить Ковчег и священные сосуды на одного осла, чтобы я мог вести его под уздцы. Ты останешься здесь со вторым ослом. Жди меня тут один день и одну ночь. Если я не вернусь, уходи отсюда и возвращайся назад.

— Но, учитель, если ты не придёшь сюда, то Ковчег никогда не будет найден и наш народ потеряет его навсегда...

Пророк склонил голову. Вокруг царило полное безмолвие; насколько хватало взгляда, на бесконечных камнях не видно было ни одной живой твари; только высоко в небе кружил орёл, описывая широкие круги в уносящем его ветре.

— А если так оно и будет? Однако же Господь вызовет его из недр земли, когда вновь настанет время вести народ к последнему месту его предназначения. Но сейчас мой обет — доставить его туда, где он был создан. Не смей следовать за мной, Варух. Со времён Исхода только одному человеку из каждого поколения открывалась тайна места расположения священной горы, и только один человек из каждых четырёх поколений смог вернуться оттуда. До меня это был пророк Илия, но только я, со времён Исхода, получу доступ к самому потаённому месту земли, чтобы спрятать в нём Ковчег Завета Господня.

Если Бог захочет, ты узришь моё возвращение через день и ночь, если же не увидишь, значит, жизнь моя стала ценой, которую Господь наш Бог запросил за сохранение этой тайны. Не сходи с этого места, Варух, ни по какой причине и не пытайся искать меня, ибо тебе запрещено попирать своими ногами эту землю. А теперь подсоби мне.

Варух помог ему навьючить поклажей более крепкое из двух животных и накрыл всё своей накидкой.

— Но как же ты справишься с этим, учитель? Ты слаб, и года твои преклонны... — забеспокоился он.

— Господь даст мне сил. Прощай, верный мой спутник.

Он стал удаляться по пустынным камням между двумя рядами гор, а Варух неподвижно замер под палящим солнцем, провожая его взглядом. По мере того как пророк отходил всё дальше и дальше, ему стало понятно, почему тот хотел идти только с одним ослом, без повозки. Он передвигался по камням таким образом, чтобы не оставить за собой никаких следов. Варуху стало страшно, его одолевали мысли, что вот символ самого существования Израиля удаляется к неведомому месту и, возможно, канет навсегда в небытие. Взгляд его растерянно следил за тем, как фигурка его учителя становится всё меньше и меньше по мере удаления, пока она совсем не пропала из вида.


Теперь пророк продвигался по безлюдной пустыне, шагал по царству ядовитых змей и скорпионов, ощущая на себе неотступный взор Бога, пронзающий его насквозь. Он добрался до точки, в которой перед ним раскрылась такая же безжизненная долина: над ней справа возвышалась гора, похожая на спящего сфинкса, а слева другая, напоминающая пирамиду. В этот момент на него налетел такой стремительный порыв ветра, что он был вынужден крепко прижать к себе узду, чтобы её не вырвало из рук.



Старец продолжал идти с большим трудом, ибо постоянное напряжение и боль, терзавшие его душу, привели его в какое-то горячечное состояние: ему казалось, будто земля ходит ходуном, как при землетрясении, а его самого обволакивают вспышки пожирающего огня. Но пророк ведал, что всё так и должно случиться, как это уже однажды произошло с пророком Илией.

Внезапно, как во сне, он оказался у входа в пещеру, у основания голой, выжженной солнцем горы; пророк начал восхождение на вершину. Когда он одолел примерно середину подъёма, то увидел высеченный на скале знак, изображавший жезл и змею рядом с ним; старец повернулся, чтобы обозреть долину, и явственно различил знак на дне — выложенный из камней прямоугольник. Эта фигура укрепила его уверенность в том, что он находится в самом убогом и в то же время в самом сокровенном месте Израиля, там, где Бог впервые выбрал своё жилище меж людей.

Пророк спустился к входу в пещеру, взял тонкую кремнёвую пластину и начал копать вглубь, пока не добрался до каменной плиты, скрывающей спуск, присыпанный тончайшей белой пылью. С большим трудом старец спустил вниз Ковчег, установив его в высеченной в стене нише, затем священные сосуды. Он уже собрался вернуться по своим же следам, но поскользнулся, ударившись о пол подземного хода, и услышал вибрирующий отзвук падения, как будто там, с другой стороны, находилась ещё одна пещера. Опасаясь, что кто-то может найти иной путь доступа к его тайнику, пророк запалил смоляной факел, установил его в расселине, дабы немного осветить укрытие, затем взял камень и несколько раз ударил по стене, которая ответила всё усиливающимся дальним эхом. Внезапно он услышал нечто вроде глухого щелчка и тотчас же после этого сильный грохот, стена подалась в сторону, его потащило вниз, как будто вместе с лавиной, и, на мгновение ослеплённый и полузасыпанный обломками и щебнем, он подумал, что пришёл его последний час.

Когда старец открыл глаза и присмотрелся сквозь завесу пыли, стоявшей в подземелье, его лицо исказилось от ужаса, ибо ему открылось то, чего он ни за что на свете не пожелал бы увидеть. Он испустил вопль отчаяния, и вопль этот вылетел из подземелья подобно рыку дикого зверя, попавшего в западню, отдаваясь эхом средь нагих и пустынных возвышений горы Божьей.


Варух внезапно пробудился глубокой ночью, уверенный в том, что услышал крик: глас своего учителя, оборванный рыданием. И он погрузился в долгую молитву.

На следующий день, не дождавшись возвращения пророка, Варух пустился в путь, чтобы пересечь пустыню в направлении Беэр-Шевы и затем Хеврона. Он вернулся в Иерусалим по той же дороге, по которой вышел из него.

Город был пуст!

Вавилоняне выгнали всех жителей из домов и увели их. Храм был разорён и предан огню, царский дворец стёрт с лица земли, мощные стены старинной иевусейской[1] крепости разрушены.

Тем не менее он ждал, считая дни, прошедшие с ухода пророка, как будто следуя по отрезкам пути, которые тот мог пройти; и вдруг он увидел его, оборванного и исхудавшего, у дома торговца овощами.

Варух подошёл к нему и легко коснулся его одежды.

— Учитель, — вопросил он, — видел ли ты разорение Сиона? Пуст ныне град, некогда полный люда, и князья его затерялись средь черни.

Пророк обернулся к нему, и вид его поразил Варуха: лицо старца было опалено, руки в ранах, в глазах горел сумрачный свет, как будто он побывал в недрах преисподней. И в этот самый момент ученик понял, что вовсе не вид поруганного Иерусалима, следствие воли Господней, низверг учителя в это состояние мрачного отчаяния, а нечто, увиденное им. Нечто столь ужасное, что затмило гибель целого народа, угон и искоренение его людей, злодейское убийство его правителей.

— Что видел ты в пустыне, учитель? Что так смутило ум твой?

Пророк обратил свой взор в ночь, надвигавшуюся с юга.

— Ничего... — пробормотал он. — Вот так внезапно оказаться одним, без начала и конца, без места, без цели и причины...

Он хотел удалиться, но Варух сделал попытку удержать его за одежду:

— Учитель, заклинаю тебя, открой мне, где спрятал ты Ковчег Завета Господня, ибо верю, что однажды Он вызволит свой народ из вавилонского изгнания. Я повиновался тебе и не следил за тобой, но поведай мне, где ты спрятал его, молю тебя...

Пророк посмотрел на него потускневшим взором через пелену слёз:

— Всё бесполезно... но если Господь однажды призовёт кого-то, он должен будет зайти за сфинкса и за пирамиду и пройти через ветер, землетрясение и огонь, дабы Господь указал ему, где он спрятан... Но это будешь не ты, Варух, и, возможно, никто другой и никогда... Я видел то, что никто никогда не должен видеть...

Он отстранил ученика и пошёл, вскоре исчезнув из вида за грудой развалин. Варух смотрел вслед удаляющемуся старцу и обратил внимание на его странную ныряющую походку, ибо одна нога у него была босой. Он ещё попытался пойти за ним, но когда стал искать пророка взглядом уже с другого места, того не было видно, и, какие бы усилия ни прилагал ученик, ему не удалось вновь обрести своего учителя.

Больше никогда он не видел его.

Глава 2

Чикаго, Соединённые Штаты Америки,

конец второго тысячелетия после Рождества Христова


Пробудившись с великим трудом, Уильям Блейк ощутил во рту привкус горечи — последствие бурно проведённой ночи, спа, насильно навязанного транквилизатором, а также плохого пищеварения — и поплёлся в ванную. В зеркале, освещённом светом расположенной сверху неоновой лампы, отразились лицо зеленоватого оттенка, запавшие глаза и всклокоченные волосы. Он высунул язык, покрытый белёсым налётом, и тотчас же втянул его обратно с гримасой отвращения. Ему захотелось расплакаться.

Обжигающие струи душа изгнали спазмы в желудке и мускулах, а остатки энергии перетекли в глубокую истому, в крайнюю слабость, которая заставила его, почти лишившегося чувств, улечься на плитки пола. Он долго лежал, растянувшись под испускающим пар потоком, затем протянул руку к смесителю и резко повернул рукоятку к синей отметке. Ледяная вода забила фонтаном, и Уильям подскочил, как будто его огрели плетью, но постарался продержаться достаточно долго, чтобы восстановить прямую осанку и вновь осознать то ничтожное состояние, в которое он впал.

Уильям долго растирался махровым халатом, поворачиваясь перед зеркалом, затем аккуратно намылил лицо, побрился и помассировал кожу, употребив лосьон хорошей марки, один из немногих остатков былой роскоши. Затем, подобно воину, облачающемуся в доспехи, выбрал пиджак и брюки, сорочку и галстук, носки и туфли, неоднократно пробуя наиболее подходящие сочетания, прежде чем решить окончательно, что же всё-таки надеть.

Его желудок был совершенно пуст, когда он опорожнил в кипящий чёрный кофе рюмку бурбона[2] и с жадностью отпил несколько глотков. Это действенное зелье заменило таблетки прозака[3], коими Уильям злоупотреблял в непозволительных количествах, а также дало ему толчок к тому, чтобы наконец-то исключительно на одной силе воли встретиться лицом к лицу с последними этапами его Голгофы, запрограммированными на сегодняшний день: заседанием у мирового судьи, долженствующего санкционировать его развод с Джуди О’Нил, и встречей после обеда с ректором и деканом Института Востока, ожидавшими его отставки.

Когда он уже готовился к выходу, заверещал телефон, и Блейк поднял трубку:

— Уилл, — произнёс голос на другом конце провода. Звонил Боб Олсен, один из немногих друзей, которые остались верны ему с тех пор, как судьба повернулась к Блейку спиной.

— Привет, Боб. Очень любезно с твоей стороны.

— Я уезжаю, но не хочу отчаливать, не попрощавшись с тобой. Сегодня обедаю с моим стариком в Ивэнстоне, чтобы поздравить его с Рождеством, а затем вылетаю в Каир.

— Благословенный человек, — выдавил из себя Блейк угасшим голосом.

— Не расстраивайся так, дружище. Пусть пройдёт несколько месяцев, пока всё уляжется, а потом опять займёмся этим делом вплотную: совет факультета должен пересмотреть твоё дело, они будут вынуждены выслушать твои доводы.

— И каким же образом? Я не могу привести никаких доводов. У меня нет свидетелей, ничего нет...

— Послушай, ты обязан взять себя в руки. Должен бороться, потому что у тебя есть перспектива: я могу совершенно свободно перемещаться по Египту. Соберу информацию, проведу расследование в любую минуту, свободную от работы, и, если мне удастся найти кого-то, кто сможет дать свидетельские показания в твою пользу, то привезу его сюда, даже если придётся оплачивать проезд из своего собственного кармана.

— Спасибо тебе, Боб, спасибо за эти слова, хотя я не верю, что ты сможешь особо много сделать. Тем не менее спасибо. Счастливого пути.

— Тогда... я могу ехать спокойно?

— Да, конечно, — подтвердил Блейк, — можешь быть спокоен... — Он положил трубку, взял свою чашку с кофе и вышел на улицу.

На покрытом снегом тротуаре его встретил Санта-Клаус с бородой и в шапке, позванивающей колокольчиком, а также резкий порыв ветра, промчавшегося по всей широкой заледеневшей глади озера. Он добрался до машины, припаркованной за два квартала от его дома, не выпуская из руки чашку дымящегося кофе, открыл дверцу, уселся, запустил двигатель и направился к центру. Мичиган-авеню была красиво украшена к рождественским праздникам, и обнажённые деревья, увешанные тысячами лампочек, создавали впечатление чудесного цветения не по сезону. Уильям закурил сигарету, наслаждаясь теплом, которое начало распространяться по кабине, музыкой радиоприёмника, ароматом табака, виски и кофе.

Эти скромные ощущения удовольствия позволили ему несколько воспрянуть духом, навели его на мысль, что судьба должна всё-таки измениться: по достижении самого дна должен начаться подъём. И внезапно обретённая свобода делать сразу всё то, что столько лет было запрещено совместным проживанием с женой и её увлечением здоровым образом жизни, например пить алкоголь на пустой желудок и курить в автомобиле, почти что примирили его с унижением и глубокой горечью из-за потери женщины, которую он тем не менее бесконечно любил, и работы, без которой Блейк даже не мог представить своё существование.

Его жена Джуди явилась в суд элегантно одетой, умело подкрашенной и явно только что от парикмахера, примерно как в те времена, когда он водил её ужинать в «Чарли Троттер», её любимый ресторан, или на концерт в «Маккормик Центр». Это бесило его, потому что уже через несколько недель или несколько дней она начнёт пускать в ход свои приёмчики обольщения, глубокие декольте, манеру закидывать ногу на ногу, тон голоса, чтобы понравиться кому-то ещё, добиться приглашения на ужин и вынудить затащить её в постель.

Уильям не мог отделаться от представления о том, что она будет вытворять в постели с тем, другим, и, думая об этом, представлял себе, что тому достанется и получше, и побольше, нежели ему. Эта мысль не покидала его, пока судья приглашал их сесть и допытывался, не существует ли какой-либо возможности примирить разногласия, приведшие их к прекращению совместной жизни.

Ему хотелось бы сказать, что да, что для него ничто не изменилось, что он любит её так же, как тогда, когда увидел в первый раз; что его жизнь без неё будет сплошным отвращением, что ему смертельно не хватает её, что он хотел бы броситься к её ногам и заклинать не оставлять его; что вчера вечером нашёл на дне ящичка её комбинацию и прижал к лицу, чтобы вдохнуть её аромат; что ему наплевать на своё собственное достоинство и он готов пресмыкаться перед ней, лишь бы она простила его.

Блейк вяло промямлил:

— Это прекращение совместного проживания обдумано и принято каждым из нас двоих, ваша честь; мы оба согласны потребовать развода.

Джуди также выразила своё согласие, и несколько позже они по очереди подписали акты о прекращении совместного проживания и контракт на алименты, впрочем, весьма сомнительного свойства, поскольку Блейк уже некоторое время не имел работы, а через несколько часов его увольнение будет санкционировано официально.

Они вместе вошли в лифт и спускались вниз в течение двух мучительных минут. Блейку хотелось сказать что-нибудь хорошее, важное; фразу, которую она не смогла бы забыть, и, в то время как номера этажей неумолимо бежали по дисплею, отдавал себе отчёт в том, что на ум не приходит никакой достойной выражения мысли, да теперь это уже и не имеет никакого смысла. Но когда она вышла из лифта и направилась в вестибюль, даже не попрощавшись с ним, Блейк потащился за ней и пробубнил:

— Но почему, Джуди? Несчастье может произойти с любым, целый ряд неблагоприятных стечений обстоятельств... теперь, когда всё кончено, скажи мне, по крайней мере, почему.

Джуди на мгновение взглянула на него совершенно безо всякого выражения, даже без равнодушия:

— Нет никакого «почему», Билл. — Он терпеть не мог, когда она называла его «Билл». — После лета приходит осень, а после осени — зима, безо всякой на то причины. Будь счастлив.

Она ушла, а Блейк остался перед стеклянной дверью здания, недвижный, как чучело под снегом, валившим крупными хлопьями. На тротуаре сидел на картонном ящике какой-то тип, закутанный в военную шинель, обросший длинной бородой и с грязными волосами, он просил милостыню:

— Подай мне что-нибудь, браток. Я — ветеран вьетнамской войны. Дай деньжат, чтобы можно было поесть горяченького в Рождественскую ночь.

— Я тоже ветеран вьетнамской войны, — соврал Уильям, — но не морочу голову другим, — и осёкся, ибо, скользнув взглядом по глазам этого неудачника, он увидел в них определённо больше достоинства, нежели в своих собственных.

Блейк нащупал в кармане пиджака четверть доллара.

— Извини меня, я не хотел обидеть тебя, — пробормотал он, бросая монету в шапку, лежащую перед попрошайкой. — Просто дело в том, что сегодня выдался исключительно паршивый день.

— Счастливого Рождества, — буркнул мужчина, но Блейк не слышал этого, потому что был уже далеко и потому что он в этот момент ощущал себя кружащимся в ледяном воздухе подобно одному из снежных хлопьев, невесомому и не отягощённому никакой целью.

Уильям долго брёл по тротуару, и ему ни разу не пришло на ум место, в котором он с удовольствием оказался бы в этот момент, человек, с которым он желал бы поговорить, за исключением его друга и коллеги Боба Олсена, поддерживавшего и ободрявшего его на протяжении всех этих превратностей судьбы. Тот наверняка изобрёл бы какую-нибудь сострадательную ложь, чтобы хоть чуть-чуть поднять его моральное состояние. Но в этот час Олсен улетал в Египет, навстречу жаре и работе. Благословенное создание.

Он остановился, когда ноги уже больше не несли его, когда понял, что ещё немного — и он упадёт в жидкую снежную кашицу, размазанную по асфальту, а какой-нибудь автомобиль переедет его. В этот момент Уильям подумал, что мировой судья, должно быть, уже покинул пустой зал и опустевший дворец правосудия, чтобы отправиться домой, где, вероятнее всего, у кухонной плиты хлопочет жена, дети сидят перед телевизором, почти наверняка резвится собака и стоит рождественская ёлка, увешанная шарами.

Однако же несмотря на всё это, на снег, на мирового судью, на жену и автомобиль, на шары на рождественской ёлке, на развод и виски в чёрном кофе, на ветерана вьетнамской войны и мир во всём мире для людей доброй воли, — невзирая на всё это, инстинкт гнал его, как направляющее чувство ориентации старую лошадь в конюшенное стойло, к университету. Библиотека Института Востока находилась в паре шагов от него, справа.

Который час? Четырнадцать тридцать. Он даже прибыл вовремя. Ему оставалось только подняться по лестнице на третий этаж, постучать в кабинет ректора, поздороваться со старой мумией и деканом и сидеть там подобно круглому идиоту, выслушивая их бред, а затем смиренно подать прошение об отставке, которое они, с учётом сложившихся обстоятельств, не имея никакого другого выбора, были вынуждены принять. И потом какая разница, стрелять себе в мозги или в лоб? Никакой разницы.


* * *


— Что ты делаешь здесь в этот час, Уильям Блейк?

Вот и всему конец. У него больше не было работы, единственной работы, которая на этой земле имела смысл для него, и, возможно, он никогда больше не заполучит её, а у кого-то хватает наглости спрашивать, что он делает здесь в этот час, Уильям Блейк.

— В чём дело, который час?

— Шесть вечера. Холод собачий, лицо у тебя посинело и вообще такой вид, как будто ты при смерти.

— Вид тут ни при чём, доктор Хуссейни. Оставь меня в покое.

— Даже не подумаю. Поднимайся, пошли. Я живу в двух шагах отсюда. Сварим по чашке горячего кофе.

Блейк попытался уклониться, но человек настаивал:

— Если ты предпочитаешь не идти, то я вызову «скорую помощь», и тебя отвезут в «Кук Каунти», тем более что у тебя больше нет страховки. Вставай, не валяй дурака и вознеси хвалу небесам, что только один из сынов Аллаха мог оказаться на улице в этот час, вместо того чтобы торчать вместе со своей семейкой у рождественской ёлки.

В квартире Хуссейни было хорошо натоплено и витали запахи благовоний, пряностей и ковров.

— Сними обувь, — было сказано ему. Блейк сбросил туфли и опустился на подушки, уложенные по периметру гостиной, в то время как хозяин занялся приготовлением кофе.

Хуссейни смешал горсть кофейных зёрен с несколькими зёрнышками гвоздики и небольшим количеством корицы; комната наполнилась острым ароматом, затем он начал растирать кофе пестиком в ступке, меняя ритм, похожий на удары бубна, как в музыке, и сопровождая этот своеобразный деревянный перестук движением головы.

— Ты знаешь, что означает этот ритм? Это призыв. Когда бедуин размалывает кофе пестиком в своей ступке, то этот звук распространяется на большое расстояние, и кто бы ни проходил мимо, любой пилигрим, который бредёт в безмолвном величии пустыни, знает, что в палатке его ожидает чашка кофе и приветливое слово.

— Прекрасно, — кивнул головой Уильям Блейк, который постепенно начал приходить в себя, — трогательно. Благородный сын Аллаха пускает в ход свою деревянную ступку в городской пустыне и спасает от верной смерти отверженного, покинутого циничной и разлагающейся западной цивилизацией.

— Не говори гадостей, — упрекнул его Хуссейни. — Вот увидишь, это поставит тебя на ноги и заставит кровь бежать по венам. Клянусь, что, когда я нашёл тебя, ты был на грани от замерзания. Ты, наверное, не заметил этого, но мимо тебя прошли по меньшей мере двое твоих коллег, и они даже не удостоили тебя приветствием. Они видели тебя, не в себе и полумёртвого от холода, сидящего на обледенелой каменной плите, застывшего как сухая треска, и ни один даже не поинтересовался у тебя, не требуется ли помощь.

— Э, да они, возможно, спешили. Ведь сейчас канун Рождества. Многие ещё не успели сделать покупки... игрушки для детей, творожный торт для десерта. Ты ведь знаешь, как это бывает.

— Вот именно, — подтвердил Хуссейни, — канун Рождества. — Он высыпал кофе, который растёр вместе с пряностями в ступке, в кофейник с водой, кипящей на огне, и аромат стал ещё интенсивнее, но мягче и пробирал более пронзительно. Блейк осознал, что именно этот запах пряностей и кофе пропитал ковры на полу вместе с ароматом индийского благовония.

Хуссейни протянул ему клубившуюся паром чашку, предложил сигарету и уселся на корточках перед ним, куря в молчании и прихлёбывая из своей чашки крепкий ароматный напиток.

— Так и бывает в твоей палатке в пустыне? — спросил Блейк.

— О нет. В моей палатке — красивые женщины и финики вот такой величины. И дует восточный ветер, наполненный ароматом цветов с нагорья, и слышно блеяние ягнят, а когда я выхожу, то вижу вдали колоннады Апамеи[4], бледные на заре и красные на закате. Когда ветер усиливается, они поют, как трубы органа в ваших церквах.

Блейк кивнул головой, отпил ещё из чашки и втянул в себя дым сигареты.

— А тогда, — протянул он, — почему же ты не остался в своей чёртовой палатке в пустыне? Что ты потерял тут, если испытываешь такое отвращение к здешним местам?

— Я не говорил, что испытываю отвращение. Только сказал, что тут всё совсем по-другому. И сказал, потому что ты спросил меня. А если ты хочешь знать, то я всегда, с пятилетнего возраста, жил в лагере беженцев на юге Ливана: зловонное и загаженное место со сточными канавами под открытым небом, где мы, дети, играли среди крыс и отбросов.

— А... как же колоннады Апамеи, бледные на заре и красные на закате, которые поют при ветре, как органные трубы?

— Я только видел их во сне. Так описывал их мой дед, Абдалла-аль-Хуссейни, да благословит его Аллах, но я... я никогда не видел их.

Оба долго хранили молчание.

— Не понимаю, почему тебя выгнали, — завёл речь Хуссейна — Насколько мне известно, ты — один из лучших в своём деле.

— Можешь сказать — один из самых сильных, — ответил Блейк, протягивая чашку за добавкой кофе. Хуссейни наполнил её и вернулся к разговору:

— У меня нет права голоса на собрании, поскольку я рядовой профессор, но почему же не явился на голосование твой лучший друг Олсен?

— Олсен уехал в Египет и потому не мог присутствовать, тем не менее он прислал свой голос против... впрочем, один-единственный. Однако если ты, собственно, хочешь знать, как всё это происходило, гм-м, это долгая история.

— Сейчас канун Рождества, и похоже на то, что времени у нас обоих предостаточно.

Уильям Блейк, на которого нахлынула волна воспоминаний минувших и тревожные переживания текущих дней, сжал голову руками: возможно, ему пойдёт на пользу высказаться, возможно, кто знает, его ум осенит какая-нибудь мысль о некоем пути спасения, о способе восстановить доверие к себе.

— Примерно год назад, — начал он, — я изучал микрофильм с текстами Нового царства, скопированными Джеймсом Генри Брестедом незадолго до того, как разразилась Первая мировая война. Они относились к периоду Рамзеса II или Меренптаха, и в них содержалось указание на возможную связь этого текста с событиями Исхода. Рядом со скопированными знаками на полях листка было примечание, судя по почерку, сделанное в спешке. Естественно, я уже имел возможность познакомиться с почерком Брестеда...

Хуссейни кивнул головой:

— Конечно. Продолжай.

— Ты знаешь, что он, как правило, очень аккуратный. Хорошо, эта заметка, как я уже сказал, была, казалось, сделана в спешке и являлась ссылкой на другой источник, в котором, похоже, связь с библейскими событиями Исхода получила дальнейшее подтверждение. Обрати внимание, содержание примечания было не совсем ясным, но мысль сама по себе заинтриговала меня: это могло стать центральным событием всей моей жизни. Я искал этот проклятый источник во всех фондах Института Востока, перерыл все подземные хранилища и регистрационные журналы — совершенно безрезультатно...

Хуссейни протянул ему сигарету, поднёс огонёк и закурил сам.

— Ты и ко мне приходил, я это прекрасно помню...

— Верно. Однако я ничего не обнаружил. Тем не менее это примечание должно было иметь какой-то смысл. Оно превратилось для меня в навязчивую идею. Наконец меня озарило: ведь не было сказано, что Брестед оставил институту всё. Могли существовать и частные фонды, даже если о них не было известно. Я стал выяснять существование наследников; к счастью, перечни записей актов гражданского состояния в то время уже были размещены в Интернете, и это облегчило мою задачу. В конце концов мне удалось откопать последнего потомка Брестеда, адвоката лет пятидесяти, который проживал и, сдаётся мне, до сих пор живёт в красивой вилле на Лонгвуде, со стороны Беверли. Я заявился к нему, представил мои верительные грамоты научного работника и завёл речь о папке, которая могла содержать копии иероглифических текстов, представляющих большой интерес, однако же не стал раскрывать свои карты.

— И что же он?

— Был любезен. Сказал, что я не первый ищу эту папку, но могу успокоиться, потому что он её нигде никогда не видел, а рукописи его деда или то, что осталось от них, уже с полдюжины раз изучили чуть ли не с лупой личности типа меня, натолкнувшиеся на это примечание. Тем не менее в моём распоряжении его библиотека, где я могу расположиться, если хочу начать с начала это расследование с заранее предсказуемым результатом. Одним словом, он с чрезвычайной обходительностью дал мне понять, какой же я кретин. Исключительно для того, чтобы не потерять лицо, мне не оставалось ничего другого, как принять его приглашение и проверить со слабым проблеском надежды документы частной библиотеки. Я продолжил работу на следующий день и на следующий за ним, потому что по природе упрям и воспринимаю трудности как вызов для себя. В конце концов был обнаружен след, который мог указать мне конец нити в запутанном клубке...

— У тебя нет желания съесть что-нибудь? — прервал его Хуссейни. — В конце концов, сейчас время ужина. У меня нет в запасе ничего особенного, но мы поступим так, как это делают в пустыне.

— Я не против, — согласился Блейк.

Хуссейны поставил в духовку пару пиде[5], вынутых из холодильника; далее были извлечены острый соус, отправленный разогреваться на плитку, хумус[6], сваренные вкрутую яйца, сыр, тушёная фасоль.

— А пива у тебя нет? — поинтересовался Блейк. — Или ты строго блюдёшь запреты?

— Не так уж строго, — признался Хуссейны, — моя мать была ливанкой.

Блейк возобновил свой рассказ, время от времени отправляя в рот кусок-другой:

— Брестед имел любовницу. Некую Сюзанну Блиньи, вдову французского дипломата из консульства, которая осела на постоянное жительство в Миннеаполисе, и между ними, возможно, была переписка. Мне также удалось установить, что госпожа Блиньи в течение карьеры её покойного супруга побывала также и в Египте, в Луксоре.

— Могу себе представить, — произнёс Хуссейны. — То были прекрасные времена «Отель дю Нил», Огюста Мариэтта[7] и Эмиля Брюгша, героической египтологии...

— Однако же между этими двумя, весьма возможно, также существовала избирательная близость... У мадам Блиньи была дочь, Мари-Терез, которая вышла замуж за некоего Джеймса О’Доннела, офицера военно-воздушных сил. Он погиб в воздушном бою в небе Англии.

— Целая династия вдов... — прокомментировал Хуссейны, ставя на стол исходящий паром соус.

Блейк размазал его по своему пиде и добавил ещё тушёной фасоли.

— Похоже на то... Во всяком случае, Мари-Терез О’Доннел в возрасте восьмидесяти семи лет была ещё жива и сохранила переписку между Джеймсом Генри Брестедом и своей матерью. Я попросил её предоставить мне возможность ознакомиться с ней и наконец заполучил папку, за которой охотился уже несколько месяцев.

— Предполагаю, что в этот период ты пренебрёг кое-чем другим: совещаниями отдела, вечеринками преподавательского состава, приёмом студентов, а также и своей женой.

— Именно, — признался Блейк. — Я был настолько занят своим расследованием, что не отдавал себе отчёта в беге времени и своих упущениях. В то же самое время я недопонимал, что окопы, оставленные без гарнизона, тотчас же будут заняты врагом... — На мгновение по лицу Уильяма Блейка пробежала тень, как будто все тревожные мысли, на короткое время покинувшие его, вновь пришли ему на ум, все вместе взятые.

— И что же ты нашёл в этой папке? — полюбопытствовал Хуссейни.

Блейк заколебался, как будто упорствовал в своём намерении раскрыть тайну, хранимую до сих пор только для самого себя. Хуссейни опустил взгляд и положил себе на тарелку еду с большого блюда.

— Ты не обязан отвечать мне, — заметил он. — Мы можем поговорить и на другую тему. Например, о женщинах или о политике. То, что происходит на моей родине, обеспечивает предостаточно материала для обсуждения.

Ещё несколько мгновений Блейк хранил молчание. На улице также царила тишина. В этот час никто больше не сновал по улицам, а снег, который пошёл с новой силой, приглушил бой часов на башне университета. Уильям встал и подошёл к окну: он думая о раскалённых песках Долины царей, и на секунду ему показалось, что все события прошедших дней привиделись ему во сне. Он вновь заговорил:

— Папка относилась к примечанию, которое я прочитал на документе Института Востока, и содержала в себе начало копии иероглифического текста, вступлением к которому являлись следующие слова:


Я последовал за хабиру из Пи-Рамзеса через Тростниковое море, а затем в пустыню...


Хуссейни согласился:

— Производит впечатление, ничего не скажешь. Совпадения с началом «Книги исхода» очень существенные. Однако ты хорошо знаешь, что название народности хабиру истолковывается в научной литературе в противоположных смыслах. Не сказано, что оно означает «евреи»; извини, но не сказано. Надеюсь, что ты взбудоражил институт не только по этой единственной причине... Из-за тебя они здорово опростоволосились.

— Стиль идеограмм целиком схож с изображениями на так называемой «израильской» стеле, — оскорблённо возразил Блейк.

Хуссейни, казалось, отвергал эту идею:

— Впечатляет, нет слов... Извини, я не собирался усомниться в твоей компетентности. Просто в некоторые вещи оказывается трудно поверить... Я ещё сварю кофе. Ты хочешь?

— Да, если только ты не заведёшь опять музыку пестика.

— Американский, с фильтром, — объявил Хуссейни, снимая турку с электроплитки, — в противном случае нам не удастся заснуть.

— Эта копия, которая подкрепила репутацию Брестеда, содержала совершенно недвусмысленное свидетельство исторической достоверности «Книги исхода», которая когда-либо встречалась в небиблейском тексте. И в этот момент я решил пойти до конца. Брестед прилежно указал происхождение оригинала: какой-то папирус, увиденный им в доме некоего Мустафы Махмуда в Эль-Квирне, по которому он вёл переговоры от имени Института Востока... Ему удалось только прочитать первую строку и скопировать составляющие её идеограммы до того, как папирус спрятали.

— Эль-Квирна была не только раем для грабителей гробниц, но и фальсификаторов, друг мой. Я всё больше убеждаюсь в том, что ты попал в западню...

— Ставка в игре была слишком высока, чтобы бросить её, и тем не менее Брестед не был неискушённым человеком: если он счёл этот документ подлинным, то для меня это стало большой вероятностью того, что так оно и было. Взвесив все «за» и «против», я предпочёл рискнуть и убедил совет факультета выделить значительную сумму для исследований на месте, которые должен был провести лично я. Между прочим, голос Олсена стал решающим для выделения средств.

— И ты потерпел провал. А все вели себя так, будто жаждали твоей крови. Так ведь?

— Минуточку, многоуважаемый коллега. Я не настолько глуп. Этот документ существовал. И возможно, всё ещё существует.

Хуссейни глубоко затянулся, затем покачал головой:

— Минуло почти девяносто лет...

— Говорю тебе, что этот документ существовал... даже более того, существует.

— Если ты не можешь доказать факт, то это всё равно как если бы он не существовал, и тебе это известно не хуже меня. В любом случае мне хотелось бы знать, почему ты можешь быть настолько уверен. Только не говори мне, что нашёл в Эль-Квирне наследников Мустафы Махмуда...

— Я на самом деле не только нашёл их, но обнаружил ещё и нечто получше.

— А именно?

— Фотодокументацию. Частичную, не совсем ясную, но тем не менее чрезвычайно важную.

Они сидели в молчании, араб-учёный следил взглядом за тонкой струйкой дыма, поднимавшейся от тлеющего конца сигареты, а его гость вертел в руках порожнюю чашку кофе. Звук сирены полицейского автомобиля отдавался эхом между стеклянными стенами небоскрёбов, проникая через снежную завесу в эту удалённую комнату как слабый отчуждённый тревожный крик.

— Ну, продолжай, — попросил Хуссейни.

— Я отдавал себе отчёт в том, что веду большую игру, как это случается каждый раз, когда идут поиски документа, лежащего в основе предания, дошедшего до нас из глубины тысячелетий: наименьший риск — короткое замыкание, наибольший — катастрофа. Я действовал осмотрительно и никогда лично: у меня был мой ученик, Селим Каддуми. — Хуссейни кивком подтвердил, что знает его, — отличный парень, который готовил под моим руководством диссертацию на степень доктора философии, стипендию ему выплачивало египетское правительство. Он — идеально двуязычен, осуществлял все контакты от моего имени, беседовал со старыми феллахами Эль-Квирны, тратил деньги умеренно и продуманно, удерживая, ясное дело, небольшие комиссионные для себя самого, пока не заполучил важную информацию. Слухи в подпольной торговле антиквариатом сообщали о том, что на рынок должно поступить некоторое количество предметов из старого запаса времён золотого века. В этот момент я лично появился на сцене. На мне был элегантный итальянский костюм престижной фирмы, я прибыл на взятом напрокат шикарном автомобиле и договорился о встрече, представившись потенциальным покупателем.

— Почему? — заинтересовался Хуссейни.

— Как я уже говорил тебе, мой паренёк увидел сделанное «Полароидом» фото одного из предметов, выставляемых на продажу, и довольно точно воспроизвёл его по памяти на рисунке. Мне показалось, что я узнал одну из археологических находок, описанную Брестедом в папке, которую я изучал в Миннеаполисе: браслет из золочёной бронзы с украшениями из янтаря, гематитов и сердолика. Похоже было на то, что на продажу будут также выставлены папирусы. Было разумно предположить, что частью партии может оказаться и папирус, который я разыскивал, поскольку о нём ничего не было слышно со времён Брестеда. Если меня не обманут, то мне выпадет такое везение, на которое я даже не осмеливался рассчитывать. В любом случае стоило попытаться.

Хуссейни покачал головой:

— Я не понимаю, Блейк; предмет всплывает почти через девяносто лет именно тогда, когда ты его ищешь, и у тебя не возникло ни тени подозрения?

— Не совсем так. У меня не было ни малейшей уверенности в том, что папирус, который я ищу, окажется частью этой партии. И далее не был полностью уверен, что предмет, изображённый на фотографии, был тем, что описал Брестед...

Хуссейни бросил на него отсутствующий взгляд.

— Тогда почему же...

— История усложняется, сын Аллаха, — перебил его Блейк, — в духе первоклассного детективного романа. Но чтобы рассказать тебе продолжение, мне требуется капелька чего-нибудь покрепче, хотя я опасаюсь просить слишком много.

— В самом деле. Но могу дать тебе ещё одну сигарету. Немного никотина подстегнёт тебя.

Уильям Блейк глубоко втянул дым небольшой турецкой сигареты и возобновил свой рассказ:

— Я познакомился с сотрудником нашего посольства в Каире, которого мне представил Олсен на тот случай, если мне потребуется содействие в контактах с египетскими властями, с департаментом древностей и тому подобное. Однажды вечером он позвонил мне в общежитие Института Востока, чтобы назначить встречу в кафе «Мариотт». Это было его излюбленное место, потому что там подавали гамбургеры, бифштексы и картофельные чипсы. А обслуживали официанты, представь себе, в ковбойских шляпах. Сотрудник предупредил, чтобы я был начеку, потому что есть ещё другие люди, он не стал вдаваться в подробности какие, но могущественные и опасные, заинтересованные в этой партии древностей, и они не дадут ей уплыть из их рук. Это означало: «Будь осторожен, вокруг этого дела идёт подозрительная возня». Напротив, для меня это стало последним и всё решающим доводом: если тут были замешаны другие мощные тёмные силы, заинтересованные в этих археологических находках, это означало, что речь идёт о предметах исключительной важности, например о папирусе Брестеда.

— Собственно говоря, — возразил Хуссейни, — каким образом ты надеялся увести этот папирус у них из-под носа?

— С большой долей самонадеянности, но также с помощью хорошо продуманной схемы. Если бы игра была законной, то победителем вышел бы я.

— Вот именно... Могу себе представить. А вместо этого тебя подставили египетской полиции с компрометирующими предметами в руках или в твоём жилье, или же в автомобиле.

— Примерно так... Продавец был профессионалом: он знал доподлинно каждый предмет и мог описать его соответствующими специальными терминами, но был заинтересован сбыть прежде всего украшения: браслет, пектораль и кольцо, все — эпохи XIX династии. Однако с собой он принёс второстепенные безделушки, хотя они по времени соотносились с основным комплектом: два браслета, подвеску, кроме этого, скарабеев, египетский крест, погребальные статуэтки, изображавшие слуг.

Когда я завёл разговор о папирусах, он начал задавать мне вопросы: полагаю, он знал, что за этой партией охотится ещё кто-то другой. Когда я предоставил достаточные доказательства того, что не вхожу в состав какой-нибудь подозрительной шайки, то он стал более податливым и показал мне ту самую фотографию. Клянусь тебе, меня чуть не хватил удар. Это было именно то: я на память знал последовательность и написание идеограмм первой строки, ибо столько раз прочитал описание папируса в переписке Брестеда. Не могло быть ни малейшего сомнения. Я приложил все возможные усилия к тому, чтобы скрыть своё возбуждение, и спросил его, не может ли он на время оставить мне фотографию. Уже это было бы достижением. По меньшей мере у меня была бы возможность прочесть текст.

— И что же он?

— Он немного поколебался, а потом положил её во внутренний карман пиджака, пробормотав что-то вроде: «Лучше не надо. Если её найдут в вашем доме или у вас, то вас начнут расспрашивать». Объявил, что должен обсудить моё предложение с человеком, на которого работает, и сам позвонит мне. Я видел его в последний раз. Тут же ворвалась полиция, в суматохе его и след простыл, а я остался сидеть как вкопанный перед столом со всеми этими вещицами. Всё остальное уже стало историей...

Казалось, Хуссейни размышлял, храня молчание и глядя исподтишка на своего собеседника.

— Было темно, когда ворвалась полиция? — внезапно спросил он.

— Ну, помещение, в котором я находился, было чем-то вроде большого подземного склада в Хан-эль-Халиле, забитое всяческими товарами и едва освещённое двумя или тремя лампочками. Человек, хорошо знакомый с этим местом, мог без труда скрыться, но я не знал, в какую сторону податься, да к тому же и не имел никакого намерения сбегать.

— Как ты думаешь, кто проинформировал египетскую полицию?

— Мои таинственные конкуренты?

— Наиболее возможный вариант. Скорее всего они думали найти этот папирус. Весьма вероятно, что тот, кто командовал этими полицейскими, снюхался с ними и действовал по их указанию.

— За арестом последовало занесение меня в перечень персон нон-грата, а затем высылка из страны.

— Тебе ещё повезло. У тебя есть хоть малейшее представление о том, что такое египетская тюрьма?

— У меня сформировалось это представление, когда я провёл там последующие четверо или пятеро суток. Тем не менее если бы я мог, то возвратился бы в эту страну хоть сейчас.

Хуссейни посмотрел на него со смесью восхищения и снисхождения.

— Тебе что, этого мало было? Поверь мне, тебе надо забыть всё, чтобы не наступить второй раз на те же грабли. Это очень опасная среда: скупщики краденого, воры, торговцы наркотиками, люди, которые не прощают; на этот раз ты поплатишься собственной шкурой.

— В настоящий момент для меня это не самое страшное.

— Да, но так случится, будь уверен в этом. В один прекрасный день ты проснёшься, и у тебя появится желание начать всё сначала...

Блейк покачал головой:

— Что начать опять сначала?

— Что угодно. Пока мы живы, мы живём... А что же папирус?

— Я больше ничего не слышал о нём. Когда я вернулся, то был совершенно обескуражен этими событиями. Потеря преподавания, потеря жены...

— И чем же ты будешь заниматься теперь?

— Теперь — в смысле «сейчас»?

— Именно в этом смысле.

— Пройдусь пешком до моего автомобиля и вернусь домой. У меня квартирка в Болтон-Лейн, в районе Блу-Айленда. Я не имею намерения кончать жизнь самоубийством, если ты думаешь об этом.

— Не знаю... — отозвался Хуссейни. — Похоже, я не могу сделать для тебя много на факультете. Я простой адъюнкт и пока не играю никакой роли, но, если хочешь, могу сказать Олсену, когда тот вернётся, что я готов каким-нибудь образом оказать тебе помощь.

— Я благодарен тебе, Хуссейни. Ты мне уже помог. А я даже никогда не обращал на тебя внимания...

— Это нормально. Нельзя поддерживать отношения со всеми коллегами.

— Ну, уже поздно. Я ухожу.

— Послушай, ты меня совершенно не стесняешь. Если хочешь, можешь спать здесь, на диване. Это не бог весть что, но...

— Нет, благодарю. Я слишком злоупотребил твоим гостеприимством. Мне лучше уйти. Ещё раз спасибо. Больше того, если ты пожелаешь нанести мне ответный визит, то доставишь этим огромное удовольствие. У меня не такая красивая обстановка, как эта, но капелька выпивки всегда в запасе... Я напишу тебе адрес... естественно, если тебе это нужно.

— Можешь рассчитывать на меня, — произнёс Хуссейни.

Блейк подошёл к столу, чтобы записать адрес, и увидел фотографию мальчика лет пяти с подписью на арабском языке, которая гласила: Саиду. Папа.

Ему хотелось спросить, что это за ребёнок, но он нацарапал свой адрес, надел пальто и направился к выходу. Снег всё ещё падал.

— Послушай, можно задать тебе последний вопрос? — спросил Хуссейни.

— Безусловно.

— Откуда у тебя это имя Уильям Блейк[8]? Это всё равно что зваться Гарун аль-Рашид, или Данте Алигьери, или Томас Джефферсон.

— Чисто случайное совпадение. И я всегда противился тому, чтобы меня звали Билл Блейк, потому что сочетание Билл Блейк вызывает отвращение, это какое-то бубнение, настоящая какофония.

— Ясно. Ну, тогда прощай. Я определённо навещу тебя, а ты заходи когда захочешь, если у тебя появится желание поболтать.

Блейк попрощался движением руки и нырнул в снежную завесу, которая стала довольно плотной. Хуссейни следил за ним взглядом, когда тот передвигался от одного кружка света, отбрасываемого уличным фонарём на тротуар, до другого, пока не исчез в темноте.

Хуссейни закрыл дверь и вернулся в гостиную. Он закурил сигарету и, погрузившись в сумерки, долго размышлял об Уильяме Блейке и папирусе об Исходе.

В одиннадцать часов он включил телевизор, чтобы посмотреть выпуск новостей Си-эн-эн. Больше, чем известия о кризисе на Среднем Востоке, ему нравилось смотреть на те места: ужасные улочки Газы, пыль, омерзительные лужи нечистот. В памяти всплывали воспоминания детства: друзья, с которыми он играл на улицах, ароматы чая и шафрана на базаре, вкус ещё кисловатых фиг, запах пыли и молодости. Но одновременно он испытывал несказанное удовольствие, в котором страшился признаться себе самому, от пребывания в комфортабельной американской квартире, зарплаты в долларах, податливой и свободной от комплексов секретарши из отдела трудоустройства студентов университета, посещавшей его два-три раза в неделю и не ставившей никаких преград его безудержным фантазиям в постели.

Когда Хуссейни готовился улечься спать, зазвонил телефон, и он подумал, что Уильям Блейк, вероятно, передумал и решил провести ночь в его квартире, а не брести в такую даль по снегу и ледяному ветру.

Он поднял трубку, на языке у него уже вертелось: «Привет, Блейк, ты передумал?», но его продрал мороз по коже, когда голос на другом конце провода произнёс:

— Салям алейкум, Абу Гадж, давно от тебя ничего не слышно...

Хуссейни узнал этот голос, единственный в мире, который мог называть его этим именем, и на минуту лишился дара речи. Затем он набрался храбрости и пробормотал:

— Я думал, что этот этап моей жизни давно завершился. Здесь я занимаюсь своими обязанностями, своей работой...

— Существуют обязанности, которым мы должны быть верны всю жизнь, Абу Гадж, и существует прошлое, от которого никто не может убежать. Может быть, тебе неизвестно, что происходит в нашей стране?

— Мне известно, — выдавил из себя Хуссейни. — Но я уже оплатил всё то, что смог. Я внёс свой вклад.

Голос из телефона немного помолчал, и Хуссейни услышал на заднем плане звуки железнодорожного вокзала. Человек звонил из телефонной кабины либо рядом с надземной электричкой, либо в вестибюле станции «Ла Заль».

— Мне надо встретиться с тобой как можно быстрее. По возможности сейчас.

— Сейчас... не могу. У меня человек, — соврал Хуссейни.

— Секретарша, а? Прогони её.

Так он знает и об этом. Хуссейни залепетал:

— Но я не могу. Я...

— Тогда приходи ко мне. Через полчаса на парковку у «Аквариума Шедд». У меня серый «бьюик» с номерным знаком штата Висконсин. Советую тебе не пренебрегать приглашением. — Говоривший повесил трубку.

У Хуссейни было такое ощущение, что мир вокруг рухнул. Как такое возможно? Он покинул организацию после нескольких лет тяжёлых сражений, засад и яростных огнестрельных стычек: он убыл, полагая, что уплатил свою дань общему делу. Зачем этот звонок? Ему вовсе не хотелось идти туда. С другой стороны, он очень хорошо знал по личному опыту, что эти люди не шутят, тем более Абу Ахмид, человек, который позвонил ему по телефону и которого он знал только по боевой кличке.

Он вздохнул, затем выключил телевизор, надел подбитую мехом парку, перчатки и выключил свет, закрывая за собой дверь. Его автомобиль был припаркован неподалёку, рядом с тротуаром. Ему пришлось убрать скребком корочку изо льда и снега, образовавшуюся на ветровом стекле, затем он запустил двигатель и отъехал.

Снег теперь падал мелкий, но всё так же обильно и в сопровождении ледяного ветра, дувшего с востока. Справа от него остались здания Чикагского университета в неоготическом стиле, затем он проехал по 57-й улице, пока не свернул на Озёрную набережную, почти пустынную в этот час.

Перед ним разворачивалась живописная картина городского центра: прямо на него надвигалась молчаливая шеренга колоссов из стекла и металла, переливающихся огнями на фоне серого неба. Верхушка башни Сиэрз терялась в низкой пелене облаков, и её верхние огни сверкали в туманной мгле подобно молниям при грозе. Небоскрёб «Джон Хэнкок» простирал свои гигантские антенны в облака подобно дланям античного титана, навечно приговорённого поддерживать небо. Прочие высотные здания, некоторые украшенные старой позолотой по выступам почерневшего камня, некоторые излучающие сияние анодированных металлов и светящихся пластиков, веером распускались перед ним и уносились вдаль по сторонам, подобно устрашающим декорациям в колдовской и ошеломляющей атмосфере снегопада.

Хуссейни медленно проехал мимо Музея науки и промышленности, плывущего со своими дорическими колоннами подобно призраку, озарённого зеленоватым светом и оттого кажущегося сделанным из бронзы, затем оказался на правой стороне длинного квартала, протянувшегося от «Аквариума Шедд» на одном конце до планетария, смахивающего на каменный барабан, на другом. Он медленно проехал вдоль, оставляя глубокие борозды в белом покрове, ориентируясь по предыдущим следам, уже частично занесённым снегом, который продолжал беспрерывно падать в свете фар, при безостановочном движении и попеременных взмахах снегоочистителей на лобовом стекле.

Он увидел остановленный автомобиль с включёнными габаритными огнями и остановился, затем пошёл пешком по снегу, доходящему до щиколотки. Да, это был тот самый автомобиль: он подошёл к нему, открыл дверцу и сел на сиденье.

— Добрый вечер, Абу Гадж. Салям алейкум.

— Алейкум салям, Абу Ахмид.

— Я сожалею, что прервал твой вечерний отдых.

— Ты прервал не мой вечерний отдых, Абу Ахмид. Ты прервал мою жизнь, — пробормотал Хуссейни, опустив взгляд.

— Тебе следовало ожидать этого. Мы всегда добираемся до дезертиров, рано или поздно, где бы они ни находились...

— Я не дезертир. При вступлении в организацию я сказал, что уйду, когда у меня больше не будет сил выносить это. И ты принял моё условие. Разве ты забыл?

— Я прекрасно помню это, Абу Гадж. Иначе ты бы не сидел здесь сейчас, живой и здоровый, беседующий со мной. Факт остаётся фактом, что ты ушёл, не сказав ни слова.

— Ничего и не надо было говорить. Таково было соглашение.

— Ты мне сказки не рассказывай! — жёстко оборвал его Абу Ахмид. — Все решения принимаю я. И в тот раз я мог вынести тебе смертный приговор.

— Почему же ты не сделал этого?

— Я никогда не принимаю поспешных решений. Но я занёс тебя в свою записную книжку в раздел должников.

Хуссейни склонил голову.

— А теперь ты явился, чтобы предъявить счёт, не так ли?

Абу Ахмид не дал ответа на эти слова, но по его молчанию Хуссейни понял, что всей его жизни не хватит, чтобы оплатить этот счёт.

— Разве не так? — повторил он.

Абу Ахмид заговорил в такой манере, как будто в этот момент начал читать проповедь:

— Обстоятельства сложились столь критическим и требующим безотлагательных действий образом, что мы все призваны внести свой вклад. В эту минуту наша личная жизнь больше не имеет никакого значения.

— А моя имеет значение. Если возможно, обойдитесь без меня. У меня больше нет ни того задора, ни того стремления к цели. Если хотите, я внесу мой вклад деньгами, сколько смогу... Но прошу, обойдитесь без меня. Я не способен принести вам никакой пользы.

Абу Ахмид резко повернулся к нему:

— Твоё поведение только полностью подтверждает то обвинение, которое давно уже висит над тобой: дезертирство! А я обладаю властью вынести тебе приговор и полномочиями привести его в исполнение немедленно, вот в это самое мгновение.

Хуссейни хотелось бросить ему: «Делай то, что ты считаешь нужным, выродок, а потом катись в преисподнюю», — но взглянул на снежинки, танцующие в свете уличных фонарей, на тысячи огней города, отражающихся в тёмных водах озера, и выдавил из себя:

— Что я должен сделать?

Абу Ахмид заговорил тихим голосом, опустив голову на грудь:

— Когда я скажу тебе, что должно произойти, ты поблагодаришь меня за то, что я отыскал тебя, дал тебе возможность принять участие в историческом моменте и для нас, и для всего народа. Сионистская клика навсегда будет стёрта с лица земли, город Иерусалим возвращён истинно верующим...

Хуссейни покачал головой:

— Я не верил в то, что ты думаешь ещё об одном кровопролитии, о бесполезных бойнях и резне, как будто недостаточно уже пролитой крови. Бесполезно пролитой...

— На этот раз всё будет по-другому, на этот раз победа обеспечена.

— Бог мой... Ты говорил так каждый раз, и каждый раз поражение становилось всё более унизительным. Посмотри перед собой, Абу Ахмид. Видишь эти гигантские высотные дома? В каждом из них проживает столько народу, сколько в нескольких наших деревнях, каждая из этих башен является памятником экономической мощи, зачастую более могущественной и богатой, нежели любое из наших государств. Они представляют собой символ имперской власти, с которой никто в целом мире не может ни сравниться, ни состязаться, обладающей таким изощрённым оружием и оборудованием, что в эту самую минуту можно слышать каждое наше слово и каждый вздох на расстоянии тысяч миль отсюда. И эта мощь не желает, чтобы хоть что-то изменилось в теперешней расстановке сил в нашем регионе, невзирая на провокации, невзирая на нарушение уже заключённых договоров.

Абу Ахмид повернулся к собеседнику и пристально уставился на него со странной улыбкой:

— Может показаться, что ты стал одним из них...

— Я и есть один из них. Уже несколько лет являюсь американским гражданином.

— Гражданство — всего-навсего листок бумаги. Корни души — это совершенно другая вещь... вещь, которую никоим образом нельзя уничтожить... Но ты ошибаешься в том, что сказал. В этот раз сражение будет на равных. Им не представится никакой возможности развернуть их разрушительный потенциал. На сей раз исламское оружие возьмёт Иерусалим, как во времена Саладдина, борьба будет вестись врукопашную, и люди, которые проживают на верхушках этих башен, ничего не смогут изменить в исходе битвы. На этот раз победим мы, Абу Гадж.

Хуссейни хранил молчание, и дыхание, вылетавшее из его ноздрей, превращалось в крохотные облачка пара, поскольку автомобиль, остановленный с выключенным двигателем, в эту зимнюю ночь остыл. Он размышлял о том, что бы могли означать эти слова: был ли это блеф или Абу Ахмид действительно обладал козырем, который мог выложить на стол истории? Ему всё ещё не верилось в то, что происходило с ним.

Он вновь попытался выставить свои слабые доводы:

— Вы действительно хотите начать войну? Развязать уничтожение тысяч человеческих существ? Я хочу, чтобы ты знал: для меня не существует правого дела, которое стоило бы всего этого... Однако же я надеюсь, что история преподаст какой-то урок человечеству, а самым грандиозным из этих уроков будет вот этот: война — слишком высокая цена.

— Красивые слова, Абу Гадж. Но ты говорил по-другому, когда жил в лагерях беженцев, когда каждый день видел собственными глазами нищету и смерть, болезни и голод, когда увидел свою семью уничтоженной при вражеской бомбардировке... — Хуссейни почувствовал, как комок застрял у него в горле. — Тогда борьба казалась тебе единственным выходом для отчаявшихся людей. Подумай хорошенько, подумай — и ты увидишь, что твои слова примирения, столь разумные, происходят только от твоей налаженной и спокойной жизни. Это всего лишь выражение твоего эгоизма. Но я не хочу настаивать: сейчас не время и не место для обсуждения столь сложных и трудных проблем. Я только хочу знать, на чьей ты стороне.

— А у меня есть какой-то выбор?

— Безусловно. Но любой твой выбор, каким бы он ни был, влечёт за собой последствия.

— Вот как, — протянул Хуссейни, кивнув головой, и подумал: «Если я дам тебе определённый ответ, то завтра мой окоченевший труп найдут валяющимся на снегу, запятнанном кровью...»

— Послушай, — промолвил Абу Ахмид, — ты нам нужен. Я могу дать гарантию, что ты не будешь вовлечён в операции, связанные с кровопролитием. Нам нужен человек вне всяких подозрений, а только я знаю твоё истинное лицо. Нам требуется человек, который был бы координирующим лицом здесь, внутри этой системы, для боевой группы, готовой в настоящее время проникнуть в эту страну.

— А разве это не то же самое?

— Нет. Мы не хотим проливать кровь зря. Мы хотим только иметь возможность бить нашего врага его же оружием. Поэтому мы должны стреножить Америку, пока эта дуэль не будет завершена. Закончится она нашей победой или нашим поражением, но это будет последняя битва.

— И что же я должен делать?

— Три группы наших лучших борцов полностью вне всяких подозрений должны работать на территории Соединённых Штатов в течение необходимого времени. Они не знакомы друг с другом, никогда не видели друг друга, но должны работать слаженно, идеально скоординированно, но хронометру. Эти борцы станут смертельным оружием, нацеленным на висок колосса, а человеком, который будет держать руку на спусковом крючке, станешь ты.

— Почему я? — удивился Хуссейни с недоверием. — Почему это не будешь ты, Абу Ахмид?

— Потому, что моё присутствие требуется в другом месте, и потому, что здесь никому не ведомо, кто такой Абу Гадж.

Омар-аль-Хуссейни с отчаянием осознал, что всё уже решено и распланировано и путей отступления не предвидится. Достаточно было того, что Абу Ахмид предоставит американским властям доказательства, кто такой в действительности профессор Хуссейни: Абу Гадж, террорист, разыскиваемый в течение нескольких лет всеми полициями Запада, а затем канувший в небытие. Тогда ему придётся кончить свою жизнь на электрическом стуле.

— Когда должна начаться эта операция?

— Через пять недель, третьего февраля.

Хуссейни склонил голову в знак того, что он сдался.

Абу Ахмид передал ему аппарат, имевший вид небольшой чёрной коробочки:

— Все инструкции придут закодированными на твой компьютер, который передаст их по указанным направлениям, но этот содержит резервную систему. Ты не должен потерять его и обязан всегда носить с собой. Пароль для доступа такой же, как и название операции, которую мы собираемся предпринять: «Навуходоносор».

Омар-аль-Хуссейни положил коробочку в карман пиджака, дошёл до своего автомобиля, запустил двигатель и растворился в снежном вихре.

Глава 3


Уильям Блейк припарковал машину под домом в час ночи и направился к входной двери своей съёмной квартирки. Эта ночь могла бы стать самой тоскливой Рождественской ночью в его жизни, однако время, проведённое в доме коллеги, немного согрело его сердце, не говоря уже об окоченевших членах, и если бы не остатки самолюбия, то он принял бы приглашение Хуссейни переночевать на диване. По крайней мере было бы с кем обменяться парой слов завтра утром за чашкой кофе.

В то время как Блейк вставлял ключ в замочную скважину, ему послышался сухой щелчок, но его издал отнюдь не дверной замок: он исходил от дверцы автомобиля, захлопнувшейся за его спиной. Уильям приготовился прошмыгнуть в квартиру, опасаясь малоприятных столкновений, нежелательных в столь поздний ночной час в этом квартале, но неслышные шаги уже опередили его, и чья-то рука легла поперёк дверного проёма, не давая зайти внутрь.

Он отступил, рассчитывая спастись бегством к автомобилю, но натолкнулся на второго человека, стоящего за его спиной.

— Не бойтесь, доктор Блейк, — сказал мужчина, который помешал ему войти в дом. — И извините за вторжение в столь неурочный час, но мы были вынуждены до сих пор ожидать вас здесь, потому что нам требуется срочно переговорить с вами.

— Я не знаком с вами, — возразил Блейк, с беспокойством осматриваясь вокруг. — Если у вас благие намерения, то можете вернуться через пару дней. Обычно люди проводят Рождество в семейном кругу.

Мужчине, который заговорил с ним, наверняка уже стукнуло сорок лет, на нём была куртка из ткани гортекс и берёт из синтетического меха. Второму, одетому в элегантное, сшитое по заказу пальто и отличную фетровую шляпу, на вид было лет пятьдесят.

— Меня зовут Рэй Салливэн, — представился человек, протягивая Уильяму руку, — и я работаю на горнодобывающую компанию «Уоррен майнинг корпорейшн», а это — мистер Уолтер Гордон. Нам необходимо безотлагательно переговорить с вами.

Блейк моментально сообразил, что стоит согласиться принять эту просьбу, поскольку преступные элементы вряд ли проявили бы интерес к личности типа него, вдобавок ещё и проживающей в подобном месте. Во всяком случае, ему нечего было делать ни этой ночью, ни в рождественский день.

— Мы просим вас уделить нам несколько минут, — промолвил человек в пальто. — Вы поймёте, что у нас не было иного выбора.

Блейк кивнул головой.

— Хорошо, — согласился он, — входите же, но квартирка небольшая, неказистая, и мне нечего предложить вам.

— Достаточно только обменяться несколькими словами, доктор Блейк, — заявил мужчина в куртке.

Блейк включил свет, затем впустил пришельцев и закрыл дверь.

— Садитесь, — предложил он, несколько успокоенный в общем-то приличным видом нежданных гостей и их уважительным отношением.

— Ещё раз просим извинить нас за наше вторжение, доктор Блейк. Мы полагали, что вы возвратитесь к ужину: мы хотели избежать позднего визита, приводящего хозяина в замешательство.

— Не имеет значения, — ответил Блейк. — А теперь, я надеюсь, вы окажетесь столь любезны, что объясните мне причину вашего посещения, ибо я чрезвычайно устал и хотел бы лечь спать.

Незваные гости обменялись смущёнными взглядами, затем тот, которого представили как Уолтера Гордона, взял слово:

— Как вам уже сказал мой друг Рэй Салливэн, мы работаем на горнодобывающую компанию «Уоррен майнинг корпорейшн» и в настоящее время ведём кампанию но геологоразведке полезных ископаемых на Среднем Востоке. Мы ищем кадмий.

Блейк покачал головой:

— Бог ты мой, вы здорово сели в калошу: я археолог, а не геолог.

Гордон без какого бы то ни было смущения продолжил:

— Мы прекрасно знаем, какова ваша профессия, доктор Блейк. Итак, я уже упомянул, что у нас полным ходом идёт кампания по геологоразведке, и три дня назад наша геологоразведочная партия, возглавляемая мистером Салливэном, производила колонковое бурение, когда почва внезапно начала оседать, будто поглощаемая провалом.

— Я заглянул в отверстие, образованное бурением, чтобы понять природу этого явления, — вклинился Салливэн. — Сначала я подумал, что речь идёт о естественном поноре[9]: они присутствуют в изобилии в зоне, где мы работаем, вследствие наличия пластов известняка, но мне было достаточно бросить один взгляд с близкого расстояния, чтобы понять, что мы имеем дело с чем-то совершенно другим.

Взгляд Блейка, затуманенный усталостью, моментально обрёл профессиональную остроту.

— Продолжайте, — промолвил он, — я слушаю вас.

— Бур просверлил потолок искусственного подземелья, и лучи солнца, проникавшие туда, заиграли бликами на чём-то металлическом, находящемся во тьме. Под вымышленным предлогом я прекратил работу моей бригады, а когда мы вернулись в лагерь на ужин, доложил обо всём мистеру Гордону, моему непосредственному начальнику. Мы подождали, пока все заснут, и отправились на буровую площадку.

Стояла прекрасная лунная ночь, и меловой цвет пустыни отражал лунное сияние таким образом, что можно было ориентироваться почти как днём.

Прибыв на участок, мы улеглись на краю отверстия и осветили его внутренность электрическим фонарём. От открывшегося нам зрелища у нас захватило дух, и мы на мгновение даже потеряли дар речи. Хотя область обозрения была ограниченна, мы смогли отдать себе отчёт в том, что в подземелье находились предметы из бронзы, меди, золота, слоновой кости и то, что можно было увидеть, говорило о погребальной камере.

— Я не знаю, какие чувства испытываете вы, когда оказываетесь перед грандиозной находкой, — вмешался Гордон, — но, клянусь вам, некоторое время я не мог поверить своим глазам и оказался в плену совершенно неподвластных мне чувств... Мы прикинули, что под нами открылось довольно большое подземелье, помещение примерно четыре на пять метров, высотой два метра, от которого также могут ответвляться боковые камеры.

То, что мы увидели, навело нас на мысль о естественной пустоте, приспособленной человеческой рукой для этого роскошного погребения. Форма саркофага, который нам удалось частично рассмотреть, присутствие статуй божеств, стиль изваяний не оставляли никакого сомнения: они находились в могиле высокопоставленного египетского сановника. Мы не являемся специалистами, но то, что открылось нашему взгляду, могло быть достойно даже фараона!

— Фараона? Бог ты мой, тогда это должно быть первое неразграбленное погребение с тех пор, когда Карнарвон и Картер вскрыли захоронение Тутанхамона.

— Именно это мы и сказали себе. Но тогда...

— Однако же... это может оказаться и захоронением эллинистической эпохи, когда Птолемеи полностью, до мельчайших деталей, переняли церемониал фараонов. Но просто так, без непосредственного обследования предметов, это трудно утверждать. Вы ведь не спускались вниз, если я правильно понял.

— Нет, отверстие не является достаточно большим. И именно в этом заключается цель нашего визита, — пояснил Салливэн. — Мы хотели бы, чтобы вы занялись этой находкой, которую мы до сих пор хранили в полной тайне. На месте имеется вооружённая охрана, которой приказано стрелять при чьём-либо появлении.

Уильям Блейк запустил пальцы в волосы и вздохнул. Он чувствовал себя опустошённым как выжатый лимон, и этот нескончаемый день, вместо того чтобы завершиться отдыхом, превращался в череду всё усиливающихся переживаний.

— Благодарю вас за то, что вы подумали обо мне, — проговорил он, — я меньше всего ожидал этого как раз после сегодняшнего дня, который сложился не самым удачным образом... но боюсь, что не смогу принять ваше предложение. По двум причинам: во-первых, вы должны проинформировать местные власти, им надлежит назначить инспектора, который примет на себя руководство работами по опознанию и каталогизации этих материалов. Кроме того, вследствие ряда событий, рассказами о которых я не хотел бы отягощать вас, я зарегистрирован в Египте как персона нон-грата. И тем не менее я не могу постичь необходимости этого подобия засады в час ночи...

— Ответ на ваше первое возражение, доктор Блейк, — заявил Гордон, — будет таким: мы действуем на абсолютно автономной территории, куда въезд запрещён. И именно армия не желает, чтобы было проинформировано начальство Департамента древностей. Слишком много людей прибудет тогда в этот район, а шумиха, поднятая о находке, привлечёт слишком пристальное внимание к данной зоне. По этой причине, по взаимному соглашению с нашими хозяевами, в настоящее время мы решили заручиться сотрудничеством доверенного специалиста, который может гарантировать нам максимальную конфиденциальность. Что же касается второго возражения, то мы в курсе ваших передряг, и тот факт, что вам запрещён въезд в Египет, не имеет абсолютно никакого значения. Вы должны ехать с нами, именно сейчас. Как раз по этой причине мы ждали, когда вы вернётесь домой.

Блейк повернулся к нему с отчуждённым взглядом, как будто он только внезапно, в одну секунду, понял истинное значение этой просьбы.

— Сейчас? — вопросительно повторил он.

Гордон утвердительно кивнул головой.

— Частный самолёт нашей компании обязательно должен вылететь из аэропорта Мидуэй через час. Если вы хотите взять что-то с собой, у вас остаётся на это около пятнадцати минут.

Блейк несколько мгновений хранил молчание.

— Само собой разумеется, что за вашу работу предусматривается вознаграждение. С учётом данных обстоятельств и неудобств, которые мы вам доставляем, речь может идти о значительной сумме.

Блейк не ответил. В этот момент деньги не интересовали его. Он стал бы работать бесплатно, лишь бы вновь приняться за своё дело.

При мысли о Джуди, которую он, возможно, больше не увидит, оказалось, что это не так уж его волнует; затем он подумал о докторе Хуссейни, предложившем ему своё гостеприимство в канун Рождества: всё это казалось невероятно далёким, как будто произошло много дней назад.

— Хорошо, — ответил он. — Дайте мне только время захватить с собой зубную щётку да уложить в чемодан пару тряпок и кое-какие приспособления.

Двое мужчин обменялись удовлетворённым взглядом.

— Вы приняли самое правильное решение, доктор Блейк, — провозгласил Гордон. — Могу заверить вас: то, что вам предстоит увидеть, превосходит все самые смелые ожидания.

— Я только хочу сразу прояснить одну вещь: деньги меня не интересуют. Вижу, что вы хорошо осведомлены на мой счёт и, возможно, знаете, что я сижу на мели, но это ничего не значит. Я не продаю себя ни за какую цену: единственное, что меня интересует, — это гарантия возможности опубликовать находки.

— Ваше требование более чем понятно, — согласился Салливэн, — но это тот предмет, по которому надо вести переговоры с нашим начальством. Однако мы уверены в том, что вы достигнете разумного соглашения с нашими руководителями из «Уоррен майнинг корпорейшн».

Блейк прекрасно отдавал себе отчёт в том, что он лезет в западню, но единственной альтернативой оставался поиск работы в каком-нибудь небольшом провинциальном университете или же частной высшей школе.

— Alea jacta est[10], — вымолвил он, поднимаясь, чтобы пройти в комнату для сбора своего багажа. По озадаченным улыбочкам своих гостей ему стало ясно, что те не были знакомы с латынью, даже в виде наиболее часто цитируемых выражений.

Он положил в чемодан одежду для полевых работ, лопатку и археологический нож, египетскую грамматику Гардинера, нижнее бельё, предметы туалета, крем от загара, по упаковке таблеток тайленола и маалокса; взял было и прозак, но потом вышвырнул флакон в мусорное ведро, прекрасно понимая, что это лекарство не потребуется ему, как только он ступит на песок пустыни. Захватил также свой фотоаппарат в чехле и, уложившись немногим более чем за пять минут, предстал перед своими спутниками.

— Я перекрою газовый вентиль на плите и догоню вас, — сказал он. — А вы тем временем садитесь в автомобиль.

Чёрный «меркьюри» вылетел на автостраду пустынного мегаполиса, и Блейк, расположившийся на заднем сиденье, казалось, был загипнотизирован жёлтой мигалкой снегоочистительной машины, двигающейся впереди, которая вздымала белоснежное облако и мягкую волну, опадающую на правую сторону дороги. Позади остался утомительный день, и Уильям подумал, что Гордон, в конце концов, стал для него кем-то вроде доброго Санта-Клауса, который принёс ему подарки рождественским утром, хотя и немного рановато: целое невскрытое египетское захоронение и кто знает что ещё.

Его возбуждала сама мысль о том, что через несколько часов он будет пролетать над водами Нила, а затем погрузится в сухую и прозрачную атмосферу пустыни, его естественную среду обитания, которая вскоре вдохнёт в себя пыль тысячелетий и пробудит сановную личность, проспавшую тридцать веков.

По прибытии в аэропорт Мидуэй Салливэн предъявил какой-то документ охраннику, дежурившему у входа, и тот пропустил его. Они проехали по служебной дороге до трапа «Фалькона-900ЕХ», ожидавшего их с работающими двигателями. Когда прибывшие вышли из автомобиля, их окутало облако изморози, и Гордону пришлось придерживать шляпу на голове, пока они не вошли в самолёт. Блейк следовал за ним и, прежде чем переступить порог, обернулся, чтобы бросить последний взгляд на город, покрытый снегом и полный разноцветных огней. Он вспомнил, как в бытность свою мальчиком в Рождественскую ночь задирал лицо к небу, надеясь увидеть сани Санта-Клауса и его оленей, летящих среди небоскрёбов города в облаке серебряной пурги подобно кадрам в мультипликационном фильме. В этот момент Уильям спросил себя, удастся ли ему когда-либо вернуться сюда.

Салливэн поднялся вслед за ним, и все трое удобно разместились в своих просторных креслах.

«Фалькон» вырулил на взлётную полосу и, подобно дротику, стрелой взвился в серое небо. Немного спустя он уже парил в прозрачной ночи, в рождественском небе, между холодными северными звёздами.


Потрёпанный «мерседес» продвигался в облаке пыли, которую лунный свет на чёрном фоне скал и безбрежной равнины окрашивал в белый цвет, в направлении гигантских развалин Баальбека[11]. Когда автомобиль подъехал ко входу в долину храмов, то остановился, и фары погасли. Шесть колонн Большого храма вздымались к небу, усыпанному звёздами, как столпы беспредельности, и пассажир, разместившийся на заднем сиденье, в молчании рассматривал это чудо, прислушиваясь к мыслям, которые теснили ему душу. Он думал о всех тех, чью смерть видел в многочисленных схватках, коими полнилась его жизнь: тех, кто погиб под бомбёжками, пал в сражении, подкошенный пулемётной очередью или разорванный в клочья либо миной, либо ручной гранатой. Человек думал о всех тех, кто сошёл в могилу от голода и отчаяния, болезней и ран, думал об их душах, которые бродили ночью по пустыне, не ведая покоя.

Несмотря ни на что, это был один из тех редких моментов, когда он мог отдохнуть душой и телом, момент ожидания. Человек открыл окно, закурил последнюю из трёх сигарет в сутки, которые врач разрешал ему как максимальное отступление от режима, и посмотрел на чёрное небо, усеянное звёздами. Именно в мгновения, подобные этому, он вспоминал своё детство и свою молодость, родителей, которых он знал, увы, лишь слишком короткий срок, женщин, которых он не успел полюбить, учёбу, которую не смог довести до конца, друзей, которых не смог навестить. Потому что никогда не имел на то достаточно времени.

Пассажир «мерседеса» вспоминал свои отношения и встречи с самыми разными людьми: нефтяными принцами и эмирами, диктаторами, жаждущими единственно денег и власти, религиозными иерархами, иногда — циниками, иногда — провидцами, молодёжью, снедаемой ненавистью и фанатизмом только из-за невозможности обладать слепо обожествляемыми овеществлёнными символами западного благосостояния, агентами спецслужб, ведущими двойную игру, банкирами, обогатившимися на лишениях бедняков, на самых грязных спекуляциях.

Он использовал их всех, как бы ни было велико его презрение к ним, и ни одному из них не открыл своего истинного имени, ожидая дня сведения счетов, когда самый амбициозный план, намеченный арабом со времён битвы при Пуатье[12], будет воплощён в жизнь, обеспечив ему победу над врагами, власть над территорией, простирающейся от Гималаев до Атлантического океана, и контроль над третью энергетических ресурсов всей планеты.

Пассажир отбросил от себя все эти мысли, когда из мрака появился некто в тёмной одежде и направился к автомобилю. Он проследил за его приближением, пришелец наклонил лицо к окошку и приветствовал его кивком головы.

Пассажир ответил на его приветствие, вышел из автомобиля, последовал за проводником до низкого домика, обмазанного глиной, и вошёл вслед за ним.

Проводник оказался стариком с согбенной спиной и глазами, покрытыми белой пеленой катаракты.

— Добро пожаловать, эфенди, — произнёс он, впустив позднего гостя в дом.

— Какие у тебя новости для меня?

— Хорошие, — ответил старик. — Мне было велено передать тебе: на рынке Самарканда были куплены три осла, как ты приказал, и по сходной цене. Теперь каждого осла по твоему распоряжению ведут в его стойло.

Пришелец одобрительно кивнул головой.

— Хвала Аллаху, — промолвил он, — всё идёт наилучшим образом. Теперь, мой прекрасный друг, извести молодых людей, которые должны последовать за мной в паломничество, что нам надлежит встретиться. С тремя из них мы увидимся в Вифлееме, с тремя в Наблусе и с тремя остальными в Газе.

— Хотите, чтобы я подготовил вам жильё в Мекке, эфенди?

— Нет, друг мой. Это паломничество мы совершим по старинным обычаям, верхом на верблюдах. Не ломай себе голову над этим.

Они обнялись, и посетитель вернулся к автомобилю, ожидавшему его у подножия колонн Баальбека. Старик проводил взглядом удалявшуюся фигуру, которая при его плохом зрении казалась не более чем тенью, затем устремил взор на Храм, и шесть колонн представились ему шестью великанами, в молчании стоящими на страже во мраке ночи, чтобы ни один зоркий взгляд не заметил маленького, уходящего вдаль человека.

Он никогда не видел его раньше, не смог бы описать его потом, в памяти осталась только куфия в чёрно-белых квадратах да серый пиджак, надетый на белую галабию. Тем не менее старик знал, что он разговаривал с самым разыскиваемым человеком в мире, с тем, кого враги стремились заполучить любой ценой.

Имя ему было Абу Ахмид.


Воздух Вифлеема ещё благоухал ароматом ладана, а город до сих пор был погружен в атмосферу недавнего Рождества: тысячи паломников кишели на залитых солнцем улицах города и вдоль прилавков и лавочек базара.

Среди толпы, говорящей на всех языках, пробирался православный священник в клобуке, накрытом длинным покровом, и с серебряной панагией на груди; проследовал монах-францисканец в пыльных сандалиях, подпоясанный верёвкой, а затем мулла с головным убором, обвитым белым тюрбаном, и на них вовсю пялились люди, невольные свидетели того, сколь различными путями идёт человек, дабы достичь одного-единственного Бога.

Никто не обращал внимания на человека с куфией в чёрно-белых квадратах, сером пиджаке, надетом на белую галабию, и шерстяной сумкой через плечо, который покинул город и вошёл в двухэтажный домик с осыпающейся побелкой на перекрёстке между Сук-эль-Берком и Эйн-Азизой.

В пустом доме его ожидала женщина, пожилая вдова, которая провела его от входа до главной комнаты — скромного помещения с полом, накрытым старыми паласами, и несколькими подушками. Она подняла один из двух паласов, явив взору деревянный люк, открывавший вход в подвал, освещённый скупым светом электрической лампочки. Мужчина спускался по перекладинам деревянной лестницы, в то время как она закрывала за ним люк и укладывала на место паласы.

Человек протиснулся по очень короткому и чрезвычайно узкому коридору и попал в другое помещение, площадью примерно два на три метра, также освещённое единственной лампочкой, свисавшей с потолка; на полу лежали циновки. Его ожидали три человека, сидящие на корточках, с лицами, совершенно закрытыми куфиями.

Лицо пришельца также было закрыто куфией, и под низким потолком его голос глухо звучал из-под края куска ткани, прикрывавшего рот.

— Братья, — провозгласил он, — ваша миссия должна начаться, и она имеет такую важность, что от неё зависит успех операции «Навуходоносор» и победа нашего дела. Мы долгие годы изучали причины наших поражений и не повторим ошибок прошлого.

На сей раз мы начнём действовать только тогда, когда нам поступит сигнал, что упаковки доставлены. И мы будем действовать наверняка, без риска. Как вы знаете, речь идёт об объёмистых упаковках, которые привлекают внимание, и потому они будут разделены на три части, по одной для каждого из вас.

Он запустил руку в сумку, извлёк из неё три конверта и передал каждому человеку по одному:

— Здесь наличные деньги и кредитные карточки, выданные «Интернэшнл сити бэнк», а также инструкции, относящиеся к получению и передаче вашей упаковки.

Вы запомните их наизусть здесь, сидя передо мной, а когда вы сделаете это, я уничтожу их. Инструкция также расскажет вам, как связаться с координатором операции на американской земле. Его закодированное имя — «Навузардан», с ним также общайтесь только посредством кода и только по моему точно отданному приказу встретитесь с ним лично.

Если почувствуете, что разоблачены, то взорвите заряды, которые вы носите на себе, стараясь причинить как можно больше жертв среди наших врагов. Не испытывайте жалости ни к старикам, ни к женщинам и детям, как они не испытывали её к нашим отцам, нашим детям, нашим жёнам. Как только ваша задача будет выполнена, вы вернётесь на базу, потому что нам будут нужны такие доблестные и хорошо обученные бойцы, как вы, дабы сражаться в последней битве. — Он отчеканил последние слова так, как будто произнёс священную фразу: «Осада и завоевание Иерусалима».

Все три человека взяли конверты, вынули из них деньги, кредитные карточки и внимательно прочитали инструкции, затем один за другим, последним — тот, кто казался наиболее молодым, возвратили листки, которые тотчас же были преданы огню на медном блюде, стоящем на паласе.

— Аллах акбар! — воскликнул человек в куфии с чёрно-белыми квадратами.

— Аллах акбар! — хором отозвались остальные.

Немного спустя координатор уже шагал по рынку Вифлеема посреди толпы, освещённой солнцем прекрасного дня. Он прошёл под натянутым лозунгом, который на трёх языках гласил:

Мир на земле для людей доброй воли.

Три воина Аллаха покинули дом поодиночке, с промежутками примерно в один час.

Они отправились каждый в место своего назначения, подобно всадникам Апокалипсиса. Первый из них получил указание прибыть в Бейрут, оттуда самолётом перелететь в Лимассол, где он должен был сесть на торговое кипрское судно, отправлявшееся на Нью-Йорк.

Второму предстояло на автомобиле доехать до Александрии, откуда он на нефтеналивном судне должен был отплыть в Нью-Хейвен, штат Коннектикут.

Третий был обязан отплыть из Яффы в Барселону, там сесть на самолёт авиакомпании «Иберия» до города Сан-Хосе на острове Коста-Рика, оттуда, из Пуэрто-Лимон, на банановозе компании «Юнайтед фрутс», прибыть в Майами, штат Флорида.

Два дня спустя Абу Ахмид встретился с тремя другими молодыми людьми в Наблусе, в мечети старого города, а затем через два дня проинструктировал ещё троих в бараке лагеря беженцев.

Все эти шесть человек, как и те трое из Вифлеема, были бойцами-самоубийцами, давшими обет смерти и обученными умению действовать в любой ситуации. Они также получили свои инструкции и свой маршрут.

С первого момента своего убытия они стали пешками в шахматной партии, разыгрываемой Абу Ахмидом: каждый был взаимозаменяем с другими в случае необходимости, и каждая группа по завершении своего собственного задания могла отдать одного из своих людей для восполнения потерь других, когда бы это ни случилось, пока не будут достигнуты все три поставленные перед ними цели.

Все девять человек без акцента говорили по-английски, умели пользоваться всеми видами холодного и огнестрельного оружия, знали военное ремесло, могли пилотировать самолёт или вертолёт, прыгать с парашютом, преодолевать стены как из горных пород, так и из железобетона и плавать под водой с аквалангом. У них не было имён, им были присвоены только номера, у них не было ни матери, ни отца, ни братьев, а их документы были столь же фальшивыми, сколь и безупречно подделанными. Эти молодые люди ни в грош не ставили собственную жизнь, потому что в течение многих лет обучались жертвовать ею за своё правое дело в любой момент по знаку командира. Они могли днями выживать на одной галете и нескольких глотках воды; могли переносить голод и жажду, жару и холод, выдерживать любое страдание, терпеть пытки.

Каждая из трёх групп имела вожака, который обладал абсолютной властью над товарищами, включая вопросы жизни или смерти.

С самого начала до конца операция «Навуходоносор» всецело была построена на их выносливости и выдержке. Когда все прибудут со своим грузом на место назначения, они будут обязаны известить «Навузардана», который, в свою очередь, должен сообщить об этом Абу Ахмиду. В этот момент начнётся второй этап операции, на сей раз настоящих военных действий, разработанный в течение двух лет в мельчайших подробностях.

Теперь ему не оставалось ничего другого, как ожидать в удобном пункте назначения и повторять весь план с начала до конца. Абу Ахмид прибыл в Дамаск и оттуда приказал доставить себя в свою палатку неподалёку от Дейр-эз-Зора.

Именно там он родился почти семьдесят лет назад, и его небольшое племя бедуинов ещё хранило верную память о его отце и лично о нём как о человеке по имени Захед-аль-Валид. Абу Ахмид вставал утром на восходе солнца и любовался водами Евфрата, озарёнными сиянием восходящего светила, стадами, бредущими на пастбища вслед за своими пастухами, женщинами, спускающимися к воде для стирки одежды или разжигающими огонь в глиняных печурках для выпечки хлеба, который подавался душистым, благоухающим дымом и золой. Солнечные искорки вспыхивали на монетах, украшавших чело этих женщин; смуглые красавицы казались властительницами минувших веков: царицей Савской, соблазнившей самого Соломона, или же царицей Зейнаб[13], обольстившей римского императора Аврелиана.

Он совершал длительные прогулки верхом в пустыне, в направлении Эль-Камышлы, и уезжал так далеко, чтобы не видеть ничего, куда бы он ни устремлял свой взор. Состояние парения между небом и землёй — верхом на своём скакуне, порождало в нём всеобъемлющее и пугающее ощущение власти. Тогда всадник спешивался с лошади и бродил босиком по почве пустыни, которая некогда была пышно разросшимися кущами райского сада, или же садился со скрещёнными ногами и часами медитировал в молчании, с закрытыми глазами, достигая практически полной концентрации, переходя почти что в высшее измерение, как будто в его членах, сопряжённых таким образом, скапливались выжатые соки сил неба и земли.

Пустынный странник обычно возвращался на закате и ужинал в палатке вместе с главами семейств хлебом, солью и жареным мясом ягнёнка, потом просиживал до глубокой ночи, попивая айран и болтая о вещах совершенно пустых и незначительных, таких, например, как беременность верблюжьих самок или цена на шерсть на рынке Дейр-эз-Зора. Именно таким образом он закалял свои силы и оттачивал ум в преддверии самой грандиозной партии, которая когда-либо была сыграна на Земле с тех пор, когда Исав продал своё первородство за чечевичную похлёбку.

Абу Ахмид не хотел признаться в этом себе самому, но в глубине души своей прекрасно сознавал, что с другой стороны шахматной доски находился равным образом опасный и изощрённый игрок, человек внешне невидный и скромно одетый, способный держать под контролем тысячу различных ситуаций, подозрительный и неусыпно бдительный, по всей вероятности, лишённый каких бы то ни было чувств, за исключением самоуважения и осознания незаурядных собственных способностей: глава разведки «Моссад» Гед Авнер. В конце концов, партия будет разыгрываться между ними двоими, и ставкой в игре станет город Бога — Иерусалим.

Кто бы ни вышел победителем, мир не стал бы от этого ни лучше, ни хуже по сравнению с тем, чем он был, но игра шла за победу, отмщение оскорблений, восстановление справедливости.

Через тысячелетия Измаил[14] возвращался из пустыни, в которую его изгнали, чтобы отстоять своё право перворождённого сына Авраама.

Абу Ахмид прожил десять дней в своей палатке в пустыне, затем вернулся, сначала в Дамаск, потом в Амман, чтобы возобновить контакты с людьми, ведущими борьбу на местности: слонами, ладьями, конями его гигантской шахматной доски.

Он прождал несколько «ней в центральной гостинице, пока не получил сообщение, которого ожидал: час и место встречи посреди пустыни, на расстоянии тридцати миль к северо-востоку от станции перекачки нефтепровода Ф7.

К вечеру он отправился туда на такси, проехал по Багдадской дороге, пересёк границу, затем оставил такси на станции техобслуживания и присоединился к небольшому каравану бедуинов, который отправлялся в юго-восточном направлении, к нефтепроводу.

Они высадили его в условленном месте, и Абу Ахмид ждал один, пока с востока не послышался рокот двигателя вертолёта, большого боевого Ми-24 российского производства, оснащённого ракетами, пушками и пусковыми установками.

Машина летела на уровне нескольких метров над землёй, вздымая при этом облако густой пыли, затем взмыла в небо над нефтепроводом, неподвижно зависла в воздухе и начала снижение, пока не коснулась земли на расстоянии нескольких сот метров. Лопасти винта ещё продолжали вращение в течение нескольких минут, затем постепенно замедляясь, пока не остановились окончательно. Дверца открылась, и из неё появился офицер в берете танкиста и кожаной куртке лётчика. Он подошёл к ожидавшему его человеку, на вертолёте погасли все огни, и окрестности погрузились во тьму и безмолвие.

Теперь двое мужчин стояли друг напротив друга.

— Салям алейкум, генерал Таксун, — произнёс Абу Ахмид.

— Алейкум салям, — ответил офицер, слегка кивнув головой.

— Я рад, что вы согласились встретиться со мной.

Порывы холодного ветра гуляли вокруг, а небо угрожало дождём. Генерал оказался хорошо сложенным мужчиной лет под пятьдесят, с опалённым солнцем лицом и большими руками, типичными для крестьян — уроженцев Юга, но в его осанке и взгляде читалась неуёмная гордость.

— Эта встреча очень опасна, Абу Ахмид, — отрывисто заявил он, — и должна закончиться как можно скорее.

— Согласен, генерал. Я просил об этой личной встрече, ибо то, что я должен сказать вам, имеет такую значимость, что никакое послание и никакой посредник не имеют достаточного авторитета и не обладают такой силой выражения, которых требует это сообщение. Более того, ответ ни в коем случае не должен быть передан через посредника, я должен лично услышать его из ваших собственных уст. Вы должны прекратить ваше... сотрудничество с американцами и перейти на нашу сторону.

От неожиданности генерал подскочил:

— Я не останусь здесь более ни минуты, если вы...

— Не возмущайтесь, генерал, у нас имеются неоспоримые документальные свидетельства, подтверждающие то, что я только что произнёс, и мы готовы передать их вашему верховному главнокомандующему, если вы не успокоитесь и не выслушаете меня внимательно.

Таксун ошеломлённо уставился на него, не открывая рта. Он видел только глаза, поскольку остальная часть лица была закрыта, и лишь в некоторые моменты ему удавалось уловить выражение лица собеседника, неверный и ускользающий отблеск его глаз, внушающий неуверенность и беспокойство.

— Вы не должны изменять ни одной запятой в вашем плане и можете также рассчитывать на наше сотрудничество, более надёжное, нежели содействие ваших друзей, которые не знают толком ни народ, ни страну... Успокойтесь, — продолжал он, уловив замешательство своего собеседника, — никто, кроме меня и другого лица, пользующегося моим абсолютным доверием, не поставлен в известность о сложившейся ситуации, поэтому вам нечего бояться. Вы также пользуетесь уважением многих влиятельных кругов в этом регионе мира, в особенности симпатией иранцев, основанной на вашей принадлежности к шиитской вере. И также моим уважением, если это имеет значение для вас. Для подтверждения я принёс вам подарок.

Он вынул из кармана фотографию и протянул её генералу.

— Что это? — спросил тот.

— Некий воин джихада, давший обет самопожертвования, и солдат президентской охраны. Именно он взорвёт вашего верховного главнокомандующего во время парада, причём выполнит это более надёжно, нежели это мог бы сделать подготовленный вами десантник. К тому же существует достаточная вероятность, что вы будете раскрыты ещё до того, как сможете приступить к действиям, и это наверняка гарантирует вам выстрел в спину. Поэтому не совершайте никаких телодвижений, обо всём позаботимся мы. Как только Аль-Бакри взлетит на воздух, вы устроите торжественные похороны тех немногих останков, которые удастся собрать по всему полигону, затем примете на себя верховное командование вооружёнными силами и в тот же самый день заставите избрать вас главой временного правительства в ожидании всеобщих выборов, которые назначат на дату, подлежащую уточнению. Затем вы немедленно запустите в ход дипломатические контакты с американцами, чтобы сразу после этого тайно разработать план тесного сотрудничества с новым президентом Сирии, который присоединяется к нашему проекту. Вы свяжетесь с иранцами, которые также нас поддерживают, и с группами сторонников государственного объединения в Египте и Иордании, которые мы укажем вам. Именно я буду организовывать встречи и переговоры в секретных местах.

Генерал Таксун поднял глаза к небу, которое постепенно заволакивали тучи, затем попытался уловить в полутьме взгляд своего собеседника, чьё лицо было полускрыто куфией.

Абу Ахмид, также устремивший взгляд на чёрные тучи, которые сгущались, гонимые ветром пустыни, хамсином, кивнул.

— Надвигается гроза... — пробормотал он и, казалось, на мгновение прислушался к усиливающемуся свисту ветра, — гроза, которой мир не видывал с конца последней войны. И она станет Армагеддоном.

Таксун покачал головой:

— Вы хотите развязать новую войну, Абу Ахмид? Это невозможно. В мире осталась всего лишь одна сверхдержава, и её военное превосходство является подавляющим. Устойчивых союзов более не существует... Времена Саладдина и Гарун аль-Рашида более не вернутся... Мой выбор является не предательством дела арабского народа, а единственной возможностью вывести страну из теперешней нищеты и из положения общественного и политического унижения.

— Я верю вам, генерал. Но послушайте: на этот раз на арене будут действовать не сверхдержавы. Сражение на поле боя будет вестись только нашими силами в этом регионе мира. Сейчас я не могу рассказать вам, как это произойдёт, прежде чем первоначальная часть моего плана не будет выполнена, но вы всё узнаете в своё время. Единственное, что я могу гарантировать вам, так это то, что Америка по другую сторону океана будет скована цепями, не в состоянии выслать ни один корабль, ни один самолёт, ни единого человека даже. Ей будет приставлен к виску пистолет, и я, лично я, буду держать палец на спусковом крючке.

Таксун внимательно наблюдал за ним, пытаясь представить, что же происходило в уме его собеседника, который продолжал:

— В этот момент ваши силы молниеносно двинутся в двух направлениях, — конец его палки начертил схему на песчаной почве. — Одно ведёт на юг, при поддержке Ирана продвижение будет идти и днём и ночью, пока не достигнет нефтяных месторождений Кувейта и Саудовской Аравии, которые все будут заминированы. Таким образом мы заполучим в руки одну треть энергетических ресурсов всей планеты. Подавляющая часть сил направится на запад, где объединится с военными корпусами других арабских государств под стенами Иерусалима. Вы возглавите ядро этой армии, и я могу гарантировать, что станете верховным главнокомандующим.

Несколько капель дождя глухо упали на песок, и в воздухе распространился благословенный запах прибитой влагой пыли.

— Так что вы ответите мне, генерал?

Таксун нервно закусил нижнюю губу.

— А что же произойдёт потом? Угроза, подобная той, которую создадите вы, не может сохраняться вечно. Если я буду держать пистолет у виска человека, так и не нажимая на курок, то рано или поздно ему удастся застать меня врасплох и разоружить.

— Это также предусмотрено, — возразил Абу Ахмид. — Вам достаточно знать, что когда мы будем готовы, то выговорим себе позиции абсолютного преимущества. Так что вы мне ответите, генерал?

— Вы кажетесь очень уверенным в себе, Абу Ахмид, — протянул офицер, — но если я сейчас...

Абу Ахмид бросил взгляд на его руку, лежащую на рукоятке пистолета.

— Не забывайте, что существует ещё один человек, который знает о вас всё, и даже если вы и захотите взять на себя такой риск, то никогда не вернётесь в свой генеральный штаб. Ваш пилот не зря является молодым лейтенантом, уроженцем Зако, который ещё две недели назад служил на базе в Эрбиле и который имеет обычай носить пистолет на правом боку.

Изумлённый Таксун повернулся в направлении вертолёта, затем, как показалось, на короткое время предался размышлениям.

— Хорошо, — кивнул он головой. — Хорошо. Можете рассчитывать на меня, — коротко бросил он наконец.

— А вы — на меня, — подтвердил Абу Ахмид, — в любой час дня и ночи и на любой срок.

Ветер подул ещё сильнее, и молния на мгновение озарила набухшие тучи, обложившие горизонт.

— Но каким образом я...

— Вы никогда не должны пытаться связаться со мной по той простой причине, что неизвестно, кто я и где нахожусь. Это я всегда буду искать вас. И найду.

— Тогда прощайте, Абу Ахмид.

— До скорого свидания, генерал Таксун. День военного парада не за горами. Аллах акбар.

— Аллах акбар, — отозвался генерал. Он попрощался кивком головы и направился к вертолёту. Пилот запустил двигатель, лопасти винта начали вращаться всё быстрее, и машина поднялась в воздух. Внизу мужчина в куфии постепенно становился всё меньше и меньше, а затем исчез. Генерал оторвал взгляд от земли и долгое время размышлял в молчании, в то время как вертолёт парил над безлюдными берегами Евфрата. Затем он внезапно повернулся к пилоту:

— Откуда вы родом, лейтенант?

— Из Зако, господин, — ответил офицер.


В тот же самый день, глубокой ночью, Гед Авнер вышел разъярённым с заседания государственного Совета безопасности. Политики, как обычно, провели большую часть времени в перебранке и обидах, не приняв никаких мер по его запросу о выделении внеочередного финансирования на усиление разведки.

От него потребовали доказательств, основательных подтверждений того, что оправдывало бы финансовое обязательство в такой сумме. Но он ничего не мог выдвинуть в поддержку запроса, кроме своего нюха ищейки, интуиции, ощущения опасности, витающей в воздухе. То есть ничего определённого, по словам членов Совета. Передвижения странных лиц, нервозность в определённых банковских кругах, подозрительные перемещения крупных капиталов, вызывающая беспокойство эйфория среди политических заключённых. И словосочетание: операция «Навуходоносор».

— И вы запрашиваете внеочередное выделение пятисот миллионов шекелей на два этих слова? — распалился лидер оппозиции. — Идиот.

— А вы знаете, кто такой был Навуходоносор? — возразил ему Авнер. — Это был царь Вавилонии, который взял Иерусалим в 586 году до Рождества Христова, разрушил Храм и угнал население в Месопотамию. — После чего он встал и вышел, хлопнув дверью.

Теперь он находился в нескольких шагах от Стены Плача, у входа во внутренний двор, где припарковал свой автомобиль. Во всём квартале царила полнейшая тишина, на улицах почти никого не было видно.

Авнер тронулся и, проехав мимо площади Стены, охраняемой солдатами в маскировочной форме, направился к отелю «Царь Давид», где его ожидал один из его агентов с важным сообщением.

Это было недавнее, но чрезвычайно ценное приобретение: младший лейтенант секретных служб итальянского происхождения, сын венецианского раввина, красивый молодой человек по имени Фабрицио Феррарио. Он работал под прикрытием оператора и социального работника международного благотворительного общества, располагавшегося в отеле «Иерусалим Плаза». Молодой человек одевался с небрежной, но характерной элегантностью и носил только рубашки от Армани, всегда идеально подобранные по цвету как под блейзер, так и под форменную куртку колониальных войск.

Они встретились в баре вестибюля, Авнер закурил сигарету и заказал себе ледяное пиво «Маккаби»:

— Итак, что же произошло такого срочного, что вы не могли дождаться конца совещания?

— Две вещи, — тихо проговорил молодой человек. — Первая, что операция «Навуходоносор» действительно существует и, возможно, ведутся приготовления к её началу...

— А вторая? — поинтересовался Авнер, даже не подняв носа от своего бокала.

— Надо прогуляться. Вы должны удостовериться в этом лично и тотчас же.

— Прогуляться? И куда же?

— Как только закончите пиво, следуйте за мной. Это недалеко.

— Что вы знаете об операции «Навуходоносор»?

— Немногое. То, что я знаю, всего лишь результат подслушивания в различных кругах. Прежде всего в тюрьмах. Кроме того, производятся платежи через некоторые банки Среднего Востока, такие как «Банк Ливана» и банки Саудовской Аравии, причём речь идёт об очень больших суммах.

— Платежи? В каком направлении?

— Швейцарские счета. Нассау. Мы расследуем, чтобы определить, кому они предназначаются. Также работаем в кругах сицилийской и русской мафии. Нам не приходится особо напрягаться.

Тем временем Авнер допил своё пиво и последовал за собеседником, а бармен занялся обслуживанием пары американских клиентов, которые ещё не проявили желания удалиться. В последнее время туризм в Иерусалиме сильно пошёл на убыль.

Они прошли по пустынной улице до большой арки — остатков разрушенной ещё в давние времена Крепости Антония.

— Что, по твоему мнению, они покупают на эти деньги?

— Оружие, электронные приборы прослушивания, ракетные системы, бактериологическое и химическое оружие... трудно сказать.

— Сомневаюсь, — возразил Авнер. — Этот вид закупок производится в нашем регионе государствами через их министров. У палестинских властей нет ни гроша, а террористы ХАМАСа уже финансируются иранцами и ливийцами. К тому же пластиковую взрывчатку сейчас можно запросто купить на любой площади. Ты не запамятовал чего-нибудь?

— Бывшие советские военные склады тоже распродают всё за гроши.

— Так оно и есть, — подтвердил Авнер, подняв воротник пальто. Теперь они оказались в центре большого подземного перехода, и можно было видеть слабый ореол света, просачивающегося из одной стены между двумя солдатами, вооружёнными автоматами «узи».

— Мы почти пришли, — сказал младший лейтенант. — Вот тут.

Авнер последовал за ним в некоторое подобие туннеля, проделанного сначала в крепостной стене, а затем высеченного в скале. Слышались доносящиеся изнутри голоса, а проход был освещён несколькими неоновыми лампочками, закреплёнными на боковых стенах.

— Что это? — спросил Авнер.

Они уже дошли до конца проходимого участка и увидели группку людей в шахтёрских касках и с оборудованием для раскопок: среди них Авнер узнал археолога Игеля Аллона, бывшего члена кабинета министров во времена правительства Шимона Переса.

Младший лейтенант Феррарио представил его:

— Инженер Натаниэль Коэн из Гражданского дорожно-мостового управления.

— Очень приятно, — произнёс Авнер, пожимая испачканную пылью руку. Затем бросил взгляд на туннель, частично засыпанный завалом.

— И всё-таки что это? — повторил он.

Аллон указал ему на несколько керамических черепков и осветил настенное изображение, в котором угадывалась краткая буквенная надпись.

— Какой-то туннель времён иудейских царей. И похоже на то, что он ведёт к Храму.

Глава 4


Уильям Блейк задремал на пару часов, пытаясь немного отдохнуть перед посадкой, и его разбудил голос динамика внутренней системы оповещения, пожелавший всем счастливого Рождества и попросивший пристегнуть ремни безопасности. Когда он открыл глаза, то заметил, что все окошки самолёта были занавешены и отсутствовал Гордон, который, должно быть, находился в кабине пилота.

— Где мы? — спросил он Салливэна.

— Почти что в месте назначения, доктор Блейк, — был ему ответ. Равнозначный тому, как если бы вообще не последовало никакого ответа. Но Блейк подумал, что они должны находиться где-то к западу от Луксора, если доверять более подробным описаниям примет окружающей местности, которые его спутники сообщили в первые часы полёта.

У Салливэна и Гордона имелось с собой несколько фотографий, сделанных внутри подземелья, но по ним было трудно составить себе общее представление из-за ограниченных углов, под которыми были сделаны снимки. Можно было только с уверенностью сказать, что в момент обнаружения захоронение пребывало в том же состоянии, в котором оно было во время погребения усопшего, покоившегося в нём теперь.

Прошло ещё несколько минут, и Блейк ощутил, что колёса самолёта покатились по земле, а двигатели включились на торможение. Когда воздушный корабль почти остановился, пилот открыл боковую дверь, чтобы выпустить пассажиров. Переступив через порог выхода, Блейк глубоко вдохнул сухой, напоенный ароматами воздух пустыни. Затем осмотрелся вокруг, чтобы определить, где же он находится.

Самолёт сел на полосу из утрамбованной земли, довольно гладкую и прямую, чтобы обеспечить мягкое приземление. Полоса проходила по дну долины, окружённой справа и слева двумя горными хребтами. Склоны холмов были изрезаны множеством небольших параллельных лощин, сливающихся в русло высохшей реки, которое, извиваясь, спускалось вниз и тянулось сбоку от посадочной полосы, совершенно сухое, но местами обрамленное хилой растительностью из колючих кустарников дрока и тамариска.

Шофёр подогнал «универсал» к трапу самолёта, забрал пассажиров с багажом и отбыл, в то время как «фалькон» вырулил в сторону от посадочной полосы в направлении небольшого холма, у подножия которого в этот момент раскрылись створки ангара.

Они ехали с полчаса, поднимаясь по высохшему руслу, пока не увидели кучку вагончиков: это был жилой лагерь «Уоррен майнинг корпорейшн». С одной стороны располагался электрический генератор, приводимый от бензинового двигателя, с другой — большая чёрная палатка типа бедуинской, предназначенная, по всей вероятности, для общих трапез и собраний.

Прямо за лагерем, на косогоре, стояла цистерна на колёсах, а от неё ответвлялись трубопроводы, снабжавшие водой различные вагончики. Один из них по размеру был определённо больше других, исходя из чего Блейк решил, что это, возможно, место проживания либо начальника лагеря, либо начальника участка.

На прямоугольной площадке, очерченной выложенными в рядки камнями, были выстроены в ряд средства механизации компании: гусеничная буровая установка, самосвал, три арендованных полноприводных внедорожника, грузовик и три трёхколёсных вездехода с небольшим кузовом сзади.

На расстоянии метров двухсот от лагеря виднелось небольшое строение временного типа, сбоку от которого стоял мешок, набитый белым порошком, которым также была усеяна земля вокруг. Это был, надо полагать, туалет, с мешком негашёной извести, предназначенной для присыпки за неимением сливного бачка. Блейк немедленно решил, что не станет пользоваться им, а будет удаляться с этой целью в пустыню: нет ничего отвратительнее общего отхожего места в лагерях.

С правой стороны почти нависающая над основной долиной гора принимала форму сидящего льва или сфинкса. Почва имела характер геологической породы под названием хаммада, каменистой пустыни, характерной для всего Ближнего Востока и всей Северной Африки: убитая смесь земли с песком, покрытая щебнем из кремня и известняка. Но заходящее солнце украсило этот пейзаж из меловых балок и чёрных булыжников, залив его розоватым сиянием и заставив сверкать подобно серебряным монетам, иссохшие фрукты на кустиках, смахивающих на фантастическую лунную растительность.

Свод небес в центре был окрашен в синий кобальтовый цвет, и огромная бледная луна в этот момент поднималась со стороны, противоположной заходящему солнцу, паря над вершинами пустынных и молчаливых гор, почти катясь по их неровным очертаниям.

Автомобиль остановился перед главным вагончиком, человек, одетый в форменную куртку колониальных войск цвета хаки, подошёл поприветствовать их.

— Меня зовут Алан Мэддокс, — представился он. — Добро пожаловать в Рас-Удаш, доктор Блейк. Надеюсь, путешествие было приятным.

— Доброго здоровья, мистер Мэддокс, — отозвался Блейк. — Путешествие было неплохим, и я менее разочарован, чем ожидал.

Мэддокс оказался мужчиной лет шестидесяти, крепким, с кустистыми чёрными бровями, седыми усами и бородой. Он был одет в серые хлопчатобумажные брюки и пару армейских ботинок, а на голове у него красовалась шляпа австралийского лесника.

— Это ваше жилище, — пояснил он новоприбывшему, указывая на серый вагончик слева. — Надо полагать, вам хочется принять душ, а горячая вода здесь всегда в вашем распоряжении. Ужин будет подан в моём вагончике через полчаса. Надеюсь, вы окажете нам честь быть за столом вместе со всеми.

— Можете рассчитывать на это, мистер Мэддокс, я испытываю некоторый голод. Мне никогда не удаётся поесть в самолётах. Даже на таких шикарных, как ваш «фалькон». Увидимся через полчаса.

Салливэн и Гордон также удалились в свои вагончики, расположенные на другой стороне, справа от главного.

Блейк переступил порог своего нового жилища, в котором стоял запах влажной пыли: кто-то прошёлся влажной тряпкой по полу, весьма небрежно протёр унитаз и зеркало над умывальником.

Учёный стал под струи душа и, пока они стекали по нему, не мог не вспомнить, как он принимал душ в последний раз, скорчившись на плитках пола подобно псу, обхватив раздираемый болями живот.

Уильям вытерся полотенцем, тщательно причесался, расставив в порядке предметы туалета, а в это время по телевизору шёл показ новостей о волнениях в районе Иерусалима и Хеврона и террористическом акте смертника, собравшем печальную жатву из пятнадцати погибших израильских учеников начальной школы. Это давало серьёзный повод для беспокойства: он не мог припомнить, чтобы ситуация на Ближнем Востоке была столь серьёзной и сложной.

Разразится ли пятая война между арабами и Израилем? А если да, то каковы будут последствия? Блейк выключил телевизор, набросил пиджак на плечи и покинул вагончик.

Лагерь был пуст, но в вагончиках мелькали огоньки, и вдали слышался мерный гул генератора, вырабатывающего электрический ток. На мгновение ему показалось, что на вершине горы, расположившейся перед ним, вырисовываются силуэты передвигающихся людей, которые как будто бы вскинули винтовки.

Затем две огненные полосы внезапно прорезали небо, тишину взорвал раскат грома: два самолёта гнались один за другим, словно инсценируя воздушный бой. Один из них выпустил две холостые ракеты, и ему удалось снять преследователя с хвоста. Ракеты упали на пустыню, расцветив тьму двумя каскадами серебристых искр.

— Никогда не дотрагивайтесь ни до чего в этой зоне, кроме камней и дерева, — произнёс голос за его спиной.

— Откуда вы взялись, Гордон?

— Из своего вагончика, вон того, жёлтого, там, слева. Едва успел принять душ. Мэддокс придаёт большое значение пунктуальности. Он происходит из старинного рода из штата Виргиния и у себя дома всегда обедал за столом, сервированным хрусталём и серебром. Какое впечатление произвёл он на вас?

— Показался мне любезным человеком.

— Да, но не дайте обмануть себя. Это — человек старой школы, очень цельный и суровый. Для него имеет значение только одна вещь: интересы компании и работа, которая должна быть сделана в срок.

— Он знает всё о захоронении, не так ли?

Гордон кивнул головой:

— Всё.

— Он также видел его?

— Да. Однажды вечером мы взяли его с собой перед отлётом в Чикаго. Захоронение произвело на него очень сильное впечатление. Однако же вы скоро услышите это из его собственных уст. Пойдёмте, он ждёт нас.

Они вместе направились к вагончику, который исполнял роль штаб-квартиры. По дороге Блейк остановился и спросил:

— Гордон, вы видели два истребителя?

— Да, видел, и что?

— Если не ошибаюсь, это были два «ягуара». Техника французского производства. Что они делают здесь? Я хочу сказать, что это ведь были два израильских истребителя.

Гордон не нашёлся с ответом.

— Не знаю, — пожал он плечами, — я ничего не понимаю в вооружениях. Однако на всём Ближнем Востоке ситуация очень напряжённая: я ничему не удивлюсь. В любом случае повторяю, мы находимся в практически недоступной зоне. Никто вас не потревожит.

Они уже подошли к жилищу Мэддокса. Гордон постучал, и хозяин дома лично отворил дверь. Волосы у него ещё были влажны после душа, и он сменил одежду на летний костюм из искусственного шёлка, синюю рубашку и хлопчатобумажный шейный платок.

— Счастливого Нового года всем! — пожелал он. — Приветствую вас, Гордон, приветствую вас, доктор Блейк. Прошу вас, входите. Я занимался выпивкой. Что вы скажете о порции мартини?

— Мартини подойдёт отлично, — согласился Блейк.

— Мне тоже, — подтвердил Гордон.

Салливэн уже сидел в углу комнаты и потягивал свой коктейль; он приветствовал вошедших кивком головы.

Стол был сервирован настоящими тарелками, настоящими рюмками и настоящими столовыми приборами; на белой скатерти стояли корзина с только что испечённым бедуинским хлебом, графины с водой и белым вином. На угловом столике была установлена синтетическая рождественская ёлка, увешанная раскрашенными от руки сухими фруктами и цветными лампочками, которые попеременно то загорались, то гасли.

Мэддокс рассадил всех гостей, причём Блейка устроил по правую руку от себя.

— Я доволен, что вы приняли приглашение, доктор Блейк, — заявил он. — Полагаю, что мистер Салливэн уже всё объяснил вам.

— Совершенно верно.

— Ну и каково ваше мнение?

Блейк отпил глоток своего мартини. Он был приготовлен весьма примитивно: бокал только сполоснули вермутом, а затем наполнили чистым джином и льдом.

— Трудно высказаться просто так, ничего не увидев, но из того, что рассказал Гордон, мне кажется, мы имеем дело с очень важным материалом, слишком важным, чтобы заниматься им вот таким образом.

Мэддокс направил свой взгляд прямо ему в глаза:

— Вы предельно откровенны, доктор Блейк. Но так лучше; замысловатые отговорки по сути своей бесполезны. Что вы, собственно, хотите этим сказать: что не чувствуете себя на должном уровне или просто не одобряете наши методы?

Подошёл официант-араб и начал обслуживать сотрапезников.

— Надеюсь, что кускус вам понравится. Ничего другого нет.

— Кускус — прекрасное блюдо, я по нему с ума схожу. Мистер Мэддокс, если я хорошо понял данную ситуацию, то моё личное мнение не представляет собой особой важности и вряд ли заставит вас изменить ход ваших мыслей. С другой стороны, я — практически человек конченый и, честно говоря, благодарен судьбе, что встретил таких людей на своём пути. Поэтому я не в том положении, в котором выдвигают какие-либо требования. Мне хочется, чтобы вы знали: я согласился на выполнение этой работы из чисто научного интереса и в надежде иметь возможность опубликовать результаты моих трудов на площадке раскопок и вытекающих из них исследований.

Мэддокс налил ему вина в бокал.

— Я не уверен, что вам представится возможность проводить исследования за пределами участка захоронения и предметов, которые находятся в нём...

— Но я должен, мистер Мэддокс. Невозможно даже допустить мысль, что я могу понять всё вот так, с лёту, и позвольте мне сказать, что вряд ли кто-нибудь другой был бы в состоянии сделать это.

Некоторое время Мэддокс хранил молчание, а Салливэн поднял глаза от тарелки, исподтишка глядя на него.

— Я мог бы предоставить в ваше распоряжение выход в Интернет на нашем персональном компьютере, естественно, под нашим контролем: вам этого было бы достаточно?

— Думаю, что да, — ответил Блейк. — Я мог бы проконсультироваться в библиотеке Института Востока и других исследовательских институтов. Думаю, что да.

— Что же касается публикации... — возобновил разговор Мэддокс, — то это представляет собой проблему, по которой мы сегодня не можем вести переговоры. Я должен обдумать это и рассмотреть, каковы будут последствия. Но прошу вас, давайте за один раз решать только по одной проблеме.

Официант-араб подал овощи и разлил вино по бокалам.

— Это калифорнийское шабли[15], — отрекомендовал Мэддокс. — Оно совсем недурно. Итак, как я уже сказал, за один раз по одной проблеме. Мы хотим, чтобы вы осмотрели это захоронение, определили эпоху, в которую оно было произведено, описали и оценили предметы погребального обряда. Уверяю вас, что мы не имеем ни малейшего намерения совершать какие-либо незаконные действия. Дело в том, что это открытие не было предусмотрено, и оно самым серьёзным образом осложняет наши программы. Мы будем продолжать свою работу, а вы займётесь раскопками. Вы можете воспользоваться содействием нашего персонала, который за это время сделал доступным вход, и использовать технические средства, имеющиеся в нашем распоряжении. Ваши экономические требования будут удовлетворены наличными, по окончании работы, переводом на указанный вами счёт в Соединённых Штатах либо за границей.

— У меня вопрос, — прервал его Блейк.

— Говорите.

— Где я нахожусь?

— В лагере «Уоррен майнинг корпорейшн», в Рас-Удаше.

— Я имел в виду, в каком регионе?

— А вот этого я не могу вам сказать.

— Тогда я предупреждаю, что невозможность с моей стороны определить топографическое местонахождение могилы может пагубно сказаться на её правильной идентификации.

Мэддокс и глазом не моргнул на это заявление.

— Что ж, это тот риск, на который мы должны пойти, доктор Блейк, — отчеканил он, глядя на археолога.

Официант-араб начал убирать со стола, и Мэддокс поднялся со своего места.

— Предлагаю выпить кофе на открытом воздухе, в бедуинской палатке. Там будет прохладнее, а кто хочет курить, может курить.

Гости последовали за ним в палатку и расселись на плетёных стульчиках, расставленных вокруг железного стола. Генератор был установлен с наветренной стороны, и лёгкий вечерний ветерок уносил вдаль его шум.

Мэддокс пустил по кругу ящичек с сигарами.

— В Америке становится всё труднее найти их, — пожаловался он, — когда же только снимут это проклятое эмбарго с Кубы? А тут совсем другое дело. Здесь курят все главы государств и все министры, а также депутаты, заседающие под символом полумесяца.

— Надо сказать, они покуривают и кое-что ещё, — хихикнул Гордон.

Блейк выпил свой кофе и закурил сигару.

— Когда вы хотите, чтобы я начал? — поинтересовался он.

— Завтра же, — ответил Мэддокс. — Если у вас нет проблем с разницей в часовых поясах. Чем раньше, тем лучше.

Пока они беседовали, Блейк заметил огонёк, который двигался в облаке пыли по дороге, ведущей к лагерю, а немного позже рёв двухтактного двигателя вездехода заглушил жужжание генератора. Вездеход остановился на площадке для парковки транспорта, и из него вылезла фигурка в тёмной рабочей куртке и с каской на голове. Когда она сбросила каску, волна белокурых волос рассыпалась по её плечам и миру явилось лицо молодой женщины лет двадцати пяти, которая лёгким, быстрым шагом приблизилась к палатке. Мэддокс поднялся и направился ей навстречу.

— Заходи, Сара. Ты поела? Садись с нами, я велю принести тебе что-нибудь.

Женщина сняла куртку, повесила её на шест и осталась в джинсах и майке. Блейк с восхищением наблюдал за ней, в то время как порыв ветра приподнял вверх её волосы, закрыв лицо новоприбывшей.

— Представляю тебе нашего гостя: доктор Блейк.

— Тот самый египтолог? — сказала девушка, протягивая ему руку. — Я — Сара Форрестолл. Добро пожаловать в Рас-Удаш. Надеюсь, вы будете хорошо чувствовать себя в этом аду. Тут днём плюс тридцать градусов, а ночью — минус два или три, но может быть и хуже. Сейчас единственно приемлемое время дня: не слишком жарко и не слишком холодно.

— Сара — наш топограф, она может оказаться вам полезной, — заметил Мэддокс.

— Вот как, — протянул Блейк. — Топограф — именно то, что мне было бы нужно, если вы разрешите ей ответить на мои вопросы.

Мэддокс пропустил это мимо ушей, да и девушка, казалось, не придала значения его словам; она уселась и принялась за бутерброд с курицей, который официант-араб принёс ей вместе с бутылкой минеральной воды.

— Доктор Блейк приступит к своей работе завтра же утром, — сообщил Мэддокс. — Не могла бы ты подвезти его и при необходимости оказать ему помощь?

— Охотно, — согласилась девушка. — Буду ждать вас на стоянке в семь утра, если вам это подходит. Что вам требуется?

— Немногое. Для начала лестница, подойдёт и верёвочная, страховочная привязная система, электрический фонарь, моток шпагата и миллиметровая бумага, остальное — моё дело. Завтра я хотел бы ограничиться общим осмотром и определением задач своей работы. У меня ещё нет ясного представления о том, что окажется передо мной и какие проблемы мне предстоит решить. Вы поможете мне нанести все размеры и установить расположение предметов внутри захоронения.

Сара, казалось, была разочарована.

— Я-то думала, что вы прибудете с грузом хитроумных приборов, а вместо этого всё, что вам требуется, — это верёвочная лестница и электрический фонарик.

— Я работаю по старинке, но когда придёт час, то я продемонстрирую вам кое-какие продвинутые методы исследования, — обнадёжил её Блейк. — Пока что достаточно и этого. Я только хотел выяснить, что же это за человек, похороненный в такой могиле вдали от всех и вся.

Гордон поднялся на ноги, попрощался со всеми и направился к своему вагончику; немного спустя Салливэн проделал то же самое. Мэддокс бросил взгляд на часы.

— Здесь мы ложимся рано, — пояснил он. — Завтра меня ожидает тяжёлый день. Спокойной ночи, доктор Блейк.

— Спокойной ночи, мистер Мэддокс.

Девушка тоже встала и подошла к плитке.

— Я сварю себе кофе, — заявила она. — Вы хотите кофе?

— С удовольствием, — согласился Блейк.

— Он поможет вам бодрствовать. Вы не устали?

— Я смертельно устал, но спать не хочу. Но знаю по опыту, что когда сон придёт, то засну. Так что чашкой кофе больше, чашкой меньше — не играет большой роли.

— В любом случае у нас осталось не больше десяти минут или четверти часа, потом выключат генератор. Мэддокс не может заснуть под шум этого двигателя.

— Понятно.

— А сразу же после этого станет чертовски холодно. Здесь температура скачет каждую минуту. — Она налила ему кипящий кофе в пластиковый стаканчик. — Как вы себя чувствуете?

— Вся кожа зудит. Боюсь, что не сомкну глаз. — Он отпил глоток, наблюдая за девушкой, которая сидела в круге света, отбрасываемого единственной лампочкой, набросив себе на плечи рабочую куртку. Она была очень красива и знала это.

— Что делает такая девушка, как вы, в этой дыре? — спросил египтолог.

— Мне хорошо платят, — похвасталась она. — А вы-то как оказались здесь?

— Вам нравится костёр? — ответил Блейк вопросом на вопрос.

— Хотите разжечь костёр?

— Ну, тут вокруг полно сушняка, и начинает холодать. — В этот момент генератор перестал работать, и единственным источником света в лагере осталась луна.

— Если уж вам так хочется.

Блейк пошёл к сухому руслу, выдернул с корнями старый сухой ствол, притащил его к палатке, подложил под него пук чертополоха, высохшие ветки тамариска и дрока и запалил их огнём своей зажигалки. Пламя с треском занялось и окутало ствол шаром ярко-оранжевого сияния.

— Красиво, не правда ли? — Он взял стул и сел поближе к огню, закурив сигарету.

— Так как же вы попали в это место? — ещё раз задала тот же вопрос девушка.

Блейк обернулся к ней и окинул взглядом её стройную фигуру, освещённую отблесками пламени.

— Я работал египтологом Института Востока в Чикаго и был там отнюдь не в числе последних. Погорел на одном непродуманном поступке, а мои начальники и коллеги, которые только этого и ждали, ещё и добавили. Я согласился на эту работу, потому что сидел на мели.

— Вы женаты?

— Разведён. Два дня назад.

— Свежая рана... — Она бросила на него странный взгляд, который Блейк расценил как сочувствие.

— Где тонко, там и рвётся, — заметил он. — Есть события, которые происходят, но их можно пережить. Смена места и возобновление работы помогут мне.

Девушка на минуту встретилась с ним взглядом через отсвет костра и прочитала в нём нечто большее, нежели подобающие случаю фразы, которые он сказал ей. Она почувствовала, что в этот момент Блейк желал её больше всего на свете, и повела себя так, как ей подсказывал инстинкт.

— Вы можете рассчитывать на мою помощь в технических вопросах, — отрезала она. — Всё остальное выбросите из головы.

Блейк никак не отреагировал, подгрёб ветки под ствол, оживив огонь, затем поднялся на ноги.

— Спасибо за компанию, — произнёс он.

И побрёл прочь.

Когда Блейк вошёл в вагончик, то им овладело чувство клаустрофобии, смешанное с бешенством, вызванным незаслуженно презрительными словами Сары Форрестолл. Он почувствовал, что ему не удастся заснуть.

Археолог взял спальный мешок, вышел из вагончика через заднюю дверь и удалился во тьму, шагая вдоль склона холмов, которые граничили с лагерем на востоке.

Немного спустя он вошёл в конусообразную тень горы в форме сфинкса и продолжил путь вдоль небольшого сухого русла, которое спускалось в долину. Нашёл в одной извилине язык намытого чистого и мелкого песка, растянулся на нём и ещё долго продолжал таращиться на скопления светил, которые сияли невероятно ярко и влекуще.

Блейк со злостью вспоминал белокурые волосы Сары, её тело, скульптурно обрисованное светом костра, как резцом ваятеля, на фоне тьмы, представил мысли, которые, должно быть, возникли у неё в голове на его счёт, пока вселенское молчание одиночества не разлилось в его душе и не умиротворило его. Все призраки, будоражившие его, рассеялись, и он начал ощущать в ночи близость животных, слышать во мраке шакалий бег трусцой и лёгкий, осмотрительный шаг газели.

Блейка осенила мысль, что он не может находиться к западу от Луксора, а, возможно, засыпает в каком-нибудь укромном уголке пустыни на месте высохшего русла Хаммамат, где, как говорят, находились когда-то золотодобывающие шахты фараонов.

Он надолго сосредоточил свой взгляд на небесном изображении Ра, на его поясе из сверкающих звёзд, пока его веки не смежились сами собой.

Тотчас же после его ухода Сара Форрестолл подошла к его двери и постучала.

— Блейк, мне очень жаль, но я не хотела обидеть вас. Блейк...

Она не дождалась ответа и вернулась на привал, чтобы насладиться последним теплом костра, который он разжёг. Доктор Уильям Блейк оказался совсем иным, чем представляла его Сара: египтолог, не исключено, относился к числу особых неудачников, не из тех, которые терпеливо выжидают на берегу реки, пока мимо не пронесут труп их врага. Он принадлежал к тем, которые рано или поздно возвращаются, а когда возвращаются, то устраивают резню.


Блейк заявился на транспортную площадку чуть раньше семи утра и первым делом увидел Сару Форрестолл, которая разогревала двигатель внедорожника.

— Могли бы открыть мне вчера вечером, — упрекнула она его. — Я хотела объяснить вам...

— Вы прекрасно всё объяснили. К тому же меня не было дома. Я спал в сухом русле.

— В пустыне? Да вы сумасшедший! Тепло привлекает скорпионов и змей, вы рисковали попасть в скверную историю.

— Я предпочёл устроиться так.

— Вы хотя бы позавтракали?

— Выпил воды. Это помогает мне преодолеть разницу в часовых поясах.

Сара тронулась и направила машину на юг по едва различимой дороге, которая время от времени вообще исчезала, — её заменяло высохшее русло.

— Вам всё-таки следовало бы съесть чего-нибудь. Поищите в моём рюкзаке, там найдётся кое-что пожевать: бутерброды, фрукты. Я взяла всё это на обед, но там более чем достаточно.

— Спасибо, — поблагодарил Блейк, но не шевельнулся. В желудке у него только кипели злость и тревожное ожидание. Ни для чего другого места там не было.

— Держитесь, — предупредила Сара. — В этом месте мы должны выехать из русла. — Она нажала на газ, увеличив число оборотов до максимального. Автомобиль пополз по крутому склону русла, отбрасывая назад из-под колёс град крупной гальки, пока наконец не обрёл горизонтальное положение.

Теперь они находились на краю огромной плоской равнины, выжженной солнцем.

— Это здесь? — поинтересовался Блейк.

— Да, примерно в часе пути. Если не считать жары, то самый трудный отрезок уже позади.

Блейк вытащил миллиметровую бумагу и компас и беспрестанно бросал взгляд на спидометр, набрасывая нечто вроде маршрута и помечая элементы окружающего пейзажа.

— Вы так и не смирились? — спросила Сара.

— Нет. И совершенно не понимаю, почему вы не хотите сказать мне, где мы находимся. Полагаю, вы это отлично знаете.

— Нет. Я тоже попала сюда примерно таким же образом, что и вы, и остерегаюсь совать нос не в свои дела. Мэддокс шутить не любит, а мне также приходится держаться за свою работу в этом лагере, как вы думаете?

— Я всё равно узнаю это сам, — заявил Блейк. — Я знаю эту страну как свои пять пальцев. Самое большее через три-четыре дня я преподнесу вам сюрприз. — Но в глубине души он не испытывал такой уверенности. Проклятая спешка. Если бы он только захватил с собой ЛОРАН. Спутниковый навигатор определил бы координаты этой топографической точки за две секунды.

Дорога приблизилась к горной вершине, которая огораживала долину с востока, и внезапно Блейк что-то заметил на скалах.

— Остановитесь, пожалуйста.

Сара остановила автомобиль и заглушила двигатель.

— Что это?

— Наскальные рисунки, вон там, на той скале.

— Да тут их сотни вокруг. Я даже срисовала их. Если хотите взглянуть на них, то у меня в лагере имеется целый альбом.

— Охотно посмотрю его, — заверил её Блейк. — Но мне хочется рассмотреть именно эти, — и он приблизился к скале.

— Я не понимаю, — удивилась девушка, — вас ожидает нетронутое египетское захоронение, а вы останавливаетесь, чтобы полюбоваться на эти каракули на скалах?

— Эти каракули были изображены, чтобы передать сообщение тому, кто проходил здесь, и я хотел бы попытаться понять его. Каждый элемент подтверждения на территории является драгоценным.

Земля поблизости от скалистой стены была усеяна валунами, и некоторые из них были окружены камнями меньшего размера, как будто кто-то хотел привлечь к ним внимание.

Блейк подошёл к стене и уставился на рисунок. Он был выбит камнем и изображал сцену охоты на козла. Охотники с луками и стрелами в руках окружили животное, которое было изображено с большими серпообразными рогами, загнутыми назад. Он сделал несколько снимков и нанёс месторасположение на свою карту. Затем вернулся к машине.

— Вы когда-нибудь поднимались из русла к горе? — внезапно спросил он.

— Несколько раз.

— И не заметили ничего необычного?

— Вроде бы нет. Там только камни, змеи и скорпионы.

— На скалах следы оплавления, высокотемпературного огня.

— И что это значит?

— Не знаю, но в паре мест я видел оплавившийся песок, превратившийся в стекло.

— Может быть, фосфорная бомба. В этих местах было достаточно боевых действий.

— Сомневаюсь, чтобы это были бомбы. Оплавленный песок находится на дне колодцев, искусственно выдолбленных в скале, а на стенках колодцев имеются рисунки типа тех, что мы только что видели.

— А это что означает?

— Что кто-то в самом сердце этих пустынных мест был в состоянии получать высокотемпературный огонь три тысячи лет назад.

— Интересно. А с какой целью?

— Не знаю. Но хотелось бы узнать.

Пейзаж стал ещё более неровным и голым, а перегретый воздух создавал вдали мираж земли, омываемой водой.

— Летом тут, должно быть, как в печке, — заметил Блейк.

— Так оно и есть, — подтвердила Сара. — Но в этот сезон погода может также измениться. Иногда проплывают облака, температура может внезапно понизиться, могут пройти грозы, причём сильные. Русла неожиданно наполняются водой, поскольку почва совершенно не поглощает её, так что вполне могут произойти разрушительные наводнения. В этой глуши природа настроена чрезвычайно враждебно.

Пейзаж вновь изменился, покрывшись белёсой твёрдой известковой коркой, на которой автомобиль подскакивал при каждой неровности. Сара сбросила скорость и замедлила ход, затем опять направила автомобиль к холмистому рельефу слева.

— Видите эту впадину на склоне? — спросила девушка, указывая на участок в тени на расстоянии нескольких сотен метров. — Это там. Мы прибыли.

Блейк испустил глубокий выдох. Он пребывал накануне самого сильного переживания, которое когда-либо испытывал в своей жизни.

Как только автомобиль остановился, египтолог выпрыгнул из него и обвёл взглядом окружающую местность. Он заметил небольшую впадину в центре плоской известковой поверхности, на которой возвышалась куча камней и песка.

— Это там, так ведь?

Сара утвердительно кивнула.

Блейк покачал головой:

— Я не понимаю... вся эта секретность, а само место оставлено без охраны...

— Оно не оставлено без охраны, — возразила Сара. — Никто не может даже приблизиться к этой зоне, если Мэддокс не захочет. — Она пристально посмотрела ему в глаза: — И прежде всего никто не сможет уехать. Чтобы попасть в самый близкий населённый пункт, надо пересечь сотни миль по этой пустыне, где не найдёшь ни травинки и ни капли воды.

Блейк ничего не сказал, сбросил куртку, вынул из багажника лопату и, приблизившись к небольшой впадине, немедленно приступил к уборке камней и песка.

— Почему вы проделали отверстие именно здесь? — поинтересовался он.

— По чистой случайности, — пояснила Сара. — Мы производим пробное бурение и отбираем керн, как на основании ранее выполненной геологической разведки, так и на статистической основе. Всё находится здесь, это я могу вам гарантировать. Совершенно непредвиденный случай. Тут всё.

Тяжёлая закрывающая плита имела кольцо в центре: Блейк прикрепил к нему трос джипа и дал Саре знак оттянуть крышку назад. Открылось цилиндрическое отверстие, которое проходило через весь известковый слой. На стенках виднелись следы бура, но в глубине царила кромешная тьма.

— Вы когда-нибудь спускались туда вниз?

— Ещё ни разу, — призналась Сара, вынимая из джипа верёвочную лестницу и электрический фонарь. Солнце уже поднялось высоко над горизонтом, но жара ещё не стала непереносимой по причине полного отсутствия влажности. Блейк выпил несколько внушительных глотков из своей походной фляжки, затем надел на себя страховочную привязную систему. Он взял клубок шпагата, привязал конец к поясу и положил моток рядом с сиденьем водителя джипа.

Египтолог подвесил электрический фонарь на один из крюков с защёлкой, свешивающихся у него с пояса, затем распорядился:

— Садитесь в машину и двигайтесь с места. Я прицеплю трос лебёдки к страховочной системе, и вы очень медленно опустите меня в подземелье. Возьмите другой конец шпагата и остановите лебёдку, когда почувствуете, что я потянул за него. Когда я опять потяну, то ещё опустите меня. Вы хорошо меня поняли?

— Отлично. Но почему вы не воспользуетесь верёвочной лестницей? — удивилась Сара.

— Потому что, разворачивая её в темноте, можно толкнуть или повредить какой-нибудь хрупкий или неустойчиво расположенный предмет. Сначала я должен составить себе представление об общей ситуации.

Блейк прикрепил крюк троса лебёдки к страховочной системе и начал медленно спускаться внутрь колодца.

Опустившись примерно на пару метров, он почувствовал, что завис внутри подземелья, и потянул за шпагат. Сара остановила лебёдку, и он включил электрический фонарь.

Мир, погрузившийся в сон тридцать веков назад, открылся его ошеломлённому взору, и в глубокой тишине подземелья биение его сердца, как ему показалось, усилилось до невероятности; запахи, пребывавшие тысячелетиями в заключении, ударили ему в нос странными и неизвестными ароматами, буйные и противоречивые ощущения собрались все вместе в его душе, пробуждая исключительные переживания восхищения, тревожного ожидания, страха.

Луч солнца пронзил тончайшую пыль, поднятую только движением воздуха, возникшим от открытия входа и его спуска, и полностью осветил на дне могилы воинское снаряжение, состоящее из шлема, напоминающего круглый колпак из меди и эмали, а также золотой пекторали в виде распростёртых крыльев сокола, инкрустированных полудрагоценными камнями, янтарём, кварцем и ляпис-лазурью. Там лежала и золотая кольчуга с застёжкой из той же ляпис-лазури в виде скарабея, к которой был подвешен меч с рукояткой из эбенового дерева с декоративными накладками из серебра. Тут же находились два копья и два дротика с бронзовыми наконечниками, а также большой лук с колчаном, наполненным стрелами.

Сара включила тормоза и просунула голову в отверстие, окликнув его:

— Блейк! Блейк! Всё нормально?

Ей послышался только его приглушённый голос, пробормотавший:

— О Боже ты мой...

Теперь Блейк водил светящимся лучом электрического фонарика по остальной части подземелья. На северной стороне находилась разобранная боевая колесница. Два колеса о четырёх спицах стояли рядом друг с другом в углу, в то время как днище кузова опиралось о стенку, а дышло было направлено вверх, почти касаясь потолка. С дышла свисали остатки вожжей, а два упавших бронзовых удила валялись рядом.

У северной стены располагались также другие предметы роскоши: бронзовый канделябр, расписанный деревянный трон, подголовник, ветвистый подсвечник о четырёх розетках, сундук, в котором, возможно, были когда-то уложены драгоценные ткани. Он направил луч электрического фонаря на южную стену и не смог сдержать жеста разочарования. С этой стороны саркофаг был почти весь завален кучей обломков и камней, иногда даже довольно большого размера.

Египтолог был настолько ошеломлён и отвлечён от реальной действительности, что забыл дать знак, чтобы его опустили на пол. Он дёрнул за шпагат и крикнул Саре:

— Можете опускать меня на дно, мисс Форрестолл. Подо мной ничего нет. Если хотите, то вы тоже можете сойти вниз, закрепите верёвочную лестницу и сбросьте её, я подберу.

Сара заработала лебёдкой, и чуть позже Блейк был бережно опущен почти в центр захоронения, на кучку обломков, упавших при бурении отверстия. Затем девушка сбросила вниз лестницу и, в свою очередь, спустилась в усыпальницу.

— Невероятно... — пролепетала она, осмотревшись кругом.

Блейк направил луч на кучу мусора:

— Видели? Однако же саркофаг наполовину засыпан этим завалом. Наверняка произошло землетрясение. Потребуется довольно много дней работы, чтобы освободить саркофаг, и надо как следует организовать вывоз мусора. Он образует кучу больших размеров на поверхности, причём цвет будет сильно отличаться от окружающей почвы, что будет привлекать внимание с большого расстояния.

Блейк приблизился к стенам и внимательно осмотрел их: они были вытесаны зубилом из не очень твёрдого, довольно рыхлого известняка, но на них не было следов украшений, за исключением иероглифической надписи слева от саркофага.

Египтолог взглянул на пол перед саркофагом.

— Странно, — проговорил он, — это не канопические сосуды: странное явление, почти уникальное.

— О чём идёт речь? — заинтересовалась Сара.

— Это такие сосуды, предназначенные для хранения внутренних органов усопшего, после того как мумификаторы извлекли их из грудной клетки. Похоже на то, что тело этого человека не было подвергнуто традиционным обрядам бальзамирования. И это тоже аномальное явление, учитывая явно очень высокий ранг покойника. Если только сосуды не находятся внутри саркофага.

Египтолог приблизился к передней части завала и внимательно исследовал её. И это тоже казалось странным: если его причиной было землетрясение, то каким же образом все предметы утвари находились в идеальном порядке, почему не рухнули на пол прислонённые к стене колёса, почему не упало воинское снаряжение?

Его глаз также взял на заметку многие другие отклонения от нормального состояния захоронения: сборный характер утвари, составленной из разрозненных предметов различных эпох; поспешность в вырубке стен и вообще самого помещения, как будто просто была расширена и приспособлена уже существовавшая ранее пещера, даже сам саркофаг, казалось, был высечен в скале. Его вытесали зубилами, удалив всё вокруг, пока не высвободился параллелепипед, который, в свою очередь, был затем выдолблен изнутри. Но это были преждевременные соображения, которые могли и не подтвердиться после полного удаления завала.

Блейк попытался взобраться на кучу обломков, но она обрушилась, наполнив помещение чрезвычайно густой пылью.

— Проклятие! — процедил он сквозь зубы.

Сара подошла к нему и подала руку, помогая подняться на ноги.

— Всё в порядке?

— Да, всё в порядке, — успокоил он её. — Ничего не случилось.

Египтолог выждал, когда пыль немного уляжется, и приблизился к обвалу. Небольшое обрушение открыло наверху, справа от саркофага, тёмный угол того, что было похоже на боковой коридор. Он ещё раз, но уже с большей осторожностью попытался вскарабкаться и добрался почти до уровня проёма.

Ему не удалось там ничего увидеть, потому что коридор почти тотчас же делал поворот, но когда он обернулся, чтобы осветить фонарём остальную часть стены, то внизу справа, у основания завала, увидел, что из пола что-то торчит.

— Что это? — спросила Сара.

— Посветите мне, пожалуйста, — промолвил Блейк, протягивая ей фонарь. Затем он вынул из кармана мастерок и начал соскребать и расчищать всё вокруг. Обнажилась бедренная кость, затем череп, и через несколько минут на свет появилась кучка скелетов, сваленных во внушающем ужас беспорядке.

— Кто бы это мог быть? — прошептала Сара.

— Представления не имею, — ответил Блейк. — Эти тела были сожжены, а потом на них бросили несколько лопат земли.

Он был потрясён и выбит из колеи. Это первое и такое поверхностное обследование выявило сложнейшие проблемы по вниканию и истолкованию. Удастся ли ему когда-нибудь раскрыть тайну человека, похороненного с фараоновскими почестями в неведомом месте?

Египтолог вынул камеру и сфотографировал каждую видимую деталь захоронения, а затем принялся измерять и зарисовывать каждый отдельный предмет, в то время как Сара делала съёмку и заносила каждый элемент погребения на миллиметровую бумагу.

Блейк перестал работать только тогда, когда жара и усталость одолели его. Прошло почти три часа, но он почти не заметил этого. Египтолог внезапно ощутил слабость и смертельную усталость, а взглянув на Сару, понял, что она также, должно быть, утомлена.

— Поехали, — распорядился он. — На сегодня мы сделали достаточно много.

Они вскарабкались наверх по верёвочной лестнице, а когда выбрались на поверхность, Блейку пришлось облокотиться о джип, чтобы не потерять равновесие.

Сара Форрестолл подошла к нему, чтобы оказать помощь.

— Блейк, вы — великий упрямец: проторчать в этой дыре полдня на пустой желудок, да ещё после десятичасового полёта, не считая всего остального. Разводы тоже утомляют, как мне кажется.

— Так оно и есть, — согласился Блейк. Он присел в тени автомобиля и позволил себе немного поесть. Дул лёгкий ветерок, который всё-таки освежал.

— Итак, что вы скажете обо всём этом?

Прежде чем ответить, египтолог выпил полбутылки воды, ибо начал ощущать обезвоживание, затем заговорил:

— Мисс Форрестолл...

— Послушайте, Блейк, мне кажется дурацким сохранять все эти формальности, тем более что, возможно, мы в течение многих дней должны будем работать бок о бок. Если вы уже не сердитесь на меня за ту неудачную вчерашнюю фразу, то мне хотелось бы, чтобы вы называли меня Сарой и мы обращались друг к другу на «ты».

— Хорошо, Сара, с удовольствием. Но больше не разговаривай со мной в такой манере. Ты — красивая девушка и, возможно, очень неглупая, но я хочу, чтобы ты знала: я могу пару недель обойтись без женщин, не пресмыкаясь у их ног.

Сару уязвило это высказывание, но Блейк улыбнулся, чтобы разрядить ситуацию, и вернулся к основной теме разговора:

— Итак: погребальный комплекс представляет собой исключительный интерес, больший, чем я ожидал, но клубок чрезвычайно запутан. Это первое обследование поставило передо мной гору труднейших проблем.

— И каких же?

— В первую очередь тот факт, что я не знаю, где нахожусь, создаёт для меня почти непреодолимые проблемы истолкования.

— А кроме этого?

— Утварь является разнородной, само захоронение отличается от всех тех, которые я видел до сих пор, и чувствуется, что создавали его в спешке. Кто-то был убит прямо внутри, перед тем как могилу закрыли; кроме того, обвал, который вы видели, не был вызван землетрясением, в противном случае воинское снаряжение упало бы на пол, включая также колёса, которые сами по себе чрезвычайно неустойчивы.

— Как ты считаешь, какая это эпоха?

Блейк взял из мешочка яблоко и надкусил его.

— Трудно сказать точно, но предметы, которые я видел, склоняют меня отнести их к Новому царству, ко времени Рамзеса II или Меренптаха, но я могу и ошибиться. Например, я заметил на подголовнике знак Аменемата IV, который восходит к намного более древней эпохе. Одним словом, это головоломка.

— А есть какие-нибудь предположения относительно покойника, захороненного в подземелье?

— Пока что никаких. Но я должен закончить расшифровку текстов, потом убрать завал и вскрыть саркофаг. Характеристики мумии и предметов, которые будут обнаружены на ней, могут стать ключом для определения личности покойного. Могу только сказать, что речь идёт о лице высочайшего ранга, возможно, даже о фараоне. Скажите, где мы находимся, Сара, и я намного лучше пойму всё... Мы ведь находимся в сухом русле Хаммамат, не так ли?

Сара покачала головой.

— Сожалею, но ничем не могу помочь тебе. Умоляю тебя, не проси меня больше об этом.

— Как хочешь, — вздохнул Блейк, отбрасывая в сторону огрызок яблока. Он закурил сигарету и в молчании уставился на солнце, начавшее опускаться над этой выжженной пустынной равниной. Не просматривалось ни камня, никакого рельефа местности, по которому он мог бы признать нечто знакомое. Всё было чужим и неизвестным, ему даже показалось, что и солнце было иным в этом окружении и в этом мире, с каждым часом всё более абсурдном.

Он загасил окурок сигареты в песке и произнёс:

— На сегодня можем закругляться и возвращаться в лагерь. Я очень устал.

Они вернулись на закате, и Блейк после поспешно принятого душа в вагончике отправился с отчётом к Мэддоксу. Он изложил ему свою точку зрения и свои сомнения, которые вызвала предварительная разведка.

Мэддокс, казалось, очень заинтересовался и внимательно выслушал каждое слово его рассказа. Когда египтолог закончил, он лично проводил его до двери.

— Расслабьтесь немного, Блейк, — посоветовал он ему, — вы, должно быть, смертельно устали. Ужин в половине седьмого в бедуинской палатке, если наше общество доставляет вам удовольствие. Вчера вечером мы поужинали позже, поскольку ждали вас, но, как правило, садимся за стол раньше, по-американски.

— Я приду, — пообещал Блейк и, перед тем как покинуть помещение, вспомнил: — Мне надо проявить и напечатать фотографии.

— У нас имеется всё необходимое оборудование, — с готовностью отреагировал Мэддокс, — потому что часто выполняем съёмку с аэростата и проявляем материал в нашей лаборатории. Сара Форрестолл покажет вам, где она располагается.

Блейк поблагодарил его и, покинув вагончик, немного прогулялся по лагерю, затем начал спускаться по высохшему руслу в южном направлении, чтобы как-то убить время до ужина. Он слишком устал, чтобы работать.

Воздух немного посвежел; кусты тамариска и дрока отбрасывали длинную тень на чистую гальку на дне. Египтолог следил взглядом за ящерицами, которые срывались с места в поисках убежища при его приближении, и на мгновение даже заметил козерога с огромными изогнутыми рогами на фоне солнечного диска, заходившего за холмы. Замершее в абсолютной неподвижности животное, казалось, с минуту наблюдало за ним, затем резко повернулось и исчезло, словно растаяв в воздухе.

Он прошагал почти с час, пока не развернулся, и эта длительная прогулка восстановила спокойствие в его душе и ослабила напряжение, которое овладевало им каждый раз, когда Блейк сосредоточивался на исследовательской площадке. Солнце почти скрылось за линией холмов, но его последние лучи ещё чётко обрисовывали очертания гор, вырастающих из долины, подсвечивая их золотистым прозрачным сиянием.

Именно в этот момент, когда он уже повернул обратно к лагерю, взор Блейка привлекло возвышение с левой стороны на расстоянии примерно одного километра, вершина которого была ещё освещена лучами заката.

Оно имело форму пирамиды, которую нельзя было спутать ни с какой другой, а горизонтальные штрихи геологических напластований только подчёркивали его рукотворность, вплоть до того, что производили почти идеальное впечатление искусственно созданного сооружения. Ему тотчас же пришла на ум другая гора, которая возвышалась над посёлком и смахивала на сидящего льва. Или сфинкса?

Что же это было за место, в котором природа и прихотливый случай каким-то образом повторили очертания самого символичного и захватывающего пейзажа Древнего Египта? Сомнения долго не покидали его, в то время как на долину Рас-Удаш медленно надвигались вечерние сумерки.

Глава 5


Фотографирование, описание и составление топографического плана всех объектов захоронения с помощью Сары заняли у Блейка несколько дней, но он не сдвинул ни одного предмета с места, на котором тот находился, и предпочёл изготовить нечто вроде перегородки из деревянных досок и полиэтиленовой плёнки, чтобы изолировать саркофаг и завал, засыпавший большую его часть.

При содействии Рэя Салливэна ему удалось сконструировать нечто вроде вытяжного устройства, позволяющего постоянно отсасывать пыльный воздух, особенно когда дело дойдёт до разбора завала и выгрузки мусора на поверхность. С этой же целью он соорудил над отверстием каркас с блоком, через который пропустил трос лебёдки джипа, а на его конце закрепил бадью, специально изготовленную в мастерской лагеря. Когда всё было готово для уборки завала, египтолог, как обычно, немного раньше ужина направился к Мэддоксу.

— Как идут дела, доктор Блейк?

— Хорошо, мистер Мэддокс. Но есть одна проблема, которую я хотел бы обсудить с вами.

— О чём идёт речь?

— Предварительная работа по топографии завершена. Теперь дело заключается в том, чтобы освободить саркофаг от материалов завала. Я прикинул, что речь может идти примерно о двадцати кубических метрах мусора: пыли, щебня, песка, которые можно удалить только вручную. Теперь я задаюсь вопросом, сколько человек должны быть в курсе этих изысканий: вы, Салливэн, Гордон, мисс Форрестолл и я — всего пять человек. Если мы хотим закончить работу в сжатые сроки, то потребуются рабочие. Но тогда придётся посвятить в существование этой находки посторонних людей. Я полагаю, что именно вам надлежит решить, сколько их должно быть.

— Сколько человек вам нужно? — спросил Мэддокс.

— Двое для работы с лопатами, не больше, чтобы не создавать ненужных помех друг другу; один рабочий на вытяжное устройство и один на лебёдку.

— Я дам вам троих рабочих. Салливэн может заняться лебёдкой.

— Сколько человек в лагере знают о находке?

— Никто, кроме тех, которых вы перечислили. Что же касается трёх рабочих, то, как мне кажется, у нас нет иного выбора.

— Совершенно верно.

— Сколько времени потребуется для удаления завала?

— Если рабочие будут трудиться на совесть, то могут убирать до двух-трёх кубов в день. Это означает, что немногим более чем через неделю мы сможем быть готовы к вскрытию саркофага.

— Превосходно. Можете начать завтра же. Я лично отберу рабочих вам в помощь. Завтра в семь утра они будут ждать вас на стоянке. Мисс Форрестолл ещё нужна вам?

Блейк с минуту поколебался, затем признался:

— Да. Она оказывает мне огромную помощь.

На ужине присутствовали, явно не случайно, только те люди, которые были посвящены в тайну обнаруженного в пустыне захоронения, а потому до распития кофе в бедуинской палатке разговор вертелся вокруг одной и той же темы. Внимательно слушая и наблюдая за сотрапезниками, Блейк пришёл к выводу, что Салливэн, кроме своего авторитета ценного техника, являлся также доверенным человеком Мэддокса, возможно, даже его телохранителем. Гордон же, напротив, играл, как казалось, роль связующего звена между Мэддоксом и руководством компании: временами сам Мэддокс проявлял по отношению к нему исключительное уважение, можно было даже подумать, что он чуть ли не побаивается его. Сара Форрестолл, несомненно, была самой независимой личностью. И этот факт сам по себе с трудом поддавался объяснению.

После того как Гордон и Салливэн ушли, Мэддокс улучил удобный момент и задал египтологу вопрос:

— Доктор Блейк, какова, по вашему мнению, может быть стоимость предметов, находящихся в этом подземелье?

Блейк уже давно ожидал этого вопроса.

— Теоретически стоимость неоценима: определённо несколько десятков миллионов долларов, — ответил он и попытался проследить за реакцией обоих своих собеседников.

— Теоретически? — продолжал допытываться Мэддокс.

— Да. Практически невозможно переместить и вывезти такую массу материалов. Вам придётся подкупить половину госслужащих Арабской Республики Египет, но и этого окажется недостаточно, даже если мы допустим, что вам удастся провернуть всю эту операцию. Теоретически вы можете использовать ваш «фалькон», но вы должны будете переоборудовать его под транспортный самолёт здесь, на месте нашего пребывания, что может оказаться нелёгким делом. Не говоря уже о том, что каждый предмет требует надлежащей упаковки, и во многих случаях весьма объёмистой. Многие предметы могут не пройти во входную дверь.

Но даже если мы предположим, что вам удастся вывезти некоторое количество предметов, скажем, не особо громоздких, вам потом будет невозможно ни выставить их, ни разрешить потенциальным покупателям каким-либо образом сообщать об их существовании. Внезапное появление такого богатого комплекта утвари, полностью неизвестного, немедленно даст повод потребовать объяснения, а затем реституции со стороны Республики Египет, и, полагаю, избежать этих объяснений будет чрезвычайно трудно.

Я ещё раз рекомендую вам, мистер Мэддокс, объявить о находке и разрешить публикацию о ней.

Мэддокс не ответил, а Сара Форрестолл продолжала пить глоточками свой кофе, как будто это дело совершенно её не касалось.

В конце концов Мэддокс изрёк:

— Это зависит не от меня, доктор Блейк. В любом случае нам требуется точная и как можно более детальная оценка содержимого захоронения.

— Я сделаю это, — пообещал Блейк, — но только тогда, когда закончу раскопки. Сейчас это не имеет никакого смысла. Мы даже не знаем, что находится в саркофаге.

— Как вам угодно, Блейк, но учтите, что мы не останемся надолго в этом месте. Желаю вам спокойной ночи.

— Того же и вам, мистер Мэддокс, — вежливо распрощался с ним египтолог. Затем, когда тот удалился, он повернулся к Саре: — Что означает вся эта возня с оценкой захоронения?

— У вас нет желания прогуляться перед сном? — невинным голосом предложила девушка. Блейк последовал за ней, и они прошли через лагерь, мимо палаток рабочих, которые, засев за обеденными столами, резались в карты и потягивали пиво. До отключения генератора оставалось совсем немного времени.

— Мне это кажется совершенно логичным, — возобновила разговор Сара. — В захоронении находятся редчайшие древности на несколько десятков миллионов долларов, так что ясно как божий день, почему «Уоррен майнинг корпорейшн» пытается обстряпать это дельце.

— Я полагал, что основным бизнесом «Уоррен майнинг корпорейшн» является разведка и добыча кадмия.

— Совершенно верно, но у компании дела плохи.

— Откуда ты знаешь?

— Слухи.

— Всего лишь?

— Не только. Я получила доступ к файлу для служебного пользования в центральном компьютере. Компания должна мне крупную сумму денег. Я имела право получить информацию по её финансовому положению.

— Мне это кажется безумием. Ты действительно веришь в то, что они думают решить свои финансовые проблемы за счёт археологических находок?

— А почему бы и нет? Для них они всего-навсего изделия с высокой товарной стоимостью, продажа которых может спасти их от банкротства. Ты лучше спроси меня, почему они связались с этой затеей и почему пригласили именно тебя?

— Хочешь сказать — неудачника?

— Хочу сказать — человека, выбывшего из игры, одинокого, в депрессии...

Блейк не ответил. В этот момент генератор отключили, и лагерь погрузился во тьму, лишь вершины гор любовались чудесным звёздным небом. Блейк проследил взглядом прозрачную вуаль Млечного Пути посреди безбрежного роения огоньков.

— Возможно, ты права, — задумчиво протянул он. — Но тот, кем являюсь я, играет совершенно незначительную роль по сравнению с загадкой, которая таится в этом захоронении. Ты должна помочь мне сохранить эти свидетельства прошлого, которым случай позволил дойти до нас через тысячелетия.

— И каким же образом? Наверное, ты не отдаёшь себе отчёта в том, под каким строгим контролем мы находимся. За нами всегда следят, когда мы покидаем лагерь, и могу заверить тебя, что каждый раз, когда мы возвращаемся, кто-то проверяет спидометр нашего автомобиля. Как же ты думаешь пересечь пустыню в подобной ситуации, да ещё с грузом такого объёма, и на каком транспорте?

— Проклятие! — процедил сквозь зубы Блейк, осознав всю свою беспомощность. — Проклятие!

— Пойдём, — позвала его Сара, — возвращаемся обратно. Завтра нам предстоит день тяжелейшей работы.

Они шли в молчании до вагончика Сары, и, в то время как девушка вставляла ключ в замочную скважину, Блейк положил свою руку на её.

— Сара.

Девушка повернулась к нему, пытаясь в темноте встретиться с ним взглядом:

— Что такое?

— Не может быть, чтобы у тебя не было топографической карты этой зоны.

Казалось, Сара была разочарована этим высказыванием.

— Она у меня есть, но от неё не будет никакого толку. Все точки отсчёта и координаты убраны. Все названия — на арабском языке, а это место, как тебе известно, называется Рас-Удаш, но я не думаю, что есть какой-то прок от того, что ты это знаешь.

— Верно. Тем не менее я хотел бы взглянуть на эту карту. Пожалуйста.

— А это не предлог, чтобы войти в мой вагончик?

— Не исключено. Так я могу войти?

Сара отворила дверь.

— Подожди, сейчас я зажгу газовый светильник, — сказала она и пошарила в ящике со спичками. Затем она зажгла светильник и установила его сбоку от чертёжной доски, к которой была прикреплена топографическая карта. — Вот она. Видишь, всё так, как я сказала: никаких точек отсчёта и всего десяток географических названий, включая Рас-Удаш.

Блейк надел на нос очки и стал внимательно рассматривать карту.

— Всё так, как я себе представлял. Эта карта была сделана на компьютерном принтере. Именно так с неё убрали все точки отсчёта. Однако же можно предположить, что где-то находится оригинал, на котором эти координаты нанесены.

— Вполне возможно.

— У тебя есть дискета?

— Да.

— Какой ёмкости?

— Два гигабайта.

— Прекрасно, этого более чем достаточно.

— Я поняла, — поспешила опередить его разъяснения Сара, — ты хочешь найти исходный файл, скопировать карту на дискету, затем перенести её на свой компьютер, сохранить и распечатать. Верно?

— Основной замысел таков.

— Замысел-то неплохой, но я не знаю, где искать этот материал, если он вообще реально существует. И в любом случае я не верю, что удастся воплотить эту идею в жизнь на компьютере Мэддокса, да так, чтобы никто ничего не заметил и чтобы не возбудить ничьих подозрений.

— Ты сказала мне, что получила доступ к файлу для служебного пользования центрального компьютера. Теперь, если ты хочешь помочь мне, то можешь опять попытаться сделать это.

— Это совершенно другое дело. Ты просишь меня совершить операцию, которая может потребовать более длительного времени. Ответственным за центральный компьютер является человек Мэддокса, техник по фамилии Поллэк. Он — доверенное лицо и всегда находится на рабочем месте всё то время, пока включён генератор.

— А как же ты ухитрилась найти свой файл?

— Поллэк — раб собственных привычек: каждое утро около десяти он идёт в туалет и проводит там по меньшей мере десять минут, а то и больше. Зависит от того, захватит он с собой газеты для чтения в отхожем месте или нет, но для решения твоей проблемы десяти или даже пятнадцати минут может не хватить: топографическая карта занимает большой объём памяти, нужно время, чтобы найти её, потребуется ещё время, чтобы скопировать...

— Всё это понятно, — промолвил Блейк с досадой. — Но мне обязательно должно быть известно, где я нахожусь. Только таким образом я смогу понять, что скрыто в этом захоронении и почему оно находится в таком уединённом месте. Если всё, что ты мне сказала, является правдой, то вполне возможно, что, когда я закончу раскопки, меня отправят назад, чтобы в полном спокойствии приступить к разграблению и вывозу всех погребальных принадлежностей. Сара, я приехал сюда не для того, чтобы помогать грабителям, а чтобы не упустить уникальную и неповторимую возможность из ряда вон выдающегося научного открытия. Бога ради, помоги мне.

— Завтра сделаю попытку. У меня в голове есть кое-какие намётки на этот счёт.

— Я очень благодарен тебе, — со всей искренностью заявил Блейк, — если нам это удастся, тогда я тоже пораскину мозгами. — Он повернулся к выходу. — Спокойной ночи, Сара. Спасибо.

— Спокойной ночи, Уилл. Не за что.

— А знаешь что?

Сара с любопытством посмотрела на него:

— Что такое?

— Эта затея выключать генератор в этот час кажется мне крайней дуростью.

— Это всё Мэддокс, — пояснила Сара. — Он не может заснуть из-за шума генератора. Или же не может заснуть, зная, что кто-то чем-то занимается за его спиной... Однако эта идея может приобрести интересный оборот. Как говорится, не всякое зло во вред.

Блейк посмотрел на неё так, будто увидел се в первый раз, затем в смущении опустил голову.

— Я полагаю, ты шутишь, но если это не так, то хорошо, чтобы ты знала: я не из тех мужчин, которые могли бы завести роман с такой женщиной, как ты, не мучаясь переживаниями, когда всё закончится. Имей в виду, что ещё меньше недели назад я был готов уйти и без сожалений покинуть эту долину слёз. Моё душевное равновесие ещё слишком неустойчиво.

Он ласково коснулся её руки, затем простился кивком головы и направился к своему жилищу. Издали долетал рокот двигателя вертолёта, и в этом же направлении за линией холмов мигали огоньки. Слышался также шум нескольких джипов, которые сновали в горах, и на мгновение он увидел дорожки от трассирующих снарядов. Определённо это был самый странный геологоразведочный лагерь, который ему когда-либо приходилось видеть.

Как только египтолог вошёл к себе, он сразу зажёг газовый фонарь и принялся изучать записи «Книги мёртвых»[16], которые он обнаружил и сфотографировал на стенах этой могилы. В этих иероглифах присутствовало нечто странное или особенное, что ему на данный момент не удавалось уловить, и в то же время нечто знакомое, что так и вертелось в голове на задворках памяти. Возможно, это были некоторые выражения или обороты речи? Или же стиль написания букв и идеограмм?

Блейк заварил себе свежего чая, закурил сигарету и стал расхаживать взад-вперёд по небольшой комнатушке, пытаясь упорядочить свои сумбурно мечущиеся интуитивные мысли.

Египтолог налил тёмный душистый чай в стеклянный стаканчик в восточном стиле, размешал в нём два кусочка сахара и отпил несколько глотков, смакуя крепкий и сладкий напиток; затянулся сигаретой, и на мгновение ему показалось, что он находится в квартире Омара-аль-Хуссейни в Чикаго тем самым морозным вечером, исполненным отчаяния. Внезапно сердце египтолога ёкнуло: папирус Брестеда!

Вот что напоминала ему эта надпись на стене захоронения! Использование некоторых идеограмм с определёнными значениями, манера, в которой писец вычерчивал знаки «вода» и «песок». Возможно ли, чтобы речь шла об одном и том же лице? Или же это были только случайные совпадения — каллиграфия Брестеда некоторым образом напоминала манеру писца, украсившего стены могилы в пустыне?

Он сел за свой рабочий стол, взял бумагу и ручку и начал писать сообщение для отсылки завтра же по электронной почте. От переполнявших его душу чувств у него тряслись руки.


Сообщение для служебного пользования Доктору Омару Ибн Халеду-аль-Хуссейни Институт Востока, Чикаго От: Уильяма Блейка


Дорогой Хуссейны!

Я изучаю настенные тексты, относящиеся по большей части к «Книге мёртвых». Но странно то, что они кажутся начертанными той же самой рукой, которая создала папирус Брестеда. Возможно, речь идёт о копии или странном совпадении, но я обязательно должен выяснить, не подводит ли меня моя интуиция.

Поэтому прошу тебя: а) выслать мне по электронной почте, и как можно быстрее, точную репродукцию первых трёх строк папируса Брестеда, имеющуюся у нас; б) выяснить, если это возможно, должна ли копия Брестеда считаться достоверным или приблизительным воспроизведением оригинала.

Я чрезвычайно благодарен тебе и остаюсь в ожидании твоего скорого ответа. Ещё раз спасибо за то, что ты приютил меня в своём доме в ту Рождественскую ночь. Возможно, ты спас мне жизнь. Или же, возможно, погубил её, но, несомненно, добрый самаритянин был не лучше тебя.

Блейк


На следующий день Блейк, едва продрав глаза, побежал стучать Саре в дверь. Девушка вышла в пижаме и подала ему дискету.

— Сара, здесь файл, который надо отослать по электронной почте. Ты можешь взять его с собой, когда пойдёшь в офис Мэддокса, и если Поллэк заявится обратно, когда ты ещё будешь находиться там, то можешь сказать ему, что пришла отправить файл по электронной почте. Как это будет выглядеть по-твоему?

— По-моему, это хорошая мысль, хотя вся затея просто безумна.

— Спасибо, Сара. Похоже, что сегодня мы не увидимся на раскопках.

— Нет, поскольку у меня дела здесь, в лагере.

— Мне будет не хватать тебя, Сара, — с видимым сожалением заметил египтолог.

— А мне — тебя, — промолвила Сара, и похоже было на то, что она говорила вполне искренне.

Блейк явился в бедуинскую палатку, где все прочие члены его бригады как раз завтракали, и съел тарелку каши с финиками и выпил кофе с молоком. Потом забрал провизию на обед и в сопровождении Рэя Салливэна отправился на стоянку автотранспорта.

— Мисс Форрестолл сегодня не поедет на раскопки, мистер Салливэн, — сказал он, прежде чем сесть в джип. — У неё важная работа в лагере. Обойдёмся вдвоём.

— Хорошо, доктор Блейк, — согласился Салливэн, запуская двигатель и усаживая в свой автомобиль троих рабочих.

Небо было частично покрыто пеленой облаков, которые находили с северо-востока, а по пустынной равнине со свистом гулял ветерок. После получаса езды Блейк повернулся в направлении лагеря и отчётливо увидел гору в форме пирамиды, а в отдалении другую, в виде сфинкса. Если Саре удастся заполучить для него топографическую карту с координатами, то он, несомненно, отметит на ней эти диковинные явления природы.

Они прибыли к захоронению около девяти, когда солнце уже стояло высоко. Блейк спустился в подземелье с тремя рабочими, которые должны были раскапывать завал и управлять установкой для вытяжки пыли. Для египтолога не прошло незамеченным изумление, которое испытали двое новых рабочих при виде открывшейся им картины. Это подтвердило, что открытие действительно держалось в тайне и было известно лишь ограниченному числу людей.

Он оставил снаружи Салливэна для работы с лебёдкой и опорожнения бадьи, которая непрерывно подавалась наверх. При каждом ударе лопаты Блейк видел, как обломки завала осыпаются, и постепенно боковая поверхность саркофага обнажилась. Он почувствовал, как его охватывает нарастающее волнение. Наблюдая за этой массивной каменной усыпальницей, египтолог как будто ощущал пробуждение голоса, хранившего молчание тысячелетиями, словно из недр этого камня должен был вырваться крик.

Работавшие лопатами мужчины поддерживали хороший темп и каждые три-четыре минуты наполняли очередную бадью.

Внезапно Блейк заметил нечто тёмное на уровне основания саркофага и остановил копателей. Он встал на колени, вынул из кармана куртки свой мастерок и начал разгребать обломки породы и расчищать место щёткой. Обнажилось потемневшее от времени и окисления дерево: нечто вроде панели.

Египтолог отобрал от неё небольшой образец, потом приказал продолжать удаление щебня, уделяя особое внимание тому, чтобы не повредить этот деревянный настил, которому пока не было никакого объяснения. Когда до обеденного перерыва оставалось немного, один из рабочих позвал его: он увидел, как из мусора что-то торчит.

— Дай-ка взгляну, — распорядился Блейк, подойдя поближе. Примерно на половине обвала вследствие осыпания верхней части материала на свет явился взору предмет неопределённой формы, который, казалось, был сделан из кожи. Блейк извлёк его деревянным пинцетом и внимательно рассмотрел: это были остатки сандалии! С великим тщанием он завернул их в фольгу и положил вместе с образцом дерева.


Сара Форрестолл осталась в своём жилище, чтобы не упустить передвижения Поллэка. Мэддокс вместе с Гордоном на своём джипе уехали в северном направлении, как они имели обыкновение делать это почти каждый день, и вряд ли вернутся до самого заката. Лагерь практически опустел, если не считать людей из охраны на возвышениях, окружающих вагончики на расстоянии нескольких сотен метров.

Около десяти утра Поллэк покинул свой пост у компьютера и, вооружившись журналом «Плейбой», рулончиком туалетной бумаги и пластиковой бутылкой с водой, направился к отхожему месту.

Сара одновременно вышла из задней двери своего жилища, проследовала вдоль длинного ряда вагончиков и приблизилась к офису Мэддокса в надежде, что Поллэк не запер вход на ключ. Она толкнула дверь: та открылась. Девушка прикинула, что в её распоряжении есть примерно десять — пятнадцать минут, и бросила взгляд на электронные часы, висящие на стене. Компьютер был включён, и на дисплее красовались диаграммы, относящиеся к минералогическим анализам почв в различных зонах долины Рас-Удаш.

Сара села за столик и начала проверять файлы жёсткого диска. Она прихватила с собой бинокль, и ей удалось через окошко в передней стенке, расположенное над экраном компьютера, полюбоваться отхожим местом и ногами Поллэка с брюками, спущенными на башмаки. Этот наблюдательный пункт оказался отличным.

В компьютере имелся целый ряд защищённых папок, которые определённо содержали документы для служебного пользования. Сара вынула из карманчика блузки дискету и запустила программу дешифровки защитных ключей, которую она ещё раньше стащила из офиса Мэддокса. Папки начали поддаваться одна за другой, и девушка скопировала их на принесённую дискету, будучи ещё в полном неведении относительно того, действительно ли одна из них содержит оригинал топографической карты. В это время дня уже становилось жарко, и она ощущала тепло, излучаемое нагревающимися стенами вагончика.

Девушка посмотрела в бинокль на отхожее место и увидела, что Поллэк подбирает брюки. С этого мгновения оставалось не более трёх минут до того, как он появится в двери.

Сара вывела на экран исходное изображение и вышла из вагончика, в то время как Поллэк закрывал за собой дверь отхожего места и возился с мешочком негашёной извести. Она выждала, пока хозяин вернётся в свой кабинет, помедлила ещё несколько минут и затем постучала в дверь.

— Войдите, — отозвался Поллэк.

Сара вошла и не могла удержаться, чтобы не сморщить нос, ибо Поллэк принёс за собой тяжёлый дух отхожего места.

— Вижу, сегодня вы остались в лагере, мисс Форрестолл.

— Совершенно верно. Надо сделать кое-какую работу в офисе. — Она вынула из кармана дискету и протянула ему. — Это дал мне доктор Блейк. Вы должны как можно быстрее отправить сообщение электронной почтой. На этикетке — адрес и название файла. Как только получите ответ, передайте его доктору Блейку, похоже, это важно для него.

— Вы знаете, мисс Форрестолл, что вся почта, подлежащая отправке, должна пройти контроль мистера Мэддокса.

Как только он вернётся, я покажу ему это сообщение и попрошу разрешения выслать его как можно скорее.

Сара вышла, вернулась в своё помещение, немедленно заправила дискету в свой компьютер и начала раскрывать файлы один за другим.

Уильям Блейк вернулся в лагерь вскоре после заката и сразу постучал в дверь вагончика Сары, даже не заскочив в свой, чтобы привести себя в порядок.

— Есть новости? — выпалил он, едва переступив порог.

Сара покачала головой:

— К сожалению, нет. Посмотри сам. Тут имеется оригинал топографической карты, но на неё также не нанесены координаты. Компания явно никоим образом не хочет рисковать.

Блейк обессиленно опустился на стул, совершенно упав духом.

— А что нового на раскопках?

Блейк вынул из кармана пакетик.

— Я нашёл деревянную панель, — устало сообщил он, — между полом и завалом. Чрезвычайно странная вещица. И кроме того, кусок кожаной сандалии: необходимо немедленно сделать радиоуглеродный анализ, чтобы датировать находки.

— Радиоуглеродный анализ? Не думаю, что это возможно. Полагаю, что в лагере никто не имеет ни малейшего представления о том, где можно найти лабораторию, которая выполняет этот вид анализа.

— Я без труда нашёл бы где, если бы только знал, чёрт побери, в каком месте мы находимся.

Сара наклонила голову.

— Я сделала всё возможное, чтобы оказать тебе помощь, было нелегко сосредоточиться на всех этих компьютерных операциях в столь короткий срок, да к тому же трясясь от страха, что Поллэк вот-вот войдёт и начнёт задавать мне щекотливые вопросы.

Блейк поднялся со стула.

— Не сердись на меня, Сара, — произнёс он с ноткой извинения в голосе, — просто в этом месте всё складывается как-то нелепо, и я начинаю задаваться вопросом, в чём же смысл моей работы. Это всё равно как если бы раскопки велись на другой планете... без точек отсчёта, без возможности произвести сопоставления. Тем не менее спасибо: я чрезвычайно благодарен тебе за всё, что ты сделала. До скорого, увидимся за ужином.

Археолог отворил дверь и ушёл. Сара посмотрела ему вслед, словно ожидая, что он вернётся, чтобы взглянуть ей в глаза, но Блейк стрелой пролетел до своего вагончика и изо всех сил захлопнул за собой дверь. Похоже на то, что он был вне себя.

Ужин подали в бедуинской палатке, тем более что вечер выдался тёплым, почти что предвестником весны. Блейк уселся рядом с Сарой, ожидая, когда Мэддокс задаст ему обычный вопрос, как прошли раскопки в этот день. И тут же обратился к нему с просьбой организовать выполнение радиоуглеродного анализа находок, привезённых из захоронения.

Мэддокс, казалось, на минуту смутился.

— Видите ли, у нас нет такого оборудования, — протянул он, — но если вы назовёте центры, в которых выполняется такой анализ здесь, на Ближнем Востоке, то я быстро это устрою.

— Есть один центр при Египетском музее в Каире, — начал перечислять Блейк. — Имеется ещё один, очень хорошо оборудованный, в Иерусалимском еврейском центре при Институте археологии, и ещё один — при Тель-Авивском университете...

— Передайте находки мистеру Поллэку, пожалуйста, а я отдам распоряжение, чтобы он занялся этим.

Поллэк приблизился к египтологу, чтобы забрать кусочки дерева и кожи, завёрнутые в фольгу, и передал ему конверт.

— Вот ответ на сообщение, которое вы отдали на отправку утром, — отрапортовал он. — Прибыл только что.

Блейк положил конверт в карман куртки, висевшей на спинке стула, и принялся болтать с Сарой. Было похоже, что к нему возвратилось хорошее настроение. Когда подали кофе, Поллэк отлучился на несколько минут, затем возвратился и прошептал что-то на ухо Мэддоксу. Тот в спешке допил свой кофе, поднялся со стула и обратился к своим сотрапезникам:

— Простите, мне звонят из Хьюстона, я должен отойти, но, прошу вас, продолжайте без меня. Мисс Форрестолл, не могли бы вы пройти со мной в офис?

Сара встала, бросив тревожный взгляд на Блейка, который, в свою очередь, озабоченно посмотрел на неё: неужели Поллэк обнаружил её вторжение на своё рабочее место?

Внезапно его взгляд упал на куртку Сары, накинутую на спинку стула. Его рука скользнула в правый карман, нащупала там связку ключей, и Блейка озарила блестящая идея.

— Прошу извинить меня, — поспешно произнёс он, обращаясь к Салливэну и Гордону, — я забыл сигареты у себя, а после кофе не помешает покурить. Я вернусь через несколько минут.

Гордон кивнул головой с улыбкой сочувствия, как будто Блейк собирался вколоть себе дозу героина, и снисходительно дал своё согласие:

— Идите, доктор Блейк, идите, мы подождём вас.

Блейк коротко кивнул, затем поспешно бросился к вагончику. Он остановился перед обиталищем Сары, обернулся, дабы удостовериться, что никто не следит за ним, затем отворил дверь, включил компьютер и принялся рыться в ящиках письменного стола в поисках дискеты. Тщетно. Египтолог бросил взгляд на дверь, чтобы посмотреть, не вернулась ли Сара, и затем снова повернулся к компьютеру. Теперь он заметил, что один из ящиков письменного стола закрыт на ключ, нашёл подходящий в связке, отпер замок. Внутри лежали письма, записи, фотографии. И там же находилась дискета. Блейк вынул её, заправил в компьютер и вывел на экран перечень файлов.

От волнения у него комок подкатил к горлу. Что бы сказала Сара, если бы зашла в этот момент? Может, это была лишь подстроенная ловушка, чтобы поймать его? Внезапно он увидел обозначение: КТП-Н-5А. Карта тактического пилотажа Н-5А! Топографическая карта Департамента обороны! Это непременно должна быть она!

Блейк скопировал файл на другую дискету, выключил компьютер, запер ящик стола и вышел, бросив взгляд на часы: с момента его появления в вагончике прошло шесть минут.

Сара и Поллэк всё ещё пребывали в кабинете Мэддокса. Египтолог запер дверь на ключ и вернулся в бедуинскую палатку, предварительно удостоверившись, что у него в кармане ещё остались сигареты.

Он сел за стол, наблюдая за разливавшим кофе официантом, незаметно опустил связку ключей в карман куртки Сары, затем закурил сигарету, с наслаждением сделав пару затяжек.

— Искушение, которого мне не довелось испытать, — заметил Гордон. — И каждый раз, когда я вижу, как курильщик истерично роется в карманах, я считаю себя счастливчиком, ибо ни разу в жизни не выкурил ни одной сигареты.

— Вы правы, мистер Гордон. С другой стороны, именно способность понимать, что есть порок и что есть добродетель, отличает нас от животных. Вы когда-нибудь видели, чтобы лошадь курила?

Гордон изобразил кислую улыбочку и сменил тему:

— Рэй рассказал мне об этой деревянной панели, которая находится между дном захоронения и кучей мусора, которую вы называете «завалом». Очень странная вещь: что это может быть, по вашему мнению?

— Я думал об этом весь день и ещё не нашёл ответ. Но объяснений может быть не так уж много... Вот одно из двух: в древности эта панель должна была находиться в горизонтальном или вертикальном положении. В первом случае она могла использоваться в качестве крышки помещения, находящегося под полом. Но это маловероятно, поскольку вес завала рано или поздно в течение лет сместил бы её, какой бы прочной она ни была. Значит, панель должна была находиться в вертикальном положении...

— И что тогда?

В этот момент появилась Сара и села рядом с ним.

— Ну по моему мнению, это может означать только одно...

— А именно? — заинтересованно спросила Сара.

— Что обвал был вызван намеренно, чтобы сделать захоронение недоступным.

В течение нескольких минут Сара хранила молчание. Дневной свет почти угас, и ветер доносил из пустыни отдалённые шумы, отзвуки таинственной деятельности, которая разворачивалась где-то за меловым горным хребтом, окаймляющим равнину с северо-востока.

— Мне это кажется странным... — вымолвила она через некоторое время. — Все египетские захоронения были недоступными. И в любом случае мы не знаем, каков же вход и куда он ведёт.

— Так оно и есть. Однако этот завал, по моему разумению, является искусственным. Вертикальная панель удерживала кучу обломков горных пород. В какой-то момент некто устроил так, что панель упала вперёд, лавина обломков завалила захоронение и частично поглотила саркофаг. Обвал был вызван с намерением разрушить всё в захоронении, но этого не произошло. Устройство сработало только частично.

— Смелая гипотеза, — с одобрением заметила Сара.

— Более чем ты думаешь. Наиболее вероятным является то, что эта масса обломков с давних пор пребывала в неподвижном состоянии, поэтому имел место процесс слипания, помешавший сходу всей массы внутрь подземелья. Но если это так, как я думаю, то это означает, что кто-то вернулся навестить это захоронение намного позже того времени, когда оно было закрыто.

— Но почему?

— Не имею ни малейшего представления, но не теряю надежды рано или поздно выяснить это.

— А что ты намерен делать сейчас: освободить саркофаг или продолжать раскопки панели?

— Если бы это зависело от меня, то я бы продолжал раскопки в направлении панели. Именно там находится решение загадки. Но сомневаюсь, что мистер Мэддокс одобрит такой шаг. В конце концов, именно он является хозяином этой концессии.

— Это так, — подтвердила Сара.

Среди сотрапезников воцарилось молчание, казалось, каждый из них погрузился в свои собственные мысли. В этот момент появился Мэддокс, но не вернулся к столу. Он направился к стоянке, и вскоре послышался шум отъезжающего джипа.

Сара устремила свой взор в направлении стоянки, было похоже, что она нервничает.

Блейк поднялся из-за стола.

— Полагаю, мне пора за работу, — заявил он. — Надо прочитать ответ моего коллеги на вопросы, которые я направил ему. Вполне возможно, что мне придётся бодрствовать всю ночь за этим занятием.

— А вот я пойду спать, — возразила Сара. — Денёк выдался напряжённый. — Она бросила на Блейка заговорщический взгляд: тот прекрасно понимал, что она имела в виду.

Блейк проводил Сару до двери её вагончика.

— Куда, по-твоему, отправился Мэддокс один в такой поздний час?

— Не знаю, — отрезала Сара, — и меня это меньше всего интересует. С тех пор как началась моя работа тут, я научилась не совать нос не в свои дела и тебе советую делать то же самое, насколько это возможно. Спокойной ночи, Уилл.

Её губы скользнули по его губам лёгким поцелуем, и она исчезла в вагончике, затворив за собой дверь.

Блейк почувствовал, что лицо его вспыхнуло, как у школьника на первом любовном свидании, но в темноте этого не было заметно. Он направился к своему вагончику и по пути заметил, что в бедуинской палатке уже никого не было.

Он включил компьютер и в первую очередь установил копию, которую сделал с дискеты Сары. На экране появилась топографическая карта с координатами на полях. Сара солгала ему!

В тот же самый момент ему показалось, что послышался едва уловимый звук, нечто вроде лёгкого скрипа двери. Блейк подскочил к окошку и выглянул наружу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Сара выходит из двери своего вагончика и тотчас же исчезает за углом.

Он, в свою очередь, также покинул жилище и направился к стоянке транспорта, стараясь держаться в тени. Когда египтолог добрался туда, то Сары и след простыл, а на стоянке отсутствовал один из вездеходов. Прошло несколько минут, и, только навострив уши, он смог уловить вдали шум двигающегося автомобиля. Салливэн, Гордон и прочие, чьи вагончики были расположены поблизости от генератора, наверняка ничего не услышали.

Шум отдалился, унесённый ветром, который дул с севера в попутном направлении, а Блейку удалось лишь на несколько мгновений увидеть отблески фар на верхушке одной из вершин. Возможно, Сара следовала за Мэддоксом к его неведомому месту назначения, одна, посреди пустыни.

Несмотря на то что она обманула его, Блейк ощущал тревогу за неё, думая об опасностях, навстречу которым неслась девушка, но в данный момент он ничего не мог поделать.

Египтолог вернулся в свой вагончик и уселся перед компьютером: перенёс координаты топографической карты и распечатал её на листе бумаги, но ему не удалось узнать с её помощью своё местонахождение, поскольку отсутствовала общая карта Ближнего Востока. Необходимо было отправить эти данные и получить ответ из внешнего мира. Возможно, от Хуссейни. Но как избежать контроля Поллэка?

Теперь он уже точно не мог просить Сару повторить свой подвиг, пока Поллэк сидел в отхожем месте, и не мог совершить его лично, поскольку его обязанностью было присутствие на раскопках.

Внезапно его озарило: надо воспользоваться иероглифами!

По всей вероятности, никто в лагере не мог читать иероглифическое письмо, а потому текст, состоящий из иероглифов, не возбудит подозрения Поллэка в данной ситуации. Поэтому он может ухитриться послать более полную информацию. И он принялся читать ответ Хуссейни, который Поллэк передал ему на дискете. Послание гласило:


Привет, Блейк! То, что ты мне сообщил, является совершенно необычным, и я бы многое отдал за то, чтобы прочитать этот текст вместе с тобой.

Вот ответ на твои вопросы: а) ниже привожу достоверно скопированные три строки из папируса Брестеда, которые имеются в нашем распоряжении:


(Далее следовал текст, состоящий из иероглифов).


б) этот текст определённо является верным воспроизведением оригинала со всеми его палеографическими характеристиками. Брестед был педантичен до мелочей. Его запись может считаться практически фотокопией оригинала, если ты простишь мне этот анахронизм.

Сообщи мне, как только представится возможным, дальнейшее развитие ситуации. Я весь просто как на иголках.

Хуссейни


Египтолог загрузил в компьютер программу с иероглифическими знаками и с помощью грамматики попытался составить сообщение Хуссейни, в котором просил известить его, какому месту и какому региону соответствуют высылаемые ему координаты. Ему пришлось попотеть, чтобы найти в древнеегипетском языке выражения, позволяющие выразить современные географические понятия. Когда Блейк перечитал составленный текст, у него не возникло никакой уверенности в том, что Хуссейни поймёт его мысль, но другого выхода не было. Он намеревался изложить следующее: «Место, в котором я прочитал эти слова, является местом захоронения крупного сановника египетского царства. Я проник в него и выяснил, что оно является нетронутым. Я не знаю, где нахожусь, но цифры этого места следующие: тридцать восемь и восемнадцать и пятьдесят к ночи; тридцать четыре и сорок три к восходу солнца».

Египтолог надеялся, что его коллега поймёт: 38°18’50" северной широты, 38°43' восточной долготы.

Закончив послание, он позвонил Поллэку:

— Извините меня, Поллэк, говорит Блейк, мне необходимо отправить сообщение.

— О чём идёт речь, доктор Блейк?

— Это иероглифический текст, по которому мне требуется консультация коллеги, того же самого, с которым я обменялся корреспонденцией.

— Сожалею, доктор Блейк, но в отсутствие мистера Мэддокса я не могу выполнить вашу просьбу.

Блейк стал напористо наседать на него:

— Послушайте, Поллэк, мой коллега является единственным лицом, которому я доверяю, завтра он уезжает и будет отсутствовать пару недель. Это означает, что я не смогу узнать из текстов, переписанных мной, нужную информацию, без которой мне не обойтись. Если вы хотите взять на себя такую ответственность — ваша воля, но я не думаю, что мистер Мэддокс будет очень доволен этим.

Несколько мгновений Поллэк хранил молчание, и Блейк слышал его сопение на другом конце провода и жужжание генератора, более отчётливое, которое накладывалось на слабый шум, просачивающийся в вагончик египтолога снаружи.

— Хорошо, — сдался наконец Поллэк, — если вы гарантируете мне, что речь идёт только об этом...

— И ни о чём другом, мистер Поллэк, — продолжат настаивать Блейк. — Если ваш компьютер включён, то я немедленно отправлю вам текст напрямую через модем, чтобы вы могли тотчас же выслать его. Возможно, ответ придёт мне моментально... если вы будете держать генератор включённым ещё немного.

— В самом деле, — оживился Поллэк, — я хотел воспользоваться отсутствием мистера Мэддокса, чтобы закончить некоторые документы и дать холодильникам ещё немного поработать. Отправляйте ваше послание.

Блейк повесил трубку, испустив вздох облегчения, и немедленно выслал на компьютер Поллэка подготовленный текст в надежде, что Хуссейни ещё находится дома. По его подсчётам, в Чикаго сейчас было между двенадцатью и часом дня.

Отправив сообщение, он вновь вывел на экран ранее присланный ответ Хуссейни, распечатал три строки папируса Брестеда, сравнивая каждый знак и каждую палеографическую особенность с текстами захоронения, в котором производил раскопки: совпадение оказалось ошеломляющим. Можно было сказать, что оба текста написаны одним и тем же писцом. Возможно ли такое?

Завершив свой анализ, он сообразил, что минуло уже два часа, а генератор всё ещё был включён. Часы показывали без четверти десять. Мэддокс явно ещё не вернулся, возможно, отсутствовала и Сара.

Египтолог отворил дверь вагончика и уселся снаружи. Воздух был свежим и чистым, а убывающая луна выглядывала между узкой полоской облаков и волнистыми очертаниями гор.

Он подумал о Саре, которая в одиночестве колесила по пустыне ночью, о Саре, которая солгала и, возможно, пользуется также своей красотой, чтобы следить за ним. Никто в этом лагере не был тем, кем казался, и Блейк осознавал, что не может испытывать никаких иных чувств, кроме недоверия. Единственным связующим звеном, труднодостижимым и ненадёжным, оставался Хуссейни, коллега, который подобрал его на улице в мороз во время его одинокого Рождества, — звено, которое могло быть разорвано в любой момент.

Египтолог закурил сигарету и попытался расслабиться, но с каждой минутой всё яснее отдавал себе отчёт в том, что находится в трудном и опасном положении, в положении, на которое никак не может повлиять. Эти люди, которые ночью носились по пустыне, эти отдалённые звуки, эти странные мерцающие вспышки на горизонте: что всё это имело общего с предполагаемой геологоразведочной деятельностью?

Блейк подумал, что они могут также прикончить его в этом месте, как только получат то, что хотят, или же шантажировать, вынудив к вечному молчанию.

Телефонный звонок прервал его размышления и заставил вскочить на ноги. Он влетел в вагончик и схватил трубку:

— Слушаю.

— Говорит Поллэк. Пришёл ответ для вас, доктор Блейк. Если ваш компьютер включён, то направляю его на модем. Передаю его вам напрямую.

— Отправляйте же, мистер Поллэк. Всё в порядке. Спасибо.

Хуссейни ответил ему таким же образом, с помощью иероглифического текста, и, похоже, прекрасно понял, что от него требовалось. Его сообщение можно было расшифровать лишь в приблизительном смысле, местами оно допускало лишь неясное или двусмысленное истолкование, но в нём присутствовала одна фраза, которая не оставляла ни малейшего сомнения:


Ты находишься в пустыне под названием Негев, поблизости от впадины под названием Митцпе-Рамон, в государстве Израиль.


Далее следовала приписка:


Как это стало возможным?


Гед Авнер распрощался с археологом Игелем Аллоном около часа ночи.

— Это было потрясающее посещение, профессор! — заявил он, едва успев появиться из туннеля под сводом Крепости Антония. — Как вы полагаете, сколько потребуется времени, чтобы добраться до конца туннеля?

Аллон пожал плечами:

— Трудно сказать. Это ведь не типовое строение, такое как дом, или храм, или лечебное здание курорта термальных вод, размеры которых нам приблизительно известны; туннель же может иметь длину и десять метров, и три километра. Странность заключается в том, что он, похоже, идёт в направлении Храма.

— Вот как, — протяжно произнёс Авнер. — Тогда я немедленно отдам приказ установить временные заграждения вокруг всего участка доступа к раскопкам и организую всё таким образом, чтобы в ваше распоряжение были предоставлены все средства для завершения изысканий как можно быстрее. С учётом того, где мы находимся, полагаю, вы согласитесь со мной относительно поддержания максимальной секретности всей операции. Напряжённость такова, что одно только сообщение о ней может спровоцировать чрезвычайно серьёзные инциденты.

— Да, — подтвердил Аллон, — считаю, что вы, безусловно, правы. Спокойной ночи, господин Коэн.

— Спокойной ночи, профессор.

Он удалился в сопровождении своего компаньона.

— Феррарио, — приказал он, как только они отошли на несколько шагов, — немедленно распорядись об установке временного ограждения и внедри пару наших агентов среди рабочих или техников на раскопках. Я хочу, чтобы меня постоянно информировали о том, что происходит там, внизу.

— Но, господин, — возразил офицер, — временное ограждение определённо привлечёт внимание и...

— Знаю, но мне кажется, что у нас нет другого выбора. Может быть, ты предложишь что-то получше?

Феррарио покачал головой.

— Вот видишь? Делай, как тебе говорят. Жду тебя сегодня в холле «Царя Давида» на чашку кофе, в пять часов.

— Непременно буду, — отозвался Феррарио. Затем повернулся и растаял во мраке у Крепости Антония.

Авнер добрался до своей квартиры в Старом городе и поднялся в лифте на девятый этаж. Он всегда совершал этот путь без какой бы то ни было охраны, отдав категорический приказ, что ни один из его агентов не должен даже и в мыслях думать о приближении к его жилью. Авнер всегда просчитывал все риски, и его это вполне устраивало. Повернув ключ в замочной скважине, он вошёл в квартиру.

Не зажигая света, Авнер пересёк всю квартиру и вышел на террасу, чтобы посмотреть на город сверху. Он всегда поступал так перед сном: окидывал взглядом купола и башни, каменный пояс стен, мечеть Омара, примостившуюся на скале там, где когда-то располагалось святилище Яхве. Ему казалось, что таким образом он держит ситуацию под контролем, даже когда спит.

Он закурил сигарету и дал холодному ветру, прилетевшему от снегов горы Кармель[17], остудить ему лицо и овеять ледяным дыханием лоб.

В этот час он всегда думал о своих покойниках, о сыне Азере, павшем в возрасте двадцати лет в засаде на юге Ливана, и о своей жене Рут, ушедшей вскоре после этого, будучи не в силах пережить утрату. Думал о своём одиночестве на верху этого здания, во главе своей организации и с высоты самого своего существования.

Он пристально всматривался в восточный горизонт в направлении Иудейской пустыни и вершин Моавских гор[18], чувствуя, что его враг перемещается как призрак, где-то там, за этими нагими холмами, за этой бесплодной землёй.

Абу Ахмид, неуловимый.

Именно на нём была прямая ответственность за гибель его сына и убийство его соратников по оружию, и с тех пор он поклялся вести неустанную охоту за ним. Но с тех пор Авнер видел его всего лишь один раз, да и то мельком, в тот день, когда он ускользнул у него из рук, имея преимущество всего в несколько мгновений. Это случилось, когда он высадил парашютистов в лагере беженцев в Южном Ливане. Тем не менее он был уверен, что узнал бы своего врага, если бы вновь встретил его.

Раздуваемая ветром сигарета почти догорела; Гед Авнер вернулся в комнату и зажёг лампу на рабочем столике, поскольку в глаза ему бросилось мигание лампочки на его служебном телефоне.

— Алло, — произнёс он.

— Говорит ночной портье, — представился голос издалека.

— Слушаю тебя.

— Я работаю, но обстановка сложная и присутствуют непредвиденные лица... назовём их «непрошеные гости».

Авнер в течение нескольких минут хранил молчание, как будто его застали врасплох, затем посочувствовал:

— Ну, это издержки профессии. Кто они?

— Американцы. Целая команда. И ходят слухи о проводимой операции.

— Ты сможешь узнать побольше?

— Дата: 13 января. И, похоже, ситуация будет развиваться с приличной скоростью.

— Есть ещё что-то такое на передовой, что интересует нас?

— Не то, что... но я должен прерваться, господин. Кто-то идёт.

— Будь благоразумен. Если с тобой что-нибудь случится, никто не сможет заменить тебя. Благодарю тебя, ночной портье.

Маленький зелёный сигнал погас, и Гед Авнер запустил компьютер, подключив его к банку данных центра, который обеспечивал его информацией по событиям, происходившим в этот период на всём Ближнем Востоке: соглашения, ежегодные торжества, религиозные праздники, политические и дипломатические встречи.

Одно событие в особенности привлекло его внимание: военный парад в память о павших в войне в Персидском заливе. Парад должен быть проведён в присутствии президента Аль-Бакри, перед реставрированным дворцом Навуходоносора в Вавилоне, в 17.30, 13 января.

Авнер выключил компьютер, погасил свет и отправился в спальню. Радиобудильник на столике показывал 2 часа ночи 4 января. До события оставалось девять суток, пятнадцать часов и тридцать минут.

Глава 6


Два дня спустя Гед Авнер вернулся домой около полуночи и включил телевизор, чтобы немного расслабиться перед тем, как улечься в постель. Однако, перескакивая с канала на канал, он остановился на тележурнале Си-эн-эн и отдал себе отчёт в том, насколько общественное мнение напугано оборотом, который принимают события в Израиле и на Ближнем Востоке.

Поголовно все излагали никуда не годные политические решения для непоправимой в настоящее время ситуации, а тем временем он, Гед Авнер, руководитель «Моссада», должен был принять меры: всё предвидеть и предусмотреть, что бы там ни думали и ни затевали политики. Время поджимало, но он ещё не знал, что же представляет собой в действительности операция «Навуходоносор».

Авнер обратил взгляд к окну, испещрённому полосками дождевых струй, и увидел, что в стекле отражается мигающий зелёный огонёк вызова его служебного телефона. Он выключил телевизор и поднял трубку:

— Авнер слушает.

— Господин, это ночной портье.

— Приветствую тебя, ночной портье. Что нового?

— Есть кое-что. Я установил, кто такие эти американцы. Речь идёт о команде, которая должна обеспечить поддержку покушению. В Вавилоне. Они собираются убить президента Аль-Бакри во время военного парада.

— Кто собирается его убить?

— Группа гвардейцев, возглавляемых неким Абдель Бекиром. Я слышал, что его настоящее имя Кейси, он вроде бы сын американца и арабской женщины, идеально говорит на двух языках. Это будет примерно так, как при убийстве президента Садата в Каире. Только заказчик на этот раз другой...

— И кто же?

— Не знаю, но мне кажется, преемником будет генерал Таксун...

— Слишком уж предсказуемо... — удивлённо прокомментировал Гед Авнер. — Всего вероятнее, что Таксун не доживёт до 13 января. На месте Аль-Бакри я бы уже приказал расстрелять его. Слишком смел, слишком популярен, слишком открыт для новых идей, слишком пользуется уважением в государственных органах Ближнего Востока. Да также и здесь, у нас. Если Аль-Бакри выживет после покушения, Таксун наверняка будет осуждён и расстрелян, безвинно или заслуженно, не имеет значения. Аль-Бакри только ждёт предлога. Что ещё?

— Американская команда принадлежит к подразделению ВВС «Дельта» и находится под прикрытием в Митцпе-Рамоне. Они проходят обучение по части воздушных налётов. Готовятся оказать поддержку Таксуну, если ему это понадобится.

На минуту Авнер лишился дара речи: ему показалось невероятным, что военно-воздушные силы допустили, не поставив его в известность, американскую команду на тренировочную базу на своём полигоне в Митцпе. Но прежде всего ему показалось невероятным, чтобы американцы держали всю эту затею в тайне от него. Несомненно, кто-то заплатил за это.

— Что-нибудь ещё? — пробормотал он.

— Да... господин, — протянул его собеседник с некоторой неуверенностью. — Есть ещё одно дело, о котором я до сих пор не говорил, поскольку оно не сказать, что необъяснимое, но какое-то неясное, хотя сначала я подумал, что оно может представлять прямой интерес для моей миссии. Но сейчас прямо и не знаю, что думать.

— О чём речь?

— О раскопках, господин... об археологических раскопках неподалёку от местечка... под названием... Рас-Удаш.

Автомобиль остановился перед американским посольством, и постовой, приблизившись, заглянул внутрь.

— Господин, — отчеканил он, — вы должны прийти завтра утром.

— Даже не подумаю об этом, — заявил человек, расположившийся на заднем сиденье. — Доложите обо мне послу.

Охранник покачал головой:

— Вы шутите, господин. Сейчас два часа ночи.

— Я не шучу, — отрезал мужчина. — Доложите ему, что Гед Авнер хочет видеть его немедленно. Он примет меня.

Охранник покачал головой.

— Подождите минутку, — сказал он и, набрав номер телефонного коммутатора приёмной, обменялся несколькими репликами с человеком на другом конце провода, затем подождал ответа. Охранник вернулся к машине с выражением крайнего изумления на лице: — Посол примет вас, господин Авнер.

Охранник сопроводил его внутрь здания и отвёл в небольшую гостиную. Немного позже появился посол, и было прекрасно видно, что этот неожиданный визит поднял его с постели. Дипломат не успел должным образом одеться, а лишь облачился в халат поверх пижамы.

— Что случилось, господин Авнер? — спросил он непредвиденного посетителя с некоторой тревогой в голосе.

Авнер тотчас же перешёл на него в атаку без какого бы то ни было предисловия.

— Господин Холлоуэй, президент Аль-Бакри будет убит в 17.30 13 января, возможно, при вашем попустительстве, если не при вашей прямой ответственности. Вы внедрили команду подразделения «Дельта» военно-воздушных сил под прикрытием в Митцпе-Рамоне, не спросив на то ни моего согласия, ни моего мнения. В том положении, в котором мы находимся, такое поведение является недопустимым, чрезвычайно опасным и требует немедленного объяснения.

Посол Холлоуэй достойно отразил эту атаку:

— Сожалею, господин Авнер, но я не получал таких инструкций, которые позволили бы мне дать вам ответ. Могу сказать вам, что мы не несём прямой ответственности за план возможного покушения на президента Аль-Бакри, но благосклонно рассматриваем возможность, при которой власть в Багдаде перейдёт в руки генерала Мохаммеда Таксуна.

— Хорошо, господин Холлоуэй, яйца разбиты, и омлет жарится на огне. Я хотел бы, чтобы вы отдавали себе отчёт в том, что ничто не может произойти в этой стране, понимаете, ничто, без моего ведома. Передайте это вашему президенту и передайте это людям из ЦРУ и ещё известите их, что не существует никаких соглашений на каком бы то ни было высоком уровне, которые не учитывали бы мнение Геда Авнера.

Холлоуэй наклонил голову и не осмелился подать голос, когда посетитель нервно закурил сигарету, хотя на стене была отлично видна надпись: Благодарим вас за то, что вы не курите.

Вы хотели сказать мне что-то ещё, господин Авнер? — осведомился он, пытаясь сдержать недовольство этим столь пренебрежительным нарушением этикета.

— Только один вопрос, господин Холлоуэй: вы знаете, что такое операция «Навуходоносор»?

Холлоуэй недоумённо уставился на него:

— Не имею представления, господин Авнер. Не имею об этом ни малейшего представления.

Авнер приблизился к послу, окутав его голубоватым дымом, испускаемым сигаретой, зажатой между пальцами, и взглянул ему прямо в глаза.

— Господин Холлоуэй, — промолвил он, тщательно подчёркивая каждое слово, — вы должны знать следующее: если вы лжёте мне, то я предприму всё возможное в моих силах, чтобы сделать ваше пребывание здесь, в Иерусалиме, весьма малоприятным. Вам известно, что я в состоянии добиться этого.

— Я сказал вам правду, господин Авнер. Даю вам моё слово.

— Верю вам. Теперь сообщите вашим властям в Вашингтоне, что прежде, чем будет принято какое бы то ни было решение по действиям команды в Митцпе-Рамоне, со мной должны посоветоваться и чтобы была рассмотрена возможность как можно быстрее отозвать её.

— Я это сделаю, господин Авнер, — заверил его посол.

Авнер осмотрелся в поисках пепельницы, но, не обнаружив таковой, затушил окурок в блюде севрского фарфора, украшавшем центр изящного столика, чем ещё больше скандализировал американского посла.

В этот момент раздался тихий стук в дверь гостиной. Оба собеседника удивлённо переглянулись: кто бы это мог быть в столь поздний час?

— Войдите, — произнёс посол.

Появился сотрудник посольства, приветствовавший кивком головы обоих присутствующих, и обратился к своему руководителю:

— Есть сообщение для вас, господин посол. Вы не могли бы выйти на минуту?

Холлоуэй извинился перед своим гостем и последовал за сотрудником, прежде чем Авнер успел попрощаться с ним. Немного спустя он возвратился, явно потрясённый.

— Господин Авнер, — сбивчиво проговорил он, — в этот момент поступило известие, что генерал Таксун приказал арестовать и расстрелять после ускоренного судебного процесса Абдель Бекира и пятерых гвардейцев по обвинению в заговоре и государственной измене. Казнь состоялась после полуночи в одной из казарм в Багдаде.

— Этого и следовало ожидать. Таксун понял, что если покушение не удастся, то ему не избежать расправы. Он предпочёл не рисковать и пойти на опережение. Вы доверились не тем людям, господин Холлоуэй, и теперь у вас на совести несколько смертей, да ещё и предатель путает все карты. Хорошенький результат, ничего не скажешь. Спокойной ночи, господин посол.

Авнер вышел и приказал шофёру отвезти его в Старый город. Затем он отпустил его, а сам продолжил путь пешком. Проходя поблизости от Стены Плача, Авнер остановился посмотреть на основание Крепости Антония: там всё ещё стояло временное ограждение и несли охрану часовые в маскировочной форме. Игель Аллон явно продолжал раскопки в недрах Храмовой горы. Насколько его проинформировали, через несколько дней археолог должен выйти на уровень Храма. Авнер распорядился известить его в этот момент: он войдёт вместе с остальными в туннель под скалой, веками служившей основанием для трона Господня и Ковчега Завета Господня. Авнер задался вопросом, нет ли во всём этом некоего предзнаменования и что случится с Израилем, если его народ вновь будет вынужден рассеяться по другим странам, как после вавилонского пленения. Он перешагнул через порог и исчез во мраке прохода.


* * *


Омар-аль-Хуссейни провёл несколько суток в относительном спокойствии и иногда даже начинал тешить себя иллюзиями, что вся эта история может кануть в небытие. В этот день он вернулся домой около пяти часов пополудни и засел за свой рабочий стол, чтобы обработать почту и подготовить лекцию на завтрашний день. На столике в гостиной ещё лежали снимки микрофильма, воспроизводящие первые три строки папируса Брестеда. Что хотел сказать Блейк своим посланием, этой странной просьбой? На сегодняшний вечер он назначил встречу помощнику Блейка, тому самому, который сопровождал его в Египте в Эль-Квирне в поисках оригинала. Это был юноша родом из Луксора, который получил высшее образование в Каире, а затем выиграл стипендию для обучения в Институте Востока. Его звали Селим, и он был сыном крестьян-бедняков, возделывавших землю в сельской местности в пойме Нила.

Селим появился точно по времени — около половины седьмого — и почтительно приветствовал хозяина. Хуссейни угостил его кофе, а затем стал расспрашивать:

— Селим, что вы выяснили по папирусу Брестеда в Эль-Квирне? Действительно ли существовала возможность купить его, или это была выдумка, чтобы вытянуть деньги с доктора Блейка? Мы здесь только вдвоём, и, что бы ты мне ни сказал, останется между нами. Тебе нет нужды говорить мне неправду...

— У меня нет намерения лгать вам, доктор Хуссейни.

— Селим, доктор Блейк сделал выдающееся открытие: египетское захоронение видного сановника Нового царства, причём нетронутое. Но в том, что он обнаружил, есть нечто, связанное с папирусом Брестеда, что-то чрезвычайно важное. Доктор Блейк всегда хорошо относился к тебе и вёл бы себя так же сейчас, если бы находился здесь. Он потерял работу, его бросила жена, событие, ужасное для американца, а теперь появилась единственная возможность продемонстрировать миру, что он — великий учёный, коллегам — что они совершили ошибку, изгнав его, доказать своей жене, что он не проигравший, не неудачник. Я не был хорошо знаком с ним и встречался только от случая к случаю, пока не подобрал его на улице в канун Рождества, мертвенно-бледного от холода. Он проявил большое расположение ко мне и высказал благодарность за то скромное гостеприимство, которое я оказал ему, а это — редкое явление между этими людьми, которые придают значение прежде всего карьере и бизнесу. Селим, послушай меня внимательно: положение доктора Блейка является одновременно и радостным, и тяжёлым. Насколько я понял, он стоит перед большим открытием и перед загадкой, трудной для разрешения. Вдобавок ко всему те, которые обратились к нему за содействием как к учёному, фактически держат его в плену. Помощь может исходить единственно от нас. Теперь я хотел бы узнать у тебя, расположен ли ты оказать ему помощь, прекрасно зная, что он ничего не может сделать для тебя, не может способствовать твоей карьере и, если станет известно, что ты всё ещё связан с ним, может даже навредить тебе.

— Вы можете рассчитывать на меня, доктор Хуссейни. Что вы хотите знать?

— Всё, что ты знаешь о папирусе Брестеда... и есть ли ещё возможность найти его.

Селим испустил глубокий вздох, затем начал своё повествование:

— Я расскажу вам то, что знаю. Это случилось месяцев пять назад, примерно в середине сентября. Доктор Блейк получил значительное финансирование от Института Востока на свои исследования в Египте и попросил меня помочь ему в работе. Я родился неподалёку от Эль-Квирны и знаю там всех. Можно сказать, что обитатели этого поселения и его окрестностей являются тайными искателями древностей уже на протяжении многих поколений. Даже учёные и исследователи должны считаться с грабителями захоронений Эль-Квирны.

У меня там живёт друг детства, парень по имени Али Махмуди; мы вместе купались в Ниле и воровали фрукты с прилавков торговцев и вместе начали интересоваться египетской стариной ещё тогда, когда у нас молоко на губах не обсохло. Один из его предков сопровождал Бельцони в храм Абу-Симбел, его дед участвовал в раскопках гробницы Тутанхамона с Карнарвоном и Картером, а отец работал в Саккаре под началом Леклана и Донадони.

Наши пути разошлись, когда мой отец, продав несколько погребальных статуэток слуг и пару браслетов из захоронения XXII династии, ухитрился скопить денег, чтобы отправить меня учиться в Каирский университет. Там мне удалось заслужить стипендию на обучение в Институте Востока, где я познакомился и оценил нашего доктора Блейка. Али, напротив, продолжал грабить захоронения, но наша дружба оборвалась не из-за этого.

Как только мы прибыли в Египет, я отправился навестить его, и он пригласил нас обоих на ужин. Али не рассказал ничего интересного, а ограничился воспоминаниями о старых временах и описаниями приключений его предков в Долине царей. Потом, когда мы распростились и я удалился в свою комнату на ночь, он постучал ко мне в дверь и поинтересовался, почему я вернулся и что разыскиваю здесь.

Стояла удушающая жара, и я никак не мог заснуть. Поэтому мы вышли на террасу домика, в котором я разместился, и я рассказал ему о своей работе и о том, что ищу: некий папирус, который американец видел в каком-то доме в Эль-Квирне примерно восемьдесят лет назад. Мы знали только название и первые строки. Больше ничего.

«Зачем тебе нужен этот папирус? — удивился он. — На рынке есть более привлекательные вещи».

«Потому что им интересуется мой профессор, и если я помогу ему, то он поможет мне продлить мою стипендию на обучение и, возможно, даже найдёт для меня работу в университете».

Али ничего не сказал; он уставился на воды Нила, которые переливались бликами под сиянием луны. Мы оба как будто опять превратились в мальчишек, которые проводили ночи, фантазируя о том, что они сделают, когда станут взрослыми. Тогда мы предавались мечтам купить яхту и спуститься по Нилу до самого устья, а потом путешествовать по всем морям. Внезапно он спросил меня:

«Ты хочешь стать американцем?»

Я ответил ему:

«Нет, я не хочу стать американцем, я хочу закончить обучение в хорошем американском университете, а затем возвратиться в Египет и в один прекрасный день стать генеральным директором Службы древностей. Как Мариэтт, Брюгш или Масперо...»

«Это было бы великолепно, — обрадовался Али. — Тогда мы смогли бы проворачивать вдвоём неплохие делишки».

Хуссейни хотелось быстро добраться до сути дела, чтобы сделать какой-то вывод, но он отдавал себе отчёт в том, что для Селима было важно обрисовать весь тот фон, на котором разворачивались события. Это был способ завоевать доверие собеседника и придать правдивость собственному рассказу.

— Продолжай, — коротко бросил он.

Селим возобновил свой рассказ:

— В конце концов он поднялся, чтобы уйти, и я проводил его по лестнице до калитки в каменной ограде. В этот момент Али повернулся ко мне и выпалил: «Ты ищешь папирус Брестеда». И ушёл.

— И что же ты сделал? — поинтересовался Хуссейни.

— Хорошо зная Али, я понимал, что означает эта его манера говорить, ничего не сказав. Я не предпринял никаких действий, а ждал, когда он вернётся. Али появился несколько дней спустя, я столкнулся с ним у двери, когда возвращался к себе около полуночи. Меня снедала тревога, ибо доктор Блейк стал побаиваться, что мы ничего не найдём, и знал, что в Чикаго кто-то уже делит шкуру неубитого медведя. Али держал в руке листок бумаги, на котором было набросано несколько строк иероглифов: начало папируса Брестеда. Доктор, мне чуть не стало плохо...

— Продолжай, — жёстко повторил Хуссейни, глядя ему прямо в глаза.

— Я сказал ему, что эти строки есть и у меня, и тогда он вынул снимок, сделанный «Полароидом»... Это был именно он, доктор Хуссейни... папирус Брестеда!

— Что заставило тебя поверить в это?

— На снимке папирус был представлен вместе с некоторыми другими предметами погребальной утвари, и теоретически речь могла идти о чём угодно, но затем Али показал мне очень старую пожелтевшую фотографию. Она изображала тот же самый папирус вместе с теми же самыми предметами, расставленными на столе в доме какого-то феллаха. Теперь, доктор Хуссейни, хотя на этом фото не присутствовал Джеймс Генри Брестед, было вполне закономерно считать, что речь идёт о том самом папирусе. Тем более что и внешний вид совпадал: надрыв вверху справа и недостающий кусок в три четверти кромки на правой стороне. В любом случае клянусь, что речь шла о тех же самых предметах, вновь сфотографированных «Полароидом» по прошествии восьмидесяти лет с момента появления первой пожелтевшей фотографии.

— И как же ты поступил тогда?

— Самым логичным было бы попросить его показать папирус во имя старой дружбы... Меня охватило такое возбуждение, что просто невозможно представить. Я не мог дождаться, когда смогу сообщить эту весть доктору Блейку: представляете, какое будет у него лицо, когда он услышит об этом?!

— А что вместо того?

— Вместо этого я спросил его, каким образом эта вещь всплыла спустя девяносто лет.

— Вот как? Интересный вопрос.

— Хорошо, тут на свет появилась невероятная история... если вы наберётесь терпения выслушать её, доктор Хуссейни.

Хуссейни кивком головы попросил его продолжать и налил ему немного кофе. Селим опять заговорил:

— Дед Али принимал участие в исследовании пещеры Дейр-эль-Бахри в качестве бригадира рабочих под руководством Эмиля Брюгша, который тогда был директором Службы древностей. Брюгш всегда подозревал его, потому что дед дружил с двумя феллахами из Эль-Квирны, которые нашли пещеру с царскими мумиями и успели продать какое-то количество ценных предметов ещё до того, как их разоблачили и заставили раскрыть источник их подпольной торговли.

Брюгш не ошибался. Бригадир его рабочих был красивым и жизнерадостным парнем, но гол как сокол. Он по уши влюбился в девушку из Луксора, горничную из «Уинтер Пэлис Отель», и хотел подзаработать, чтобы предложить достойный выкуп семье этой красавицы на выданье, на которой хотел жениться. Бригадир попытался продать кое-какие предметы из пещеры царских мумий, которые утаил.

В другой ситуации он выжидал бы месяцы или даже годы, прежде чем выпустить эти предметы на рынок, но любовь зла и сердцу не прикажешь. Молодой человек так горел желанием явиться к родителям невесты с выкупом, соответствующим положению их семьи, что потерял всякое благоразумие и вопреки советам друзей распустил слух между завсегдатаями «Уинтер Пэлис Отель», что у него имеются предметы большой ценности и древней эпохи.

Среди этих господ был и Джеймс Генри Брестед, который, прослышав, что среди тех предметов, предназначенных для продажи, есть и папирус, немедленно попросил показать его. Была назначена встреча, но тем временем слухи дошли и до директора Службы древностей, Эмиля Брюгша, у которого всегда были информаторы в гостиницах Луксора, а уж тем более в «Уинтер Пэлис Отель». У него были натянутые отношения с Брестедом, и Брюгш полагал, что многие важные экспонаты, из которых тогда начинала закладываться основа коллекций Института Востока Чикаго, имели сомнительное происхождение.

Однажды ночью, в конце весны, Брестед встретился с дедом моего друга Али где-то на берегу Нила, а затем его на лошади доставили в дом, где хранились предметы. Брестед проявил исключительную заинтересованность, как только увидел папирус, но его собеседник хотел продать всю партию, чтобы затем не попасться на целом ряде отдельных сделок с различными покупателями.

Брестед попытался настаивать, но продавец запросил за один только папирус ненамного меньше той цены, которую он назначил за всю партию продаваемых предметов, так что учёный оказался не в состоянии заключить сделку с теми средствами, которые были в его распоряжении в Каире.

Он ни в коем случае не хотел отказываться, но в этот момент был вынужден запросить дополнительную сумму в Чикаго телеграммой. Брестед попросил разрешения сфотографировать находки, но поскольку это невозможно было сделать на месте немедленно, то ему разрешили скопировать папирус. Учёный только приступил к переписи текста, как прибежал запыхавшийся феллах и сообщил, что люди Брюгша идут по их следу.

Естественно, учёный не захотел быть застигнутым в такой ситуации врасплох и незаметно в спешке убрался восвояси, оставив деньги, которые у него были с собой, в качестве задатка. Дед Али припрятал всё, а позже с папируса и предметов, предложенных для продажи, была сделана фотография, но ещё много дней и недель он чувствовал за собой неотступную слежку людей из Службы древностей, из-за чего ему больше не удалось встретиться с Брестедом.

Бедняга был вынужден отказаться от своей мечты добиться любви горничной из «Уинтер Пэлис Отель». Пару лет спустя он женился на девушке из Эль-Квирны, чья семья жила в такой нищете, что отец невесты согласился принять в качестве выкупа несколько мешков проса и четверик риса.

Прошло несколько месяцев после свадьбы, когда однажды, работая на выступе скалы в окрестностях Дейр-эль-Бахри, молодой человек поскользнулся и сорвался вниз. Его принесли в дом умирающим, но перед тем, как испустить дух, он успел сообщить жене, беременной их первенцем, где он спрятал эти предметы.

Таким вот образом секрет передавался из поколения в поколение...

Хуссейни прервал его:

— Мне кажется странным, что маленькое сокровище поколениями хранилось в секрете. Полагаю, что отец твоего друга Али тоже не купался в деньгах.

— Так оно и было, доктор Хуссейни, и если бы он мог, то продал бы, как только представится такая возможность. Дело в том, что они не могли сделать этого, и в первую очередь сам Брестед остался с носом... Видите ли, некоторое время спустя после смерти этого человека дирекция Службы древностей приказала построить барак для охранников, которые должны были наблюдать за этой обширной областью, представляющей собой огромную археологическую и историческую ценность.

— Понял, — догадался Хуссейни. — Барак построили как раз на том месте, в котором дед Али закопал своё сокровище.

— Точно. Более того, со временем барак был перестроен в небольшую кирпичную казарму, то есть в капитальное и постоянное здание. Только недавно его снесли, чтобы освободить место для прокладки новой дороги. В ночь новолуния мой друг Али, следуя указаниям, оставленным его дедом и отцом, возвратил себе небольшое сокровище Дейр-эль-Бахри.

— Но ты... как тебе пришла в голову мысль обратиться именно к своему другу Али?

— Потому что по Эль-Квирне всё время ходили слухи о спрятанном сокровище и папирусе неимоверной ценности, за которым охотились как Брестед, так и Эмиль Брюгш. Я сказал об этом доктору Блейку, когда увидел, что он занимается этими тремя строками папируса Брестеда и именно из-за него решил перенести свои исследования в Эль-Квирну, в Египет.

— Ничего не скажешь, — согласился Хуссейни, — ты проделал первоклассную работу. Что же произошло потом?

— Ну, более или менее то, что вам уже известно, доктор Хуссейни. Я начал вести переговоры по приобретению всех предметов комплекта, потому что Али, как и его дед, хотел продать только все вместе, но вот запрашиваемая цена была уж больно высока...

— Сколько же? — поинтересовался Хуссейни.

— Полмиллиона долларов на счёт в швейцарском банке.

Хуссейни невольно присвистнул.

— После долгих переговоров мне удалось сбить цену до трёхсот тысяч долларов, но всё равно это была огромная куча денег. Доктору Блейку пришлось использовать всю свою кредитоспособность, чтобы добыть сто тысяч долларов наличными для задатка. Как только поступили деньги, я организовал встречу, но, когда доктор Блейк явился на место в условленное время, египетская полиция произвела налёт. Они ворвались совершенно неожиданно, как будто ожидали нас...

— А папирус?

— По правде говоря, мне неизвестно, что с ним сталось. Али удалось смыться, и, возможно, он унёс его с собой. Или же вообще не брал его с собой в этот раз: он — парень очень подозрительный и недоверчивый. Однако Али принёс другие вещи: два браслета, подвеску... очень красивые, настоящие шедевры. Они лежали на столе, когда вломилась полиция.

— Ты мне не сказал только одну вещь, — заметил Хуссейни. Селим поднял глаза и в замешательстве уставился на него, как будто почувствовал себя виноватым, что повёл себя ненадлежащим образом.

— Доктор Блейк рассказал мне, что один факт прежде всего убедил его в подлинности папируса: то, что им интересовались другие таинственные и могущественные покупатели. Ты ничего не знаешь об этом?

— Нет, доктор. Ничего...

Хуссейни приблизился к окну: на улице падал снег, и белые хлопья танцевали в воздухе, как конфетти во время карнавального шествия, но улица была пустынна, словно вымерла, и вдали, будто приглушённый зимними холодами, раздавался зов, сходный со звуком охотничьего рога: возможно, гудок какого-то судна, блуждавшего в тумане по озеру в поисках невидимого порта.

— Что ты делал потом? — внезапно задал вопрос Хуссейни.

— Я не присутствовал при вторжении полиции, потому что ждал снаружи, в автомобиле. Но у меня хватило дел и после этого, когда я увидел, что его увозят с воющими сиренами: бедный доктор Блейк...

— Как ты считаешь, где теперь папирус?

— Не знаю. Возможно, у Али или этих, других... покупателей, если правда то, что вы сказали...

— Или у египетского правительства, или у американского. Даже, может быть, у Блейка.

— У Блейка, доктор?

— Да это я так... В действительности нам не известно ничего о том, что случилось в тот день в Хан-эль-Халиле. Али сбежал, тебя там не было... Там был только доктор Блейк.

— Это правда, и, полагаю, вы не единственный, кто так подумал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Вчера я остался допоздна работать в своём кабинете в институте и видел, как доктор Олсен с ключом вошёл в кабинет, в котором работал доктор Блейк.

— У тебя есть представление о том, что он там искал?

— Не знаю, но я стал следить за ним и выяснил другую вещь: доктор Олсен — любовник бывшей жены доктора Блейка. И эта история тянется с давних пор. По моему мнению, это должно иметь какое-то значение.

— В этом я не сомневаюсь, Селим. Но теперь мы должны найти конец нити в мотке и посмотреть, каким же образом нам надо действовать. Дай мне подумать. Я вскоре свяжусь с тобой.

— Тогда я пойду, доктор Хуссейни. И спасибо за кофе.

— Мне это доставило удовольствие, Селим. Продолжай информировать меня обо всём, что ты увидишь.

Он проводил его до двери, подождал, пока автомобиль Селима не исчез в конце улицы, и затем вернулся в гостиную. Хуссейни сидел в квартире, где царила тишина, и почувствовал себя задавленным одиночеством: в этот момент в его жизни не существовало ничего такого, что могло бы пробудить в нём какое-либо чувство или переживание. У него даже пропал интерес к продолжению своей научной карьеры. Он хотел только одного: прочитать до конца папирус Брестеда.

Зазвонил мобильный телефон, и Хуссейни бросил взгляд на часы, но не шелохнулся. Телефон продолжал трезвонить, наполняя квартиру тревожным ожиданием грядущих бед. В конце концов Хуссейни жестом робота подобрал его.

— Алло, — проговорил он.

— Добрый вечер, доктор Хуссейни, — раздался чей-то голос. — Пожалуйста, просмотрите свою электронную почту. Там имеется сообщение для вас.

Хуссейни, не вымолвив ни слова, отключил телефон и остался сидеть не шелохнувшись, погруженный в размышления: когда он поднялся на ноги и направился к компьютеру, то заметил, что минул почти час.

Он вошёл в сеть и открыл ящик электронной почты. Там было сообщение, гласившее: 3 x 3 = 9.

Хуссейни выключил компьютер и уселся на пол, закурив сигарету: прибыли все три террориста. Они находились на американской земле, готовые действовать.

Телефон вновь заверещал около полуночи, когда Хуссейни уже засыпал. Он проворчал в трубку:

— Хуссейни слушает.

— Доктор Хуссейни, — отчеканил металлический голос в трубке, — для меня самые красивые города Америки — Лос-Анджелес и Нью-Йорк, но вам лучше оставаться в Чикаго, чтобы встретиться с друзьями. Именно вы знаете нужные адреса. — Идеально, без малейшего акцента выговаривающий слова голос казался каким-то стерильным.

Не оставалось никакого сомнения: они уже выбрали конечные цели. Теперь они требовали, чтобы на поле боя вышел Абу Гадж. Но Абу Гадж был мёртв. И уже давно.

А если он не был мёртв, то, возможно, следовало убить его: Абу Гадж, если он получит на то приказ, не мог возвыситься до положения судьи, выносящего приговор жизни или смерти миллионам людей, которые не сделали ему ничего плохого.

Хуссейни потушил все огни в квартире и долго размышлял в молчании: он не предусмотрел, что всё будет разворачиваться с такой хронометрически выверенной точностью, что план Абу Ахмида может действовать так же неумолимо и без помех, как механизм военной машины. Но он знал Абу Ахмида, и его терзали ужасные сомнения: насколько можно быть уверенным в том, что, когда оружие будет приведено в боевую готовность и факел поднесён к запалу, действительно ли тот ограничится использованием его только в качестве угрозы? Сможет ли он устоять перед искушением нанести смертельный удар ненавистному врагу после того, как заполучит в свои руки Иерусалим?

Хуссейни размышлял о том, как наложить на себя руки, и, лелея эту мысль, идеально представлял себе в темноте картину своего самоубийства: полицейских, которые явятся завтра, будут производить обмеры, снимать отпечатки пальцев. Видел себя самого, лежащего навзничь в луже крови (выстрел из пистолета?) или же свисающего с потолка на брючном ремне.

Хуссейни подумал об Уильяме Блейке, который бродил ощупью в фараонском подземелье, нелепым образом вырубленном в скалах Израиля. У того не было никого, кто бы мог помочь ему, пленнику неизвестных людей, лишённому возможности свободного перемещения. И ещё Хуссейни подумал о том, что если он и лишит себя жизни, то, возможно, боевая машина замедлит свой ход, но не остановится, а Уильям Блейк так и останется один-одинёшенек в этой могиле.

Он подумал о жестокости Абу Ахмида и почувствовал, как по спине у него поползли мурашки, перед глазами встали картины прошлого, которые, как ему казалось, были навсегда похоронены в самых укромных уголках его памяти: предатели, попавшие в его руки, которых этот злой гений медленно пытал сутками, чтобы их изувеченные тела познали всю бездну мучений, до последней капли испили чашу страданий. Хуссейни знал, что если он совершит предательство или недобросовестно выполнит порученные ему задания, то Абу Ахмид изобретёт для него ещё более изуверские наказания, возможно, найдёт способ поддерживать в нём жизнь в течение недель, месяцев, а возможно, даже и лет в аду нескончаемых мук.

Можно ли не повиноваться такому человеку?

Хуссейни решил, что сыграет свою роль, но сначала подготовит для себя путь побега к смерти. Он поискал номер телефона в своей записной книжке, подумал, что ещё не очень поздно, и позвонил своему врачу, доктору Кастанопулосу, попросив его назначить время посещения по срочной проблеме на следующий день, в шесть часов вечера. Получив подтверждение, Хуссейни засел за компьютер, чтобы прочитать сообщения электронной почты. Одно из них гласило: ДР115.Ю14.1.23.

В соответствии с разработанным кодом это послание гласило, что кто-то должен встретиться с ним на выезде 115 южного направления дороги имени Дэна Райана 14 января в 23 часа. То есть через день ему предстоит встретиться лицом к лицу с одним из всадников Апокалипсиса.

Хуссейни почувствовал себя смертельно усталым, но знал, что если он растянется на постели, то ему не удастся заснуть: в его мозгу и в его времени больше не было места, в котором не поселились бы кошмары.

Он включил телевизор, и на экране появились кадры специального выпуска. Голос комментатора объявил, что президент Аль-Бакри стал жертвой покушения в 17.10 13 января во время военного парада у стен Вавилона.

Это был выпуск Си-эн-эн, который показывал картину полного смятения: тысячи зрителей, устроивших столпотворение, чтобы убежать с трибун, установленных справа и слева от дороги, воинские подразделения на парадном плацу, ведущие беспорядочный огонь, как будто их атаковал невидимый враг, гигантские танки советского производства, с лязгом изменяющие направление движения и поворачивающие башни таким образом, словно они держали под прицелом нападающего врага, которого не удавалось взять на мушку.

Повсюду мигание сигнальных огней машин «скорой помощи» и полиции, а в середине на трибуне, под балдахином с национальными знамёнами, — всё забрызгано кровью. Видны были носилки, которые бегом несли к вертолёту, снижавшемуся в этот момент на середину дороги, а потом быстро набравшему высоту. Объектив другой телекамеры, которая, похоже, была установлена в господствующем положении, теперь сопровождал полёт вертолёта над золочёными куполами и минаретами мечетей Багдада.

Голос диктора взахлёб тараторил, что, согласно сообщению национального агентства печати, президент Аль-Бакри находится в критическом состоянии в реанимационном зале, но хирурги не теряют надежды спасти ему жизнь. Однако он тотчас же поправился, что это кажется маловероятным, ибо очевидцы видели вспышку взрыва в непосредственной близости от президента, а также санитаров, собиравших со ступенек клочки от его разорванного на куски тела. Наиболее возможным предположением был камикадзе, принадлежащий к оппозиции, который перенял приёмы террористов-самоубийц ХАМАСа. Никому и в голову не могла прийти мысль, что можно было подложить бомбу на трибунах, каждая пядь которых была проверена службой безопасности за несколько минут до начала церемонии.

Пока на экране мелькали кадры подборки рекламных роликов, Хуссейни опустил голову и стал размышлять, кто же скрывается за этим покушением, совершенным в столь критический для событий на Среднем Востоке момент.

Когда передача возобновилась, телекамеры взяли в кадр высокого офицера в берете танкиста, окружённого его телохранителями. Его левое плечо охватывала широкая повязка с пятнами крови; он энергично отдавал команды. Комментатор назвал его имя: генерал Таксун, возможный преемник Аль-Бакри. Человек, который может рассчитывать на уважение и поддержку элитных подразделений армии, имеющий также определённую репутацию за границей.

Хуссейни пристально следил за жёстким и решительным выражением лица генерала, его резкой манерой поведения, как будто он играл давно заученную роль, и пришёл к выводу, что за этим покушением стоит американская разведка. Для американцев генерал Таксун был именно тем человеком, с которым можно было вести переговоры.

В этот момент зазвонил телефон, и Хуссейни поднял трубку.

— Это — дело наших рук, доктор Хуссейни, — ликующе заявил металлический голос.

Глава 7


Сара Форрестолл въехала на своём вездеходе на вершину холма, примыкавшего к лагерю, заглушила двигатель и накатом спустилась почти до автостоянки. Она вышла из машины, чтобы подтолкнуть её на своё место рядом с другими автомобилями, затем испустила глубокий вздох и осмотрелась вокруг. Здесь царили спокойствие и тишина, а вагончики можно было различить в темноте лишь из-за слабого сияния луны, которое освещало меловую пыль равнины. Внезапно девушка заметила отблеск света на одном из холмов, окружавших лагерь с западной стороны, и спряталась за автомобилем. Вскоре она услышала шум внедорожника, на котором покинул лагерь Мэддокс.

Машина остановилась на небольшом расстоянии от её укрытия, Мэддокс вылез и обменялся несколькими словами с сопровождавшими его людьми: все они были в маскировочной форме и вооружены автоматами.

Сара услышала, как новоприбывшие вполголоса разговаривают между собой, потом увидела, как военные сели обратно в свой внедорожник и укатили в южном направлении. Она немного выждала, пока Мэддокс вернётся в своё жилище, и затем стрелой понеслась к своему вагончику, вставила ключ в скважину и отворила дверь, но, когда она собиралась войти внутрь, чья-то рука легла поперёк дверного проёма.

— Уилл, — задыхаясь, выпалила она. — Ты напугал меня.

— А ты меня, — отпарировал Блейк. — Ради чего ты поехала глубокой ночью в пустыню? Ты не могла вернуться ещё позже?

— Послушай, давай зайдём внутрь, — сказала девушка. — Здесь не место разговаривать о всякой чепухе в два часа ночи.

— Как хочешь, — пожал плечами Блейк; Сара тем временем зажгла газовый светильник, установила его на минимальную мощность и занавесила окна. — Но я считаю, что ты должна объясниться.

— Почему? — удивилась девушка.

— Потому что я влюбился в тебя, и ты знаешь это, даёшь мне понять, что тебе это отнюдь не неприятно, но втравливаешь меня в паршивую историю. Ты держишь меня в неведении, хотя знаешь, что я отчаянно нуждаюсь в помощи со всех точек зрения. Я не знаю, каким образом тебе это ещё объяснить.

Сара повернулась к нему, и по её взгляду Блейк мог понять, что его слова не оставили её равнодушной.

— Ты прекрасно всё объяснил. Но ты не прав: я рисковала, чтобы получить нужную тебе информацию. Не моя вина, что мне не повезло.

— Определённо это твоя вина, — возразил Блейк. — Я скопировал твой исходный файл и проверил его на моём компьютере. Координаты там есть, и они относятся к некой местности в пустыне Негев в Израиле. Мы находимся приблизительно в сорока милях к югу от Митцпе-Рамона и примерно в пятнадцати милях от египетской границы. И ты это знала. Кроме того, повторяю, что это за затея отправиться на прогулку в такой поздний час на вездеходе? Полагаю, ты поехала за Мэддоксом и его людьми, но почему и для кого?

Сара устало опустилась на стул и глубоко вздохнула.

— Ты действительно любишь меня? — спросила она, пристально глядя ему прямо в глаза. — И что ты теперь ожидаешь от меня после того, как высказался на эту тему?

— Ну... начать с того, что я не знаю, кто ты, чёрт возьми, есть, какого хрена делаешь в этой дыре и на какого лешего работаешь...

— А тебе какое дело до этого? — оборвала его девушка. Она поднялась со стула и подошла к Блейку настолько близко, что на мгновение он ощутил её аромат, смешанный с запахом потной кожи, прежде чем Сара поцеловала его, прильнув к нему с неистовой и неукротимой силой.

Блейк почувствовал вспышку жара, разрастающуюся в его груди и помутившую его разум: он забыл, насколько буйным может быть желание женского тела, какую силу имеет благоухание, таящееся между грудями прекрасной женщины.

Археолог попытался сохранить трезвость ума.

— Сара, почему ты солгала мне? — пробормотал он, слегка отстраняясь от неё, но не прекращая смотреть ей прямо в глаза. Атмосфера была напряжённой, вагончик, казалось, вдруг начал стремительно уменьшаться с каждым мгновением, словно противоположные стены тянуло друг к другу, заключая мужчину и женщину во всё более тесное пространство, всё более насыщенное их чувствами и желаниями.

Сара сбросила прямо перед ним блузку и покрытые пылью брюки, спешно выпалив:

— Мне нужно принять душ. Пожалуйста, не уходи.

Блейк остался один среди небольшого помещения, заваленного документацией, книгами, одеждой, развешанной в пластиковых мешках, ему оставалось только прислушиваться к шуршанию душевых струй в небольшой кабинке с запотевшими стенками и ощущать всё усиливающееся биение своего сердца. Думая о минуте, когда журчание внезапно прекратится, он ощутил внутреннюю дрожь: последний раз он занимался любовью с Джуди шесть месяцев назад. Целый век. А Джуди всё ещё жила в его душе, с цветом её глаз, запахом волос, грацией движений.

Его мысли перескочили на могилу в сердце пустыни за горой-сфинксом и горой-пирамидой, на загадку фараона, похороненного на невероятном расстоянии от Долины царей. Он думал о том месте, где природа и случай воспроизвели самые величественные строения нильской земли, хотя в этот момент обезумевшие удары сердца изгоняли из его ума любую мысль; голос этого человека, погребённого тысячелетиями и забвением в пустынном уголке одной из самых засушливых пустынь, не мог преодолеть силу зова, просачивавшегося через завесу из пара.

Внезапно девушка появилась перед ним обнажённой, и только тогда до него дошло, что журчание душа прекратилось.

Её руки, с которых ещё капала вода, медленно раздели его и затем ощупью прошлись по его телу и лицу, словно овладевая собственностью, которую она давно вожделела.

Блейк отнёс её на постель и обнял в неукротимом исступлении, ласкал с невероятной страстью, целуя её всё более пылко, освобождая душу от воспоминаний и боли, в то время как её лоно принимало его со всё возрастающей, жадной и захватывающей чувственностью. И когда он оторвал взгляд от её тела, чтобы запечатлеть его в своей памяти, то увидел её преображённой от наслаждения, становящейся всё более красивой, излучающей таинственное сияние, мягкую и угасающую негу.

Он продолжал любоваться ею и после того, как Сара лежала опустошённая, с членами, расслабленными в истоме, предшествующей сну; внезапно он встряхнулся, словно очнулся ото сна.

— А теперь ответь мне, — умоляюще прошептал он, — пожалуйста.

Сара, в свою очередь, взглянула на него, приподнялась, усаживаясь на постели, и протянула ему руку.

— Не сейчас, Уилл, — коротко, но твёрдо произнесла она, — и не здесь.


Доктор Хуссейни погасил все огни в квартире, включил телефонный автоответчик, затем взял маленькую чёрную коробочку и положил её во внутренний карман пиджака. Он вышел на улицу и направился к автомобилю, припаркованному чуть поодаль у тротуара. По дороге ему повстречался коллега, доктор Шеридан, доцент, который вывел на прогулку собаку и поприветствовал его кивком головы. Наверняка коллега задал бы ему вопрос, куда это он направляется в такой час и в такой холод, и, конечно, получил бы обыденную, но не без ехидной окраски отговорку.

Он запустил двигатель и отъехал, направившись вскоре по широкому бульвару вдоль озерка на территории выставки, светящегося под фонарями, которые отбрасывали на лёд зеленоватый ореол. По правую руку остались позади остроконечные шпили университетского колледжа, одетые снегом, а затем башня часовни.

Это был захватывающий и в то же время призрачный вид, к которому он пока ещё не привык, и Хуссейни вспомнил, как впервые переступил порог часовни и увидел, что помещение лишено какого бы то ни было признака, по которому его можно было бы отнести к определённой религиозной конфессии. Это могла бы быть даже и мечеть. «Вот какова она, Америка, — подумал Хуссейни. — Она даже не смогла выбрать себе определённую веру, а в результате выбором стало отсутствие веры». Через некоторое время он выехал на магистраль имени Дэна Райана, почти пустую, и выбрал полосу, идущую в южном направлении. Доктор Хуссейни обогнал полицейский автомобиль, который медленно патрулировал автостраду, и смог различить фигуру цветного полицейского, сидевшего за рулём.

Он следовал за автоцистерной, сверкающей никелем и разноцветными лампочками до съезда 111а, затем переехал на правую полосу. Немного впереди себя доктор Хуссейни заметил автофургон марки «понтиак» с номерами штата Индиана, который ровно двигался со скоростью сорок миль. Он подумал, что это должен быть его человек.

Хуссейни увидел, как фургон свернул на выезд 115а без пяти минут одиннадцать и заехал на стоянку у магазина вин, после чего утвердился в своей догадке.

Он сделал глубокий вдох и остановился рядом, оставив габаритные огни. Человек вышел из автомобиля и на несколько секунд неподвижно замер в центре пустынной стоянки. На нём были джинсы, кроссовки для бега рысцой и куртка с поднятым воротником. На голове красовался берёт болельщика «Чикаго Буллз».

Хуссейни показалось, что новоприбывший огляделся, чтобы удостовериться, что находится в нужном месте, и увидел, что он опускает что-то на своё лицо... подшлемник. Быстрым и лёгким шагом незнакомец приблизился к автомобилю, открыл дверцу и забрался внутрь.

— Салям алейкум, Абу Гадж, — сказал он, усаживаясь. — Я — номер один из группы два и принёс тебе привет от Абу Ахмида. Извини, что замаскировался до неузнаваемости, но это — необходимая мера предосторожности, которой нам приказано придерживаться. Только Абу Ахмад видел нас в лицо и в состоянии узнать нас.

Именно ему принадлежал металлический голос, который говорил по телефону. Хуссейни рассмотрел его: у незнакомца была манера поведения, голос и осанка молодого человека, возможно, немногим старше двадцати пяти лет, крепкое телосложение, длинные и сильные руки. Он обратил внимание на его движения, когда тот подходил к автомобилю и открывал дверцу: непринуждённые, плавные, уверенные, но осмотрительные, — и на взгляд, который поблескивал в тени подшлемника, казавшийся безразличным, но, напротив, сосредоточенный на слежении за окружающей его средой. Этот мужчина явно был военной машиной, необычайно надёжной и точной.

— Я имею честь, — продолжил он, — действовать под руководством великого Абу Гаджа. Твои подвиги всё ещё служат предметом восхищения во всех странах ислама, и ты являешься образцом для подражания для любого воина джихада.

Хуссейни не спешил с ответом, а ожидал, что пришелец скажет дальше.

— Наша операция близка к завершению. Три осла, купленные на рынке Самарканда, должны прибыть к месту назначения. Один из них находился в автоцистерне, которая ехала впереди тебя на автостраде, помнишь?

— Помню, — подтвердил Хуссейни.

— Послушай меня, Абу Гадж, — с жаром продолжил собеседник, — группа один будет в месте назначения через двое суток, группа три — через трое суток, группа два... уже на позиции. Три осла могут быть осёдланы в любой момент.

Хуссейни подумал, что его страхи становятся всё более обоснованными: «оседлать ослов» было, по-видимому, закодированным выражением для обозначения сборки взрывных устройств, и использование этого языка также и в столь секретном разговоре явно было предписано страхом перед подслушиванием. Или же являлось следствием стиля цветистого восточного языка...

— Абу Ахмид приказал передать тебе, что ты должен послать сообщение через двадцать четыре часа после того, как последний осёл будет загнан в своё стойло.

«Общим счётом четверо суток», — сверкнуло в мозгу у Хуссейни. Скорость изменения ситуации возрастала с неумолимой быстротой. Мания величия Абу Ахмида достигала своей абсолютной точки. Однако ему всё ещё не удавалось понять, почему старик выбрал именно его и в первую очередь почему Абу Ахмид был так уверен, что он выполнит то, что от него потребуется сделать. Хуссейни опустил стекло и повернулся к молодому человеку, сидевшему подле него.

— Тебе не помешает, если я закурю? — спросил он, опуская ладонь на пачку сигарет.

— Нет, — ответил тот. — Но это губительно, во-первых, для тебя, не говоря уже о том, что вредит окружающим.

Хуссейни покачал головой.

— Невероятно, — протянул он, — ты рассуждаешь как американец.

— Я и должен, — не моргнув глазом отпарировал его собеседник.

Хуссейни откинулся на спинку сиденья, сделал длинную затяжку дыма и выпустил его из окна вместе с облачком пара.

— Что ещё сказал тебе Абу Ахмид?

Молодой человек странным образом не повернулся к нему, а засунул руку во внутренний карман куртки, вытащив конверт.

— Он попросил передать тебе это и спросить, узнаешь ли ты его.

Хуссейни стряхнул с себя странное оцепенение, охватившее его, и протянул руку за конвертом. Это было нечто неожиданное.

Он открыл его: в конверте находились три фотографии, на которых был изображён один и тот же человек в детстве, отрочестве и юности.

Молодой человек продолжал созерцать ночную мглу перед собой. Он ещё раз механически повторил:

— Абу Ахмид спрашивает, узнаешь ли ты его.

Хуссейни продолжал рассматривать фотографии в молчании, вначале ничего не понимая, а потом, как будто его поразило ударом тока, со смятенным выражением и просветлевшими глазами пролепетал:

— Это мог бы быть... но... это невозможно... Мог бы быть... мой сын? Разве не так? Это мой сын?

— Это так, Абу Гадж. Абу Ахмид говорит, что это твой сын.

— Где он? — Хуссейни опустил голову, в то время как слёзы непроизвольно полились по его щекам.

— Мне это неизвестно.

Хуссейни кончиками пальцев ласкал личико ребёнка, которого он столько лет считал погибшим. По приказу Абу Ахмида ему много лет назад принесли маленький гроб с не поддающимися опознанию останками ребёнка, которого разорвало гранатой при обстреле лагеря беженцев. Он был таким, каким его изображали эти фотографии; таким, каким он представлял его каждый раз, когда пытался мечтать, каким он стал бы подростком, юношей, если бы только человеческая жестокость позволила ему вырасти. А Абу Ахмид все эти годы прятал его, держал в тайне, чтобы однажды использовать в качестве заложника... Вот сегодня и настал этот день для того, чтобы вынудить его, Омара-аль-Хуссейни, беспрекословно повиноваться. И вот почему Абу Ахмид был так уверен в том, что его приказы будут исполнены...

Теперь, имея своего сына во власти наиболее циничного и безжалостного человека, которого он когда-либо знал, даже самоубийство не могло стать способом побега... Хуссейни угодил в ловушку.

— Абу Ахмид говорит, что у мальчика всё в порядке и не надо волноваться.

В холодном автомобиле воцарилась гробовая тишина. Некоторое время спустя молодой человек поинтересовался:

— Разве ты не доволен, Абу Гадж? — И его не окрашенные чувствами слова прозвучали так, как будто были произнесены тоном жестокой насмешки.

Хуссейни утёр слёзы тыльной стороной руки и вернул фотографии.

— Абу Ахмид сказал, что ты можешь оставить их у себя, — пояснил молодой человек.

— Мне нет в этом нужды, — хрипло промолвил Хуссейни. — Его лицо навсегда запечатлелось в моей памяти.

Собеседник взял конверт и наконец повернулся к нему. Хуссейни мог теперь на мгновение заглянуть ему прямо в лицо, но встретился только с неподвижным ледяным блеском.

— Возможно, ты растревожился, но, поверь мне, это бесконечно лучше пустоты, ничего. Я скорее всего погибну, но у меня нет ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестёр. Нет даже друзей... Никто не будет оплакивать меня. Окажется так, как будто я никогда не существовал. Прощай, Абу Гадж.

Молодой человек направился к своему автомобилю, и, когда он уехал, Хуссейни надолго вперился взглядом в оставленные им следы на снегу, как будто они принадлежали какому-то призрачному существу. Затем запустил двигатель и уехал.


Уильям Блейк медленно спустился в подземелье, подождал, пока Сара также ступила на его дно, затем зажёг свет и направился к той точке, в которой он начал разгребать завал, освобождая деревянную панель.

— Здесь сокрыта тайна этой могилы, — объяснил он, повернувшись к Саре. — Но прежде чем я продолжу, ответь на мои вопросы: здесь нас никто не услышит, у Салливэна в ушах только шум генератора и лебёдки.

Сара оперлась спиной о стену и ничего не сказала.

— Ты знаешь, что мы в Израиле, и ничего мне не сказала; ты также знаешь, что Мэддокс занимается не только геологоразведкой полезных ископаемых. С ним этой ночью были двое вооружённых людей в маскировочной форме, когда вы вернулись, и ты следила за ними на своём вездеходе до этого момента.

— То, что я скрывала от тебя до сих пор, делалось для твоего же блага: знание того, где ты находишься, возбудило бы опасное любопытство...

— Тогда я не пошёл бы ложным путём. Я считал, что пребываю в Египте.

— Египет находится на расстоянии всего нескольких миль к востоку...

— Египет, который имею в виду я, располагается на Ниле.

— А узнать то, чем занимается Мэддокс, было бы для тебя ещё опаснее.

— Для меня значение имеет не это. Но теперь я хочу узнать это, и узнать от тебя. Мы были вместе в постели: ты не считаешь, что это достаточный повод?

— Нет. Я так не считаю и продолжаю думать, что ты не должен быть замешан во всём этом. Уже есть одна загадка для выяснения, тебе должно хватить этого.

Блейк уставился на неё непреклонным взглядом. Атмосфера внутри мавзолея начала нагреваться, становясь насыщенной и тяжёлой.

— Если ты не ответишь на мои вопросы, то я скажу Мэддоксу, что этой ночью ты шпионила за ним, а вчера вошла в его кабинет и скопировала файлы с компьютера.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю и могу доказать это, тем более что имею копию исходного файла, который украла ты. И уверяю, что тебе не стоит рисковать. Я не блефую.

— Ты — сукин сын!

— И это ещё не всё, я способен и на большее.

Сара приблизилась к нему:

— Ты действительно веришь, что можешь испугать меня этими угрозами? Тогда я скажу тебе такую вещь: в этом лагере на твоей стороне одна я. Если твоё присутствие по какой-либо причине станет обременительным, никто не остановится перед тем, чтобы убрать тебя с дороги и похоронить под какой-нибудь кучей песка и камней. Мэддокс не будет колебаться ни минуты, а Поллэк с удовольствием поможет ему.

— Я примерно так и представлял, но у меня не было выбора.

— Ну, выбор-то у тебя был. Ты мог остаться в Чикаго и сменить профессию... но что толку говорить об этом сейчас, когда ситуация осложняется с каждым днём: если тебя интересует именно это, то правительство запланировало секретную операцию и в качестве базы для неё решило использовать один из лагерей «Уоррен майнинг корпорейшн». Ещё и потому, что Алан Мэддокс перед тем, как стать менеджером «Уоррен майнинг корпорейшн», в прошлом работал на правительство. Теперь операция провалилась, хотя, скажем так, волей случая результат был всё равно получен. Однако это вызвало глубокую обиду у израильской разведки, которая жизненно необходима для американского правительства на этой территории и которая оставалась в неведении обо всём. Тем не менее в данный момент никто никому больше не доверяет, более того, идея Мэддокса привлечь тебя к этим раскопкам пришлась не ко двору, стала неуместной...

— Но почему Мэддокс притащил меня сюда? Правда ли, что у компании финансовые проблемы, или ты всё выдумала?

— Это была нелепая прихоть Мэддокса вкупе с его маниакальным пристрастием к египтологии. Всё-таки я догадалась, в чём тут дело: Мэддоксу определённо было гарантировано крупное вознаграждение со стороны правительства, вознаграждение, которое, однако, он должен был сдать в кассу компании, дабы спасти её от банкротства. Когда он обнаружил это треклятое захоронение, то решил сразу убить двух зайцев и лично прикарманить стоимость этих сокровищ, возможно, поделив её на более или менее равные части с Салливэном и Гордоном. Предполагаю, что они сделали предложение и тебе.

— Так оно и было. Но я не стал связываться.

— Проблема в том, что общая ситуация в этом регионе мира стремительно ухудшается, и нам грозят большие неприятности. Времени на твои досужие выдумки больше не остаётся. Если хочешь совет, то убери этот завал, заставив рабочих трудиться круглые сутки, составь каталог предметов и убирайся отсюда подобру-поздорову, если тебе это удастся. Когда вся эта история закончится, я найду тебя, и мы сможем провести вместе несколько более спокойных минут. И возможно, лучше узнать друг друга... кто знает. Любопытство ещё не оставило меня.

Блейк хранил молчание, глядя ей в глаза, пытаясь держать под контролем чувства, страхи, беспокойство, которые пробудили эти слова. Потом опустил голову и произнёс:

— Спасибо.

Египтолог вернулся к отверстию в потолке и дал сигнал Салливэну запускать рабочих и доставить вниз бадью.

Блейк начал руководить разбором завала, насилуя собственную совесть учёного, и каждый раз, когда он видел кусочек дерева от панели, захваченный лопатой рабочих и брошенный в бадью, привязанную к тросу, то ему становилось дурно, но у него не оставалось иного выбора. Если бы он до конца расчищал панель щёточкой и мастерком, то это заняло бы недели, но Блейк отдавал себе отчёт в том, что теперь счёт идёт на часы.

Он уделил завтраку только полчаса и поднялся на поверхность с Сарой, где уселся в тень под навесом, чтобы съесть бутерброд с курицей и выпить пива.

Когда египтолог собрался вновь спуститься под землю, то увидел облако пыли, приближающееся со стороны лагеря; немного позже он различил одно из транспортных средств горнодобывающей компании, вскоре затормозившее около их площадки. Дверца открылась, и появился Алан Мэддокс.

— Какой сюрприз, — поразился Блейк. — Чему я обязан удовольствием лицезреть вас на моей площадке?

— Привет, Сара, — изрёк Мэддокс при виде девушки, сидевшей чуть поодаль. Затем добавил, обращаясь к Блейку: — Есть новости: получен ответ по радиоуглеродному анализу образцов, который мы заказывали. Он влетел нам в кругленькую сумму, но его сделали очень быстро. Думал доставить вам удовольствие, привезя его лично и без промедления.

— Чрезвычайно благодарен вам, — захлебнулся от возбуждения Блейк, не скрывая обуревавших его эмоций. — Можно взглянуть на него?

— Именно для этого я и приехал, — пояснил Мэддокс, протягивая ему нераспечатанный конверт.

Египтолог вскрыл его, поспешно извлёк листок и прочитал результат:


«Образцы дерева: середина XIII века до новой эры ± 50 лет.

Образцы кожи: начало VI века до новой эры ± 30 лет».


Мэддокс уставился на него тревожным взглядом, ожидая ответа:

— Итак? Какие новости?

Блейк покачал головой:

— Результат исключительно точный, но я не могу понять...

— Почему? Что это означает?

— Все составляющие элементы, которые я учитывал до сих пор, привели меня к выводу датировать это погребение двенадцатым-тринадцатым веком до новой эры. Это подтверждается результатами анализа деревянной панели, но распад радиоактивного углерода кожи даёт мне датирование началом шестого... Не могу понять...

— Да просто кто-то проник в могилу за шесть веков до рождения Христа, возможно, с целью ограбления, что же тут удивительного?

— Как раз по этому поводу: захоронение не разграблено. Зачем вошёл сюда таинственный посетитель?

Мэддокс некоторое время хранил молчание, как будто сам предавался размышлениям.

— Не хотите ли выпить чего-нибудь? — предложил Блейк. — Есть вода и апельсиновый сок; они должны быть ещё прохладными.

— Нет, спасибо, я уже пил. Скажите мне, Блейк, сколько времени вам потребуется, чтобы завершить ликвидацию завала?

— Немного... — многообещающе заверил его Блейк. — Возможно, это будет готово к завтрашнему вечеру.

— И после этого вы вскроете саркофаг?

Блейк утвердительно кивнул.

— Я хотел бы присутствовать в этот момент. Пошлите за мной, Блейк, я хочу быть там, внизу, с вами, когда вы поднимете эту чёртову крышку.

— Не беспокойтесь, мистер Мэддокс. Спасибо за визит. А сейчас ничего не поделаешь, мне надо вернуться к работе.

Мэддокс обменялся несколькими словами с Салливэном, попрощался с Сарой, затем сел в машину и отбыл. Блейк опустился в подземелье и вновь принялся за работу.

Немного позже к нему присоединилась Сара.

— Ты действительно намерен открыть саркофаг завтра вечером?

— Очень возможно.

— И каким образом ты собираешься это сделать?

— Плита крышки выступает примерно на десяток сантиметров по всей окружности. Будет достаточно четырёх балок и четырёх гидравлических домкратов. С помощью ещё двух балок мы сдвинем крышку вниз, пока она не упрётся в землю. Как ты думаешь, найдётся что-то подобное в лагере?

— Я займусь этим сегодня же вечером. В худшем случае используем домкраты джипов: этого должно быть достаточно.

Теперь рабочие освободили большую часть деревянной панели, и постепенно, по мере того как они продолжали убирать завал, на восточной стороне подземелья появилось нечто вроде перемычки, из-под которой продолжал сходить вниз сыпучий материал.

Блейк подошёл поближе и направил луч электрического фонарика в сторону перемычки.

— Что это? — с нескрываемым любопытством спросила Сара.

Блейк осмотрел перемычку, затем часть обнажившейся деревянной панели, внезапно им вновь овладело какое-то странное возбуждение.

— Возможно, они там есть, — воскликнул он. — Дай-ка мне рулетку.

Сара вынула рулетку из корзины с инструментом и подала ему. Блейк вскарабкался по куче обломков, соскользнув вниз несколько раз, пока не ухитрился добраться до перемычки и измерить её. Затем спустился на пол и измерил ширину панели.

— Я так и знал, — торжествующе заявил он. — Всё точно так, как я и думал. Эта панель была в вертикальном положении и закрывала это отверстие. Затем в какой-то момент кто-то повалил её, чтобы перекрыть вход в это захоронение.

— Я тоже так думаю. И полагаю, что когда мы уберём панель-заслонку, то найдём и подпорки.

Египтолог попросил рабочих постараться как можно меньше повредить панель при уборке обломков, потом сам взял в руки лопату и начал копать со стороны саркофага, в то время как рабочие продолжали убирать завал со стороны панели. Теперь они столкнулись с более лёгким материалом, в основном с песком, смешанным с камешками более мелких размеров, типа кукурузного семени, и уборка продвигалась быстрее, чем ожидалось ранее. Сару, в свою очередь, охватило странное волнение, она больше не могла оставаться безучастным наблюдателем, наполняла корзины и опорожняла их в бадью, проявляя завидную физическую выносливость. Лёгкая хлопчатобумажная кофточка, пропитанная потом, прилипла к коже, подчёркивая её формы, а влажная загорелая кожа в полутьме подземелья светилась, как патина на античной статуе.

Оба повязали на рот платки, чтобы защититься от густой пыли, которую движения четырёх человек вздымали от кучи обломков, а вытяжное устройство не успевало эвакуировать.

Внезапно Блейк остановился, вынул из корзины с инструментом веничек и кисть и начал удалять пыль, скопившуюся на поверхности саркофага.

— В чём дело? — удивилась Сара.

— На камне саркофага что-то высечено... до самого основания.

Сара предоставила двум рабочим завершать уборку и опустилась на колени возле Блейка.

— Включи фонарь и освети мне всю площадь с высеченными знаками, — распорядился он, продолжая очищать известковую поверхность сначала веничком из сорго, а затем кистью из щетины. Сара сделала, как он просил, и стала наблюдать за своим компаньоном, водившим пальцами по канавкам, высеченным в камне. Свет контрастно выделил на камне линию иероглифов, сохранившую следы красок, использованных писцом: цвета охры, индиго, чёрной, жёлтой.

— Что это означает? — полюбопытствовала Сара.

— Ничего, — разочаровал её Блейк. — Не имеет никакого смысла.

— Как это так? — поразилась девушка.

— Мне надо видеть всю надпись. Я не могу определить полный смысл, пока мы не дойдём до пола. Вернёмся к нашей работе.

Блейк взял лопату в руки, и ему удалось прокопать свободный канал между завалом и стенкой саркофага, достаточно широкий, чтобы можно было двигаться относительно беспрепятственно. Затем египтолог вновь принялся за очистку поверхности, чтобы освободить надпись.

Когда он закончил очистку, то сразу отдал себе отчёт в том, что камнерез должен был быть тем же самым, который высек остальные надписи в погребении, тем же самым писцом, который составил папирус Брестеда.

Египтолог принялся читать, а Сара следила за его реакцией по мере того, как его глаза пробегали по строчкам надписи сверху вниз. Когда он окончил, то приблизился к ней: на лице у него читалось недоумение, почти растерянность, как будто этот текст вверг его ум в полное смятение. Сара положила ему руку на плечо и пристально посмотрела прямо в глаза:

— В чём дело, Уилл, что гласит эта надпись?

Блейк покачал головой:

— Не могу сказать ничего определённого... Если верно то, что я думаю, то это будет такое огромное событие...

— Так о чём идёт речь? Скажи же мне, о чём идёт речь?!

Рабочие обратили внимание на возбуждённый тон девушки и повернулись к ней, перестав перелопачивать обломки. Блейк знаком попросил её прекратить упорствовать. Он только промолвил:

— Сделай пару фотографий, пока я буду копировать текст. Я должен обрести полную уверенность... должен убедиться... Всё не так просто. Никто не застрахован от ошибок... Мы поговорим об этом позже. Теперь же помоги мне.

Сара не стала упорствовать, взяла фотоаппарат и сделала несколько фотографий надписи, в то время как Блейк, сидя на полу, с большим тщанием копировал текст на листок для набросков, закреплённый на деревянной дощечке.

Рабочие тем временем почти освободили деревянную панель от мусора, и теперь внизу восточной стенки мавзолея были видны перемычка и два косяка, которые обрамляли проём, расположенный несколько ниже уровня деревянной панели.

— Очистите панель полностью и сгребите остатки завала к саркофагу, — распорядился Блейк. — Ещё пара часов, и вы справитесь с этим. Если закончите к вечеру, то гарантирую вам хорошее вознаграждение со стороны мистера Мэддокса.

Рабочие согласно кивнули головами, и Блейк начал копаться в том месте, где он раньше натолкнулся на скелеты. Там были голые кости четверых взрослых, весьма возможно, мужского пола. Вокруг учёный обнаружил следы битума и серы, веществ, с помощью которых были сожжены тела. Египтолог сложил кости в ящик и поставил его в угол подземелья. Когда он покончил с этим, то сделал знак Саре выбираться на поверхность. Оба встали в бадью и поднялись наверх с помощью лебёдки.

— Как идут дела? — поинтересовался Салливэн.

— Хорошо, — сообщил Блейк. — Если всё будет продвигаться так, как оно и должно, то завал будет убран ещё до вечера. Увидимся немного позже, Салливэн. Продолжайте, а мы ненадолго отлучимся.

— Прекрасно, — воодушевился Салливэн и вновь опустил бадью в подземелье. — Но не уходите слишком далеко и не забывайте о расщелинах, змеях и скорпионах.

— Не беспокойся, Салливэн, — заверила его Сара, — я позабочусь о нём.

Блейк отпил из термоса немного холодной воды и затем двинулся к возвышенности, которая вздымалась к востоку на небольшом расстоянии от площадки. Солнце опустилось очень низко над горизонтом и удлиняло тени в направлении подножия холма до неправдоподобной длины.

Блейк вышагивал так стремительно, как будто спешил не опоздать на назначенную в условленном месте встречу.

— Куда мы так спешим? — запротестовала Сара.

— Потому что я хочу подняться туда до захода солнца, а это вопрос всего нескольких минут.

— Ничего не понимаю, — запыхавшись, твердила Сара, стараясь не отставать от него. — Что мы там потеряли? И что такого необычного ты прочёл в этой надписи?

— Я уже сказал тебе, — отмахнулся от неё Блейк, — у меня нет уверенности. Иероглифы могут быть истолкованы по-разному. Мне требуется найти подтверждения, другие элементы, прежде чем прийти к окончательному заключению. И прежде всего я должен вскрыть эту усыпальницу...

Теперь они поднимались по склону, задыхаясь, в то время как свет ослабевал почти с каждым шагом, а небо у них над головой приобретало всё более глубокий оттенок синего цвета.

Наконец они взобрались на вершину, и Блейк обернулся назад, чтобы обозреть равнину, где в полном одиночестве расположилась машина Салливэна и его приспособления.

— Что ты ищешь? — не унималась Сара.

— Ты ничего не видишь? — спросил Блейк, внимательно оглядывая землю внизу.

— Нет, — упрямо покачала головой Сара. — Ничего, кроме джипа Салливэна, нашей машины и оборудования.

— Увеличь обзор, — посоветовал ей Блейк с загадочным выражением лица. — Действительно ничего не видишь?

Взгляд Сары бродил по пустынной равнине.

— Нет, только камни.

— Верно, — подтвердил Блейк, — камни. Но если ты посмотришь получше, то увидишь линии, образующие нечто вроде периметра. А захоронение находится более или менее в центре этого прямоугольника...

Сара начала рассматривать равнину более внимательно и, хотя солнце уже почти полностью спряталось за горизонтом, заметила четыре камня по углам большого прямоугольника и линии между ними, почти чётко очерчивающие наружные границы геометрической фигуры.

В этот момент ночная хищная птица покинула своё гнездо на отдалённом пике впадины Митцпе и взмыла в центр неба, чтобы стать полноправной властительницей ночи.

— Ты знал об этих знаках на земле? — полюбопытствовала Сара.

— Здесь повсюду знаки: на земле, на скалах. Есть наскальные изображения, выложенные рядами камни, язык, остававшийся немым до этого момента. Я зарисовал большое количество их в те минуты, которые оставались свободными от раскопок... Теперь пробил час вернуть им значение... Скажи, у тебя есть Библия в твоём вагончике?

— Библия?

— Ну да.

— Я не очень религиозна, Уилл. Боюсь, что никакой Библии нет... Но возможно, она есть у Поллэка: хоть он и старая свинья, но святоша, если я правильно поняла.

— Попроси её у него, она мне нужна. Я потом всё объясню. А теперь пошли, спустимся и посмотрим, как продвигается работа...

Они подошли к Салливэну, который в этот момент опорожнял бадью.

— Похоже на то, что рабочие заканчивают свою работу, — с видимым удовлетворением отчитался он, — бадья наполовину пуста.

— Я спущусь, — деловито произнёс Блейк.

Он спустился с помощью лебёдки и удостоверился, что завал теперь почти полностью убран: рабочие очищали панель вениками. Их бороды и лица были белыми от невидимой пыли, которая плавала в неподвижном воздухе.

— Когда закончите, — распорядился он, — отключите вытяжное устройство, но не снимайте ткань с лица: в воздухе слишком много пыли.

Египтолог поднялся в бадье на поверхность и сел в машину вместе с Сарой, пока Салливэн укладывал инструмент и прицеплял трос к плите, чтобы уложить её на вход в подземелье.

Сара гнала вездеход по дороге, освещённой последними лучами заката, а Блейк тем временем просматривал листы, на которые он скопировал надпись, высеченную на саркофаге.

— Ты всё-таки не хочешь сказать мне, что же высечено на этом камне? — внезапно выпалила девушка.

— Сара, это не вопрос того, сказать или не сказать. Видишь ли, язык иероглифов является системой, в которой большая часть знаков имеет целый ряд значений в зависимости от положения, которое они занимают во фразе или общем контексте...

— Врёшь. Я видела, что ты смутился... не мог скрыть этого от меня. Это значит, что твой ум уловил значение. Да или нет?

— Да... — нехотя выдавил из себя Блейк. — Но этого ещё недостаточно, чтобы сделать заключение: дай мне ещё сегодняшнюю ночь и завтрашний день. Я обещаю, что ты первая узнаешь это.

Вездеход мчался теперь по южному берегу высохшего русла реки и начал спускаться в само неровное русло, загромождённое гигантскими камнями. Вдали поблескивали огоньки лагеря. Вскоре будут звать на ужин.

Как только они прибыли на стоянку, Блейк выбрался из машины.

— Ты и этой ночью собираешься путешествовать? — поинтересовался он, повернувшись к Саре.

— Не знаю, зависит от того...

— Найди мне, пожалуйста, ту Библию.

— Сделаю всё возможное и невозможное, если это необходимо.

Она улыбнулась ему, закинула рюкзак за спину и ушла к своему вагончику. Блейк, напротив, уселся на валун и закурил сигарету. Сколько времени минуло с той морозной ночи в Чикаго? Ему казалось — вечность, а на самом деле немногим более двух недель. Кто знает, что подумала Джуди, больше не видя его, не разговаривая с ним по телефону... Ему нравилась мысль о своём внезапном исчезновении из её жизни. Она, конечно же, ожидала, что он позвонит ей, пришлёт какое-нибудь сообщение, станет выискивать предлоги, чтобы хоть одним глазком взглянуть на неё.

А Сара? Насколько Блейк мог предположить, она исчезнет, как только выполнит своё задание, а ему придётся вновь погрязнуть в трудностях жизни на дне, куда он стремительно падал, если только его вообще не уберут с дороги... Но даже если это и будет так, то по меньшей мере он пережил наиболее напряжённый период своей жизни и, возможно, жизни других людей, которые промелькнули на земле, не оставив по себе следа, как будто никогда не существовали. Ещё до вечера следующего дня учёный должен столкнуться лицом к лицу с самой большой загадкой в истории человечества, он был уверен в этом, и в первый раз увидеть лик фараона пустыни.

Он ещё немного помедлил, наслаждаясь дневным теплом, исходившим от скал, затем поднялся и направился в своё жилище.

Как только он захлопнул дверь, то сразу включил радиоприёмник, стоявший на прикроватной тумбочке, увеличил громкость и отправился под душ. Был час последних известий, и приёмник поймал кипрское вещание на английском языке. Голос диктора был возбуждённым, той — окрашен осознанием надвигающейся угрозы событий чрезвычайной важности: речь шла о сильной концентрации иранских войск на южной иракской границе, несколько севернее от Кувейта и островов Шатт-эль-Араб. Диктор добавил, что генерал Таксун запросил у Организации Объединённых Наций, а также у американского правительства разрешения мобилизовать по меньшей мере часть своей армии на защиту границ, находящихся в опасности, причём американское правительство дало положительный ответ. Это было выражение той симпатии, которой Таксун пользовался в некоторых кругах Госдепартамента.

В Израиле произошёл очередной акт, совершенный террористом-смертником, на этот раз в синагоге, в субботний день, и привёл к кровопролитию... Полиция считала, что взрывчатка была пронесена в священное место накануне. Только таким образом камикадзе мог проникнуть через контроль безопасности. Президент Бенжамин Скокот чудом спасся от покушения, а министр внутренних дел усилил меры безопасности, закрыв переходы на палестинскую территорию.

Блейк перекрыл кран душа и подошёл поближе к приёмнику, энергично вытирая волосы.

В этот момент явилась Сара и указала на включённое радио:

— Ты тоже слышал?

— Да, — подтвердил Блейк. — И мне это совершенно не нравится. Ситуация в этом регионе явно вышла из-под контроля. Меня не удивляет, что Мэддокс хочет смыться как можно скорее.

Сара положила на стол книгу.

— Вот, нашла её для тебя, — похвасталась она. — Мне дал её взаймы Поллэк и скорчил удивлённую гримасу, когда я попросила Библию. Наверное, подумал, что я впала в мистический кризис.

Пока Блейк одевался, Сара рассеянно перелистывала Библию.

— И что ты надеешься обнаружить здесь? — вдруг спросила она, повернув голову к нему.

— Подтверждение одного подозрения, — коротко бросил Блейк.

Сара захлопнула книгу, приблизилась к двери и взялась за ручку.

— Через пять минут за ужином, — произнесла она.

И вышла из вагончика.

Глава 8


Когда Гед Авнер явился на приём в кабинет президента Скокота, тот встретил его с лицом чернее тучи.

Авнер поздоровался с ним, кивнув головой:

— Господин президент...

— Располагайтесь, господин Авнер, — пригласило его первое лицо государства. — Не хотите ли чего-нибудь? Виски, сигару?

Авнер слишком хорошо знал, что означает это предисловие и что за затишьем тотчас последует буря. Он покачал головой, вежливо отказываясь:

— Благодарю вас, господин президент, мне ничего не надо.

— Господин Авнер... — начал Скокот, — я не хотел бы сейчас говорить о покушении на меня... — И он сделал ударение на слове «сейчас». — Мне только хотелось бы, чтобы вы объяснили, каким образом стал возможен взрыв бомбы в синагоге в день отдохновения: раньше этого никогда не случалось. Если наши службы безопасности не могут помешать тому, что самые священные места нашего народа оскверняются терроризмом, то это означает, что ваши подчинённые действительно низко пали. Мораль людей опустилась донельзя. Наши опросы общественного мнения свидетельствуют, что с каждым днём растёт число тех, кто подумывает покинуть страну и уехать в Америку, во Францию, в Италию. Даже в Россию. Мы что же, должны бессильно наблюдать за новым рассеянием нашего народа по разным странам, как после вавилонского нашествия? Господин Авнер, вы знаете не хуже меня, что если гражданам Израиля придётся вновь покинуть собственную территорию, то на сей раз это произойдёт навсегда. Возврата больше не будет... — Он говорил с убеждением, с тревогой, вовсе не как политик, и Авнер понимал его.

— Господин президент, бомба была занесена внутрь синагоги из подпольного помещения. Мы нашли под полом туннель длиной пятьдесят метров, который тянется от городской канализационной системы. Системы, которая была построена по указанию вашего правительства для обслуживания нового поселения колонистов...

Президент на момент показался обезоруженным, но быстро собрался и перешёл в атаку:

— Но разве перед началом службы в синагоге не производится осмотр? Был задействован килограмм «Семтекса». Килограмм — это увесистый пакет, он не мог остаться незамеченным.

— Господин президент, наша реконструкция происшествия показала следующее: команда террористов выкопала туннель, оставив только тонкую перемычку под полом, и завершила свою работу предположительно вечером в пятницу или в субботу утром. Последний осмотр помещения службой безопасности не обнаружил абсолютно ничего, и было дано разрешение на вход верующих. Как только синагога заполнилась людьми, диверсанты разрушили перемычку взрывом малой мощности, и террорист-самоубийца ворвался внутрь, приведя в действие взрыватель, который пронёс на себе вместе со взрывчаткой. Захваченные врасплох присутствующие не успели вовремя среагировать на появление боевика.

Сейчас вы, конечно, можете говорить, что нашей задачей является предвидеть и обеспечивать, но вы также прекрасно знаете, что всякая организация имеет свои ограничения, невзирая на наличие в значительном количестве средств и людей. Мы физически не в состоянии контролировать подземные коммуникации страны в дополнение к патрулированию поверхности. Тем не менее мои техники устанавливают датчики во всех синагогах и прочих общественных заведениях. Эти приборы могут улавливать подозрительные шумы и вибрацию, которые исходят из-под пола. Это сложная и дорогостоящая операция, и проведение этого мероприятия также вписывается в планы наших врагов: оказывать на нас постоянное давление, требующее всё больших затрат в денежном выражении, а также и труда, человеческих ресурсов... Мы не сможем выстоять, если давление не уменьшится.

Я не имею в виду себя: если вы не доверяете мне, не мучайтесь угрызениями совести, я готов уйти в отставку. Мне несвойственны амбиции, господин президент, моё единственное стремление — защищать вас и народ... но если вы знаете человека, более пригодного и более подготовленного для этой задачи, нежели я, то призовите его сейчас же и вверьте ему мою должность. Я отдаю её в ваше распоряжение...

Он поднялся, чтобы уйти, но президент остановил его:

— Садитесь, Авнер, прошу вас.

Гед Авнер сел, и двое мужчин в молчании пристально смотрели друг другу в глаза в течение нескольких бесконечных минут. Шум транспорта на прилегающей к зданию улице почти прекратился, и люди теперь забились в свои дома, понуждаемые ночным мраком и страхом.

Скокот поднялся и подошёл к окну:

— Смотрите, Авнер, на улице больше никого нет. Люди запуганы.

Авнер, в свою очередь, встал и подошёл к президенту. Окно огромного кабинета выходило на Старый город и позолоченный купол мечети Омара, точно такой же вид, как с террасы его квартиры.

— Вот наши солдаты, — промолвил он. — Вон там. А также мои люди, но я не могу показать их вам.

Президент глубоко вздохнул:

— Что вы думаете предпринять?

Авнер закурил сигарету, сделал глубокую затяжку и разразился долгим приступом кашля.

— Вы слишком много курите, Авнер, — мягко, почти заботливо упрекнул его президент. — Знаете ли, это может причинить вам большой вред.

— Я умру не от курения, господин президент, боюсь, не доживу до этого. Поэтому, стоит ли волноваться? Выслушайте же меня теперь, потому что я должен сообщить вам одно малоприятное известие...

— И что же может быть хуже того, что мы уже знаем?

— Если вы помните, несколько недель назад на заседании Государственного совета я говорил об этой... операции «Навуходоносор», прося дополнительные средства на то, что я считаю серьёзной грядущей опасностью...

Скокот нахмурил лоб:

— Не хотите ли вы сказать, что эти покушения являются началом операции?

— Не знаю, вполне возможно... но чего я опасаюсь, так это того, что нам придётся сражаться на два фронта: внутренний терроризм и нападение извне. Фронтальное.

— Это невозможно. Мы всегда побеждали их на поле битвы. Мы до сих пор обладаем превосходством в военной технике. Они не посмеют.

— Боюсь, что посмеют.

— У вас имеются какие-то признаки... доказательства?

— Нет... предчувствия.

Скокот с недоверием уставился на него:

— Предчувствия?

— Это трудно объяснить... Ищейка чувствует подобные вещи нюхом. Ей не требуются доказательства. Я ощущаю, что за всем этим кроется этот выродок... он стоит за убийством Аль-Бакри... и за воцарением Таксуна, которого переманил на свою сторону в контригре против американцев, да ещё таким образом, что никто ничего не заподозрил.

— Что за выродок?

— Абу Ахмид, кто же ещё?

— Но ведь Таксун пользовался уважением и почти что дружбой американцев.

— Однако же Аль-Бакри прикончили не они. У них были десантники в Митцпе-Рамоне для этой цели. Вы ведь знали это, господин президент?

Скокот на минуту оторопел, но Авнер настаивал тоном плохо скрываемого упрёка:

— Вы знали об этом, господин президент?

— Знал, Авнер.

— А почему вы не поставили меня в известность?

— Поскольку думал, что вы выступите против этой операции и что...

— Говорите без стеснения.

— Что вы мне будете вставлять палки в колёса в тот момент, когда я не могу ввязываться в конфликт с американцами.

— Я бы склонил голову, не стал бы возражать. Только я сделал бы всё возможное для того, чтобы разубедить вас.

— Но почему? Американцы доверяют Таксуну, и вы также согласитесь, что для нас он ненамного лучше Аль-Бакри.

— Я не доверяю никому и меньше всего Таксуну. Если он друг американцев, то он предатель и продажная шкура. Если он им не друг, как считаю я, тогда кто-то таскает для него каштаны из огня с целями совершенно иными, нежели те, которые могут представить себе наши друзья в Вашингтоне.

— Нечто, связанное с этой таинственной операцией «Навуходоносор»?

Авнер закурил ещё одну сигарету, и Скокот обратил внимание на то, что это была сирийская марка «Ориент». Привычный порок для мужчины.

Авнера вновь сотряс сухой раздражающий кашель, по окончании приступа он пояснил:

— Я не могу постичь эту историю с иранскими войсками на границе Шатт-эль-Араб. Она не имеет никакого смысла. Ещё меньше понятна мне цель мобилизации, запрошенной Таксуном: всё это похоже на комедию... Это мне не нравится, не нравится. Вдобавок мне известно, что люди Таксуна вступили в контакты с Сирией и Ливией. Я скорее ожидал бы от него, что он встретится с представителями Иордании и Саудовской Аравии, вы не находите?

— Вы уверены в этом?

— Да.

— И чего вы ожидали, рассказав мне всё это?

— Я вас извещаю, господин президент, и я также поставил в известность Генеральный штаб вооружённых сил.

Скокот покачал головой:

— Нет, не имеет смысла. Американцы мобилизовали бы другую армию, как во времена войны в Персидском заливе. Полагаю, это совершенно невозможно.

Авнер потушил окурок в пепельнице на президентском столе и поднялся на ноги. Скокот также встал, чтобы проводить его.

— Господин Авнер, — произнёс он, — вы были на этом посту при прошлом правительстве и прошлой коалиции, но я испытываю к вам огромнейшее доверие. Я прошу вас оставаться на своём посту и продолжать вашу работу. В будущем... я буду избегать принятия важных решений без согласования с вами.

Авнер остановился, сжав пальцами ручку двери.

— Господин президент, вы читали Полибия?

Скокот с удивлением воззрился на него:

— Греческого историка? Да, что-то такое, в университете.

— Полибий говорит, что история не вся находится в руках людей, которые её делают. Существует нечто неуловимое, непредвиденное, то есть случай. Я чувствую, что наши враги на сей раз подготовили всё с величайшей тщательностью: только случай может прийти нам на помощь. Или рука Господа, если вы предпочитаете выражаться таким образом. Спокойной ночи, господин президент.


Шофёр отвёз его домой, и он поднялся в одиночестве, как обычно, на последний этаж. На кухонном столе красовалась холодная курица, в тостере лежали ломтики хлеба. Бутылка минеральной воды и турка с готовым кофе завершали сервировку ужина.

Он открыл выход на террасу и вдохнул ветер, прилетевший из Иудейской пустыни. На сей раз тот принёс с собой предвестие ранней весны. При таком количестве выкуриваемых им сигарет Авнер сам порой дивился остроте своего обоняния.

Он уселся за стол поужинать, одновременно просматривая газеты и перечень дел на завтрашний день. Закончив, Авнер отправился в ванную, чтобы подготовиться ко сну, и, покидая её, услышал звонок телефона своей линии для служебного пользования.

Он взял трубку, и с другого конца его привычно приветствовал знакомый голос:

— Это — ночной портье, господин.

— Слушаю тебя, ночной портье.

— Десантники из Митцпе убывают, но тут что-то такое, чего я не могу понять. Я пытаюсь узнать, кому в действительности подчиняется руководитель миссии.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У меня такое впечатление, что он ведёт игру на двух хозяев, но мне пока не удаётся выяснить, кто же второй.

— Прошлый раз ты говорил мне об археологических раскопках. В какой стадии они находятся?

— Завтра будет открыт саркофаг и, может быть, идентифицирована мумия. Если эта операция будет завершена, то больше не имеет смысла задерживаться надолго, за исключением непредвиденных событий: ситуация чрезвычайно сложная и трудная. Если я не ошибаюсь, похоже на то, что ведутся переговоры, но, как я уже сказал, ещё не знаю, кто сидит по другую сторону стола. Возможно, сокровище из захоронения, которому, несомненно, нет цены, представляет собой часть этих переговоров, но пока это не упоминается. Однако у меня зародились подозрения: сокровище может пригодиться кому-то здесь, в Израиле...

Авнер хранил молчание в ответ на эти слова, прикидывая, к кому они могли бы относиться. У него также возникли подозрения, но он ограничился просьбой:

— Будь благоразумным и позвони мне, если сможешь, как только будет принято решение. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, господин.

Сигнальная лампочка погасла, и Гед Авнер, обессиленный, лёг в постель. Он чувствовал себя осаждённым со всех сторон всесильным врагом и не знал, куда нанести удар, чтобы защитить себя.

Мэддокс сделал знак повару подать кофе и пустил по кругу ящичек с кубинскими сигарами. За столом сидели всего шесть человек: он, Поллэк, Салливэн, Гордон, появившийся совсем недавно, Сара и Блейк. Поэтому Мэддокс мог не стеснять себя в речах:

— Господа, завтра доктор Блейк вскроет саркофаг и осмотрит мумию, впервые увидевшую свет после более чем трёх тысяч лет. Я напросился присутствовать при этой операции: это момент, который я не хочу упустить. Мне представляется, что и вам тоже захочется присутствовать: вы имеете что-нибудь против, доктор Блейк?

— Нет, мистер Мэддокс, я не имею ничего против. Хотел бы только знать, что вы собираетесь делать с погребальной утварью.

— Это решение будет принято в последний момент. А сейчас я хотел бы, чтобы вы изложили присутствующим результаты своих раскопок внутри захоронения. Удаление завала было необходимо, чтобы обеспечить возможность поднять крышку усыпальницы, но мне кажется, что это с большей ясностью объяснило ситуацию, в которой произошёл обвал. Не так ли?

— Вы все знаете, — начал со вступления Блейк, — что захоронение было частично загромождено завалом из сыпучего материала: песком и камнями, которые необходимо было убрать, дабы освободить частично погруженный в них саркофаг.

Кроме того, я надеялся, убрав завал, прояснить условия, в которых он произошёл. Собственно говоря, в первый момент я подумал было о землетрясении, но должен был тотчас же изменить это мнение, когда удостоверился в том, что все предметы утвари находились в могиле точно на своих местах.

Если бы это было землетрясение, столь мощное, чтобы вызвать такой обвал, то многие предметы упали бы, а некоторые из них, сделанные из стекла, керамики, возможно, разбились бы. Однако это было похоже не на землетрясение, а на спровоцированный обвал, а вот когда и почему — это предстояло выяснить.

Я начал удалять сыпучий материал, который мы выгружали наружу, используя бадью, привязанную к лебёдке джипа мистера Салливэна. Через некоторое время было замечено, что под завалом на полу усыпальницы покоится деревянная панель. В тот момент я не мог объяснить причину её присутствия.

Через некоторое время на участке рядом с панелью мы обнаружили какие-то остатки, смахивающие на кожаную сандалию. Я послал на радиоуглеродный анализ два вида находок: фрагмент деревянной панели из-под завала и кусочек кожи сандалии. Результаты прибыли вчера и оказались поразительными: панель сделана из акации, очень прочного дерева, и восходит примерно к половине тринадцатого века до новой эры. Сандалия же, напротив, принадлежит к шестому веку. Очень странная вещь.

Когда завал был полностью удалён, то я смог констатировать, что панель, почти определённо, была частью защиты могилы. Если бы кто-то попытался проникнуть туда, то это вызвало бы падение панели на пол и сход лавины из камней и песка, которая загромождала вход и, возможно, опрокидывала непрошеного гостя. Аналогичная система защиты была обнаружена в больших курганных захоронениях фригийских царей в Малой Азии.

Итак, наличие сандалии, которую радиоуглеродный анализ датирует началом шестого века до нашей эры, наводит на мысль, что обвал произошёл в этот период. Однако такая ситуация поднимала ряд вопросов: кто был хозяином сандалии? Вор?

Но если это так, то почему завал не опрокинул его? Тот факт, что пришелец только потерял сандалию, наводит на мысль о том, что он прекрасно понимал, что делает. Моя идея заключается в том, что речь идёт о священнике, по какой-то причине знавшем о месторасположении этого захоронения. Чувствуя, что усыпальница может быть осквернена или ограблена, он привёл в действие механизм, спровоцировавший обвал, который навсегда закрыл вход.

— И эта операция, — вмешался Мэддокс, — была проведена более чем через пять веков после того, как мумия была опущена в могилу.

— Полагаю, что да, — подтвердил Блейк.

— Но за пять веков панель могла упасть и сама собой. Обвал, по-видимому, был стихийным.

— Так могло случиться, — возразил Блейк, — но так не произошло. По двум причинам: панель усилена двумя бронзовыми перекладинами, а сухой климат внёс свой вклад в сохранность дерева, которое по своей природе является чрезвычайно прочным; кроме того, сандалия наводит на мысль, что в момент обвала кто-то присутствовал, некто, кто не был застигнут врасплох этим событием, но спровоцировал его. Если бы это было не так, то мы нашли бы в подземелье его останки, а не его сандалию.

Блейк прервал свои рассуждения. Все сидели в гробовом молчании, ожидая, что он скажет ещё. Увидев, что вопросов нет, он продолжил свой рассказ:

— Наличие приспособления в виде панели и тот факт, что священник смог привести его в действие через несколько веков, означает следующее: кто-то знал о существовании этой могилы и передавал из поколения в поколение её точное местонахождение по причинам, которые нам пока неизвестны.

— И вы надеетесь выяснить это завтра, открыв саркофаг? — полюбопытствовал Мэддокс.

— Надеюсь, — твёрдо ответил Блейк.

— Тогда будет лучше, если мы все отправимся отдыхать: завтра нас ожидает день, заполненный работой и переживаниями. Желаю вам спокойной ночи, господа.

Все поднялись, и каждый отправился в свой собственный вагончик. Немного погодя, ровно через короткий промежуток времени, достаточный для того, чтобы почистить зубы и надеть пижаму, генератор отключился, и лагерь погрузился в темноту и безмолвие.

Уильям Блейк вошёл в своё жилище, зажёг газовый светильник, сел, раскрыл Библию и принялся за чтение, время от времени делая пометки в блокноте. Порой молчание нарушалось звуками охоты, которую животные затеяли на равнине. Он долго сидел таким образом, погруженный в чтение и исследования, пока внезапно ему не показалось, что вдалеке раздался характерный шум винта вертолёта. Он взглянул на часы: был час ночи.

Египтолог встал и подошёл к заднему окошку, чтобы посмотреть на пустыню в том направлении, откуда доносился рокот: он увидел, как Сара также высунулась из заднего окошка своего вагончика, а потом исчезла в темноте. Затем Блейк заметил, как она возникла за кустом и вновь исчезла. Он покачал головой и собрался опять засесть за работу, когда услышал едва различимый шум двигателя и увидел на очертаниях песчаной дюны джип, несущийся с погашенными фарами в направлении точки на горизонте, из которой исходило слабое сияние.

Блейк вздохнул, вышел через заднюю дверь и закурил сигарету. Полная темнота, да ещё и небо обложено тучами. Он подобрал с земли палку, расщепил её карманным перочинным ножом, вставил в щель сигарету и воткнул в землю. Затем прошёл с тыла вагончиков до автостоянки. Машины Мэддокса не было на месте.

Он вернулся к своему вагончику и взял окурок сигареты, ещё достаточно тлевший, чтобы докурить его. Воздух был холодным и доносил издали запах увлажнённой пыли: где-то на эту выжженную и бесплодную землю пролился дождь.

В этот момент он ощутил себя рыцарем, несущим дозор. Что ожидает его завтра? Что произойдёт с сокровищем из захоронения, и как предстоит действовать ему, если его безумная гипотеза, которую он пытался обосновать, окажется правильной?

Египтолог возвратился к своим бумагам и уселся, обхватив голову руками, пытаясь додуматься, не существует ли какого-нибудь способа спасти усыпальницу в пустыне. Конечно, невозможно вывезти все эти предметы на «фальконе», но они могут использовать джипы или пригнать через пустыню грузовики. Достаточно назначить встречу в каком-нибудь укромном месте, погрузить утварь, а затем перебросить её на судно в каком-нибудь необитаемом уголке средиземноморского побережья.


Минуло три часа ночи, и Уильям Блейк поднялся из-за стола, чтобы умыться и сварить себе кофе. Включая плитку, он уловил едва слышный звук шагов по каменистой почве, доносящийся с задней стороны вагончика. Учёный выглянул в окошко и увидел Сару, входящую в своё жилище через заднюю дверь. Немного выждав, он, в свою очередь, покинул вагончик босиком, чтобы не создавать ни малейшего шума, приблизился к жилищу девушки и приложил ухо к стене. Блейк услышал только журчание воды в кранах, шаги, затем воцарилась тишина. Он вернулся домой и возобновил работу, но немного позже раздалось рычание мотора со стороны автостоянки: должно быть, Мэддокс вернулся из своей ночной экспедиции.

Блейк выпил кофе, итальянскую смесь, обнаруженную в крохотном магазинчике лагеря, из которой он умудрялся сварить нечто, отдалённо напоминающее эспрессо, закурил сигарету и подошёл к карте, которую расстелил на свободном столе. Внезапно в его мозгу начали вырисовываться очертания общей картины: гипотеза, с первого взгляда абсурдная, начала принимать форму, забытые пути принялись извиваться своими поворотами, подъёмами и спусками перед его глазами.

Египтолог вынул из ящика фотографии наскальных изображений, которые сделал в окрестностях участка и вдоль дороги в пустыне, ведущей к могиле, и они также начали выстраиваться в стройную последовательность знаков и обозначений. В его мозгу всплыли две горы в форме сфинкса и пирамиды, в то время как лик фараона пустыни начал медленно выступать из таинственного забвения, подобно солнечному диску, поднимающемуся из утренней туманной дымки.


Было пять утра, когда Блейк вышел из своего вагончика и постучался в дверь Алана Мэддокса.

— Извините меня, мистер Мэддокс, — жалобным голосом проскулил он при появлении хозяина в халате и с заспанными глазами. — Сейчас мне требуется ваша помощь.

— Вы плохо чувствуете себя? — сразу заволновался Мэддокс. Блейк украдкой посмотрел на него: в слабом свете зари его лицо приобрело землистый оттенок, а глаза покраснели от вынужденного бодрствования ночью. Это придавало ему одуревший и обеспокоенный вид.

— Нет, у меня всё в порядке, мистер Мэддокс. До отъезда на работу мне необходимо послать сообщение по электронной почте. Это чрезвычайно важно.

Мэддокс ошарашенно воззрился на него:

— Вам известны правила, которые существуют в этом лагере: никакого контакта с внешним миром, пока не будет завершена операция. Вы сами это прекрасно понимаете...

— Мистер Мэддокс, я уже связывался с внешним миром, когда вы отсутствовали, и, как видите, ничего не случилось...

— Но каким образом...

— Разрешите мне войти, пожалуйста, я вам всё объясню.

Мэддокс проворчал:

— Поллэк ответит мне за это...

— Как вы сами можете констатировать, абсолютно ничего не произошло. Я — человек слова и заключил с вами соглашение, которое обязуюсь выполнять. Речь шла об иероглифическом тексте, для прочтения которого мне был крайне необходим ключ. Я получил его немного позже, опять-таки по электронной почте, и это позволило мне продвинуться в моих исследованиях. Послушайте, мистер Мэддокс, представьте себе, что мне удастся идентифицировать человека, похороненного в могиле в Рас-Удаше: цена погребального комплекта по этой причине вырастет в три раза. Вас это не интересует?

— Входите, — несколько оживился Мэддокс. — Но вы должны согласиться с моим присутствием при отправке сообщения. Сожалею, но не могу поступить иначе.

— Поллэк поступил точно так же: проверил сопроводительное письмо и тот факт, что текст является именно иероглифической надписью. У меня есть специальная программа, смотрите.

Блейк уселся за компьютер и загрузил программу написания на паре дискет, после чего начал составлять текст из иероглифических знаков.

— Всё это как-то необычно, — пробормотал Мэддокс себе под нос, глядя из-за спины своего утреннего гостя, как древний язык Нила принимает реальные форму и размер на экране электронного устройства.


Омар-аль-Хуссейни вошёл в квартиру, налил себе немного кофе и уселся за рабочий стол, чтобы проверить контрольные за первый семестр, написанные его немногими студентами, но не смог сосредоточиться и отвести глаз от фотографии ребёнка, стоявшей на столе: фото его сына. Имя ему было Саид, и его родила молодая женщина родом из деревни под названием Сурэй, женщина, которую ему дали в жёны родители после длительных переговоров с её семьёй по поводу должного размера выкупа.

Хуссейни никогда не любил её, что было совершенно естественно для супруги, которую он не выбирал и которая ему не нравилась, но относился к ней неплохо, потому что она была доброй и преданной, а также потому, что дала ему сына.

Он оплакал смерть обоих, когда в дом, в котором проживала семья, попал снаряд, и похоронил их на деревенском кладбище, в скупой тени немногих кустов рожкового дерева на вершине каменистого холма, выжженного солнцем.

Его жена была ранена осколком и умерла от потери крови, но мальчик, как ему рассказали, был поражён почти прямым попаданием, и останки оказались совершенно неопознаваемыми, почему, собственно, Хуссейни даже не смог взглянуть на сына в последний раз перед погребением.

В тот самый вечер, когда он ещё оплакивал своих покойников, сидя на земле перед развалинами родного дома, к нему пришёл человек, чтобы предложить возможность отмщения: ему было под пятьдесят, на лице красовались густые седые усы. Незнакомец сказал, что хочет сделать из него великого воина ислама, предложить ему новую жизнь, новую цель, новых товарищей, с которыми он сможет разделить опасности и идеалы.

Хуссейни согласился и поклялся ценой жизни служить делу. Его отвезли в тренировочный лагерь неподалёку от Баальбека, что в долине Бекаа, научили пользоваться ножом, автоматом, гранатами, пусковыми ракетными установками, разожгли в нём ненависть, которую он уже питал к врагам, погубившим его семью, а затем послали на целую серию вылазок, всё более смелых и разрушительных, пока не сделали из него безжалостного и предприимчивого бойца, легендарного Абу Гаджа, вплоть до того, что его однажды удостоили чести лично встретиться и взглянуть в лицо самому страшному врагу сионистов и их приспешников Абу Ахмиду.

Это были годы сражений и воодушевления, в которые он чувствовал себя героем, когда он посещал людей высокого ранга, спал в дорогих гостиницах, элегантно одевался, питался в лучших ресторанах, встречался с красивейшими и благосклонными к нему женщинами. Абу Ахмид умел должным образом вознаграждать своих самых смелых и доблестных воинов.

Затем неожиданно настал день, когда вид крови и постоянные опасности подорвали его нервную систему, и Хуссейни оказался в глубоком кризисе. У него была договорённость с Абу Ахмидом: он будет сражаться только до тех пор, пока у него достанет сил и мужества. Таким образом, однажды ночью Хуссейни сел на самолёт и улетел с фальшивыми документами сначала в Париж, где завершил своё обучение но коптскому языку, а затем в Соединённые Штаты. Минуло почти шестнадцать лет, и Абу Ахмид ни разу никоим образом не подавал признаков жизни. Он канул в небытие. Сам же Хуссейни забыл всё, зачеркнул свою прошлую жизнь, как будто она никогда и не существовала.

Он больше не следил ни за действиями своего движения, ни за жизнью своей родины. Хуссейни влился в новое общество, погрузился в исследования, в безмятежную и мирную жизнь верхнего слоя среднего американского класса. У него появилась любовница, он обзавёлся хобби, заинтересовался баскетболом и американским футболом.

Единственная память, которую Хуссейни сохранил, была о потерянном сыне — Саиде. Его портрет всегда стоял на рабочем столе отца, и каждый уходящий день он представлял себе, как бы он рос, сначала появился бы первый пушок над верхней губой, затем произошла бы ломка голоса — из подросткового в голос мужчины. В то же время Хуссейни продолжал ощущать себя отцом этого малыша на фотографии, который никогда не вырастет, и оттого чувствовал себя некоторым образом всегда молодым.

Поэтому он никогда не проявлял желания ни жениться, ни обзаводиться другими детьми. Затем, однажды, внезапно вернулись все призраки его прошлого вместе с фотографией юноши, в котором Хуссейни немедленно признал своего сына, но всё ещё был не в состоянии осознать это и поверить в это.

Он направился к шкафчику, чтобы принять транквилизатор, но в этот момент зазвонил его мобильный телефон. Хуссейни пошёл ответить на звонок.

— Салям алейкум, Абу Гадж, — произнёс тот же металлический голос, слегка искажённый при передаче. Он тоже звонил с мобильного. — Все ослы осёдланы. Мы готовы ехать на рынок.

— Хорошо, — ответил Хуссейни. — Я передам сообщение.

Он выждал несколько минут, всё ещё размышляя, каким образом ему выкрутиться из этой ситуации, зачеркнуть всё, и прошлое, и настоящее, вернуться к своей спокойной жизни американского профессора или, возможно, умереть. Но как Хуссейни ни ломал голову, ему не удавалось найти пути побега. Увидит ли он когда-нибудь колонны Апамеи, бледные на восходе и красные на закате, как пылающие факелы?

Снаружи небо было серым, серой была улица, и дома тоже, и будущее его было окрашено в серый цвет.

В этот момент зазвенел входной звонок, и он подпрыгнул от неожиданности: кто бы это мог быть в такой час? Нервы у него совершенно сдали, и Хуссейни был не в состоянии держать в узде свои чувства, а ведь когда-то (когда?) он был Абу Гаджем, машиной-убийцей, неумолимым роботом.

Он подошёл к двери и спросил:

— Кто там?

— Это Салли, — робко прошелестел почти детский голосок. — Я шла домой и увидела зажжённый свет: можно зайти?

Хуссейни вздохнул с облегчением: это была его подруга-секретарша. Они не встречались с ней уже несколько дней.

— Располагайся, — не без смущения предложил он ей.

Девушка села. Она была пышной блондинкой с большими голубыми глазами, которые сейчас смотрели на него с некоторым изумлением.

— Ты давно не даёшь знать о себе, — с некоторой запинкой произнесла она. — Я чем-то обидела тебя?

— Нет, Салли. Ты не сделала мне ничего дурного. Это моя вина. Я сейчас переживаю трудный период.

— Может быть, ты болен? Я могу помочь тебе?

Хуссейни нервничал: он знал, что должен немедленно передать сообщение, и невольно бросил взгляд на часы. Девушка почувствовала себя униженной, и её глаза наполнились слезами.

— Это совсем не то, что ты думаешь, Салли, я должен принимать лекарство через определённые промежутки времени, поэтому и посмотрел на часы... Верно, я плохо себя чувствую...

— Что с тобой? Я могу что-нибудь сделать для тебя?

— Нет, — покачал головой Хуссейни, — ты ничего не сможешь сделать. Никто ничего не сможет сделать, Салли. Это проблема, с которой я должен справиться сам.

Она подошла к нему и с нежностью погладила его по щеке:

— Омар... — Но Хуссейни словно оцепенел.

— Извини, но я не чувствую себя...

Он наклонил голову, пытаясь скрыть слёзы.

— Я не буду звонить тебе некоторое время, Салли, но не сердись на меня... Я дам знать о себе, как только почувствую себя лучше...

— Но я могла бы... — продолжала настаивать девушка.

— Нет, так будет лучше, поверь мне. Я должен выйти из этого состояния сам, своими силами... А теперь иди домой и ложись спать, уже поздно.

Девушка утёрла слёзы на глазах и ушла. Хуссейни с порога проследил за тем, как она села в автомобиль, затем закрыл дверь, взял мобильный телефон и набрал номер. Прослушав вступительную фразу автоответчика, он оставил сообщение: Все ослы осёдланы. Погонщики готовы идти на рынок.

Хуссейни ещё раз взглянул на личико ребёнка на фотографии, и в этот момент ощутил, что тот снаряд, который столько лет назад разрушил его дом, вновь взорвался в этот момент, разорвав на куски его сердце. Он уже больше не осознавал, кем он является и что он делает; единственное, что он был в состоянии постичь, так это то, что он любой ценой должен двигаться вперёд: рано или поздно его истинная сущность будет вынуждена выйти из укрытия и броситься в сражение. На той или другой стороне.

Его взгляд упал на компьютер, и ему на ум пришёл его коллега Уильям Блейк. Он включил компьютер и связался с Интернетом в поисках поступлений по электронной почте. Он тотчас же нашёл пару сообщений от коллег и последнее — от Уильяма Блейка. Написанное иероглифами.

Перевод мог звучать примерно так:


Фараон песков покажет мне свой лик, прежде чем зайдёт солнце сегодняшнего дня. И перед заходом хочу знать его имя. Это имя прибудет к тебе через двенадцать часов. Но ты тем временем ищи потерянный папирус.


В сообщении было указано точное время, и Хуссейни посмотрел на часы: послание было отправлено приблизительно в шесть утра по местному времени в Израиле. Следующее сообщение прибудет завтра до полудня по чикагскому времени. Придётся оставить компьютер включённым: тогда он моментально будет видеть сигнал о поступлении почты и сможет немедленно передать ответ Блейку.

Тем временем Хуссейни попытался составить ответ-подтверждение Блейку для отсылки, надеясь, что тот сможет истолковать его следующим образом:


Буду дома через двенадцать часов. Ищу утерянный папирус.


Он отослал сообщение, затем попытался вернуться к своей работе, но ему стоило огромных усилий вновь сконцентрироваться на ней. Когда Хуссейни закончил, то был вынужден констатировать, что ему потребовалось вдвое больше времени по сравнению с тем, что он обычно затрачивал на проверку полудюжины контрольных. Часы показывали почти одиннадцать, а у него до сих пор не было и крошки во рту. Вместо ужина он принял две таблетки маалокса и одну — транквилизатора, надеясь, что заснёт.

Хуссейни лёг в постель, провалившись в беспокойный и прерывающийся сон, как только снотворное начало оказывать своё действие, и оставался в этом состоянии мучительной дремоты почти пять часов. Затем перешёл в состояние полусна-полубодрствования, часто поворачиваясь с боку на бок в поисках наиболее удобного положения, которое позволило бы ему вернуть сон. Но из мира снов до него доносился настырный сигнал: похоже было на то, что кто-то звонил в дверь. Ему никак не удавалось понять, то ли этот звук исходит, как он внутренне надеялся, из сна, то ли является реальным.

Внезапно звук прекратился, и Хуссейни привиделось, что за дверью стоит Салли и ждёт, когда он откроет ей. Ему подумалось, что было бы великолепно, если бы она вошла и легла к нему в постель. Хуссейни давно не занимался любовью с ней. Но это не был дверной звонок: тот не обладал таким назойливым прерывистым звуком. Это было нечто иное...

Он рывком сел на постели, растирая себе виски пальцами. Это голосил мобильный телефон. Хуссейни нажал на кнопку соединения.

— Алло, — просипел он в трубку сонным голосом.

Ему ответил уже привычный голос:

— Поступил приказ. Атака начнётся через тридцать четыре часа, ночью и в плохую погоду. Предвидится песчаная буря необычайной силы... Проверь свой почтовый ящик. Ты найдёшь там видеокассету с посланием и передашь его точно через девять часов. Всего хорошего, Абу Гадж.

Он поднялся, набросил на плечи халат и вышел, прошагав под падающим снегом до почтового ящика. Хуссейни извлёк пакет и вернулся в дом сварить себе кофе.

Он отхлёбывал глотками горячий кофе, курил сигарету и одновременно не сводил глаз с пакета из обёрточной бумаги, лежавшего на кухонном столе. Ему хотелось открыть его и взглянуть на содержимое, но Хуссейни отдавал себе отчёт в том, что если он сделает это, то останется взбудораженным на весь день и, возможно, даже будет не в состоянии явиться на работу. А ему, наоборот, нужно прилагать все усилия к тому, чтобы казаться таким, как обычно.

Он вышел из дома в половине восьмого и в восемь уже вошёл в свой кабинет в Институте Востока. Хуссейни вынул почту и служебные циркуляры из своей ячейки и принялся просматривать их, ожидая часа начала своих занятий. Он услышал стук в дверь и негромко крикнул:

— Войдите.

Это был Селим, помощник Блейка.

— Мне надо поговорить с вами, доктор Хуссейни.

— Заходи, садись. Что ты хочешь сказать мне?

— Доктор Олсен уехал в Египет.

— Когда?

— Полагаю, этим утром. Он поедет в Луксор, в филиал института.

— Что-нибудь ещё?

— Подал о себе голос мой друг Али из Эль-Квирны.

— Тот, хозяин папируса? — заинтересовался Хуссейни.

— Именно он.

— И какие же новости?

— Говорит, что папирус всё ещё у него.

— Великолепно. А этому можно верить?

— Я считаю, что да.

— Что он предлагает делать?

— Если хотим заполучить его, то нужны деньги. Али не будет ждать вечно. У него уже есть задаток: он склонен сдержать своё слово.

— Только институт может выписать чек на двести тысяч долларов, но его бухгалтерия никогда не сделает этого. История с папирусом ещё не забыта...

Селим пожал плечами:

— Тогда не думаю, что нам есть на что надеяться. У Али имеется и другое предложение, очень заманчивое, но он не хочет говорить мне от кого.

— Понимаю, — протянул Хуссейни.

— Итак?

Хуссейни невольно постукивал пальцами по крышке стола, покусывая нижнюю губу: в его мозгу медленно зарождалась некая идея.

— Возвращайся в свою контору, Селим. Я зайду к тебе после лекции и найду двести тысяч долларов. Ты можешь послать сообщение Али?

— Конечно.

— Тогда сделай это немедленно. Скажи, что я приеду с деньгами.

Селим вышел, а Хуссейни ещё несколько минут оставался погруженным в размышления, постукивая пальцами по столу, затем открыл свой мобильный телефон и набрал номер. После ответа он произнёс:

— Чрезвычайная ситуация. Запрашиваю получение денежных средств, депонированных в «Интернэшнл сити бэнк». Мне необходимо закупить оснастку для прикрытия.

Он дал отбой соединению и принялся ждать, всё так же, но с большей остервенелостью постукивая пальцами по дубовой крышке стола. До начала занятий оставалось пять минут.

Внезапно мобильник зазвонил, и искусственный голос загнусавил:

— Разрешается получение средств в сумме до трёхсот тысяч долларов. Код снятия денег: Гераш.200/х. Повторяю: Гераш.200/х.

Хуссейни записал эти слова и выключил соединение. Уже подошло время начала занятий: он взял папку с заметками, текстами, диапозитивами и направился к аудитории, где его ожидали студенты.

Почти все скамьи были заняты, и он начал:

— Сегодня мы поговорим с вами о мифе Большой библиотеки Александрии, согласно наиболее распространённой легенде, разрушенной арабами. Я докажу вам, что речь идёт о фальсификации. Первое: библиотека уже не существовала в течение нескольких веков, когда арабы завоевали Египет. Второе: арабы всегда были поборниками культуры, а не её врагами...


Уильям Блейк уставился на рядки иероглифов, появившиеся на дисплее, и сообразил, что они должны означать примерно следующее:


Когда ты преступишь границу ночи, я буду дома.

Веду поиски папируса.


Он помял, что между двенадцатью и тринадцатью часами дня Хуссейни будет ждать перед своим компьютером, подключённым к Интернету.

— Благодарю вас, мистер Мэддокс, — радостно изрёк он, — теперь мы можем ехать.

Они вышли навстречу горизонту, начинающему просветляться на востоке, и Блейк остановился перед дверью Сары. Он постучал.

— Иду, — раздался её голос, и немного спустя она появилась на пороге. Девушка была одета в шорты цвета хаки, сапожки и блузку военного покроя. Она собрала волосы на затылке в пучок и выглядела неотразимой.

— У тебя ужасный вид, — заявила она, едва бросив взгляд на Блейка. — Чем ты занимался?

— Всю ночь просидел за работой.

— Я тоже, — сообщила Сара, — впрочем, не всю.

— Подожди меня на стоянке. Мне требуется время только на душ да приготовление тоста, и я присоединюсь к тебе. А пока подготовь оборудование. Мэддокс также поедет, это ты знаешь или нет?

Девушка кивнула головой. Она закрыла дверь за собой и направилась к стоянке.

Мэддокс подошёл к ней:

— Итак, сегодня настал великий день. Блейк ничего не сказал тебе о том, что у него на уме?

— Нет. Но полагаю, он сам не совсем уверен в себе. Он выскажется, когда вскроет саркофаг.

— Не знаю... У меня такое впечатление, что он умалчивает о чём-то. Не отходи от него ни на шаг: я хочу знать обо всех его замыслах. Ты не пожалеешь: в конце концов, хватит на всех.

— И ему?

— И ему тоже, — пообещал Мэддокс.

Подошли Салливэн и Гордон, а затем прибыл Блейк с пачкой бумаг и предложил:

— Ну что, поехали?

Глава 9


Уильям Блейк сел вместе с Сарой в джип, и они направились к лагерю Рас-Удаш. За ними следовал автомобиль Мэддокса, управляемый Салливэном.

— У тебя действительно ужасный вид, — заметила Сара, искоса бросив взгляд на своего спутника.

— Я никогда не был красавцем, но если всю ночь не смыкать глаз, то это не послужит к улучшению внешности.

— Тебе удалось перевести надпись?

— Да.

— Интересная вещь?

— Это такая вещь, что может перевернуть судьбу мира, нанести травму двум третям человечества и потрясти всех остальных, которые будут в состоянии осознать это, — произнёс Блейк безучастным голосом, как будто называл номер телефона.

Сара повернулась к нему.

— Ты шутишь?

— Это — чистая правда.

— Ты уверен в своём истолковании?

— На девяносто процентов.

— Чего-то недостаёт?

— Я должен открыть этот гроб и посмотреть ему в лицо.

— Фараону?

— Любому, кто там захоронен.

— Почему?

— Могила может оказаться пустой: такое бывало не один раз. В этом случае мои сомнения возрастут. Или же погребённый может оказаться кем-то другим, а не тем, кем я думаю.

— И как ты думаешь, кто он?

— Не могу сказать тебе этого. Пока ещё не могу.

— Но ведь мне-то ты скажешь?

Блейк промолчал.

— Значит, ты не доверяешь мне, не так ли?

Блейк ничего не сказал.

— И тем не менее я — единственный человек в лагере, который может спасти тебе жизнь. Кроме того, ты спал со мной.

— Верно. И хотел бы повторения этого.

— Не переводи разговор на другую тему.

— Выяснение этой личности имело бы разрушительные последствия.

— И поэтому ты не доверяешь мне. Так ведь? Даже если бы я сказала тебе, что затевает Мэддокс и что проделают с твоим захоронением?

Блейк резко повернулся к ней.

— Вижу, тебя это заинтересовало, — не без ехидства подколола его Сара.

— Я скажу тебе. Когда подниму крышку саркофага.

— Спасибо.

— Мой тост оказался подгорелым. У тебя найдётся что-нибудь в сумке?

— Да. Печенье и кофе в термосе. Угощайся.

Блейк подождал, пока дорога стала не такой ухабистой и извилистой, не без труда налил себе немного кофе из термоса, набрал горсть печенья из пакетика и приступил к еде.

— Так вот, — вернулась к прежнему разговору Сара, — в ту ночь я проследила за Мэддоксом до самого места его условленной встречи и увидела, с кем он общался.

— Ты слышала, о чём они разговаривали? — пробубнил Блейк с набитым ртом.

— Я прихватила с собой очень эффективную для таких целей игрушку: направленный микрофон с высочайшей точностью воспроизведения.

— У тебя неплохое оснащение.

— Такова моя работа.

— Ну, и что?

— Мэддокс встречался с Джонатаном Фридкином. Знаешь, кто это?

— Нет.

— Он является бесспорным главой экстремистских ортодоксальных израильтян. Сборища опасных фанатиков.

— Фанатизм всегда опасен, откуда бы он ни исходил.

— Они мечтают свергнуть республиканское правительство и учредить монархию библейского типа...

— Я слышал подобные разговоры...

— Но тут ещё и другое. У них есть план разрушить мечеть Аль-Акса на горе Мориа и построить на её месте четвёртый храм.

— Впечатляющие проекты, ничего не скажешь. И каким же образом они собираются осуществить их?

— Этого я не знаю. Но драматическая ситуация, сложившаяся на Среднем Востоке, только укрепляет позиции экстремистов, как с одной, так и с другой стороны.

— Ах, мечты, мечты... Власть мечты сильнее чего бы то ни было. А знаешь что? Будь я евреем, я бы тоже мечтал заново построить Храм на горе.

Он закурил сигарету и медленно выдыхал дым в воздух пустыни.

— И ты бы был готов ради этого пойти на убийства?

— Нет. Я — ни в коем случае.

— Уилл, Мэддокс договорился с ними: все предметы утвари захоронения Рас-Удаш будут проданы, а деньги поделены. Огромная сумма. Они предъявили покупателям фотографии и твою документацию. Общее предложение составляет сто миллионов долларов, из которых двадцать отойдут Мэддоксу. Более чем достаточно для решения всех его проблем. Остальное пойдёт на финансирование группы Фридкина.

— Ублюдки. И когда они проделают всё это?

— Завтра ночью.

— Ты шутишь? Это невозможно.

— Они это обстряпают. Из Митцпе прибудут два грузовика, и на них погрузят всю утварь, затем автомобили направятся к морскому побережью: там будет ждать катер, который возьмёт всё на борт. Оплата будет произведена при приёмке товара. Как говорят в этих местах, за верблюда платят, когда верблюда увидят. Знаешь такую пословицу?

— Вроде бы.

— Ты действительно скажешь мне, что прочёл в надписи?

— Я тебе скажу. После того как открою саркофаг.

— Спасибо.

— Сара...

— Да?

— Я люблю тебя.

— И я тоже.

Они проехали мимо нагромождения валунов, затем мимо скалы с высеченными наскальными знаками. Оставалось немного до простора каменистой пустыни, которая накрывала собой захоронение Рас-Удаш.

— Как ты себя чувствуешь? — участливо поинтересовалась Сара.

— Иногда мне кажется, что у меня перехватывает дыхание, иногда такое ощущение, будто у меня дырка в желудке. Одним словом, хреново.

— Крепись. Наступил решающий день, а ты всю ночь работал.

— Как ты думаешь, что они сделают со мной?

— Мне кажется, у них нет основания причинять тебе вред. В своё время Мэддокс предложит тебе деньги. Я считаю, что ты должен принять их. Тебя посадят на «фалькон» и доставят в Чикаго. На счёт в швейцарском банке переведут кругленькую сумму, и — ищи ветра в поле. На твоём месте я бы не волновалась.

— Попробую. Но мне не даёт покоя мысль, что положение сложное, если не сказать — критическое.

Они остановились на площадке и вышли из вездехода, ожидая, когда прибудут два других автомобиля: первый с Мэддоксом и Салливэном, второй — с рабочими и Уолтером Гордоном.

Салливэн заблокировал колёса джипа, затем размотал трос лебёдки, протянул его в желобок блока и закрепил на плите-крышке, потом поднял её и уложил в сторонке.

— Если хотите спуститься, то я готов, — сообщил он.

— Хорошо, — кивнул головой Блейк, — опускайте лестницу, а затем оборудование. Когда всё окажется внизу, то сойдите туда и вы, поскольку мне понадобится ваша помощь.

Как только лестницу закрепили на дне захоронения, он забрался внутрь, за ним последовала Сара. Сразу за ними спустились рабочие, и последними — Мэддокс и Салливэн.

— Если мистер Гордон хочет посмотреть, то лучше подождать, когда мы откроем саркофаг. Нас собралось слишком много внутри, рискуем повредить что-нибудь.

Застоявшийся воздух подземелья тотчас же наполнился запахом потных тел, и атмосфера быстро сделалась непереносимой.

Блейк разместил у четырёх углов саркофага четыре деревянных бруска, затем установил на них четыре домкрата для грузовиков. На домкраты египтолог уложил четыре балки: две параллельно продольным сторонам саркофага, а на них положил ещё две — параллельно коротким сторонам.

С помощью уровня, размещённого на каждой балке, он откорректировал толщину брусков под домкратами, пока не добился их строго горизонтального положения. На северной стороне саркофага египтолог соорудил пандус из труб-подмостий и уложил на него панель, тоже деревянную, покрытую густой смазкой, чтобы крышка саркофага соскользнула по нему на пол, когда придёт время полностью убрать её.

Когда установка лесов была завершена, выведены все уровни и прямые углы, Блейк на обоих южных углах саркофага поставил двух рабочих, а на двух северных — Салливэна и Сару.

— Теперь будьте осторожны, — предупредил он, — такое сооружение непригодно для нашей цели, но другого у нас нет, поэтому придётся вам приспосабливаться к нему. Проблема заключается в том, чтобы четыре домкрата равномерно и непрерывно осуществляли подъём вверх, в противном случае мы рискуем разбить плиту.

Бруски внизу и балки сверху будут в достаточной мере смягчать неравномерные толчки при подъёме, поэтому мы не должны столкнуться с особыми трудностями.

В любом случае каждый из вас должен одновременно следить за моими знаками и держать в поле зрения партнёров спереди и сбоку, а также оказывать равномерное и постоянное усилие на рычаг домкрата. Каждое усилие должно прекращаться в конце хода и возобновляться по моему знаку.

Внимание: первое нажатие — самое ответственное, ибо именно с его помощью мы отделим крышку от основания, на котором она покоится. Если это окажется необходимым, то при втором нажатии два домкрата южной стороны будут осуществлять подъём вверх, пока крышка не установится под таким углом, чтобы она могла соскользнуть по пандусу на землю. Но этот вариант будет принят во внимание только тогда, когда мы увидим внутренность саркофага. Вопросы есть?

Никто не произнёс ни слова. Блейк набрал воздуха в лёгкие и спросил:

— Готовы?

Даже рабочие ощущали напряжённость, повисшую в тесном помещении захоронения, и буквально обливались потом. У Мэддокса образовались тёмные круги под мышками и в основании воротничка, и он нервно протирал носовым платком лоб и шею под подбородком.

Блейк посмотрел на саркофаг и леса, затем взглянул прямо в глаза Саре, стоявшей рядом с ним. В её взгляде читались как бурное волнение, так и необычное спокойствие. Это был взгляд человека, который поставил на кон свою жизнь, но сделал это со всем возможным хладнокровием, которого требовала такая ставка.

— Итак, — выдохнул он, — пошёл!

И начал опускать руки, медленно и равномерно. Сара, Салливэн и двое рабочих надавили на рычаги, следуя темпу движения обеих его рук. Балки застонали, и известняковая крышка с потрескиванием оторвалась от своей опоры после трёх тысяч лет пребывания в неподвижности. Четыре руки продолжали движение вниз, в то время как Блейк координировал его, опуская руки подобно дирижёру оркестра, который должен отмеривать темп своих музыкантов.

Рычаг проделал половину хода, и египтолог осмотрел крышку, которая приподнялась на пару сантиметров. Врубленных пазов не было: плита просто лежала на краях саркофага. На мгновение он ощутил слабый смолистый аромат, который сменился запахом тысячелетней пыли. Пот тёк ручьями по его лбу, а рубашка промокла насквозь. Двое рабочих недвижимо возвышались подобно древним статуям: всего несколько капель пота поблескивали на лбах, обрамленных куфией. Они испокон века были приноровлены приспосабливаться ко всем крайностям жизни в пустыне.

— Теперь второй толчок, — выдавил из себя Блейк. — Поднимите рычаг на половину хода и внимательно следите за движением моей руки, когда я дам сигнал опускать. Сара, ты слышишь меня? Хочешь, чтобы мистер Гордон заменил тебя? — спросил он, заметив проблеск неуверенности во взгляде девушки.

— Всё о’кей, мистер Блейк. Можем продолжать.

— Прекрасно. Итак, внимание... пошёл! — И он начал медленно опускать левую руку, чтобы регулировать движение четырёх рук, давящих на рычаги. Дерево вновь затрещало, и плита поднялась ещё на три сантиметра. Сара еле заметно выдохнула с облегчением.

Блейк бросил взгляд на штоки домкратов: они были выдвинуты примерно наполовину. В этот момент он взял деревянные прокладки и вложил их между крышкой и корпусом саркофага таким образом, чтобы разгрузить домкраты и увеличить толщину опор под основаниями.

— Чрезвычайно изобретательно... — похвалил Мэддокс. — А вы находчивы, Блейк.

— Просто привык действовать в чрезвычайных ситуациях, вот и всё. Я не полагаюсь на эти домкраты и не хочу сильно вытягивать поршни из цилиндров. Предпочитаю поднять основания. Если судьба не подведёт нас, то мы вскоре без проблем закончим первый этап операции.

Египтолог разобрал леса, попросил Гордона спустить ему в бадье ещё несколько брусков и положил их на уже имеющиеся подкладки под основаниями домкратов, чтобы поднять их на семь-восемь сантиметров. Потом установил в прежнее положение балки и настроил прямые углы и параллельность. Когда всё было готово, Блейк дал знак своим компаньонам занять исходные позиции и положить руки на рычаги домкратов.

Мэддокс выдвинулся на сторону Сары.

— Пусти меня поработать, — предложил он. — Ты устала.

Сара не стала возражать и прислонилась к стене. Блузка, совершенно мокрая, облепила её формы так, будто ткань намочили в воде.

Блейк ещё раз дал знак рукой, и рычаги четырёх домкратов синхронно опустились, остановившись на половине хода. Теперь учёный мог видеть внутреннюю стенку саркофага, освещённую светом, который просочился туда примерно на глубину тридцати сантиметров.

Операцию повторили в четвёртый раз, и египтолог добавил прокладок под крышку, значительно приподняв её. Настал момент заглянуть внутрь.

— Не хотите ли заглянуть туда первым, мистер Мэддокс? — предложил Блейк.

Мэддокс отрицательно покачал головой:

— Нет. Вы самым великолепным образом провели всю эту операцию, доктор Блейк. Будет только справедливо, если первым туда заглянете вы.

Блейк кивнул, взял электрический фонарик и забрался на табурет, чтобы осветить внутренность саркофага. Всего одно мгновение его взгляд поискал глаза Сары, прежде чем погрузиться внутрь открытого гроба фараона, повелителя песков.

Внутри лежало тело человека, полностью запеленутое в полотняные бинты, но не было и следа канопических сосудов, в которых должны были быть заключены внутренности. Бальзамирование выполнили поспешно и поверхностно.

Его лицо закрывала типичная египетская маска, увенчанная вставками из бронзы и смальты, но не могло быть и речи о традиционном или маньеристском портрете. Лицо было изображено с потрясающим реализмом, как будто художник изваял свою работу скорее вдохновлённый некой живой моделью, нежели под влиянием теперь уже давно забытого амарнского[19] канона.

Тонкий и волевой нос, мощная челюсть, две густые брови под слегка выпуклым лбом — все эти величественные черты лика как будто излучали суровую неуёмную силу.

Скрещённые на груди руки сжимали два совершенно необычных предмета: изогнутый жезл из дерева акации и бронзовую змею со слегка золотящейся чешуёй.

С правого локтя свисал массивный золотой египетский крест, а на сердце лежал скарабей из турмалина.

Блейк тотчас же сообразил, что, возможно, до этого предмета удастся добраться, и после некоторого колебания протянул руку внутрь. Расстояние между крышкой и саркофагом оказалось недостаточным, чтобы просунуть туда голову, и потому его кисть продвигалась ощупью, постепенно опускаясь, дабы не нанести какого бы то ни было ущерба.

Внезапно его рука почувствовала сферически отполированную форму скарабея, и египтолог извлёк его из погребения, зажав между пальцами.

Блейк медленно вращал священного жука в руке, пока на свету не оказалась его нижняя часть. В глаза бросились выгравированные иероглифы, которые учёный без малейшего сомнения перевёл как слово «МОИСЕЙ»[20].

Он почувствовал, что силы изменяют ему, и покачнулся.

Сара метнулась к нему, чтобы оказать помощь:

— Тебе плохо, Блейк?

— Он перенёс слишком сильный стресс, — посочувствовал Мэддокс. — Дайте ему стакан воды.

Блейк отрицательно замотал головой.

Ничего страшного, — процедил он сквозь зубы. — Просто сказалось нервное напряжение. Взгляните сами: это... это нечто необычайное. — И, прислонившись спиной к саркофагу, он бессильно сполз на землю, почти растянувшись на полу.

Мэддокс вскарабкался на табурет, включил электрический фонарь и заглянул внутрь.

— О Боже! — не мог удержаться он от восклицания.

Селим Каддуми остановил автомобиль на стоянке высотного центра «Уотер Тауэр», взял свой портфель из коричневой кожи, поднял воротник пальто и пошёл по тротуару. Когда он свернул на Мичиган-авеню, то ощутил, как лицо ему, будто бритвой, резанул ледяной ветер. Селим вспомнил тёплые ночи на берегах далёкого Нила, подумал о том, что ожидает его в ближайшие сутки.

Он поспешил к входу и вошёл, окунувшись в искусственную атмосферу крупного торгового центра с монотонным журчанием небольших водопадов, которые падали один в другой среди пышных зарослей тропических растений из зелёного пластика. Селим поднялся по эскалатору на второй этаж: эти водопады завораживали его, и ему нравилось любоваться блеском монет на дне каждого бассейна из мрамора с прожилками.

Кто-то сказал ему, что у туристов существует обычай бросать монетки в один из больших фонтанов Рима, потому что в таком случае им непременно доведётся вернуться в Вечный город. Но какой смысл имело бросать монетки в эти фонтаны? Люди каждодневно возвращались сюда, во всяком случае, чтобы сделать покупки. Всё это были те причуды западной цивилизации, которые пока ещё оставались непостижимыми для его ума.

На втором этаже он вошёл в лифт, поднялся на четвёртый этаж и вошёл в магазин издательства «Риццоли». Селим принялся бродить между книжными полками, пока не нашёл раздел книг по искусству. Он поставил портфель на пол и стал листать объёмистый том в чёрном переплёте с золотым тиснением о флорентийском баптистерии. Название на корешке гласило: «Чудеса Италии».

Через некоторое время появился ещё один посетитель, поставил на пол совершенно такой же портфель и занялся просматриванием альбома с гравюрами Пиранези. Селим возвратил свой том на полку, взял чужой портфель вместо своего собственного и направился к другим полкам. Он взял путеводитель по Италии «В стороне от проторённых дорожек», оплатил его в кассе и вышел не обернувшись.

Селим дошёл до лифта, спустился на второй этаж, а затем съехал вниз на эскалаторе в вестибюль вдоль водопадов, которые переливались из одного в другой до первого этажа. Когда он оказался на тротуаре, воздух стал ещё более ледяным и сжал ему бронхи острым, почти что болезненным, спазмом. Каддуми поставил портфель на сиденье для пассажира и открыл его. Там лежал конверт с десятью пачками, каждая по двадцать тысячедолларовых банкнот, и авиабилет компании «Бритиш эйруэйз» в Каир.

Немного позже его автомобиль уже нёсся по автостраде в аэропорт О’Хара. Моросил дождик, вскоре перешедший в мокрый снег — крошечные бусинки льда беззвучно отскакивали от ветрового стекла.

Омар-аль-Хуссейни вышел из вестибюля центра «Уотер Тауэр» с портфелем из коричневой кожи в руке и направился к телефонной кабинке. Он опустил четверть доллара в прорезь и набрал номер.

— «Чикаго трибьюн», — ответил женский голос.

— Пожалуйста, соедините меня с отделом хроники.

— Извините меня, мистер, но не могли бы вы назвать своё имя?

— Проклятие, делайте то, что я вам говорю. Речь идёт о чрезвычайном событии.

Девушка в приёмной с мгновение смущённо помолчала, затем встрепенулась:

— Хорошо. Прошу вас минутку подождать.

Несколько секунд в трубке раздавался перезвон ожидания, потом отозвался мужской голос:

— Отдел хроники.

— Послушайте: через пять минут посыльный экспресс-почты «Федекс» передаст вам пакет из серого картона, адресованный вашей редакции. В нём находится видеокассета. Немедленно просмотрите её: это вопрос жизни или смерти для тысяч людей. Повторяю: это вопрос жизни или смерти для тысяч людей. Я не шучу.

— Но что...

Хуссейни повесил трубку и вернулся к своему автомобилю на стоянке. Он запустил двигатель и направился к зданию «Чикаго трибьюн». Когда до него оставалось с четверть мили, Хуссейни остановился под предлогом неисправности, поскольку парковка в этой зоне была запрещена.

Он провозился с домкратом и запасным колесом до тех пор, пока не увидел, как перед готическим зданием «Чикаго трибьюн» остановился фургончик «Федерал экспресс» и из него выскочил посыльный с серым пакетом. Хуссейни достал из бардачка мощный бинокль и направил его на вход. Навстречу посыльному быстро вышел мужчина с седыми волосами, подписал квитанцию о получении и, вскрыв пакет лихорадочными движениями, извлёк из него видеокассету.

Хуссейни уложил на место домкрат и запасное колесо как раз в тот момент, когда позади него остановилась полицейская машина.

— Вас не нужно отбуксировать? — вежливо поинтересовался полицейский, высунувшись из окна.

— Нет, спасибо, инспектор: всего-навсего прокол в покрышке. Я уже справился. Благодарю вас.

Он сел в машину и как можно скорее вернулся домой, чтобы дождаться вечерних новостей по телевизору.

Тёмный и мрачный вечер надвигался на улицы огромного города словно ангел смерти.


Алан Мэддокс выбрался из подземелья и присоединился к Гордону, укрывшемуся под пологом, который Салливэн натянул над землёй от крыши джипа.

— Спускайтесь вниз, Гордон. Спускайтесь вниз и посмотрите. Это невероятное зрелище; за всю свою жизнь мне не довелось испытать такого потрясения. Там, внутри... внутри человек, который покоится в могиле три тысячи лет. Однако же от его маски исходит непреодолимая жизненная энергия, непокорённая сила. Я уставился на его грудь, стянутую полотняными бинтами, и на мгновение мне показалось, что она поднимается от дыхания.

Гордон вперился в него взглядом в замешательстве: Мэддокс был просто неузнаваем. Его лицо было покрыто пылью и потом, рубашка промокла, а глазницы глубоко запали, будто от перенесённого огромного напряжения. Гордон ничего не сказал и осторожно сошёл вниз по ступенькам лестницы.

Немного позже на поверхности появился Блейк в сопровождении Сары. Он бросил взгляд на солнце, которое начало клониться к закату, затем повернулся к Мэддоксу.

— Мы закончили работу.

Мэддокс мельком взглянул на часы:

— Быстро же пролетело время. Мы провели в подземелье часы, а как будто прошло всего несколько минут.

— Именно.

Из отверстия выбрался Гордон.

— Ну и как? — с нескрываемым любопытством спросил Мэддокс.

— Ошеломляюще. Просто ошеломляюще!

— Что вы ещё планируете предпринять? — осведомился Мэддокс.

— На сегодня — больше ничего, — устало пробормотал Блейк. — Если хотите, можно вернуться в лагерь. Я немного задержусь, чтобы проконтролировать, как саркофаг загерметизируют полиэтиленовой плёнкой. Открытый доступ воздуха может повредить мумию.

— Хорошо, — согласился Мэддокс. — А мне необходимо как можно скорее принять душ.

Блейк вновь спустился в подземелье: крышка покоилась на прокладках-клиньях и возвышалась над краем саркофага примерно на тридцать сантиметров. Египтолог выждал, пока рабочие не накрыли его плёнкой, и остался в захоронении после того, как они поднялись на поверхность. Он взгромоздился на подкладки под домкратами и направил луч электрического фонарика внутрь саркофага. Вырезанный в дереве лик под полупрозрачной плёнкой приобрёл ещё более размытые очертания, как будто его погрузили в раствор молока.

Блейк долго рассматривал его, словно загипнотизированный этим взглядом, притягивающим как магнит. Он вздрогнул, когда голос Сары окликнул его:

— У тебя там всё в порядке?

— Да, — выдавил он из себя. — Всё в порядке.

Египтолог спустился с подкладок и направился к лестнице, но перед тем, как подняться наверх, ещё раз бросил взгляд на саркофаг, сопроводив его негромким бормотанием:

— Ты обманул всех... Почему? Почему?

Салливэн подождал, пока он выберется наверх, а затем закрыл отверстие стальным листом, присыпав его, в свою очередь, песком. Потом сел в автомобиль и уехал.

Начало темнеть.

— Поедем и мы? — предложила Сара.

— Дай мне выкурить сигарету, — попросил Блейк. — Мне надо расслабиться.

Сара уселась на валун, а Уильям Блейк закурил сигарету, прислонившись спиной к вездеходу.

— Ты получил нужное подтверждение? — осторожно поинтересовалась Сара после нескольких минут молчания.

— Полностью.

— Ты расскажешь мне о нём?

— Я же обещал тебе. — Блейк повернулся к ней: его взгляд был прозрачен, как будто глаза у него наполнились слезами.

— В чём дело?

— Я знаю, кто этот человек, захороненный в могиле.

— Мне это стало понятно, когда я увидела, как ты читаешь иероглифы, вырезанные на брюшке скарабея, с таким видом, как будто тебя поразило молнией. Неужели это привело тебя в замешательство?

— Более чем в замешательство: я испугался. Там, внутри, лежит мумия Моисея.

Сара недоверчиво покачала головой:

— Этого не может быть...

— У меня возникли кое-какие предчувствия, когда я увидел те наскальные изображения: жезл и змея[21]... человек с поднятыми руками перед пылающим огнём...

— Неопалимая Купина?

— Возможно... а затем следы высокотемпературного огня на горе. Помнишь «Книгу исхода»? Дым и вспышки огня покрывали священную гору, когда Бог диктовал свои заповеди Моисею средь громовых раскатов и призывных звуков сигнальных рожков... Сара, лагерь «Уоррен майнинг корпорейшн» разбит у подножия горы Синай! Мои подозрения удвоились, когда я обнаружил, что мы находимся в Израиле, а не в Египте. Никакого египетского сановника не похоронили бы в такой дали от берегов Нила...

— А надпись?

— Давай сядем в машину, — деловито промолвил Блейк, — я не хочу возбуждать подозрения.

Сара запустила двигатель и включила скорость. Египтолог вынул из кармана смятый листок и принялся читать:


Сын священного Нила и царевны

из правящего рода Бастет Нефрере,

царевич египетский, любимец Хоруса,

переступил порог бессмертия

вдали от Чёрных Земель[22]

и любезных его сердцу мест по берегам

Нила, когда вёл народ хабиру,

дабы осел он на границах земли аморреев,

чтобы также и в этих местах,

выжженных и удалённых, образовался народ,

послушный фараону, повелителю

Верхнего и Нижнего Египта.

Здесь да получит он дыхание жизни и

отсюда да пересечёт порог мира внеземного,

дабы достичь полей Налу и обитель на Западе.


Далее следуют ритуальные заклинания «Книги мёртвых».

— Но в надписи нет его имени. Именно поэтому ты ждал, пока откроешь его саркофаг, чтобы получить последнее подтверждение?

— Да. Но только из-за излишнего благоразумия. Уже тогда у меня было впечатляющее количество указаний на имя: надпись говорит о царевиче, сыне Нила и египетской царевны, что идеально подходит к Моисею, ведь, согласно легенде, он был спасён из вод Нила и усыновлён дочерью царя. Кроме того, этот человек скончался вдали от Египта, в выжженном и пустынном месте, в то время как вёл племя хабиру, иначе говоря, евреев, для поселения на границе страны аморреев, то есть в Палестине, и это также можно соотнести с повествованием об Исходе. С другой стороны, захоронение египетского царевича за пределами Египта не могло быть объяснено иначе.

Я проштудировал страницы Библии: кончина Моисея окутана тайной. Говорится, что он вместе с несколькими стариками взошёл на гору Нево, что на восточном берегу Иордана, и умер. В действительности никто никогда не знал, где находится его могила. Как это возможно, чтобы целый народ забыл место упокоения своего отца и основателя?

— И как ты это объяснишь?

— Перед тем как проникнуть в это захоронение, я считал, что Моисей никогда не существовал, что он был мифическим основателем, как Ромул, как Эней[23].

— А теперь?

— Теперь всё иначе: истина состоит в том, что Моисей не только действительно существовал, но и был египтянином. Возможно, он попал под влияние монотеизма Аменофиса IV, фараона-«еретика», установившего культ одного-единственного бога, Атона, но на самом деле оставался египтянином. И хотел умереть египтянином, быть похороненным в египетской могиле, по египетскому ритуалу, насколько это было возможно.

— Но я не вижу тут никакого смысла. Как можно было подготовить захоронение, подобное этому, и украсить его; высечь саркофаг и подготовить окружение, которое предотвращало бы доступ к нему, незаметно для его племени?

— Святилище под шатром — вот объяснение. Помнишь? Никто не имел доступа в это святилище, кроме него самого и его ближайших соратников и друзей: Аарона и Иешуа. Официально, потому что в этом шатре проявлялось присутствие Бога. На самом же деле потому, что он скрывал работы по подготовке к его египетскому бессмертию, его вечной обители.

— Ты хочешь сказать, что святилище прикрывало вход в его могилу?

— Я практически уверен в этом. С холма, обращённого на лагерь Рас-Удаш, видны также и камни-указатели. Я сделал обмеры: они идеально совпадают с теми, что приведены в «Книге исхода».

Сара покачала головой так, как будто не могла или не хотела верить своим ушам.

— Более того. Однажды группа израильтян под предводительством человека по имени Корей попыталась оспорить у Моисея право руководить народом и устанавливать свои законы. По-видимому, эти люди составляли верхушку оппозиционного движения.

Моисей бросил им вызов — явиться вместе с ним перед Господом, то есть войти с ним в Храм под шатром. Так вот, под ними разверзлась пропасть, и они были поглощены землёй. А вот моё истолкование: нечто вроде поворотного настила сбросило их в могилу, по большей части уже высеченную в породе, где их тела затем были сожжены и преданы общему захоронению. Это подтверждается скелетами, которые мы обнаружили на дне у восточной стены.

Люди издали, должно быть, видели за навесами священного шатра зловещие вспышки, чувствовали запах серы и сожжённой плоти, слышали вопли отчаяния. Благоговейный ужас сковал их, дрожащих от страха, в своих палатках во мраке ночи.

— Уилл... я не уверена, что текст этой надписи позволяет тебе зайти так далеко... Твоя гипотеза кажется слишком смелой...

— Но чертовски логичной...

— К тому же она предполагает, что «Книга исхода» является достоверной записью произошедших событий.

— Ты ошибаешься. Всё наоборот. Я обрёл целый ряд именно материальных доказательств, подтверждающих литературный источник — «Книгу исхода». Мною найдены следы серы и битума также и внутри могилы, а ты сама видела эти кости, сваленные в одном углу и прикрытые несколькими горстями пыли. Тебе этого мало?

— Останки этого Корея и его безрассудных единомышленников, которые осмелились бросить вызов Моисею?

— Во всяком случае, так можно было бы сказать. И если сделать химический анализ следов огня, которые я раскопал в захоронении, и сравнить их с теми, что обнаружил на горе, то, уверен, было бы выявлено наличие одних и тех же веществ. Возможно, тех, что создавали столбы огня, служившие путеводными знаками для народа ночью, и дыма, по которым ориентировались днём. Те же самые, которые вызывали молнии и гром на священной горе, когда Моисей получал заветы Господни.

— Хватит! — оборвала его Сара. — Не хочу больше слушать!

Однако Блейк разошёлся и разглагольствовал со всё большим жаром:

— А сам этот край! Ты только посмотри на эту местность: мы находимся рядом с пирамидой и со сфинксом, двумя природными образованиями, которые самым впечатляющим образом вызывают в памяти знаменитейший священный пейзаж Египта. Не случайное обстоятельство для египетского царевича, который вынужден создавать своё вечное пристанище за пределами родины.

Но Сара продолжала трясти головой. Она была явно выбита из колеи.

— И это ещё не всё, — продолжал Блейк. — Моисей лично отдал приказ истребить мадианитян, местное племя, с которым он был связан кровными узами, если учесть, что его жена Сепфора была мадианитянкой. Единственным правдоподобным объяснением является то, что либо он, либо все прочие хотели создать пустоту вокруг места его захоронения, чтобы сохранить его в тайне.

— Бог ты мой... — пробормотала Сара.

— Я... не представлял себе, что ты верующая, — изумился Блейк.

— Дело не в этом, — возразила девушка. — Возможно, я неверующая, но сама мысль, что двум третям всего человечества, трём великим монотеистическим религиям, эта твоя теория грозит крахом...

— Однако же это не теория: у меня имеются доказательства.

— Но ты отдаёшь себе отчёт в том, что ты говоришь? Пророк всеобщего монотеизма был всего-навсего обманщиком.

— Сара, у этой мумии внизу на сердце лежал скарабей с выгравированным именем Моисея.

— Как ты можешь быть так уверен?

Блейк взял ручку и набросал на своём блокноте рядок идеограмм, которые она видела выгравированными на скарабее.

— Видишь? — указал он ей на знаки. — Первые два изображения означают М и С, и до сих пор ещё могут оставаться какие-то сомнения. Поскольку в египетском языке гласные на письме не изображаются, то два согласных могут иметь и другие значения, но три остальные идеограммы уточняют: «Предводитель азиатов», каковыми и были евреи. Нет. У меня нет ни малейших сомнений.

Кроме того, труп не был забальзамирован согласно традиционным канонам по причине невозможности найти в этих краях мумификаторов из Дома мёртвых. Всё совпадает. А надпись, выбитая на саркофаге, может быть идеально отнесена к эпизоду из жизни Моисея, спасённого из вод Нила, и к его путешествию в Синайскую пустыню, как это описано в «Книге исхода». Я не могу не принять к сведению то, что увидел, прочёл, обнаружил.

— Но почему? Должно быть почему. Если всё твоё построение абсурдно, то этих доказательств недостаточно, чтобы сделать его правдоподобным.

— Я размышлял всю ночь, пытаясь найти какое-то объяснение.

— И что же?

— Не знаю... Чрезвычайно трудно найти ответ. Мы говорим о человеке, который жил более трёх тысяч лет назад или около того. Мы не знаем, должны ли слова Библии обозначать то, что они гласят, или же должны толковаться. И каким образом. Возможно, его побуждающей силой было стремление... стремление стать отцом народа, таким, каким был фараон в Египте. Тем, кем он, на самом деле сын безродных родителей, никогда бы не смог стать... И в конце концов, в свой смертный час он не смог разрешить противоречия, которые раздирали его всю жизнь: кровь и плоть еврея, а образ мышления — египтянина...

— А завал? А деревянная панель? А сандалия? Что это имеет общего с твоими теориями? Возможно, внимательно изучив эти элементы, ты смог бы найти иной и более правдоподобный ответ.

— Я уже нашёл ответ. Человек, который потерял сандалию, знал, где находилось захоронение, поскольку узкий круг лиц каким-то образом передавал её месторасположение, но, возможно, никто никогда не проник в неё. Однако же это должен был быть еврей, возможно, священник, возможно, левит[24], возможно, пророк... Мне неизвестно, что он искал в этом месте двадцать шесть веков назад. Тем не менее то, что он увидел, настолько потрясло его, что заставило привести в действие защитный механизм, чтобы навсегда закрыть доступ в захоронение. Если бы в его распоряжении была взрывчатка, то могила взлетела бы на воздух. Я уверен в этом.

Свет заката погас на песках пустыни Паран, голые вершины гор потемнели, а лёгкие волнообразные очертания почвы покрылись бронзовой патиной. Стала вырисовываться луна, прозрачная на фоне бледно-синего неба, постепенно становясь всё более тёмной в центре своего лика.

Сара больше ничего не спрашивала. Её руки сжимали руль, и она снимала правую только для переключения скоростей, когда надо было пересечь местность со сложным рельефом.

Блейк также хранил молчание: перед глазами у него стоял лик фараона из страны песков, его нереальная неподвижность, величественная строгость черт его лица, суровая чистота контуров тела.

Внезапно, когда уже появились огни лагеря, Сара опять повернулась к нему:

— Мне непонятна одна вещь. Ты говорил о следах высокотемпературного огня на горе...

— Верно.

— И ссылался на явление Бога Израиля Моисею.

— Я так считаю.

— Из этого следует, что гора, нависающая над нашим лагерем, соответствует горе Синай, на которой Моисей получил заповеди.

— Вполне возможно.

— Но мне всегда было известно, что гора Синай находится на крайнем юге полуострова, а здесь мы находимся на севере, в пустыне Негев.

— Совершенно верно. Однако это территория мадианитян, а немного севернее простирается земля амалекитян, народов пустыни, с которыми столкнулись сыны Израиля. Отсюда совершенно логично, что Синай находится в этой зоне. Указание, на которое ссылаешься ты, горы Синай на крайнем юге полуострова имеет византийское происхождение и, возможно, восходит к паломничествам в Святую землю Елены, матери римского императора Константина, но оно испокон веков было лишено какого-либо реального основания. Там никто и никогда не обнаруживал ни малейших следов библейского Исхода, и все реликвии, которые вам там показывают, являются фальшивыми вследствие простодушной людской набожности.

— Не знаю... — растерянно протянула Сара. — Всё кажется таким абсурдным. В течение многих веков сотни миллионов людей, включая учёных, философов, теологов, воспринимали эпопею Исхода как связное в своей основе повествование. Как же это возможно, чтобы все, все обманулись? Теперь ты, Уильям Блейк из Чикаго, заявляешь, что вера двух с половиной миллиардов людей является плодом действий обманщика. Я понимаю твои доводы, но тем не менее не могу принять их до конца... Ты уверен в своей теории? Нет ничего такого, что бы могло навеять сомнения?

Уильям Блейк медленно повернулся к ней.

— Возможно, есть, — вымолвил он с расстановкой.

— Что именно?

— Его взгляд.


Омар-аль-Хуссейни вернулся домой раньше после полудня и не выключал телевизор, переходя от одной вещающей станции к другой, когда подходило время последних новостей, но ему так и не удалось обнаружить какие-либо признаки распространения материала из кассеты, переданной в «Чикаго трибьюн».

Тогда он вошёл в свой кабинет и уселся за компьютер, быстро подключившись к Интернету. Хуссейни проверил содержимое почтового ящика и увидел надпись «Блейк». Он открыл этот файл и увидел перед собой рядок из пяти идеограмм-иероглифов: МОИСЕЙ, и затем подпись: Уильям Блейк.

Хуссейни откинулся на спинку кресла, будто поражённый ударом молнии. Он только и мог пробормотать:

— О, Аллах, милостивый и милосердный...

Глава 10


— На этот раз сообщение совсем короткое, — прокомментировал Поллэк с идиотской ухмылкой, увидев, что Блейк послал своему коллеге только пять идеограмм, скопированных с листка.

— Да, — лаконично подтвердил Блейк.

— Значит, всё уместилось здесь?

— Да, всё здесь. Можем идти на ужин, мистер Мэддокс и прочие ожидают нас.

Пока Поллэк выключал компьютер, Блейк присоединился к остальным сотрапезникам в бедуинской палатке и сел за стол, поприветствовав присутствующих кивком головы. За столом царило напряжение, почти физически осязаемое по его периметру. Лицо Мэддокса выражало явную неловкость, как будто его планы на ближайшие сутки были написаны у него на лбу для всеобщего обозрения. Однако по прибытии Блейка он заявил:

— Хочу поблагодарить доктора Блейка за блестящую работу, выполненную им, и желаю, чтобы он как можно быстрее смог сообщить нам содержание надписи, которую скопировал с саркофага, а также его версию возникновения завала, обнаруженного внутри захоронения. — Мэддокс говорил, используя такие профессиональные термины, как будто сам принадлежал к сословию археологов. Это была одна из черт, присущих манере его поведения.

Блейк выразил ему ответную благодарность и заявил, что ему потребуется ещё несколько часов работы, чтобы составить исчерпывающий отчёт, но теперь до завершения его исследований остаётся уже совсем немного. Разговор продолжался несвязно и отрывками, как будто после всего того, что было увидено и пережито в этот день, все темы для разговоров или обсуждения были исчерпаны.

К тому же совершенно ясно ощущалось, что каждый из присутствующих думает свою думу и преследует свои собственные цели; возможно, в воздухе витало некое чужеродное электрическое напряжение, которое влияло на настроение и поведение присутствующих.

Оказалось, что особо нечего было сказать друг другу Мэддоксу и Блейку, хотя они и проработали бок о бок целый день. Мэддокса хватало только на то, чтобы изрекать избитые выражения типа:

— Это было самое волнительное переживание в моей жизни, а уж я, поверьте мне, чего только не насмотрелся за долгие годы работы в разных странах по всему миру.

Салливэн весь вечер просидел, уткнувшись носом в тарелку, а Гордон ни с того ни с сего принялся пространно рассуждать о погоде вполне в духе уроженца Бостона, получившего образование в Англии. Однако же его разглагольствования сводились к вероятности того, что ситуация в лагере может резко ухудшиться по банальной причине внезапных климатических изменений.

— Я слушал предсказания погоды с нашего радиовещательного спутника, — сообщил он, когда подали кофе. — В ближайшие сутки ожидается песчаная буря неимоверных масштабов, которая охватит большую часть Ближнего Востока и вполне может нанести удар и по нашему лагерю. Предвидятся помехи в работе средств связи, прекращение вылетов самолётов, плохая видимость на тысячах квадратных миль.

— Мы хорошо оснащены, чтобы достойно встретить такую возможность, — заявил Мэддокс. — У нас имеется хороший запас продуктов и воды, а вагончики оборудованы фильтрами для воды, которые можно запустить с помощью запасного генератора. Вы, Поллэк, проверьте, всё ли готово и эффективно ли действует для противостояния подобной ситуации.

Поллэк поднялся и направился к маленькому вагончику, в котором размещался вспомогательный генератор, Мэддокс же распрощался со всеми и ушёл.

— Что ты собираешься делать?

— Я остаюсь. Мне надо поговорить с Мэддоксом.

— Хочешь мой совет? Не делай этого.

— У меня нет другого выбора.

— Я так и думала... В таком случае выслушай меня...

— Что ты хочешь сказать?

— Не делай ни малейшего намёка Мэддоксу на то, что я рассказала тебе об операции завтрашней ночью, иначе ты станешь покойником, да ещё навлечёшь кучу бед на мою голову: ему будет несложно обнаружить источник твоей информации. Если он предложит тебе деньги, прими их. Если ты откажешься, это убедит его в том, что он больше не может доверять тебе, и разделается с тобой. Послушай меня внимательно. Мэддокс не будет долго думать: вырыть яму в песке не составляет большого труда. Никто не знает, что ты тут, никто не будет искать тебя. Ты просто бесследно исчезнешь, тебе ясно?

— Но я же отправлял сообщения по электронной почте.

Сара пожала плечами:

— Иероглифами? Ты понимаешь...

— А ты? Ты ведь тоже была со мной.

— Я слишком большой кусок для него.

— Понимаю.

— Ещё раз советую тебе: если он предложит тебе деньги, прими их. Мне кажется, что Мэддокс питает к тебе некоторую симпатию. Если он не сочтёт нужным убить тебя, то охотно спасёт твою жизнь. Но если ты откажешься от денег после того, как они будут предложены тебе, думаю, ты подпишешь свой смертный приговор. В особенности в сложившихся обстоятельствах со всем этим окружением и тем бардаком, который затеется с минуты на минуту. Я подожду тебя. Не валяй дурака. Мне важно продолжить тот разговор, который мы не закончили прошлой ночью.

— Мне тоже, — пробормотал Блейк, почти себе под нос. Сара собралась уйти, но он задержал её: — Сара, есть одна вещь, которую я не сказал тебе.

— О чём идёт речь?

— О надписи.

— На саркофаге?

Блейк кивнул.

Сара улыбнулась:

— Я не египтолог, но у тебя читалось на лице, что ты кое-что скрывал от меня. Ты был очень похож на кота с мышью в пасти... Итак?

— Неправда, что текст, который я тебе прочитал, был продолжением «Книги мёртвых». То, что последовало, было проклятием.

— Мне это показалось само собой разумеющимся. Я бы удивилась, если бы это оказалось не так. Только не говори мне, что учёный верит в эти глупости, которые никогда не отгоняли воров, во все времена.

— Естественно. Однако же именно в этом кроется нечто убедительное... Подожди меня, если ты не слишком устала.

— Я подожду, — пообещала Сара и удалилась в середину лагеря, освещённую луной, а Уильям Блейк на секунду подумал, что хотел бы побыть с ней в совершенно другом месте.

Он растёр каблуком окурок сигареты и направился к Мэддоксу, который тем временем добрался до своего жилья.

— Мистер Мэддокс, — обратился он к нему, стоя на пороге, — разрешите сказать вам пару слов?

— Охотно, — откликнулся Мэддокс. — Входите, прошу вас. — Но на лице у него было выражение человека, злящегося на зануду.

Он включил свет и направился к небольшому шкафчику-бару:

— Виски?

— Скотч пойдёт прекрасно, спасибо.

— Что вы скажете об этой песчаной буре, Блейк? Кажется, мы будем иметь дело с явлением необычайной силы.

— Она здорово отравит нам существование. Да ещё может причинить немало бед. Но я хочу поговорить не об этом.

— Я знаю, — промолвил Мэддокс, наливая ему «Макаллан» из своего личного запаса. — Вы хотите поговорить со мной о захоронении Рас-Удаш, но я...

Блейк поднял палец под носом у своего собеседника, пристально посмотрел ему прямо в глаза и выпалил одним духом:

— Мистер Мэддокс, я должен спросить у вас, имеете ли вы намерение ограбить подземелье Рас-Удаш и перевезти все предметы погребальной утвари туда, куда считаете это более подходящим?

— Блейк, какого чёрта...

— Нет уж, выслушайте меня, мистер Мэддокс, или у меня не хватит смелости, чтобы продолжить: вы должны немедленно остановить эту операцию, потому что вы не имеете никакого права проводить её.

— Это вы так говорите, Блейк. В этом лагере командую я, а если кто-то выступает против меня, то я не остановлюсь перед тем, чтобы...

— Мэддокс, прежде чем произнести ещё хоть одно слово, выслушайте то, что я должен сказать вам: вы не должны дотрагиваться до этого захоронения, потому что оно представляет собой необычайный комплекс, тайны которого только слегка затронуты моими поспешными и поверхностными исследованиями. Если вы погубите эти сокровища, то будет утеряно достояние, заключающееся в знаниях, дошедших до нас нетронутыми с расстояния тридцати веков, будет потеряна информация, которую мы никогда не сможем восстановить, информация, которая может оказаться жизненно важной для всего рода человеческого.

Мэддокс покачал головой, как будто выслушал какой-то бред.

— Вы сообщили мне, что в настоящее время работаете над раскрытием личности человека, похороненного в усыпальнице, и что это увеличило бы стоимость всего комплекса. Я не раз и не два давал вам разрешение посылать, на мой страх и риск, сообщения по электронной почте вашим коллегам для консультаций. Разве это не так?

— Так, — выдавил из себя Блейк с поникшей головой.

— Так в чём же дело?

— Вот именно в этом: существует большая вероятность того, что в захоронении покоится лицо высочайшего ранга, возможно, даже известный исторический персонаж. Представьте себе... — Блейк попытался перевести дух, и от этого у него пересохло в горле, — представьте себе, что мумии великого фараона угрожало осквернение в период смуты и жрецы хотели увезти её в недоступное место или же что наёмный полководец, командующий военной кампанией, скончался вдали от столицы по причине то ли ранения, то ли болезни и вследствие неизвестных нам причин у них не было возможности перевезти его тело для бальзамирования в Долину царей. Мистер Мэддокс, я приложил все свои силы и знания к тому, чтобы выжать всю возможную информацию из этого захоронения, но осталось ещё много вопросов. Я пока не знаю, имеет ли продолжение боковое отверстие, через которое произошёл завал, до каких пор оно доходит, и не знаю точно, для чего оно служит.

— Однако же времени больше нет...

— А кроме того, вы не пожелали сообщить мне, где мы находимся.

— У меня не было иного выбора.

— Прошу вас, не вывозите захоронение.

— Сожалею, Блейк: договорённость была чёткая. Вы должны выполнить определённую работу, и вы её проделали, хорошо и быстро. Всё остальное — целиком моё дело. Разве не так?

Блейк опустил голову.

— Прискорбно, что вам не удалось сделать больше и узнать больше: я прекрасно понимаю ваше любопытство учёного, который в данный момент испытывает глубокое разочарование, но вы также должны осознавать, что вам представилась уникальная возможность в мире, настоящая привилегия. Если вы разумный человек, то будете удовлетворены: вам выплатят такую сумму, которая позволит вам безбедно существовать до конца ваших дней и, если хотите, полностью изменить вашу жизнь. Алана Мэддокса никто не назовёт неблагодарным человеком. Я получу деньги в своё распоряжение самое большее через сутки. Могу передать вам всю сумму наличными или же, что ещё лучше, перечислить деньги на счёт в швейцарском банке, реквизиты которого я вам сообщу. И это означает отказ от какой бы то ни было публикации. Если же вы захотите нарушить это обязательство, то мне чрезвычайно неприятно сообщить вам, что вы сделаете это на свой высочайший страх и риск.

Значение этих слов было более чем ясно, и Блейк утвердительно кивнул головой.

— Прекрасно, — заявил Мэддокс, приняв этот кивок в качестве знака согласия. — Я заказал вам билет на прямой рейс авиакомпании «Эль Аль» в 21.30 из Тель-Авива в Чикаго.

— Почему не из Каира?

— Потому что у нас очень выгодное соглашение с «Эль Аль».

— И вас никоим образом нельзя разубедить?

Мэддокс отрицательно покачал головой.

— По крайней мере позвольте мне осуществлять надзор за операциями упаковки и погрузки: вы рискуете нанести огромный ущерб предметам.

— Хорошо, — согласился Мэддокс, — по-видимому, вы не расслышали, что я просил вас об этом.

— Последний вопрос: вы собираетесь трогать мумию?

У него в глазах появилось странное выражение, как будто он хотел предостеречь своего собеседника от смертельной опасности.

Не успевший опомниться от этого странного вопроса, Мэддокс не нашёлся что ответить.

— Почему вы спрашиваете меня об этом? — пробормотал он с некоторой запинкой.

— Потому что должен знать это. К тому же если бы я был на вашем месте, то не стал бы делать этого.

— Если вы хотите запугать меня, то ошибаетесь: вы же не думаете, что я верю во все эти проклятия фараонов и прочие ветхозаветные глупости.

— Нет, не думаю. Однако хочу, чтобы вы знали, что надпись на саркофаге содержит самое пугающее и ужасное проклятие, которое мне довелось прочесть за двадцать пять лет исследований и изучения источников. И речь идёт не просто о проклятии: это скорее пророчество, в котором перечислено с достойной внимания точностью всё, что произойдёте осквернителями.

— Значит, и с вами тоже, — с иронической улыбочкой изрёк Мэддокс.

— Вполне возможно.

— И что же заставляет вас думать, что это проклятие является самым действенным из всех прочих, которые не смогли защитить ни одно из захоронений, на которых они были написаны?

— Начало. Оно гласит: «Тот, кто откроет дверь его вечного обиталища, увидит окровавленный лик Изиды[25]».

— Впечатляет, — согласился Мэддокс ещё более ироничным тоном. — Ну и что?

— Завтра ночью произойдёт полное затмение луны. И луна примет красноватый оттенок: окровавленный лик Изиды. Если это совпадение, то оно действительно заслуживает внимания.

— Действительно, это совпадение.

— Но сразу же дальше говорится, что на следующий день дыхание Сета[26] покроет мраком землю с востока на запад на огромном расстоянии на одну ночь, один день и ещё одну ночь. Если мистер Гордон правильно передал прогноз погоды, то мне кажется, что нам следует ожидать песчаную бурю на большей части Ближнего Востока, начинающуюся, кстати, с завтрашней ночи, с сильным ухудшением видимости и перерывами в работе средств связи в различных местах в течение более чем одних суток. Вы согласитесь, что это — странное совпадение с учётом того, что «дыхание Сета» повсеместно известно как ветер пустыни.

— Закройте саркофаг, Блейк, — прервал его Мэддокс, даже не пытаясь скрыть овладевшую им нервозность, — и оградите меня от этих глупостей. Погребальная утварь захоронения уже достаточно богата. Мне не нужны те несколько предметов, что находятся внутри саркофага. А чтобы снять погребальную маску с мумии, единственную действительно ценную вещь, мы должны поднять крышку ещё по меньшей мере на двадцать сантиметров, а это означает дополнительные часы работы. Таким временем мы не располагаем. Остальное не имеет для меня никакого значения.

— Лучше пусть будет так. Спокойной ночи, мистер Мэддокс.


Гед Авнер подошёл к Игелю Аллону, державшему в правой руке неоновый фонарь, освещавший туннель, по которому они шли уже с четверть часа.

— После того как убрали пару преград, образовавшихся в результате обвалов в поздний древний и средневековый периоды, туннель на большом протяжении стал доступным. Вот, смотрите, — показал он, поднеся лампу к левой стене, — это — настенные надписи начала шестого века. Возможно, они восходят к периоду осады Навуходоносора.

При звуке этого имени Авнер едва заметно вздрогнул. Он провёл носовым платком по лбу, вытирая пот, и уставился на настенную надпись:

— Что она означает?

— Мы пока как следует не поняли, но, кажется, это — топографическое указание, как будто обозначающее ответвление от подземного хода в другом направлении. Буквы, нанесённые под схемой, гласят: «вода» или «поток на дне».

— Колодец?

— Вполне возможно. Во время осад, подобных этой, зачастую выкапывали туннели такого типа для снабжения водой. Но надпись может также означать и нечто иное.

— А именно?

— Пойдёмте, — пригласил его жестом археолог и двинулся вперёд по туннелю, который в одном месте узкой извилиной сворачивал налево и затем абсолютно прямой линией упирался в тупик. Слева на стене виднелись следы бурения, а с другой — деревянная панель, удерживаемая на стене висячим замком.

— Вот, — пояснил Аллон. — Над нашей головой возвышается тридцать метров твёрдой скальной породы, а на ней — площадка стёртого с лица земли Храма. Взгляните-ка сюда. — Он кивком головы указал на землю, посветив туда фонарём.

— Там ступеньки, — заметил Авнер.

— Совершенно верно. Которые теряются в боковом склоне горы. Я думаю, что мы имеем дело с лестницей, которая вела от Храма. Может быть, даже от святилища. Видите, в этом месте мы произвели небольшое бурение? И натолкнулись на неоднородные материалы, золу, куски штукатурки, строительный мусор. Речь может идти даже о материалах разрушения и сожжения Храма в 586 году до новой эры, которые упали с верхнего уровня в лестничную шахту, частично заполнив её проём.

— Вы хотите сказать, что, следуя по этой лестнице, мы можем добраться до использовавшихся площадей Храма Соломона или прилегавшей к нему нижней окрестной территории?

— Вполне возможно.

— Необычайно. Послушайте, Аллон, кому-нибудь ещё, кроме вас, известно об этих вещах?

— Двум моим помощникам.

— А рабочим?

— Это украинцы и литовцы, которые прибыли недавно и ни слова ни понимают на иврите. В особенности на техническом жаргона иврита, на котором мы разговариваем между собой.

— Вы уверены в этом?

— Как в том, что вы сейчас находитесь здесь.

— А что находится за этой панелью?

Аллон вынул из кармана ключ и открыл замок:

— Именно здесь мы сделали самое ошеломляющее открытие. Находка ещё находится на том месте, где мы её обнаружили. Пройдёмте, инженер.

Перед ними открылся новый туннель, по всей вероятности, идущий в южном направлении.

— Возможно, к Силоамскому пруду и долине Кедрон, — уточнил Аллон. — Вот что, вероятно, означает та настенная надпись. В настоящее время мы следуем по высеченным указаниям, которые нашли на стене главного туннеля, и идём по подземному ходу, который должен быть продолжением как главного туннеля, так и лестничного спуска, ведущего от Храма. Точка, на которой мы первоначально остановились, должна быть пересечением этих двух путей. Вот тут нам пришлось убрать немного материала из осадочных пород, почти полностью загромождавших проход в этой точке. А под ними мы обнаружили вот это...

Аллон остановился и полностью осветил фонарём почти окаменевший ком глины, в котором увяз предмет невиданной красоты.

— О Господи... — пробормотал Авнер, становясь на колени в ещё влажную грязь. — Я в своей жизни не видел ничего подобного.

— Откровенно говоря, я тоже, — признался Аллон, присев на корточки. Археолог приблизил фонарь и покачал им, заставив заиграть переливами сапфиры, сердолики, янтарь и кораллы в отблесках красноватого золота, мерцающих на фоне грязи.

— Что это? — воскликнул Авнер.

— Кадило. А это клеймо, которое вы видите здесь, на этой стороне, — свидетельство его принадлежности Храму. Дорогой мой, в этом приспособлении курили фимиам Богу наших предков в святилище, воздвигнутом Соломоном.

Он произнёс эти слова с трепетом в голосе, и в отблеске фонаря Авнер увидел, что глаза археолога увлажнились.

— Я... могу дотронуться до него? — нерешительно спросил он.

— Да, можете, конечно, — разрешил Аллон.

Авнер протянул руку и слегка провёл ею по поверхности сосуда: это была чаша, сработанная с совершенством, достойным восхищения, декорированная по основанию ножки рядом драгоценных камней, украшающих вереницу крылатых грифов, стилизованных таким образом, что они казались всего-навсего изящней чередой геометрических орнаментальных мотивов. По краю располагался круг пальметт[27], повторяющийся на ажурной крышке, с отверстиями, окружёнными серебряной насечкой, потемневшей от времени. Круглая ручка крышки имела вид небольшого граната, выполненного из золота, с семечками внутри, выточенными из крошечных кораллов.

— Почему же столь ценная вещь находилась здесь? — удивился Авнер.

— На этот вопрос я могу дать только один ответ: кто-то попытался укрыть священные сосуды, прежде чем их осквернят вавилонские завоеватели. Между прочим, это кадило, вероятно, было изготовлено и принесено в дар не так давно: это — изделие либо ханаанской мастерской, находившейся в Тире или в Библосе[28], либо работа ремесленника родом оттуда, который переехал со своей мастерской сюда, в Иерусалим, чтобы выполнять заказы для святилища. Эти орнаментальные мотивы характерны для стиля, который не спутаешь ни с каким другим, мы, археологи, называем его «ориентализирующим». Кадило датируется периодом между концом седьмого и первой четвертью шестого века до новой эры.

— Период нашествия Навуходоносора!..

— Совершенно верно. Итак, весьма вероятно, что люди, которые укрыли от опасности священные сосуды, сделали это в последний момент, когда стало ясно, что вавилоняне вот-вот ворвутся в город. Возможно, когда царь Седекия бежал через пролом в стене близ Силоамского пруда... навстречу своей судьбе мученика...

Спешка была такой, что предметы не были упакованы и уложены с должным тщанием, поэтому кадило упало на землю и пролежало тут до вчерашнего вечера, когда мы обнаружили и его. Следует также учитывать, что тот, кто нёс его, передвигался столь быстро, что даже не заметил, как из его ноши выпал один предмет.

— Значит ли это, что в конце туннеля может находиться сокровище Храма?

Аллон заколебался:

— Всё может быть. Конечно, нельзя исключать, что этот подземный ход ведёт к какому-то тайному помещению, но это ещё бабушка надвое сказала. Завтра мы возобновим работу. Сегодня я вынесу эту находку наружу: меня ожидает наряд военной полиции, чтобы сопроводить до подземного хранилища Национального банка.

— Эта вещь является самой драгоценной реликвией, которая когда-либо была обнаружена на земле Израиля со времён возвращения нашего народа в Палестину.

Аллон с величайшей осторожностью взял кадило и уложил его в коробочку, выложенную внутри ватой, которую он принёс под мышкой.

Они вернулись обратно ко входу в туннель под аркой Крепости Антония. Когда они выходили, Авнер увидел, как на его мобильном телефоне замигал красный сигнал: знак чрезвычайной срочности.

Он попрощался с археологом сердечным пожатием руки:

— Благодарю вас, доктор Аллон. Вы оказали мне большую честь. Прошу вас информировать меня о самых незначительных событиях, которые могут произойти в ходе вашего исследования. А теперь я должен срочно покинуть вас: меня вызывают по неотложному вопросу, надо узнать, о чём идёт речь.

— До свидания, господин Коэн, — промолвил Аллон и последовал за полицейскими, которые сопроводили его до припаркованного неподалёку бронированного автомобиля.

Авнер выслушал запись на автоответчике. Сообщение гласило: «Вызов чрезвычайной срочности в министерство обороны. Сигнал тревоги высшей степени». Судя по голосу, говорил Натаниэль Ашод, глава администрации президента.

Он взглянул на часы: было одиннадцать. Необходимо, чтобы кто-нибудь со службы заехал и забрал его. Он начал набирать номер телефона, но в этот момент рядом с ним остановился «ровер» тёмного цвета, и из него выпрыгнул Фабрицио Феррарио:

— Господни Авнер, мы сбились с ног, разыскивая вас по всему городу. Вы не проверяли, работает ли ваш телефон? Мы никак не могли выйти на связь по нему.

— Я был на тридцатиметровой глубине под скалой.

Молодой человек открыл ему дверцу, а потом сел рядом на заднее сиденье.

— Поехали, — приказал он шофёру и тут же повернулся к Авнеру: — Прошу прощения, господин Авнер?

— Ты всё прекрасно слышал, Феррарио, я был в туннеле с профессором Аллоном из Еврейского университета. А что случилось, чёрт возьми?

— Боюсь, что у нас серьёзные неприятности, господин Авнер, — вздохнул офицер. — Господин министр вам всё объяснит.

Они вошли в министерство со служебного входа, и Феррарио провёл его по лестницам, коридорам и лифтам до небольшой приёмной, чью скудную меблировку составляли всего лишь стол и пять стульев.

В помещении находились президент Скокот, министр обороны Азер Хетцель, начальник Генерального штаба Аарон Иегудай, министр иностранных дел Эзра Ширан и американский посол Роберт Холлоуэй. В центре стола стояли две бутылки с минеральной водой и по пластиковому стаканчику перед каждым участником совещания.

При появлении Авнера присутствующие обернулись к нему, и у всех было чрезвычайно взволнованное выражение лица людей, совершенно сбитых с толку. Только командующий Иегудай сохранял непоколебимость сурового лица солдата.

Фабрицио Феррарио удалился, закрыв за собой дверь.

— Садитесь, Авнер, — предложил ему президент. — У нас плохие новости.

Авнер сел, предположив, что через минуту его известят о начале операции «Навуходоносор» и скажут, что он попал в западню, как дикий зверь; он же, в свою очередь, напомнит им, что уже два месяца твердил о серьёзной опасности, но никто не счёл нужным прислушаться к его мнению.

Сначала взял слово американский посол:

— Господа, час назад неизвестный позвонил в отдел хроники газеты «Чикаго трибьюн», сообщил о немедленном прибытии видеокассеты и попросил тотчас же просмотреть её, поскольку речь идёт о жизни тысяч людей. Через пять минут курьерский автомобиль привёз в редакцию пакет с видеокассетой, о которой было предупреждено по телефону.

Дежурный редактор «Трибьюн» вместе с директором просмотрели кассету и позвонили в ФБР. Через несколько минут видео было транслировано в кабинет президента в Вашингтоне. На кассете были засняты члены трёх террористических групп, которые монтируют столько же ядерных ракет в трёх различных местах Соединённых Штатов.

— Каким же образом удостоверились в том, что это происходит именно в Соединённых Штатах?

— Диверсанты предоставили до наглости издевательское доказательство. Опять-таки посредством анонимного телефонного звонка они указали на места, где были смонтированы заряды, причём те пребывали в прежнем состоянии. С той единственной разницей, что ракет там уже не было, а остались упаковки...

— Вполне возможно, что изображения были созданы с помощью компьютерной графики.

— Исключено, — категорически возразил Холлоуэй. — Наши эксперты утверждают, что речь идёт об оригинале, на котором нет никаких следов вставок или иных манипуляций. В любом случае одну копию послали также и нам, так что она скоро будет здесь.

— Возможно, это были муляжи вроде тех, что показывают в кино, но набитые опилками?

— Ничего подобного: видео показывает крупные планы с изображением работающего счётчика Гейгера.

— Чего хотят террористы?

— Ничего. Печатная надпись на кассете гласит, что далее последуют другие сообщения. ФБР, ЦРУ и прочие спецподразделения полиции всех штатов получили приказ прочесать всю страну от границы до границы и найти этих выродков, но мы столкнулись с ситуацией более драматичной, которая когда бы то ни было складывалась в Соединённых Штатах со времён Пёрл-Харбора.

— И никаких косвенных улик? — поинтересовался Авнер.

— Пока что никаких. Президент и его администрация считают, что речь идёт о команде исламских фундаменталистов. Но у личностей, которые действуют на видео, лица закрыты масками, и их невозможно опознать.

Эксперты Пентагона пытаются идентифицировать снаряды, но съёмки велись частично и не дают панорамного обзора: выдвинута гипотеза, что речь идёт о пресловутых «переносных» зарядах, о которых столько говорят в последнее время. Это блестящее достижение бывшей советской техники, ракеты, которые укладываются в чемоданчик и с лёгкостью перевозятся куда угодно.

— А мощность?

— По мнению некоторых специалистов, это тактические бомбы в пятьсот килотонн, их легко монтировать, транспортировать, прятать. Но если они будут взорваны в густонаселённых городских районах, то массовое кровопролитие обеспечено. По подсчётам, жертвами станут от пятисот до семисот тысяч человек, будет с полмиллиона раненых и ещё триста тысяч человек, смертельно поражённых радиоактивным излучением, которые скончаются через три-четыре года после взрыва: этого достаточно, чтобы поставить на колени всю страну. Далее, похоже на то, что эти бомбы могут быть взорваны теми же самыми людьми, которые транспортируют их, не прибегая к знаменитому чёрному чемоданчику, который всегда сопровождает президентов России и Соединённых Штатов.

Авнер посмотрел Иегудаю прямо в глаза:

— Генерал, это начало операции «Навуходоносор». Они нанесут удар завтра, при плохой погоде, наземными средствами, чтобы мы не смогли воспользоваться своим превосходством в воздухе, и никто не сможет прийти нам на помощь: Соединённые Штаты будут скованы смертельной угрозой и даже не пошевельнутся, да ещё будут оказывать давление на своих европейских союзников, дабы те избегали малейших движений.

— Бог мой, — пролепетал президент.

— Я этого ожидал, — заявил Авнер, — и продолжал пристально следить за горами со стороны Иудейской пустыни, но не учёл, что атака будет внезапно произведена с другой стороны Атлантического океана... проклятый, мерзопакостный ублюдок.

Генерал Иегудай поднялся на ноги:

— Господа, если ситуация выглядит таким образом, то я прошу разрешения произвести упреждающий удар силами авиации и ракетных войск для уничтожения на земле как можно большего количества воздушных сил арабов: я должен выехать в Генеральный штаб, объявить «красную» — наивысшую — степень тревоги и подготовить план защиты нашей территории. Мы должны поставить под ружьё всех резервистов в течение ближайших шести часов и привести в боевую готовность все действующие боевые подразделения в течение часа.

— Господа, я считаю, что предложение генерала Иегудая является единственно приемлемым вариантом, — промолвил президент. — При теперешнем положении дел мы не можем допустить ни минуты промедления.

— Минуточку, господин президент, — прервал его посол Холлоуэй. — Я не считаю, что было бы разумным принять подобное решение. Ни одна из арабских стран не объявила нам войну, нет никаких данных со спутников, которые свидетельствовали бы о массированных передвижениях войск, и пока что нет никаких требований со стороны террористов, которые завезли боезаряды на нашу территорию. Ваша атака будет расценена как военные действия во всей их полноте и навсегда уничтожит какую бы то ни было возможность довести до завершения процесс мирного урегулирования в этом регионе. Моё правительство чрезвычайно привержено этой идее.

Все молча переглянулись. Первым заговорил Авнер:

— Господин президент, я также уверен как в моём собственном присутствии здесь, так и в том, что имеются в наличии два несомненных факта: террористы доставили эти бомбы на американскую территорию лишь для того, чтобы сковать Америку по рукам и ногам, в то время как здесь будет предпринята решающая атака. За всем этим стоит Абу Ахмид, и покушение на Аль-Бакри является частью этого плана. — Я не доверяю вашему другу Таксуну, — заявил он, поворачиваясь к Холлоуэю. — Я уверен, что в эту минуту он подготавливает свой план военных действий в каком-нибудь треклятом бункере дворца Аль-Бакри. Я также за атаку, даже против мнения американцев. Своя рубашка ближе к телу, а опасность подстерегает именно нас, — констатировал он и закурил сигарету, невзирая на развешанные повсюду запреты, грозившие самыми суровыми карами.

Холлоуэй побагровел:

— Господин Авнер, ваше поведение недопустимо...

— Из-за сигареты? Бросьте, Холлоуэй, на кону стоят миллионы человеческих жизней, а вы трясётесь, что ваши чёртовы лёгкие вберут небольшую порцию смолы. Мои отец и мать лишились жизни в дыму печей Освенцима[29]. Пошли вы куда подальше, чёрт вас подери!

— Господа, — вмешался президент, — господа, мы должны совместно найти наилучшее решение. Определённо это не лучший момент для ссоры. А вы, Авнер, доставьте мне такое удовольствие, потушите эту сигарету, обещаю, что, когда всё закончится, я пришлю вам для пополнения запаса лучшие гаванские сигары, которые только можно найти в продаже. И за счёт налогоплательщиков. Итак, господин Холлоуэй...

— Сожалею, господин президент, но у меня имеются совершенно точные инструкции от моего правительства: никаких поспешных действий, пока мы не узнаем, чего они хотят.

— А если мы проигнорируем вашу рекомендацию?

— Вы останетесь в одиночестве: не получите ни одного доллара, ни одной запчасти, никакой информации. На этот раз моё правительство серьёзно намерено не дать втянуть себя в ещё одну войну. Общественное мнение этого не поймёт.

— Однако принимаем наше решение, — провозгласил президент Скокот, поворачиваясь к Иегудаю. — Господин генерал, примите все меры по объявлению высшей степени тревоги, но не начинайте никакой атаки до моего приказа.

Иегудай встал, надел берет и вышел, чуть не столкнувшись с солдатом, который в этот момент передавал бандероль офицеру охраны у двери. Тот принял её и затем постучал в дверь.

— Войдите, — крикнул президент.

Офицер вошёл и протянул ему бандероль:

— Только что доставили, господин президент.

Скокот открыл пакет: внутри лежала видеокассета.

— Хотите посмотреть её? — обратился он к Холлоуэю.

Посол утвердительно кивнул.

Авнер пожал плечами.

— Мне уже известно всё, что можно узнать из неё, — во всеуслышание заявил он. — Спокойной ночи, господа. И дай Бог, чтобы она не оказалась последней.

Он попрощался со всеми кивком головы и вышел.

Фабрицио Феррарио ожидал его в автомобиле и, как только увидел его, протянул ему сигарету и поднёс огня.

— Что, действительно дела так плохи, как кажется? — спросил он, явно мучимый любопытством.

— Ещё хуже. Отвези меня домой. Боюсь, что заснуть мне не придётся.

Феррарио не стал задавать вопросов, запустил двигатель и направился в старый город к жилищу начальника.

Авнер всё время хранил молчание, погрузившись в раздумье. Когда автомобиль остановился перед его домом, он открыл дверцу и, уже выйдя одной ногой, обратился к своему агенту:

— Феррарио, в последующие сутки может произойти что угодно, даже новый Холокост[30]. Ты, собственно говоря, совсем недавно здесь. Если хочешь вернуться в Италию, я не буду осуждать тебя.

Феррарио даже и ухом не повёл:

— Есть ли какие-нибудь указания на сегодняшнюю ночь, господин Авнер?

— Да. Не уходи далеко, ты будешь мне нужен. А если хочешь пройтись, то отправляйся к Крепости Антония, в туннель к Аллону, помнишь, где это?

— Конечно, помню. Там, где вы были сегодня.

— Именно. Следи за ситуацией. Удостоверься, что военные обеспечивают неукоснительный надзор. Если заметишь хоть что-нибудь подозрительное, звони мне.

Феррарио отбыл, а Авнер поднялся на лифте на седьмой этаж. Открыл дверь на террасу и, храня молчание, уставился в ночь, которая упала на горы Иудейской пустыни.

— Это оттуда же он должен прийти, чтобы убить меня, сукин сын, — процедил он сквозь зубы. — А я буду ожидать его здесь. — Авнер закрыл дверь и вернулся в гостиную. Он сел перед компьютером и просмотрел всю информацию в банке данных по всем известным или разрабатываемым видам ядерных ракет, чтобы удостовериться, сможет ли он определить точно объект на основании деталей, увиденных на видео.

Внезапно он заметил уголком глаза мигание сигнала на его линии для служебного пользования. Часы показывали несколько минут пополуночи.

— Это ночной портье, господин, — представился голос.

— Какие новости, ночной портье?

— Был вскрыт саркофаг и идентифицирована мумия.

— С точностью?

— Да. Человек, погребённый под песками Рас-Удаша. — Моисей, тот, который вывел израильтян из Египта.

Авнер прирос к полу, не в силах вымолвить ни слова. Потом промямлил:

— Но это невозможно, это совершенно невозможно.

— Тому имеются неоспоримые доказательства. На саркофаге была обнаружена надпись, идентифицирующая его.

— То, что ты говоришь, чрезвычайно серьёзно, ночной портье. Ты говоришь мне, что предводитель израильтян был язычником, который пожелал умереть среди богов с головами птиц и шакалов. Ты говоришь мне, что наша вера — бесполезна и что договор Бога с Авраамом не был соблюдён.

— Говорю, что этот человек — Моисей, господин.

— Есть ли вероятность ошибки?

— Как мне кажется, минимальная. На груди мумии обнаружен скарабей, на котором выгравировано его имя.

— Понимаю... — пробормотал потрясённый до глубины души Авнер. После того дня, когда ему доставили сообщение о смерти его сына в бою, он не думал, что какая-нибудь новость может так потрясти его.

— Есть ещё кое-что, господин.

— Что там может быть ещё, ночной портье?

— Завтра после заката вся утварь из захоронения будет извлечена и продана группе ортодоксальных экстремистов. Людям Джонатана Фридкина. Могут существовать также другие материалы, ещё не изученные, которые содержат другие подтверждения идентификации. Вполне возможно, что люди Фридкина решат действовать неожиданно, чтобы не платить...

— Ты знаешь, где будет производиться передача?

— Точно не знаю. Но предполагаю, что они прибудут но дороге Митцпе. Им потребуются грузовики, а это единственная проезжая дорога. Но могут также приехать из Шакархута. Там есть небольшое поселение колонистов.

— Понял.

— Что ещё вы хотите узнать?

В течение нескольких секунд Авнер пребывал в задумчивости, затем сказал:

— Да. Ты знаешь, не осталась ли ещё команда «Дельта Форс» поблизости от Рас-Удаша?

— Полагаю, осталось полдюжины морских пехотинцев, но и они вскоре уедут.

— Очень хорошо. Всё. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, господин.

Авнер повесил трубку, затем взял другой телефонный аппарат и набрал номер.

— Иегудай, — рыкнул в трубку хриплый голос.

— Это Авнер, главнокомандующий. Где ты находишься?

— В Генеральном штабе.

— Послушай, у меня очень плохая новость: группа боевиков ХАМАСа нанесла удар по лагерю «Уоррен майнинг корпорейшн», что неподалёку от Митцпе-Рамона. Они будут использовать лагерь в качестве базы, чтобы совершить ряд террористических нападений на юге страны. А в тех местах находится Беэр-Шева. Ты отдаёшь себе отчёт в том, что это означает?

— Прекрасно отдаю: они могут попытаться обезоружить наши ядерные силы.

— Уничтожь их, генерал, сегодня же ночью. Мы не можем рисковать, чтобы нам угрожали в этой зоне, учитывая то, что они задумали. Ни один из них не должен спастись, генерал. Ты хорошо меня понял? Ни один.

— Я прекрасно тебя понял, Авнер, — ответил генерал Иегудай. — Ни один не спасётся. Даю тебе слово.

Авнер повесил трубку и подошёл к окну, выходящему на террасу, чтобы полюбоваться полной луной, восходящей над Иудейскими горами. Уголком глаза он видел на столе свой телефонный аппарат для служебного пользования; тот хранил молчание.

— Прощай, ночной портье, — пробормотал он. — Шалом.

Глава 11


Уильям Блейк возвратился к своему вагончику и присел на входные ступеньки поразмыслить над тем, что ему надлежит делать в последующие сутки. Он счёл разумным, что не раскрыл Мэддоксу имя покойника, захороненного в усыпальнице Рас-Удаша, поскольку не мог предвидеть, какими последствиями эта новость может быть чревата для него самого.

Чем больше египтолог думал, тем больше отдавал себе отчёт в том, что разграбление и растаскивание этой утвари окажется невосполнимой потерей и этому необходимо помешать во что бы то ни стало. Ещё несколько раньше в его мозгу зародилось, почти автоматически, нечто вроде плана спасения, и именно в этот момент он всплыл в его голове как единственно осуществимый. Собственное покорное поведение при разговоре с Мэддоксом раздражало и огорчало Блейка, он чувствовал, что надо как можно быстрее действовать и брать инициативу в свои руки. Но сделать это в одиночку не представлялось возможным.

Египтолог отправился с визитом к Саре и постучал в дверь её вагончика.

— Как прошли переговоры? — полюбопытствовала Сара, впустив его. Волосы у неё были мокрыми после душа, и на ней красовалась всего-навсего тонкая маечка, как будто девушка собиралась лечь спать.

— Я всеми способами пытался разубедить его, но безуспешно.

— Было бы удивительно, если бы ты достиг обратного результата: вся его показная спесь интеллектуала — сплошное притворство. Он заинтересован только в деньгах. Кстати, о деньгах: он предложил тебе вознаграждение?

— Да, солидную сумму на счёт в швейцарском банке.

— Надеюсь, ты согласился.

Блейк замкнулся в смущённом молчании.

— Ты ведь не свалял дурака... — наседала на него Сара с тревогой в голосе.

— Нет, нет. Я согласился... или, лучше сказать, дал ему понять, что согласен принять вознаграждение.

— Важно, чтобы он поверил в это. В противном случае ты — труп. — Она ласково потрепала Блейка по шее и поцеловала: — Я привыкла к тому, что ты есть, и совершенно изведусь, если погибнешь.

— И я тоже, если ты веришь мне.

— Тогда не будем делать глупостей. Завтра вечером Мэддокс передаст всё этим фанатикам, а ты поможешь ему, если это потребуется. Мы получим наши денежки, уберёмся из этой дыры, и — поминай как звали. Я свою работу сделала. Ты тоже. Если бы мы могли, то выполнили бы её лучше. Но пришёл час сматывать удочки, уж ты поверь мне. Тут с минуты на минуту может развернуться такой бардак, что трудно себе представить... Вместо этого послезавтра мы сядем на рейс в старые добрые Штаты, а там — ищи-свищи! Как только я закопчу кое-какие дела, заберу тебя на уик-энд на озере. Снимем коттедж и пробудем там несколько дней. Ты увидишь, что я могу ещё и хорошо готовить...

— Сара, я думаю поехать в Рас-Удаш.

Сара приросла к полу.

— И хочу, чтобы ты мне помогла.

— Ты — сумасшедший, на которого нужно надеть смирительную рубашку. Что мы забыли в Рас-Удаше?

Египтолог вынул из кармана блокнот и быстро набросал эскиз:

— Послушай, когда мы убрали из подземелья завал... то удалили не всё. Завал в верхней части отвердел. Я сровнял его мастерком, чтобы он был похож на дно ниши, но несколькими ударами кирки мы сможем открыть проход в боковой коридор и посмотреть, куда он тянется. Полагаю, что проход ведёт либо к какому-нибудь выходу, либо к другой камере.

— А даже если это и так?

— В этом-то и заключается мой план: если мы найдём выход, то я хочу спрятать в безопасное место всё, что смогу, а потом закрыть подземный ход и заблокировать все доступы.

— Мне кажется, что ты не отдаёшь себе отчёт в том, что...

— Нет, Сара, я всё продумал. В захоронении есть пять громоздких предметов: три из дерева и два из расписанного известняка. Вещи из известняка могут весить килограммов по пятьдесят, но вдвоём мы легко перенесём их. Статуи из дерева — лёгкие. Другие предметы: курильницы, подголовники, подсвечники, вазы, чаши, оружие и драгоценности, числом всего пятьдесят шесть, — небольших размеров. На них уйдёт не более полутора часов. Ещё час, чтобы закрыть саркофаг: мы опустим крышку посредством установки прокладок всё меньшего размера. Ещё полчаса — чтобы разместить нашу поклажу и похоронить весь комплекс под сотней тысяч кубических метров песка. Это возвышение находится сразу же к востоку от отверстия, проделанного Мэддоксом. Если мы взорвём небольшой заряд на половине склона, то наклон окажется достаточным, чтобы лавина спустилась и похоронила под собой вход.

— Я всё поняла, — с горечью промолвила Сара, — тебе наплевать на уик-энд, наплевать на всё прочее, тебя волнуют только твои треклятые академические достижения. Ты возвращаешься в Америку, представляешь документацию, затем приезжаешь сюда и вытаскиваешь всё на свет божий: самое нашумевшее археологическое открытие всех времён. Извинения и аплодисменты великому Уильяму Блейку, возможно, даже должность директора Института Востока...

— Ты ошибаешься, я...

— А ты не подумал о последствиях? Твоё открытие приведёт в смятение две трети человечества, подорвёт один из краеугольных камней, на которых зиждутся иудаизм, ислам и христианство.

— Канули в небытие Ра и Амон, Ваал и Танит, Зевс и Посейдон[31]: может также закатиться и слава Яхве, но Бог не перестанет существовать.

— Я помогу тебе заложить взрывчатку внутрь этого захоронения: это — наилучшее решение. Поверь мне.

— Нет, Сара. Если эта усыпальница дошла до нас нетронутой после более чем трёх тысяч лет, то мы не имеем права разрушать её.

— Но твой план невыполним: мы не можем отлучиться из лагеря, чтобы это прошло незамеченным...

— Ты же проделывала это.

— У нас нет взрывчатки...

— На склад проникнуть несложно. У рабочих есть ключи, найди какой-нибудь предлог...

— И мы не знаем, что же, чёрт возьми, скрывается за этим завалом в глубине хода. Может быть, там ещё один завал, мы попадём в ловушку и погибнем, задохнувшись...

— Если ты не поможешь мне, я сделаю всё один.

Сара склонила голову.

— Итак?

— Я помогу тебе. Потому что в противном случае ты угробишь себя. Но потом нам придётся вместе договариваться о дальнейших действиях.

— Меня это устраивает.

— Я полагаю, ты понимаешь, что мы уже не сможем вернуться сюда. У тебя есть представление о том, что делать дальше?

— На вездеходе обязательно есть запас воды и бензина. Возьмём один или два пакета с неприкосновенным запасом продуктов и уедем. Ты свернёшь с дороги на Митцпе-Рамон и вместо этого направления возьмёшь курс на юг, к долине Арава, до Йотваты и Эйлата. Там посмотрим, что делать... Итак, я иду на склад.

— Лучше не надо. Об этом позабочусь я. Ты можешь возбудить подозрения. Собери свои вещи, наполни все фляги, и встретимся на стоянке через четверть часа... Не забудь крем от загара, а то обгорим.

Блейк вошёл в свой вагончик и начал сборы. Им овладело странное возбуждение, потому что это тюремное заключение стало уже невыносимым. Мысль убраться подальше от этого лагеря и этих людей казалась ему почти несбыточной мечтой. Он беспрестанно бросал взгляд на часы, считая минуты, и перед уходом нервно выкурил последнюю сигарету.

Луна ещё не поднялась из-за холмов, но рассеянное сияние в направлении востока указывало на то, что светило собирается явить свой лик пустыне Паран. Когда до встречи оставалось несколько минут, Блейк потушил сигарету, прошёл в душевую кабинку, выбросил из заднего окошка рюкзак и спустился за ним сам.

Он на мгновение остановился, чтобы посмотреть в направлении центра лагеря, и увидел медленно приближающуюся к стоянке тень: Сара.

Египтолог проскользнул к той же цели и подошёл к девушке.

— Я здесь, — прошептал он.

— Я тоже, — ответила Сара. — Пошевеливайся, через минуту отъезжаем.

Он приблизился, чтобы положить рюкзак на канистру, но не успел сделать и одного движения, как раздался шум генератора, и внезапно на стоянке стало светло как днём.

— Стойте на месте! — раздался чей-то окрик.

— Мэддокс, будь он проклят! — выругалась Сара. — Прыгай! Уезжаем!

— Остановите их! — приказал голос группе людей, приближавшихся к ним сбоку.

Блейк вскочил в машину, в то время как Сара запустила двигатель и рванула с места на полной скорости. Люди Мэддокса побежали к стоянке, а кто-то начал стрелять с воплями:

— Остановитесь!

— Что они делают? — спросила Сара, не отрывая взгляда от дороги. Блейк обернулся, и от того, что он увидел, у него спёрло дыхание в горле.

— О Господи! — выдохнул он, схватив девушку за руку. — Посмотри, посмотри туда!

Сара на мгновение обернулась и увидела сверкание огней в тёмном небе, а затем услышала жужжащий гул лопастей и рёв работающих двигателей.

— Боевые вертолёты! — взвизгнула она. — Скорей, скорей отсюда! — и вдавила педаль газа в пол, в то время как люди Мэддокса прыгали в джипы и разворачивали их, чтобы выехать со стоянки.

У них не хватило времени: темнота за ними взорвалась вереницей ослепительных молний и оглушительным грохотом пушек, которые с убийственной точностью поражали вагончики, машины, склады лагеря. К громыхающему, подобно молоту, звуку пушек добавился треск автоматов, которые прочёсывали землю в конусах света авиационных прожекторов, вздымая фонтанчики песка и подбрасывая в тёмное небо сотни светящихся, словно метеоры, камешков.

Джипы подскакивали на земле, как жестяные банки, грохот сотрясал горы, а гигантский огненный шар осветил территорию на расстоянии мили, когда взлетел на воздух склад взрывчатки.

— Что случилось? Что, чёрт возьми, случилось? — разрывалась Сара, которая не могла оторвать взгляд от дороги.

— Вертолёты атаковали лагерь и теперь ровняют его с землёй, — почти кричал Блейк. — Ад кромешный. Ведут стрельбу из всего, что у них имеется, и по всему, что видят.

Сара выключила фары, оставив только габаритные огни, заэкранированные, чтобы машину не было видно.

— Теперь опускаются! — надрывался Блейк, обернувшись назад. — Лагерь уже за холмами, но я вижу, как вертолёты выстроились в круг и снижаются.

Вертолёты исчезли за очертаниями гор, но отблески фар и следы трассирующих пуль освещали небо заревом искусственного восхода.

Некоторое время раздавался только пульсирующий звук лопастей винтов, затем возобновился сухой треск автоматов.

— Приземлились. Возможно, прочёсывают площадку пядь за пядью. Дави на газ! Мы должны убраться отсюда как можно скорее.

— Мы проехали почти пять километров, — заметила Сара через некоторое время, — должны уже быть в безопасности.

Между тем луна начала подниматься на небе, разливая интенсивное сияние по белёсым просторам, и Сара смогла вести автомобиль быстрее. Она ещё прибавила скорости, когда машина въехала на равнинную территорию каменистой пустыни.

Вездеход летел подобно болиду, оставляя за собой молочное облако белой пыли, пронизываемое лучами луны.

Когда они прибыли в окрестности Рас-Удаша, Сара выключила двигатель, сползла с сиденья и, окончательно выдохшись, измождённая, упала на землю.

Блейк подошёл к ней.

— Я никогда не управлял такой колымагой, но мог бы сменить тебя, если бы ты объяснила, каким образом...

— Да ладно, — устало махнула рукой Сара. — Мы чудом спасли свою шкуру. Ещё одна минута — и...

— Но кто это был?

— Не знаю. Ничего не видела, потому что должна была следить, куда несут нас колёса. Ты, случайно, не заметил опознавательных знаков на вертолётах?

— Там был кромешный ад из взрывов, трассирующих пуль, вспышек разрывов... я ничего не смог различить, к тому же мы мчались как угорелые.

— Наверное, Мэддокс наступил кому-то на мозоль, а тому это не понравилось, — предположила девушка. — Господи, мы были на волосок от смерти.

— Смотри, отблески пожара видны в направлении Митцпе.

Сара встала на ноги и уставилась на северный горизонт, где за низкими волнистыми очертаниями холмов виднелось беспорядочное трепетание огней.

— Ну всё, — вздохнула она. — И что же ты теперь собираешься делать? Похоже, что больше не имеет смысла следовать твоему плану.

— Верно, — согласился Блейк, — но всё-таки я хочу спуститься в подземелье, чтобы проверить боковой ход и закрыть саркофаг. А потом заложим взрывчатку.

Он вынул из вездехода лопату и очистил поверхность каменной плиты. Потом взял трос лебёдки и прикрепил его к подъёмному кольцу.

— Послушай, — умоляюще молвила Сара, — давай уедем отсюда. Кто-то мог заметить, что мы улизнули. Это не факт, что мы здесь в безопасности.

— Помоги мне лучше, — попросил египтолог, как будто он и не слышал её слов. — Запускай двигатель и тащи плиту. Достаточно приоткрыть половину входа, чтобы я смог забраться внутрь. Спустимся на канате.

Девушка повиновалась, включила задний ход и нажала на педаль газа: колёса вездехода несколько раз прокрутились на каменистом грунте, автомобиль съехал сначала вправо, потом влево, пока не обрёл сцепление с землёй и не начал тянуть: плита медленно отошла назад, открыв часть входного отверстия. Блейк привязал к поясу канат, закрепил другой конец на подъёмном кольце и нырнул вниз.

Египтолог зажёг неоновый фонарь и осмотрелся: всё было в порядке, и крышка саркофага ещё покоилась на самодельном подъёмном устройстве, которое он сконструировал. Блейк снял покрывало из полиэтилена, которым был обернут саркофаг, влез на табурет и замер, сосредоточенный и неподвижный, пристально рассматривая маску, покрывавшую лицо мумии.

Потрясающий реализм портрета воспроизводил черты величественного и сурового лица, властное и жёсткое выражение человека, привыкшего повелевать людскими толпами силой одного только взгляда.

Он подскочил, словно внезапно разбуженный ото сна, когда рука Сары дотронулась до его предплечья.

Блейк молча спустился с табурета и соединил лопатами рычаги двух пар домкратов таким образом, чтобы ими одновременно мог управлять один человек. С помощью Сары он нажимал на них до тех пор, пока не освободил прокладки от веса крышки, заменил их на другие, меньшего размера, и постепенно снял нагрузку с домкратов, каждый раз опуская крышку на пару сантиметров до полного закрытия.

— У нас ушло на всё шестьдесят пять минут, — сообщил он по завершении работы, утерев лоб и бросив взгляд на часы. — Это больше запланированного.

— Всегда уходит больше запланированного, — согласилась Сара. — А теперь, пожалуйста, поехали, пока ещё темно.

Блейк повернулся к боковому коридору, от которого убрали завал.

— Я хочу взглянуть, что же там находится, — заявил он, ухватив кирку.

— Поехали, — настаивала Сара. — Это место мне не нравится. И потом, у меня из головы не выходит эта история с проклятием...

— У нас нет времени для объяснений.

— Тем более. Время уезжать. Закроем эту дыру, подорвём взрывпакеты и поедем к Йотвате. Если этот драндулет наверху выдержит, то можем надеяться добраться до Эйлата ещё до того, как погода переменится. Из вездехода можно выжать максимум семьдесят километров в час, то есть средняя скорость у него километров сорок — пятьдесят. Об этом ты подумал? Господи, ты всегда сможешь вернуться сюда, когда всё успокоится, и вести раскопки хоть до центра Земли, если захочешь. Но теперь давай уедем.

— Только полчаса, — умолял её Блейк. — Дай мне только полчаса, а потом уедем. Я не знаю, смогу ли я ещё раз вернуться в это место, но мне хочется посмотреть, что же кроется там, позади. Посвети мне, пожалуйста.

Сара направила неоновый фонарь к ходу, через который образовался завал, и Блейк начал раскапывать слежавшийся материал на дне, как будто пробивал стену. Через некоторое время он почувствовал, что кирка провалилась в пустоту.

— Я так и знал, — возбуждённо воскликнул он, — там, с другой стороны, пещера.

Тяжело дыша, он расширил отверстие и просунул фонарь Сары, чтобы осветить помещение за массой из обломков породы.

— Ну, что там? — спросила Сара.

— Остаток завала, который частично загромождает подземный ход, поднимающийся словно пандус.

— У нас осталось только четверть часа, — напомнила ему Сара. — Ты дал обещание.

Блейк продолжал действовать киркой и отбрасывать назад извлекаемые куски, пока не образовался пролом, достаточно большой, чтобы в него мог пролезть один человек.

— Пошли, — позвал девушку Блейк и пробрался на другую сторону пролома.

Сара неуверенно последовала за ним, освещая узкий проход неоновым фонариком. Они проползли с десяток метров, когда Сара внезапно замерла и прислушалась.

— Что такое? — окликнул её Блейк.

— Вертолёты... проклятие, они выждали, пока рассветёт, и полетели по следу вездехода.

— Сара, это ещё неизвестно. Я несколько раз видел вертолёты, пролетающие в этих местах...

Но шум становился всё сильнее и ближе. Немного позже раздался треск пулемётной очереди.

Сара закричала:

— Выбираемся отсюда, быстро!

И она было повернула обратно, но в этот момент земля у них под ногами заходила ходуном от взрыва, вспышка молнии осветила, как днём, подземелье и коридор, после чего их сотряс глухой удар, погрузив всё во тьму.

— Они попали в вездеход со взрывчаткой. Мы теперь похоронены здесь!

— Пока ещё нет, — утешил её Блейк. — Скорее на ту сторону. Свети же, свети!

Они услышали ещё один взрыв.

— Канистры с бензином, — констатировала Сара, с трудом взбираясь по наклонному ходу. В эту минуту они услышали у себя за спиной зловещий звук, нечто вроде потрескивания, а затем более сильный шум обваливающейся скальной породы.

— Боже мой, туннель обвалился от вибрации! — завопила Сара. — Бежим быстрее, бежим!

Подземный ход был тесным и переходил в плавный подъём: Сара и Блейк карабкались по нему вверх изо всех сил, обливаясь потом, с бешено бьющимися сердцами из-за страха клаустрофобии и чувства давящего на них невидимого гнёта.

В то время как они продвигались вперёд, подгоняемые следующей за ними лавиной из скальных пород и песка, в удушающей пыли, через которую едва проникал свет фонарика, Блейк внезапно замер как вкопанный, уставившись в левую сторону туннеля, в которой неожиданно открылось нечто вроде ниши.

— Пошли прочь! — завизжала Сара. — Чего ты ждёшь? Прочь отсюда!

Но египтолог, казалось, остолбенел от того, что увидел перед собой: смутное поблёскивание золота в облаке белой пыли под каменным сводом и словно скрытое пеленой сияние сокровищ.

Сара схватила его за руку и сильным рывком протащила Блейка вперёд за мгновение до того, как туннель обрушился, и продолжала тянуть его за собой, пока не почувствовала, что сердце выскакивает у неё из груди.

Они упали на дно подземного хода, потому что силы у них были на исходе.

Шум прекратился: только несколько камешков продолжали своё падение со стен. Пыль постепенно оседала, и было видно, что движение воздуха медленно вытягивает её вверх.

— Там есть отверстие, — прошептала Сара, задыхаясь. — Может быть, выберемся отсюда.

Блейк поднялся на ноги первым: кровь сочилась у него на лбу из ранок и царапин, нанесённых камнями, упавшими сверху; руки были ободраны, лицо измазано полосками пыли, смешанной с потом. Он ещё сжимал в руках кирку и выглядел потерявшим разум существом, словно помешанным.

— Я должен вернуться туда, — заявил он, поворачиваясь назад. — Ты не представляешь, что я видел...

Сара схватила его за руки и прижала к стене:

— Ради Бога, Уилл. Мы должны спасти свои жизни. Если мы не выберемся отсюда, то умрём. Пойдём прочь отсюда, ради Бога, пойдём прочь...

Блейк, казалось, стряхнул с себя оцепенение и продолжил путь наверх, время от времени оборачиваясь назад, пока впереди не забрезжил свет.

Это оказался тонкий луч, просачивающийся через расселину в конце туннеля, который, похоже, кончался в этом месте.

Блейк подошёл к трещине и поднял кирку, чтобы расширить её, но в этот момент сверху посыпалась пыль и послышались приглушённые голоса. Он сделал Саре знак не двигаться и не производить ни малейшего шороха. Египтолог приложил ухо к расселине: он различил звуки удаляющихся шагов, а затем, в отдалении, шум вертолёта и жужжание лопастей винта, которые вращались на минимальных оборотах.

— Они приземлились, — пролепетал он. — Патрулируют зону, вероятно, ищут нас.

— Не слышно, на каком языке они разговаривают? — поинтересовалась Сара.

— Нет. Они теперь ушли далеко, да и шум винта заглушает голоса. Надо бы попробовать выйти, тогда сможем осмотреться.

Блейк при помощи кирки расширил расселину настолько, что смог протиснуть свои плечи в отверстие, и очутился в небольшой пещере, где стояла невыносимая вонь от мочи. На дне виднелись свежие следы военных ботинок.

Египтолог выбрался из расселины и помог вылезти Саре.

— Боже ты мой, — воскликнула девушка, — что это за вонь?

— Всего-навсего моча козерога. Они используют эти пещеры в качестве ночного убежища, и песок на дне весь пропитан их экскрементами. Я видел много таких на Среднем Востоке. Пойдём, посмотрим, что происходит. — Пока египтолог произносил эти слова, послышался шум двигателя, увеличивающего обороты, и свист вращающихся в воздухе лопастей.

Они ползли по дну пещеры, пока не добрались до выхода и оказались на склоне холма Рас-Удаша, который нависал над площадкой, где они проработали столько дней. С площадки поднимался к небу столб густого чёрного дыма. Вертолёт был уже далеко.

— Господи, какое невезение, — выдавил из себя Блейк.

Вездеход был уничтожен прямым попаданием, а его куски разлетелись по всей округе. От взрыва образовалась воронка, а упавшие в неё обломки нагромоздили огромную кучу там, где когда-то был вход в подземелье. Всё это натворили два взрывпакета и четыре канистры бензина.

— Хороший удар, — задумчиво произнесла Сара, следя взглядом за вертолётом, который теперь превратился в крохотную точку в сером небе. — Ты не заметил, какие на нём бортовые знаки?

Блейк отрицательно покачал головой:

— Ничего не заметил. Ты не пробовала изучить следы обуви?

Сара бросила взгляд на отпечатки, беспорядочно устилавшие всё вокруг входа в пещеру.

— Армейские ботинки натовского образца. Это самый распространённый вид обуви, он входит в снаряжение десятка армий. Это могли быть и египтяне, и американцы, и саудиты, и израильтяне. Хоть вертолёт и был западного производства, это ещё ничего не значит. — Она заглянула в свой рюкзак: — У меня осталась только провизия, которую я взяла с собой. А что у тебя?

Блейк раскрыл свой походный мешок:

— Фляга с водой, несколько плиток мюсли, пара банок с мясом, крекеры, коробка фиников и ещё одна — сушёного инжира.

— И больше ничего?

— Спички, шпагат, игла и нитки, швейцарский карманный нож, мыльница, крем от загара. Обычная ерунда... ещё топографическая карта, компас.

Они начали спуск к пустынной равнине. В этот момент небо начало проясняться и подул холодный ветер с севера, который пригнул к земле столб дыма, заставив его стелиться далеко по земле среди скал и камней пустыни подобно змее.

Внезапно Сара увидела, как Блейк повернул голову налево и нагнулся, чтобы подобрать что-то с земли.

Она подошла к нему:

— Что там?

Египтолог повернулся к ней: он держал в руках Библию со страницами, опалёнными огнём взрыва.

— Больше ничего не уцелело, — пробормотал он, — ничего...

— Если бы это были христиане, то они бы подобрали её, тебе не кажется? Возможно, это были арабы... Ай, да что пользы ломать голову в догадках. Боюсь, мы ни до чего не додумаемся.

Они уселись на землю и отпили понемногу воды из своих фляжек, затем Блейк достал пачку сигарет и закурил одну, не спуская глаз со стелющегося по пустыне чёрного дыма. Казалось, мысли его витали где-то далеко.

— Наилучшим решением остаётся дорога на Йотвату, — высказалась Сара. — Если будем экономить воду и продукты, то сможем одолеть её: это примерно сто тридцать километров.

— Да, — рассеянно промолвил Блейк, — если только не попадём в бурю этой ночью.

— Ну, пока неизвестно, захватит ли она этот район.

— Неизвестно. Но такая вероятность существует.

— Уилл!

— Да.

— Почему ты остановился в туннеле? Ты же рисковал жизнью.

— Я увидел...

— Что увидел?

— Крылья ангелов... из золота.

Сара покачала головой:

— Ты устал, у тебя начались видения.

— Может быть, мне только показалось, что я их видел...

— Ради Бога, что ты там видел?

— Коленопреклонённых золотых ангелов... на Ковчеге. И там были другие предметы, вазы, кадила...

Сара, сбитая с толку, пристально посмотрела ему в глаза:

— Бог ты мой, Уильям Блейк, ты уверен, что ты в себе?

— Да, — ответил Блейк. — И наконец мне всё стало ясно. Теперь я знаю, почему в захоронении оказалась эта сандалия и даже, возможно, кому она принадлежала. — Он перелистал опалённую огнём Библию перед глазами девушки: — Видишь? Я нашёл это здесь, в отрывке из «Книги Маккавеев».

Сара, оторопев, уставилась на него и плотнее закуталась в хлопчатобумажную куртку, которая плохо защищала её от пронизывающего и всё усиливающегося ветра с севера.

— Эта сандалия восходит более или менее к временам, в которые вавилоняне под предводительством царя Навуходоносора осадили Иерусалим. Кто-то сообразил, что вскоре язычники ворвутся в город, осквернят Храм, разграбят сокровища, унесут Ковчег. Этот кто-то по подземному ходу, известному только ему, тайком вынес эти ценности и увёз их далеко-далеко. Целью его путешествия стало место в пустыне Паран, где когда-то было создано первое святилище под шатром, у подножия горы Синай. Он должен был спрятать Ковчег там, где тот стоял изначально. Возможно, этот человек нашёл пещеру случайно и подумал, что она может стать хорошим укрытием, или же, возможно, знал, что в окрестностях места древнего святилища под шатром имеется грот, и направился туда умышленно. Он спустился в туннель и уложил своё сокровище в нишу, расположенную в стене...

— А затем? — спросила Сара, заворожённая и поражённая этими перипетиями прошлого, столь далёкого от неё.

Блейк продолжил рассказ:

— Человек выполнил свой долг и приготовился отправиться обратно по уже пройденному пути, но этот туннель, расположенный поблизости в недрах земли, казалось, ожидавший его посещения уже столько лет, настойчиво привлекал его любопытство, и он, вместо того чтобы подняться наверх, начал спускаться.

Конечно, он освещал себе дорогу неверным светом какого-то фонаря и, когда очутился, сам того не ведая, поблизости от входа в захоронение, заставил сработать, опять-таки по неведению, примитивный механизм защиты усыпальницы. Внутрь подземелья хлынула огромная масса обломков. Именно в этот момент человек, увлекаемый внутрь подземелья внезапной лавиной, потерял сандалию, единственный предмет в этом маленьком погребальном мирке, который прибыл из другой эпохи. Может быть также, что его протащило до самого дна, но обвал быстро остановился, потому что просочившаяся вода зацементировала часть его, смешавшись с известняком. Не весь вход оказался засыпан, и он, вероятно, смог увидеть внутреннюю часть захоронения и прочитать первые строки надписи, если, как это представляется вполне возможным, он знал египетские иероглифы. Если он осознал всю правду, то, несомненно, был потрясён. Невольный пришелец добрался до выхода в состоянии полного отчаяния и исчез, не оставив следа.

— Кто был этот человек? Я слышала, как ты сказал, что знаешь, кому принадлежала эта сандалия. — Сара явно сгорала от любопытства.

Блейк перелистал последние страницы толстого тома, наполовину опалённые огнём:

— Это издание содержит ценное приложение: апокрифы Ветхого Завета. Я столько раз читал эти тексты в ходе моих исследований, но при повторном прочтении одного отрывка прошлой ночью меня осенило.

— Какого отрывка? — допытывалась девушка, которой никак не удавалось понять, как учёный может читать свидетельства, оставленные тридцать веков назад, подобно детективу, прибывшему на место преступления через несколько часов после того, как оно было совершено.

— Это апокрифический текст Варуха. Он повествует, что во время осады Иерусалима его учитель исчез из города и отсутствовал две недели. Его учителем был тот же самый человек, о котором говорится в «Книге Маккавеев»: пророк Иеремия! А две недели — это ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы приехать сюда верхом на муле из Иерусалима и вернуться обратно. Да, хозяином сандалии был Иеремия, пророк, который оплакал поругание Иерусалима, покинутого своим народом и царями, угнанными в рабство.

Сара ничего не сказала, пристально глядя на египтолога, на самом же деле она уставилась в пустоту перед собой, в то время как ветер лёгким дуновением развевал её пыльные волосы и гулял по её опустошённой душе.

— Пошли, Блейк, — внезапно встрепенулась она, — мы должны двигаться. Путь у нас долгий и трудный. Если пыльная буря захватит нас на дороге, тогда мы действительно пропали.

— Минуточку, — остановил её Блейк. — Я рассказал тебе о себе, но я ещё не знаю, кто ты.

— Я действительно технический сотрудник: ты сам это видел. И работала на «Уоррен майнинг корпорейшн». Но меня внедрила туда частная организация, действующая по заказу ФБР. Мэддокс уже некоторое время находится у них под наблюдением, поскольку Бюро питало небезосновательные подозрения относительно этой геологоразведочной кампании, затеянной в это время и в этом месте. Вот и всё. Но я работаю не как наёмное лицо: у меня есть своя собственная точка зрения, и когда я оказываюсь в некой ситуации, то действую так, как считаю нужным.

— Я это заметил.

— Это правда: в первый момент я не доверяла даже тебе, потому что при моей работе нельзя доверять никому. Потом я только старалась держать тебя подальше от себя, потому что была уверена, что ты непременно ввяжешься в такую историю, что накличешь на себя смерть. А теперь, прошу тебя, пошли.

Они брели по пустынной равнине, безбрежной и выжженной, по которой там и сям были разбросаны колючие кустики, иссушенные засухой. Между тем на горизонте взошло солнце и начало прогревать воздух и безграничное плоскогорье, поблескивающее из-за бесчисленных осколков чёрного кремня, покрывающих его насколько хватало взора.

Когда солнце поднялось высоко в небе, путники остановились, чтобы подкрепиться, но не нашли даже и подобия спасительной тени, в которой можно было бы укрыться от палящих лучей солнца.

Пока Сара жевала плитку мюсли, Блейк попытался нанести их местонахождение на топографическую карту.

— Подумать только, что на столе у Поллэка лежал переносной ЛОРАН! С ним мы бы достоверно знали, где находимся, с точностью до десяти метров.

— Мы должны обходиться тем, что у нас есть, — вздохнул Блейк. — На глазок мы прошли примерно с десяток миль. Если мы будем продолжать в том же духе, то к вечеру должны пересечь дорогу на Беэр-Менуху приблизительно в этом месте, — заявил он, указывая пальцем место на топографической карте.

Его взгляд упал на восток, который заволакивала молочная дымка.

— Ты ещё не рассказал мне, что же говорится в надписи дальше, — напомнила ему Сара.

— Действительно, — ответил Блейк. Он сложил карту, положил на место компас, и они пустились в путь навстречу слепящему солнцу.


Селим Каддуми приземлился 5 февраля в аэропорту Луксора, доехал на такси до окраины города, расплатился и дальше пошёл пешком.

Ему потребовалось минут двадцать, чтобы добраться до своего дома, в котором осталась одна мать. Та сначала не могла поверить, что это действительно он, прибывший в такой поздний час и без предупреждения.

— Мать моя, — заявил сынок, — я объясню вам всё потом. Сейчас мне надо покончить с одним важным делом.

Он быстро снял западную одежду, надел галабию и спешно покинул дом через задний ход. Селим шёл пешком почти полчаса, пока не оказался в безлюдной местности, граничащей с пустыней. Неподалёку от колодца колыхались развесистые кроны пальмовой рощицы; через некоторое время появился паренёк с кувшином и начал набирать в него воду.

Селим подошёл к нему и полюбопытствовал:

— Салям алейкум, а не поздновато ли набирать воду? В такой темноте можно и упасть в колодец.

— Алейкум салям, господин, — бойко, без малейшего смущения ответил паренёк, — когда захочешь пить, так и воды наберёшь.

Селим открыл лицо и наклонился к нему.

— Я — Каддуми, — прошептал он. — А где Али?

— Пойдём отсюда, — так же тихо ответил паренёк, — следуйте за мной.

Они пошли по тропинке, освещённой почти как днём полной луной, и взобрались на вершину невысокого холма. Вдали, в центре долины виднелось поселение Эль-Квирна. Они остановились на половине склона у какого-то домишки. Паренёк толкнул дверь и впустил своего спутника.

— Я никого здесь не вижу, — заявил Селим.

— Али вроде бы должен был сказать тебе, что за ним следят. Здесь крутятся те же люди, что и в прошлый раз, понимаешь? Надо действовать с большой осторожностью. Деньги при тебе?

Молодой человек утвердительно кивнул.

— Тогда жди здесь, он придёт ночью в определённый час. Если ты не встретишься с ним до восхода солнца, возвращайся сюда завтра вечером, но чтобы никто тебя не видел, и жди, пока он не появится... Иншалла.

— Иншалла, — промолвил Селим.

Паренёк закрыл дверь, и звук его шагов замер вдали на тропинке, которая вела в Эль-Квирну.

Селим погасил фонарь и стал ждать в темноте и безмолвии, куря сигарету. Когда его глаза привыкли к темноте, то пустое помещение, обмазанное глиной, показалось ему светящимся в голубоватом сиянии полной луны. Длительное путешествие утомило его, и в этот поздний час ему пришлось прилагать неимоверные усилия, чтобы не заснуть. Он выкуривал одну сигарету за другой и время от времени вставал на ноги, чтобы пройтись туда-сюда по небольшой комнате. Тогда же молодой человек бросал взгляд в промежуток между створками ставен, чтобы посмотреть, не поднимается ли кто-нибудь из долины.

В какой-то момент усталость взяла верх над ним, он откинул голову на спинку стула и задремал. Селим спал до тех пор, пока усталость не отступила перед малоприятными чувствами, которые он испытывал от неудобной позы и жёсткого сиденья стула. Когда молодой человек вновь открыл глаза и осмотрелся, то увидел, что темнота стала какой-то странной, а комната была залита смутным красноватым светом. Селим приблизил лицо к оконному стеклу — посмотреть, что же творится снаружи, и увидел перед собой диск луны, подпираемый домишками Эль-Квирны. Диск заволокла красная тень, которая почти полностью закрывала его.

Затмение, подобного которому он ни разу не видел в своей жизни: тень не прятала лунный диск, но заволокла его кровавой дымкой, и этот преображённый лик ночного светила опустил на долину глубокое полное безмолвие, словно даже ночные животные с изумлением рассматривали это тревожное превращение.

Селим чувствовал себя смертельно усталым и уже подумывал о том, чтобы уйти, но в тот момент, когда поднимал свою сумку с пола, он увидел, как дверь открылась и тёмная фигура заполнила собой почти весь дверной проём. Молодой человек вздрогнул.

— Это ты, Али? — крикнул он.

Фигура с момент покачалась, потом упала вперёд. Селим успел подхватить её прежде, чем она свалилась на пол, и с осторожностью уложил её, подсунув под голову куртку.

— Али... это ты? — Он щёлкнул зажигалкой и в свете огонька узнал лицо друга, смертельно бледное; когда же вынул руку из-под его спины, то увидел, что она была испачкана кровью.

— О Аллах, милостивый и милосердный... друг мой... друг мой... что они сделали с тобой?

— Селим, — прохрипел юноша. — Селим, папирус... — Его лоб был покрыт холодным потом.

— Где он? Где он?

— «Уинтер Пэлис»... мужчина с рыжими волосами и усами... у него сумка с серебряными... застёжками.

Он поднял полные ужаса глаза на красную луну, затем с долгим вздохом обмяк.

Селим, сбитый с толку, осмотрелся вокруг, затем навострил уши при отдалённом звуке сирены. Ещё несколько минут, и он, как доктор Блейк, окажется в ещё более опасной ситуации. Необходимо было немедленно уходить. Молодой человек закрыл глаза своему другу и, выйдя в ночь, изо всех сил побежал к руслу высохшей реки, которая разделяла долину надвое с правой стороны от него, на расстоянии примерно с полмили.

Он едва успел броситься на землю за каким-то валуном, как увидел две полицейские машины, на полной скорости поднимающиеся по холму; они остановились перед домом, в котором лежал его друг, уже бездыханный. Если бы Селим задержался всего на несколько секунд, его бы застали с окровавленными руками рядом с трупом.

Он подождал, пока полиция уберётся восвояси, и, удостоверившись, что вокруг никого нет, медленно побрёл к той тропинке, по которой пришёл.

Когда Селим оказался во дворе своего дома, он вытащил из колодца ведро и опустил в него руки. Вода окрасилась в красный цвет.

Глава 12


Фабрицио Феррарио вошёл с жёсткой чёрной сумкой в кабинет Авнера и поставил её на пол перед письменным столом своего начальника.

— Вот как они умудряются перемещаться в пыльной буре, — промолвил он, расстёгивая застёжки-молнии.

Авнер поднялся и обогнул стол.

— Что это такое? — полюбопытствовал он, уставившись на находившийся внутри прибор.

— Радиомаяк. Они установили их повсюду вдоль направлений вторжения. Армейские подразделения продвигаются в самом густом тумане, руководствуясь сигналами, излучаемыми этими приборами.

— А мы-то можем использовать вертолёты и авиацию только на двадцать процентов наших возможностей. Погодные условия к востоку от Иордана просто губительны... Как тебе удалось заполучить такой аппарат?

— Они установили их в бедуинских палатках, везде по нескольку штук. Мне удалось перехватить один по сигналу осведомителя. Какой там прогноз погоды?

— Отвратительный: ещё на сутки предвидится только ухудшение. Когда прояснится, мы рискуем обнаружить их у двери нашего дома.

Феррарио закрыл сумку.

— Я должен отправиться на совещание с Генеральным штабом и американскими экспертами. Ты тоже должен идти. Хотя и следует ожидать плохих новостей, но по крайней мере будем знать, какой смертью умрём. Возьми сумку с собой.

Феррарио подхватил свой объёмистый багаж и дотащил его до лифта, подождал, пока войдёт Авнер, и нажал кнопку вниз. На улице их ожидал автомобиль Генерального штаба, оба мужчины расположились на заднем сиденье.

— Кажется, заявили о себе те, кто подбросил видеокассету. Поэтому сегодня на совещании будут присутствовать и американцы. Я должен хорошенько поддать им под зад. Они не дали нам нанести упреждающий удар, а теперь будут говорить, что не могут действовать, — предрекал Авнер. — Могу поклясться в этом.

— Если у них в стране есть три вражеские бомбы, то нельзя осуждать их, — заметил Феррарио.

Автомобиль остановился перед домом № 4 на улице Ашдод, и Феррарио доверил людям из охраны хлопотное занятие — поднять наверх, на пятый этаж, принесённый с собой громоздкий груз. Именно там проходило совещание.

Присутствовали те же самые люди, которые принимали участие в первом совещании. Одновременно с Авнером прибыл генерал Иегудай, начальник Генерального штаба и командующий сухопутными силами.

С другой стороны стола сидели три человека в гражданской одежде, только что подъехавшие из американского посольства. Авнер дал знак Феррарио, чтобы он ожидал со своей сумкой снаружи, и вошёл в помещение, поприветствовав присутствующих. По их лицам было легко понять, что ожидать хороших новостей не стоило.

Один из троих, генерал Хукер из Пентагона, не без смущения начал говорить:

— Мы с сожалением признаем, что допустили ошибки... — изрёк он. — Генерал Иегудай был прав: присутствие ядерных ракет на нашей территории, которое нам продемонстрировали в видео, переданном в газету «Трибьюн», напрямую связано с тем, что происходит в этом регионе мира. В Государственный департамент поступил телефонный звонок, а затем голос с магнитофонной плёнки зачитал следующее сообщение.

Он нажал кнопку магнитофона и запустил кассету. Странный голос, с металлическим тембром, но совершенно лишённый акцента, произнёс:

«Пока вы слушаете это сообщение, разворачивается атака исламских сил против сионистской клики, чтобы раз и навсегда вымести её со всех территорий, которые она незаконно захватила с помощью американских и европейских империалистов. Речь будет идти о честной схватке, потому что на этот раз не может быть никакой интервенции извне. Если американское правительство или какое-либо другое правительство стран — их союзников осмелится вмешаться, то будет немедленно взорвано ядерное оружие, которое было продемонстрировано вам и которое находится на территории Соединённых Штатов Америки».

Последовало лёгкое гудение, а затем — молчание. Все присутствующие переглянулись. Авнер ничего не сказал, подумав, что то, что он хотел сказать, уже было известно всем, но взгляд его был красноречивее тысячи слов.

— Однако эта угроза совершенно реальна. Наши эксперты выяснили, что видео является подлинным. К тому же, как вы уже знаете, террористы дошли до такой наглости, что позволили нашим специалистам добраться до мест, где снималось видео. Там остались физические следы операции, показанной на видео, так что не может быть никаких сомнений.

— Полагаю, что эта новость держалась в тайне до сегодняшнего дня, — высказался министр внутренних дел.

— Совершенно верно, — отозвался генерал Хукер, — но, если мы попытаемся стабилизировать положение там, где находятся заряди, тогда надо приводить в действие меры нейтрализации и одновременно программу эвакуации населения. Самолёты со сложнейшей аппаратурой на борту облетают территорию Соединённых Штатов, пытаясь определить возможные источники радиации, но успешный исход этой операции сомнителен.

Весьма вероятно, что наши враги обеспечили маскировку ракет во избежание их обнаружения нашими приборами. Попытки перехватить их связь также до сих пор не принесли никакого результата.

Тем не менее вся страна является заложницей этих преступников, и сегодня нет никакой возможности прийти на помощь кому бы то ни было, поскольку мы не в состоянии помочь самим себе. С сегодняшнего дня мы не можем даже взять на себя риск провести другие совещания, подобные тому, что протекает в настоящий момент, поскольку если о нём узнают, то оно может быть расценено как форма помощи, и начнутся ответные действия.

Он опустил голову и замолчал.

— Спасибо, генерал Хукер, — вымолвил президент Скокот. — Мы отдаём себе отчёт в серьёзности вашего положения, по тем не менее благодарны вам. Ведь вы были вынуждены столкнуться лицом к лицу с этой ужасной угрозой вследствие дружбы, которую вы всегда проявляли по отношению к нам. — Он повернулся к начальнику Генерального штаба: — Генерал Иегудай, не могли бы вы охарактеризовать ситуацию на сегодняшний день?

— Три армейских корпуса, два иракских и один сирийский продвигаются в районе пыльной бури, явно не смущаясь плохими метеорологическими условиями. Господин Авнер объяснит вам позже, каким образом им это удалось. Четвёртый армейский корпус, иранский, пересекает Кувейт в направлении нефтяных месторождений Саудовской Аравии. Они явно хотят захватить контроль над ними. Наши информаторы сообщают о неминуемом государственном перевороте фундаменталистского характера в Египте при поддержке Ливии и Судана, так что нам следует опасаться угрозы и с этой стороны. Возможным вариантом является тот, что теперешнее правительство может быть вынуждено денонсировать мирный договор с нами и вступить в войну вместе с другими воинственно настроенными государствами. Имеют место волнения и открытые выступления ультранационалистов. Атака может произойти с минуты на минуту также в районе Синая. С большинства наших аэродромов докладывают, что взлёт наших истребителей осложняется большими трудностями из-за чрезвычайно плохих погодных условий, но по меньшей мере их самолёты находятся в таких же условиях. Проблема возникнет, когда нам придётся бороться со всеми объединёнными вражескими воздушными силами: кроме всего прочего, иранцы возвратили иракцам те самолёты, которые были переданы им во время войны в Персидском заливе. Сейчас господин Авнер продемонстрирует вам, каким образом танковым дивизиям удаётся продвигаться в облаке пыли к нашим границам.

Авнер подошёл к двери и впустил Феррарио. Молодой человек открыл сумку и показал содержимое присутствующим.

— С помощью таких радиомаяков, — пояснил он, — питающихся от аккумуляторов или подзаряжаемых там, где имеется источник тока. Они излучают постоянный сигнал, который направляет танки точно по маршрутам.

— Было ли сделано объявление войны? — спросил генерал Хукер.

— Нет, — ответил президент. — Таксун сообщил, что речь идёт о совместных манёврах с Сирией. Смелости ему не занимать, как и понимания того, что ему нечего бояться.

В этот момент кто-то постучал в дверь, и Феррарио вышел, чтобы узнать, в чём дело. Офицер вскоре возвратился, бледный и взволнованный.

— Господа, — доложил он, — поступили сообщения, что начались массированные налёты боевиков Хезболлы в Галилее, при поддержке пусков ракет и... что ещё хуже, в Тель-Авиве, Хайфе и Западном Иерусалиме десять минут назад взорвались три бомбы. Уже есть семьдесят погибших и около сотни раненых, причём многие из них в очень тяжёлом состоянии. Есть опасение, что в ближайшие часы нападения боевиков-смертников ХАМАСа умножатся.

— Что вы думаете делать? — спросил Хукер.

— Сражаться, — отрубил генерал Иегудай. — Что же ещё? Один раз мы уже одержали победу над объединёнными вооружёнными силами арабов. Для противодействия Хезболле я прикажу высадить моих парашютистов по всему Южному Ливану, поднять все бомбардировщики, способные держаться в воздухе, и мы осыпем их всеми бомбами, которые есть на наших складах. Танки и артиллерия готовы вести битву по реке Иордан. Весьма возможно, что Иордания присоединится к ним или будет сметена, а у Египта тоже не будет выбора... Но если нам не удастся остановить их, всегда остаётся последняя карта для розыгрыша. Мы не позволим сбросить нас в море. Мы не вернёмся в положение народа без земли...

Генерал Хукер поднялся со стула и посмотрел ему прямо в глаза.

— Генерал Иегудай, — медленно и подчёркнуто чётко произнося слова, проговорил он, — вы хотите сказать, что планируете применить ядерное оружие?

— Без малейшего колебания, — отчеканил Иегудай, мгновенно обменявшись взглядом с президентом. — Если это станет необходимым.

— Но вы отдаёте себе отчёт в том, что они также могли обеспечить себя ядерными ракетами из бывших советских исламских республик? Ведь определённо оттуда происходят бомбы, ввезённые на нашу территорию. Ядерный ответ может спровоцировать аналогичные репрессии. Их ракеты обладают небольшой дальностью полёта, но достаточно...

Иегудай бросил взгляд сначала на своего президента, затем на американского генерала.

— Армагеддон... — мрачно бросил он. — Чему быть, того не миновать. А сейчас, генерал Хукер, прошу извинить меня, но я должен присоединиться к своим людям на линии огня. — Он попрощался, отдав честь: — Господин президент, господин Авнер... — И удалился. Стук подошв его походных сапог отдался звуком сильнее обычного в тишине, воцарившейся в комнате.


Трое американцев попрощались и направились к выходу, но, пока открывалась дверь, чтобы выпустить их, Авнер сделал знак Феррарио. Тот обратился к генералу Хукеру, покидавшему помещение последним.

— Господин генерал, — негромко проговорил он, — господин Авнер дал мне поручение просить вас о личной беседе. Он будет ждать вас через час в баре отеля «Кинг Давид». Он полагает, что там спокойнее. Вы можете подтвердить встречу?

Хукер на секунду задумался, затем так же негромко ответил:

— Подтверждаю. Я буду там.

Авнер прибыл к шестнадцати часам и уселся перед своим собеседником в небольшом зарезервированном для него зале.

— Здесь намного спокойнее, чем в Генеральном штабе, да и мы меньше привлекаем внимания к себе. Вы не возражаете, если я закурю? — спросил он, зажигая сигарету.

— Что вы, — отозвался Хукер, — в данный момент надо как-то отвлечься.

— Генерал, мне нужна ваша помощь.

— Сожалею, Авнер, но я ничего не могу поделать. То, что я высказал сегодняшним утром на совещании, не допускает никаких отступлений...

— Знаю, но речь идёт не о том. Существует другая проблема.

— Другая проблема? Вы хотите сказать, помимо тех, которые у нас уже имеются?

— Да, но не такого значения, надеюсь... Вы, естественно, в курсе операции «Уоррен майнинг корпорейшн» в Митцпе-Рамоне, не так ли?

— Я в курсе. Но там, похоже, всё улажено... Наша команда убыла.

— Речь идёт не об этом, генерал. К сожалению, возникло осложнение. Лагерь «Уоррен майнинг корпорейшн» сегодня ночью подвергся разрушительной атаке, возможно, подготовительному налёту вражеских сил для создания вакуума на подходе к зоне большого стратегического значения или же карательному рейду: в иракском Генеральном штабе ещё много офицеров, преданных покойному президенту, которые, возможно, знали о команде, размещённой вами в этой местности для устранения Аль-Бакри.

— Но это было не наших рук дело.

— Для них нет никакой разницы, насколько я их знаю. Однако мы провели там разведку и не обнаружили никого в живых: эти ублюдки нанесли удар с редкостной точностью.

Тем не менее мои информаторы уверяют меня, что кто-то избежал этой бойни, некто, кто может оказаться для нас драгоценным свидетелем этого кровопролития, жертвами которого стало немало ваших сограждан. По моему предположению, если кто-то и спасся, то только потому, что ему позволили спастись. Я не знаю, точно ли я выразил свою мысль.

— Вы прекрасно её выразили, — понимающе кивнул головой Хукер. — Вы считаете, что спаслись те, кто стал предателем.

— Я не могу объяснить это никаким другим образом. Лагерь был полностью окружён, каждый квадратный метр прочёсан с автоматами в руках, потрясён мощными взрывами. Но какой-то вездеход уехал буквально за несколько минут до того, как разверзся этот ад, — вам это не кажется странным? Его нашли брошенным неподалёку от египетской границы в местности, именуемой Рас-Удаш, и вполне логично предположить, что на борту были люди из лагеря «Уоррен майнинг корпорейшн»; они направились в сторону Египта, где, возможно, их поджидали.

У нас также имеются радиоперехваты лагеря «Уоррен майнинг корпорейшн», и мы знаем, что кто-то там поддерживал контакты с исламскими фундаменталистами по ещё не до конца выясненным причинам.

В конторе управления была найдена картотека с анкетными данными обитателей лагеря, в том числе тех двух единственных лиц, чьи тела так и не смогли обнаружить. Они могут оказаться именно теми, кого мы ищем. Вот о чём я прошу вас: предупредить, если вы узнаете, где они находятся, или же если они обратятся к вам, поскольку являются американскими гражданами.

— Я сделаю то, что смогу, господин Авнер. И если мы найдём кого-нибудь, то вы первым узнаете об этом.

— Благодарю вас. Я знал, что вы окажете мне помощь.

Они распрощались, и Авнер просидел ещё некоторое время, докуривая свою сигарету и размышляя об этом секрете, похороненном посреди пустыни Паран, секрете, который, выплыви он на свет божий, разрушил бы душу его народа...

но, возможно, навсегда покончил бы с войнами типа той, которая вот-вот разразится.

Он предавался размышлениям долго, сосредоточенно, глядя на тлеющий окурок, который медленно догорал, превращаясь в пепел. Но в глубине души Авнер прекрасно понимал, что не хотел только одного: чтобы народ Израиля исчез вместе со своей историей и своим самосознанием. И никакая цена не была для него слишком высокой, чтобы помешать этому.

Он вздрогнул, услышав шаги у себя за спиной.

— Феррарио? Какие новости?

— Иегудай пустил в ход авиацию и вертолёты, несмотря на плохую погоду, но столкнулся с сопротивлением воздушных сил противника: есть потери, а в ближайшие часы предвидится дальнейшее ухудшение положения. Организация Объединённых Наций предъявила иранцам ультиматум, чтобы они немедленно убрались с территории Саудовской Аравии, но это имело такой же эффект, как если бы ультиматум предъявил папа римский. В саудовских войсках все переругались. Без американской помощи они не в состоянии даже высморкаться.

— Северный фронт?

— Налёты сирийской авиации, ракеты в Галилее и на Голанских высотах, Хезболлу словно с цепи спустили по всей линии фронта: мы постоянно осуществляем высадки парашютистов для облегчения напряжения, но это удаётся с большим трудом. Правительство эвакуирует гражданское население, проживающее на расстоянии двадцати километров от границы, вглубь страны.

— Египет, — произнёс Авнер. — Там муха не должна пролететь без моего ведома.

— Знаю, командир. Мы постоянно нажимаем на нашу сеть осведомителей. Маловероятно, что от нас что-то укроется.

Авнер посмотрел на него:

— Не говорите глупостей, Феррарио, никто на этой земле не может предусмотреть всего того, что надлежит знать. Именно непредвиденное меняло судьбы в истории в течение тысячелетий... всегда непредвиденное, запомните это.

— Вы хотите, чтобы я отвёз вас в управление, господин Авнер?

— Нет, Феррарио, я пойду пешком. А ты тем временем сделай одно дело.

— Скажите какое.

Начальник протянул ему папку:

— Надо, чтобы до египтян дошёл слух относительно лиц из этого досье. По крайней мере двое из них уже находятся на их территории и представляют смертельную угрозу для нас. У нас нет возможности действовать в Египте достаточно свободно. Надо устроить так, чтобы их ликвидировали египтяне. Я понятно выразил свою мысль?

— Вы прекрасно её выразили, господин Авнер, — отчеканил Феррарио, перелистывая документы дела. — Я немедленно займусь этим.

— Да, я хочу также знать, что происходит в туннеле у Аллона, постоянно держите меня в курсе.

— Будет сделано, господин Авнер.

Авнер вышел на улицу и остановился взглянуть на всё ещё прозрачное небо Иерусалима, хотя со всех сторон до него доносился вой сирен «скорой помощи», увозящих изувеченные тела, затем зашагал по дороге, по которой он не ходил уже много лет.

Он шёл в одиночестве почти полчаса, засунув руки глубоко в карманы и подняв воротник, пока не оказался перед Дамасскими воротами. Он прошёл по улице Эль Валид, пересёк Хашальшелет и очутился перед ровной площадкой, над которой нависла западная стена Храма. Солдаты в полевой форме несли дежурство на всех подступах к площади и следили за каждым, кто проходил туда, держа палец на спусковом крючке «узи». Авнер пересёк площадь, продуваемую холодным ветром, и прислонился к стене. Несколько ортодоксальных верующих, с выбритыми надо лбом волосами и длинными пейсами на висках, ритмично раскачивались в своём тысячелетнем плаче по утерянному святилищу.

Авнер уставился на громадные каменные блоки, ставшие гладкими от проявления набожности миллионов сынов Израиля, изгнанников по всему миру и изгнанников на родине. В первый раз со дня гибели его сына им овладело желание помолиться, и по странной прихоти судьбы он не мог сделать этого, потому что хранил в душе тайну, которая не оставляла места ни для чего иного.

Гнев и досадные обстоятельства перешли в глубокую боль, и Гед Авнер, хотя и не проронил ни слезинки на похоронах своего сына, почувствовал, что глаза его увлажнились. Тогда он притронулся к ним кончиками пальцев и омочил своими слезами камень Храма, добавив их ко всем тем, кто предшествовал ему в веках.

Он не мог поступить иначе. Авнер повернулся, чтобы уйти, но когда дошёл до другого конца площади, то увидел окоченевшего старика, который сидел на тротуаре, прося милостыни. Он бросил взгляд на него и увидел в его взоре странный лихорадочный свет, почти что вдохновенное выражение.

— Подай мне что-нибудь утолить голод, — прошамкал старик, — а я дам тебе кое-что взамен.

Авнер поразился этим словам, которых не ожидал; он вынул банкноту в пять шекелей и протянул её нищему, спросив:

— А что же ты можешь дать мне взамен?

Старик положил банкноту в свою суму, поднял на Авнера глаза и пробормотал:

— Возможно... надежду.

Авнер почувствовал, как мурашки пробежали у него по коже, как будто холодный ветер, веявший с вершин Кармеля, пробрался под его одежду.

— Почему ты так говоришь? — задал он вопрос попрошайке.

Но старик не ответил: его потухший взгляд был направлен в пустоту, как будто он на мгновение стал неосознанным и невольным посредником неизвестной силы, которая затем столь же внезапно рассеялась.

Авнер некоторое время смотрел на него, не говоря ни слова, затем продолжил путь, погруженный в свои мысли.

Последний отблеск заката угас на огромной распростёршейся вокруг пустыне, и несколько звёзд засияли в темнеющем небе. Блейк продолжал идти вперёд, хотя ноги в туфлях кровоточили. Сара, обутая в кроссовки для бега трусцой, была более легка на ногу и меньше изнурена, но оба находились на пределе своих сил.

Внезапно резкий порыв ветра пронёсся по неохватному пустому пространству, и оба с тревогой переглянулись, прочитав в выражении лица спутника осознание того, что должно было случиться.

— Она надвигается, — процедил Блейк сквозь зубы. — Не будем падать духом.

— Как по-твоему, где мы находимся?

— Сейчас, наверное, где-то на пересечении дороги на Беэр-Менуху. Мы должны увидеть её, когда пересечём это небольшое возвышение вон там, перед нами. Но это ничего особо не значит: разве что на дороге можно легче встретить какого-нибудь проезжающего.

— А что будем делать, если нас застанет буря?

— То, что я тебе уже говорил: если найдём убежище, то воспользуемся им, в противном случае растянемся на земле, стараясь защитить друг друга. Закроем голову, рот и нос и подождём, пока она не пройдёт.

— Но буря может продлиться несколько дней...

— Может случиться и так, но другого выхода нет. Альтернатива — умереть задохнувшись: эта пыль — мелкая, как тальк, и забьёт все дыхательные пути за считанные минуты. Крепись.

Блейк повернулся к востоку и увидел, что горизонт покрылся белёсой дымкой. Он из последних сил поспешил к небольшому холму, который подымался в нескольких десятках метров от них, а когда взобрался на его вершину, увидел перед собой дорогу на Беэр-Менуху, пустынную, насколько хватало взгляда. Но рядом с возвышением торчал валун высотой в рост человека, нечто вроде большого булыжника в форме луковицы, окружённый другими камнями меньших размеров, которые отвалились от него с течением времени в результате резких колебаний температуры.

Блейк обернулся, чтобы позвать Сару, и услышал, как она пробормотала:

— О Господи, смотри, какая красная луна, окровавленный лик Изиды...

Археолога также потрясло неправдоподобное зрелище: лунный диск, поднимавшийся в этот момент из-за горизонта, был затемнён кровавой тенью, отражение которой расползалось по пустынной равнине.

— Затмение, — воскликнул Блейк. — Пошли скорее, пока буря не захватила нас врасплох, она уже поблизости, я чувствую.

Сара поспешила за ним и увидела, как он, бросив рюкзак на землю, стал суетливо сваливать в кучу камни рядом с самым большим валуном с северо-восточной стороны, сооружая нечто вроде защитной стены. Она кинулась помогать ему, в то время как ветер крепчал с каждой минутой и воздух становился мглистым и плотным.

— Давай съедим что-нибудь и попьём, — предложил Блейк, — неизвестно, когда мы сможем сделать это в следующий раз.

Сара порылась в рюкзаке и подала ему пачку галет, немного фиников и инжира. Блейк достал из своего рюкзака фляжку с водой и протянул ей, а после того, как Сара выпила, сам сделал несколько продолжительных глотков. Теперь он начал ощущать во рту вкус пыли. Египтолог бросил взгляд на диск луны, который всё больше заволакивался этой странной кровавой пеленой, а затем сказал:

— Надо как-то защитить себя, или же мы умрём: буря на подходе.

Он лихорадочно огляделся вокруг и вновь устремил свой взор на горизонт.

— Что ты там высматриваешь? — полюбопытствовала Сара, прежде чем начать завязывать себе платок вокруг нижней части лица.

— Такого укрытия мало, даже и этот платок... Бог ты мой... у нас нет больше времени, совсем нет.

Затем, внезапно, он пристально уставился на рюкзак Сары.

— Из чего сделаны эти рюкзаки? — спросил египтолог.

— Полагаю, из гортекса, — ответила девушка.

— Тогда ещё есть надежда: если я не ошибаюсь, поры гортекса пропускают только молекулы водяного пара и потому должны задерживать пыль и позволять дышать...

Сара покачала головой:

— Не думаешь ли ты...

— Я думаю именно так, — перебил её Блейк и опорожнил рюкзаки, сложив всё их содержимое в пластиковый мешок и заткнув его между камнями. Затем строго посмотрел на Сару, протянув ей перевёрнутый рюкзак.

— Засовывай голову внутрь, — приказал он ей. — Другого выхода нет.

Девушка повиновалась; Блейк потянул за шнурки горловины и стянул их, потом закрыл шею своим шейным платком, обернув его вокруг горловины рюкзака.

— Ну как? — поинтересовался он.

Сара ответила мычанием, которое могло означать всё, что угодно, но Блейк воспринял это как подтверждение того, что всё в порядке. Он крепко пожал ей руку и проделал ту же операцию на себе, стараясь как можно лучше загерметизировать горловину рюкзака вокруг шеи парой носовых платков, связанных вместе.

Закончив манипуляции, он ощупью нашёл руки Сары и потащил её вниз; они улеглись на землю, прислонившись головами к валуну, прижавшись друг к другу, и стали ждать, когда примчится буря.

Через несколько минут вихрь разразился во всей своей мощи, поверхность пустыни была буквально выскоблена бешеными порывами ветра, и облако пыли поглотило всё, закрыв небо и землю, камни и холмы. Только луне ещё удавалось проглядывать в виде размытого оранжеватого нимба в западной части неба, но никто не мог видеть его в этой огромной нескончаемой пустыне.

Блейк судорожно прижался к Саре, словно хотел передать ей всю свою волю противостоять этому адскому натиску, сопротивляться всей своей энергией, чтобы либо выжить перед лицом смертельной угрозы, либо почерпнуть в ней новую силу.

Большой валун гудел, как при граде, поскольку сила ветра гнала перед собой мириады мелких камешков, и ему пришли на память слова пророка Илии: «Ветер был столь силён, что сотрясал горы и раскалывал камни...» Это был ад пустыни Паран, места, куда осмеливались проникнуть только пророки, направляемые рукой Господа.

Непрекращающийся пронзительный свист, непрерывный треск камешков, ударяющихся о валун, полная тьма, окружавшая их, заставили путников потерять всякое чувство времени. Блейк пытался сосредоточить мысли на теле Сары, на биении её сердца, чтобы противостоять устрашающим силам природы, гнетущему чувству собственного бессилия, всё более растущему и подавляющему. Пыль теперь была повсюду: покрывала каждый миллиметр их кожи, пропитала их одежду сильнее, нежели бы это удалось сделать воде, но ноздри и лёгкие не были затронуты. Он ощущал, что дыхание было затруднённым, но не невозможным.

Блейк задавался единственным вопросом, сколько он сам продержится в этих крайне тяжёлых условиях и сколько выдержит Сара. В любом случае египтолог прекрасно понимал, что это был всего-навсего вопрос времени: рано или поздно влага дыхания превратит в замазку мельчайшие частицы пыли, забьёт поры гортекса, и тогда придётся выбирать между смертью от удушья либо от недостатка кислорода. Сколько времени осталось до того момента, когда эта разгулявшаяся в своём великолепии природа нанесёт решительный удар, швырнув их в пыль подобно насекомым?

Судорога напряжения и усталости растаяла, в какой-то момент своего полусознательного состояния Блейк ослабил руки, обхватывавшие Сару, и ему показалось, что сила шквала немного ослабла, что ветру также требовалось набраться сил.

Он поднялся, развязал обмотанную вокруг горла повязку и снял рюкзак из гортекса. Тотчас же перед ним явилось призрачное видение: очертания какой-то объёмистой тёмной массы, неразличимо огромной, оснащённой спереди двумя светящимися кругами, испускающими бледное молочное свечение. Масса испускала непрерывный ритмичный звук, как будто тяжело дышала. Блейк напряг зрение и смог разглядеть более чёткие контуры, различить лучи света, пробивавшиеся через пыльную завесу безумно бушующей ночи. Масса походила на подводную лодку, опустившуюся на дно океана, однако же это был всего-навсего пустынный автобус, одно из этих диковинных транспортных средств, которым удаётся перевозить по пять десятков пассажиров из Дамаска в Джидду, из Омана в Багдад по самым адским дорогам. Автомашины с герметизацией как у космических кораблей, оборудованные мощными фильтрами и кондиционерами воздуха.

Он стал трясти свою спутницу, которая, казалось, совсем лишилась чувств, и освободил ей голову:

— Сара, Сара, вставай, Бога ради, мы спасены! Посмотри, только посмотри вперёд!

Сара поднялась, стараясь защитить рукой своё лицо, в то время как Блейк побежал на свет фар.

— Эй! Эй! — заорал он. — На помощь! Мы заблудились в пыльной буре! Помогите нам!

В этот момент из автобуса вышли вооружённые люди: один из них внезапно повернулся в его сторону и выбросил руку с винтовкой в сторону какого-то услышанного им звука.

Блейк, влекомый ободряющей перспективой грядущего спасения, не сразу оценил ситуацию, но в тот самый момент, когда он принялся кричать, что-то упало на него сзади и повалило на землю. Сара прыгнула к нему на спину и прижала его к земле.

— Прекрати, — прошипела она ему в ухо. — Прекрати. Видишь... эти люди вооружены.

Человек с винтовкой в вытянутой руке немного продвинулся в направлении к ним, пронзая густую пыль лучом электрического фонарика. Но Блейк и Сара, распластавшиеся на земле и покрытые пылью, слились с окружающей их мглой. Человек ещё побродил немного вокруг, прислушиваясь к звукам пустыни, затем, удостоверившись, что всё это ему почудилось, вернулся к автобусу. Из его задней двери вышло несколько человек, вооружённых автоматическими винтовками, с головами, полностью закрытыми куфиями, и стали по углам машины, словно беря ситуацию под контроль, в то время как двое из них, похоже, проверяли протекторы.

— Кто бы это мог быть?.. — терялся в догадках Блейк.

— Кто бы это ни был, я считаю, что нам нельзя рисковать. Это определённо не израильтяне. Давай вернёмся в наше укрытие... Который час?

Блейк протёр стекло циферблата наручных часов:

— Немногим больше полуночи. До первых лучей восхода ещё шесть часов.

Они снова заползли за валун; дул всё ещё сильный ветер, но чувствовалось, что буря постепенно ослабевает.

В какой-то момент свет фар выхватил из мглы иные тёмные объекты, которые, казалось, возникли из небытия.

— Верблюды... — прошептала Сара. — Но как они передвигаются в такую погоду?

— Это бедуины, — пробормотал Блейк. — Они могут передвигаться в песках, как рыба в воде. Ты можешь рассмотреть что-нибудь?

— Да, вот прибыли другие люди с оружием... По-видимому, была намечена встреча: невероятно...

— Они приехали бы и с закрытыми глазами, — уверил её Блейк. — За тысячи лет, проведённых в пустыне, у них развилось потрясающее чувство ориентации... В такую погоду они могут передвигаться как призраки, практически невидимые.

Кто-то открыл заднюю дверь автобуса и впустил прибывших, все они были вооружены автоматическими винтовками.

После того как последний вошёл внутрь, автобус тронулся и вскоре исчез в облаке пыли в северном направлении.

Блейк и Сара снова спрятались за валуном, опять накрыв головы рюкзаками, и недвижно лежали под порывами разгулявшейся бури. Недостаток кислорода, усталость, разочарование, последовавшее за краткой вспышкой надежды на спасение, до которого, казалось, было рукой подать, ввергли их в состояние глубокой апатии, что-то вроде полного упадка сил, не бодрствования и не сна, в котором единственным ощутимым чувством был продирающий до костей холод и неосязаемая пыль, пробравшаяся внутрь рюкзаков и начавшая превращать в замазку слюну и слизистые выделения в ноздрях.

Внезапно Блейк поднял голову в направлении запада.

— Что такое? — вымучила из себя Сара, ощутившая его резкое движение.

— Кордит[32], — промолвил Блейк. — Чувствуешь этот запах ветра? Это запах войны.

Блейк на несколько минут снял с головы рюкзак и напряг слух: казалось, ветер на несколько мгновений принёс с собой отдалённые раскаты грома.

Рассвело, и беглецы, обнажив свои головы, сели, прислонившись спиной к валуну. Ветер всё ещё дул довольно напористо, но самая мощная фаза бури уже миновала. Было пасмурно, как будто пустыню заволок густой туман, но с востока сквозь плотную дымку пробивались слабые лучи света.

— Ты в состоянии идти дальше? — спросил Блейк.

Сара утвердительно кивнула головой:

— У нас нет другого выбора. Если останемся здесь, умрём. Надо стараться идти по дороге на юг: рано или поздно наткнёмся на что-нибудь... если у нас достанет сил.

Беглецы собрали свою провизию, уложили её в рюкзаки и вновь пустились в путь. Они шли долгие часы с огромным усилием, и, когда уже были близки к тому, чтобы свалиться от усталости, Блейк увидел слева низкое строение из бетонных блоков, с кровлей из листового железа и с полузакрытыми ставнями.

Они приблизились, вошли и осмотрелись: всё было покрыто пылью, но нашлась небольшая комната, где они смогли сесть на землю, попить оставшейся воды из фляжек и съесть по плитке из крупы — последние запасы. Вскрытые пакеты с инжиром и финиками были облеплены пылью. Они отдохнули с полчаса, затем вышли на дорогу на Беэр-Менуху. Путники тащились часами под хлещущими порывами ветра, стараясь укрыться от него, отдыхая время от времени, когда силы были на исходе. Поздно вечером они подошли к перекрёстку и направились в сторону Йотваты.

Прошло совсем немного времени, когда их нагнал фургон, перевозивший коз, и подбросил их до Йотваты. Стемнело, и они без труда нашли ночлег. Управляющий гостиницы, человек лет за шестьдесят, озадаченно уставился на них. Они смахивали на призраков: белые от облепившей их тело, одежду, волосы, ресницы и брови пыли, а на лицах проглядывали следы ран и царапин.

— Мы туристы, — объяснил Блейк, — попали в бурю, и наша машина сломалась, не доезжая до Беэр-Менухи. Нам пришлось часами блуждать в песчаной буре.

— Всё понятно, — без лишних объяснений констатировал управляющий, — вы, должно быть, совершенно обессилели.

— Да, и голодны, — признался Блейк. — Есть хоть что-нибудь, чтобы нам подали прямо в номер?

— Выбор невелик. Правительство произвело реквизицию для армии, отправленной на фронт, и многие продукты исчезли. Но несколько бутербродов с хумусом и тунцом, а также пару бутылок хорошего холодного пива я могу вам обеспечить.

— На фронт? — переспросил Блейк. — Мы... довольно долго находились в пустыне, ничего не знаем...

— Идёт война, — печально сказал управляющий, — и мы опять оказались в одиночестве, никто не приходит нам на помощь... Вы можете оставить мне ваши документы, а сами тем временем...

— Послушайте, — заявил Блейк, — мы всё потеряли в буре. Если хотите, мы напишем вам все наши данные, чтобы у вас не было проблем в случае проверки.

Мужчина с минуту озадаченно смотрел на них, потом утвердительно кивнул головой, и Блейк под наблюдением Сары написал фальшивые данные, чтобы она могла написать нечто подобное о себе. Они вошли в гостиничный номер в качестве супругов Рэндолл, вымылись, приложили все усилия к тому, чтобы как можно лучше привести в порядок одежду, и с жадностью расправились с бутербродами, которые им прислал в номер управляющий.

Когда они покончили с едой, Сара свалилась в постель, но Блейк вышел на улицу и бродил в полутьме до тех пор, пока не обнаружил стоянку такси всего-навсего с двумя автомобилями.

— Мы должны уехать сегодня ночью, — объяснил он одному из водителей, — в Эйлат. Прошу вас подъехать в три ночи к газетному киоску.

Шофёр, фалаша[33], согласился, и египтолог возвратился в гостиницу. На улицах не было ни души, только время от времени проезжал какой-нибудь транспорт с военным патрулём.

Он обнаружил Сару, погруженную в глубокий сон: у неё даже не хватило сил погасить свет. Блейк завёл будильник в своих наручных часах, потушил свет и лёг, совершенно раздавленный усталостью. В темноте он почувствовал, что рука Сары шарит по постели, ища его, и, перед тем как заснуть, поцеловал девушку.

Пронзительный зуммер будильника без пятнадцати три разбудил его, всё ещё смертельно усталого и с дурной головой от недосыпания. Сигнал разбудил и Сару, которая села в постели с перепуганным выражением лица:

— Что такое? Что случилось?

— Пошли отсюда. Я здесь никому не доверяю. Уверен, что управляющий гостиницы тоже не доверяет нам. Утром нас, несомненно, ожидает неприятный сюрприз. Через четверть часа нас будет ждать такси. Пошли, быстро.

Блейк положил на прикроватный столик пятидесятидолларовую банкноту, затем вылез на пожарную лестницу и спустился по ней, стараясь не шуметь; Сара последовала за ним. Ветер всё ещё остервенело дул, и весь город был окутан туманной дымкой.

Блейк и Сара выскользнули за угол гостиницы и повернули на главную улицу, прячась под сенью деревьев акации и мимозы, которые обрамляли проспект.

На первом же перекрёстке они увидели киоск, а за ним — зажжённые фары приближающегося автомобиля.

— Вот и такси, — обрадовался Блейк. — Мы спасены.

Фалаша открыл дверцу, Блейк сел впереди, Сара сзади, и они тронулись в путь. Они проехали Шамар, Элипаз, Беэр-Ору и достигли Эйлата, ещё погруженного в темноту, велев доставить их к египетской границе.

— Достаточно, если ты довезёшь нас до египетской границы, — заявил Блейк шофёру. — Потом мы справимся сами.

Фалаша кивнул и домчал их до египетской границы, остановившись перед контрольно-пропускным пунктом.

— У тебя есть египетская виза? — спросил Блейк Сару.

— Нет.

— Не важно. Можно оформить её на границе. Я вырезал из своего паспорта страницу с надписью, что являюсь персоной нон-грата. Надеюсь, что они не станут считать страницы и что данных обо мне на пункте нет.

— А если есть?

— Самое худшее, что может случиться, — нам откажут во въезде. В таком случае будем искать катер, который отвезёт нас в Эмираты.

Сара вышла из машины и втиснулась в кабинку для автоматического фотографирования, чтобы обзавестись тремя снимками форматом на пропуск, такими безобразными, что она получилась совершенно неузнаваемой, затем начала заполнять бланки. Блейк предъявил свою визу заспанному полицейскому с усами, жёлтыми от никотина, который поставил на неё печать, не задавая ему никаких вопросов.

Египтолог вздохнул с облегчением и сел в машину, ожидая прихода Сары, потом попросил водителя отвезти их на автобусную станцию. Местечко ещё не пробудилось, и ветер кружил вихрем пожелтевшую макулатуру и газетные листы, которые повсюду покрывали пыльную землю. Блейк вынул из бумажника пятидесятидолларовую банкноту, как и было договорено, и распростился с водителем, пожав ему руку:

— Прощай, друг, спасибо. Я дал бы тебе больше, но мне ещё предстоит долгий и тяжёлый путь. Шалом.

— Шалом, — ответил фалаша, на минуту задержав на нём взгляд своих больших тёмных и влажных глаз, как у африканского животного. Потом сел в машину и умчался в облаке пыли.

Вскоре открылась билетная касса. Блейк приобрёл два билета до Каира, потом купил две чашки кофе с кренделями, обсыпанными кунжутом, и подсел к Саре.

— Дело сделано, — удовлетворённо отметил он, — если доедем до Каира, то пойдём в наше посольство: там найдём кого-нибудь, кто окажет нам помощь.

— Если мы доберёмся до посольства, то проблем не будет, — заверила его Сара. — И кому-то придётся дать мне объяснение, что же такое произошло в Рас-Удаше: эта шуточка мне совершенно не понравилась. Такие непредвиденные осложнения перепугают кого угодно.

— Верно, — согласился Блейк, — я никак не могу объяснить это.

Египтолог порылся в карманах, и ему посчастливилось обнаружить расплющенную пачку «Мальборо»: все сигареты развалились на кусочки, кроме одной. Он сунул её в рот и закурил, сделав длинную затяжку.

— Мало у тебя всякой дряни в лёгких, — упрекнула его Сара.

— Курение расслабляет, — пояснил Блейк. — Я чувствую себя героем приключенческого боевика, оставшегося без основного противника: у меня болят все кости, ногти и волосы.

Сара посмотрела на него: на лице египтолога была гримаса, долженствующая изображать улыбку, но его взгляду не удавалось замаскировать тревогу, исходившую отнюдь не от усталости и не от физической боли. В тот момент, когда впереди забрезжило спасение, Уильям Блейк почувствовал, что, возможно, для человечества было бы лучше, если бы он и его спутница скончались, удушенные пылью в пустыне Паран.

— И что мы сделаем с этой тайной? — начала допытываться Сара, угадав его мысли.

— Не знаю, — честно признался Блейк. — В настоящее время мне не удаётся смотреть на то, что случилось, как на реальный факт. Кажется, будто я видел это во сне.

— Но ведь настанет момент пробуждения...

— Тогда и буду принимать решение. Если бы я был уверен, что могу остановить эту войну, обнародовав то, что я увидел... рассказав, что не было избранных народов ни с одной, ни с другой стороны, я бы сделал это...

— Однако же ты всё-таки должен сделать это: истина, по своей сущности, требует, чтобы её раскрыли. Ты так не считаешь?

Блейк покачал головой:

— Истине, по её сущности, никогда не верят. В действительности молчание почти всегда является единственно возможной истиной...

В этот момент его слова заглушил шум автобуса, подъехавшего к посадочной площадке. Они вошли в него первыми и уселись в самом конце, вскоре за ними последовали другие группки пассажиров, прибывавших по отдельности: женщины с увесистыми свёртками, мужчины с блоками американских сигарет, которые они, наверное, купили в Акабе.

В конце концов автобус рывком двинулся в путь, постепенно увеличивая скорость. Убаюканная колыханием автомашины и ворчанием двигателя, подкошенная усталостью, девушка положила голову на плечо своего спутника и погрузилась в глубокий сон. Блейк некоторое время пытался бодрствовать, но вскоре и он отступил перед усталостью и теплом тела Сары.

Он проснулся как от толчка, когда почувствовал, что автобус внезапно остановился, и подумал, что водитель притормозил у бензозаправки, чтобы пополнить запас горючего. Блейк хотел вновь опуститься в сон, но что-то твёрдое упёрлось ему в плечо и заставило его тотчас же пробудиться и повернуться. Перед ним стоял человек, наставивший на него дуло автомата.

Глава 13


Уильям Блейк разбудил Сару, которая пока ещё ничего не осознала, но притворился, что не понимает приказов двух египетских военных, которые заставляли его выйти из автобуса.

Разнервничавшись, старший по званию гаркнул что-то по-арабски, заставляя обоих встать, а другой принялся подгонять их стволом автомата по автобусному проходу под изумлёнными взглядами прочих пассажиров.

Когда они очутились снаружи, то Блейк увидел, что автобус был остановлен посреди пустыни джипом двух военных, перегородившим путь.

Их обыскали, шаря по телу Сары дольше, чем того требовала необходимость, потом заставили сесть в автомобиль и повезли по дороге, которая вела вглубь страны. Автобус тем временем с ужасным громыханием возобновил движение и вскоре исчез из вида в западном направлении.

— Я не могу поверить в... всё это бессмысленно... — начала было твердить Сара, но Блейк сделал ей знак замолчать, поскольку их стражи разговаривали между собой и он не хотел упустить эту беседу. Сара заметила, что лицо Блейка потемнело, пока он слушал их речь, перемежаемую смешками.

— Ты понимаешь то, что они говорят?

Блейк утвердительно кивнул.

— Плохие новости?

Блейк опять утвердительно кивнул, затем вполголоса произнёс:

— У них приказ доставить нас в военную тюрьму, где нам устроят допрос и судебный процесс, предположительно ускоренный, но сначала у них есть намерение поразвлечься с тобой. У обоих. Естественно, сначала офицер.

Сара побледнела от бессильной злобы. Блейк сильно сжал ей руку:

— Сожалею, но лучше, если мы будем готовы к этому.

Солдат приказал ему молчать, но Блейк умышленно продолжал говорить, притворяясь, что не понимает ни слова, пока тот не отвесил египтологу оплеуху, разбившую ему нижнюю губу.

Блейк подскочил от боли и принялся искать носовой платок в кармане куртки, чтобы остановить кровь, которая наполняла рот и капала на рубашку, не переставая лихорадочно прикидывать, что же может сделать он, безоружный и доведённый усталостью до изнеможения, во избежание участи, ожидавшей его и Сару. И когда археолог вытаскивал пакет бумажных платков «Клинекс», то нащупал два колпачка пишущих ручек, высовывавшихся из-за края кармана. Его осенило, что первый из этих колпачков закрывал вовсе не ручку, как это могло показаться, а его археологический скальпель. Когда солдат отвернулся, чтобы поговорить со своим командиром, Блейк вытащил инструмент и положил его в карман куртки, предварительно сняв защитный колпачок.

Джип нёсся вглубь страны почти полчаса, пока не пересёк ряд невысоких волнистых возвышенностей. Когда они спустились по склону с другой стороны, автомобиль остановился, и солдат открыл дверь, чтобы выйти. Пока он опускал ногу на землю, Блейк, зорко следивший за ним, всадил ему скальпель в печень раньше, чем тот успел вытащить пистолет, и, пока жертва медленно оседала с клокотанием в горле, другой рукой молниеносно выхватил пистолет из его кобуры и разрядил его сначала в офицера, сидевшего за рулём спиной к нему, а затем в солдата, корчившегося на пропитанном кровью песке, тем самым положив конец его страданиям.

Всё это произошло буквально за несколько секунд, и Сара неверящим взглядом уставилась на Блейка, пока тот пятился назад, со скальпелем, ещё зажатым в левой руке, полностью залитой кровью, и с пистолетом в правой.

— Христос всемогущий, Блейк, я бы никогда не поверила, что ты...

— Я бы сам не поверил, если бы не это... — глухо выдавил он из себя.

Учёный бессильно опустил руки и согнулся чуть ли не вдвое, рвота извергла на песок то немногое, что находилось у него в желудке. Когда спазмы перестали сотрясать его, он поднялся, с совершенно зелёным лицом, как мог, привёл себя в порядок с помощью носового платка, потом, пошатываясь, подошёл к багажнику джипа и взял лопату.

— А теперь похороним их, — мрачно буркнул Блейк и принялся копать.

Когда яма была готова, они сняли форму с обоих мужчин и бросили тела в ров, присыпав их песком. Блейк отказался от рубашки солдата, запачканной кровью, но взял куртку, брюки, головной убор, сапоги. То же самое сделала Сара, приладив, насколько это было возможно, на себе одежду офицера, слишком большую для неё.

— Полагаю, ты знаешь, что если Египет вдруг находится в состоянии войны, то за это полагается расстрел, — прокомментировала Сара, одеваясь.

Блейк бросил взгляд на яму:

— За это тоже полагается расстрел. Поскольку нас не могут расстрелять дважды, то стоит рискнуть. Мы не можем разъезжать на армейском джипе в гражданской одежде. А без автомобиля мы не сможем никуда добраться. Когда доедем до жилого пункта, посмотрим, что делать.

Археолог тщательно протёр свой скальпель «Клинексом», пока тот не заблестел.

— Он — английского производства, — сообщил Блейк, вновь надевая на орудие колпачок и пряча его в кармашек куртки, — самый лучший из всех.

Беглецы залезли в джип и начали обыскивать его, пока не обнаружили военную карту Синайского полуострова.

— Прекрасно, — не скрывал удовлетворения Блейк. — С ней мы можем найти маршрут подальше от проезжих дорог. Я бы нацелился либо на Исмаилию, либо на Каир: там легче скрыться от наблюдения. Бензина должно хватить.

— Подожди, посмотри-ка, что я нашла, — воскликнула Сара. И показала ему прозрачный пластиковый конверт, спрятанный во внутреннем кармане куртки, надетой на ней.

В конверте лежали два листка на арабском языке с их фотографиями.

Блейк прочитал их:

— Тут говорится, что мы — шпионы «Моссада», заброшенные для подготовки повторной оккупации Синая Израилем.

— Но это абсурд, — возмутилась Сара. — Со мной сыграли дурную шутку во имя каких-то чёртовых государственных интересов... Если мне удастся выбраться из этого бардака, то кому-то придётся дать мне убедительные объяснения.

Они запустили двигатель и поехали, но через некоторое время рация закаркала по-арабски:

— Абу Шариф вызывает «Льва пустыни», отвечайте, приём.

Блейк и Сара переглянулись с недоумённым выражением, в то время как радиопередатчик повторял одну и ту неё фразу. Блейк взял микрофон:

— «Лев пустыни» отвечает Абу Шарифу, слушаем вас.

Последовало несколько мгновений неуверенности со стороны вызывающего, потом голос сказал:

— Какие новости, «Лев пустыни»?

— Лев поймал свою добычу: газель и козерог попали ему в когти. Задание выполнено. Приём.

— Очень хорошо, «Лев пустыни». Возвращайтесь на базу. Приём окончен.

Блейк испустил глубокий вздох облегчения.

— К счастью, у этого радиопередатчика плохая защита и полно помех, они не должны узнать чужой голос.

— Но где ты выучился так говорить по-арабски, да ещё выражаться таким цветистым стилем?

— Я провёл больше времени в Египте, чем в Чикаго.

— И из-за этого твоя жена ушла от тебя? — полюбопытствовала Сара.

— По-видимому. Или, возможно, имела кого-то другого. Я никогда не хотел допустить такой вероятности, но, в сущности, почему бы и нет?

— Потому что ты не заслуживаешь этого, — с убеждением сказала Сара. — Потому что ты — необыкновенный человек.

— Мягкосердечный Кларк Кент, который превращается в Супермена. Не строй себе иллюзий: это всего лишь вопрос окружающей среды. Как только я вернусь в Чикаго, если мы когда-нибудь попадём туда, то опять стану Кларком Кентом. Или того хуже.

Он инстинктивно пошарил в карманах:

— Кто знает, курил ли этот выродок. — Блейк обнаружил пачку египетских сигарет. — Курил всякую гадость. Но это лучше, чем ничего, — удовлетворённо заявил он, поднося к сигарете огонёк своей зажигалки.

Они ехали довольно долго, но встретили всего несколько армейских машин, которые приветствовали их сигналом клаксона, а к вечеру прибыли к воротам Исмаилии. Блейк, поискав, нашёл укрытие за возвышенностью, снял номерные знаки и закопал их; потом оба переоделись и направились в город.

В городе царило странное оживление: издалека доносился жалобный вой сирен, на ярко-красном фоне заката мигали холодные синие огни.

— У меня осталось немного египетских денег, — сказал Блейк. — С прошлого раза, когда я был здесь. Я взял их с собой в ночь отлёта, думал, что еду в Египет. Мы можем взять такси и поискать гостиницу.

— Лучше автобус, невзирая ни на что, — возразила Сара. Они купили билеты в киоске, баранки, обсыпанные кунжутом, и стали ждать на остановке под навесом. В этот момент они увидели эскадрилью истребителей, летевших на небольшой высоте. От оглушающего рёва двигателей сотрясались здания.

Из боковой улицы выехала колонна джипов, набитых солдатами, за которыми ползли бронетранспортёры.

— Но что же, чёрт побери, происходит? — озадаченно спросила Сара.

— Ничего хорошего. Повсюду военные, броневики: либо мятеж, либо государственный переворот. Узнаем, как только смогу прочитать газету.

Они сели в автобус и поехали по городу, но, когда увидели, что на улицах полно блокпостов и контрольных пунктов, вышли на первой же остановке и постарались свернуть в сторону базара, где было легче затеряться в толпе.

Они подошли к мечети, когда небо стало темнеть над крышами Старого города и распев муэдзина заглушал все городские шумы: на момент показалось, что и сирены, и рёв бронетранспортёров стихли, чтобы народ услышал призыв на молитву.

И Блейк тоже остановился послушать долгий жалобный распев, плывущий в сумрачном душном вечернем воздухе, но внезапно пришедшая ему в голову мысль, что, возможно, там, наверху, не было никакого Бога, чтобы выслушать его, ни Бога израильтян, ни Аллаха, ни Бога христиан, наполнила его душу смятением.

Египтолог вёл Сару по переулкам старого центра в поисках ночлега попроще.

— Время нас поджимает, — пояснил он. — Сейчас заметят, что «Лев пустыни» не вернулся в своё логово, и заподозрят, что его вывели из игры. Поиски начнутся повсюду: если мы остановимся в гостинице, нас немедленно обнаружат.

Блейк нашёл дом, в котором сдавались комнаты, в квартале за мечетью и договорился о проживании на пару суток в комнате с удобствами и телефоном в коридоре.

Туалет оказался отхожим местом по-турецки, который так провонял мочой, что на глазах выступали слёзы, но зато он был оборудован славным краником для воды на высоте, как раз подходящей для омовения интимных частей тела. Душ представлял собой отдельную кабинку общего пользования, покрытую засохшими отложениями мыла, древними, как Египет, и со стенами, совершенно потемневшими от осевшей грязи и плесени.

Телефонный аппарат, висевший на стене, был подсоединён к счётчику телефонных разговоров и включался посредством вилки. Сара решила немного обмыться прямо в комнате в тазике с помощью губки и мыла, египтолог же включил радио, чтобы послушать новости. Все вещательные программы передавали религиозную музыку, и Блейк прилёг на постель, чтобы отдохнуть и полюбоваться Сарой, занятой своим трудоёмким омовением. Внезапно музыка стихла, и послышало голос диктора: тот объявлял, что президент на основании нового большинства в парламенте назначил новое правительство, которое установило исламский закон и денонсировало мирный договор с Израилем.

— Боже мой, — воскликнул Блейк. — Произошёл государственный переворот, и Египет вступил в войну. Израиль полностью окружён. И Ливан, и Ливия объявили войну, а правительство Алжира может присоединиться к ним с минуты на минуту. Но почему не вмешается наше правительство? Что же, чёрт возьми, происходит? Сара, должно быть, пока мы сидели взаперти в Рас-Удаше, случилось нечто такое, что дало толчок этой катастрофе.

Сара вымылась и начала яростно вытирать волосы полотенцем.

— Хорошенькая история. А наше положение теперь усложняется. Объявленные шпионами «Моссада», в ситуации военного положения мы не сможем выкрутиться, если нас найдут. Мы попали в ещё худшую западню по сравнению с той, от которой бежали.

— Единственная надежда — добраться до американского посольства. Нам надо связаться с ними, чтобы они проинструктировали нас, как нам действовать.

— Согласна. Об этом позабочусь я. Мне знаком там кое-кто, имеющий вес. Дай мне только пару минут, чтобы одеться.

— Хорошо, — воспрянул духом Блейк, — а пока я позвоню: есть один человек, который может обеспечить нам убежище и помощь здесь, в Египте, если будут проблемы добраться до посольства. Мой ассистент Селим.

Он вышел в коридор, запросил на коммутаторе соединение, а затем набрал номер. Телефонные гудки шли долго, но в Чикаго, в квартире Селима никто не ответил. Египтологу не оставалось ничего другого, как потревожить ещё одного своего друга: он набрал номер Хуссейни.

Хуссейни ответил почти тотчас же.

— Алло, — раздался в трубке его голос.

— Омар, говорит Уильям Блейк.

— Боже ты мой, куда же ты запропастился? Я всеми путями старался связаться с тобой. Но твой адрес электронной почты больше не отвечает.

— Я в это поверю, с учётом того, что там всё разбомбили. Я в Египте, в самой гуще войны. Послушай, мне позарез необходимо связаться с Селимом, моим ассистентом. Тебе известно, где он? Ты можешь назначить ему телефонные переговоры?

— Селим в Египте, в Эль-Квирне. Папирус ещё там.

— Ты шутишь, это невозможно...

— Я тебе говорю, — настаивал Хуссейни. — Селим пытается купить его.

— На какие деньги?

— Ну... я не знаю. Спроси у него. Если всё идёт нормально, то сейчас он уже должен выйти на контакт. Ищи его по этому номеру. — Блейк записал цифры на ладони, — после десяти по египетскому времени.

В этот момент из комнаты напротив вышел один из постояльцев пансиона, и Блейк прервал беседу, чтобы не рисковать быть услышанным. Когда человек, спустившись вниз по лестнице, скрылся из виду, он возобновил разговор:

— Договорились, я позвоню ему сегодня же вечером. Алло? Алло, Омар? — Соединение прервалось. Он попробовал вновь набрать номер, но звонки шли как с занятого номера, и это продолжалось, как он ни пытался.

Блейк переписал номер Селима на обрывок бумаги и вернулся в комнату. Сара уже оделась и рылась в своём рюкзаке.

— Ты нашёл того, кого искал? — поинтересовалась она.

— Нет, но у меня есть его номер здесь, в Египте, я свяжусь с ним позже. Если ты хочешь позвонить, то можешь сделать это сейчас: около телефона никого нет.

Сара продолжала возиться со своим рюкзаком:

— У меня здесь есть аппаратик получше, если только он ещё работает.

— Но... разве тебя не обыскали на границе?

— Да... но не здесь, — торжествующе произнесла девушка, вытаскивая пачку гигиенических прокладок. Сара открыла одну из них и извлекла миниатюрную двустворчатую электронную игрушку: в правой половине был встроен мобильный телефон, в левой — компьютер. Она включила кнопку, и крошечный монитор загорелся зелёным светом.

— Ура, действует! — с восторгом воскликнула Сара. Она набрала номер и прижала наушник к уху.

— Департамент иностранных дел, — ответил через некоторое время мужской голос.

— Моё имя Форрестолл. Я нахожусь в Египте вместе с ещё одним человеком. Мы в серьёзной опасности, и нам требуется срочно попасть в посольство. Скажите, как нам надо действовать.

— Где вы? — ответил голос после минутного колебания.

— В пансионе в Исмаилии, Шара-аль-Идриси, номер 23, третий этаж, вторая дверь налево.

— Оставайтесь там, где вы находитесь. Мы пришлём кого-нибудь забрать вас. Нам помогут наши египетские сотрудники, но потребуется немного времени.

— Ради Бога, действуйте побыстрее.

— Будьте спокойны, — пожелал вселяющий уверенность голос. — Мы сделаем всё возможное.

— Итак? — спросил Блейк.

— Сказали не трогаться с места, они пришлют кого-нибудь забрать нас.

— Так лучше. Слушай, я пойду на базар, купить арабскую одежду: лучше не привлекать внимание; я не думаю, что при всех этих событиях здесь перемещается много иностранцев с Запада. Ещё принесу чего-нибудь поесть: я видел, что на углу готовят донер-кебаб, будешь есть?

— Терпеть не могу баранину. Я бы предпочла рыбу, если ты её найдёшь, но если нет ничего другого, то съем и кебаб — просто умираю с голоду.

— Посмотрю, что там можно найти, — пообещал Блейк и ушёл.

Сара посмотрела на часы: было девять. Улицы почти опустели, издали слышались возбуждённые голоса, усиленные громкоговорителями. Она подумала, что, по-видимому, готовится какая-то уличная демонстрация, возможно, это даже облегчит их попытки незаметно улизнуть.

Девушка попыталась представить себе, как далеко забрался Блейк, а может быть, он заблудился в лабиринте базара. Конечно, требуется время, пока им не придут на помощь: люди из посольства должны подключить агентов, которые, возможно, и живут-то не в городе, им придётся с трудом передвигаться в толчее военной техники, запрудившей улицы. Конечно, не стоило надеяться на то, что они прибудут раньше полуночи, а возможно, и позже.

Но куда же подевался Блейк? Сколько времени надо, чтобы купить пару тряпок и немного кебаба? Девушка сдвинула занавеси на окне: на углу полупустого квартала виднелся только продавец фисташек и арахиса.

Когда часы показали десять, Сара попыталась перезвонить.

— Операция в действии, — ответил тот же голос, — но требуется время. Не трогайтесь с места, вас придут забрать.

Стрелки часов доползли до одиннадцати, и теперь Сара была уверена, что с её спутником приключилось что-то скверное: вероятно, его задержали и увели в полицию для выяснения личности. Возможно, его опознали и установили связь между задержанным и исчезновением офицера и солдата египетской армии в Синайской пустыне.

Сара представила, что его допрашивают, возможно, пытают, а он всё упирается, чтобы дать ей время осознать истинное положение вещей и улизнуть. Она почувствовала, как у неё перехватило горло.

Ей было необходимо принять решение: ведь у Блейка была возможность позвонить в пансион из какой-нибудь телефонной будки, если он этого не сделал, значит, такой возможности не представилось. Ей надо уходить отсюда и пытаться одной добраться до американского посольства. Это также будет конечным пунктом назначения для него, если ему удастся остаться в живых.

У неё ещё оставались деньги: можно взять такси и доехать до Каира.

Теперь иного выбора не было. Она написала на листке бумаги: «Я больше не могу ждать. Попытаюсь добраться до условленного места своими силами. Буду ждать тебя. Будь осторожен, Сара» — и прикрепила его на дверь. Кто бы ни пришёл, либо Блейк, либо агенты из посольства, они поймут.

Она подобрала свой рюкзак, спрятала рюкзак Блейка в шкаф и, перед тем как покинуть комнату, бросила взгляд на улицу, скудно освещённую одним фонарём, и в этот самый момент увидела остановившуюся машину, из которой вышли двое мужчин, египтяне по внешности, но в европейской одежде: должно быть, это долгожданные агенты. Увидев, как они вошли в здание, Сара после мимолётного облегчения испытала тысячу сомнений, и тем не менее её пронзила мысль в одиночку добраться до американского посольства в Каире. Но уже было поздно: она услышала шаги этих двоих, поднимавшихся по лестнице, другого же пути к бегству не было, разве только выпрыгнуть из окна.

Пока Сара размышляла над этой возможностью, она услышала стук в дверь. Она постаралась успокоиться, подумав, что, в конце концов, бояться нечего: это наверняка были агенты, присланные американским посольством, и она пошла открыть дверь, но как только увидела лица прибывших, то поняла, что пропала.

— Я — офицер египетской военной полиции, — представился один из них на неплохом английском языке. — Владелец этого пансиона известил нас о том, что вы не сообщили свои анкетные данные. Пожалуйста, вы можете предъявить ваши документы?

Агенты пока не могли видеть записку, прикреплённую к внутренней стороне двери, повёрнутой в этот момент к стене, и Сара ещё надеялась, что речь идёт об обычной проверке гостиниц. Протягивая своё удостоверение личности, она заявила:

— Меня зовут Сара Форрестолл. Я приехала в Египет туристкой и задержалась здесь из-за войны... Настоящее невезение: я ещё не видела ни Луксор, ни Абу-Симбел, но...

Человек посмотрел на документ и обменялся быстрым понимающим взглядом со своим спутником.

— Госпожа, — произнёс он суровым голосом, — где ваш друг?

Сара поняла, что бежать поздно.

— Я не знаю, — промолвила она, — он ушёл больше двух часов назад купить что-нибудь поесть и не вернулся. Представления не имею, где он теперь.

— Сейчас вы проследуете с нами в часть и расскажете всё, что знаете. О нём позаботимся потом.

— Но я... — начала было она и не смогла продолжать. Мужчина схватил её за руку и поволок из комнаты, в то время как его спутник замешкался, чтобы собрать вещи, разбросанные на кровати и на полу, затем все трое проследовали по коридору. Но через несколько шагов путь им внезапно преградили две другие личности, неожиданно появившиеся в этот момент с лестничной площадки. В руках они держали пистолеты с глушителями.

Сара моментально уловила, что происходит, и бросилась на пол, закрыв голову руками. В полумраке коридора сверкнули вспышки оранжеватого огня, и воздух наполнился густым и едким дымом. Поражённые прямым попаданием в грудь, оба египетских полицейских обмякли и безмолвно свалились на пол.

Сара подняла голову и увидела одного из двух пришельцев, который поддерживал правой рукой раненую левую; в это время второй приближался к ней с ещё дымящимся оружием в руке: и тот и другой были египтянами.

— Как раз вовремя, если не ошибаюсь, — проговорил он, наклоняясь к ней. — Извините, мисс Форрестолл, — добавил он с лёгкой улыбкой, — но нас задержал транспорт. Где же ваш друг? — По его манере поведения чувствовалось, что он часто общался с американцами, и это успокоило её.

— Не знаю, — ответила Сара. — Он пошёл купить что-нибудь часов в девять и не вернулся. Я ждала его до сих пор, но теперь боюсь, что он больше не вернётся. Мы больше не можем оставаться здесь, тем более что ваш товарищ ранен...

— К счастью, это всего-навсего царапина, — разуверил её другой, — достаточно перетянуть руку носовым платком.

Она помогла ему в этой срочной медицинской манипуляции, после чего он вновь надел пальто и стал спускаться по лестнице. Сара и второй египтянин, всё ещё сжимавший в руке пистолет, следовали за ним.

В этот момент по лестнице поднимался старик-араб, опиравшийся на палку. Он пробормотал сквозь зубы:

— Салям алейкум.

— Алейкум салям, — ответил человек с пистолетом.

Сара вздрогнула, узнав голос Блейка. Через секунду тот же самый голос, но более звонко и решительно, снова прозвучал у них за спиной:

— Бросьте оружие и немедленно возвращайтесь наверх! Я сказал, бросьте оружие! — категорически приказал Блейк, направив на них пистолет. Сара узнала его: это был пистолет египтянина, убитого на Синае скальпелем.

Оба бросили оружие, которое Блейк тотчас же подобрал, и начали подниматься по лестнице. Сара следовала за ними. Они боком прошли мимо трупов двух полицейских, всё ещё распростёртых на полу в луже крови, которая продолжала расплываться, пропитывая покрывавший его палас.

— Заходите внутрь! — повелительно крикнул Блейк, указывая на всё ещё открытую дверь комнаты. Он сбросил куфию, почти полностью закрывавшую его лицо. — Я заметил подозрительную возню вокруг пансиона, — объяснил он, повернувшись к Саре. — Мне пришлось спрятаться. Вот почему я не вернулся.

— Но почему ты угрожаешь им? — поразилась изумлённая Сара. — Они пришли спасти нас. Один из них был ранен в столкновении с двумя египетскими агентами, которых ты видел в коридоре.

— Мистер Блейк... — подхватил другой. — Прошу вас, будьте разумны... Нельзя терять время, мы должны уйти. Вы не понимаете...

— Откуда вам известно моё имя? — спросил Блейк, не сводя с него оружия.

— Его сказала мисс Форрестолл...

— Неправда! Она только сообщила, что с ней ещё один человек. Я присутствовал при этом. Откуда вам известно моё имя?

— Уилл, я прошу тебя... — начала было Сара.

— Сара, не вмешивайся, я знаю, что делаю. Мы больше не можем доверять никому. Моя фамилия была только в списках «Уоррен майнинг корпорейшн»: как она попала в американское посольство? И как она оказалась в документах тех двоих, что задержали нас в автобусе? А теперь свяжи их. Возьми шнуры от занавесок и свяжи их.

Сара повиновалась, и, когда оба мужчины были обездвижены, Блейк обшарил их карманы: у одного был мобильный телефон. Он включил его:

— По какому номеру вы держите связь?

Человек покачал головой:

— Вы сошли с ума. С минуты на минуту сюда может прибыть полиция.

Блейк поднял ствол пистолета:

— Номер!

Человек закусил губу, но набрал пальцем номер, и телефон запустил вызов.

— Как только ответят, скажи, что у вас произошла перестрелка с египетской полицией и мы оба мертвы. Ты хорошо меня понял? Мертвы. И не пытайтесь шутить, если вы не хотите кончить так, как те двое за дверью.

По телефону ответил голос, и Блейк приблизил ухо к телефону.

— Бюро «М», говорите.

— Это Юсуф. Что-то не сработало: нас подстерегла египетская военная полиция, произошла перестрелка. Наши друзья попали как раз под огонь. Оба... мертвы. Абдул ранен, но не тяжело.

В трубке царило молчание.

— Вы поняли, что я сказал? — настаивал человек.

— Понял, Юсуф. Немедленно возвращайтесь. Мы пришлём вам «скорую помощь» в место, условленное для передачи.

Блейк отключил телефон.

— Что вы собираетесь делать с нами? — спросил человек по имени Юсуф.

— Пришлём кого-нибудь забрать вас, — отрывисто бросил Блейк. Затем сделал знак Саре собрать их вещи, и они вышли из комнаты, заперев за собой дверь на ключ.

— Надень-ка это, — распорядился он, бросая ей тёмную галабию. — Мы должны как можно быстрее убраться отсюда.

Они спустились по лестнице и прошли мимо остолбеневшего старика-хозяина, который замер за конторкой, не понимая, что происходит.

— Сейчас же вызывайте полицию, — сказал ему Блейк по-арабски, — наверху есть и убитые, и раненые.

Он выскользнул на улицу, таща за собой Сару, облачённую в галабию и с лицом, закрытым покрывалом.

— Какой в тебя бес вселился... — попыталась упрекнуть его она.

— Не сейчас. Я всё объясню тебе потом. Мы должны срочно смыться, у нас всего несколько минут.

Блейк свернул в тёмный проулок и быстро проследовал по нему до самого конца, останавливаясь на каждом перекрёстке, чтобы проверить, не стоит ли ожидать каких-нибудь сюрпризов с боковых улиц. Поблизости от базара ещё сновали люди. По большей части это были поставщики и носильщики, которые доставляли товар на завтрашний день: торговля шла своим чередом, невзирая на священную войну. Время от времени неподвижный воздух нарушал гул вертолётов или гром сверхзвуковых истребителей, которые направлялись на боевые позиции. Один раз Блейк замер под сводом почерневшей от дыма старой кузницы, а затем спрятался в тень, прижав Сару к себе.

— А что теперь? — спросила она.

— А теперь молись любому Богу, — процедил сквозь зубы Блейк и посмотрел на часы: — Через пять минут узнаем, услышал ли он твои молитвы.

Они застыли, не шевелясь, в молчании прислушиваясь к малейшему шороху. Прошло пять минут, потом десять, потом пятнадцать минут лихорадочного ожидания, и Блейк, подавленный, опустился на землю, уронив голову на колени.

Сара напустилась на него:

— Ты можешь объяснить мне, что мы здесь делаем? Почему мы не последовали за этими двумя мужчинами? Сейчас мы уже были бы на пути к американскому посольству, чёрт возьми!

— В этот час мы могли бы уже быть мёртвыми, насколько мне известно. У меня зародились подозрения ещё тогда, когда нас задержали таким образом египтяне и когда мы нашли эти документы. И у тебя, полагаю, тоже. А этот человек к тому же знал моё имя: кто ему его сказал?

Сара покачала головой:

— Не знаю, я больше ни в чём не уверена... И я могла бы сделать это... — Она не успела закончить фразу: из-за угла улицы появился старый чёрный «Пежо-404» с кузовом «универсал» и остановился перед ними.

— Возможно, мы спасены, — с видимым облегчением выдохнул Блейк. — Я должен был бы знать, что египтяне редко бывают пунктуальны. Садись, быстро. — Он помог Саре усесться на заднее сиденье, а сам расположился рядом с водителем: молодым нубийцем с тёмной кожей, рот которого, полный белейших зубов, расплылся в приветственной улыбке:

— Салям алейкум, господин.

— Алейкум салям, — ответил Блейк. — Ты, должно быть, Халед.

— Да, я Халед, господин. Селим сказал мне, чтобы я забрал вас здесь. И ещё сказал мне как можно быстрее отвезти вас в его дом в Каире. Он приедет к вам завтра из Луксора. Придётся ехать почти всю ночь, потому что мы делаем большой крюк по окольным дорогам, где нет ни солдат, ни полиции. В этой пластиковой сумке провизия: вы, должно быть, голодны.

— Так оно и есть, — подтвердил Блейк, — уже несколько дней у нас ни крошки во рту не было. — Он взял пироги с начинкой из овощей и фарша из ягнёнка и передал один Саре, которая с жадностью вонзила в него зубы. Халед вёл машину медленно, с большой осторожностью, ехал по второстепенным дорогам, на которых почти не было транспорта.

— Я составлю тебе компанию, — извиняющимся голосом произнёс Блейк, — но моя жена смертельно устала, дадим ей поспать.

Он протянул руку к заднему сиденью и долго сжимал ею кисть Сары. Потом откинулся поудобнее на спинку сиденья и принялся в молчании слушать рокот старого мотора и смотреть на дорогу, которая покорно ложилась под свет фар.

Халед очень скоро покинул асфальтированное шоссе и, направляясь к равнине дельты, свернул на просёлочную дорогу, полную ухабов. Время от времени они проезжали деревни с домами из необожжённого кирпича и крышами, крытыми соломой и болотным тростником, как во времена Исхода. Блейк чувствовал в воздухе запах навоза и грязи, такой же, как и в деревнях Верхнего и Нижнего Египта, Месопотамии и Инда, запах мест, забытых историей.

Библейский город Пи-Рамзес, откуда отправилось великое переселение, должно быть, располагался неподалёку: они пересекали землю Госен.

В полночь Халед включил радиоприёмник, чтобы послушать новости, и Блейк смог услышать торжествующие нотки в голосе комментатора, описывавшего окружённый со всех сторон Израиль, страну, чья участь уже была решена. Он прослушал интервью какого-то политика, вещавшего, что после победы арабов немногим выжившим евреям, которые смогут доказать, что родились в Палестине, будет предоставлена возможность остаться, приняв палестинское гражданство и поклявшись в верности новому знамени.

Блейк покрутил ручку настройки и поискал европейскую или израильскую станцию вещания, но они все забивались мощными помехами, фактически их невозможно было слушать.

Около часа ночи они сделали остановку на одном из притоков дельты Нила, Халед вышел облегчиться, и Блейк последовал его примеру. Лупа, теперь почти полная, плавала чуть повыше горизонта, предоставив большую часть неба роящимся звёздам. Дуновение ветра заставляло колыхаться гривы папирусов, поблескивавшие как серебряные нити в лунном свете и отражавшиеся подобно щупальцам медуз в спокойном зеркале вод.

Внезапно они услышали на востоке хлопки, подобные отдалённым раскатам грома, горизонт многократно содрогнулся от молний. Немного позже оглушающий грохот разорвал спокойную глубину неба и четыре истребителя со звездой Давида низко пронеслись над зарослями тростника, прочертив за собой длинные дорожки огня: Израиль с гневом реагировал на наступление. Блейк подумал о неумолимом законе, которым уже в течение тридцати веков руководствовался против своих врагов этот народ с долгой памятью: око за око, зуб за зуб.

Халед опустил на носы своих туфель край галабии, которую ранее он поднял до пояса, потом бросил взгляд внутрь машины и, удостоверившись, что Сара спит, вынул из кармана письмо и подал его Блейку.

— Селим хочет, чтобы ты прочитал его один, — понизив голос, сказал он. — Оставайся здесь, я включу тебе габаритные огни.

Блейк присел на корточки перед машиной и с каждой строкой, которую пробегали его глаза, чувствовал, как кровь приливает ему к голове, а лоб покрывается потом. Дочитав до конца, он упал на колени и закрыл лицо руками.

Рука Халеда потрясла его за плечо.

— Поехали, — тихо проговорил он, — дорога ещё долгая.

Он усадил Блейка в машину, сам устроился за рулём и невозмутимо поехал дальше. В пять утра на фоне жемчужного неба чётко обрисовались первые пригороды Каира, и пение муэдзина громом завибрировало над пустынным городом с остроконечных изящных минаретов, больше напоминая призыв к войне, нежели молитву.

Халед начал петлять по извилистым проулкам окраины вымершей столицы и после длительного блуждания остановился в конце пыльной улицы, вдоль которой тянулись два ряда мрачных зданий из железобетона и дырчатого кирпича, неоштукатуренные, с прутьями железной арматуры, торчащими из углов над разбитыми и полными выбоин тротуарами.

Электрические провода были протянуты, как нелепые фестоны, прямо по стенам, а некоторые опорные столбы всё ещё располагались посередине улицы, как свидетельства отчаянного положения коммунальных служб города, вызванного стремительным ростом самой большой столицы континента.

Халед вынул из кармана связку ключей, открыл входную дверь одного из многоквартирных зданий и повёл своих спутников на самый верхний этаж, затем отпер какую-то дверь на лестничной площадке и впустил их в скромную и пустоватую, но удивительно чистую квартирку, в которой царил редкостный порядок. Здесь отсутствовала пышная мишура, столь характерная для египетских домов, но был телефон, небольшой телевизор и портативная пишущая машинка на рабочем столике.

Блейк проинспектировал все окна одно за другим, чтобы ознакомиться с месторасположением здания и путями доступа к нему; внезапно, открыв выходившую на маленький балкончик в задней части дома дверь, он увидел вдали очертания Гизы: верхушку большой пирамиды и голову сфинкса, плывущих над равниной из серых домиков.

Его пронизала дрожь, и ему вспомнились те же самые очертания, прихоть природы, которые внезапно явились перед ним на пустынной равнине Рас-Удаша. Круг замкнулся, и он, Уильям Блейк, оказался хрупким сварным швом этого магического и рокового кольца.

Халед вскипятил немного молока и сварил кофе по-турецки для своих гостей, но Блейк выпил только чашку молока.

— Если хотите отдохнуть, — предложил Халед, — то вон там постель. Я сам дождусь Селима.

— Я выспалась в машине, — заявила Сара, — и буду бодрствовать вместе с Халедом. Ты иди поспи.

Блейку хотелось бы остаться, но он поддался смертельной усталости, которая внезапно овладела им, и упал на постель, провалившись в глубокий сон.

Его разбудил настойчивый телефонный звонок в тёмной и пустой квартире.


Гед Авнер облокотился о перила из нержавеющей стали и вздохнул, глядя на большую светящуюся топографическую модель в центре подземного бункера, на которой были представлены, как на виртуальном экране, передвижения сил на военных позициях, словно в безобидной видеоигре. Реализм объёмного эффекта, а также изображение как территории, так и перемещающихся объектов создавало у наблюдающего такое впечатление, будто он физически передвигается по театру военных действий.

Были видны города и селения, в которых проповедовали пророки, Гелвуйская гора, где пали в сражении Саул и Ионафан, Генисаретское[34] озеро и река Иордан, которые слышали речи Иисуса и Иоанна, и в глубине суровая крепость Масада[35] посреди разрушенных подъездных дорог и развалин окружённых рвами лагерей, памятник великой человеческой жертве, принесённой за свободу.

Было видно и Мёртвое море, зажатое между берегами из посверкивающей соли, могила Содома и Гоморры, и в глубине, на границе пустыни Исхода, Беэр-Шева, свод преисподней, пещера Армагеддона.

В центре, между водами Средиземного моря и Иудейской пустыней, возвышалась Иерусалимская скала, с золочёным куполом и башнями, опоясанная стенами.

Авнер вздрогнул от звука голоса:

— Красивая игрушка, не правда ли?

И перед Авнером возникла массивная фигура генерала Иегудая с почерневшим лицом.

— Посмотрите-ка, — произнёс он, — ясно, что основные усилия противника направлены на изоляцию Иерусалима, как будто его пытаются осадить, отрезав все пути доступа.

Молодой офицер сел за пульт управления большого компьютера, моделируя по требованию своего командующего передвижения танковых подразделений, атаки и бреющий полёт истребителей-бомбардировщиков, а также показывая возможные последующие варианты любого вероятного атакующего или оборонительного манёвра на каждом участке боевых действий.

Всё было совсем иначе, нежели во времена Шестидневной войны. Несостоявшееся уничтожение на земле воздушных сил противника создало ситуацию равновесия, которая проявляла опасные колебания в течение часов и дней, создавая нечто вроде застоя, с яростными дуэльными перестрелками артиллерии и плотным огнём самоходных реактивных установок.

Периодическое проникновение десантников вглубь территории наводило уныние на гражданское население и нарушало систему коммуникаций. Воздушные атаки на всех фронтах изматывали силы авиации и требовали всё более жёстких усилий от лётчиков вследствие их небольшого числа и отсутствия замены для лётного состава.

— Нам стало тяжело, — признался Иегудай, — в особенности после того, как в конфликт вступил Египет. И положение может ухудшиться. Мы обязательно должны нанести сокрушительный удар по нашим врагам, в противном случае мы рискуем тем, что к ним присоединятся другие. Если у этих затеплится хоть малейшая надежда на победу, то на колесницу победителей попытаются вспрыгнуть и остальные.

— В самом деле, — согласился Авнер. — Иран в настоящее время ограничивается только внешней поддержкой, удовлетворённый своими завоеваниями в Аравии, где он нацелен на охрану святых мест ислама, но более экстремистские силы могут взять верх с минуты на минуту и потребовать непосредственного вмешательства, если будет продолжать действовать угроза, которая связала руки и американцам, и европейцам. Не будем забывать, что иранцы также поклялись взять Иерусалим. А ко мне ещё поступили сигналы о брожении в бывших советских исламских республиках.

Он замолчал, словно погрузившись на мгновение в какие-то тревожные размышления, а затем спросил:

— Какова вероятность того, что нам придётся прибегнуть к атомному оружию?

— Эту карту мы выложим на стол последней. — Взгляд Иегудая остановился на Беэр-Шеве. — Но это может стать неизбежным. Ситуация такова: мы будем стараться контратаковать противника повсюду, где он продвинулся вглубь нашей территории в направлении столицы, и к завтрашнему дню будем знать, стало ли успешным контрнаступление.

Если нам не удастся существенно отогнать врага, это означает, что в течение двадцати четырёх часов, начиная с завтрашнего вечера, ситуация может ухудшиться, резко изменившись в его пользу и приблизившись для нас к необратимой точке. Вот в этот момент нам не останется иного выбора.

Авнер опустил голову:

— К сожалению, из Вашингтона не поступило никаких новостей: ситуация в Америке остаётся всё такой же. Им не удаётся обнаружить местонахождение диверсантов, они не знают, где установлены бомбы, и в настоящий момент нет оснований считать, что в ближайшие сутки ожидаются какие-то перемены. Мы можем рассчитывать только на свои силы, если исключить призыв папы римского к прекращению огня. Но боюсь, он не даст особого результата.

В этот момент открылась автоматическая дверь бункера, и появился Феррарио, явно возбуждённый:

— Господа, — сообщил он, — спутниковые приборы прослушивания обнаружили станцию связи на нашей территории. По мнению американских экспертов, речь может идти о главном координационном узле всей операции «Навуходоносор». Если наш главный компьютер подключится к спутнику, то это место будет указано на нашем виртуальном театре. Смотрите.

Он приблизился к офицеру, который сидел за пультом управления, и передал ему ряд указаний для настройки на военный спутник, находящийся на околоземной орбите. Менее чем через минуту небольшой синий сигнал начал мигать на объёмном макете.

— Но это между нами и Вифлеемом! — озадаченно воскликнул Иегудай. — Почти у нас под носом.

— Между нами и Вифлеемом... — с расстановкой повторил Авнер, как будто перебирая свои мысли. — Только самонадеянный спесивый ублюдок мог разместить координационный узел связи между нами и Вифлеемом... Абу Ахмид!

— Это невозможно, — усомнился Иегудай.

— Наоборот, я думаю, что это так, — возразил Авнер. Затем он обратился к Феррарио: — Где Аллон?

Феррарио посмотрел на часы:

— Должен ещё быть в туннеле.

— Немедленно отвези меня к нему.

— Кто такой Аллон? — поинтересовался Иегудай.

— Археолог, — бросил Авнер, направляясь за своим офицером. — Тот, который знает всё о Навуходоносоре.

Глава 14


Дверь с лёгким скрипом открылась, и в комнату прокралась тёмная фигура, оказавшаяся довольно высоким мужчиной с сумкой в руке.

— Селим? Это я, — проговорил он. — Наконец-то добрался.

— Зачем спрашивать ассистента, когда на месте находится профессор, доктор Олсен? — раздался голос из сумрака.

— Кто это? Кто здесь? — воскликнул человек, отпрянув назад.

— Ты не узнаешь своего старого друга? — вновь прозвучал голос из темноты.

— Бог ты мой... Уильям Блейк. Это ты, Уилл? О Господи, ну и сюрприз, но... что ты делаешь здесь, в темноте... Давай, брось свои шуточки, покажись. — Внезапно зажглась лампочка, и Боб Олсен оказался прямо перед Уильямом Блейком. Тот сидел в кресле с дырявой обивкой, положив руки на подлокотники, а рядом на столике лежал пистолет.

— Я здесь, Боб. Как это ты попал в Египет в такие смутные времена? Да ещё в это место, совсем неподходящее для археологических изысканий?

— Уилл, я работал в Луксоре и приехал сюда, потому что Селим обещал помочь мне добраться до нашего посольства. Ты знаешь, я проделал огромную работу, как и обещал тебе, искал свидетельства, поддержку: пытался выяснить кое-что с египетскими властями, которые оказали мне своё содействие... Я взялся заново возбудить твоё дело на факультете и добьюсь этого, поверь мне. Если мы только выберемся из этого ада, клянусь тебе, что тебя восстановят в твоей должности... ты обретёшь признание, которого заслуживаешь...

— Ты, Боб, тоже заслуживаешь признания за то, что приложил столько усилий на благо своего несчастного друга.

Олсен пытался не задерживать свой взгляд на пистолете, всем своим видом стараясь показать, что опасный предмет его не волнует, просто это — единственная вещица, которая привлекает внимание слабым поблёскиванием в сумрачной комнате. Он отвёл растерянный взгляд в сторону, и напряжённость сложившейся ситуации начала подтачивать его напускное спокойствие. Когда Олсен заговорил, в его голосе сквозил испуг:

— Что ты хочешь этим сказать? Что означает этот иронический тон? Послушай, Уилл, что бы тебе там ни нашёптывали, я не...

— Хочу сказать, что ты предал моё доверие и мою дружбу настолько, насколько это было возможно; к тому же ты ещё и состоишь любовником моей жены. С какого времени, Боб?

— Уилл, ты не должен придавать значение злостным сплетням, которые имеют единственной целью...

— С какого времени? — неумолимо повторил Блейк.

Олсен попятился назад:

— Уилл, я... — От нервного тика у него начало конвульсивно сокращаться веко левого глаза, и ручейки пота потекли по вискам.

— Вот почему ты так усиленно пробивал мне финансирование: хотел освободить себе поле действий, пока я был в Египте.

— Ты ошибаешься, я делал это искренне, я...

— О, уж насчёт этого я тебе поверю. Ты знал, что это верный путь. И в действительности именно ты организовал слежку за мной кем-то из твоих институтских друзей в Каире, а когда узнал, что у меня назначена встреча, науськал египетскую полицию... Таким образом я выбывал из игры, а ты наложил бы руку на папирус. Но в тот раз у тебя ничего не вышло: папирус не принесли на встречу. Я же тем временем стал конченым человеком: ни дома, ни должности в институте, ни научного открытия, так ведь? Рано или поздно папирус всплыл бы вновь; речь шла о том, чтобы немного набраться терпения — и открытие было бы твоим. Подумать только! Египетская версия библейского Исхода, единственный не еврейский источник самого важного события в истории Востока и Запада. Неплохо. Именно ты стал бы директором Института Востока, преемником Джеймса Генри Брестеда. Слава, популярность, прибыльные контракты с издателями, а также и Джуди в постели...

Олсен залепетал, во рту у него пересохло, и он тщетно облизывал губы языком:

— Уилл, поверь мне, это все ложные измышления. Тот, кто наговорил тебе подобных вещей, хотел только рассорить нас друг с другом для своих тёмных целей... Подумай, я ведь всегда был твоим другом...

— Правда? Хорошо, я согласен поверить твоим словам. Однако теперь давай покончим с тем, что у меня есть высказать тебе. Времени хоть отбавляй: никому не известно, что мы находимся здесь. Селим явно сочувствует мне. Кто-то убил Али Махмуда, человека, владевшего папирусом Брестеда, незадолго до того, как он должен был отдать его, да ещё подослал по ложному следу полицию... Ты не припоминаешь никаких таких своих действий, Боб? Но Али не умер. Звучит странно? Человек с тремя пулями в теле. Но видишь ли, Боб, эти египетские крестьяне — крепкие ребята, потомки рода фараонов. Бедному Али, наполовину истекшему кровью, из последних сил удалось добраться до места встречи, и перед смертью он сообщил Селиму, кто застрелил его: человек с рыжими волосами и усами. Человек с сумкой с серебряными застёжками. Не эта ли сумка, Боб? Не та ли это сумка, которую ты держишь в руке?

— Но... это чистое безумие, Уилл, — забормотал Олсен. — Ты не можешь всерьёз поверить, что я...

— Не поверю, пока ты не покажешь мне, что находится в этой сумке.

Олсен прижал сумку к груди:

— Уилл, я не могу сделать этого... В этой сумке лежат сверхконфиденциальные документы, которые я не имею полномочий...

Блейк положил правую руку на пистолет:

— Открой эту сумку, Боб.

В этот момент от грохота разрывов содрогнулись и зазвенели стёкла и люстра, на мгновение комната озарилась стробоскопическим отсветом взрывов, за которыми тотчас же последовали рёв реактивных двигателей и ритмичные звуки выстрелов зенитных орудий. Израиль ещё обладал силами нанести удар в сердце Египта. Ни один из мужчин и глазом не моргнул. Олсен наклонил голову:

— Как хочешь, Уилл, но ты совершаешь огромную ошибку... здесь документы, которые...

Обе серебряные застёжки открылись одна за другой с металлическим щелчком, рука Олсена молниеносно скользнула вглубь сумки и извлекла оттуда пистолет, но ещё раньше, чем он успел поднять его на уровень для прицела, Блейк рывком схватил свой и нажал курок. Всего один выстрел, прямо в сердце.

С лестницы раздался звук поспешных шагов, и через минуту в дверях появились Сара и Селим.

— Боже ты мой! — вскричала Сара, чуть не споткнувшись о труп Олсена, распростёртый поперёк комнаты.

— Как видишь, у него был с собой пистолет, — мрачно уронил Блейк. — И он попытался воспользоваться им: мне не оставалось другого выбора. — Лишившаяся дара речи Сара ошеломлённо воззрилась на него.

— Пора трогаться, — заторопился Селим. — Грохот от авианалёта и ответного огня противовоздушной обороны должны были заглушить выстрел, но мы не можем оставить его здесь.

Блейк, казалось, не слышал его. Он опустился на колени на пол среди теней, которые вспышки от снарядов заставляли метаться по стенам комнаты, раскрыл сумку Олсена и принялся шарить рукой внутри. Египтолог вытащил оттуда металлическую коробку, поставил её на столик рядом с креслом, под лампой, и снял крышку. Ещё одна очередь снарядов, на этот раз совсем близко, заставила ходить ходуном всё здание, и ослепительные молнии разрывов несколько раз пронеслись по стенам и потолку. В глазах Блейка запрыгали древние изображения, загадочные идеограммы, нанесённые давным-давно.

— О Боже... — пролепетал египтолог. — Боже мой... Папирус Брестеда!

И учёный так и остался бы погруженным в прочтение этого послания из глубины тысячелетий, явившегося наконец из тьмы на свет божий, не заботясь ни о чём ином, кроме расшифровки этих слов. Казалось, что в этот момент он даже забыл, что только что убил человека.

Сара затормошила его:

— Уилл, мы должны отделаться от трупа.

— В конце коридора ещё остались строительные леса и подъёмник для доставки материалов наверх. Мы можем воспользоваться ими, — предложил Селим. — Но мне потребуется ваша помощь.

Он вынул из кармана ключи от своего автомобиля и протянул их Саре:

— Мисс Форрестолл, вам придётся спуститься вниз, сесть в «пежо» Халеда, который припаркован у тротуара, объехать здание и остановиться рядом с лесами. Через минуту мы спустимся с телом доктора Олсена.

Сара кивнула, довольно-таки потрясённая циничным хладнокровием своего собеседника, и в темноте спустилась по лестнице, пока Селим и Блейк, осмотревшись, вытащили труп Олсена, завёрнутый в покрывало, и подтянули его к окну, выходившему наружу. Селим открыл его, взобрался на подоконник и перелез на платформу подъёмника. Он стал перетягивать туда тело Олсена с помощью Блейка, который подталкивал его снизу.

Когда труп погрузили, Селим перерезал провода пульта управления подъёмником, чтобы замкнуть контакт и подать ток на двигатель. Платформа с лёгким жужжанием пришла в движение. Селим подмигнул, поднял большой палец руки и вскоре исчез за подоконником окна.

Блейк на цыпочках спустился по лестнице, вышел на тротуар и, обогнув здание, остановился у основания лесов. Насколько хватало взгляда, все огни в квартале были потушены. По-видимому, действовал комендантский час.

Сара уже открыла заднюю дверцу «пежо», а Селим вытаскивал свою ношу из подъёмника. Потребовались усилия всех троих, чтобы поднять тяжеловесный свёрток и уложить его внутрь багажника.

— Я схожу за Халедом и попрошу помочь мне, чтобы сбросить его в Нил. Ожидайте меня в доме и ни в коем случае не двигайтесь с места.

— Спасибо, Селим, — вырвалось у Блейка. — Я не забуду этого.

— Всё о’кей, доктор Блейк. Отвечайте по телефону только после десятого звонка, — предупредил Селим и ушёл.

Сара и Блейк поднялись в квартиру и заперли дверь на ключ.

— Лучше не зажигать свет, — предложила Сара. — Шторы не закрываются как следует, и свет просачивается наружу. Лучше, если не будет видно, что внутри кто-то есть. Ты сможешь спокойно расшифровать свой папирус, когда мы вернёмся в Штаты.

Блейк обнял её в темноте, и они оба стояли, прижавшись друг к другу, слушая отзвуки войны, проносившиеся по небу над городом, пока Сара не нарушила молчание:

— Как нам удастся выбраться из этой страны?

— Не знаю. Посмотрим, что сможет сделать Селим. До сих пор он действовал безупречно.

Ему пришёл на ум Хуссейни. У того были высокопоставленные друзья в Египте: возможно, они смогли бы помочь им.

— Сара, дай-ка твой мобильный телефон: я хочу позвонить одному человеку, которому доверяю и который, возможно, в состоянии спасти нас.

Сара подала ему телефон и зажгла небольшой электрический фонарик, чтобы он смог набрать номер. Телефон Хуссейни звонил, но трубку никто не брал, и даже не включился автоответчик. Странное дело. Блейк повторил свою попытку ещё раз, и ещё раз — безрезультатно.

Археолог закрыл аппарат, на ощупь поискал стул во тьме и сел, пытаясь привести в порядок свои мысли. Но когда он клал мобильник на стол, его озарила мысль:

— Сара, ведь это устройство работает и как компьютер?

— Да, — подтвердила Сара, — и оно намного мощнее, чем ты можешь себе представить.

— Прекрасно, значит, я могу послать сообщение по электронной почте. Он ежедневно просматривает её.

Блейк открыл устройство, включил крошечный компьютер, выполнил процедуру подключения к Интернету, и тотчас же на миниатюрном экране появился запрос на ключ доступа. Сара сообщила его и начала набирать номер Хуссейни на аппарате.

Учёный с некоторым недоверием уставился на малюсенький экран, светящийся в темноте, и мысленно следовал за сигналом, который отскочил от искусственного спутника, потом от ретрансляционной станции по другую сторону Атлантического океана, а оттуда направился в телефон и компьютер доктора Омара-аль-Хуссейни, дом № 24, Престон-драйв, Чикаго, штат Иллинойс.

— Эти машинки просто невероятны, — воскликнул египтолог.

— Теперь можешь писать своё сообщение, — указала ему Сара, — но сначала набери ZQ, чтобы создать бланк для него.

Блейк набрал две буквы, но, пока он собирался писать, наряду с бланком на экране появилось ещё одно окошко.

— Господи, что я натворил? — воскликнул он.

Сара придвинулась поближе:

— Не знаю, дай-ка посмотреть... Может, ты набрал что-то другое и, сам того не желая, дал команду открыть удалённый доступ. Видишь? Ты вошёл в администратор файлов твоего друга.

— Ну, — попросил Блейк, — помоги мне выйти оттуда, я не хочу совать нос в его архив.

— Это несложно, — объяснила Сара, — набери «alt-tab», и ты должен выйти, после того как повторишь эту процедуру для окна электронной почты.

— Посвети мне, — приказал Блейк, — я не хочу опять совершить ошибку.

Но пока Сара пыталась получше осветить клавиатуру, взгляд Блейка привлекло название одного из файлов, потому что оно было написано египетскими иероглифами.

— Что это такое? — спросила Сара.

— Наша секретная система связи: я посылал и получал сообщения в Рас-Удаше под носом у Мэддокса, заставив его поверить, что мы с моим коллегой из Чикаго обмениваемся иероглифическими текстами для их истолкования.

— Интересно. И таким образом ты выяснил, где ты находишься?

— Именно так. Хочешь посмотреть?

— Ну, Халед и Селим вернутся не раньше чем через пару часов...

— Тогда я должен сначала загрузить программу чтения иероглифического письма. Это можно сделать прямо с компьютера Хуссейни.

Он прошёлся курсором по архиву и остановился на нужной программе. Блейк загрузил её в свой компьютер и вновь возвратился к файлу, обозначенному строкой из пяти идеограмм.

— Что они означают? — допытывалась Сара.

— В такой последовательности — ничего. Возможно, Хуссейни поставил ключ. Оставим их в покое, вернёмся к электронной почте.

— Минуточку, — вмешалась Сара, — дай-ка я тоже немножко попробую.

Она передала свой фонарик Блейку и уселась за клавиатуру. Девушка выделила мышью каждую из пяти идеограмм, затем набрала серию команд, и идеограммы принялись вращаться в самой различной последовательности, останавливаясь на пару секунд после каждой перестановки.

— А так тебе удаётся уловить смысл?

Блейк покачал головой:

— Никаких проблем, компьютер будет продолжать искать иные сочетания с большой скоростью.

— Послушай, Сара, я не считаю, что мы имеем право... — Блейк не закончил фразу. — Останови, — внезапно приказал он.

Сара набрала команду и остановила последовательность идеограмм, которая образовалась секунду назад.

— А это имеет значение?

— Да, — прохрипел египтолог с потемневшим лицом.

— Что оно обозначает?

— Армагеддон.

— Армагеддон? — удивлённо повторила Сара.

— Это битва последнего дня: та, в которой четыре короля Востока выступят в союзе против Израиля. Битва, которая завершится окончательной катастрофой... Именно это происходит в настоящий момент: Израиль зажат в тисках своих исконных врагов, народов Нила, Тигра и Евфрата.

— Мы должны открыть этот файл, — настойчиво заявила Сара, — что-то мне в нём не нравится.

— Но это невозможно. Пароль тоже будет либо иероглифический, либо на арабском языке.

Он попытался набрать команду на открытие файла.

— Видишь? Не открывается. Запрашивает у меня пароль для входа.

Но Сара не желала сдаваться:

— Не будем падать духом: часто речь идёт о простейшей вещи, допустим, номере телефона...

Блейк назвал его без особого воодушевления.

— Нет... или же дата рождения. Ты её знаешь?

— Не знаю. Брось, Сара. Действительно, послушай, Хуссейни отличный человек, могу даже назвать его другом, и я не...

— Или имя жены. У него есть жена?

— Любовница. Если не ошибаюсь, её зовут Салли.

— Салли, да? Нет... не идёт. Попробуй на арабском языке, ты сумеешь. Там есть программа.

Блейк сдался и попытался внести свой вклад:

— Салли по-арабски... попробуем, Сара... Однако нет. Не срабатывает.

— Дочь, сын...

— У него нет детей.

Сара развела руками:

— Ладно, бросим это дело. Ты прав: нехорошо совать нос в дела других. Но смотри: это будет моим поражением как профессионала...

— Подожди-ка минутку, — прервал её Блейк, и внезапно в его мозгу, как наяву, всплыла фотография мальчика на столе Хуссейни в его чикагской квартире и надпись на арабском языке: Саиду. Папа.

— У него есть сын... — нерешительно произнёс он, — или, возможно, был.

Он набрал по-арабски «Саид», и файл открылся.

— О Господи! — воскликнула Сара. — А это ещё что такое?

Блейк придвинулся поближе к дисплею, но увидел всего-навсего скопление группок букв ASCII, расположенных по схеме, напоминающей виноградную гроздь.

— Я ничего не понимаю, — озадаченно промолвил Блейк, — почему ты так встревожилась?

— Потому что это очень сложная, требующая осторожного подхода и очень редкая программа. Насколько мне известно, она используется только в очень немногих разведывательных структурах. Дорогой мой, твой друг общается со странными людьми.

— Но... он всего-навсего профессор коптского языка. Мы с ним знакомы несколько лет: это самый спокойный и ведущий чрезвычайно упорядоченную жизнь человек, которого только можно себе представить. Я не разбираюсь в информатике, но уверяю тебя, что... Посмотри, может быть, это — система орфографического контроля арамейского языка...

— Боюсь, что нет... Чёрт бы побрал этот микроскопический экран, вот если бы я могла распечатать всю схему... Подожди, посмотрим, не удастся ли мне ввести её в мой декодер. — Она начала поспешно стучать по клавиатуре, и кончики её пальцев, ударяя по клавишам, производили странный звук, смахивающий на тиканье часов. По мере того как дешифратор обрабатывал странную гроздь, повисшую на экране, выражение лица Сары становилось всё более тревожным.

— Тебе удаётся понять, что это такое? — осмелился спросить Блейк.

Сара хранила молчание, продолжая ударять по клавиатуре с ритмичными промежутками. Она ожидала ответа, а потом возобновляла введение знаков. Наконец девушка оторвалась от экрана и вытерла лоб, покрытый потом.

— Так что же это такое? — добивался Блейк.

— Это такой вид автоматической системы, шарнирное соединение трёх секторов, то есть система в виде виноградной грозди, которую ты видишь здесь, автоматически управляет перемещением по очереди трёх предметов или лиц по различным целям.

— А ты можешь определить их?

— Надо попытаться увеличить один отдельный сектор и потом определить его топографическую поддержку... дай-ка попробую... вот так, так, так, ещё, прекрасно, давай так и дальше. Вот... вот топографическая поддержка: вот одна из целей... теперь посмотрим вторую... так, хорошо... а теперь третья... О Господи, но какого чёрта...

— Ты собираешься объяснить мне хоть что-нибудь? — настаивал Блейк.

— Послушай, — сказала Сара, — если я не ошибаюсь, эта система командует постоянным перемещением по очереди, каждые сутки, трёх объектов, которые названы этим словом... это что, по-арабски?

— Да, — подтвердил Блейк, надев очки и присмотревшись к экрану. — Это на арабском языке и означает «осёл».

— Ладно, пусть будет по-твоему. Однако эти три «осла» каждые двадцать четыре часа перемещаются на другую цель, по очереди. Система скомпонована из шести перемещений, из которых четыре уже были выполнены, — пояснила она, указывая на беспорядочное скопление группок букв ASCII в углу экрана. — При шестом смещении активируется другая программа, нечто вроде автоматической системы, типа компьютерного вируса, который провоцирует необратимые последствия, такие как разрушение памяти компьютера, потерю архива или что-то ещё.

— Что? — спросил Блейк.

— Как называется этот файл?

Название тотчас же всплыло в его уме:

— «Армагеддон».

— То есть битва последнего дня, верно? Это не наводит тебя ни на какие мысли?

— Вот почему наше правительство не совершает никаких действий, — осенило Блейка, — и наши союзники — тоже. Страна находится перед лицом какой-то катастрофической угрозы с задействованным часовым механизмом.

— Вполне возможная вещь, — согласилась Сара. — Представь себе, что эти «ослы» являются ёмкостями с газом нервно-паралитического действия либо бактериологическими снарядами, либо тактическими ядерными зарядами. При шестой схеме перемещения они будут наведены на заранее установленные цели, и тогда вводится в действие конечная программа. Нечто вроде взрывателя. Бум!..

— Мы должны немедленно предупредить посольство, но, если мы поступим так, за нами могут послать ещё пару прихвостней, типа тех двоих, для окончательной расправы.

— Невозможно, — возразил Блейк. — Они не знают, где мы, и у них нет никакой возможности определить наше местонахождение. Им придётся выслушать нас. Выходи из этого файла и вызывай посольство. Сейчас же.

— Хорошо, — пошла ему на уступку Сара, — будем надеяться, что к нам прислушаются. В конце концов, мы тоже не можем быть стопроцентно уверены. Может быть, я проанализировала программу видеоигры.

— Возможно, — не стал спорить Блейк, — но лучше ложная, чем необъявленная тревога. Им ничего не стоит сделать проверку. В худшем случае я в своё время извинюсь перед Хуссейни. Звони.

Сара закрыла файл, вышла из Интернета, выключила компьютер, затем набрала на мобильнике номер телефона, по которому уже один раз звонила в посольство.

— Занято, — сообщила она чуть позже.

— Мне это кажется странным: сейчас десять вечера. Попробуй ещё раз.

— Я поставлю его на автомат: будет звонить, пока номер не освободится.

Блейк потушил фонарик и принялся слушать в тишине сигналы крошечного мобильника, который продолжал давать вызов каждые две минуты, и каждые две минуты номер оказывался занят.

— Это невозможно, — заявил наконец Блейк, — мы пытаемся дозвониться уже полчаса. Не может быть, чтобы все линии были заняты.

— Сейчас чрезвычайное положение. Возможно, что многие звонят с просьбой о помощи.

— Также и по линии для служебного пользования, по которой ты связывалась в последний раз? Тогда тебе ответили сразу же, не так ли? А если линия повреждена? Если посольство закрыто?

Сара в темноте опустила голову.

— Послушай, свяжись с кем-нибудь в Соединённых Штатах. Ты столько работала на правительство, разве не так? Тебе должно быть известно какое-нибудь важное лицо, которое займётся этим или которое расшевелит нужных людей. Господи, мы же не можем сидеть здесь и ожидать, пока этот проклятый телефон разблокируется.

— У меня никогда не было прямых контактов ни с кем из правительства в Соединённых Штатах. Моим посредником был Гордон. И несколько раз Мэддокс. Но они наверняка оба мертвы.

— Звони кому угодно! — в негодовании вскричал Блейк. — В полицию, в ФБР. В Армию спасения! Они должны выслушать нас!

— Будет нелегко объяснить, о чём мы говорим, и даже когда они будут слушать нас, то как объяснить им систему для блокирования программы или для определения трёх поочерёдно меняющихся конечных пунктов?

— Но будет достаточно вынуть вилку из розетки компьютера Хуссейни.

— Ничего подобного. У них определённо имеется запасная схема. Невозможно представить, чтобы операция с таким размахом, если дело касается именно этого, базировалась исключительно на одном настольном персональном компьютере какого-то там профессора из Чикаго. Отключение компьютера может повлечь за собой немедленные и, возможно, катастрофические последствия. К тому же компьютер может быть установлен в укромном месте.

— Они арестуют Хуссейни и заставят его заговорить, — упорствовал Блейк, хотя и не без угрызений совести.

— Заговорить о чём? Ты считаешь, что он — ас в компьютерах?

— Насколько мне известно, он ловко справляется с любой обработкой текстов, но наверняка не знает даже азов программирования.

— Вот именно. Я не удивлюсь, если весь этот механизм был внедрён при его полнейшем неведении.

— Возможно, это наиболее вероятная версия, — согласился Блейк. — Однако же он не отвечает на телефонные звонки. Мы даже не знаем, проживает ли он ещё в своей квартире.

Раздался повторный сигнал «бип», и Сара горестно покачала головой:

— Ко всем нашим несчастьям разрядилась батарейка и нет электрического тока.

— Воспользуемся телефоном Селима, — быстро отреагировал Блейк.

В этот момент на лестнице послышались шаги, а затем прозвучал голос Селима:

— Доктор Блейк, мисс Форрестолл, это я, откройте.

Блейк включил электрический фонарик, но почти разрядившиеся батарейки давали только слабое, тусклое свечение: он направился к двери на ощупь впотьмах, спотыкаясь и цедя сквозь зубы проклятия. Вошёл Селим и зажёг свой собственный электрический фонарик.

— Надо уходить, — предупредил он, — повсюду облавы, и всех иностранцев, в особенности европейцев и американцев, останавливают для проверки. Радио беспрестанно призывает всех граждан сигнализировать о любой подозрительной личности или деятельности. И потом...

— Что — потом?

— Во всех общественных местах между разыскиваемыми личностями развешаны ваши фотографии. Надо уезжать из Каира, пока темно.

Они взяли свои рюкзаки, а также сумку Олсена, и вышли на улицу, где их ожидал «пежо» Халеда, который запустил двигатель и с погашенными фарами немедленно тронулся в путь в направлении пустыни.

— Куда ты думаешь везти нас? — спросил Блейк.

— У меня есть друзья в племени бедуинов, которое кочует между Исмаилией и сектором Газа. Я доверю вас их защите, пока времена не переменятся.

— Пока времена не переменятся? Ты шутишь, Селим. Мы должны немедленно покинуть Египет и найти аэропорт, из которого можно будет вылететь. У нас только сорок восемь часов времени для...

— Для чего, доктор Блейк?

— Ничего, Селим... мне трудно объяснить тебе... но речь идёт о срочнейшем деле чрезвычайной важности.

— Но, доктор Блейк, вы хотите чуда. Нет таких мест, из которых вы могли бы вылететь в пределах этого срока.

— Нет, есть, — внезапно заявила Сара, щёлкнув пальцами. Блейк повернулся к ней, поражённый таким решительным утверждением.

— О чём ты говоришь, девушка?

— О «фальконе»! «Фалькон» всё ещё стоит в своём ангаре в горе, в шести километрах от Рас-Удаша. И я вполне в состоянии поднять его в воздух и долететь до Америки.

Блейк покачал головой:

— Но это невозможно: как мы пересечём границу в зоне военных действий, как доберёмся до Рас-Удаша на этой машине, ночью и в темноте?

Сар