Book: Девушка за спиной



Девушка за спиной

Илья Аркадьевич Казаков

Девушка за спиной

Рассказы

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


© И. А. Казаков, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Старое платье

Я лежал на кровати и смотрел на ее отражение в зеркале.

Мне нравилось разглядывать ее именно так. Шкаф был куплен пару недель назад, ещё пах лаком и в нем не успели поселиться скелеты, а зеркало отражало только ее и иногда меня.

Когда говорят, что все женщины – собственницы, я не соглашаюсь. Мужчины собственники не в пример больше. Женщине достаточно, когда ты просто с ней. Все твои «прошлые» – знамя ее победы. Она выиграла финал и может торжествовать. Не забывая, правда, на всякий случай оглядываться.

Нам же воспоминания о «прошлых» малоприятны. И если мы слышим: «Как долго я тебя ждала», то раздражаемся, что ждала не одна.

Она видела, что я ее рассматриваю. И нарочно крутила бёдрами.

Очень красивыми бёдрами, надо сказать.

– Очень, – искренне сказал я, услышав вопрос, идёт ли ей это белье.

Ей всё шло. Она могла завернуться в полотенце после душа и всё равно выглядела как Одри Хепбёрн.

Вот уже три недели как я сходил с ума.

– Милый, ты же сердишься на меня, что мы сегодня туда идём? – спросила она.

Я пожал плечами. Настолько, насколько это можно было сделать, лёжа на спине.

– Ты же понимаешь, что нас больше ничего не связывает. У меня есть только ты.

Я не знал, зачем она снова начала этот неприятный мне разговор.

Я его никогда не видел, не хотел ничего слышать о нем.

Его просто не было. Ее бывшего.

Не было.

– Я же не виновата, что его тоже позвали. Они ведь друзья.

Подошла ко мне – уже в колготках и блузке. У неё всегда были удивительно сладкие губы.

– Мой ревнивый дурачок.

Я не спорил. Даже не пытался.


Особняк казался гигантским. И выглядел так, словно ему было лет двести, хотя точно был построен недавно.

С ней здоровались. Со мной нет.

Она это видела и постоянно пробовала меня поддержать. Прижималась теснее. Держала за талию. Я это ценил – и одновременно раздражался. И всё не мог угадать – кто он?

С этим седым, но еще молодым она поздоровалась сухо, но он задержал свои губы у ее щеки дольше, чем было нужно.

С этим худющим лысым она была приветлива и даже покраснела.

Я не знал, зачем я здесь. Не знал, почему я был слишком деликатным с ней. Не мог сказать, что меня раздражает.

Тридцать лет – странный возраст. Хотя, вероятно, дело было вовсе не в количестве прожитых лет.

А во мне.

Или, скорее – в ней.

На первом же свидании она сказала, что против серьезных отношений. Я спросил: почему? Она не ответила.

Я спросил еще раз. Тогда она сказала, что слишком сильно любила своего бывшего мужчину. Что он сделал ей очень больно и она не хочет, чтобы это повторилось когда-нибудь с кем-нибудь еще.

Я сказал, что моя мама мечтала о сыне-враче. Что я так и не стал врачом. Но могу попробовать вылечить ее.

Ей стало смешно. И она никуда не ушла.

Ни в тот вечер, ни в последующий.

Я был нежен с ней, даже когда меня что-то раздражало. Ежедневно нежен. Настолько, что даже когда я слушал в машине по пути на работу шансон, мне по-прежнему мерещилось, что это играет «Радио Jazz».


Я сразу понял, что это он. Когда увидел, как он на нее смотрит. А она на него. Можно было даже не спрашивать.

Рядом с ним была девушка. Тоже стройная, тоже рыжеволосая. И даже смеялась приблизительно так же.

Она увидела, что я смотрю на него и сразу же прислонилась ко мне. Сзади, сплетя руки у меня на груди.

– Ничего не хочешь сказать? – спросил я.

Она покачала головой.

– О’кей.

Настроение у меня окончательно испортилось. Я посмотрел на часы. Мы были здесь уже больше часа. Три бокала шампанского, ощущение собственной ненужности и впустую потраченного времени.

Я оставил ее и подошел к стойке бара. Бармен вопросительно посмотрел на меня.

– Виски, – сказал я и удивился, как хрипло звучит мой голос. Поставил пустой стаканчик на черное стекло и попросил повторить.

Она осталась стоять там, где я ее оставил. Не сводила с него глаз. Даже не заметила меня. Я взял ее за руку. Вероятно, слишком сильно, потому что она вскрикнула. Посмотрела на меня удивленно.

– Поехали, – сказал я.

Мне было всё равно, поедет она со мной или нет. Завтра бы я сожалел, а сегодня нет. Но она послушно пошла. Чуть не успевая за мной, но я не выпускал ее руки. Практически тащил.

В такси я поцеловал ее. Потом сжал ее волосы, намотав их себе на кулак. Наверное, ей было больно. Но я старался, чтобы не очень.


Платье треснуло так громко, что я сначала даже не поверил, что шелк может так звучать.

Она смотрела на меня, а я на нее. И уже не видел в ее глазах его, только себя.

– Это мое любимое платье, – сказала она.

Без вызова или обиды. Просто свидетельствуя то, что я сейчас сделал.

– Я всё видел, – сказал я и толкнул ее на кровать.

Снял с себя одежду. Затем сдернул с нее колготки и так же легко, как платье, разорвал на ней белье.

– Нет! – сказала она. – Нет!

Но я не послушался и взял ее так жестко, что удивил сам себя.


Она дышала мне в шею, не переставая гладить. Рука сползала от груди к животу и затем возвращалась обратно.

– Можно задать тебе один вопрос?

Я кивнул. Я знал, что теперь она точно моя, и не боялся никаких вопросов.

Вообще ничего не боялся.

– Ты сказал, что всё видел? Что видел?

– Куда и как ты смотрела.

Она вздохнула.

– Мне совсем его не жалко. Наверное, ты был прав.

Я ее не понял. Не понял второй фразы.

– Давно надо было с ним расстаться. Но я не могла. Я его очень любила… Привыкла за столько лет. – Она засмеялась. – Так здóрово было чувствовать его на себе. Была какая-то удивительная приятность.

Мне реально было уже всё равно. Я словно что-то порвал вместе с платьем. Какие-то страхи или комплексы.

– Когда я увидела его на той девушке, я просто не поверила.

Я совсем перестал ее понимать. Просто слушал.

– Я его купила в крошечном городке рядом с Римом. Давным-давно, с первой зарплаты. Такой маленький магазин, магазин-ателье. Меньше этой спальни. И была уверена, что таких больше нет. Мне так сказали тогда – оно одно на целом свете.

– Ты о чем? – спросил я, догадываясь.

Она хлопнула меня по плечу.

– О платье! На той девушке, на которую я смотрела весь вечер, было точно такое же, но новое. Ты же тоже заметил, я видела, как ты глаз с нее не спускал.

– Да… – сказал я. Потому что просто надо было что-то сказать. И потом не выдержал. Спросил: – А он?..

– Он? – переспросила она и вдруг поняла.

Снова провела по мне ноготками, это было удивительно приятно.

– А он не пришел, наверное. Я его не видела.

Я лежал и думал: сказать ей «выходи за меня» или нет?

Она засмеялась.

– Знаешь, я так хотела, чтобы меня мой любимый человек однажды взял именно так. Разорвав на мне одежду. Силой, но без грубости… – Прижалась ко мне. – Мне хорошо с тобой.

Думать дальше не было никакого смысла.

И я сказал.

Амнезия

– Что со мной? – спросил Ираклий, и по его взгляду было понятно, что он сомневается даже в нас – настоящие ли мы? – не говоря уже о недавнем прошлом. На лбу у него пухла шишка, формой и цветом напоминая переспелое яблоко, чудом провисевшее нетронутым на ветке до октября.

– Ты как товарищ Бендер, – виновато сказал Андрей. – Попал под лошадь своим породистым грузинским лицом.

– Под какую лошадь?

Выпивать на детской площадке, конечно, не стоило. Но их в Москве стало столько, что ранним вечером в пятницу так легко было найти пустующую. С качелями, каруселями и домиками-теремками. В принципе, мы выпили не на ней, а до нее. Чтобы не переходить границы. И только потом вступили на резиновые плиты, по которым так весело было бегать. Пожалуй, только ранней весной бывает ощущение той детской легкости – когда хочется раскинуть руки как крылья и полететь над землей. Вот и мы бегали, качались на качелях, пытаясь сделать «солнышко». Но избегали каруселей, чтобы не травмировать раньше времени вестибулярный аппарат.

Ираклий бежал быстрее всех. И совершенно напрасно опускал при этом голову. Андрей увидел его слишком поздно, чтобы попытаться затормозить на красивых качелях в форме кареты. Это было как в замедленной съемке. Сначала наш грузинский друг полетел, потом упал. Мы бежали к нему изо всех сил и – стыдно признаться – не сразу сумели справиться с хохотом.

– Тебе надо домой, – сказал я. – Ледяной компресс – и полежать. Лучше – прямо до завтра.

Ираклий смотрел сквозь меня. От этого было не по себе.

– Какое сегодня число? – спросил Андрей.

– Двадцать первое.

– А месяц?

– Четвертый.

Мы переглянулись. Чтобы пожать плечами.

– Вроде нормальный, – сказал я.

Мы довели его до такси, которое стояло неподалеку.

– Давай мы с тобой поедем. Мало ли…

Он отказался и умчался от нас. Я смотрел вслед машине, а когда перевел взгляд, увидел на другой стороне улицы электронное табло на доме. На котором горели три цифры – «21» и «4». И как-то мне это не понравилось. Настолько, что я потянул Андрея за руку и показал в ту сторону. Он посмотрел на табло, потом на меня. Взгляд его был напряженным, как мои мысли.


Дверь в подъезд открылась сразу, пальцы сами вызвонили на клавиатуре домофона знакомый код. А ключ от квартиры никак не хотел поворачиваться в скважине, застрял в ней напрочь.

Ираклий его крутил, вертел. Толкал дверь, пытался чуть приподнять ее, полагая, что ее перекосило и поэтому ключ не хочет открывать замок.

И тут дверь распахнулась. Женщина смотрела на Ираклия так, словно удивлялась, вопрос только – чему именно?

– Извини, Лена, – сказал он жене и шагнул в прихожую. – Меня лошадь сбила. Наверное, поэтому всё не так.

Снял ботинки, прямо в куртке прошел в гостиную и рухнул на диван, желая, чтобы никто его не трогал. Чтобы дали выспаться. Лена повернулась к полуголому мужчине, выглядывавшему из спальни, и приложила палец к губам. Но прежде прозвучало мужское:

– Это кто?

С очень угрожающими интонациями. Ираклий встал с дивана и сжал кулаки. И тот, голый, тоже приготовился к драке.


Его телефон не отвечал.

– Как думаешь, – спросил я, – он в порядке?

Андрей пожал плечами, и только.

– Такси не найдешь. Если бы он по телефону его заказал, а то просто сел в первое попавшееся и вперед.

– Звони, – сказал он, подумав.

И я звонил. Снова и снова. Пока мне не ответили.

– Хрен моржовый! – заорали мы в трубку. – Ты цел?

– Кто это? – ответили нам. Женским голосом.

– Где Ираклий? Что с ним?

– Можете его забрать по адресу… – сказал голос.

И назвал совершенно незнакомую улицу.


Такси приехало почти сразу. Я смотрел в окошко на радостных москвичей и думал: почему его занесло именно туда?

Водитель домчал с ветерком. Домофон тоже открыли сразу.

– Здравствуйте, – произнес я, когда дверь распахнулась, и… вытаращил глаза. На его бывшую.

Я впервые переступил порог ее квартиры. Она нас недолюбливала. Или не любила. Считала, что мы плохо на него влияем, как разведенные. Возможно, была права.

После того как Ираклий женился и переехал к ней в центр, мы ни разу не собирались у него дома. Рестораны, дома отдыха, бани, но только не квартира…

Он лежал на спине, широко раскинув руки и закрыв глаза. И выглядел совершенно счастливым. Несмотря на свежий синяк под глазом и гематому во весь лоб.

– Наверное, надо вызвать полицию, – нерешительно сказал Андрей. – Вдруг он умрет.

Ее новый муж схватил его за руку и сказал:

– Не надо.

– С ним все в порядке. Он резко встал и поэтому упал. Закружилась голова. – Ленин голос почти не дрожал.

Можно было бы поверить, если бы не синяк под глазом. Можно упасть и удариться, но только не этим местом – если рядом нет мебели с острыми углами.

Ираклия определенно били.

Мускулатура у мужика была достойная.

Будь он похилее, можно было бы с ним подраться. А так – разве что вдвоем на одного.

Пока я вяло размышлял об этом, Ираклий открыл глаза. Мы поняли это не сразу, только после того, как он спросил:

– Что мы тут делаем?

Ответить на это было сложно.

– Кратковременная амнезия, – сказал я. – Возникает от сильного удара и, вероятно, исчезает от того же самого.

– Лечи подобное подобным, – добавил Андрей. – Еще древние говорили.

На детскую площадку мы не пошли. Хотя она была совсем рядом и тоже совершенно пустая. В кафе было как-то надежнее.

– Что удивительно, – начал Ираклий, – я ведь совершенно забыл, что мы в разводе. Приперся туда.

– Ты как Доцент, – хмыкнул Андрей. – До сих помню, а дальше не помню.

Я подумал и предположил:

– У тебя, наверное, чувство вины осталось подсознательно. Когда выпивал с нами раньше, было некомфортно – в предчувствии люлей дома. Вот и сработало: чувствовал себя плохо, выпили, мы рядом. Всё совпало, ты и рванул в прежнюю жизнь.

– Согласен, – сказал Ираклий. – Я как развелся, сколько бы мы ни выпивали – никогда плохо не было.

– Чего ты в драку полез? С новым мужем.

– А как? – не понял он. – Он же голый, в моей спальне. Если бы мне всё равно было, тогда бы не полез.

– В смысле: «всё равно»? – не поняли мы.

Ираклий потупился.

– Я когда на диван лег, мне хорошо стало. Пахло так… знакомо. Диван, дом, и она молчала, не ругалась, как обычно. И вдруг этот. Голый.

– Ясно, – сказал я, пытаясь представить себя на его месте.

– Я, может быть, всегда этого хотел, – сказал он.

И мы снова не поняли, о чем он.

– Чтобы она виноватой передо мной была, чтобы не только я. Накричать на нее, чтобы она правоту мою почувствовала.

– Накричал? – спросил Андрей.

Ираклий потер синяк. Поморщился.

– Ладно, – сказал я. – Ты ушел и ушел, а ему мучиться.

– Почему? – быстро спросил Ираклий.

– Не потому, что ты пришел, – пояснил Андрей. – И не потому, что она тебе дверь открыла.

– Ты на его диван лег. Как хозяин. А она не прогнала, даже слова не сказала.

Он смотрел на нас и сомневался.

– Думаете, поэтому он меня и ударил?

– Конечно, – сказал я. – Какие сомнения?

– Диван, брат, это не хрен собачий, – кивнул Андрей и поднял стакан с виски, салютуя героя. – Диван – это главное место для мужика в квартире.

Мы чокнулись, выпили и вдруг он спросил. Словно не у нас, а себя:

– Может, она меня все еще любит?

Мы вздрогнули.

– У тебя же амнезия была, а не слабоумие, – сказал Андрей. – Она не любит. Просто ей как бальзам на душу, что мужья из-за нее у нее же на глазах подрались.

– Так он победил, – грустно сказал Ираклий.

– Ни хрена ты в бабах не понимаешь, – сказал я.

Он неожиданно обиделся.

– Можно подумать, ты понимаешь.

– Тоже не понимает, – вмешался Андрей. – Их вообще понять невозможно.

Ираклий смотрел на нас и о чем-то думал. Разве что не гудел от напряжения.

– Знаете что?

Мы не знали.

– Я ведь до сих пор еще ее люблю, гадину. Ненавижу и люблю.

– Бывает, – сказал я с неопределенной интонацией. Потому что тема эта мне нравилась все меньше.

– Я подумал, если от удара по голове бывает амнезия, ну у меня уже точно, может быть, надо мне так дать, чтобы я совсем ее забыл?

Он не шутил.

– А как дать? – спросил я. – Так и убить можно.

– Если ты вообще всё забудешь? – поинтересовался Андрей.

Но он нас уже не слышал. Склонился к нам и говорил слишком быстро:

– Я всё придумал. Вы меня сейчас ударите как следует. Когда очнусь, скажете, что я влюблен в кого-ни- будь.

– Представляешь, – задумчиво сказал Андрей, – ты очнешься и вдруг узнаешь, что гей.

Ираклий побледнел.

– Да ладно, – вмешался я. – Не бойся. – И смотрел на его стакан. На то, как тают две таблетки от бессонницы на дне.

Мне обычно хватало половинки, чтобы отрубиться сразу и надолго. Но тут дело было серьезнее.

– Давайте до дна, за успех нашего дела.

Мы выпили.

Через пятнадцать минут он спал, повалившись на стол.

– И что мы ему скажем, когда очнется? – спросил Андрей.

Я думал и не знал, что ответить. Смотрел по сторонам. По телевизору пела Алена Апина.

– Как она мне нравилась в детстве, – сказал Андрей. – Реально классная баба. И в разводе, я читал. – Он осекся и посмотрел на меня.

– Почему нет? – сказал я.

– Почему нет, – повторил он.

У нас было время до утра, чтобы подумать.



Душительница

– А у вас когда-нибудь был секс?..

Витёк заикался. С первого класса. Поэтому мы ждали. Терпеливо, несмотря на пятничный вечер в орущем баре.

– Сссекс, – повторил он, и было видно, что заклинило не его самого, а его речевую моторку. – Сексссс…

Заики не всегда говорят тихо. На нас начали оборачиваться. В основном девушки под тридцать. Или за тридцать. Понять это в центре Москвы порой решительно невозможно. Да и незачем.

– Секс, – снова повторил Витёк и в отчаянии затих.

Как игрушка на батарейках, у которых кончился заряд в этих самых батарейках.

– Ладно, признаюсь, – сказал Серега. – У меня был. И даже не один раз.

– С… с… с…

– Что значит «с кем»? – удивился Серега. – С женщинами, разумеется. – Подумал и добавил: – То есть сначала с женщинами.

Мы вытаращили глаза, но он тут же пояснил:

– Теперь с женой.

– Скотина, – отмучился наконец Витёк. – Был у тебя секс с…

Мы затаились, но он справился.

– С душительницей?

– Ничего себе! – удивился я. – Ты нам это не рассказывал. Это когда она тебя шарфом душит?

Витёк покачал головой.

Мы ему не поверили.

– С настоящей, что ли? Маньячкой?

Он кивал, ссутулившись, и поза его пылала отчаянием. У Вити было два развода, трехкомнатная квартира на Тверской и розовые очки. Сквозь которые он смотрел на жизнь. Или если точнее – на девушек. Искал идеал и быстро разочаровывался.

Чтобы снова искать. Он очень хотел найти идеал сразу. И чтобы навсегда.

Мы уже путались в них. Настолько, что Сережина жена запретила ему приходить с ними к ним домой.

«Вот когда найдёшь ту самую – пущу. А то у нас две девки растут. Ты им жизненные идеалы не рушь».

– Ну тебе хоть понравилось? – спросил я.

– Очень, – сказал он. – Я влюбился.

– Познакомился в ресторане?

Пятница, мы никуда не спешили. Главное было вернуться домой до полуночи, как заведено.

– На работе.

Серега присвистнул.

– Для корпоративов рановато.

– Бухгалтерия, – сказал Витёк, словно стесняясь.

Я снова удивился.

Потому что никогда раньше не слышал о маньяках в бухгалтерии. Тем более о сексуальных.

– А как? – спросил Серега настойчиво. – Как ты понял?

– Мы уснули, – сказал Витёк. – Не сразу, очень хорошо было. Я ее гладил-гладил… хотел, чтобы она мне что-нибудь сказала… ну, такое… – Он взял стакан с виски, махнул его моментально. – Потом я проснулся, что-то встревожило словно. И вижу как она т… т…

– Брат, я с тобой как в «Поле чудес» играю, – сказал Серега. – Первая буква, а потом затык.

– Трусы? – попробовал подсказать я. И сам понял, что неудачно.

– Тут… передо мной. Со своей стороны кровати тянет руки к моему горлу. А во взгляде вообще ничего человеческого… И знаете, что самое страшное?

Мы не знали.

– Увидела, что я на неё смотрю, и залаяла. Громко так. Гав-гав! Я чуть не обосрался со страха.

– Ну ни хрена себе! – сказали мы в голос.

– Я бы убежал, – добавил Серега.

– Я и убежал. Теперь боюсь домой идти.

– У неё ключи есть? – спросил я.

– Нет… Но на работу я не пошёл. И домой не иду.

– Мы тебя не бросим, – пообещал Серега.

А я всё думал. Что-то не сходилось.

– Может, тебе померещилось?

Он хмыкнул. Да так грустно, что сразу стало ясно – не померещилось.

– Может, лунатик? – задумался Серега вслух. – У нас в пионерлагере был один. По коридорам ночью бродил. Правда, падла, всё в комнаты девчонок норовил зайти. Думаю, косил под лунатика.

– Не лунатик она? – спросил я Витька.

– Да откуда мне знать? Первая ночь была.

Мы посидели ещё немного.

А потом ещё немного. Пока не поняли, что всё – уже хватит.

И решили, что домой Витьку по-любому надо идти.


В квартире никого не было. И свет не горел.

– Ну, видишь, – сказали мы. – Может, и маньячка, но с мозгами.

На часах была почти полночь. Мы уже опаздывали. Сели в лифт, нажали кнопку первого этажа.

А когда двери закрылись, услышали дикий крик. Кричал определённо Витёк.

Я хотел остановить лифт. Но Серега не дал.

– С первого этажа сразу назад поедем. А то застрянем ещё и тогда не спасём.

Я думал, что и так уже можем не спасти, но не спорил, молчал.

– Дверь не выбить, – сказал Серега. – Звоню.

Было тихо. Потом послышались шаги. Мы поняли, что нас рассматривают в глазок и что вряд ли это делает Витёк.

Мы ошиблись.

Витёк стоял в дверном проеме и молча смотрел на нас. Свет горел над зеркалом в коридоре, отбрасывая от предметов причудливые нехорошие тени.

– Ты чего орал? – спросил Серега, переступая порог. И тоже замолчал.

Я заглянул через его плечо и увидел женщину, лежащую на диване. С закрытыми глазами.

– Ты ее убил, что ли? – спросил Серега минут через пять. – В целях самообороны?

Женщина была красивая. Но на любителя. Такого, как Витёк, например. Ноги-сиськи-губы-волосы… И при этом какое-то отсутствие индивидуальности. Женщины в центре Москвы сегодня такие… как под копирку. Не отличишь. На кухне стали бить часы. Как в фильмах ужасов.

И тут она открыла глаза. Очень медленно. Отчего стало ещё страшнее.

Смотрела на нас, не мигая.

И вдруг залаяла:

– Гав! Гав!

Я заорал. А Серега швырнул в неё какую-то вазочку из коридора. И попал. Прямо в голову.

Она дернулась и медленно сказала ему:

– Говори со мной. Говори, что ты хочешь сделать со мной.

– Замолчи! – заорал Витёк и бросился ее душить.

– Говори со мной, – пророкотала она нарастающим басом. – Гааавв… Гав…

– Ну ты урод, – сказал Серега. – Чокнутый урод.

Витёк сидел на диване. Точнее, он сидел на ней, а она лежала на диване. Лежала неподвижно. Но мне казалось, что ее пальцы шевелятся.

– Механизм попался бракованный, – сказал Витёк. – Мне так хорошо было, что я почти забыл, что она кукла… Ее тоже заедает, оказалось.

– Две заики чокнутых! – сказал Серега, но уже не так зло. Голос у него дрожал, и мне казалось, что он тоже начал заикаться.

– Ну а ты что молчишь? Что ты всегда молчишь?! – крикнул он мне точь-в-точь как моя жена. Даже с теми же интонациями.

Я подошёл к дивану и осторожно погладил её. По ноге, но в таком месте, чтобы Витёк не обиделся. Кожа была удивительно приятная на ощупь.

– Бухгалтер, – сказал я. – Милый мой бухгалтер. Вот ты какой…

– Говори со мной, – сказала она в ответ. – Говори…

«Все бабы одинаковые», – подумал я.

Прогноз погоды

– А мне бокал белого, – произнёс он, и вдруг его интонация начала падать.

Падала, падала, стремясь к полу. То ли как сбитый бомбардировщик, то ли как курс рубля прошлой осенью.

– Слушай, я всё время забываю, – сказал он, словно извиняясь. – У меня опять денег с собой нет.

– Да ладно, – сказал я миролюбиво. – Угощаю.

Антон улыбнулся, но улыбка вышла какой-то неловкой. Как и пауза, которая после этого повисла.

– У меня приятель есть, киношник, – издалека начал я. – Большой человек. Он мне рассказывал, как много лет назад их юная банда млела от общения с одним великим. Он их каждый раз вывозил на обед в какой-то дешевейший азербайджанский шалман рядом с «Мосфильмом». Заурядная забегаловка, но готовили так, что с ума можно было сойти. И всё время за них платил. Им неудобно было, и однажды, когда официант счет принес, они чуть ли не драку устроили. Чек выхватывали, спорили… Потом, когда победитель из кармана деньги доставал, он спохватился. Ну и спросил у старшего: «Простите, вы не возражаете?» А тот посмотрел на него насмешливо и говорит: «Здесь заплатить славы нет».

Друг развеселился.

– Смешно. Правда, смешно. Сильно!

– А то, – подмигнул я. И спросил: – Почему нет-то?

Он прилично зарабатывал. Мог с зарплаты квартиру купить. В ипотеку, конечно, но всё равно.

– Ты по телевизору что смотришь? – вдруг спросил он.

Я удивился.

– Футбол смотрю… – И задумался.

– А я прогноз погоды, – вздохнул Антон.

– Ха! – сказал я и повторил. – Ха-ха! Прогноз погоды любой мужик смотрит.

– Ты на каком канале смотришь?

Я опять задумался. Он просто ловил меня врасплох, я не знал, что ответить.

– Да на всех…

Он не отреагировал.

– Понимаю, – сказал я. – Но не понимаю. Какая связь Гидрометцентра с деньгами? Ты же ведь не споришь, надеюсь – про атмосферное давление или влажность?

Принесли вино. Ему, а мне чай. Он пил, я ждал, пока чай хоть немного остынет.

– Я Серафиму клею, – сказал он. – С НТВ. Все деньги туда, хоть кредит бери.

– Куда «туда»? – спросил я. – Что, прямо туда или куда?

– Да в никуда, если честно. Сначала цветы, конфеты. Потом рестораны. Подарки. А толку нет.

Я запутался. Надо было бы тоже выпить, чтобы стало понятнее, но я был за рулем.

– Ты хочешь сказать, что она подарки берет, но у вас чисто платонические отношения?

– Да. – Антон кивнул. – Я сам так хочу.

– О! – сказал я. – О-о!

Он ждал.

– Отчего же?

– Ты ее видел вообще-то?

Я не видел. Но уже представлял.

– Куколка в мини-юбке?

– Сам ты куколка.

С экрана телефона на меня смотрела гордая веселая девушка. В очках. Возможно, с двумя высшими образованиями. Я наклонил телефон, потому что был уверен, что где-то там – сбоку на фото – скрывается новый «Лексус». Или «Мерседес».

– Я тебя понимаю, – сказал я и сразу вспомнил молодость. Раннюю.

– Ты ее боишься.

– Нет, – отмахнулся Антон. – Я боюсь сделать один неправильный шаг. Точнее, такой один неправильный шаг, после которого она от меня уйдет. А я хочу на ней жениться.

Я пожал ему руку.

– Поздравляю! У тебя наконец-то появилась цель. – И не удержался: – А о чем вы говорите – о погоде?

– Ты что, дурак?

Раньше он не обижался.

– Она умная, красивая, утонченная девушка. Я себя идиотом рядом с ней чувствую.

– И как давно ты за ней ухаживаешь?

– Месяц и два дня, – сказал он с ходу.

Я не поверил.

– Месяц и два дня? И у тебя уже нет денег? И у вас даже еще не было секса?

У меня просто это не вязалось в голове. Одно с другим. Потраченные деньги и только разговоры.

– А на что ты деньги тратишь? Научи.

– Билеты в театр. На футбол.

– И всё? – Я не поверил.

– Нет, не всё. Но знаешь, сколько два лучших билета стоят в Большой? Или в Мариинку? Плюс самолет, бизнес-классом.

Он сказал, я не поверил.

– А ты кто?

– В каком смысле?

– Ну, кто ты? Жил-был художник один и на все деньги купил целое море цветов? Или миллионер-инкогнито? Она знает, что ты не олигарх?

– Знает, – сказал он. – Она у меня дома была.

– О! – еще раз произнес я.

И замолчал. Надолго. Минут на пять.

– В принципе, без секса даже лучше. Первые пару месяцев. Каждое прикосновение начинает с ума сводить. Зато потом…

– Секс у меня есть, – сказал он. – Хороший.

Я отпрянул. Потому что удивился. Очень.

– Но не с ней?

– Нет. С уборщицей.

Я вдруг понял, что совсем его не знаю.

– С уборщицей…

– Я в офис раньше других прихожу. Она в кабинет ко мне часов в восемь заходит. Заходила… Теперь раньше, в половину восьмого. Киргизка, очень красивая, просто нереально насколько.

– У вас как в «Газпроме», – сказал я от растерянности. – Уборщицы-красавицы.

– Не, у нас проще, – сказал он. – Она пешком, не на джипе. И сумочка совсем обычная, с рынка.

– Так купи.

Антон посмотрел на меня с таким странным выражениям лица, что я немедленно махнул официанту. Чтобы он принес ему еще вина. И мне заодно.

– Я вот не знаю, надо ей что-то купить или нет.

– Конечно, надо, – сказал я. – На эту бабки пачками швыряешь, а этой только карамельки?

– Понимаешь, – сказал он, – мне не жалко. Просто это пошло будет, богатый мужик, начальник и бедная приезжая девушка. Вот возьмет она деньги, потом от кого-то еще возьмет – и чем всё для нее закончится?

– Вы целуетесь? – спросил я.

Он покраснел:

– Не скажу.

– Ну, ты даешь. Ты же шизоид натуральный. Придумал себе две личности, разделив по максимуму. И как у вас первый раз было?

– Да как-то просто, – сказал он. – Я за столом сидел, она наклонилась – пыль протереть. Прикоснулась – не знаю, случайно или нет. У меня давно никого не было, ну и понеслось. Но ей самой хотелось, никакого насилия.

Тут мне в голову пришла мысль.

– Ты с Гидрометцентром не спишь, чтобы у них ничего общего не было? Просто оттягиваешь?

Антон молчал.

– Я бы сумочку купил. И цветы. Сказал бы, что женюсь на другой, но что ее с радостью буду всегда вспоминать.

– Вообще-то я совета не спрашивал, – сказал он. Но не зло. Спокойно.

– Да я и не советую. Себя представил на твоем месте.

Правда представил. Красивая девушка и еще одна красивая девушка.

Потом вспомнил учебник геометрии.

– Параллельные прямые не пересекаются.

Он невесело усмехнулся.

– Что, если узнает? Твой Гидрометцентр.

– Не узнает, – сказал он.

– Не узнает, – согласился я.

Мы снова помолчали.

– Я вот что подумал. Ты же ведь просто наслаждаешься ситуацией. У тебя два совершенно необычных романа.

– Угу, – кивнул Антон.

– Но это ведь ненадолго. Ты и там, и там к черте подошел. Надо новый этап начинать. Готов?

– Готов.


Через полгода он женился. На Серафиме.

Перед свадьбой мы сидели в караоке. Орали, дурачились.

– Есть вопрос, – сказал я.

– Подарил. – Он сразу догадался.

– Сумочку?

– Нет.

– А что?

– Духи. Духи и новый телефон. И попросил, чтобы она при мне внесла меня в «черный список».

Я удивился.

– Ты что, ей свой номер дал?

– Нет. Просто имя.

Я смотрел на него, смотрел.

– Ты кем хотел в детстве стать?

– Не помню, – сказал он.

И пошел петь. Опять выбрал «Самый лучший день».

Он мне соврал. Мама в детстве водила его в театральный кружок. Но он в итоге закончил финансовую академию.

Я хотел быть космонавтом. А потом генсеком, после Брежнева. Поэтому сначала спел «Траву у дома». А затем про Ленина, партию и комсомол.

Потом я хотел спеть для ведущих прогноза погоды. «Полгода плохая погода».

Антон не разрешил.

Но я не обиделся.

Чужой столик

Официант стоял, ссутулившись у их столика, и просто ждал. Не высказывая ни вежливой внимательности, ни безразличия. Он был всё равно что холодильник – стоит только пожелать – и еда появится перед тобой, но на что-то больше невозможно было рассчитывать. Уже немолодой уставший человек. Без ручки и блокнотика в руке – признак стремления ресторана к сервису более высокого уровня, чем изначально можно предположить.

Официант дождался, когда клиенты сделают заказ, и пошел к стойке.

Из-за стойки, скучая, смотрела на столик, от которого отошел официант, женщина-менеджер. Посетитель был в ее вкусе: высокий, спокойный, ухоженный, но без излишнего лоска. Но ее сильнее интересовала его спутница. Как всегда. Вечная дуэль за право не уронить самооценку.

Дорогой свитер, нарочито простые бриджи и кеды, которые она тоже приглядела себе в одном из журналов. Здесь эта марка стоила слишком дорого, поэтому она поставила себе целью купить их в Дюссельдорфе, на зимней распродаже.

Настроение немного упало. От мужчины пусть не сильно, но пахло деньгами. На ее месте могла быть она. И тогда не было бы необходимости ходить на нелюбимую работу. В голову снова полезли расплывчатые мечты о салоне красоты или арт-кафе, от которых она отмахнулась не без труда.

Посетители за столиком молчали.

Что было странно, поскольку телефонов у них в руках не было. Он смотрел то в окно, то перед собой, но взгляд его был устремлен не на спутницу, а упирался в стол. Примерно в то место, где стояла вазочка с герберой. А она ласкала ножи, лежавшие рядом с тарелкой. Не просто дотрагивалась до них, а именно ласкала. Ее пальцы рисовали на ножах какие-то извилистые линии, словно она хотела что-то написать невидимыми чернилами.

Или, может быть, на самом деле писала.

Официант принес им воду. Потом хлеб. Потом по салату.

Они принялись за еду.

Всё так же молча.


Женщина посмотрела на него. На своего мужа.

Его вилка охотно выхватывала из тарелки то огурец, то помидор, то брынзу, а маслины отодвигала ближе к краю.

Он не любил маслины, спал на животе и любил нежно покусывать мочку ее правого уха, когда дело доходило до секса. В последнее время это случалось всё реже. Словно у героев банального анекдота. Они были женаты почти двадцать лет, но он держал себя в форме.

Что заставляло ее иногда задуматься: есть ли у него любовница?

У нее любовника не было. Были дети, дом, дела, и на всё это никогда не хватало времени.

Он доел салат, взял бутылку и первый раз после того, как они сели за столик, поднял на нее глаза.

– Ты так и будешь молчать?

– А что, ты тоже так и будешь молчать?

Она видела, что на них из-за стойки пристально смотрит женщина ее лет в строгом черном костюме. Наверное, владелица или менеджер.

Они были красивой парой. И через двадцать лет смотрелись ничуть не хуже, чем в тот самый июньский субботний день. В мае ведь нормальные люди не женятся. Чтобы не маяться всю жизнь.

Официант унес на кухню грязные тарелки. Она чувствовала, как пахнет, приготовляясь, рыба. Еще пара минут, и можно будет подавать горячее.

Официант стоял рядом.

– Я офигеваю, конечно.

– Почему?

Он поморщился.

– Сколько раз одно и то же. Пришли, сидят, молчат. Эти хоть друг на друга смотрят. – Он налил себе кофе и зашел за колонну, чтобы его не было видно из зала. – Правильно я не женился. Тоже так бы сидел.

Он к ней пытался несколько раз подъехать, но она не позволила. И теперь, словно в отместку, он обрушивал на нее потоки своих жизненных позиций. Хорошо, что не бурные.

Она представила, что сидит за столиком напротив этого мужчины. Что она замужем за ним долгие-долгие годы.



Интересно, почему они пришли в ресторан без детей? Чтобы отдохнуть и побыть вдвоем?

Не похоже.


– Мы же совсем с тобой не разговариваем. Только о делах. – Она крошила хлеб на тарелку. Ломала корочку, превращая ее чуть ли не в пыль. Старая привычка, чтобы волнение не вырывалось словами. – Я думала, что это жизнь, а это только список дел. Бесконечный.

Он снова налил себе воды.

– Это и есть жизнь…

Он был все еще красив. К природному обаянию с годами добавилась уверенность. Деньги не всегда портят людей, особенно заработанные деньги.

– Ты постоянно жалуешься. Я прихожу домой и уже в лифте знаю, что сейчас будет. Ты спросишь, как у меня дела на работе. Я скажу, что нормально, и спрошу, как прошел твой день. Ты тоже скажешь «нормально». Мы будем говорить о каких-то пустяках или обсуждать наши семейные дела, а потом ты скажешь – с этой своей идиотской нарочито грустной интонацией – что нам вообще не о чем поговорить.

– Раньше ты был другим. Ты писал мне записки. Дарил цветы, не на праздники, а просто так, от любви. Я все время думаю: хорошо, дети вырастут, уедут, как мы тогда будем жить? Я боюсь старости! Я не боюсь смерти. Я боюсь оказаться совершенно одиноким человеком!

Ему показалось, что она сейчас заплачет. Он ненавидел такие моменты, особенно если это происходило на публике.

Он смотрел на нее и так четко слышал в своей голове ее голос, со знакомыми интонациями воспроизводящий то, о чем она сейчас думала.

– Может быть хватит? Я все время спрашиваю себя – может быть хватит? Лучше сейчас, чем через двадцать лет, когда я буду смотреть в зеркало и видеть старуху.

– Ты постоянно придумываешь какую-то ерунду. Почему ты не в состоянии просто жить? Сегодняшний день, завтрашний…

Официант принес рыбу. От тарелок поднимался пар, они продолжали смотреть друг на друга.

– Приятного аппетита, – наконец сказал он.

– Спасибо, и тебе.

Он взял ее за руку. Она открыла ладонь и погладила пальцами его кожу.

– Ты так и будешь молчать?

– А что, ты тоже так и будешь продолжать молчать?


Официант выпил еще один кофе. От него чуть слышно пахло духами. Вроде бы «Hugo Boss», подумала она.

– Вот ты мне скажи: это нормальные люди?

– Не знаю, – сказала она, смотря уже на мужчину. Синий цвет очень ему шел.

– Час молчат. Час! Слова не сказали. Только смотрят друг на друга и молчат.

– Сразу видно, женатые, – сказал бармен.

Мужчина поднял руку, показал жестом, что просит принести счет.

– Дикобразы зимой, – вдруг сказала она.

Официант с барменом посмотрели на нее с недоумением.

– Дикобразы зимой, – повторила она и произнесла нечто совсем странное. – Не слышал? Я думаю иногда о том, как они зимуют. Вроде бы рядом, но путаясь в чужих колючках. Только зима, тишина и колючки.

– Ну да, – сказал бармен, снова влезая в разговор. – Точно.

– Хорошо, что я не женат. – Официант произнес это так, словно плюнул.

– Да пошел ты. – Она была рада, что наконец сказала ему это.

Конкурс

Мама хотела, чтобы я ходил на бальные танцы.

Я был не против, как и год назад. Когда она хотела, чтобы я играл на пианино.

Бабушка сняла со своей сберкнижки семьсот рублей, положила их в кошелек, и мы пошли в магазин «Мелодия». Продавщица, к которой мы подошли, очень удивилась.

– Пианино? Он же у вас играет на гитаре.

Тут уже удивилась бабушка. Сказал продавщице, что она ошибается.

– У меня отличная память на лица. А вашего мальчика я прекрасно знаю, он каждую неделю покупает у меня медиаторы для всего музыкального кружка.

Бабушка посмотрела на меня. Я открыл крышку, нажал на клавиши.

– Там внизу есть педали. Надави на правую – и звук будет громче, – сказала продавщица.

Я надавил. Потом еще раз. Пианино звучало как орган. Ну хорошо, почти как орган.

У нас была пластинка, мамина любимая. Иоганн Себастьян Бах. Органная музыка. Потом она пропала. Я дал честное слово, что я ее не разбил и не соврал. Мама недоумевала.

– Не могли же ее украсть, – говорила она и смотрела на нас.

Папа пожимал плечами, я мотал головой, отрицая такую возможность.

Если бы они знали, как здорово дымит пластинка, когда получается её поджечь. Лучшая «дымовуха» из моего детства. Лучше, чем медиатор. Но у медиаторов была своя прелесть – они «капали». В отличие от пластинки. Еще лучше «капал» целлофановый пакет. Но однажды, когда он «капал», подул ветер. И пакет капнул на голую руку Сережки. Он извивался от боли, а потом, вероятно, получил еще люлей дома.

– Грузчики поднимут пианино к вам сегодня, – сказала продавщица. И услышав, что мы живем на девятом этаже, присвистнула. – Сколько возьмут, спросите у них сами.


Мама хотела, чтобы я ходил на бальные танцы.

Я хотел ходить на футбол, но был не против, когда узнал от нее, что в эту секцию ходит моя одноклассница. Она мне так нравилась, что я иногда забывал дышать. Потом вспоминал, выпускал скопившийся внутри меня воздух – как маленький дракончик, и класс оборачивался посмотреть, что случилось. Все, кроме нее. Она знала. Женщины всегда знают, что нравятся. Даже во втором классе.

Мне купили черные брюки. Какие-то туфли. Новую белую рубашку и даже бабочку.

– Здравствуйте! – сказала важно и весело дама в синем платье. – Я Элеонора Максимовна.

Дам из секций почему-то всегда звали вычурно.

Она провела меня мимо моей одноклассницы, упорно не смотревшей в мою сторону. Поставила в пару к другой девочке. Толстой. Низкорослой. Рыжей.

– Это Катя. Кате давно был нужен партнер. – Она подошла к пианино, но не села. – Смотрите внимательно! Сегодня мы разучим вальс. Мальчики берут девочек за талию, девочки кладут мальчикам руку на плечо. Потом мальчики делают шаг назад. И – раз! Потом в сторону, и – два!

Те пять рублей, которые мама выдавала мне ежемесячно на танцы, я тратил на марки. Танцы были на втором этаже дворца культуры. На первом был кружок филателистов. Я собирал всё про космос. У меня были все космонавты – от Гагарина и до середины восьмидесятых.


Мы стояли у метро «Динамо», не зная куда идти. Два здоровых лба. Мне восемнадцать, другу двадцать два.

– Простите, – сказал он вышедшей из метро женщине. – Как нам пройти к стадиону «Юных пионеров»?

Женщина посмотрела на нас. Как показалась мне – с подозрением. Махнула рукой.

– Через дорогу, вот он.

Два дня назад мы провожали в армию моего одноклассника. Драки не было, но были танцы. Под Женю Белоусова, чьи клипы шли по каналу «2 × 2» без остановки.

Я не танцевал. Просто смотрел телевизор. И вдруг увидел бегущую строку: «Конкурсный набор в группу танцев. Юноши и девушки до двадцати пяти лет. Обучение и гастроли в России и за рубежом. Просмотр на стадионе „Юных пионеров“».

Я потянулся к телефону, набрал номер друга.

– Гастроли, – сказал я. – Зарубежные.

И объяснил, в чем дело.

– Конечно, едем, – сказал он.

В раздевалке было неуютно. Друг был накачен, я поджар. Мы взяли спортивные брюки и просто брюки и теперь не знали, что надеть. Другие конкурсанты были с крепкими ногами, что особенно бросалось в глаза при обтягивающих лосинах, и нежным торсом. У нас все было наоборот – выше пояса мышцы были развиты получше. Друг считался первым каратистом в городе, а меня он к моему колоссальному удивлению поставил с собой в пару и пытался тащить к своим высотам. Я надел брюки. Потом подумал и надел спортивные штаны. Потом отчаялся.

– Да ладно, брат, – сказал друг. – Пошли себя покажем.

Девочки были восхитительные. Длинноногие, модные. Отчего мои комплексы сразу усилились. Все тянулись, разминаясь, никто ни с кем не разговаривал. Я решил показать себя, как просил друг, и сел на шпагат. Потом еще раз. Спокойнее не стало.

В зал вошла женщина в синем бархатном платье и какой-то мужчина в черной паре. Всё стихло.

– Здравствуйте! – сказала она важно и увидела нас с другом.

Я подумал, что нас попросят уйти, но она продолжила:

– Меня зовут Стелла Антоновна. Народа много, вот как поступим. Вы встаете поочередно в квадраты по девять человек – три в каждый ряд. Сергей Петрович играет на рояле, я показываю вам танец, потом вы пытаетесь повторить.

Мне показалось, что она снова посмотрела на нас. Попавших в первую девятку. Я встал в последний ряд. Друг в первый. Хотелось убежать. Несмотря на близость зарубежных гастролей. За границей я никогда не был. А посмотреть мир очень хотелось.

Стелла Антоновна хлопнула в ладони, Сергей Петрович заиграл что-то бодрящее.

– И раз, – сказала она, сделав соблазнительное движение ногой. – И два. Запоминайте, я нарочно двигаюсь не плавно, а делю танец на отдельные па.

Танцевала она божественно. Я подумал, как же повезло ее мужу. Такая женщина.

Она даже не вспотела и не задохнулась. Посмотрела на нас, кивнула Сергею Петровичу. Он заиграл уже знакомую мелодию.

Все сделали первое па, и я тоже. Потом второе. Что надо делать дальше, я уже не помнил, просто повторял за другими с секундным опозданием.

У друга память была лучше. Его просто подвели разношенные чешки. Он поскользнулся на максимальной скорости и завалил, падая, еще троих.

У Стеллы Антоновны дрожал голос, но она держалась.

– Повторить? – с надеждой спросил друг.

Она покачала головой.

– Вам не надо. И большое спасибо.

– За что? – спросил он.

Она подошла поближе к нему.

– За такие эмоции.

Я думал, он ее пригласит на кофе. А он просто кивнул и сказал:

– Хорошего вечера.

Кофе в кафешке по соседству не оказалось. Была «Фанта», ледяная. И еще торт, который можно было купить только целиком. Мы ели, давясь, и молча смотрели друг на друга.

– В конце концов, – сказал друг, – жизнь у гастролеров не сладкая. Человека четыре в одном номере, график без пауз.

– Точно, – сказал я.

Мы помолчали. Потом я спросил:

– А чего ты у нее телефон не взял?

– У нее? – Он засмеялся. – Зачем? Это же разные темы. У нее танцы, у нас с тобой спорт. С такими женщинами один раз встретиться не интересно. Они на всю жизнь, чтобы помучиться.

– Зачем же мучиться? – спросил я, не понимая.

– Зачем? – переспросил он и снова засмеялся.

Продавщица посмотрела на нас недовольно. В неотапливаемом кафе было адски холодно. Мы обжигались «Фантой» и ели советский кремовый торт, который совсем не лез в горло. Лучший боец города и его верный адъютант.

– Знаешь, – сказал я ему, – а ведь мама хотела, чтобы я ходил на бальные танцы.

– Мама плохого не посоветует, – сказал он.

Танечка и Женечка

Друг решил жениться. Хотя раньше эту возможность отрицал. Говорил каждой новой своей пассии:

– У меня двое детей. От разных женщин. Зачем тебе сношенные башмаки? Хочешь – можем общаться просто так.

И все соглашались. Слишком уж сильно был выражен в нем мужской характер. Сильный, спокойный, немногословный. Их тянуло к нему – вне зависимости от перспективы отношений. И ничего не поделать.

Он пытался жить с матерью второго ребенка – и не смог.

– Она удивительная, – говорил он. – Добрая. Самая добрая женщина, которую я встречал.

– И что? – спросил я.

– Но ленивая… Я ей говорю: неужели ты правда так можешь жить? Чтобы постель у тебя неубранная полдня была. Чтобы тарелки в раковине стояли.

– А она? – спросил я.

– Она говорит: я на работе за пять дней очень устаю. – Посмотрел на меня синими глазами. – Я так не могу. Веришь?

– Верю, конечно, – сказал я. – Я и сам так не могу.

От первой он ушел с большим трудом. Та была хозяйкой, но однажды случился такой разлад, что уже невозможно было остаться.

Жил один. И почему-то стеснялся, что девушки меняются.

– Мне так комфортнее, – говорил он.

– Понимаю, – отвечал я.

И вдруг через год он удивил.

– Женюсь, брат. Жду вас в воскресенье к часу на свадебный обед.

– Ну и хорошо, – сказал я.

– Я действительно счастлив, – сказал он.


Мы сидели в ресторане. Человек двенадцать. Друзья и родители. Невеста была оживлена, как и ее мама. Его мама, напротив, сидела серьезная и с поджатыми губами. Невестка дважды подняла тост за ее здоровье, но это не помогало.

– Я так счастлив, – сказал он.

– Ну и хорошо, – сказал я.

– Только она на ребенке помешана. А я ей сразу сказал, что не готов. Или, по крайней мере, сразу не готов.

– Я ее понимаю, – сказал я. – И тебя понимаю.

Его мама мне нравилась. Я ее тоже понимал.


Она не работала, но была отличной хозяйкой. Он не настаивал, но спрашивал – чего дома-то сидеть?

Квартира сияла. Ремонт был сделан со вкусом. Она шила себе, ему и его детям. Дочка стеснялась, молчала в гостях у мачехи. Сын не появлялся вообще.

Мы приходили в гости. Говорили комплименты. Всё всегда было вкусно. Чисто. Уютно.

– Видишь, какой порядок, – сказал он нам, гордясь. А она, стоя за его спиной у плиты, провела себя ладонью поперек горла, услышав это.


Когда он заезжал к бывшим – передать деньги, пообщаться с детьми, дома его ждал скандал.

– Меня твоя корова с твоим пугалом просто бесят, – прошипела она и ахнула в мойку стопку тарелок. Вдребезги.

– Успокойся, – сказал он. – Ты знала, что у меня дети.

– При чем тут дети?! – Она почти кричала. – Меня твои бывшие бесят. Ненавижу. И эту жирную Танечку, и эту тощую Женечку.

– Ты что, ревнуешь? – спросил он.

Она подошла. Ее трясло. Худые темноволосые девушки всегда слишком эмоциональны.

– Я тебя ненавижу, – сказала она. – И я хочу ребенка.

– В таких отношениях я точно не готов, – отказался он. – Давай подождем.


Она начала шить куклы. Совершенно индивидуальные, яркие. У нее точно был талант.

Утром тридцать первого декабря у них гостила его дочка. Когда они пили чай на кухне с домашним клубничным тортом, она метнулась из-за стола в спальную, вышла оттуда с большим подарочным пакетом.

– А это тебе от нас с папой! – сказала она. – С Новым годом! – Стиснула ее, чмокнула в щеку.

Девочка послушно пережила натиск. Потом продолжила жевать торт.

– Хочешь еще кусочек? – спросил он.

Дочка кивнула, охотно. Он дождался, пока она доест.

– Посмотришь подарки?

Дочка слезла со стула, вытащила из пакета три красиво упакованных свертка. В первом была ферма «Лего», во втором и третьем – ее куклы. Две восхитительные куклы, лучшие, что она когда-либо шила. Дочка раскрыла рот от восторга.

– Нравится? – гордо спросил он.

Дочка завороженно кивнула.

– Давай придумаем им имена, – предложил он.

Жена выхватила куклы. Они посмотрели на нее, не понимая.

– Уже есть, – и голос ее зазвенел от обиды. – Есть имена! – Она подняла корову в розовой шляпке и огромными глупыми глазами. – Это Танечка! – Подняла в другой руке козу, с тонкими кривыми ножками. – А это Женечка!

Дочка играла на полу.

Они посмотрели друг на друга, и никто не отвел глаза.

День рождения

У друга была жена, сын, ежедневная суета и еще спорт. Зимой лыжи, летом велосипед и круглый год бассейн.

Квартира была маленькая, жена была старше, хотя держалась и выглядела отлично. Сын поступил в институт на платное вечернее и учиться не хотел.

Он любил чай. Я заваривал ему покрепче.

– Ничего себе, – сказал я, когда увидел его голубые мокасины. – Пижон.

– Такая тема, – сказал он. – Ликвидация магазина обуви у друзей. Жена взяла за руку, и мы поехали. Купили мне три пары за пять тысяч и три ей, за десять.

– Молодец, – сказал я.

Он засмеялся. Так, словно не ожидал, что я его похвалю.

– Ты думаешь, это всё? Ты ошибаешься.

«Ошибаешься» он произнес по слогам: «О-ши-ба-ешь-ся». Повышая интонацию на каждом слоге. Ткнул пальцем меня в грудь.

– Там были сумки. Она очень любит сумки. «Смотри, всего десять тысяч, а стоила тридцать». – Он произнес это дурашливым тонким голосом, с иной интонацией. – Я ей сказал: «Может, не надо? У нас в шкафу сумки, в комнате сумки. Они прекрасны, ты прекрасна. Но… Может, не надо?»

– Купил? – спросил я.

Он посмотрел на меня.

– Ты видел рысь? Такие милые кисточки на ушках. – И зашипел, смешно и точно изобразив зверя. – Что лучше – день счастья или неделя обиды?

– Купил? – спросил я, – и это был даже не совсем вопрос.

– Купил, – сказал он. – Но счастья всё равно не было. Не было.

– Почему?

Он снова засмеялся, с той же интонацией.

– А потому что сом-не-вал-ся. Нельзя обижать человека сомнениями.


Однажды он ехал зимой из бассейна, ближе к полуночи. Пересек по эстакаде Ярославку, въехал в город и увидел сквозь падающий снег тонкую фигурку на автобусной остановке. Замерзшую и не голосующую.

Остановился, открыл окно.

– Давайте я вас подвезу, – сказал он. – Вечер, темнота, мороз. Вдруг придут хулиганы и некому будет сказать им: «ай-яй-яй».

Она обрадовалась и села. Он был нестрашный – если не знать, как он умеет драться. Но от него никогда не пахло страхом и неприятностями.

– А мы могли бы заехать по пути в гараж? – спросила она.

– В гараж? – переспросил он, удивившись. – Конечно, это было бы замечательно – взять и заехать сейчас в гараж.

– У меня день рождения завтра, – сказала она. – Придут подруги. В гараже банки стоят. Помидоры, огурцы. Чтобы завтра не ехать.

Она заехали, взяли три банки. Потом, когда он остановился у ее пятиэтажки, она посмотрела на него и спросила: – Вы ведь поможете донести, правда?

Он поставил банки в крошечной прихожей, развязал шнурки, прошел вслед за ней на кухню.

– Хотите чая или кофе? – спросила она. – Или вы спешите?

– Куда можно спешить в двенадцать ночи? – спросил он весело. – Конечно, давайте выпьем чаю. День рожденья – светлый праздник, как там дальше? Та-та-та-та… Давайте вас поздравлять и веселиться.

Он был невероятно обаятельный. Мог рассмешить кого угодно. Девушки смотрели на него такими глазами, что это вызывало зависть. Я пробовал перенять у него эти манеры и не смог.

Он прошел в комнату. Зачем-то заглянул в окно. Диван, стенка, кресла, столик. Это был удивительно интересный вечер.

И тут в замке начал поворачиваться ключ. Он поворачивался, поворачивался. Сразу стало неуютно.

Дверь открылась. В коридор зашел огромный мужик и замер, глядя на друга. Он заполнил собой всё пространство и, услышав, как из ее руки упала ложка, перевел взгляд на кухню.

– Сука, – сказал он. – Убью.

Он подошел к другу. Опустил покрасневшее лицо к его голове и спросил, эмоционально так:

– Ты кто такой?!

«Пятый этаж, – подумал друг. – Если рвануть на балкон и прыгнуть в снег, есть шанс. Но если сломаю ногу, шанса уже нет».

Мужик перекрывал путь к входной двери. И отчетливо багровел.

«Думай, – сказал себе друг. – Быстрее думай».

– Ты хочешь узнать, кто я? – сказал он развязно. – Да?

Тот кивнул. Нехорошо так кивнул.

– А я тебе скажу, кто ты!

Друг отступил на шаг и демонстративно показал на того пальцем.

– Ты конченый негодяй!

Мужик офигел. Девушка тоже.

– Ты мерзавец!

По широкой дуге, немыслимо широкой для крошечной квартиры, друг подошел к девушке.

– Она тебя любит! Она страдает! Она ждет тебя в первом часу ночи, а ты приходишь и оскорбляешь ее!

– Ты кто? – спросил мужик, пытаясь понять, что происходит. – Кто он?

– Я ее одноклассник.

Другу было за сорок, девушке не больше тридцати.

– Я увидел ее, идущей ночью в гараж, чтобы принести для тебя огурцы и помидоры, которые ты так любишь есть! Я остановился и помог ей донести для тебя эти банки! – Он шагнул на кухню. Взял банку со стола. – Посмотри на них и вспомни, как она тебя любит! Как она солила их для тебя. А ты… Ты оскорбил любящее сердце! Обидел невинную девушку и назвал ее таким словом.

Девушка заревела. Может быть, сказывался стресс. В любом случае это было вовремя.

– Ты что? – растерялся мужик, уже немного виновато. – Не надо…

Друг стоял в коридоре и старался вдеть ногу в ботинок, но только чтобы не нагнуться. Даже не попытался завязать шнурки.

– Ты куда? – спросил мужик. – Подожди.

Друг улыбнулся, качая головой.

– Нет! – Он поднял указательный палец. – Сегодня нет. Не хочу сегодня пить с тобой даже чай. Но завтра я вернусь, поздравить одноклассницу с днем рождения. И мы выпьем с тобой много водки и всё обсудим. Но сегодня я не буду, потому что ты ее обидел. Проси прощения у нее. – И вышел. Быстро, но вроде бы как не спеша, с достоинством. Прошел один этаж и побежал.


– А если бы он тебя ударил? – спросил я. – Не послушал и начал бы бить?

– Наверное, убил бы, братик, – сказал он. – Такая морда. Кулаки. – И поднял обе руки с руля, показывая.

– Веселый конец истории, – подытожил я.

– Конец? – переспросил он и засмеялся.

– Нет? – спросил я.

– Нет! – сказал он. – Не конец.

Я разглядывал его, не веря.

– Ты что, вернулся на следующий день?

Он не вернулся. Через несколько дней он шел к своей машине через станционную площадь и почувствовал на себе чей-то взгляд.

Прямо на него ехал милицейский патруль. Рядом с водителем сидел сержант. Огромный, красномордый. Он смотрел на моего друга, вытаращив глаза.

– И что? – поинтересовался я. – Чем всё кончилось?

– Ничем, – ответил он. – Я посмотрел мимо. Потому что я его не узнал. Никогда не видел.

Мы ехали и молчали. Потом я спросил:

– Красивая девушка была?

Он оживился.

– Такая редкая красавица. Таких на улице не встретишь. Даже не знаю, что их связывало.

– Да… – протянул я и повторил, не зная, что добавить. – Да, брат…

– Смех и радость мы приносим людям, – сказал он.

Супчик

Леша стал писать стихи. Я сам писал, в минуты роковые. Потом всё оборвалось так же стремительно как и началось. Стихи можно писать только когда тебе неспокойно. Как только в жизни воцаряется покой, сразу переходишь на прозу.

Но Леша меня этим признанием удивил. Когда мы виделись последний раз, он был мрачен и напряжен. Затянувшаяся ссора с бывшей, очередной нелепый шаг в бизнесе, продажа квартиры – чтобы появившиеся деньги вложить в новый неоправданно рисковый проект. Он приходил советоваться, кивал, соглашаясь с доводами, и поступал наперекор. Чтобы потом прийти и опять просить совета.

И вдруг он меня окликнул в метро. Веселый и радостный, как много лет назад.

– Друг мой, – сказал я. – Ты так чудесно выглядишь. Молодчик. Как ты?

Он заулыбался еще шире.

– У меня всё хорошо, – сообщил он. – Пошел учиться, на платное.

– А работа? – спросил я. – И где ты живешь?

– По работе есть пока сложности, буду преодолевать.

– На личном фронте как?

Как-то так получалось, что спрашивал только я. Но ему нравился мой интерес к его делам.

– Есть одна девушка. Начали встречаться. Теперь буду работать над тем, чтобы улучшать наши отношения.

Леша всегда говорил в таком стиле. Приходилось постоянно переспрашивать, чтобы вытащить из него конкретику.

– «Чистые пруды», – сказали нам. – Переход на станцию «Тургеневская». Осторожно, двери закрываются.

Я выскочил, благо стоял у двери. И услышал, поднимая приветственно руку:

– Начал писать стихи. Пришлю.

Я кивнул. Я люблю, когда люди пробуют писать. Это одно из лучших занятий на свете.


Он прислал мне на телефон несколько сообщений. Я открыл – это были аудиофайлы. Читал он замечательно. Тем более голос у него был медовый.

Стихи были наивные и тем хорошие. Первое вызывало память о Есенине, второе было похоже на Евтушенко. Но на Евтушенко, который вдруг начал писать в ритме Есенина. Или на Есенина вдруг заговорившего языком Евтушенко. «Я положил на тебя свои черные руки – и ты больше не произнесла ни слова».

Я подумал, как же ему одиноко, если из одного стихотворения в другое непременно кочуют три образа: домашняя еда, «молодая» и «плотские утехи». И услышал, что следующее стихотворение посвящено «супчику, что всех похлебок вкусней».

Потом еще раз прослушал о «черных руках» и замолчавшей от них девушке. И все пытался вытрясти из головы строчку, прилетевшую в ответ на это. «Смотрел с улыбкою, с которою Отелло душил уже бездыханное тело».


– В прошлые выходные ездил в Константиново, – сказал Роман и покрутил в бокале коньяк. – Взял бутылку дагестанского коньяка. Выпил на лавочке двести пятьдесят и зашел в дом. А там – огромная фотография Сережи. Смотрит на меня. Я ему говорю: ты-то меня понимаешь!

– Какого Сережи? – спросил я, привычно теряя нить его рассказа.

Он посмотрел на меня, весело и удивленно.

– Сережи Есенина. А потом я вышел к обрыву, выпил еще двести пятьдесят. Погладил кошечку, ласковую такую. И вдруг Витя побежал вниз.

– Какой Витя? – спросил я.

– Строитель Витя, я вас знакомил в прошлом году. У человека проблемы – жена, налоговая… А тут стало легко – и он побежал. Красиво, весело. Кошечка на него смотрела, а я на кошечку.

– Поэзия, – сказал я. – Есенин. Помнишь, у него жеребенок бежит за поездом, как символ уходящего мира?

– Точно, – согласился Роман. – В городе всё поменялось. Другой мэр, другая команда. Подряды там, другие темы – все по-другому.

Я подвинул телефон ближе к нему.

– Помнишь Сережу, моего приятеля? Стал стихи писать. И тоже без ума от Есенина.

Включил ему стихотворение про «супчик».

– Это прекрасно, – сказал Роман. – Прекрасно, когда душа рождает такие образы. Когда слушаешь и представляешь кастрюлю на плите, а в квартире нет кроме вас никого. И ты режешь картошку, она крошит лук – а каждый думает только об одном: когда? Когда?

– Понравилось? – спросил я.

– Конечно, понравилось, – улыбнулся он. – Тема такая, понятная. Я сам однажды стихотворение написал – под воздействием магии одной встречи. Это было в Сочи. И вот, я вечером иду на ужин в нашем санатории для язвенников, а навстречу она. С мамой. Я смотрю на нее и вижу, что у нее грудь – именно такая.

– Какая? – спросил я.

Он засмеялся. Знакомые чертики прыгали в глазах.

– Какая? Для поэзии.

– И для поэта, – сказал я, даже не уточняя.

– И для поэта, – подтвердил он.

– Дашь почитать? – спросил я. – Или порвал?

– В гараже спрятал, – сказал он. – Чтобы гестапо не нашло.

Супруга у него была подозрительная. Не без оснований.

– Вот я сижу, мой стол в диетической столовой, «диета номер пять» – и заходит она.

– С мамой? – уточнил я.

– С мамой. А мама такая… Контролирует каждый шаг, каждый взгляд. И каждому в ответ телеграмма: не для тебя моя розочка расцвела. И не для тебя. И уж тем более не для тебя, понял?

– А ты? – спросил я.

– А я пошел за «Ессентуками», семнадцатый номер. Прохожу мимо ее стола, а мамы нет. Отлучилась на минуту. И говорю ей: «Вы даже не думайте, что я хочу с вами познакомиться. Нет, нет и снова нет. Вам просто нужен человек, который будет вас смешить с утра до вечера, а еще лучше – с вечера до утра».

– А она?

Роман встал, спугнув кошку. Чтобы было удобнее показывать действие в лицах. Похлопал себя по плечу и изобразил удивление, сменяющееся радостью.

– А тут не она, а мама. Мама. Говорит: «Молодой человек, я в этом санатории восьмой раз, и я профессор филологии. И мне очень не нравится ваш язык, потому что вы говорите слишком быстро, а значит, скрываете ваши мысли».

Я его обожал. И его рассказы тоже. Даже забыл про чай, про арбуз. «Вот оно, настоящее искусство», – думал я.

– А дальше? Дальше-то что?

– У Леши есть удивительное качество, – сказал друг. – Он очень любит ходить по ресторанам. На халяву.

– У Леши? – не понял я.

– Леша, из налоговой. Ты его знаешь. Мы были с ним в Сочи. Я вернулся к нашему столику, говорю ему: брат, идем вечером в ресторан. Приглашаю я, но на тебе мама. Любительница литературы.

– В Сочи рестораны как-то не очень диетические, – сказал я.

– Именно! – воскликнул Роман. – Именно. Но меня просто пёрло. Пальмы, танцы, мама с Лешей кружатся под Челентано, и он ей втирает о русской и мировой литературе. А мама говорит ему: «Я здесь восьмой раз. И впервые с дочкой. Сочи город соблазнов, поэтому за ней нужен глаз да глаз». Восьмой раз, представляешь? И она изображает полицию нравов.

– Сюжет, – сказал я. – А дочка?

– А дочке двадцать пять. И муж дома, в Белоруссии. И ей скучно. С мамой скучно, с мужем скучно. И тут я, веселый и ненавязчивый.

– Сюжет, – повторил я.

– Мы ездили в горы, – сообщил Роман. – Вернулись. Мама пошла на процедуры. Она мне пишет: зайди. Я зашел, она стоит в комбинезоне на голое тело – и надо только потянуть вниз молнию.

– Потянул? – спросил я.

Он улыбнулся. Довольный, что обманул.

– Нет. Я ей говорю: «Всё прекрасно, давайте вечером пойдем в кино. С мамой и Лешей».

– Пошли?

– Пошли. Леша с мамой в середине, мы по краям.

– Леша довольный, – сказал я, представляя себе это. – Платить за себя не надо, а культурная программа становится шире.

– Да, – обрадовался Роман. – Да! Но на следующий день она сама зашла в номер. Перед обедом. Мама плавала в бассейне, а она зашла. Я дал Леше денег, попросил занять нам в кафе столик и заказать мороженое и вел ждать там.

– И что? – спросил я.

– Да, – сказал он. – Была победа, и было ярко и красиво. А потом она говорит: «Можешь дать мне триста долларов до конца смены?»

– Дал?

Он покачал головой, улыбаясь.

– Я ей говорю: «Зачем триста долларов, которые надо возвращать? Лучше сто и возвращать не надо. Мне будет приятно, если подарок купишь себе ты, а не я, у кого вкус не всегда соответствует ожиданиям».

– Взяла? – спросил я.

– Взяла, – сказал он. – Конечно, взяла. Скромный подарок, от чистого сердца.

Мы помолчали. Без эмоций – просто потому что история кончилась.

– А ты стихотворение когда написал? – спросил я. – До или после?

– После, – сказал друг. – Конечно, после. «Вот вода, плещет волна. А вот луна, сияет одна».

Я посмотрел на него внимательно.

– А дальше?

– Дальше не помню, – посетовал Роман. – Надо сходить в гараж и открыть тайник.

– Короткие стихи легче запоминать, – сказал я. – Хочешь какое-нибудь прочту?

– Конечно, – сказал друг. – Вот только коньяк за твое здоровье выпью.

Он выпил. И попросил продолжить наш поэтический вечер.

Я сказал:

Я помню эти губы в мае,

И эти ноги в сентябре.

И эти слезы в декабре…

А память в январе – пустая.

Мы помолчали. Потом он сказал:

– Давай за Сережу!

И поднял бокал.

Я даже не спросил за какого. И так было ясно.

Картошка

Мне было девятнадцать, и вот уже ровно год, как у меня не было денег. Никаких, за исключением стипендии. Да и та превращалась не пойми во что.

То ли дело – осень 1989-го. Первый курс МЭИ, энерго-физический факультет, отделение «Атомные электростанции». Сорок рублей базовая стипендия и еще тридцать от Министерства атомной энергетики.

Семьдесят рублей в месяц – это вам не шутки. Папа получал двести двадцать, хоть и не был электриком. Мой обед в студенческой столовой стоил шестьдесят копеек, а на моей сберкнижке лежало бабушкино наследство – тысяча восемьсот рублей.

Но я покупал на эти семьдесят рублей три книжки на черном рынке в месяц.

Двухтомник Стругацких стоил пятьдесят. «Девять принцев Амбера» стоила пятьдесят…

Пора остановить этот поток воспоминаний, пока он не превратил историю в задачу из учебника арифметики.


Мне было девятнадцать. В восемнадцать, когда я ушел в академку после первого семестра, я проработал год продавцом газет. На «Пушкинской» и на «Белорусской». Времена были свободные – ни крыши, ни рэкета. Закупился с утра у оптовика, привез сумку с прессой на точку, разложил столик – и пошло-поехало.

Деньги были шальные, как и время. Потом они кончились, потому что надо было возвращаться в институт.

У меня за плечами были три года в карате. Иногда пять тренировок в неделю. Тренер подбивал меня поехать на финальный отбор юношеского чемпионата страны, но я отказался. В спорт уходить не хотелось, а если не уходить – то зачем усложнять?

Вернувшись в институт, я посмотрел на доске расписание и побрел к аудитории в ожидании встречи с незнакомыми пока людьми. Встал у двери за пятнадцать минут до лекции и приготовился ждать. Первый пришел Женя, мрачный ботаник в очках. Я подошел, поздоровался.

Он пожал мне руку без всякого интереса и достал из сумки свежий «Спорт-Экспресс». (Через неделю у нас уже был график – мы покупали газету по очереди, чтобы не палить зря деньги. В валютном эквиваленте моя стипендия уже упала до семи долларов.)

Женька читал пятую страницу, приблизив газету вплотную к толстым стеклам очков. Отчеты о НХЛ, как сейчас помню.

– Любишь спорт? – спросил я.

Он кивнул. Словно отгоняя от себя надоедливую муху.

– А какие спортивные секции на потоке? – снова спросил я.

Он понял, что я не отстану. Сложил газету и убрал в сумку.

– Лыжная. Футбольная. И еще спецназ.

При слове «спецназ» я зашевелился. Вспомнил былое, запах раздевалки, выцветшее от пота и стирок черное кимоно, голос тренера.

– Ой, – сказал я. – А к кому можно прийти, чтобы записаться?

Он посмотрел на меня с недоверием.

– У меня черный пояс по карате, – пояснил я. – Правда, всего первый дан, но все равно… Там кто из нашей группы?

– Я, – сказал Женя со своим вечным мрачным настроением.

– О-о, – протянул я, не зная, что еще сказать, и повторил: – О-о…

– У меня минус семь, – сказал он и поправил очки. – Еще Лена ходит, у нее врожденный порок сердца, ей обычные нагрузки противопоказаны. Приходи…

Женька был страшный приколист и редкая умница. Я у него списывал задачи по квантовой механике. И безумно вывел его из себя, когда единственный в группе получил пятерку по «теории атомных станций».

Просто повезло. Вытащил именно тот единственный билет, который не только знал, но и понимал. Я был бы рад и тройке. К пятому курсу я понимал, что вряд ли буду работать по профессии. А Жене поставили четверку. Он знал всё, но начал спорить с профессором и доспорился до потери одного балла.


Денег не было, и с этим надо было что-то делать. Но у Андрея была идея, живо обсуждавшаяся в нашей секции карате. Уже другой, куда ходили ребята постарше и посерьезнее. Я пришел со своим черным поясом и поймал на себя взгляд тренера. У друга был белый, хотя он был первый в городе боец.

Тренер вызвал меня в центр зала, сам стал со мной в пару. К этому дню я удачно успел посмотреть все фильмы про Шаолинь, все фильмы с Брюсом Ли, Чаком Норрисом и Ван Даммом. Поэтому было больно, но не обидно.

Понимал, что новичков всегда бьют. Или – если хотите – испытывают.

– На черный пока не тянешь, – сказал тренер, подытоживая.

Боль прошла в раздевалке. Когда друг Андрей сказал вслух, что есть возможность купить вскладчину фуру водки. Фура водки в девяносто первом – это была валюта посильнее доллара. Доллары попадались фальшивые, а к паленой водке народ относился спокойнее.

У меня были деньги на ящик. У Андрея на три. Продать бутылку с рук можно было в два раза дороже – это если сразу. Я представил, как продам ящик, на вырученные деньги куплю два, продам их и куплю четыре. Потом продам четыре и заживу…

Мы передали деньги вожаку этим же вечером и принялись ждать фуру. Фура пришла, встав на стоянку в тайном месте на окраине, и мы приехали с тележками на колесах за своей долей. Забрали. Дело было вечером. Домой водку нести было нельзя. Сейчас я удивляюсь – почему так? Но тогда мы точно понимали, что домой ее не принесешь.

– Может, к тебе в гараж? – спросил я.

Это была правильная мысль. Но Андрей вдруг стал строить рожи, сказал, что это совершенно точно исключено. Я не понимал, но не настаивал.

Что делать мы не знали, пока его не осенила идея.

– Спрячем в лесу, – сказал он.

Лес был проходной. Больше напоминал запущенный парк. Но выхода не было. В одиннадцать вечера, с подпрыгивающими на корнях колясками и лопатой в руке, мы были в лесу.

– Надо рыть яму, чтобы спрятать надежнее, – решил Андрей и посмотрел на меня.

Я был моложе. И более подготовлен – каждую весну и осень копал огород, ненавидя это занятие.

Сначала копал я, потом он, потом снова я. Мы аккуратно сложили четыре ящика водки в яму, накрыли их мешковиной, положили сверху доски и засыпали сначала землей, потом листьями.

– Супер, – сказал он. – Никто не найдет.

И даже не подозревал – насколько был прав.

Следующим вечером, уже имея оптового покупателя на весь товар, мы пошли в лес. С лопатой, фонариком и колясками. Мы шли и шли, и шли. Пока Андрей не спросил:

– Кажется, здесь?

Я кивнул и копнул землю на пробу. Земля была твердой.

– Не, – сказал я. – Просто похоже. Береза такая же.

И тут нам стало страшно. Лес был большой. Преимущественно березовый. Ночной и какой-то одинаковый.


Мы сидели на лавочке у его подъезда и пили напиток с удивительным названием «Бахмаро». Руки подрагивали, всё тело ныло. Еще бы, столько копать.

– Настоящее приключение, – сказал Андрей. – Два юных мореплавателя нашли на необитаемом острове сундук капитана Флинта.

Я сунул руку в карман, где лежали четыре зеленых полтинника. Убедился, что они на месте.

– Брат, – сказал я, – объясни, почему мы в гараже водку не спрятали? Хорошо, что нашли эту чертову березу.

Шел третий час ночи. Август пытался убаюкать нас своим теплом, но у него это получалось плохо. Копать в лесу – знаете, это очень бодрит.

И тут, словно нарочно, входная дверь скрипнула, и из подъезда вышел папа Андрея. Мы привстали, изумленно глядя на дрожь, которая била его тело.

– Ты… – сказал папа, и от его интонации стало страшно.

– Папа, я тебе всё сейчас объясню, – сказал друг.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал я.

Ничего не понимая, но понимая, что лучше мне удалиться.

– Понимаешь, братик, – сказал Андрей. – Была параллельная тема.

Мы сидели в раздевалке, он был грустным.

– Какая? – спросил я.

– Картошка, – сказал он. – Можно было взять «КамАЗ» картошки.

– В смысле? – спросил я.

– В прямом. Игорь Иваныч подбил меня, мы арендовали на день самосвал и с утра поехали во Владимирскую область, где его деревня.

Я решительно не понимал.

– Я с нашим Горпо договорился, что они картошку возьмут по хорошей цене, весь грузовик. А там мы у бабок купим раза в три ниже. Отобьем аренду и еще останется столько, что не пожалеешь, что поехал.

– И что? – спросил я.

Андрей был взвинчен. Выглядел очень необычно.

– Бабок азербайджанцы запугали. Ездят вечерами, требуют продавать только им, задешево. Нам продавать боялись. «У меня только ведро, у меня тоже только ведро».

– И вы, – начиная понимать, сказал я…

– Да! – крикнул он. – Да, да, да! И мы поехали на гастроли. Я теперь экскурсоводом могу работать. Деревня Травинино. Деревня Луковка. Пустынка, Ягодино. Осиновая грива!

Андрей уже кричал. Я подвинулся к нему, обнял за плечи.

– «КамАЗ» трехтонник или пятитонник?

Он помолчал. Сказал спокойнее:

– Трех.

У водителя смена кончалась в шесть вечера. В шесть они только собирались выезжать в сторону дома. Водитель назвал стоимость своего часа в сверхурочные, друг с Игорь Иванычем обалдели – но выбора не было. В девять они были дома. Проехав миллион деревень, останавливаясь у каждого дома.

– Высыпать у подъезда? – спросил их равнодушный водитель.

– Да, это не водка, – сказал я, представляя картину маслом. – В лесу не спрячешь.

Андрей закивал. Глаза у него блестели как-то совсем нехорошо, я даже подумал – может, не стоит сегодня становиться с ним в пару? Мало ли что…

– Гараж, – сказал он. – Мы приехали в гараж. Хорошо, что он был отдельный, а не в ГСК. Туда машина бы не прошла.

Он открыл ворота, водитель подогнал машину вплотную. Поднял кузов, и три тонны картошки оказались внутри. Три тонны – это пятьдесят мешков. Или сто пятьдесят ведер.

– Кто же знал, что папе срочно понадобится машина, – сказал он. – Папа болел, сидел с температурой на больничном.

– Подожди, – сказал я. – Ты хочешь сказать, что машина осталась в гараже?

– А где же еще? – спросил друг и засмеялся. Как-то совсем нехорошо.

– Папа подошел, – сказал он, – открыл замок. Взялся за ручку. Потянул…

– И не смог зайти? – спросил я, представив картину.

– Зайти! – сказал Андрей. – Нет, не смог. А ему надо было срочно на работу. Срочно!

– Ту Люсю… – сказал я. Сочувствуя то ли папе, то ли другу.

В зале уже шла разминка. А мы все сидели.

– Знаешь, что самое неприятное в этой теме? – спросил друг. – Не то, что мы с папой теперь не разговариваем. И не то, что гараж весь перепачкан.

– А что же? – спросил я, не понимая.

– А то, – сказал он, привставая. – То, что в Горпо в этот день привезли картошку и Маслов мне сказал, извиняясь, что наша ему уже не нужна. Что ее просто невозможно взять, даже по себестоимости.

Мы вбежали в зал, пристроились к бегущим по кругу парням.

– Брат, – сказал я. – Могу мешок купить. Для себя. Пока деньги есть.

– Я тебе его подарю, – пообещал он. – Хочешь даже два?

– Хочу, – сказал я.

Хотя на балконе и так не было места.

Случай

Ираклий поехал в командировку. В Мюнхен.

Поехать в Мюнхен на пару дней – уже счастье. А чтобы на месяц… Мюнхен божественен. Парки, магазины, улицы, памятники, рестораны.

Он влюбился в этот город с первого взгляда. Мариенплатц, невероятный рынок слева от этой площади. Старый город. Опять-таки парки. Пиво с сосисками.

Ираклий был компьютерщик. И на удивление нормальный человек, что в этой профессии бывает нечасто. Любил уезжать из дома. Там вроде было все в порядке, но каждый год отдалял их с женой друг от друг всё безвозвратнее.

Школьный роман, продолжившийся пять институтских лет. Перед дипломом они поженились. Я, как и каждый из гостей на их свадьбе, не представлял другой развязки. Моим подарком была ваза из горного хрусталя. Она мне так нравилась, что приходилось в гости ходить с цветами – чтобы еще раз полюбоваться на нее.

Однажды я пришел, а цветы поставили в другую вазу. Я поднял брови.

– Прости, – сказал друг, отводя взгляд. – Разбил.

– Бывает, – вздохнул я. И пошутил, без задней мысли: – На следующую свадьбу красивее подарю.

Но он не засмеялся, отчего шутка стала не просто не смешной, а дурацкой. Разговор иссяк.

Мы сидели. Молчали. Потом я спросил:

– А как разбил?

– О стенку, – сказал он и посмотрел на меня.

Без какого-либо намека на вину во взгляде.

– Как это? – не понял я.


Она приезжала с работы в начале восьмого. А тут не приехала. И в девять. И в одиннадцать.

Мобильных телефонов тогда не было. Рабочий не отвечал. Теще звонить было уже поздно, да и не было ссоры, чтобы она ушла ночевать к маме, не предупредив.

В час Ираклий вышел из квартиры, спустился на улицу. Сел у подъезда. Сидел-думал. Сначала – что делать? Потом – сможет ли он прожить без нее?

Посидел минут двадцать и вернулся в квартиру.

Она открыла входную дверь в половине второго. Увидела свет в комнате.

– Извини, – сказала она, но не подойдя, а из коридора. – Аврал на работе. Просто трындец. Закрутилась.

Жена была главбухом, работала с третьего курса и как-то быстро шла по служебной лестнице. Детей не было, можно было выходить на работу в субботу. А если очень надо – и в воскресенье.

Ираклий встал, чувствуя, как вулкан внутри него либо начнет извергаться наружу, либо сожжет его своим жаром.

– Мне твоя ваза очень нравилась, – почему-то шепотом сказал он. – Такой… символ нашей свадьбы.

– А что она ответила? – спросил я, представив эту сцену.

– Ничего, – сказал он. – Пошла в душ.

– Хреново, – сказал я. – Если бы скандал или слезы прощения, было бы понятно.

– Хреново, – согласился он и посмотрел на свои руки.

Я тоже посмотрел. Кольца на безымянном пальце не было.

– Почему? – спросил я.

Ираклий поднял ладонь к лицу, разглядывая.

– Знаешь, совсем не чувствую себя женатым.


Он иногда надевал кольцо, иногда снимал. Мне было смешно, ему тоже.

– Я думаю, что всё, – признался он.

– Развод? – догадался я.

Он кивнул. Потом сделал из губ какую сложную фигуру, словно девочка у зеркала женского туалета для селфи.

– Когда? – спросил я.

Мы сидели вечером у него. Жена была на работе. Как всегда.

– Она меня любит, – вдруг сказал он, как-то неуверенно.

Я ничего не ответил.

– С седьмого класса вместе. – Столько времени потерял.

– Думаешь? – спросил я.

– Я не знаю, – сказал он. – Я не знаю, как поступить. Раз в месяц она со мной такая нежная, что я потом хожу и думаю: а вдруг все изменится, станет как до свадьбы? Когда я знал, что я для нее – самое важное в жизни.

Я слушал, молчал. Вспомнил, как она запретила ему встречаться во время каждой из ее институтских сессий.

Его жизнь. Я мог только поддержать. Или сказать – что, на мой взгляд, будет с ним при каждом из вариантов, который он может выбрать.


Ираклий хотел купить симку, чтоб звонить в Москву с немецкого номера. Так вышло бы дешевле. Зашел в торговый центр, зашел в бутик с телефонами.

– Ничего себе фигуревич, – сказал ему коллега, показав глазами на ножки и попку, втиснутые в узкие брюки. – Материал! А говорят, что все немки жирные.

Девушка-консультант обернулась.

– Вы что, русские? – спросила она.

Она уехала за вторым высшим. Стремительно выучила язык. Освоилась. Осталась – по студенческой визе. Продолжала учиться, чтобы продлить свое удовольствие от Мюнхена. Совершенно не скучала по дому, но чувствовала себя одинокой без друзей и родни.

Они пошли гулять втроем. Потом коллега исчез. Они даже не поняли – когда.

Ираклий вернулся в гостиницу за полночь и вспомнил, что не позвонил жене на работу. Лег на кровать прямо в одежде и начал вспоминать, как он когда-то гулял с женой в городских парках. Как ходил с ней в кино.

И как она стала жить на работе. Или работой…

Через воскресенье они пошли на пикник. Купили в магазине колбасы, сыра, бутылку вина, фрукты. Английский парк тянулся через весь город, места хватало всем.

Они пришли в парк около трех. А в девять поняли, что стемнело. Надо было уходить.

Собрали вещи, пошли, болтая, вдоль речушки. И взяли друг друга за руки.

Шли, потом она вырвала руку и зарыдала.

– Зачем?! – кричала она, всхлипывая, отчего ее лицо сразу стало некрасивым. – Зачем ты это делаешь? Ты уедешь, а я останусь.

Мимо шла пара пожилых немцев. Остановились, что-то спросили. Он разобрал только слово «полицай».

– Данке, данке, алес гуд, – сказала она им, стараясь успокоиться.

Немцы пошли дальше, оглядываясь. Они остались.

– Я же хочу быть с тобой, – сказала она. – Ты же понимаешь. А ты женат.

– Я понимаю, – сказал он.

Две недели они провели, практически не расставаясь. А потом он улетел.

– Я уже успокоилась, – сказала она ему в аэропорту. – Как будет, так будет.


– Я хочу развестись, – сказал Ираклий жене. – То, как мы живем, в этом нет никакого смысла.

– Хорошо, – сказала она.

Хотя глаза были полны слез. У обоих. И вовсе не оттого, что им просто было жаль потерянного времени.

В ЗАГСе их спросили, кто будет платить пошлину.

– Он, – сказала жена. Единственный раз подпустив яд в свою интонацию.

Через месяц они пришли забрать свидетельство о разводе.

Надо было что-то сказать. Сказала она:

– Так странно, что мы уже не вместе.

Хотя это было не совсем так. Квартира еще принадлежала им обоим.

Просто жили они теперь в разных комнатах.

А так, если посмотреть со стороны, всё оставалось ка прежде. У нее своя жизнь, у него своя.


Ираклий выпросил себе новую командировку в Мюнхен. Прилетел через две недели после развода. Она бросилась ему на шею в аэропорту, и он понял, как же он по ней соскучился.

Через минуту, когда они смогли отлипнуть друг от друга, он полез в сумку, вынул паспорт. И показал ей штамп о разводе.

Они заехали в отель. Он пошел в душ, она пришла к нему.

Когда они лежали в кровати, она приподнялась на локте и вдруг сказала:

– Ты какой-то другой.

Отодвинулась от него, рассматривая.

– Ты другой!

И зарыдала.

Он лежал и думал. Сначала о ней, потом о себе, потом о работе.


Она прилетела в Москву. Он ее встретил в аэропорту. На половине пути они заехали в ресторан, оба были голодные.

Сделали заказ. Сидели и смотрели друг на друга.

– Поехали в клуб, – сказала она. – Напьемся и выскажем все друг другу. Чтобы ни о чем не думать.

– Мне рано вставать, – отказался он. – Поехали и выпьем у меня дома. И всё выскажем.

– Не хочу, – не согласилась она. – Я хочу поговорить с тобой, отключив мозг. А у тебя дома не смогу.

Ираклий смотрел и думал, как же всё это странно. И в то же время – правильно.

– У нее была миссия, – сказал я ему. – Помочь тебе развестись.

– Да она не такая… – сказал он и замолчал, не закончив фразу.

– Согласен, – сказал я. – Она не такая. Будем искать.

Он женился через год. На девушке с работы. Она пришла к ним после института, и у них как-то сразу всё получилось. Родился первый ребенок, затем второй.

На свадьбу я подарил им вазу. Только не хрустальную.

Из серебра.

Гриб

Максим был человеком влюбчивым. И легким на подъем, как большинство давно разведенных мужчин творческой профессии.

Он писал стихи. Был профессиональным поэтом. Кстати, неплохо зарабатывая на этом.

Стихи были великолепные. И не только про любовь.

У него хватало не только друзей, но и поклонниц. Все они были похожи – успешные, средних лет и перманентно одинокие.

И вдруг появилась та, что была ни на кого не похожа. Начала писать стихи – на его сайте. Хорошие, нежные.

Когда Максим понял, что стихи ему нравятся и он ждет с возрастающим интересом каждого нового, она пригласила его на свидание. У театра Вахтангова, в восемь вечера.

Поэты – люди преимущественно ленивые. Ухаживание за собой воспринимают как нечто должное. И всегда готовы к встрече с музой.

Была осень, и моросил дождик. Не то чтобы сильно, а так, по-мерзкому.

Максим по привычке немного опоздал. Минут на десять. А у театра никого не было. Арбат вообще был удивительно пуст для раннего вечера. Он стоял, смотрел, как у лотка с книгами из разряда «всё по пятьдесят рублей» что-то ищет существо непонятного пола и возраста, больше похожее на гриб, чем на человека.

Потом обернулся назад. Никого не было.

Следовало бы позвонить музе, но он почему-то оттягивал этот момент. Подошел к книгам, стал их разглядывать. Сосредоточиться не получалось.

Мысли были только о женщине, которая не пришла. Ему показалось, что все ее стихи были наполнены такой влюбленностью в него, что он сам уже почти влюбился. И от того, что она обманула и не пришла, влюбленность ощущалась острее.

Наконец он решился и набрал ее номер, который она написала ему, когда они договорились о встрече.

И тут раздался звонок. Обычная мелодия «Нокии».

Гриб зашевелился, посмотрел на него и сказал:

– Давай-давай проверяй. Да, это я.

Максим хотел сбежать, но он был джентльмен. Поэтому остался, лихорадочно ища выход.

От нараставшего ужаса он начал что-то очень бурно говорить, размахивая руками. Чтобы только не было тишины. И чтобы она ничего не успела сказать. Предложил зайти в кафе. Там еще на пороге заказал бутылку вина – и выпил ее за пять минут. Она смотрела на него, гипнотизируя. Сказала:

– А что мне не налил?

Принесли вторую.

И тут Максиму позвонила старая знакомая. Красивая успешная дама, которая в тот вечер открывала свой бар. Сказала: приезжай, отметим без публики, будут только свои.

– Подруга звонила, – сказал он, упорно глядя только перед собой. – Сегодня у нее открывается ресторан.

– Что, – сказал гриб, буравя поэта цепким взглядом, – сейчас бросишь меня и сбежишь?

– Можем поехать вместе, – сказал он и сам офонарел от этих слов.


Бар был в самом центре Москвы. Публика соответствовала месту. Луи Виттон, Прада, Биркин – все как полагается.

Максим расцеловался с хозяйкой.

– Я хотела тебя со своей подругой познакомить, – сказала она и вдруг увидела, что он не один.

Гриб был рядом. В шляпке, которая соответствовала этому месту так же, как дворник-таджик клубу «Zelo’s» в Монако.

– Это… – сказал Максим, переминаясь с ноги на ногу. – Это…

– Марина, – сказал гриб, с ненавистью глядя на подругу, с которой хотели познакомить поэта.

Длинноногую, хорошо одетую. С длинными ухоженными волосами.

– Марина тоже пишет стихи, – сказал поэт.

– А… – безразлично сказала хозяйка.

– Не знаете, как вызвать полицию? – вдруг спросил гриб.

На нее смотрели настороженно.

– У меня своя турфирма, – сказал гриб. – Вчера пришел кавказец, принес паспорта молодых девушек. Хочет вывезти их в рабство и сделать проститутками. Им нужна испанская виза. Я отказалась.

Максим стоял и думал, какой же он идиот. Почему же он не сбежал сразу, почему привел ее сюда?

– Какая же вы молодец, – сказала хозяйка, закрывая тему.

– Он сходил к машине и принес автомат, – сказал гриб. – Направил на меня и начал стрелять. Я чудом осталась жива.

– Надо ехать в полицию, – сказал Максим. – Срочно поезжайте, я вызову такси. Им надо это обязательно рассказать! Какой здесь адрес?

Такси приехало через пять минут. И увезло гриб.

«Стереть ее номер, – думал он. – И чтобы больше никогда, никогда ничего такого».

И пошел с бокалом вина к подруге хозяйке. Знакомиться.

Его телефон тренькнул. Пришла эсэмэска.

«Я не успела всё сказать. Они украли моего сына. Он был с мужем в Барселоне. Мужа ударили по голове, он потерял сознание. Что мне делать? Помоги! Мне больше не от кого ждать помощи».

Он ждал звонок от сына. От своего. Не мог выключить телефон.


«Ты ведь сейчас с ней, да?»

«С этой длинноногой шлюхой, да?»

«Ты не понял меня и прошел мимо. Мимо своей единственной».

Шел второй час ночи. Он сидел и думал – отправить ей эсэмэску: «Не пиши мне больше» или «Да пошла ты на…» – и не мог выбрать правильный ответ.

А эсэмэски сыпались безостановочно. Как мука из дырявого пакета.

«Не пиши мне больше никогда».

«Ты сделал мне больно. Я решила отравиться, и ты не простишь себе этого никогда».

– Господи, какое счастье, – сказал он вслух, прочтя последнюю. – Только бы она не передумала.

Сообщения все шли и шли.

«Это Аня, сестра Марины. Ее увезли в больницу. Она умирает и просила вам передать, что будет ждать вас. Вы приедете?»

«Марине делают операцию».

И наконец:

«Марины больше нет».

Максим вытер пот.

– Никогда, – сказал он себе, поднимая стаканчик виски. – Слышишь? Никогда!

Выпил и тут телефон снова тренькнул. Он взял его и прочел:

«Это Марина. Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены».

Колдовство

Я смотрел на нее и думал, но не о ней, а о Тарковском. Ветер ласкал ее волосы, точно собираясь уложить их по-новому, она постоянно придерживала их руками. Когда у тебя такая прическа, пить кофе на ветру, наверное, не очень удобно. Но это было настолько красиво – когда волосы облепляли ее лицо, то скрывая его, то показывая снова – что я сидел и вспоминал Тарковского. Трепещущие занавески. Рябь, пробегающая по лугу, словно по воде.

Ей было хорошо за пятьдесят, но она выглядела так, словно возраст не имел к ней никакого отношения. Отличная фигура, красивая дорогая одежда. Большие темные очки прятали глаза и, вероятно, морщинки в их уголках. А ветер, игравший с ее волосами, на секунду заставлял поверить, что она намного моложе – когда лицо пропадала за светлыми прядями, а потом вновь открывалось тебе.

Я заметил, что она тоже смотрит на меня. Почувствовал взгляд по положению ее головы и смутился. Сказал:

– Прошу прощения.

Но не выдержал даже минуты и снова стал смотреть на нее. Она выпила кофе, легко поднялась и пошла к «Лексусу», припаркованному прямо на тротуаре. У «Кофемании» на Кудринской никто не парковал машины так, как она, но ей никто не сделал замечания.

«Может быть, хозяйка, – подумал я. – А может быть, таким женщинам не делают замечания – в принципе». В ней не чувствовались властность или сила. Но она вся была наполнена какой-то удивительной красотой.

Она вернулась, заказала еще кофе. Походка у нее была удивительно легкой для ее возраста, да и вся она была необычайно стройная и при этом без малейшего намека на худобу. Стройная сама по себе, а не благодаря фитнесу. А голос был хрипловатый. Наверное, она много курила.

Я почему-то вспомнил, как давным-давно увидел фотографию, на которой Киану Ривз обнимал за плечи очень красивую и очень немолодую женщину. У него в руке был бокал с шампанским, у нее в руке был бокал с шампанским. Они улыбались и были очень счастливыми. Какая-то актриса. Очень похожая на нее.

– Поехали? – спросил Сергей.

Он уже спешил. Всё то время, что я смотрел на нее, он говорил по телефону. Обсуждал какие-то рабочие вопросы.

– Поехали, – сказал я и знаком показал официанту, чтобы он принес счет.

Ветер снова закрыл ее лицо волосами. На это можно было смотреть бесконечно, как на волны в море.

И тут случилось чудо. Длинный светлый волос прилетел к нашему столу и лег другу на плечо. На черной ткани его было хорошо видно.

Я хотел снять волос. Чтобы просто прикоснуться к нему, почувствовать его руками. Но подумал, что это неспроста. Что разные колдуны используют волосы для заклятья. И это капкан, ловушка. Сейчас дотронусь – и буду вспоминать ее всю жизнь. А мне было достаточно этого получаса. Чтобы это воспоминание не обернулось проклятьем и памятью.

Пришел официант. В ярком, по случаю нового сезона, наряде. Столько лет они носили в «Кофемании» черное, а вот теперь переоделись.

– Едем? – повторил Сергей, вставая.

– Едем, – сказал я.

Она осталась, сидела и смотрела в телефон, а не на то, как мы уходим.

«А ведь наверняка она колдунья, – сказал я себе. – Но ловушка не сработала».

Беги, Гензель. Беги.

Сережа видел, что я молчу, и тоже молчал. Мы ехали по Садовому, ушли на Проспект Мира. Когда проехали Рижский вокзал, я почувствовал, что могу говорить. От того притяжения не осталось ничего.

– Как дома? – спросил я.

– Дома? – переспросил он. Не удивляясь вопросу, а медленно вступая в разговор. – Дома – никак.

Я поднял брови.

– Никак, – повторил он.

– Почему? – спросил я.

– Поехал кататься на велосипеде с Аленой, – сказал он. – Едем-смеемся, увидели палатку с мороженым. Остановились, купили два вафельных стаканчика.

– Их еще продают?

– Продают. Сели на лавочку в парке. Едим, смеемся. Она мне руку на плечо положила. И тут я понимаю, что на меня кто-то смотрит… – Он замолчал, пропуская влезавший под нас грузовик.

– Да ладно, – сказал я.

Я понимал его с полуслова. Двадцать пять лет вместе. Достаточно было услышать интонацию, чтобы понять, что у него случилось. С Аленой он встречался лет пять. Она сначала ждала, что он уйдет к ней от жены. Потом не ждала. И жена тоже ждала – что он уйдет. И продолжала ждать. Даже не зная толком, что происходит с ним, когда он не дома, когда не с ней.

– Она никогда ее не видела?

– А зачем? – спросил он. – Если бы увидела, были бы проблемы. Для всех троих. Вот теперь увидела.

У Алены были красивые светлые волосы и модельная внешность. Насколько это возможно при росте ниже метра шестидесяти. А жена была высокой, статной, черноволосой. Когда я впервые увидел Алену, то подумал – большей противоположности жене он не мог найти. Два полюса его жизни.

– И как это было? – спросил я.

Сергей пожал плечами.

– Она подошла, сказала: «Я так давно хотела познакомиться». Я посмотрел на нее, спросил: «Мороженое хочешь?»

– Подожди, она что – села с вами на лавочку? – спросил я.

– Села, – сказал он.

– И мороженое взяла?

– Взяла.

Мы замолчали.

– А дальше что? – спросил я.

– Не знаю, – сказал он и повторил. – Не знаю.

– Сам ты что хочешь? – поинтересовался я.

– Спокойствия, – вздохнул он. – Я устал. И на два дома жить устал. И оттого, что так тянется это всё.

– Ты хочешь сказать, что жена не скандалила?

– Нет, – сказал он. – Когда тебе пятьдесят, скандалить уже не очень хочется – если есть такой повод. Вот когда не было повода, она скандалила.

– Фигня какая-то, – сказал я.

– Фигня, – сказал он.

Он привез меня, я вылез. Посмотрел на него.

– Терпения, друг, – сказал я. – Это еще надолго.

Сергей поджал губы, поднял руку. Повернулся и уехал.


Я лежал на диване, наслаждаясь тишиной. Дремал, что-то вспоминая, о чем-то думая. И тут зазвонил домофон. Так настойчиво, что нельзя было не встать.

Я подошел и увидел, что это он. Открыл. Сережа прошел, сел за стол.

– Чаю или кофе? – спросил я. – Или что-нибудь выпьешь?

– Налей мне пятьдесят, – попросил он.

Я ничего не спрашивал. Налил. Сел рядом.

– А ты? – спросил он.

Я налил и себе.

У него тренькнул телефон. Пришла эсэмэска. Сергей покосился на телефон, я тоже.

– Жена? – спросил я. – Или Алена?

– Алена в Зарайске, у родителей, – сказал он. – Вторую неделю гостит. Отпуск.

– А-а, – кивнул я. – Понятно. Жена?

– Жена, – сказал он. – Пишет, что за вещами могу зайти завтра, когда она будет на работе.

– Чего-чего? – не понял я.

Он посмотрел на меня.

– Пришел домой. Открываю дверь. В коридоре она. Спрашивает: «Где был?» Я сказал: ездил по делам. Она руку мне на плечо кладет, я думал – обнять хочет. А она сняла с меня чей-то волос, белый, как у Алены, показала и говорит: «Может, тебе надо было брюнетку найти? Чтобы я ни о чем не догадывалась?»

Я окаменел.

– Я ей говорю: «Ты с ума сошла от ревности. Я был в Москве с другом по делам».

– А она?

Сергей допил чай, налил еще.

– Я переночую у тебя? Алена завтра вернется.

– Конечно, – согласился я.

– Может и неплохо, что всё так, – сказал он.

– Может и неплохо, – сказал я.

Он пил чай. С домашним яблочным пирогом. Я сидел напротив и смотрел на него.

Всё смотрел на него и думал: рассказать или нет?

Лепс

Андрей вернулся. Плюхнулся за столик. Он дышал как-то странно, да и не только дышал – выглядел странно. Смотрел одновременно на нас и себе за спину. Как ему это удавалось, я не понимал. И пробовал разглядеть за его плечом – что именно там он выглядывает.

– Ну, за нас! – сказал Никита, и мы сдвинули стаканы.

Виски с яблочным соком. Я предлагал без сока, но они меня уговорили.

Я допил до дна и разгрыз подтаявший кубик льда, чтобы хоть чуточку остыть. В клубе было душно, вентиляция не справлялась с запахом десятка сигарет. Мне казалось, что я сам уже закурил, хотя это было не так. «В душ, а одежду в стирку. И не просто в душ, а еще и волосы обязательно вымыть», – думал я. Но уходить пока не собирался. Так, строил планы на ближайшую перспективу.

Было около часа ночи. Малолетки толпились у барной стойки; те, кто постарше, сидели за столиками. Нас было трое, и девушек, сидящих через пару столиков, тоже было трое. Андрей смотрел на них, не отрываясь. И мы вслед за ним тоже.

– Это ведь она? – спросил он.

Я без очков видел приблизительно. Никита был более глазаст, но не знал о ком идет речь. Поэтому мы сидели и гадали. Она или не она? Не то чтобы бывшая. Не успевшая стать бывшей, но уже бывшая.

Эта конструкция была такой сложной, что я потянулся за бутылкой и снова налил по пятьдесят.

– Правильно, что взяли бутылку, – сказал Никита. – Люся сама говорит, что порциями в клубах брать рискованно.

Люся была управляющей. Люсю мы знали еще со школы, в отличие от официанток. Мы подняли стаканы, салютуя друг другу – нашей дружбе, этой ночи, будущему.

– Я ей позвоню и тогда точно узнаю: она это или нет, – сказал Андрей и быстро выпил. Вытащил из кармана телефон.

– Прекрати, – сказал я.

– Час ночи, – запротестовал Никита. – А если это не она?

– Наоборот, – перебил его я. – А если это она?

Они уставились на меня. Виски – мой лучший учебник по психологии.

– Если это не она, не проблема. «Прости, но я безумно скучаю, не могу спать» и бла-бла-бла, как пойдет. Но если она? Ты что, будешь, сидя в пяти метрах, орать ей сквозь музыку «Привет, как дела?!» и не слышать, что она отвечает?

– Да, – сказал Никита. – В первом случае ты придурок, а во втором жалкий придурок.

Андрей сидел, раздавленный логикой. Он её почти уже любил, а она прогнала его, после того, как он её проводил домой из театра и поцеловал в лифте.

– А что ты хотел? – сказал я. – Может, она не хотела в театр? Или не хотела целоваться в лифте? Или, может, хотела, чтобы ты не уходил, а ты ушел.

– У нее мама дома была, – объяснил он. – Не могу же я в тридцать пять целоваться при маме.

– Да хоть при папе, – насмешливо кинул Никита.

И налил. Бутылка заканчивалась. Надо было брать еще одну. Или не брать. Всё зависело от обстоятельств.

– Значит, так, – сказал Никита. – Я иду к диджею и говорю ему, какую песню поставить. И ты сразу, как только я окажусь у его пульта, вставай и иди к ней. А то кто-нибудь её под эту песню пригласит.

Мы посмотрели на девок за столиком. Девки были видные. На них посматривали не только мы, план мог рухнуть из-за промедления.

– А что за песня-то? – спросил Андрей, осмысливая и робея.

– Безотказная, – объяснил Никита.

Он встал и пошел.

Даже я заволновался. Мы смотрели то на столик девушек, то на Никиту. Он сказал что-то диджею и махнул нам.

Я толкнул Андрея. Он покорно встал и пошел. Под звуки лучшей из романтических песен.

– Ночь по улицам прошла… – сказал одобряюще всем нам Григорий Лепс.

Андрей навис над девушкой сбоку, что-то сказал ей на ухо. Взял за руку и повел в центр зала.

«Лепс, – думал я. – Не подвел, красавец».

– Ну как? – самодовольно спросил Никита. – А-а?

– Ни хрена без нас не может, – согласился я.

Мы чокнулись. Потом обнялись. От избытка чувств.

– Может даже не узнать среди тысяч женских лиц!

– Лепс в теме, братик, – сказал мне Никита. – Андрюха точно может не узнать.

– Ты как хочешь, а я пойду, – сказал я и встал. – Сейчас приглашу кого-нибудь.

Две девушки за тем столиком остались сидеть. Пили шампанское. Или просекко.

– Блондинку или другую? – спросил я и пошел.

– Блондинку! – крикнул Никита.

Мы кружились. Надо было что-то сказать. А может, и не надо.

– Как тебя зовут?! – крикнула она, но Лепса перекричать всё равно не смогла.

Я подумал и крикнул в ответ:

– Никита!

– Здóрово! – крикнула она.

Я смотрел на Андрея. Он тоже что-то кричал. А его почти бывшая нет.

Лепс замолчал. Музыка тоже.

Мы отвели барышень к их столику. Он поклонился, я подмигнул.

– Ну что? – спросил Никита. – Она?

– Похожа! – ответил я.

– Я не знаю, – растерянно сказал Андрей.

Мы посмотрели на него. С бесконечным интересом.

– Я её спросил: как вас зовут? – сказал он. – А она говорит: Таня. И смотрит на меня как-то странно. Я думаю: «Вот дебил, точно она».

– И что? – спросил Никита. – Дальше-то что ей сказал?

– Я спросил: а как ваша фамилия?

Я заржал. Высокомерно и взахлеб.

Андрей пожал плечами:

– А что мне было делать? Я и сейчас сомневаюсь.

– Почему? – удивился Никита. – Фамилия совпала?

– Не знаю, – сказал Андрей невесело. – Первый слог точно, а дальше я не расслышал. Лепс так орет…

Я встал и пошел. За столиком была только она. Почти бывшая. Подруги или ушли в туалет, или танцевали.

– Привет, – сказал я и сел рядом.

– Привет, – кивнула она весело.

– Мой друг сошел с ума, – продолжил я. – Его надо или убить, или спасти.

Она засмеялась.

– Ты такой смешной.

Я её видел только раз. Вообще не помнил, какой у нее голос.

– Он тебе нравится? – спросил я.

– Кто?

Я показал на него. Андрей тянул шею, я махнул, подзывая. Она пожала плечами. Он пришел, сел рядом.

– Сейчас важный момент, – сказал я. – Готова?

Ей было смешно. Шампанское, в принципе, веселит.

– Я считаю до трех, ты называешь свою фамилию, и мы отпускаем его на волю, либо он будет мучиться всю оставшуюся жизнь.

Она хохотала.

– Это такой прикол?! – кричала она сквозь музыку. – Это очень смешно.

– Раз, два, три! – выкрикнул я сквозь музыку. – Ёлочка гори!

– Медведева! – хохотала она, и я засмеялся в ответ.

И друг засмеялся вместе с нами.

– Ты – это не ты! – хохотал он. – Не ты!

Коньяк на него действовал успокоительно. А вот виски нет.

– На дальний берег моря белого… – Это снова был Лепс.

Я встал, взял её за руку. Даже не сказал «Пошли», а просто повел.

– Эй, – сказал Андрей. – А я?

– Звони, – сказал я. – Вот теперь звони.

– Кому? – не понимал он.

– Бывшей, – бросил я ему, отдаляясь от столика и беря ее за талию. Потом – ниже талии.

– Как тебя зовут?! – крикнула она, прижимаясь.

– Да какая разница, – сказал я в ее горячее ухо. – Это просто танец.

Под Лепса было танцевать замечательно. Больше мне нравилось танцевать только под «Scorpions» или Иглесиаса.

Духи для Пушкина

– Я вернулся из Питера, – сказал Семен и важно посмотрел на меня.

– Ну да? – вяло отреагировал я.

Питером меня было не удивить. Вернее, поездкой в Питер. Я, конечно, позавидовал ему, как каждый нормальный москвич. Память сразу полоснула картинками Невского, Дворцовой площади.

Он достал из сумки фотоаппарат. Сумка была холщовой, и на ней трафаретные буквы спускались от ручек ко дну разноцветными словами – Nice, Nizza, Nicaea. Я увидел, как он идет с этим же самым фотоаппаратом по Promenade des Anglais, пытаясь понять, в каком именно месте шарф задушил бедную Айседору, и глазея на «Negresco», – и потряс головой, отгоняя это видение.

Семен нажал на кнопку, объектив испытал эрекцию, зажегся экран. Он потыкал в какие-то кнопки, протянул аппарат мне.

– Вот, – сказал он.

На фото был он и квартира Пушкина. Я вспомнил, как несколько раз пытался туда попасть и все время приходил то в обеденный перерыв, то в санитарный день, то под закрытие. Так и не увидев ни диван, ни вольтеровское кресло, ни чернильницу с арапчонком.

– Замечательно, – похвалил я. Потом подумал и добавил: – А я бы в музее Дантеса побывал.

Семен вытаращил на меня глаза:

– Хе, ну ты даешь.

Я представил себе Эльзас, где я никогда не был. Крошечный городок, могилы Гончаровой и Дантеса. Виноградники. Гевюрцтраминер. И вздохнул.

– Ты бы не поехал? – спросил я.

– Он же Пушкина убил, – сказал он.

– Понимаю, – кивнул я.

Я вспомнил, как сборная выиграла на Сен-Дени у французов, когда Панов забил два мяча Бартезу. На следующий год после победы Франции на чемпионате мира. И заголовок в газете: «Привет потомкам Дантеса от потомков Пушкина».

– Слушай, – я не мог остановиться. – Но в Париже ведь Наполеон похоронен. Урна в Доме Инвалидов.

Он там был. И видел собственными глазами стоящий на тяжелом постаменте гранитный саркофаг.

– Он же на Россию напал. Столько бед было. Антихристом даже называли.

Я шутил, а Семен воспринял всё серьезно.

– Так это когда было? – отмахнулся он.

– Как когда? – переспросил я. – А Дантес когда?

– Дантес позже, – сказал Семен неуверенно.

– Позже. На четверть века.

Я совсем его запутал. И сам запутался.

– Неужели надо было не ездить? – разволновался Семен.

– Всё нормально, – успокоил я. – Мы же отомстили.

– Когда? – Он все еще не понимал.

– Когда в футбол выиграли.

Он просиял. Я тоже.

– Там флакончик от духов Натальи Николаевны стоит, – сказал он мечтательно. – Я ходил и думал: вот бы понюхать. Понять, чем она душилась.

– Мускус с ванилью, – бросил я наобум.

Семен так мне верил, что было даже стыдно.

– Ну и ну, – сказал он, качая головой. – Это ты где вычитал?

– У Вересаева, – ответил я. – Трехсотая страница примерно.

– А Пушкин? – спросил он. – Он чем?

Я попал в собственную ловушку. Вообще не знал, что ответить.

– А в квартире флакончики от его духов стояли? – спросил я.

Семен морщился, силясь вспомнить.

– Вроде нет.

– Вот видишь, – торжествовал я и вдруг брякнул: – Лавандовая вода.

Меня несло. Он окончательно остолбенел.

– Но у Дантеса духи были лучше. Он их из Парижа с собой привез.

Мы замолчали. Надолго.

– Футболисты чем душатся? – спросил он наконец.

– Да по-разному, – сказал я.

Официант принес счет. Мы расплатились, встали.

– Знаешь, – сказал Семен. – Я бы съездил.

– Куда? – не понял я.

– В Эльзас. Если наши уже отомстили, то можно.

– Я бы тоже съездил, – согласился я. – Жена была и всё хвастается.

– На могиле Дантеса? – не поверил он.

– Если бы, – сказал я. – Так, по винной дороге каталась.

– По винной? – спросил он, снова удивляясь.

– По винной, – подтвердил я.

Представил слепящее солнце, виноградники до горизонта. И снова захотел посмотреть на Эльзас.

«Черт с ней, с могилой Дантеса, – думал я. – Сесть бы где-нибудь в поле с бутылкой гевюрцтраминера, сыром, колбасой и хлебом – и смотреть бы до ночи сам не знаю на что».

Семен тронул меня за плечо.

– А на футбол когда мы поедем?

– Скоро, – сказал я. – Точно раньше, чем в Эльзас.

Сошествие во ад

Я вышел из темного магазина на слепящее солнце и сразу же ослеп.

Свет ударил по глазам тысячей бритв, я зажмурился, заерзал. Потекли слезы, и чтобы утереть их, пришлось поставить сумки на плитку.

Под мышкой у меня были книги. Я прижимал их к себе, как градусник, а они выскальзывали. Я хотел перехватить, но их у меня вытащил кто-то другой.

Я открыл глаза, мир медленно, но верно обретал знакомые черты. Передо мной стоял мой дорогой друг Андрей и участливо спрашивал:

– Братик, что с тобой?

– Солнце, – сказал я. – Зайчика поймал. Ничего не вижу. Сейчас отойду.

– Да, – сказал он. – Бывает. Я однажды путешествовал на велосипеде. Доехал до Плещеева озера…

– На велосипеде? – удивился я.

Он мог, но это было как-то уж слишком далеко. Но он мог.

– Зачем на велосипеде, – ответил он. – На машине. Велосипед ехал на багажнике. А уже там я прыгнул в седло своего прекрасного скакуна и отправился в путь. Лето, птички-цветочки. Жена звонит на мобильный, но я не отвечаю. Работаю с полной нагрузкой, словно готовлюсь к Олимпиаде. Но крутой поворот и солнце. Прямо в глаза. Я ослеп, я упал и каким-то чудом остался жив. Колесо встречной машины прошло в сантиметрах от головы.

– Ого, – сказал я.

И вспомнил, как в его офисе в подвесном потолке перегорела встроенная лампочка. Он пододвинул стол, поставил на него стул и полез менять. Когда каждый в комнате сказал ему: смотри, не упади – у стула сломалась ножка. Он сделал оборот в воздухе не хуже Плющенко и рухнул на край стола. В больницу посетителей пускали только в урочные часы, но его знал весь город, поэтому мы ходили к нему в одиночную палату в любое время.

– На чай? – спросил я.

В одном пакете были фрукты. В другом чай и зефир. В третьем рыба. В четвертом кефир и творог. Я всегда затариваюсь по полной.

Андрей посмотрел на банку с китайским чаем, видневшуюся из полиэтилена, и сказал:

– Да. Да-да-да. Все реально. Чай у друга – что может быть лучше.

И мы пошли. Пакеты нес я, а книги он. И всё поглядывал по дороге на обложку одной из них. На которой была изображена икона Рублева «Сошествие во ад».

– Голодный? – поинтересовался я дома на кухне.

– Нет, что ты, – отмахнулся он и потряс поднятыми ладонями, протестуя. – Была встреча, плотный обед. Поэтому только прекрасный чай.

И опять уставился на обложку.

– Нравится? – спросил я.

– Нравится, – сказал он. – Это кто?

– Андрей Рублев.

Мы помолчали. Чайник закипел, я снял его с подставки, пролил чай. Сполоснул фрукты.

– «Сошествие во ад», – пояснил я. – Рублева все знают по «Троице», а другие работы не так известны.

– Да, – со вздохом сказал Андрей. – Удивительная тема. Ад. Вечная темнота и зубовный скрежет. Грешники, вопиющие о милосердии. Гробы.

– Какие гробы? – удивился я. – Я не знаю, конечно, но гробы, мне кажется, это навряд ли.

И мы оба посмотрели на обложку. Где по правую руку от Христа коленями на пустом гробе стоял человек.

– Ты же понимаешь, что это аллегория, – неуверенно сказал я. – Хотя…

Он крутил перед собой чашку с зеленым чаем. Молчал. Непривычно так молчал, по-незнакомому.

– Эй, – позвал я. – Ты чего задумался? Всё хорошо?

Андрей посмотрел на меня, сомневаясь, рассказать или нет.

– Я ведь там был, – сказал он.

– Где? – отозвался я, догадываясь и не веря.

– В аду, – произнес он тихо и еле заметно ухмыльнулся.

Я допил, обжигаясь, свой чай. Налил новый. Потом поинтересовался:

– И как там?

– Страшно, – прошептал он. Немного подумал и добавил: – И очень одиноко.

Я задумался и назвал единственно возможную причину, лежащую на поверхности:

– Клиническая смерть?

– Хуже, – сказал Андрей. – Хотя почти. Помнишь Васю Скачка?

Васю я помнил. Особенно в свете последней его истории. На новый Васин «BMW», припаркованный у летнего ресторана, упал уличный бетонный столб. Весь город ездил смотреть и удивляться.

– Вася отмечал день рождения, – сказал Андрей. – Начали прямо в четверг.

– Представляю, – сказал я.

Для одного из своих праздников Вася снял три коттеджа в пансионате. Когда я уезжал поздним вечером, он снял уже весь пансионат и торговался с владельцем соседнего особняка на предмет продажи.

– В два ночи ресторан закрылся, – вспоминал Андрей. – Вышли на улицу, и тут Витя предложил перейти дорогу и продолжить у него в офисе.

– Витя? – переспросил я. – Какой?

Андрей встал и показал в окно. Я проследил за направлением его руки и увидел похоронное бюро на перекрестке.

– Сильно, – отметил я.

– Ты знаешь, что такое единственное частное похоронное бюро в городе? – спросил Андрей и сам ответил: – Всем надо, и всем надо хорошо и быстро. А там очередь.

– Куда очередь? – не догадался я.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Туда очередь. Помыть-причесать. Ты знаешь, что у него даже есть свой морг?

Я не знал.

– Там огромный кабинет. А в шкафу море выпивки.

– Работа нервная, – предположил я.

– Да! – сказал Андрей. – Родным налить, работникам. Витя про запас всегда держит. Но нам не хватило.

– Ничего себе, – сказал я, представив.

– Хотелось еще, братик, – пояснил он. – Все-таки праздник. И Витя вспомнил, что у него в морге стоит ящик водки.

– Логично, – согласился я. – Холодно, где еще хранить?

– А он устал, – сказал Андрей. – Очень. Лежал на полу и твердил нам, как устал «от всего этого». И что хочет открыть частный пруд с рыбалкой, для своих. Я его пожалел и пошел. В коридоре было темно. Я шел, освещая себе путь зажигалкой, отчаявшись найти рубильник. Нашел какую-то дверь, открыл и упал. Кончились силы, – закончил он. – Я тоже очень устал…

– И ты очнулся среди покойников, – догадываясь, перебил я.

– Нет, – ответил он, и мне показалось, что ему и сейчас тяжело вспоминать. – Нет.

…Он открыл глаза и ничего не увидел. Подумал, что дома, и решил слезть с кровати, чтобы включить свет. И вдруг понял, что он не дома.

«Где же?» – спросил у самого себя. Но ничего не помнил.

Было темно и тихо. Андрей пошел на ощупь. Холодная стена, холодный пол. Он крикнул: «Есть кто?!» – и ничего не услышал, кроме своих слов, усиленных эхом. Было зябко и жутко. Он засунул руки в карманы, пытаясь согреться. Нащупал зажигалку, чиркнул и увидел гробы. Много гробов и ничего, кроме.

Сознание что-то выталкивало на поверхность, но страх запихивал это обратно. Гробы были пустые, и все они словно были для него.

«Не хочу», – отшатнулся он в темноту.

Чтобы наткнуться на гроб, стоящий позади и упасть в него.

Пусть поперек, так что задница была внутри, а все остальное снаружи. Но это был его гроб, и он не хотел выпускать своего человека.

«Нет!» – крикнул Андрей и выпрыгнул в полном отчаянии.

Чиркал зажигалкой и ничего не видел – кроме гробов и пустых стен.

«Пожалуйста, – сказал он. – Пожалуйста, нет! Я хочу жить. Отпустите!»

И тут зажегся свет. Не просто зажегся – перед ним открылась дверь из яркого света.

– Кто это был? – спросил я, не дыша.

– Женя, – мрачно сказал он. – Великолепный Женя. И знаешь, что он спросил?

– Где водка? – догадался я.

– Да, – сказал Андрей. – И никакого участия.

Мы помолчали, переваривая сказанное.

– А в раю? – спросил я. – В рай ты не попадал?

– Не заслужил, – засмеялся друг, и глаза его заблестели. – Можно я рюмочку виски попрошу?

Я налил ему, плеснул себе. Мы выпили, без тоста.

– Еще одна просьба… – сказал Андрей.

Я взял бутылку.

– Нет, – отрёкся он. – То есть да.

Я налил.

– Такое дело… – Он посмотрел на меня. – Можешь книгу убрать?

– Страшно? – улыбнулся я.

– Страшно, – сказал Андрей.

Не было дня, чтобы он меня не удивлял.

Я встал, отнес книгу в комнату. Подумал и взял с полки «Робинзона Крузо».

– Мало ли, – сказал сам себе.

И пошел с книгой на кухню.

Девушка со спиной

У нее была спина такой красоты, что я смотрел и смотрел. Как завороженный.

Одиссей попросил привязать себя к мачте, а всем остальным залил уши воском. Так и я – сидел, словно привязав себя к стулу, и смотрел на это диво в одиночестве, а друг с коллегой периодически чокались холодными стопками и спорили, как лучше дышать, когда плывешь кролем.

Я думал: «Тоже ведь наверняка пловчиха. Такие мышцы сами по себе не вырастают – сильные, но удивительно гармоничные. Да еще и без рельефа, не культуристка».

Она сидела ко мне спиной, да еще и за стеклом, отделявшим их столик от нашего закутка. Три компании в вечернем вьетнамском кафе на одной из центральных улиц.

Другой город. Однодневная командировка. Я поехал на своей машине, поэтому сидел трезвый как стеклышко. Примерно как то, сквозь которое было видно спину, но не слышно ни слова.

Подруга курила и хохотала. Девушка со спиной сидела неподвижно – так долго, что я уже почти решил, что она из воска и что все это какой-то розыгрыш. Но тут она поднесла к губам бокал с вином, сделала маленький глоток, и я понял, что она живая. Если только это не робот из будущего – потому что у человека не бывает такой осанки. Разве что если этого самого человека не воспитывают в закрытой элитной английской школе.

И тут я понял, что мы за столиком вдвоем с другом. А коллега исчез.

Друг смотрел на меня.

– Ты не будешь против, если мы еще триста закажем? – спросил он.

– Хоть пятьсот, – отозвался я. – Я же не Тома.

Тома была его женой. Томе бы мой ответ не понравился.

Но она была в двухстах километрах от нас.

– А где? – спросил я и увидел, что коллега возвращается из туалета.

Он шел с таким странным лицом, что я поймал себя на том, что волнуюсь.

Он подошел, сел и налил – себе. Хотел уже хлопнуть и поймал себя на этом. Сказал другу: «Извини» – и вылил в его стопку остаток влаги из графинчика. Увидел, что вышло не поровну, и начал доравнивать, переливая из своей. Друг запротестовал, отчего запротестовал уже коллега. Они делили эти десять граммов, как близнецы наследство – чтобы вышло строго пополам. Наконец справились и выпили.

Точнее, выпил друг. А коллега поставил стопку на стол и сказал мне:

– Скажи, пожалуйста, это может быть она?

– Кто? – не понял я.

Он кивнул на столик, за которым тоже сидели две девушки, но постарше. Мы сначала глазели на них, но потом другу с коллегой принесли водку, а я увидел, что за стеклом сидит девушка со спиной, – и про тех мы напрочь забыли.

– Если это Оля, то это она, – сказал коллега.

– Или если это она, то это Оля, – весело сказал друг и махнул официантке.

Та подошла. Вежливая и приветливая. Улыбаясь нам, а мы улыбнулись ей. Точнее, они – друг с коллегой.

– Как вы думаете, – спросил друг, – пятьсот лучше, чем триста? Или триста лучше, чем пятьсот?

– Смотря о чем идет речь, – сказала она философски.

Ее настроение очень подходило к иероглифам, написанным на бамбуковой бумаге. Бумага висела на стенах, украшенных бамбуковыми же палками и красными фонарями, вероятно, тоже из бамбуковой бумаги. Все-таки кафе было вьетнамское, интерьер должен был помочь вам не забыть об этом.

Друг ласково поднял пустой графинчик и весело сказал:

– Об этом прекрасном мужском напитке.

Я думал, она скажет – пятьсот. Но она сказала:

– Лучше триста.

– Вас случайно зовут не Тома? – продолжая веселиться, улыбнулся друг и шутливо погрозил девушке пальцем.

– Нет, – сказала она. – Не Тома.

И ушла. Но очень миролюбиво.

Коллега все сидел с рюмкой водки. Увидел, что мы уже смотрим на него – и выпил.

– А по-моему, это Олечка, – заявил он. – Моя первая девушка. Я ее бросил восемь лет назад.

Пришла официантка. Грациозно поменяла графины и ушла. Друг налил ему и себе.

– Это бывает, – сказал он, и они чокнулись. Коллега хмелел на глазах, а другу было хоть бы хны. – Это бывает, но она должна быть тебе благодарна.

Коллега остолбенел. И друг сразу ему подлил. И себе подлил тоже.

– Почему? – удивился коллега, боясь поверить в услышанное.

Друг кивнул в сторону того столика.

– Потому что благодаря тебе она стала независимой. Ты сделал ей больно, и она решила стать сильной, чтобы больше никто не мог ее так обидеть. Посмотри – как она одета. У нее сумка от Гуччи.

– Это Фурла, – сказал я.

– Тем более, – не смутившись, уронил друг. – Тем более! Ты ушел и завел в ней механизм самосовершенствования. И теперь она – настоящая богиня. Успешная, красивая, сильная.

Коллега сиял. Давний тяжелый камень упал с его души.

– Спасибо! – сказал он проникновенно, и они расцеловались с другом.

Все-таки на ранней стадии разговора водка творит чудеса.

Коллега встал, взял полную стопку в руку. Я думал, что он хочет сказать тост, но ошибся.

– Всё равно пойду извинюсь перед ней, – заявил он и пошел.

Стремительно так пошел, хорошо. Мы слова не успели сказать.

– Ты гений, – отметил я. – Отпустил человеку грех.

За тем столиком уже хохотали. Коллега стоял перед одной из девушек на колене и говорил что-то с пылом. Столик за стеклом заинтересовался. Девушка со спиной повернулась, и я увидел ее лицо. Красивое и абсолютно спокойное. Точно у ожившей мраморной статуи, созданной кем-то из великих стариков.

– Может быть, и мы перейдем? – спросил друг, и это был не вопрос, а предложение.

– Я расплачусь, – сказал я и снова махнул официантке. – Я позвал, поэтому сегодня мой праздник.

Он не уговаривал. Я вынул бумажник и увидел, что он уже рядом с коллегой. Коллега поднялся с колен, пересел за стол. Был счастлив и еще не аморфен. Заметил мой взгляд и пошел ко мне.

– Это не она, – изрек он и забрал графин. – Представляешь, ее даже зовут по-другому.

«Эйфория, – подумал я. – В наше тяжелое время командировки людям необходимы».

Подруга девушки со спиной смотрела на меня. Я на них. И вдруг она мне помахала. Примерно так же, как я официантке. Призывно.

Вернулся друг. С одним вопросом:

– Ты не будешь против, если я закажу еще триста?

– Закажи, – разрешил я. – Только можешь узнать за тем столиком – не будут ли они против?

Друг обернулся.

– Да, – сказал он. – Узнаю своего друга. Верный глаз, твердая рука. Всегда видит лучшее. Прочь сомненья и только вперед.

Если бы я верил в реинкарнацию, то не сомневался бы, что в нем живет диккенсовский Джингл.

И он пошел. Сел с разбега на свободный стул, а потом начал махать мне.

А через пять минут к нам со стулом в одной руке и графином в другой присоединился коллега.

– Удивительный человек, – сказал друг. – Только что встретил свою первую любовь, которую бросил перед свадьбой – чтобы бросить ее еще раз, окончательно и бесповоротно.

– Какая низость, – насмешливо сказала девушка без спины.

А девушка со спиной все молчала. Спину было уже не разглядеть, все сидели за одним столом. Зато можно было любоваться руками.

Друг заметил мой взгляд:

– Да. Да-да-да. Современная молодежь живет совсем не такими ценностями, как мы в их годы. Зал, бассейн, учеба, четкие жизненные приоритеты. Никакого баловства, не то что мы.

Девушка без спины вскочила. Так внезапно, что мы дёрнулись.

– Я даже вздрогнул, как ты меня напугала, – произнес коллега.

Он всегда и со всеми сразу переходил на «ты».

– Что же, – сказал друг. – Это прекрасно. Прекрасно, когда мужчины могут вздрогнуть при девушках. Давай вздрогнем.

И пригласительно поднял стопку. Они вздрогнули, предварительно звонко чокнувшись.

– Вы ведь мультяшки, – сказала девушка без спины. – Вас на самом деле нет. Таких не бывает. Хотите, я угадаю, кто вы? – И повернулась к коллеге: – Вот ты – важный бизнесмен. У тебя свое дело.

Коллега открыл рот. И начал, стараясь делать это незаметно, заправлять рубашку в брюки. «Повезло ему с поездкой, – подумал я. – Встретил бывшую, стал важным бизнесменом».

– А ты… – сказала она другу и задумалась.

– Я самый обычный человек, – отозвался он, по привычке задергивая шторы.

– Ты не обычный человек, – прищурилась она. – Ты актер! Я видела тебя в кино, только не помню в каком.

– Браво, – бросил я искренне.

– Теперь ты, – повернулась она ко мне, и я увидел, что она пьяна, но до грани еще далеко. Это просто одна из ранних стадий.

Я молчал и смотрел. Мне было интересно.

– Ты… – повторила она. – Ты… – Словно ждала подсказку. И вдруг просияла: – Ты преступник!

– Будущий или бывший? – поднял я бровь.

Глаза у нее были карие. Как молочный шоколад.

– Нет, – закусила она нижнюю губку. – Не преступник. Тогда кто?

– Знать бы, – ответил я после паузы.

И вдруг девушка со спиной заговорила. Голос у нее тоже был красивый. В ней всё было красиво. Но только мультяшкой была она, а не мы. Она была совершенно неживая, без огонька. Как ожившая статуя.

– Уже половина двенадцатого, – отметила она. – Меня ждут дома. – И встала, опять показав полуголую спину неземной красоты.

– Правильно, – сказал я. – Никогда не разговаривайте с незнакомыми.

– Я где-то это слышала, – отреагировала девушка без спины. – Очень знакомая фраза.

– Это из кино, – пояснил я. – Где мой друг играл.

– Тогда один вопрос, – сказала она.

Я ждал любой, но только не этот.

– Как его фамилия?

– Панаев, – сказал я.

– А твоя?

От нее пахло вином и легкими сигаретами. И «Шанелью» – тем запахом, который не перепутаешь ни с каким другим.

– Тебе это правда надо знать? – спросил я.

Она кивнула.

– Скабичевский, – сказал я.

– А бизнесмена? – спросила она.

– Он сейчас ее меняет, – сообщил я. – Бракоразводный процесс.

Она кивнула, понимая, о чем речь.

– Удивительно, – произнес друг, когда мы ехали в машине.

– Ты о чем? – спросил я, щурясь на плохо освещенную дорогу.

– Три по триста, а ни в одном глазу.

– Может, вернемся? – спросил с заднего сиденья коллега. – Я ее телефон взял.

– Третий раз бросить одну и ту же девушку… – заметил друг. – На это способны только редкие индивидуумы.

– Серьезный бизнесмен, – сказал я, – может себе это позволить.

Мальвазия

– Я вас встречу, – сказал я, хотя обычно так не поступал.

Но мне было интересно. Я разговаривал с ним и понимал смысл словосочетания «жжет любопытство». Разве что не подпрыгивал.

– В шесть вечера в Домодедове, – повторил Сергей и повесил трубку.

Я посидел, подумал – мыть ли машину? И решил, что надо не лениться и вымыть. До вечера всё равно делать особо было нечего.

Приехал с мойки, пообедал, вздремнул. И выехал с большим запасом времени.

На подъезде к аэропорту выбрал место для парковки, рядом с такими же добровольцами, как я. Откинул спинку кресла чуть ли не в горизонтальное положение и раскрыл книжку.

Не читалось. Мысли постоянно убегали от открытых страниц, возвращая к подлетавшему к Москве другу. Он летел из Турции, после двухнедельного отпуска, проведенного вместе с девушкой, которая ему совершенно, на мой взгляд, не подходила. Мы ездили за путевкой вместе, он решил подготовить всё заранее. А через три дня он расстался со своей подружкой. Пришел ко мне, притихший и задумчивый.

– Почему? – спросил я, когда мы уселись за чаем на кухне.

Он посмотрел на литографию Шагала на стене, с женщиной и мужчиной, стоящими на головах, и ответил:

– Ноги.

– Что – ноги?

Сергей вздохнул, определяясь с формулировками, и повторил:

– Ее ноги. Перестали мне нравиться.

Я даже глазом не повел. Доводилось слышать и не такие причины. Человеческий мозг – дело тонкое. Одноклассник расстался с женой после того, как начал подозревать, что в старости она станет очень похожей на тещу. С тещей у него как-то сразу не сложилось.

– Ноги, – проронил я.

Ноги действительно были так себе. А девушка мне нравилась. Хорошая, симпатичная. Училась в Первом медицинском, хотела стать педиатром.

– Путевку сдаешь? – спросил я.

Он покачал головой.

– Кого-нибудь найду с кем поеду. Или поеду один, а найду там.

– Ты только это… – заметил я. – Сразу не женись.

Через неделю мы снова сидели на кухне. Он был весь в сомнениях. Сказал:

– Мы в клубе на соседних дорожках бегаем.

– Давай сразу о главном, – поторопил я. – Как ноги?

– Ничего так ноги, – подтвердил он. – И глаза тоже.

– Погоди, – сказал я. – Глаза или глаза? Ну, ты меня понял.

Он улыбнулся.

– Тело красивое.

– Какой же ты… дуралей. Нет, не дуралей…

– Ну? – спросил он и заулыбался. – Ну?

Я за него совершенно не переживал. И за девушек его тоже не переживал. А всё равно, что-то мне не нравилось.

– Это ведь отпуск, – сказал я. – Или вы в первый день так сблизитесь, что все на «ура» пройдет. Или будешь содрогаться…

– До конца дней своих? – шутливо продолжил он и толкнул меня в плечо.

– Оптимист, – отодвинулся я. – С незнакомой дамой – в отпуск. На две недели. Всё равно что, не видя прикуп, игру объявлять.

– Путевка горит, – сказал он. – Надо ехать.

Две недели я пылал любопытством. Однажды не выдержал и написал: «Ну как?» Он прислал в ответ одно слово: «Офигеваю».

Телефон зазвонил.

– С возвращением, – сказал я. – Заезжаю.

Больше всего меня удивил чемодан. Её чемодан. Одно колесико отсутствовало, она везла его на оставшемся, балансируя словно в цирке. Получалось не очень. Чемодан то и дело спотыкался, пару раз упал. Сергей шел сзади и, как мне показалось, наблюдал за происходящим с лютым удовольствием. Он был бледен, а она черная от загара. Либо он лежал под зонтиком, либо лежал в другом месте.

Я помахал им рукой и шагнул, чтобы взять у нее чемодан.

– Так приятно встретить настоящего мужчину, – сказала она низким голосом. – Это сегодня такая редкость.

Футболку она надела прямо на голое тело. Я не удержался и посмотрел на её грудь. Маленькую, но красивую. Она поймала взгляд, я пожал плечами. Друг ухмыльнулся.

Мы дошли до машины, и тут она открыла переднюю дверцу. Сказала:

– Никто, надеюсь, не возражает?

Я подумал, что ей хочется устроить скандал. И мне стало еще интереснее.

Они молчали. И я тоже. Но когда мы повернули на МКАД, я решил подбросить дровишек. Повернулся, поймал её взгляд и спросил:

– Ну как отпуск?

Она положила мне руку на колено, чуть надавила. Улыбнулась и сказала:

– Просто отлично. Всю жизнь буду помнить.

Я ехал и думал: «Вот кремень, я бы с такой ни за что не поехал».

У её подъезда не было места, я остановился на дороге. Мы вышли, друг тоже – чтобы пересесть на переднее кресло, и только. Она наклонилась в открытое окно и сказала, стараясь быть ледяной и ядовитой:

– У меня твой томик Довлатова. Я сейчас отдам, чтобы не было повода зайти.

– Хочешь – заходи, – равнодушно бросил Сергей.

И я еле удержался от смешка.

Я был в её глазах джентльменом. Поэтому мне опять пришлось тащить её чемодан.

– Спасибо, – сказала она у двери и поцеловала в щеку. Опасно так поцеловала, в сантиметре от губ. – Зайдешь за книгой?

Я зашел. Она жила с родителями, хотя ей было уже за тридцать. Обои, мебель – всё было однозначно родительское. На стене висела её школьная фотография, очевидно с Первого сентября.

– Ну что? – спросил Сергей. – Попросила тебя позвонить, чтобы посоветоваться, как ей быть дальше?

– Нет, – сказал я. И соврал.

Я зажег свечку. Заварил чай. Без света сидеть на кухне было уютнее. Спросил:

– Есть хочешь?

– Хочу, – сказал он.

– А выпить?

Он поморщился.

– Вот точно нет.

– Почему?

– Во-первых, нет драмы, – сказал он. – Во-вторых, в отпуске перебрал. В первый же вечер. Всё включено, алкоголь неплохой, но дешевый. Вот и накидался вином.

– Красным? – спросил я.

– Белым.

– Зря, – сказал я. – От белого похмелье тяжелее.

Он оторвался от тарелки, посмотрел на меня внимательно.

– Тоже было?

– Было.

– Тогда ты меня понимаешь. Я перебрал. Точнее – очень перебрал. Еще в самолете понял, что глупость сделал.

– В какой момент? – спросил я.

– Когда она петь начала. И я понял, что меня это раздражает. Первый день вместе, а она уже меня раздражает.

– Я тебе говорил, – не удержался и сказал я. – С твоей раздражительностью надо аккуратнее в этих вопросах быть.

Сергей после развода стал перфекционистом. Считал, что раз потерял столько лет, больше ошибаться нельзя. Стал разборчивым. На мой взгляд – чересчур.

– Вечером у бассейна праздник, – продолжил он. – С аниматорами и танцами живота. Ей весело, мне тошно. Сижу у бара и думаю: «Две недели, с ума сойти». А она пританцовывает, подпевает. Ну, я и накидался. – Подумал и сказал с отвращением: – Мальвазией.

Я смотрел на него и видел бар, бассейн, веселящийся народ и его, придавленного всем этим.

– Ночью такой вертолет начался, – сказал он, – еле до туалета дополз. Рвало до утра. Глоток воды выпью – и опять наизнанку. Два дня в номере лежал. Думал, сдохну.

– А она? – проявил я интерес.

– Она? Подругам начала с утра звонить. При мне. Звонит, рассказывает и хохочет. Как же я её ненавидел.

– Я бы улетел, – сказал я. – Или в другой отель переехал.

– Я хотел, – вздохнул он. – Пришел в себя, говорю: «Вот ваучер, вот трансфер. А я поехал».

– Почему остался? – спросил я.

– Она заплакала. Сказала, что я козёл и сволочь, если её бросить хочу. Потому что если я её сюда привез, то должен с ней и вернуться.

Я удивился.

– На слабó тебя взяли?

– Взяли, – сказал он.

– И как же вы десять дней в одном номере жили? – спросил я.

– Жили как-то, – произнес он.

– Нет, ты и близко не козёл и не сволочь, – сказал я.

Он посмотрел на меня. Мой дорогой школьный друг, совершенно запутавшийся в личной жизни.

– Ты дуралей.

– Ты что, хочешь сказать, что мне не с этой надо было ехать, а с предыдущей? – спросил он неуверенно.

– Ну точно дуралей, – сказал я.

Не Довлатов

Я что-то читал в телефоне. Развлекательно-бессмысленное, но смешное. Народа в вагоне было немного. Я по возможности предпочитаю именно такие электрички. Сидел ближе к тамбуру, но не на приграничных к нему лавках.

Мне предлагали пройти тест «Кем ты был в прошлой жизни». Это было не интересно. Во-первых, в прошлые жизни я не верил. А во-вторых, я уже проходил этот тест в институте и очень расстроился. Потому что обложка брошюры сулила воспоминания о том, как я был Цезарем, Буддой или Клеопатрой, а я, честно ответив на все вопросы, оказался бывшим выпрямителем рыболовных крючков. Это было как-то унизительно. Хотя и объясняло мое полное равнодушие к рыбалке, что зимней, что летней. Столько лет выпрямлять рыболовные крючки, чтобы в следующем воплощении захотеть вновь иметь дело со снастями, сетями, удочкой – фу, увольте.

Я не стал кликать на ссылку с тестом, закрыл ее и по привычке задумался. «Прошлые жизни, – говорил я сам себе, – откуда у людей тяга к подобной ерунде? Или любовь к предсказаниям будущего? Живешь, так и живи себе без этой тройной философии. А то прошлая жизнь, будущая… На эту тогда времени просто не останется – либо старые долги закрывать, либо о будущих думать».

Вагонные двери открылись. Вошел мужчина с тяжелой сумкой в руке. Остановился, чуть не дойдя до моей лавки. И уставился на меня тяжелым взглядом. Было в нем что-то от Довлатова – взъерошенность, одиночество, готовность пойти на конфликт и одновременно некая одухотворенность в горящем взгляде.

Я напрягся. Я такие знакомства не любил. Был один жизненный опыт, когда я подрабатывал в студенчестве охранником и отказался выпить вечером со сменщиком. Любителем рыбалки, между прочим. Он выпил бутылку один, запивая водку «Фантой». Потом вышел и вернулся с ружьем. Навел на меня и сказал, что я его очень сильно обидел – и зря.

У него тоже были густые кудри, усы и одухотворенное после пол-литра безумие в глазах. И очень странная особенность организма – я его несколько раз ударил тяжелым ботинком по лицу, а наутро у него не было ни одного синяка. И он вообще ничего не помнил и всё удивлялся, почему у него связаны руки? Фамилия у него была Прошкин, и она ему как-то очень шла.

– Мы больше в этот мир не попадем! – сказал мне адресно этот не вполне Довлатов.

Я даже не успел обрадоваться, хотя было чему. Лучше всего было бы, чтобы он не то что в этот мир, а в этот вагон больше не попадал. Смущало только это его «мы». Он смотрел на меня, я ждал продолжения его слов – и косился на сумку. Там могло быть что угодно, от топора до ящика для сбора пожертвований на сиротский приют.

– Не встретимся с друзьями за столом! – сказал он. С вызовом и нарастающим трагизмом.

«А что, если это террорист-смертник?» – подумал я.

Меня смущали его сандалии. Серые дешевые носки и сандалии. Это было слишком несерьезно для террориста. Но его лицо было не вполне славянским. А глаза горели каким-то нездоровым огоньком, предвестником беды.

– Цените ж каждое мгновенье! – воскликнул он.

Народ в вагоне был инертен. «Идиоты, – думал я. – Спят всю жизнь, с открытыми глазами. Так и погибнут, ничего не поняв».

– Его не встретишь никогда потом! – сказал не Довлатов.

И резко сунул руку в сумку.

Я похолодел. Сжался.

Он вытащил книгу и потряс ею над головой.

– Омар Хайям, таинственный поэт Востока! – Достал другую. – Марина Цветаева, трагическая поэтесса. Все по сто рублей.

Поднял сумку и пошел, трагически пошатываясь в такт электричке.

«Сволочь, – думал я. – Это ж надо было – так напугать Хайямом. Нет чтобы про молодую деву рубаи прочел. Или про вино».

Дверь в вагон снова открылась. Вошел еще один коробейник.

– Крымская лаванда! – выкрикнул он. – Настоящая крымская лаванда!

У меня в голове немедленно зазвучала мелодия. Проснулись от многолетнего сна Яак Йола и София Ротару.

Я умел играть эту песню на гитаре. В прошлой жизни. Когда мне было восемнадцать лет и все мои друзья были живы и молоды. Один из них уходил в армию, и на проводах мы пели про лаванду всю ночь. Только не про крымскую, а про горную. Пели – и хохотали как сумасшедшие.

Электрички я любил. Не так, как Венечка, но любил. Там всегда кипела жизнь. Даже если ехать на первой. И уж тем более – если на последней.

Хотя в последнее время все чаще выдвигался в Москву на машине.

Собачий корм

В зоомагазин я ходил раз в месяц.

Парковался поближе к входу, чтобы легче было нести мешок, а то и два с кормом. Спускался на цокольный этаж – зоомагазины всегда либо на первом, либо в цоколе – и дальше можно было идти с закрытыми глазами. Ориентируясь исключительно по запаху. Пахнул корм, пахли животные. Пахнул сам воздух.

Продавцы были молодые, а продавщица нет. И почему-то слишком строгая, даже со мной. Я поднимал бровь, когда она бросала мне свое «Подождите!» и скрывалась среди стеллажей. «Я же постоянный клиент, – думал я. – Раз в месяц покупаю корм, да еще и всякую ерунду – от нового ошейника до витаминов. Стоит это не так уж и мало. Таких посетителей при существующей конкуренции надо лелеять».

А она вела себя как придется. И постоянно призывала меня перейти от корма, расфасованного в мешках, на развесной, что-то твердила об экономии. Я смотрел на нее и думал: «Типичная учительница из моего детства. От очков и волос, собранных в пучок на затылке, до одежды. Преподавать бы ей географию или черчение, а она продавщица в зоомагазине. Пытается тратить весь свой педагогический пыл на равнодушную, так еще и не подвластную ей аудиторию».

Был уверен, что ей за пятьдесят.

Пока не наткнулся на свою одноклассницу, владевшую магазином с бесконечным набором принадлежностей по уходу за волосами в этом же торговом центре.

Заскочил купить себе шампунь. Поставил мешок с кормом у двери – и пошел искать любимую марку.

Мне сказали в спину:

– Молодец, еще не облысел.

Я повернулся и вспомнил, как мы сидели целый год за одной партой. У нее тогда были косички. И спустя столько лет она всё равно предпочитала платья выше колен.

– Ну, привет, – сказала она, и мы расцеловались.

– Женщины пошли, – сказал я. – Делают комплименты на отрицании. «Ты не растолстел, не облысел». Что еще я забыл?

– Ты не женат, – сказала она.

Это был не вопрос. Так, продолжение ряда.

– Женат-женат, – ответил я.

– Ну как же так, – возмутилась она. – Ну почему?

– Помнишь у Гребенщикова? Некоторые женятся, а некоторые так, – гордо пропел я.

– Почему ты опять поставила эту коллекцию вместе с той?! – крикнула она кому-то и дотронулась до меня. – Извини. Продавщицы – просто дуры.

Подошла к вялой девушке, заторможено переставлявшей что-то у окна. Скорость сразу же возросла.

– Какая-то она у тебя сонная, – сказал я. – То ли дело зоомагазин. Постоянно ощущение возникает, что у тебя сейчас дневник попросят и родителей в школу вызовут.

– Ты о Нинке, что ли? – спросила она.

Продавщиц почему-то всегда называли так: Нинка, Людка, Катька. Деловая подмосковная этика, не иначе.

– Понятия не имею, – сказал я. – Такая строгая, с узлом волос на затылке.

– Знаешь, что она корм ест? – спросила одноклассница. – Собачий. Кошачий, говорит, ей не очень…

Я посмотрел на мешок, стоявший у двери. Вспомнил запах. Пса, молотящего хвостом по сторонам и опустошавшего миску.

– Конечно, не знаю, – сообщил я.

– Она сама рассказала. Что пошла работать в магазин только потому, что ей запах нравится. Каждое утро, когда просыпается – первая мысль о корме. Два-три кусочка съесть и потом уже кофе. У них огромные мешки с развесным кормом стоят, она по чуть-чуть себе домой носит. Чтобы всегда свежий был.

– Я только чтобы разговор поддержать, – сказал я. – Она только корм любит? Или у нее другие фантазии тоже есть? Чтобы на нее надели ошейник и вывели гулять в парк? О сексуальных фантазиях я сейчас даже боюсь спрашивать.

– Нет, – сказала одноклассница. – Она нормальная. Просто ей так корм нравится.

– Корм? – настаивал я.

– Корм.

– А тебе не предлагала попробовать?

– Мне нет. Я нормальная.

– Как она?

– Нет. По-другому.

Я посмотрел на нее. Потом на полки с шампунем. Вспомнил, как жена покупала здесь шампунь для вьющихся волос и пенку для выпрямления локонов. Одновременно. Задумался над тем, как сложно понять интересы женщин, причем любых.

– А у тебя какая страстишка? – поинтересовался я. – Давай колись. Молодые мальчики? Или желание петь по ночам?

Она засмеялась. Ущипнула меня за щеку, и я сразу вспомнил, как ненавидел это в школе. А вот сейчас мне понравилось.

– Молодые мальчики – это тоже к ней.

– Однако… – протянул я. – У вас здесь не торговый центр, а театр страстей.

– У нее дочь, – пояснила она. – Встречалась три года с одноклассником. Шло к свадьбе. Потом расстались, а эта в него влюбилась. Мечтает за него выйти замуж.

– Да ладно, – удивился я. – Ей же на пенсию скоро.

– Ты что, – обиделась одноклассница. – Она с нами училась, на год старше.

Я остолбенел. Не поверил. Не вспомнил.

– Треть зарплаты откладывает и тратит на гадалок. Они на нее раскладывают карты – полюбит он ее или нет. Если какая говорит: не полюбит – она больше к этой гадалке не ходит.

– Блин, – сказал я обессиленно. – Зачем только я тебя спросил? Как мне теперь в следующий раз корм идти покупать? Я буду на нее смотреть и с ума сходить, представляя, что у нее в голове. Еще пару таких историй – начну верить, что кругом одни маньяки.

Она опять ущипнула меня за щеку. Опять за ту же самую.

– А дочь? – спросил я. – Дочь тоже с тараканами?

– Про дочь она ничего не рассказывала.

– Еще бы, – вздохнул я. – Такой внутренний конфликт из-за мужчины.

Я заспешил. Купил шампунь. Заплатил, расцеловался и пошел на выход. Закинул мешок с кормом на плечо.

– Слушай, – обернулся я, – но ведь он вонючий. Реально вонючий.

– У меня бывший муж коньяк знаешь чем закусывал? – отозвалась она.

– Даже знать не хочу, – испугался я.

Попрощался. Подбросил мешок, чтобы он лег на плечо удобнее, и пошел к машине.

Проходя мимо зоомагазина, замедлил шаг и заглянул сквозь стеклянную дверь.

Она была на месте. Что-то говорила покупательнице.

«На год старше», – подумал я. Попытался вспомнить и не мог. Выглядела она не очень. Может, дело было вовсе и не в корме.


Пес грыз эти сухарики с аппетитом. Я стоял, гладил его по спине и всё боялся, что возникнет искушение. Что потянет попробовать.

Но не возникло.

Приехал друг.

– Скажи, только честно… – начал я и завис.

– Что сказать?

– Как думаешь, много вокруг ненормальных?

Он посмотрел на меня и захохотал.

– Смейся-смейся, – сказал я. – Пойдешь в магазин, и такие тайны откроются. Прав бы Экклезиаст.

– Ты о чем? – спросил он, не понимая.

– Кто умножает познания, умножает скорбь, – произнес я. – Вот, скорблю.

– Что случилось? – заволновался он.

Я развел руками. Сказал:

– Потерял веру в человечество. Хорошо, что ненадолго.

Он обнял меня и снова начал хохотать.

– Думаю, она пошутила, – сказал я тихо.

Но ему было очень смешно, и он не услышал.

Пришельцы

Мы ехали по эстакаде, выбрасывающей тебя по пологой дуге из Королева на Ярославку, и я увидел, что друг с однозначной симпатией посмотрел на белую ракету, стоящую у въезда в город.

Мне она тоже нравилась. Несмотря на слух, что это не советский, а немецкий трофейный экспонат. Я в ракетах разбирался неважно, несмотря на полгода, отданных отечественному ракетостроению.

Ярославка была пустой, и до ВВЦ мы долетели минут за пятнадцать. Проехали под Рабочим и Колхозницей, увидели колесо обозрения и телебашню. Вход на ВВЦ. Гостиницу «Космос». Музей космонавтики.

У Музея космонавтики друг опять оживился и косил взгляд от руля к застывшей на взлете ракете.

– У меня в детстве рубль такой был, – сказал я. – К шестидесятилетию революции. Слева этот монумент, справа Ленин. Я тогда монеты тоже собирал. А потом, когда в коллекции штук десять было, у меня родители их взаймы взяли. Я, расстроился, конечно. Особенно когда понял, что не отдадут.

Эстакада, уже другая, вела тебя по точно такому же изгибу. Слева была церковь какой-то удивительной красноты. Я перекрестился, глядя на купола. Как всегда.

– Я давно хотел тебя спросить, – произнес Антон. – Вот скажи, ты веришь?

– В Бога? – спросил я. – Верю.

– Это понятно, – сказал он. – Нет, не в Бога.

– А в кого?

Он стал серьезнее. Прямо на глазах. Кинул быстрый взгляд на меня.

– Вот хочешь верь, хочешь нет, брат. А я верю.

– Да в кого? – переспросил я.

– В то, что мы не одни.

Я посмотрел назад. Там лежала его куртка – и только. Сказал:

– Ты меня пугаешь. Там никого нет.

Он хохотнул. Так открыто, добродушно.

– Вот ты надо мной сейчас смеешься, – улыбнулся он.

Я поднял указательный палец, протестуя.

– Заметь, это ты сейчас смеешься.

Антон опять засмеялся.

– Ну, говори, – сказал я.

– Брат, я уверен, что мы во Вселенной не одни.

– Зеленые человечки? – спросил я. – Или разумные осьминоги?

– Не знаю, – сказал он. – Но иногда вот просто чувствую, что они есть.

Я подобрал слово и уточнил:

– Инопланетяне?

Он почему-то мялся, но все равно согласился:

– Да.

– А я не верю, – сказал я. – Даже не хочу верить. Нам бы с самими собой разобраться, но пока не получается. А тут инопланетяне. Ты думаешь, они с миром прилетят?

Ему очень нравилась мистика. Что «Зеленая миля», что «Константин». И при этом он был одним из самых реальных людей, которых я знал. Быстрым, хватким, деловым. Успешным. И удивительно добрым и порядочным.

Антон был боец и никогда не сдавался. На моей памяти выбросил белый флаг лишь однажды – капитулировав перед девушкой, желавшей выйти за него замуж.

– А Стоунхендж? – спросил он, и это был голос торжества. – Пирамиды? Циклические круги на кукурузных полях? Ведь это не просто так, согласен?

– Конечно, согласен, – подтвердил я. – Мы дачу пятый год строим. Совсем не просто так. Труд адский.

– Значит, не веришь, – подытожил он. – А я верю.

– Просто ты отважный человек, – сказал я. – А я обыватель.

Мы помолчали. Я все старался что-то вспомнить и никак не мог нащупать ту ниточку памяти, за которую можно было бы потянуть.

Мимо нас промчалась «Скорая». И я наконец вспомнил.

– У меня врач есть по этой теме.

Друг снова захохотал:

– Да ну тебя!

– Или даже два, – сказал я. – Михаил Сергеич точно. Может быть, Эдуард Николаич тоже.

– Психиатры? – спросил насмешливо друг.

– Отчего же, – ответил я. – Отнюдь, как говаривал Егор Гайдар. В смысле – нет. Один анестезиолог, другой хирург – по образованию, как он сам говорит. К ним в шестьдесят седьмую недавно клиента привезли. С жестяной мыльницей в заднице.

Друг расхохотался в полный голос. Даже сбросил скорость.

– Вот тебе смешно, – сказал я. – И мне было смешно. Но потом я представил размер и задумался: как они ее доставали? Даже с помощью скальпеля. Мыльница ведь не просто в заднице была, а глубоко в заднице.

Он представил. Тоже задумался.

– И правда – как?

– Я фотографии смотреть не стал, – объяснил я. – Меня другое интересовало. Не как, а зачем?

Друг смотрел на меня пораженно-восторженно. Я начал опасаться, что мы врежемся. Сказал:

– Слушай, может, прижмемся?

Он замахал руками.

– Они ему тоже этот вопрос задали, – сказал я. – Когда он в себя после наркоза пришел. Говорят: «Слышь, чудак, ты отчет себе отдавал, что делаешь?»

– А он? – спросил друг в нетерпении. – Что он?

– А он посмотрел презрительно и гордо. Сказал слабым голосом: «Я Землю спас от вторжения инопланетян. Мылся в ванне, увидел мыльницу – и сразу понял».

– Что понял? – не понял друг.

– Что это их корабль.

Антон заржал так, что мы едва не врезались. Да еще и в «Газель».

– Они говорят: «Теперь все ясно. Ну а в задницу ты себе зачем ее засунул?» Он говорит, снисходительно так: «Это же самое надежное место!»

Друг уже не мог говорить. Только хрюкал. Быстро перестроился, поставил на паркинг и забился в конвульсиях на руле.

– Вот видишь, – сказал я. – Если бы не он, быть беде. От твоего внеземного разума.

– А мыло? – спросил он, отсмеявшись. – Мыло в мыльнице было?

– Хороший вопрос, – похвалил я. – Мне почему-то кажется, что они мыльницу, достав, не открывали. Я бы точно не открывал бы. Мало ли что.

Мы ехали по Садовому, развернулись перед Арбатом.

– А ты знаешь, – сказал он, – что, если свернуть стодолларовую купюру в трубочку, увидишь лицо пришельца?

– Нет, – проронил я. – Но я тебе другое скажу. Каждый год, в День космонавтики, если у памятника Гагарину собирается больше ста человек, он поднимает руки. Там скрытый механизм. Приводится в действие силой тяжести.

– Да ладно? – произнес Антон в полном изумлении. Потом подмигнул и засмеялся: – Любишь ты надо мной шутить.

– Нормальный ты человек? – спросил я. – В пришельцев веришь, а в Гагарина нет.

– Почему же, верю, – сказал он. – Кстати, есть версия, что это они его похитили.

– Гагарина?

– Гагарина.

– Ну уж фигушки, – сказал я. – Вот Гагарина не тронь.

Секс по рассылке

– Я пиво не буду, – сказал Леша и посмотрел на нас с превосходством.

– Не хочешь – не пей, – заявил я.

И налил себе и Никите. Бельгийского. Холодного. Пенистого.

У нас было-то – три полулитровых бутылки. На всех, а не на человека. Для вина было жарко, для виски рано. Для пива – самое то.

– В Испании есть правило, – сказал я. – Пиво – к обеду. Вино – к ужину.

– Мудрые люди, – согласился Никита.

– Пейте, пейте. – Алексей был надменен. – А мне женские гормоны не к чему.

Теперь с пренебрежением на него посмотрели мы. Как на дохлую птичку или грязный лютик.

– Вот, смотри, – сказал я и начал загибать пальцы. – Пиво ты теперь не пьешь. На вино у тебя началась аллергия. Футбол ты не любишь.

– Не женат, – дополнил картину Никита.

– Лысый, – подхватил я.

– Очкарик, – продолжил Никита.

Леша надувался, как красный воздушный шарик.

– По-моему, у него аллергия началась, – заволновался Никита. – Тут открытая бутылка вина стоит. Ты случайно из нее не нюхал?

Он сказал, что мы козлы.

– Вот почему сразу козлы? – удивился я. – Можешь объяснить?

– Не могу, – сказал Леша. И взял пустой стакан. Налил в него пива.

Мы смотрели, как он пьет. Допил, налил еще.

– Вкусное.

Никита подсел к нему. Спросил с интересом:

– И как ты себя чувствуешь сейчас?

– Замечательно, – сказал Алексей. – Намного лучше.

– Да я не об этом, – произнес Никита с досадой. – Вот в тебе сейчас граммов триста женских гормонов. Внутри. Перестройка организма уже началась?

Алексей назвал нас тундрой. И отвлекся, чтобы написать эсэмэску.

– Судя по лицу, пишет женщине, – заметил я. – Но не понимаю, какой.

Он делал вид, что это не о нем. Потом снизошел.

– Жене.

– Бывшей? – поинтересовался. – Два стакана пива, чтобы написать бывшей?

– Слабак, – сказал Никита. И поморщился.

Я поднял на него глаза. Он выглядел настолько недовольным, что я не выдержал:

– Не стыдно? Человек дал слабину. Ты, что ли, бывшим не писал?

Ему было стыдно. Я гордился, что так воздействую на родственные души. Думал под влиянием минуты – получился бы из меня проповедник?

– Писал, – сказал Никита. – Вчера. И более того…

Он замолчал. Я хотел налить ему пива, чтобы утешить. Но пива больше не было. Пришлось открыть вино. Белое. Дорогое. Праздничное. Для друзей не жалко, а жена все равно была на работе.

– У меня коллега, Дима, любил изредка выпить свой коктейль. Называл его «предвестник».

– Предвестник чего? – спросил Леша.

– Пополам шампанское с пивом, – сказал я. – Уверял, что сначала час безумной эйфории, а потом двадцать три – мрачнейшей депрессии.

– Правда? – удивился он.

– Откуда мне знать? – удивился я в ответ. – Я не пробовал. Зачем мне депрессия? Особенно ночью.

Никита молчал. Но сделал глоток, и ему полегчало. Настолько, что вернулся дар речи.

– Я рассылку сделал, – объявил он.

– Рассылку?

– Ну, бывшим.

Мы присвистнули. Он был влюбчив. Только мы с Лешкой знали по пять его девчонок. В смысле – я пять, которых он никогда не видел. И он пять – которых не видел я.

– А ты что? – спросил Алексей. – Все их телефоны хранишь? Не стираешь?

– Да, – сказал Никита.

Я посмотрел на него с интересом.

– Зачем?

– Ну, дни рождения, – объяснил он. – Эсэмэску написать. По Игорю Николаеву. Поздравляю, и счастья тебе желаю. Не со мной, так с другим.

– У него два раза, – сказал Алексей.

– Что два раза?

– Счастья тебе желаю. Повтор строчки.

– Погоди, – перебил я. – И что ты написал в рассылке?

Никита был красный.

– У тебя на белое аллергия, что ли? – спросил Алексей. – Как у меня?

Он замотал головой. Отрицая догадку.

– Я предложил им…

– Ну?! – поторопили мы. Одновременно и возбужденно.

– Я предложил им заняться сексом, – закончил Никита.

Мы зааплодировали. И заржали.

– Так дословно и написал? – спросил я. – Предлагаю заняться сексом?

– Да, – ответил он. – То есть нет. Ну, короче, написал: «Трахни меня!»

– Всем одновременно?

– Да, – повторил Никита. – То есть нет. Предложил всем, но хотел не со всеми, а с каждой.

Я повторил. Оценив фразу.

– Не со всеми, а с каждой. Романтично.

– И что? – перебил меня Алексей. – Ответили?

– Да, – сказал Никита. – Все.

Мы переглянулись. Сказали с уважением:

– Ничего себе!

Потом вновь выговорили быстро и в унисон:

– И что дальше?

– Не знаю, – сказал он.

И это был голос расстроенного и напуганного человека.

– Перед Таней мне неудобнее всего. Ее новый залез в ее телефон и прочел. Устроил скандал.

– Почему? – спросил я.

– Опять, – сказал он.

Мы не поняли.

– Что опять?

– Слово «опять». Я написал про секс: «опять».

– А-а-а, – снисходительно сказал Алексей. – Неприятно, конечно. Когда твоей женщине ночью такие сообщения приходят.

– Она думала, что это от мамы, – тихо ответил Никита. – Мама в больнице. Попросила прочитать.

– Надеюсь, что его это завело, – сказал Алексей. – И у них потом после скандала было всё топ!

Я узнал о них из этого разговора больше, чем за весь последний год.

– Тебя бы это завело? – спросил я.

– Конечно, – подтвердил Алексей.

– Ты извращенец, – сказал я. – Три года женат. Все хорошо, а в голове черт знает что.

– То есть она тебе не сказала? – спросил Никита подозрительно грустно.

– Что не сказала? – переспросил Алексей и вдруг что-то понял. Встал.

Никита тоже встал. Обреченно.

– Ты хочешь сказать, что ты был с Катей, а потом познакомил меня с ней и ничего не сказал?

Никита молчал.

– Какой же ты урод, блин! Сволочь!

– Погоди, – примиряюще поднял я руки. – Ты же сам сказал, что тебя бы это завело. Вот он и спросил. Если это не важно, в чем проблема?

Алексей швырнул пустую бутылку в кусты. Она ударилась о траву и не разбилась.

– Стоп! – крикнул я. – У меня ребенок. Он там босиком бегает. Возьми себя в руки.

Алексей смотрел на нас с ненавистью.

– Да я пошутил, – сказал Никита. – Просто пошутил. У нас с ней никогда ничего не было. Я только через тебя с ней познакомился.

– Слово? – спросил Андрей недоверчиво.

– Слово, – сказал Никита, и они хлопнули друг друга по рукам.

Я сходил за бутылкой. Принес ее.

– А другие? – Алексей всё не мог остыть. – Что они ответили?

– Две хотят, чтобы я вернулся. Три пишут, что я извращенец и садист, но на секс с ними могу рассчитывать.

Мы посмотрели на него с уважением.

– Такие страсти, – сказал Алексей. – Ты просто гигант. Идешь по трупам.

– Не знаю, что теперь делать, – вздохнул Никита. – Это ведь не я писал.

– А кто? – спросил я.

– Другой я. Из подсознания. Они ему нужны, а мне нет.

– Во клиника! – с восторгом сказал Алексей и пихнул меня. – А ты что молчишь?

– Вижу один выход, – ответил я.

– Какой? – спросил Никита с проблеском надежды.

– Ты пишешь им веселый, а ждешь их приезда грустный. Отсюда и разрыв матрицы. Надо было написать: приезжай прямо сейчас. Тогда были бы угрызения совести, а не вопросы.

– А если бы они все вместе приехали? – уточнил Никита. – Ты об этом не думал?

– Погоди, – сказал я и пошел в дом.

Зашел в кабинет и долго рылся в ящиках шкафа. Наконец нашел, что искал и пошел к ним.

Бутылка была уже пуста. Они открывали вторую.

Я надел ему алюминиевую медаль из моего институтского прошлого на шею и отсалютовал.

– Что это? – спросил Никита, и они начали читать вслух гравировку.

Там было написано: «За первое место в беге на средние дистанции».

– Отбор по Дарвину, – сказал я. – Кто первая приедет, той и приз.

– Круто! – крикнул Алексей. И подтолкнул нашего друга. – Давай пиши.

– Что писать? – спросил он, но ему уже становилось веселее.

– Рассылку свою.

– Я бы написал так, – сказал я. – Жду сегодня у меня, буду дома в десять.

– Жаркие! Зимние! Твои! – воскликнул Алексей.

– Зимние – это лишние, – сказал я. – Это летняя Олимпиада.

Стеклянный глаз

– Посмотри, как она на нас смотрит, – присвистнул Максим и показал, куда нужно было смотреть.

Рыжая. Красивая. Но не одна.

За их столиком было трое. Мужчина и две девушки. Он мог быть с ней. Она могла быть с ними. Они могли быть каждый по себе.

– Хорошая, – согласился я.

Я думал, только мы могли прийти в клуб к девяти вечера. Оказалось, что нет. Но мы пришли так рано, чтобы поужинать. А они сидели так, словно за их столом только одни девчонки – бутылка шампанского, и всё.

– Опять на нас смотрит, – отметил друг. – Что делать?

– Дождись, когда она из-за столика встанет, и перехватывай на обратном пути. Или подсаживайся, когда эти двое уйдут, – предложил Алексей. – Ты как маленький.

– Советы и я могу давать, – отрезал Максим. – Дело нехитрое. Главное – прочувствовать момент, меня это волнует. – Он снял очки, протер, снова надел. – Какой же у нее взгляд. Особенный.

Мы снова посмотрели туда. Я без очков про взгляд ничего конкретного сказать не мог. Выжидающе уставился на еще одного друга. Тот пожал плечами.

– Да. Необычно.

– А что необычного? – спросил я, не видя и не понимая.

– Вроде бы мимо тебя смотрит, а вроде и на тебя, – сказал Максим.

По-моему, он был уже влюблен. Магия ночного клуба, не иначе. Пусть даже пока только вечернего.

– Я когда в Лувре первый раз был, все «Джоконду» хотел увидеть, – вспомнил он и задумался.

Мы ждали.

– И что? – попробовал подтолкнуть его Алексей. – Увидел?

– Увидел, – кивнул Максим. – Там столько народа в зале. Все с фотоаппаратами, суета. Всё бурлит, а она просто смотрит на тебя и улыбается. Ей кроме тебя ни до кого дела нет, и ты это чувствуешь.

– Здóрово.

– Что здорово?! – рассердился Максим. – Да ни хрена не здорово! Я ушел, а она осталась.

– Ты боишься, – спросил я, – что сейчас тоже уйдешь, а она останется?

– Ну да, – сказал он. – Она такая красивая, что я трушу. Как школьник. – Взял стакан с виски на донышке, чтобы укрепиться духом. – Раньше не боялся, а как тридцать пять стукнуло, начал.

– Почему? – спросил Алексей. – Наоборот, мужчина в самом расцвете сил. – Посмотрел на него внимательно и добавил: – В меру упитанный. Симпатичный. Будь я девушкой, я бы тебе…

И завис.

Мы ждали. Ждали. Ждали. Когда надоело, я напомнил:

– Ну, мы ждем. Давай.

– Я бы тебе дал, – сказал Алексей. – То есть дала… бы. Дала бы.

– Прекрасный тост, – оценил я. – Лучший комплимент, который ты мог сделать другу.

– А ты? – спросил он.

– Я пошел, – сказал я и встал.

Они сидели и смотрели, как я иду, как сажусь за другой столик. Сложность была в том, что за ним не было еще одного стула, для меня. Надо было быстро и ловко подвинуть стул из-за соседнего столика. Так, чтобы это было одним движением – подвинуть и сесть.

– Добрый вечер, – сказал я бархатно. – Прошу прощения, что без спроса, но это вопрос жизни и смерти.

Мне повезло. Мужчина был адекватный и приветливый. Он даже улыбнулся. Можно было перейти к главному.

– В Средние века, – продолжал я, – или, наверное, даже позже, в эпоху Ренессанса, юноша редко мог объясниться в любви напрямую – из-за волнения. Тогда он посылал друга или гонца со своими словами любви. Потому что дева могла отвергнуть его чувства и он умер бы от разбитого сердца.

Они молчали. Это было плохим знаком.

Но рыжая девушка действительно смотрела особенно. Взгляд проникал в тебя, оставаясь при этом бесстрастным.

Я завелся. Сосредоточился на ней.

– Если вы не верите в любовь с первого взгляда, я уйду, – предложил я. – Чтобы время не терять.

У нее был такой нежный голос, что я понял: еще немного – и дружбе конец. Обычно как – либо взгляд, либо голос. А когда и то, и другое – легко пропасть. Так, что не сразу найдут. Хорошо, что у меня была прививка от таких случаев – семья.

– Со мной так было, – сказала она. – Я верю.

Мужчина на словах о любви погладил пальцем ладонь девушки. Другой девушки. Всё шло отлично.

– Там мой друг, – показал я. – Он увидел и умер. Или превратился в мрамор. Сидит, бездыханный, и не сводит глаз.

– С меня? – спросила девушка удивленно. Словно она не слышала меня. Или не верила.

Я показывал ему под столом, чтобы он подошел. Махал ладошкой, подзывая.

Он встал. Шел молодцом, походка была нормальной.


– Ну что? – спросили мы у него на следующий день. – Как?

– Женюсь. – Он улыбался, а мы одобрительно хлопали его по спине. Может быть, чтобы попытаться выбить из него эту мысль – и посмотреть, получится ли.

– На меня никто в жизни так не смотрел, – бредил он. – Я с ума от ее взгляда схожу. Смотрю на профиль – вроде бы холод и безразличие. Смотрю в оба глаза – там нежность. Дня не хочу терять.

– Ты, случайно, не того? – уточнил Алексей. – Не перенервничал?

– Я погнал, – сказал он, не слыша. – Она с работы отпросилась пораньше, поеду встречать.

– И она тоже так влюблена? Чтобы сходу замуж?

– Да, – сказал наш друг. И выглядел совершенно счастливым болваном. Убежал. Мы посмотрели ему вслед.

– Пропал дом, – подытожил Алексей.

– Рад за парня, – возразил я. – Накрыло по полной. А то тридцать пять прожил в здравом уме и памяти.


Через неделю мы сидели у Максима на кухне. Обсуждая предстоящую свадьбу.

Он как-то странно ерзал на стуле. Как ребенок, захотевший в туалет.

– Ну говори, – сказал я, не выдержав. – Что?

– Даже не знаю, как сказать, – выдавил он и посмотрел на нас. Взгляд был совершенно очумевший.

– Вы друг друга стоите, – сказал Алексей. – Ты всё твердишь, что у нее взгляд особенный, так ты ей сейчас не уступаешь.

Мы захохотали. Но только вдвоем. Друг все решался и все не мог решиться.

– Она трансгендер? – пошел я в атаку, сразу выбирая худшее.

Он помотал головой.

– Она замужем?

Он снова помотал.

– Она неизлечима больна? Она беременна от другого?

Нет и снова нет. Версии закончились. Мы выжидали. Он решился.

– Я узнал, почему она так на меня смотрит, – сказал он невесело.

Максим водил ложкой внутри чашки с чаем с такой монотонностью, что я не выдержал.

– Что случилось?

– Глаз, – объяснил он. – У нее стеклянный глаз.

– Ну и что? – спросил Алексей. – Я однажды влюбился в девушку, у которой не было руки.

Мы посмотрели на него с удивлением. Эту часть его биографии раньше мы не знали.

– В командировке в Норильске, – поделился он. – Три месяца в вечной мерзлоте. Женщин нет, солнца нет. Я в портрет Ломоносова из учебника химии для шестого класса был уже готов влюбиться…

– Я теперь сижу и всё время думаю, – перебил его Максим. – Может, Джоконда тоже была с искусственным глазом? У них совершенно одинаковый взгляд.

– Вы, поклонники живописи, – сказал я, – давайте по теме, а то мне на работу скоро убегать. Музыкантов зовем или так, под магнитофон танцевать будем?

– Зовем, – согласился Максим. – Конечно.

– То есть ты не передумал?

Он удивился.

– Нет.

– Стеклянный глаз – это еще ничего. – Алексей был полон оптимизма. – Вот если бы стеклянная голова – другое дело. Или не голова, а…

– Остановись, – попросил я. – Это все-таки невеста нашего друга.

– Согласен, – кивнул он. И вдруг заинтересовался. – А она на ночь его снимает? Как линзы?

– Ты ее сам спроси, – посоветовал я. – Прямо на свадьбе.

Он немного обиделся.

– Интересно же. У меня никогда такой девушки не было.

– Друг наш особенный, – сказал я. – И жена у него тоже будет особенная.

– Согласен, – кивнул он. И приложил к глазу стакан с водой, рассматривая нас через него.

– Дать ему подзатыльник? – спросил Максим.

– Знаешь, что здóрово? – успокоил его я. – То, что она не побоялась тебе это до свадьбы сказать. Если бы потом – это было бы не очень.

– Она чудесная, – сказал он мечтательно.

У него зазвонил телефон.

– Да, зайчонок.

Он ворковал в трубку, забыл о нас.

– Ты только на свадьбе ей это не скажи, – попросил я Алексея. – А то я тебя знаю. Мне жена до сих пор твой тост простить не может.

– А что такого я сказал?

Я вспомнил, вздохнул. Напомнил:

– «Вообще-то я был уверен, что мой друг женится на другой девушке».

– Я был очень за тебя рад, – сказал он. – Ну и перебрал немножко.

– Сядем рядом, – сказал я. – Буду тебя контролировать.

– Я сам себя проконтролирую, – отказался он.

Я посмотрел на него. Внимательно и с сомнением.

– Что?

– Она, может, и простит, – сказал я. – А вот он точно нет. Друга детства не потеряй.

– Не волнуйся, – улыбнулся Алексей. – Ты же меня знаешь.

– Потому и волнуюсь, – сказал я.

И был прав.


Когда я увидел тамаду, то подумал: «Свадьбы скоро будут вести школьники». На нем были галстук-бабочка, желтые штаны-дудочки и черные лакированные ботинки. Он увидел меня и просиял. Смотрел на меня, как украденный в детстве цыганами младенец на вновь обретенного отца.

Я подошел к нему поближе. На всякий случай.

– Здрасьте! – обрадовался он.

– Тебя как зовут? – спросил я, подпуская в голос суровости.

– Коля, – сказал он, чуть робея.

Хороший невысокий мальчишка, от силы метр семьдесят. Я наклонился над его лицом и сказал:

– Запомни, Коля две важные вещи. Я не жених. И я ни в каких конкурсах сегодня не участвую. Ни в танцевальных, ни в песенных, ни в художественной самодеятельности. – Отвернулся от него и пошел, чтобы не портить первое впечатление.

Остановился у столика, на котором была фуршетная всячина. Взял бокал шампанского в одну руку. Канапе с лососем в другую. Повернулся, ища взглядом жену.

Тамада Коля был рядом. Смотрел преданно.

– Можно вопрос?

Я кивнул, не снисходя до слов.

– У меня есть мечта, – сказал он, зардевшись. – Я хочу стать футбольным комментатором.

Я молчал. Ждал вопрос.

Он не выдержал.

– Что посоветуете?

– Я? – спросил я. – Ничего.

Он не ожидал. Даже заморгал, бедный. Было ему лет двадцать пять, не больше. Мне его очень хвалили и советовали.

– Такой профессии нет, – сказал я, смилостивившись. – Просто нет. Этому никого и нигде не учат.

Жена вышла из дамской комнаты. Я подошел к ней. Спросил:

– Шампанского?

Она кивнула, и, повернувшись, я опять увидел его. Придавленного, но не сдавшегося.

– А как вы стали комментатором?

– Прошел по конкурсу, – сказал я.

Он обрадовался. Ожил.

– А когда следующий?

– Не знаю, – сообщил я. – И так развелось комментаторов – хоть стреляй. А корреспонденты куда-то исчезли.

Он не отставал. С такой хваткой парню надо было идти в продавцы машин.

– Ну, хотя бы совет дайте!

– Хорошо, – сдался я. – Совет могу. Не бойся почувствовать себя дураком. И всегда оставайся оригинальным.

Он посмотрел на меня окрыленно и пошел к жениху с невестой. Я им помахал, но жених что-то рассматривал в телефоне, а невеста мой жест не заметила. Я подумал, что, наверное, я стою со стороны стеклянного глаза.

– Ну что, – спросила жена, – идем?

У нас был третий стол. Мое счастливое число.

Тамада Коля когда говорил, смотрел на меня.

– Вы что, знакомы? – поинтересовалась жена.

Я отрекся. И потянулся за осетриной. За огурцами. И за хлебом.

– Новобрачные у нас яркие, ни на кого не похожие! – кричал Коля в микрофон.

Я подумал, мог ли он быть настолько в курсе, и решил, что нет. Я бы на месте жениха даже друзьям такие вещи бы не рассказывал, не то что тамаде.

– Гости оригинальные, неповторимые! – настаивал Коля. – Поэтому и свадьба у нас тоже неповторимая! А конкурсы оригинальные. Но прежде всего давайте поздравим новобрачных.

Все уставились на молодоженов. Встал ее папа, встал его папа, Коля поместился между ними.

– Я когда узнал, что Настя выходит замуж, растерялся, – сказал ее папа. – Жениха-то мы еще не видели. Я ей говорю: познакомь! Дай хоть одним глазком посмотрю.

Я посмотрел через стол на еще одного друга. Потом мы оба посмотрели на жениха. В наших глазах читался один и тот же вопрос: неужели это наследственное? Такое родовое проклятье.

Его папа крикнул: «Горько!», ее папа подхватил. Я смотрел, как они целуются, и думал: «Хоть бы спасибо сказали кузнецу своего счастья».

– А теперь, – крикнул Коля, – то, без чего не обходится ни одна свадьба!

Я задумался, ища ответ и не находя его.

– Похищение! – сообщил тамада залу.

Невеста сделала жест: мол, увольте. Коля на него среагировал мигом.

– Как я уже сказал, у нас оригинальная свадьба! На всех свадьбах похищают невест, а у нас похищают жениха! И сделает это его ближайший друг.

Я показал сначала кулак, а потом – на Алексея. Коля подбежал, заставил его встать.

– Прячьте друга в ресторане, а невеста с подружками будет искать и предлагать выкуп.

– Что за идиотизм, – сказала жена.

Я был с ней согласен. Но жених с Алексеем вели себя как загипнотизированные. Встали и пошли. С сожалением.

Минут через десять жена мне сказала, перекрикивая музыкантов:

– Может, ты за ними сходишь?

Горячее еще не принесли. Я встал и пошел.

Народ уже танцевал. Невеста сидела во главе стола одна. «Ну и свадьба, – думал я. – Такая же стремительная, как и все их знакомство. Такими темпами она через месяц родит».

Жених сидел на пуфике, а еще один друг рядом с раковиной. В мужском туалете.

– Фигасики, – удивился я, увидев бутылку виски и два стакана. – Вот это похищение.

– Будешь? – спросил жених. И достал откуда-то сбоку третий стакан, не дожидаясь ответа.

– Я смотрю, в вашей семье страсть к стеклянным предметам, – оценил я, присаживаясь с другой стороны раковины. – Ну, за тебя, друг! Не раскисай.

Мы чокнулись. Выпили. Алексей сразу же налил.

– Ты куда погнал? – спросил я.

– Посмотри, – он показал на жениха. – Не видишь, как его колбасит?

Тот и правда был не по-хорошему задумчив.

– Что случилось? – не понял я. – Сомнения? Так отбрось – в самый счастливый день твоей жизни.

– Я вчера долго не мог заснуть, – поделился он. – Мучился. Она мне всё о себе рассказала, а я нет. Не могу.

– И не надо, – сказал я, наблюдая, как Алексей допил виски в одиночку и налил себе заново.

Он выпил и успокоился первым. Вскочил на ноги.

– Ты куда?! – спросили мы громко.

– Пойду скажу невесте, что ты расчувствовался и уже идешь, – сказал он.

– Ну иди, – сказали мы одновременно.

– А что, есть что скрывать? – спросил я, когда он ушел.

– Перед Катей неудобно, – загрустил Максим.

Я удивился. Катя его бросила полгода назад. Сама. После пяти лет.

– Она надеялась замуж за меня выйти, – сказал друг. – Пять лет ждала. А тут пара месяцев – и в ЗАГС.

– Слушай, – лечил его я. – Ты ведь ее не обманывал? Не обещал жениться, а потом бросил? Нет. Сними камень с души. И, вообще, пошли назад. Считай, что я тебя выкупил. – Вынул из кармана конверт, приготовленный в качестве подарка, и отдал ему.


Невеста была весела. Несмотря на временное безмужество. Сидела одна, улыбалась. И тут к ней подсел Алексей.

– Твой скоро будет, – пообещал он. – Привел себя в порядок. Расплакался в туалете.

Невеста заволновалась.

– Почему?

– От счастья, – сказал Алексей. – Не каждый день такое… Такая.

Он смотрел на нее пристально, прожигая взглядом. Всматривался то в один, то в другой глаз и все не мог угадать.

– Каково это? – спросил он. – Скажи!

Она не поняла, улыбнулась.

– Что это?

– Да прекрати, Настя, – сказал он по-свойски. – Я всё знаю.

– Что знаешь? – недоумевала она.

– Он нам всё рассказал.

– Да что всё?

Он захохотал, не столько от веселья – от напряжения.

– Не хочешь – не говори.

– Я не понимаю, – сказала она искренне.

– Ты его цени, – попросил Алексей. – Не каждый бы в такой ситуации женился.

– Я ценю. А в какой ситуации-то?

Он пододвинулся поближе.

– Только один вопрос. Мучаюсь, реально. Ты его на ночь снимаешь? И если да – в стакан кладешь или просто на тумбочку?

– Что кладу? – спросила невеста, разглядывая его как безумца.

– Глаз.

Она гневно свела брови. И ему показалось, что она сейчас возьмет и вынет глаз, прямо при всех. Алексей сбежал за наш стол, прячась от возможного скандала. Молодожены танцевали в центре зала. Только одна пара – все остальные сидели за столами.

– Кремень-девка, – сказал Алексей. – Этим и взяла.

– Ты о чем? – поинтересовался я.

– Не колется. Спрашивал, а она делает вид, что не понимает.

– Что спрашивал? – уточнил я, начиная догадываться.

– Снимает она на ночь глаз или нет.

– Что ты за урод! – с отвращением произнес я. – Обещал же!

Танец кончился.

– Я хочу сказать тост, – обрадовался Алексей. – Прямо сейчас. – И поднялся, пошел к тамаде. Отобрал у него микрофон.

– Ты куда? – спросила жена, видя, как я встаю.

– Мой друг – настоящий мужчина! – начал Алексей. – Не каждый поступил бы так как он. Все-таки стеклянный! Глаз!

Зал молчал. Ошарашенно.

Я вырвал у него микрофон. Точнее – почти вырвал. Притянул к себе вместе с его руками.

– Мой друг, – хрипел я, стараясь обнимать друга так, чтобы он не мог шевелить руками, – всё всегда путает. Не стеклянный, а хрустальный!

Зал по-прежнему смотрел на нас молча. А мне слышалось: «Идиоты».

– Дом хрустальный! – крикнул я. – Песня Владимира Семеновича Высоцкого! Исполняют самые близкие друзья жениха. Посвящается невесте!

Клавишник взял первый аккорд.

– Дай струну! – зашипел я гитаристу. И горячо шепнул Алексею: – Давай пой. Пой, придурок!

Клавишник играл громко. Это и вытащило песню. Хлопали нам долго. А тамада Коля смотрел на меня дикими глазами.

– Извини, – сказал я ему, проходя мимо. – Не удержался.

Жених пришел к нам, сел посередине:

– Ну, вы дали, отцы. Не ожидал.

– Я сам не ожидал, – объяснил я. – Надо же было свадьбу спасать.

Он насторожился.

– В смысле?

– В прямом, – сказал я. – Этот чуть не спалился. Слышал? Хотел сказать, что у Насти один глаз – стеклянный.

Друг посмотрел на меня. Долго-долго не отводил взгляда.

– Ну, ты даешь, – произнес он. – Я же тогда пошутил.

Как же я их ненавидел. Обоих. Лучшие друзья, называются.

– Ты что, обиделся? – спросил он взволнованно.

– Обиделся, – отрезал я.

Жена погладила меня по руке.

– Я тобой горжусь.

– Я тоже, – сказал Максим.

– Ладно, – буркнул я. – Прощаю.

Сломанный зуб

Сергей чистил зубы. Электрической щеткой. И все никак не мог достать застрявший кусочек еды из одной расщелинки. Измучился, плюнул и взял обычную. То ли надавил неудачно, то ли что-то еще пошло не так, но зуб треснулся и откололся.

– Черт, – сказал он раздраженно своему отражению. – Черт, черт, черт!

Рядом с домой была городская стоматология. Туда, храня в памяти ужасы из детства, он идти не решился. Забил на работу, сел в машину и поехал в модную клинику.

За стойкой администратора стояла клетка с канарейкой. Выглядывал кассовый аппарат, предупреждая – всё будет комфортно, но не дешево, готовься.

– Вы к нам записаны? – спросило его юное создание за стойкой.

– Нет.

Ему повезло, как обычно. У врача высшей категории было окно в расписании, прямо сейчас. Он даже не успел сесть в кресло у столика со старыми журналами, как навстречу ему вышла медсестра и позвала в кабинет.

На синем линолеуме лежало огромное солнечное пятно. Он наступил на него, перешагнув за порог, и зажмурился от яркого света, лившегося на него из окна. И услышав голос, решил влюбиться в него сразу – так много было в нем меда и скрытого веселья.

– Да открывайте же глаза, лечить зубы совсем не страшно.

– Доброе утро, – сказал он в ответ. Разлепил ресницы и увидел ее.

Сел в кресло.

– Зуб откололся, – пояснил он. – Ни с того ни с сего. При чистке.

– Давайте посмотрим, – предложила она.

Кресло легло в горизонталь. Он смотрел на нее через темные очки и не думал ни о чем. Просто смотрел. А когда она касалась его рукой, медленно закрывал глаза, чтобы потом открыть их и снова смотреть.

– Отличные зубы, – услышал он ее голос. – Просто несчастный случай, так бывает. Я вам сейчас наращу отколотый кусочек, зуб будет как новый.

Жужжала машина, играло радио. Она о чем-то переговаривалась с медсестрой, односложными словами. Один медицинский термин, другой.

– Ну вот и всё.

Он встал, аккуратно потрогал языком зуб. Посмотрел на бейджик на ее халате и сказал:

– Спасибо, Елена Сергеевна.

Она посмотрела на него, улыбнулась.

– На здоровье.

Ей было лет сорок, как и ему.

– Ну, я пошел? – спросил он.

Сергей расплачивался и не слышал, как медсестра сказала ей, снявшей перчатки и усевшейся перед компьютером:

– Что, влюбилась?

Сергей сидел в машине перед входом в клинику. На соседнем сиденье лежал букет белых крошечных розочек. Было десять вечера, в окнах клиники гас свет. Хлопала дверь, выходили люди, а ее все не было. Потом всё замерло.

Он вышел на улицу, подошел к двери, подергал ее. Дверь была заперта.

«Смена, – сказал он себе. – Врачи работают сменами, по полдня».

Приехал домой, зашел на сайт клиники и увидел, что она завтра тоже работает с утра. Позвонил начальнику и отпросился с работы на один день. Потом позвонил в клинику.

– Доброе утро, – сказал он, ловя себя на том, что волнуется. – Елена Сергеевна как сегодня работает?

– До двух, – произнесли в телефонную трубку. – Но у нее всё занято. Записать вас на другой день?

– Я подумаю, – отказался он и пошел гладить брюки.

Она была в платье. И на каблуках.

Сергей сидел и любовался. И увидел, что она остановилась у маленькой машины, открыла дверцу. Выскочил, схватив букет и побежал.

Она увидела его, когда пристегнула ремень и готовилась тронуться с места. Остановилась, открыла окно.

– Вообще-то я ждал вас вчера, – сказал он. – Кто же мог подумать, что вы работаете только до обеда. – Обошел машину и сел в соседнее кресло.

Она нюхала цветы и ничего не говорила.

– Поехали обедать, – предложил он. – Тут рядом делают чудесную пиццу. Прямо, а вот на том светофоре направо.

Она посмотрела на него и сказала весело:

– Пристегнитесь.

Он смотрел на ее ноги. И на руки, лежавшие на руле. Кольца на правом безымянном пальце не было.

– А потом он ушел в армию, – сказала она. – И перестал писать.

Они сидели у нее на кухне. Пили холодное шампанское. Сергей периодически вспоминал о машине, которую забыл закрыть, и удивлялся, что его это совершенно не волнует.

– Потом вернулся. Женился на другой. Я уехала в Москву, повышать квалификацию. Приехал одноклассник, сказал, что не может без меня жить. Поженились. Купили квартиру. Родился сын.

Квартира была большая, четырехкомнатная. Мужем в ней не пахло. В ванной на полочках была только женская косметика. Но зубных щеток в стаканчике было две.

– Потом оказалось, что у мужа в роду часто были люди с умственными отклонениями. С задержкой развития. Он знал и не сказал.

Она допила шампанское. Подвинула к нему бокал.

– Налей еще.

Было совсем темно за окном, второй час ночи.

Он налил ей, налил себе.

– Нарезать сыр? – спросила она.

Сергей кивнул. Посмотрел, как она встала у холодильника, и пошел к ней.

Она повернулась и уткнулась в его грудь. Замерла. Он обнял, прижал – так, что почувствовать всё ее тело. Грудь, живот, ноги.

– Я никогда не целовалась с сыром в руке, – сказала она.

Он взял ее на руки и понес в спальню, задержавшись на секунду у стола, чтобы она могла положить сыр.


Сын был странный. Постоянно улыбался. И был совсем не похож на нее. Родители жили в соседнем доме. Перебрались, чтобы быть с ней рядом, когда она развелась. Он часто ночевал у них. А на выходные его забирал бывший муж. Когда они встретились первый раз – Сергей и бывший, оба вели себя предельно вежливо, невыносимо вежливо. И это почему-то постоянно вспоминалось, когда он видел ее ребенка.

Была зима. В квартире было прохладно, по утрам не хотелось вылезать из-под одеяла. Она отвозила ребенка в спецшколу и если потом сразу ехала на работу, он около часа был дома один. Чувствовал себя некомфортно и всё никак не мог объяснить себе – почему.

Она ничего не просила. Но ощущалось, как ей хочется еще одного ребенка. Нормального здорового ребенка.

– Мне уже сорок три, – сказала она как-то. – Я иногда схожу с ума, когда думаю, что год-другой – и всё, будет поздно.

Сергей сидел и думал: сказать ей или нет. И всё никак не мог.

Однажды ночью, когда она лежала на нем, а он водил пальцами по ее пояснице, отдышавшись, она сказала:

– Я после каждого раза надеюсь, что смогу забеременеть. И каждый месяц такое разочарование испытываю. Я тебе не подхожу. Тебе нужна другая, молодая, которая сможет тебе родить.

Он вздохнул раз, другой. Понял, что она плачет, и решился.

– Дело не в тебе, – сказал он. – А во мне. Не фертилен.

Она замерла, перестав плакать. Поднялась на локтях – так, что он почувствовал, как его коснулась ее грудь. Уткнулась лбом в его живот и заплакала снова.

Так и лежали до утра – без слов и без сна.


В ней что-то изменилось. Появилась раздражительность. Или нет, не раздражительность, а отстраненность. Внешне всё было вроде бы по-прежнему, но чувствовалось, что это уже не так, иначе.

Сын стал чаще бывать дома. Однажды ночью он открыл глаза и увидел, что мальчик стоит и смотрит на них, прислонившись к косяку. Поймал его взгляд, ухмыльнулся и ушел.

«Наверное, пора», – сказал он себе. Повторил еще и еще. И удивился, что это не вызвало никакой дрожи внутри.

Она увезла сына в школу. Он делал вид, что спит, пока не услышал, как хлопнула дверь. Встал, пошел в ванную. Потом на кухню. Чая в чайнике не было. Первый раз за всё время, что они были вместе.

Сергей заварил себе растворимый кофе. Пошел в комнату, открыл секретер и сел за стол вместе с ее фотоальбомом. Он знал, что фотографии лежат там, но никогда их не смотрел.

Переворачивал страницы, пока не дошел до последнего разворота. Там было фото видного парня в форме десантника. Свадебное фото с бывшим мужем. И их фотография из ресторана. Правый нижний кармашек альбома был пуст.

Он вытащил снимок со своим изображением. Подумал немного и пошел на кухню. Поискал спички, не нашел и зажег плиту. Протянул фотографию к синему язычку и держал ее сколько возможно над мойкой. Потом пустил воду и смыл пепел.

Взял лист бумаги и задумался. Допил кофе и только тогда взял ручку. Написал: «Спасибо тебе» – и пошел собирать вещи.

На улице было холодно. Он любил это ощущение мороза, когда не надо было спешить и можно было просто постоять на снегу и думать непонятно о чем. Сел в машину, завел мотор. Подумал: «Может, вернуться?» Медленно нажал на педаль газа. Потом на тормоз. И снова на газ.

Вспомнил, как они целовались, как пили шампанское. Как он чувствовал под собой ее большое красивое тело.

– Жаль, что я не встретил тебя лет в двадцать, – сказал он вслух.

Ехал домой и думал, какими счастливыми были эти полгода.

Оргия сатанистов в Хабаровске

– Как у тебя с сексом? – спросил Димка, и я чуть не подавился мороженым.

Мне было девятнадцать, как и ему. Мы были студентами, и живи мы в общаге, возможно, этот вопрос такую реакцию бы не вызвал. Но мы жили дома. И с сексом было, прямо скажем, не густо. Про себя умолчу, а у друга даже не было девушки. Никогда.

Я подумал, как лучше ответить. Думал-думал и не придумал. Поэтому сказал как есть:

– Да как-то не очень.

Друг откусил мороженое и заявил:

– Так и молодость зря пройдет.

Я его поправил:

– Юность. Молодость – дело длинное. Лет до тридцати. Наверное.

– Представляешь, если мы никого до тридцати не встретим? – спросил он дурашливо.

– Ты как хочешь, – сказал я, – а я встречу. Непременно. Да и вообще…

– Что вообще?

– У меня большие планы на жизнь, – объяснил я.

– Сексуальные?

Я вспомнил последний номер «Спид-Инфо», голую богиню с полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом на первой полосе, свои переживания по этому поводу и вздохнул:

– Хотелось бы.

Димка доел мороженое, сгрыз остаток вафельного стаканчика и сказал:

– Тогда завтра поехали со мной.

Я растерялся. Как на выпускном, когда меня неожиданно пригласила на танец барышня из параллельного класса, которой я за все десять лет школы слова не сказал. Выпустил воздух из легких вместо слов, потому что язык замерз – не то от мороженого, не то от возникшей неопределенной перспективы. А когда обрел способность говорить, просипел:

– Куда?

– На «Горбушку», – пояснил друг.

– Зачем? – уточнил я, не понимая.

– За порнушкой.

И эта рифма настолько ему понравилась, что он начал ее распевать – подбирая, на какую мелодию лучше ложатся слова.


На «Горбушке» было подозрительно пустынно. Но не от моросившего дождика, а по какой-то иной причине. Мы стояли и озирались по сторонам, точно провинциалы, первый раз попавшие в Москву.

– Пойдем у мужиков спросим, – предложил я, подумав.

Под деревьями стояли человек пять. Все в кожаных куртках, все большого роста. Почему-то вспомнилось слово «прожжённый».

– Извините, пожалуйста, – сказал друг. – Что происходит? Мы приехали, а никого нет.

– Облава, – сказал один и вышвырнул окурок с раздражением. – Пропал день.

Мы посмотрели в направлении его взгляда и увидели синий милицейский «газик».

– Блин, – сказал Димка обреченно. – Блин, блин, блин.

– Вам чего надо-то? – спросил его другой.

– За порнушкой приехали, – пояснил Димка с некоторым вызовом в голосе.

– Пошли, – позвал третий.

Он повел нас к припаркованной неподалеку «девятке». Открыл заднюю дверцу, достал пакет. Вынул из него две кассеты.

– Это «Черная жемчужина», – и показал первую. – С негритянками.

Мы взяли кассету, повертели ее в руках. На обложке было только название и черное женское лицо. Красивое такое лицо. Другие фотографии отсутствовали.

– Чтобы менты не повязали, если найдут, – шепнул он и протянул вторую. – А это квартирник. Домашняя съемка, всё натурально. Полный беспредел. Каждая по двадцать пять.

Я посмотрел на друга. Он о чем-то думал. Сосредоточенно.

– Две за сорок пять, – сказал он.

– Пятьдесят, – отказал продавец. – Не подаю.

Забрал зеленый полтинник. Посмотрел его на свет. Ленин глядел на нас с купюры в профиль. С суровой укоризной. Словно отвернув лицо от всего этого.

Мы спрятали кассеты под куртки, прошли с невозмутимым видом мимо милицейского патруля и нырнули в метро. Через час зашли к Димке в квартиру. Мама была на работе, отец жил отдельно.

– С какой начнем? – спросил друг.

Мое воображение будоражил неведомый квартирник. Но я постеснялся и сказал:

– С негритянок.

Он включил видеомагнитофон, телевизор. Вставил кассету.

Мы замерли и сосредоточились. Минут через пятнадцать я посмотрел на него и сказал:

– Фигня какая-то…

Фильм был как фильм, без намека на порнушку и с неплохой сюжетной линией.

Димка взял пульт, поставил на перемотку. Минут через двадцать героиня начала раздеваться. Друг включил воспроизведение, мы оживились.

Камера показала крупно красивое женское лицо. А затем мужчину, вошедшего в квартиру.

– Начинается! – сказал Димка и весело ткнул меня локтем в бок.

И тут же девушка сбежала от нас. В ванную. Чтобы выйти оттуда через минуту, уже в халате.

– Вот тварь, – обиделся друг. – Вспомнил. Я это кино видел. По телеку месяц назад шло. Впарил нам мелодраму.

Он встал, вынул кассету.

– Может, с другой повезет, – ободрил его я. – Ставь.

На экране была рябь. Похоже, тут нас не обманули, съемка точно была домашней. Появилось изображение. Финская стенка, как в большой комнате Димкиной квартиры. Диван и два кресла. Ковер, висящий на стене. Я захохотал:

– Это не у тебя снимали?

В кадр вошла толстая дама. Лет пятидесяти. В банном халате и почему-то соломенной шляпке. С оживленным лицом. Вслед за ней вбежал веселый карликовый пудель абрикосового цвета.

Дама упала в кресло, кресло застонало. Мне стало еще смешнее.

Она скинула халат, показав свои прелести, выпиравшие пока из слишком маленького белья.

– Однако, – сказал друг с интересом.

Дама стала оживленно тереть тело, не сняв лифчик с трусами. Делала она это с такой скоростью, что казалось – она хочет добыть огонь, не иначе.

– Люцифер! – застонала в полный голос эта спелая вишенка. – Я призываю тебя! Приди, Люцифер!

Пудель подбежал, встал на задние лапы, прижался к ее ноге и заработал телом со скоростью швейной машинки. Дама его отталкивала, у нее не получалось.

Я подумал, что пудель здесь не случайно. Что сценарист был начитанный. Хотел еще что-то подумать, но не успел. Что-то хлопнуло, повалил дым. И из-под дивана вылез голый кудрявый юноша. Очень худой и очень застенчивый.

– О!!! – застонала предпенсионная дама в экстазе. – Ты пришел!

Она упала с кресла и поползла к юноше на коленях. Тот стоял в позе стыдливого купальщика и отворачивал лицо от камеры.

Дама оторвала его руки от чресел и застонала еще громче.

– Какой же он у тебя! – закричала она. – О, какой же он огромный!

Он был так себе. Маленький и сморщенный.

– Начинается! – шумела она. – Начинается!

Пудель, бегающий кругам, теперь обнял ногу юноши и завибрировал с прежним усердием. Тот пытался его стряхнуть, дама продолжала извиваться.

Изображение начало гаснуть. Экран стал черным, и на нем загорелась надпись: «Кинокомпания „Интим-ТВ“ представляет фильм года». Опять все почернело, а затем мы увидели новый титр: «Оргия сатанистов в Хабаровске».

Друг встал, вынул кассету, выключил телевизор.

– Пятьдесят рублей, – сказал он. – Козлы.

Стриптиз с «Иванушками»

У Сережи была мечта. Прекрасная и невинная.

Я мечтал о домике на море, яхте и легкости бытия. Другой наш друг – выиграть в лотерею миллион долларов. Еще один – вести политическую программу на телевидении. Он был пожарным, и ему безумно нравилась Татьяна Миткова. Никакой иной возможности покорить ее он не видел.

А Сережа хотел уметь играть на рояле. Но так, чтобы не учиться, а сразу уметь – в один миг. И чтобы никто об это не знал, до поры до времени.

– Почему на рояле-то? – спросил я однажды.

Он стал одухотворенным, представляя. Ответил:

– Вот смотри, будет какой-то вечер. Много народа. Все расфуфыренные.

– Новогодний корпоратив? – уточнил я.

– Например. Разные артисты. Меладзе там, Лепс. Валерия. Они поют, но не со сцены, а ходят по залу, между столиками. Приглашают кого-то потанцевать с собой. Или подпеть в микрофон.

– Ты «Голубых огоньков» пересмотрел, – сказал цинично Никита. – И подсознательно эту картинку транслируешь. Себе в мозг, а теперь еще и нас зомбировать пробуешь.

– Ну и что? – спросил Сережа с вызовом. – Хоть «Голубой огонек», хоть не голубой. Главное что? Атмосфера праздника.

– Так. – Никита наклонился к нему. – И что дальше? Встал ты из-за стола, подпел Валерии. Она, даже может, ручку обнаженную тебе на плечо положила и такт по спине отбивает: раз-два-три. А Пригожин за столиком улыбается, но на всякий случай ножик поближе к себе подвинул. Потом песня кончилась, она ушла. Оставив тебе самое светлое воспоминание твоей жизни. Чтобы было что на смертном одре вспомнить.

Сережа посмотрел на него. Снисходительно.

– Я понял. Ты идеальный средний человек. У тебя всё – исключительно по стандартам общества. Жена, работа, дача, отпуск в Турции, рыбалка, футбол. Кроссворды, блин!

– А у тебя? – спросил я.

– А у меня чистая страница вместо всего этого, – объяснил он. – Чистая. Не страница из учебника по жизни для средней школы, как у него. А такая, где пиши что хочешь.

– Скорее, что сможешь, – заметил я, стараясь произнести это по возможности деликатнее.

– Прав! – согласился Сережа. – Абсолютно. Поэтому и хочу сделать все, что от меня зависит. Чтобы не как у всех было, а только как у меня.

– Но вот ты найдешь момент, – сказал Никита. – Сядешь за рояль на празднике. Будешь плохо играть – заметят. Хорошо – никто не заметит. В чем мотив?

Глаза у него были светлые-светлые. И смотрели они на нас чуть ли не с мольбой о помощи.

– Мне Вика нравится, – признался Сережа. – Я когда ее вижу, холодею.

– Почему? – спросил я.

Он задумался.

– Она красивая. Умная. – Подумал еще и подытожил: – Она аристократка.

– Аристократка, – произнес Никита это слово так, словно пробовал его на вкус. – Она аристократка, а ты нет.

– А я нет, – согласился он.

– Кем она у вас работает? – спросил я.

– Помощница руководителя.

– Личная секретарша?

– Ну да.

Я подумал с минуту. Спросил:

– А шефа ты боишься?

– В смысле?

– В прямом. Тебе страшно, что он на тебя накричит или уволит?

– Нет, – пожал он плечами.

– У нее какая машина? – поинтересовался я.

– «Вольво», маленькая такая, двухдверная.

– А сумка?

– Что сумка? – удивился Сережа.

– Какая сумка? «Луи Виттон»?

– Не знаю, – сказал он. – Какая разница?

– Не скажи, – усмехнулся я. – Вырастешь – поймешь.

– Очки носит? – спросил Никита. – А волосы в пучок укладывает? И колготки со стрелками, а юбка чуть выше колен и такая… Плотно обхватывающая ноги?

– Да пошел ты! – обиделся Сережа. – Что ты ко мне со своими порнофантазиями лезешь! Она хорошая утонченная девушка. С тремя языками. Очки носит. И юбка чуть выше колен. Но в ней блядства ни на грамм.

– Блядства ни на грамм, – повторил Никита, смакуя это определение, как хороший дижестив.

– Так ты на рояле хочешь для нее сыграть? – уточнил я. – Или для аудитории? Чтобы не только она, но и все тобой восторгались – и она этот восторг почувствовала?

– Тонко, – восхитился Никита.

Сережа напряженно думал.

– Наверное, для нее, – сказал он медленно. – Она такая… Мне кажется, ей все равно – восторгаются другие кем-то или нет. Главное – что она чувствует.

– На тебя как она реагирует? – спросил я.

– Да никак. Здоровается.

– Ты с ней шутил? Пытался?

– Пытался.

– А она?

– Улыбается. Вежливо.

– И всё?

– И всё.

– Поужинать после работы приглашал?

Сережа вспылил. Завелся.

– Да как я ее приглашу, если она на каждое мое слово – улыбается, и все?

– Брат, – сказал я. – А вот если честно: тебе она нравится или то, что она недотрога такая? Что ты постоянно краснеющим мальчишкой себя чувствуешь?

– Да какая разница, – обреченно произнес он. – Нравится, и всё. Девушка-магнит.


Мы шли на футбол. На сборную. Я заехал за Сережей. Подождал. Написал эсэмэску, позвонил. Погудел. Начиная злиться, вышел из машины, подошел к подъезду. Позвонил в домофон.

– Зайди, – сказал он в динамик. – Пожалуйста.

В коридоре валялась пустая коробка.

– Помоги, – попросил друг. – Возьми с другого края.

Я поднял что-то умеренно тяжелое и плоское. Помог ему аккуратно поставить предмет в коробку.

– Электрическое пианино, – сказал Сережа. – Отдаю в детский дом. Через минуту за ним приедут.

Я вздохнул, соболезнуя.

– Не пошло?

– Не пошло, – признался он. – Честно, пытался. Наверное, не мое.

– Конец мечте? – спросил я.

Сережа улыбнулся, только уголком рта.

В среду вечером мы сидели в баре. Обсуждали, где будем встречать Новый год.

– Может, опять на лыжах поедем кататься? – спросил, размышляя, Никита. – Или в Таиланд?

– Я в Таиланд не поеду, – сказал я. – Жена не хочет. Да и я не рвусь.

– Там океан, – вздохнул Никита. – Теплый, красивый.

– А в Австрии снег, – парировал я. – Вино по шесть евро за бутылку. Улитки в чесночном масле. СПА. Альпы кругом.

– Ты же не катаешься, – сказал он.

– Не катаюсь, – согласился я. – И что?

– Ты чего молчишь? – спросил Сережу Никита, не желая спорить со мной.

– У нас корпоратив в пятницу, – сказал он.

– Так… – одновременно и одобрительно отметили мы.

– Я ее украду, – пообещал Сережа.

Я хлопнул в ладоши два раза.

– Браво!

– А как? – заинтересованно спросил Никита.

Сережа пожал плечами. Плеснул на нас синевой своих глаз и сказал:

– Пока не знаю.


Девушки на входе были в таких платьях, что я едва не покраснел.

– Вот этих точно можно украсть, – предложил Никита.

Девушки улыбались. Мне, ему, всем. Соблазняли подносами с шампанским.

– Знаешь, что самое приятное? – пояснил он. – Никакой мучительной романтики. «Поехали? Поехали!» И ведь денег не выпрашивают утром. Но просят сумочку подарить.

– Странная модель, – удивился я. – Денег не возьмут, но деньги на сумочку возьмут. А в чем разница?

– Разница существенная, – возразил Никита. – Так она себя продажной женщиной не чувствует. Просто был хороший парень, сделал подарок на память.

– Неинтересно, – сказал я. – А как же помучаться?

– Тяжело с вами, – сказал он. – С романтиками.

Сережа увидел нас и подошел.

– Хорошо, что у вас стоячка, – пояснил Никита. – Попасть на чужой фуршет – нет проблем. А если бы все сидели за столиками, пришлось бы напрягаться и изворачиваться.

Зал был огромный. В центре сцена, по радиусу столики и столы.

– Неплохо девелоперы зарабатывают, – сказал я. – Шампанское правильное, недешевое. – И взял у нимф еще один бокал.

– Ну, за нас, – сказал Сережа.

Мы заметили, что он без нас за нас с кем-то уже выпивал.

– Готов? – спросил я.

– Готов.

– Нам что делать? – спросил Никита.

– Пока ничего. Ждать.

Мы остались рядом с нимфами, он нырнул в толпу и вынырнул уже ближе к сцене. Там уже стоял ведущий. С телеканала ТВЦ, кажется. И рядом ведущая. Наверняка, ведущая где-то в телеке прогноз погоды.

– Ты его видишь? – спросил Никита.

Я не видел. И два пустых бокала, при всём сходстве с окулярами на бинокль всё же не тянули.

Прошел час. Друга не было. И Валерии с Лепсом тоже не было.

– Сэкономили, – сказал Никита скептически. – Всё на шампанское ушло.

– Вот эту песню я знаю, – вставил я. – «Иванушек» привезли.

– Билетик в кино, – подпел Никита. – Вот такое кино!

Я посмотрел на него с удивлением. Потом посмотрел на сцену и удивился еще больше.

– Почему их четверо? – спросил я, не понимая. – Четверо – это же «Биттлз».

– «Биттлз»? – переспросил Никита и тоже посмотрел на сцену. Потом на меня.

А я на него.

– Во дает! – сказали мы восторженно.

Сережа был без микрофона, поэтому было не слышно, что он поет. Он пел и танцевал. И неотрывно смотрел на девушку. В очках. Высокую. Хорошенькую.

– А ты говоришь – Валерия, – сказал я. – Вот это кино.

Сережа вышел к самому краю сцены. «Иванушки» остались позади, как бэк-вокал. Им было смешно. Всем было смешно. Кроме нас, друга на сцене и девушки в очках.

Он снял пиджак. Потом рубашку.

– Слушай, – сказал в восхищении Никита. – Ты знал, что он умеет стриптиз танцевать? Я нет.

Сережа снял ремень. Выделывая с ним что-то невероятное. Повернулся к девушке спиной и, извиваясь, снял джинсы.

– Стринги!!! – крикнул Никита на пике восторга. – Он готовился!

Сережа спрыгнул в зал. Пританцовывая, подошел к девушке. И тут музыка оборвалась. Зал заревел и зааплодировал. Новый аккорд. Другой.

– Это «Колечко»! – крикнул мне Никита. – Медляк!

Сережа стоял, почти голый. Смотрел на девушку. Она на него.

– Пригласи её, – сказал я, зная, что он не услышит. – Пригласи, дурень!

– Прямо так, в трусах? – спросил Никита.

– Да хоть без трусов.

Сережа стоял и всё смотрел. Потом опустил голову и пошел за одеждой.

– Ну почему? – спросил Никита. – Почему?


Мы сидели на лестнице черного хода. Я забрал поднос с шампанским, еще один друг бутерброды с колбасой.

– Я не мог, – сказал Сережа. – Когда песня кончилась, я себя клоуном почувствовал. Она с клоуном танцевать не пошла бы…

– Ты идиот! – перебил его Никита возбужденно. – Ты весь зал порвал, мог любую снять.

Я взял бокал, протянул Сереже. Взял новый себе.

– За мечту, – сказал я. – Это было круче, чем рояль.

– На рояле многие могут, – согласился Никита и схватил бутерброд. – А тут приват-танец, с «Иванушками» на подпевках. Это круто.

Он не шутил.

– Сейчас умоешься, выдохнешь, – сказал я. – И пригласишь её на танец.

– А если не пойдет?.. – спросил Сережа с появившейся надеждой в голосе.

– Ты не вздумай спрашивать, – перебил его я. – Просто бери за руку и веди танцевать.

– Думаешь, не откажется? – заволновался он.

– Пойдет! – сказал Никита. – Мы же видели, как она на тебя смотрела.

То Череповец, то Вологда

– Я во сне сегодня летал, – сказал Антон.

Я и сам когда-то летал. Причем сравнительно недавно, лет в тридцать пять. Вроде бы забыл, но услышал и вспомнил.

– Я читал, что это связано с какими-то эротическими переживаниями, но, по-моему, это полная ерунда, – отреагировал я. – У меня это был просто сон. В стабильной жизненной ситуации. Помню, что во сне боялся, что меня увидят, и поэтому делал вид, что просто лазаю по деревьям и прыгаю с одного на другое. А когда до облаков, набирая скорость, поднимался, было страшно от непонимания, как приземляться.

– А у меня не так, – сказал он мечтательно. – Мне приснилось, что я лечу и пою. Так красиво пою, словно у меня голос как у Элтона Джона. Только песня без слов, одни ноты.

– Ты и на английском мог бы спеть, – похвалил его я. – С твоим английским-то.

Мы сидели на кухне. Первый этаж, от разросшихся деревьев было темно.

– Вырубить не хотел?

– Что ты, – сказал Антон. – Наоборот, ощущение, что я в саду.

Квартира была в дорогом новом доме. Купленная по безумной ипотеке. Он платил по ней в месяц больше, чем я зарабатывал за два. И еще успевал покупать жене драгоценности – тоже в кредит. Новую машину – на другой кредит. Дом в Греции – тоже в долг. Я смотрел на это со стороны и не понимал, как он может летать в сне. Мне бы на его месте снились кошмары.

Пришла его жена. Вместе с ней прибежали бесшумная кошка-сфинкс и цокающая собака-пекинес. На кошке был какой-то авторский ошейник. Мне назвали фамилию дизайнера, но я ее сразу же забыл. У собаки была такая прическа, словно волосы уложили с помощью геля.

– Всё хорошо, мальчики? – спросила она. Взяла миску с черешней и ушла в гостиную. Не дожидаясь ответа.

Впрочем, мы отвечать и не собирались.

– Я когда к вам приезжаю, точно Вудхауса перечитываю, – сказал я. – Берти Вустер в гостях у школьного друга.

Я думал, Антон улыбнется. Увидел, что нет, – и постарался свернуть в разговоре на другую дорожку.

– Ты ведь хотел именно такую жизнь? – поинтересовался я. – Квартира в элитном доме. Зарубежная недвижимость. Уроки по вождению яхты. Приемы. Высший свет. Сливки общества. Бабочку, поди, завязывать научился. Чего грустить тогда?

– Знаешь, о чем я постоянно думаю? – спросил он.

Его жена снова зашла на кухню. Опять с кошкой и собачкой.

– Пожрать, наверное, хотят, – предположил я, разглядывая их. – Всё на холодильник косятся.

– Они не жрут, а кушают, – сообщила она чуть холоднее, чем можно было бы.

– А в чем разница? – спросил я как можно вежливее.

Она провела по мне невозмутимым взглядом и ушла. С тарелкой домашних конфет.

– Только одного не понимаю, – сказал я. – Почему у вас нет прислуги? Униформа бы так элегантно смотрелась на фоне этих обоев. Чтобы у горничной было темно-синее платье с белым фартучком. Или коричневое, как у советских школьниц. А лакей гулял бы с домашними питомцами.

Я шутил, пусть и зло. А Антон даже не улыбнулся. Смотрел на меня своими синими глазами, не отражавшими ничего, кроме какого-то невысказанного вопроса. Только вопроса не ко мне, а к себе.

– Вологда, – сказал он и односложно выругался. – Был бы Лондон, я бы всё понимал.

Жена была из Вологды. Десять лет назад приехала в Москву поступать на юридический. Мы бежали с ним на трамвай, влетели в закрывающиеся двери, и он сшиб ее, но успел подхватить, прежде чем она упала на пол. Они замерли, уставившись в глаза друг другу – точно фигуристы после проката. Я смотрел на них, понимая, что это начало чего-то очень серьезного. И завидовал ему, потому что друг держал в своих руках очень красивую девушку.

– Почему ты сразу женился? – спросил он.

Мы всё еще сидели на кухне. С чаем и конфетами.

– Знал, что это мое, – сказал я. – Так зачем время терять?

– Но всё равно, через пять минут после встречи замуж позвать…

– Не ошибся же, – пробормотал я с набитым ртом. – Конфеты сумасшедшие, остановиться не могу.

– Ешь, – сказал он, о чем-то думая. – Значит, можно именно так?

– Как так? – спросил я, не понимая.

– Чтобы увидеть и сразу понять, что это твое. То, что ты искал.

– Ну да, – сказал я. – У меня и с друзьями так же. И квартиру мы именно так купили, не раздумывая.

У него тоже была любовь с первого взгляда. Только он ухаживал за ней почти пять лет. Сначала институт, потом работа – надо было войти в профессию, в коллектив. Как только все наладилось, они все обдумали и решили, что пора жениться.

– И ты не боялся? – спросил он. – Что всё окажется не то и не так.

– Жена боялась, – вспомнил я. – Думала, может, я сумасшедший. Пять минут ее вижу – и замуж зову.

– Ты же ненормальный, – сказал он с каким-то странным надрывом. – Ты понимаешь, что так неправильно?

Я удивился. И заодно хотел его позлить.

– Почему? – спросил я. – А так, как ты, – правильно?

Опять пришла его жена.

– Дорогой, поставь мыться посуду, пожалуйста. – Чмокнула его в щеку и ушла.

– Дорогой, – сказал я. – Она всегда так тебя называет?

– Отстань.

– Ладно, сиди, – снизошел я. – А я отработаю обед.

Встал, открыл дверцу посудомойки и начал засовывать туда чашки-тарелки.

Антон сидел и катал по блюдцу яблоко. Как в сказке.


Лил дождь. Такой, как бывает в Москве один раз за лето. Дворники не справлялись с льющейся по стеклу водой. Машина не ехала, а, скорее плыла. Двухместный «Мини Купер», слишком низкая посадка.

– Представляешь, – замечтался я, – а если вдруг сейчас нас смоет в Москву-реку и мы поплывем неведомо куда?

Настроение у меня было мечтательное, как всегда в дождь.

Антон молчал и вдруг резко ударил по тормозам. Машину повело боком, но он справился и остановил ее у тротуара. Почти параллельно к нему.

– Осторожнее, – возмутился я. – Друга детства везешь все-таки…

И оборвал фразу, увидев, что он смотрит через меня в окно. Странное дело, в ливень переднее стекло было покрыто толстой водяной пленкой, а через боковые можно было спокойно смотреть, не открывая их. Но он открыл, и я сразу же оказался наполовину мокрым.

– С ума сошел, что ли?! – заверещал я и увидел, что он обходит машину и идет к девушке в желтом платье.

Совсем молодой. И совсем мокрой.

Антон что-то сказал ей, она ответила и засмеялась.

Я вылез, вмиг промок и подошел к ним. Хотелось отряхнуться, как собаке, но я сдержался. Сказал:

– Я доеду на троллейбусе.

– Спасибо, – сказал он, даже не глядя на меня.


– Привет, – сказал я, уже зная, что она спросит.

– Привет, – ответила она и замолчала в трубку.

Я тоже молчал. Долго. Лежа на диване молчать удобно.

– Почему он ушел? – наконец спросила она. – Всё же было хорошо. А сейчас он даже на эсэмэски не отвечает.

Я молчал. Что тут скажешь.

– Я спросила его: «У тебя что, другая женщина появилась?» Он сказал, что нет. Что просто устал и не может больше жить так. Я предложила ему пожить отдельно, успокоиться, все обдумать и обсудить через месяц.

Я всё это слышал от него. Слово в слово. И посоветовал тогда: «Не вздумай всю ответственность по кредитам брать только на себя».

Антон посмотрел на меня каким-то чужим взглядом. Ответил:

– Весь последний год я думал только об этом. Как увижу девушку, влюблюсь с первого взгляда и резко изменю жизнь, которую ненавижу.

– Эй, – сказал я ему. – Это ведь моя матрица. Не стоит.

Мы ехали в его «мини». По Москве непонятно куда. Просто ехали, он забрал меня с работы.

– Что нового? – спросил я, когда Крымский мост остался позади и молчание стало невыносимым.

– Даша вчера из окна выпрыгнула, – произнёс он буднично.

– Как? – спросил я ошарашенно.

Антон пожал плечами.

– Встала на подоконник. Кричала, что больше так не может. Что ее бесит, что я спокойно с ней разговариваю. Что не может без антидепрессантов. Я попросил ее подышать глубоко и успокоиться, а она завизжала и прыгнула.

Я молчал, рисуя эту картину.

– И ведь что самое удивительное, – сказал он, перестраиваясь правее. – Ведь знала, что первый этаж. А всё равно пугала.

– Ты не боишься, что она тебя отравит? – спросил я и положил заботливо руку на его ладонь, лежавшую на коробке передач. – Или зарежет.

– Пыталась, – сказал он. – Я ушел к друзьям после очередного скандала. Она знала, где я. Прибежала с ножом в руках, бегала за мной.

– Почему? – спросил я, не понимая.

– Считает, что я оказался не тот. У нее была картинка в голове: однажды, прекрасный принц, раз и навсегда, и только смерть разлучит нас. И вдруг жизнь свернула с начавшего реализовываться сценария. Мечту разрушил. Теперь надо новую придумывать, а сил нет. Она лет пятнадцать эту картину рисовала. Таблетки пила последний год – потому что принца не было. А тут я. И что-то вдруг пошло не так.

– Почему ты это терпишь?

– Не знаю, – сказал Антон. – Идти было некуда, наверное. Но сегодня снял ей квартиру, сказал, что всё – переезжай и вот тебе три месяца, чтобы найти новую жизнь. Уже без меня.


Я ехал в метро и увидел, что она написала мне: «Почему он изменился, скажи?»

«Понимаешь, – ответил я, – это бывает. И то, что он ушел от тебя, может оказаться к лучшему. Ты теперь лучше понимаешь себя. Встретишь мужчину своей мечты и будешь думать об этих днях совершенно иначе, чем сейчас».

Она не ответила. А когда я вышел наружу, позвонил Антон.

– Вообще-то я только собирался ей сказать, что мы расстались, – сказал он. – Узнала от тебя.

– Ты же мне… – начал я. – Наверное, ты должен быть мне благодарен. Избавил от необходимости всё окончательно объяснять.

– Я тебе благодарен, – сказал он.

– А где же ты теперь будешь жить? – спросил я. – Вернешься к жене?

– Знаешь, что самое удивительное?

– Что?

– Она из Череповца. Считай, та же Вологда.

– Сейчас, – сказал я и напряг память. – Сейчас, сейчас.

Вокруг шли люди. «Комсомольская», там всегда народ. Но меня это не смутило.

– Вижу… – пропел я и постепенно добавил голосу громкости: – алые кисти рябин…

И он подхватил. Мы стояли и пели друг другу в телефон.

– Вижу, вижу дом ее номер один.

– Вижу, – я даже закрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало сейчас меня от друга, – вижу сад со скамьей у ворот.

– Город… – он перешел на речитатив. – Где судьба меня ждет…

Мы помолчали.

– Значит, ехать? – спросил он. – В Вологду? И там искать судьбу?

– Почему нет? А вдруг?

И тут меня осенило.

– Только обязательно все первые дома пройди, – попросил я. – На каждой улице.

Дух и девушка

– Ну что вы все такие скучные?!

Она вроде бы сказала это негромко, а прозвучало так, словно она крикнула.

– Мы не скучные, – вяло ответил Сережа.

Он произносил эту фразу всегда. Как только слышал о скуке. И она знала наперед, что он сейчас скажет.

– Мы трезвые.

Ей всегда казалось, что дачная жизнь – это бесконечный восторг и чудо. И если не так, то значит, это только её вина. Что она не способна создать здесь нужную атмосферу. Чтобы был не только полный стол, но и веселье. Хохот над настольной игрой. Споры о литературе и кино. Бабочки в животе от начинающейся влюбленности.

Ей было хорошо за тридцать. Она смотрела в свой возраст как в кривое зеркало в комнате смеха и все не могла поверить, что время так понеслось. Больше тридцати ей никто не давал, да она сама чувствовала себя девчонкой. Но она никогда не была замужем. Больше того, ни одни отношения не подошли даже близко к этой черте. И она не понимала – почему. Точнее, понимала, но не могла понять, почему её любовь ходит где-то далеко. Подруги над ней шутили, особенно за спиной. Предрекая одиночество на пенсии и стаю котиков на этой самой даче. Ей самой уже начинало казаться, что так тому и быть. Поэтому она гнала прочь даже мысль о домашних животных.

– Так давайте еще выпьем! – предложила она чересчур бодро.

Встала на стул, сняла с кухонного шкафа две бутылки красного вина. Итальянское и французское, на выбор.

– Зачем выбирать, – сказала подруга. – Открывай обе.

Её муж взял штопор. Молча открыл, налил.

– Неужели?! – сказала она. – Неужели нам поговорить в субботу вечером даже не о чем?

– Может, КВН посмотрим? – предложил Сережа.

Он за ней ухаживал, но вяло. Она училась с его бывшей женой, и как-то так вышло, что после развода Сережа присутствовал в её жизни, а одноклассница нет. Хотя там не было ничего, кроме редких встреч с разговорами. Оба словно держали этот вариант на крайний случай, но он все никак не наступал.

Сережа, подруга с молчащим мужем. Еще одна пара, и с ними очередной кандидат в женихи. Ей стало так тошно, что она даже не удивилась, когда в доме стало темно.

И во всем поселке тоже.

– Авария, – предсказуемо сказал кто-то.

Они сидели при свече. Но молчали уже иначе, более уютно. Ей казалось, все сидят и представляют – какой жизнь была раньше, в доэлектрическую эпоху.

– Давайте поиграем? – предложила она.

Ей сказали, что темно. Что поздно.

– Тогда спать?

В голосе была обида, как бы она ни пыталась её скрыть. Это почувствовали и вдруг оживились.

– А давайте проведем спиритический сеанс? – вдруг сказал кандидат в мужья, привезенный друзьями.

Он молчал почти весь вечер. Она смотрела то на него, то на Сергея и думала – встретится ли ей когда-нибудь говорящий мужчина? С кем можно будет говорить интересно и откровенно о чем угодно.

Все оживились, особенно девушки.

– Ты не против? – спросили её.

Она пожала плечами. Стол освободили, оставив только свечу.

– Надо взяться за руки, – сказал новый гость. – И подождать, когда явится дух.

– А если не явится? – спросил с неприязнью Сережа.

Она подумала, что он ревнует, и ей впервые за вечер стало весело.

– Такое бывает, – сказал невозмутимо гость. – Но давайте верить, что всё получится. Только отнеситесь к происходящему серьезно.

– Вы раньше это делали? – спросила подруга.

– Делал.

– Зачем? – спросил Сережа с теми же нотами в голосе.

Гость не ответил.

Они молчали, сосредотачиваясь. Трещали кузнечики за окном. Где-то сулила бессмертие кукушка.

– И что мы спросим, если дух придет? – сказал муж подруги.

Его жена засмеялась и предложила:

– Когда Надя выйдет замуж?

Ей было не больно. Хотя от такого вопроса, задаваемого самой себе, иногда накатывало отчаяние. То ли вино, то ли предстоящее гадание меняли настроение полностью.

– Согласна, – сказала она.

И почувствовала, как подруга быстро дважды сжала своей рукой её пальцы, словно извиняясь.

– Ты нас слышишь? – спросил гость. – Дух, ты нас слышишь? Приди. Дай нам знак.

Ничего не происходило, только кузнечики пели всё громче и громче. И вдруг свеча погасла. От ветерка, бьющего в раскрытое окно.

Она вздрогнула от неожиданности. И тут кто-то громко стукнул. По столу.

Девушки взвизгнули.

– Он пришел, – объявил гость.

– Ну, хватит, – вдруг произнес Сережа. И встал. – Дальше без меня. – Он вышел во двор.

– Что с ним? – удивилась подруга.

– Интересно, дух еще здесь? – спросил её муж.

Духа не было.

– Нельзя прерывать сеанс, – произнес, словно извиняясь, гость.


– Где они его нашли? – спросила подруга.

Они два часа простояли в воскресной пробке и только въехали в Москву. Муж притапливал, точно желая нагнать упущенное время.

– Понятия не имею, – сказала она.

Машина притормозила у подъезда.

– Ну, спасибо за выходные, – поблагодарила подруга, и они расцеловались на прощание.

В лифте её привычно укачало. Тридцать четвертый этаж, панорамный вид. Новостройка, где в лучшем случае были заселены процентов десять квартир. В остальных шел ремонт. Либо еще не шел.

Она полежала в ванне с книжкой, погладила костюм на завтра. И села за стол выпить чашку чаю перед сном. Поддавшись внезапной эмоции, зажгла свечу и вспомнила в который раз вчерашний вечер. Сказала, копируя интонацию подруги:

– Когда Надя выйдет замуж?

И засмеялась, сама не зная чему. Затушила свечу и пошла спать. Долго ворочалась, а когда почти уже уснула, услышал стук. И подскочила на кровати с колотящимся сердцем.

Было тихо, темно. И очень страшно.

Стук повторился.

– Кто здесь? – громко спросила она, чтобы не было так жутко.

И испугалась еще сильнее. Ощутив себя совершенно одинокой. Не то, что в квартире, в городе.

– Дух, это ты? – спросила она, ныряя в страх. Чтобы только не молчать.

Дух стукнул. Один раз.

– Ты следил за мной?

Опять один стук.

– Ты не сделаешь мне ничего плохого?

Дух молчал, и ей стало не так страшно.

– Ты хочешь что-то мне сказать?

Он стукнул.

– Ответить на мой вопрос.

Опять стукнул. Она уже приноровилась, поняла, как общаться с ним.

– Скажи, я выйду замуж? – спросила она, вспомнив вопрос подруги. И быстро добавила, веря, что решается её судьба: – Только по любви?

Дух стукнул. Это было настоящее счастье.

– Спасибо! – сказала она, улыбаясь. – Спасибо тебе! – Подумала и спросила: – А когда?

Дух молчал.

– Когда? Ты здесь?

Он стукнул.

И вдруг начал отбивать морзянку. Так настойчиво, что она поняла – это не дух, это барабанят во входную дверь.

Она подошла, заглянула в глазок. Там стоял незнакомый мужчина и настойчиво стучал.

– Что? – спросила она, повернувшись в сторону комнаты. – Вот так сразу?

Накинула цепочку, приоткрыла. Он смотрел на нее с изумлением. Покачнулся.

– Вы кто? – спросил странный гость. Его штормило.

– Надя, – сказала она. – А вы?

И почему-то ждала, что он скажет: «Ипполит». Подруги дразнили её, обещая именно такого жениха.

– Саша, – сказал он. – Я этажом ошибся, что ли? – Он был пьяный, но не страшный. – Простите, – сказал он и всё держался руками за стену. – Я никак не привыкну. Пять первых этажей – паркинг. Не знаешь, на какую кнопку в лифте нажать.

«Паркинг» он выговорил с трудом.

– Я тоже постоянно путаю, – сказала она.

– Еще раз простите, – попросил он. И пошел к двери, ведущей на лестницу. Скрылся за ней.

– Что же ты, дух, – сказала она. – Обманул девушку. Жених бы не ушел. Или ты хотел, чтобы я за ним пошла?

Дух молчал.

– Ну что ты молчишь? – сказала она язвительно. – Дай знак, что ли.

И тут на лестнице стукнуло. Даже громыхнуло.

Она открыла дверь и побежала на шум. Саша лежал на площадке и смотрел на нее.

– Я упал, – отметил он.

– Больно? – пожалела его она.

– Нет, – сказал он. – Только вы не уходите.

– Хорошо, – весело ответила она.

– Вы даже не скажете?

– Что?

– «Надо меньше пить».

– Не скажу.

Он посмотрел на нее пьяным, но веселым взглядом.

– Знаете, а вы мне нравитесь.

Она почувствовала, что краснеет.

– Честно?

– Честно.

«Неужели это он? – подумала она. – Дух, миленький, ответь. Ну, пожалуйста!»

Где-то стукнула дверь.

– Вы почему улыбаетесь? – спросил он. – Я смешной?

– Нет, – сказала она. – Просто мне хорошо.

Ушедшая жена

– Да что такое с тобой?! – спросил я, недоумевая. – Давление упало? Или на работе неприятности?

Мы пили чай в кафе. Я сидел на стуле, я люблю сидеть на стульях, а друг на диванчике. И он всё сползал, сползал, принимая откровенно горизонтальное положение. Почти уже лежал на столе, как пародист в далекой советской пародии на Эльдара Рязанова, ведущего «Кинопанораму».

– Я жену потерял, – ответил Петр голосом, которым надо было прощаться с близкими.

Навсегда. На смертном одре.

– Как? – спросил я. – В каком смысле «потерял»? Не в магазине же?

– Ушла, – вздохнул он просто и обреченно. – Насовсем.

Я выпучил глаза и стал его разглядывать. Пришла официантка – узнать, не надо ли нам чего-нибудь еще, я ее прогнал.

– У вас же любовь, – неуверенно сказал я. – Даже через пять лет после свадьбы все за ручку ходите… ходили.

– И я так думал, – сказал он. Уже не лёжа.

Петр принял нормальное сидячее положение и, не поднимая глаза, выводил пальцем по поверхности стола какой-то сложный узор. Точно играл в лабиринт, где надо было провести героя к выходу мимо препятствий. Я подумал, что ему так проще, что он и есть свой палец. В том смысле, что он решает в уме какую-то сложную головоломку и тоже пробивается к выходу.

Подумал, расстроился и вздохнул.

И друг вздохнул.

Потом я вспомнил, что моя-то жена не ушла, и вздыхать перестал. Обрадовался, стараясь не подавать виду. И сразу же отругал себя за черствость.

– Почему? – спросил я.

– Я по телефону говорил, – сказал он.

– Это повод, конечно, – согласился я. – У меня у приятеля тоже жена ушла. Ее потом судья спрашивает: «Почему подали на развод?» А она говорит: «Не знаю… Он к моей маме плохо относится».

– Это ты к чему? – поинтересовался Петр и тоже перестал вздыхать.

Я смутился.

– К чему? Женщины – народ такой… Выдумают что-то и не отступят.

– Мы спать легли, – сказал он. – Всё было обычно, не ссорились. Кино посмотрели. Душ приняли. Пошли в спальню. Я попку ей погладил, она говорит: «Давай не сегодня? Я за день так устала».

– Я обычно в таких случаях второй раз глажу, – сказал я. – Вдруг передумает.

Петр подумал, кивнул:

– Хорошая идея.

– Так, дальше что? – настаивал я.

– Она уснула. Я лежу, ворочаюсь. Лежал-лежал, не выдержал и пошел на кухню. Сижу и думаю: открыть холодильник или нет?

– Открыл?

– Нет.

Я посмотрел на него с восхищением.

– Сила воли у тебя! Сумасшедшая. Я бы точно открыл.

Он меня не услышал.

– Сижу и думаю: написать бывшей или нет?

Я удивился:

– Так сразу? Сел перед холодильником и сразу бывшую вспомнил? Она же у тебя в Таиланде. Хиппует.

– Я в Фейсбуке ее фото увидел, – сказал он. – Сидел, смотрел ленту – и вдруг она. Голая. К океану бежит. Я сижу, смотрю и думаю: кто же тебя снимает, а?

Я не поверил.

– Так ты же шесть лет назад с ней развелся. Потому что с ума от такой зажигалки сходил. То в клуб, то с парашютом прыгать, то в дикий отпуск по островам. Я же всё то твое нытье помню.

– Зато секс у нас был классный, – вздохнул Петр.

Мы помолчали.

– А ты ее голой фотографировал? – спросил я.

– Конечно. Миллион раз. Она сама просила.

– Поэтому и завелся. Представил, как ее новый мужик фотографирует. И что у них потом было. – Подумал и добавил: – Точнее, что у них до было. И что потом было.

– В смысле «до»? – не понял он.

– До фотографии. Где она голая к воде бежит.

– Завелся, – признался Петр.

– Слушай, – прошептал я. – Только не подумай, что я извращенец. Но раз она давно уже не жена, наверное, можно. А она просила, чтобы ты ее во время секса снимал?

– Да пошел ты, – сказал он. И как-то мечтательно задумался, не обидевшись.

– А что дальше-то? – спросил я.

– Я ей написал. Про фото, про то, какая она красивая. И что я всё сразу вспомнил и соскучился.

Я постучал себе по лбу. Негромко, но с выражением.

– Чего? – не понял он. – Что не так?

– Ну, ты дурень, – сказал я. – Ладно бы пьяным написал. Но трезвым-то зачем?

– Не знаю. Действительно соскучился, наверное.

– Она ответила?

– Ответила.

– И что написала? Что тоже соскучилась?

– Не написала, – сказал он. – Позвонила.

– Чертовы технологии, – разозлился я. – Раньше только телефон, да и то домашний. Сто раз подумаешь, стоит ли деньги палить. А теперь и ватсап, и скайп, не говоря уже о соцсетях. Человек даже подумать не может – правильно ли он поступает? Подумал, возбудился – и написал. Прочла, возбудилась – и ответила.

Петр выслушал мой монолог. Судя по выражению лица, быть полностью согласен.

– Сказала, что тоже скучает. Что нынешний совершенно такой же как она. А ей не хватает моей рассудительности, спокойствия.

– Рассудительный ты мой, – сказал я.

– Я ей сказал, что помню наш с ней первый секс, – рассказывал он. – И что все чаще представляю, как мы снова занимаемся этим.

– Да ладно?! – не поверил я. – Правда?

– Наверное, нет. Не знаю. Понимаешь, я вроде бы о ней и не вспоминал. А когда она позвонила, то сразу вспомнил все. И все, что говорил, вроде было правдой.

– И тут зашла жена? – спросил я.

Петр помотал головой.

– Я даже не понял, когда она зашла. Стояла за спиной и слушала.

– Во дела, – отметил я. – Сильно расстроилась?

– Сильно, – сказал он. – Собрала вещи и ушла. Сказала, что если предал раз в малом, то предам и в большом.

– Плохо, – оценил я и снова вздохнул. – Будешь пытаться вернуть?

Он меня словно не услышал.

– Я лежал в кровати и чуть не плакал. Такое странное ощущение оставленности и полного одиночества. Что уже ничего нельзя изменить. Одна глупость – а расплачиваться целую жизнь.

Я пересел к нему на диван. Приобнял, положив руку на плечо.

– Держись, брат.

– Я понял, как сильно ее люблю.

– Кого? – спросил я.

Петр посмотрел на меня, удивляясь вопросу.

– Жену. Так люблю, что не могу без нее жить.

– Дела, – сказал я сокрушенно и повторил: – Дела… – Опустил голову, потом поднял. И увидел, что к нам идет его жена. Веселая, обычная.

– Как?.. – успел спросить я, прежде чем она чмокнула меня в щеку.

– Мы в кино, – сказала она. – Пошли с нами? – Сказала и уставилась на меня. С напряжением. – Что с тобой? – спросила она. – Ты на себя не похож. Что с ним? – И повернулась к Петру.

– Я ему свой сон рассказал, – объяснил он. – Сегодня ночью кошмар приснился, очень натуральный. Он близко к сердцу принял.

Я сидел и думал – сказать ему, что он придурок, или нет? Решил, что при ней не стоит.

– Ну что? – спросил он и подмигнул. – С нами в кино?

– Спасибо, – сказал я. – Считай, что уже посмотрел.

Трубадур

– И кто она? – спросил я, вытягивая ноги поудобнее.

Балкон был оформлен в японском стиле. По крайней мере, я так считал. Холодный бежевый камень на стенах, циновка на полу. Небольшие прямоугольные светильники. И тени от машин, летящие по потолку. Будь я атеистом, подозреваю, эта комната довела бы меня до практики медитаций. Но я атеистом, к счастью, не был.

Дима задумался. Основательно.

– Ты что имеешь в виду? – спросил он.

– Будь мы Чапаев с Петькой, – сказал я, – и управляй нашим разговором Пелевин, мы бы сейчас ушли в метафизический спор о разнице между личностью, сущностью и ипостасью.

– Доведет однажды тебя любовь к литературе, – заявил друг.

– До чего?

Он не ответил.

– Ладно, – миролюбиво сказал я и подлил нам чаю. – Давай перейдем от философии к анкете. Сколько ей лет?

– Двадцать, – ответил он. С очень странной интонацией.

Я сначала решил, что это гордость. Потом принял ее за смущение. А потом понял, что это вопрос – который он задает себе.

– Двадцать, – повторил я.

– А мне тридцать пять, – торопливо добавил он.

– Знаю.

Мы были одноклассниками.

– Помнишь реплику из «Голого пистолета»? – спросил я. – Когда герой Лесли Нильсена говорит коллеге: «Как я тебе завидую, у тебя жена, дети, собака, а ко мне постоянно подкатывают молодые девушки, которым от меня нужно только одно – грязный, порочный секс».

– Помню. У коллеги пена тогда изо рта пошла.

Я снова налил чай. Пиалы были крошечные, в два наперстка.

– Фото есть? – спросил я.

Дима достал телефон, показал. Я присвистнул.

– Модель?

– Нет, – сказал он. – С моделью было бы проще. Учится на учителя.

– Учителя чего? – спросил я.

– Русского языка. И литературы.

Я молчал, переваривая.

– Вечерами танцует в клубе.

– Это нормально, – отметил я. – Кто в двадцать лет не танцует? Мы с тобой тоже иногда скачем.

– Ты не понял, – сказал он. – Выступает. За деньги.

Я правда не понял. Уточнил:

– Стриптизерша?

– Нет. Танцовщица. Папа у нее полицейский. Приходит с ней. Она переодевается, танцует, и они идут домой.

– Полицейский, – повторил я. – Братья-сестры есть?

– У кого? – спросил он.

– Не у папы. У нее.

– Нет.

– Плохо дело. Без серьезных намерений я бы к этой девушке не подходил.

– Уже поздно.

Я оживился.

– Да?

– Да, – сказал он несколько раздраженно. – Ты же знаешь, я на эту тему не люблю говорить.

– Русская? – спросил я.

– Русская. А что?

– Ну, не знаю. Подумал – вдруг с Кавказа девушка. Там нравы серьезные, традиции. Братьев нет, а родственников много. Могут не понять, как человек девушку соблазнил, а жениться не хочет.

– Я-то хочу, – сказал он, недоумевая. – Она не хочет.

– Ух ты, – сказал я. И даже встал, так мне стало интересно. – Почему?

– Говорит, что чувствует себя по сравнению со мной никем. Что я топ-менеджер, а она студентка. И что рожать пока не хочет…

– Погоди, – перебил я, осмысливая. – Ты ей сделал предложение, заговорил о детях, а она не хочет. Так?

– Почти, – сказал Дима. – Спросил: каким она видит наше будущее?

– Когда спросил?

– Вчера.

– Нет, в какой момент?

– На кухне. За завтраком.

Я постучал себе по лбу. Костяшками пальцев, собранных в кулак.

– Что?

– Ты же, по сути, ей предложение сделал. Но не сделал. Без кольца в коробочке, без романтики. У нее же, судя по фото, синдром Золушки.

– Это как? – напрягся он.

– Как-как… Романтика. Пение птиц. Принц, стоя перед ней на коленях, говорит что-то такое, что она до смерти помнить будет. А ты за завтраком… Яичницу в этот момент жевал…

– Омлет, – сказал он. – Но я же… – И замолчал.

Мы сидели в этой тишине минут пять, потом я встал. Взял чайник, чашки и пошел на кухню.

– Включи телевизор, что ли, – попросил Дима.

Я щелкнул пультом. Потом еще и еще.

– О! Боярский, оставь.

Шла «Собака на сене». Фильм из детства.

– Терехова хороша, – сказал я. – Мне вообще рыжие нравятся. – И вдруг что-то понял. – Дай еще раз фото посмотрю.

Он достал телефон и вдруг тоже понял.

– Похожа… А я всё время думал, почему она мне так кого-то напоминает.

Мы сидели и смотрели. То на фото, то на экран. То на экран, то на фото.

Появился Караченцов. Встал под балконом. Запел.

– Ее не Диана случайно зовут?

– Нет, – сказал друг. – Кристина.

– Не хуже, кстати, – сказал я. – У меня тоже была Кристина… Знакомая. Я голову сломал, пытаясь уменьшительную форму имени придумать. Крис, Кристи, Тина, Кри, Ри.

– Да это вообще не проблема.

Я посмотрел на него с интересом.

– Жду…

– Зайка. Солнышко. Котенок. Мусик-пусик.

– Примитивный ты человек, – сказал я. – Никакой фантазии.

Он обиделся. Надулся. Хотя под серенаду Караченцова это было непросто.

– Сколько смотрю, столько за душу берет, – вздохнул я. – Хотя наизусть знаю.

И увидел, что он вытаращил на меня глаза.

– Что? – спросил я.

– Слушай! – произнес он с вдохновением. – А если мне тоже?

– Что «тоже»?

– Ну, серенаду ей спеть.

– Вот это браво, – сказал я. – А ты петь умеешь?

– Так я как Караченцов, – сказал он. – Приведу кого-нибудь, он споет. А я ей букет брошу.

– Куда бросишь?

– На балкон. Она на втором этаже живет.

Дима взял телефон и вышел на балкон. Я сидел и думал: «Ну и страсти, вот это сила искусства». Потом вспомнил, как пошел записываться в секцию фехтования, посмотрев «Трех мушкетеров». И как расплакался, когда ее у нас в городе не оказалось.

Правда, мне тогда было семь лет.

– Ну, всё, – сказал друг, вернувшись. – Сейчас заедем за Яшей, купим букет и к ней.

Яша был композитором. Он ушел со второго курса консерватории, когда решил, что оперного певца из него не выйдет. Писал электронную музыку для интернет-открыток. Он настолько впечатлился просьбой друга, что ждал нас на улице.

– Я решил, что спою «О соле мио».

– Не годится, – сказал я. – Это же «Ну, погоди». Лучше «Луч солнца золотого».

– Это же «Бременские музыканты». В чем разница?

– Принципиальная! – надавил я. – Тут романтика, а тут комиксы. Жених что хочет?

Жених считал деньги в кошельке.

– Вы не помните, в цветочном карточки принимают?

– Я добавлю, – сказал я.


Мы стояли под ее окном. Ждали, пока Дима закончит разговор.

– Тебе минусовку в Интернете поискать? – спросил я.

– Да не надо, – отказался Яша. – Что я, нот не помню?

Пришел Дима. Побледневший.

– Она дома. Я сказал, что будет сюрприз. Но не сказал какой.

– Ну, давай начинай, – предложил я Яше.

Он сосредоточился. И загудел своим басом, отлично подошедшим бы ко Всенощной:

– Луч солнца золотого туч скрыла пелена…

У меня пошли мурашки. У Димы, кажется, тоже. Он выставил вперед букет, готовый его метнуть на балкон в любую секунду.

– Вопрос, – тихо сказал я. – А ты точно уверен, что она на балкон выйдет?

Он еще сильнее побледнел.

– Во блин…

Она не вышла.

– Я бы в ноябре тоже не балкон не вышел, – изрек я.

– «Соле мио» петь? – поинтересовался Яша.

– Пой, – сказал я. – Хуже не будет.

Он запел. Дима что-то строчил в телефоне. Поднял голову.

– Она была в ванной. Очень удивилась вопросу, не может ли она выйти сейчас на балкон? Не может, у нее голова мокрая.

– И что делать? – спросил Яша.

– Ну, пошли в подъезд, – предложил я. – Позвоним в квартиру, ты еще раз споешь. В подъезде акустика лучше.

Дима позвонил в домофон. Она открыла.

– Ты правда хочешь на ней жениться? – спросил я.

Он вспыхнул.

– Ты вот зачем сейчас это спрашиваешь?

– Интересно же, – начал я. – А то вдруг потом будешь всю жизнь сожалеть. И нас ненавидеть, что мы не отговорили.

Мы поднялись.

– Так что петь? – настаивал Яша. – «Ну, погоди» или трубадура?

Я посмотрел на Диму, Дима на меня. И тут открылась дверь.

– Правда похожа, – сказал я. И толкнул Яшу.

– Луч солнца золотого! – запел он.

Она дернулась к нам и осталась на пороге.

Яша допел.

– Замечательно, – сказала она, улыбаясь. – Мой любимый мультик.

Осетинское пиво

– Опять проиграли, уроды, – сказал Антон и раздраженно бросил вилку.

Я-то был тертый калач, а он нет. И Никита тоже – нет.

– Канаде проиграли, – успокаивающе сказал я. – Там хоккей – национальный вид спорта. Или религия. Ты вот сам давно на коньках стоял?

– Ну, допустим, в прошлом году.

– А ты?

Никита пил осетинское пиво. Я и не знал, что оно есть в Москве. Причем в ресторанах. Пусть в меню было написано «осетинский квас», но я попробовал и торжествующе улыбнулся. В осетинском пиве я разбирался, в отличие от немецкого, чешского, бельгийского. Поэтому сразу попросил литр. Только себе.

И друзья тоже попросили по литру.

– Да это компот, а не пиво, – сказал Никита. – Так, разминка.

Я посмотрел на него. Со значением.

– Я на свадьбе своей его пил. Компот-компот, а потом встать не можешь.

Он вел себя высокомерно. Это было противно.

– С литра?

– Ну, допустим, с двух.

– Замажем?

– Погоди, – влез Антон. – Давай так. Мы пьем по два литра. На желание. Если кто потом не может встать или если кого в дверь или стену бросит – проигрывает. И выполняет желания трезвых.

– Заметано, – сказал я. – Положись на меня, потому что я…

– …никогда не пьянею? Ха! Ха-ха-ха!

– Нет, – сказал я досадливо. – Пьянею. Я вообще слаб по этой теме, организм много не принимает. Просто особенность такая – от первого бокала легкого алкоголя сразу косею. А вот от второго – трезвею. И удар до своей нормы держу.

– Ну, так давай!

– Одно условие, – я говорил не спеша, – даже два. Не загадываем ничего, связанного с риском. Садовое перейти, например, и все такое. И не загадываем ничего, связанного с денежными расходами. Чисто на интерес. Или даже так: если хочешь – трать свои, других не заставлять.

– По рукам! – сказал весело Никита и посмотрел на друга.

Мы замазали. И стартовали.

– Я в порядке, – сказал Антон через полчаса.

Кувшин перед ним был пуст. Как и наши.

– И я в порядке, – повторил Никита.

– Да мы все в порядке! – подтвердил я.

И почему-то весело засмеялся. И они тоже засмеялись.

Нам было так смешно, что к нам подошла официантка. Другая, не та, что принимала заказ.

– Повторите нам, – попросил я. – По кувшину.

Никита прикончил кувшин первым. Гордо посмотрел на нас. Мы поднажали и тоже финишировали. Попросили счет. Посмотрели на сумму и красиво округлили до ровного.

Я попробовал встать и сразу не смог.

– Опаньки! – сказал Антон. – Один приплыл.

Он тоже попробовал и встал. Но его тут же качнуло в сторону.

– Слабаки, – довольно сказал Никита. – Два желания! Вы – рабы моей лампы.

Он держался ровно. До эскалатора.

Хорошо, что перед ним никого не было. И хорошо, что мы успели его схватить.

Мы спустились на этаж и замерли, прислонившись к стеклу ограждения.

– Я же говорил, – сказал я. – Но меня так в Осетии не накрывало.

– Воздух другой, – отреагировал Антон. – Загазованный. Центр Москвы! И пиво, наверное, от этого тоже портится.

Никита, напротив, был весел.

– Я что предлагаю: раз все проиграли, то загадывать будем по кругу. Я тебе, ты ему, он мне.

Нам было весело. Даже слишком. Мы сыграли в «камень-ножницы-бумагу», я проиграл. Мне вообще в азартных играх не везет. И друг тоже проиграл. Мы выкинули ножницы, а еще один друг камень.

Рядом был магазин «Бюстье». Никита посмотрел на витрину и сказал:

– Погодите… – И зашел.

– Как ты думаешь, – весело спросил Антон, – он что там жене выберет?

Жена у Никиты была стерва. Но не такая стерва, чтобы из немецкого видео, а просто стерва. По характеру. Он женился еще в институте, сначала не обращал внимания, а потом пошли дети и стало поздно.

Через пару минут Никита вышел с пакетом. Вид у него было настолько идиотский, что я расхохотался.

А зря.

Мы вышли из «Атриума». Садовое, как всегда, еле ползло.

– Надевай, – сказал Никита и протянул Антону пакет. – Это тебе!

Тот достал из него розовые кружевные трусики пятидесятого размера и такой же пикантный лифчик.

– В каком смысле мне? – поинтересовался Антон, едва не заикаясь.

– Сейчас песню будешь петь!

– Никита, – сказал я. – Он же тебе ответное желание загадает.

– Ну и что, – сказал Никита. – Не боюсь!

– На голое тело не надену. Только на одежду, – сказал Антон с ненавистью.

– Да как хочешь!

– Никита, – я попытался поставить его голову на место. – Это ведь не кино, не «Мальчишник в Вегасе». Переиграй.

Он отскочил от меня на пару шагов. Погрозил пальцем:

– Проиграл – пусть поет!

Антон надел на себя трусы. Накинул лифчик, повернулся ко мне спиной:

– Застегни!

Прохожие смотрели на нас, обходя по широкой дуге. Кто-то достал телефон, начал снимать.

– Если это твое задание, то застегну, – сказал я. – Если нет – прости. Как-то неловко, прямо тут, при всех.

– Давай так, – предложил он. – Считай, что это мое желание. Я тебе для виду загадаю погавкать, как официантка. А ты потом ему загадаешь то, что я скажу. Договорились?

– По рукам, – сказал я.

И застегнул. Потом отошел подальше, на всякий случай.

– Друзья! – крикнул весело Никита. – Только сегодня, единственное выступление в Москве! Звезда парижской сцены, трансвестит Серж исполнит для жителей и гостей столицы знаменитую песню «Пусть бегут неуклюже»!

И разрыдался от смеха.

– Почему Серж? – спросил я. – Он же Антон, ладно бы Сергей. Выбор песни понятен, но почему Серж?

Антон запел. Я им гордился – что он такой стойкий человек. Допел и снял с себя наряд. Подошел удивительно спокойно к Никите и засунул кружевную пару в его сумку.

– Теперь твоя очередь, – сказал он мне. – Хочу, чтобы ты прогавкал пять раз на весь Земляной Вал.

– Ну, это неинтересно! – запротестовал Никита. – Туфта какая-то. Дай я тебе помогу, что-нибудь сейчас придумаю.

– Пусть лает! – Антон был решителен. – Лай!

– Ну хотя бы тогда на четвереньках! – попросил Никита.

– Хорошо.

Я встал на четвереньки, быстро отстрелялся и встал, отряхивая ладони.

– Теперь мне. – Никита был весел.

– Я подскажу, – сказал Антон и шепнул мне на ухо свою идею.

Мне стало смешно. Но я не поверил.

– А деньги? – спросил я.

Антон достал кошелек.

– Готов! – сказал он. – Не жалко. После того, как он все на камеру снял, не жалко.

– И что же? – спросил Никита.

Я сказал и наблюдал с интересом и смущением одновременно, как плавится от эмоций его лицо.

– Сейчас выберу, – сказал Антон и сделал широкий жест рукой.

– Да без проблем, – ответил ему Никита и пошел рассматривать витрины.


Я был в таком магазине первый раз. Поэтому немного стеснялся. Хотя было интересно.

Девушка за кассой была на удивление нормальной. Если бы только не выкрашенные в ярко-алый цвет волосы.

– Вы не думайте ничего такого, – сказал я ей. – Я с друзьями, мне ничего не надо.

– Девушка! – крикнул Антон. – А вы надуть сможете? Есть чем?

Дом, где жил Никита, был хороший, но не новый. Он жил там с детства, его знал весь двор. Поэтому он чувствовал себя немного неловко.

Я бы тоже чувствовал себя немного неловко. Сидя на лавочке у своего подъезда рядом с Real Doll Маргаритой. Как было сказано в описании – «реалистичной куклой для секса». Она сидела у него на коленях, Никита её обнимал. Выполняя четкое задание.

– Здравствуйте, – сказал он вышедшей из подъезда женщине.

Та кивнула, пошла быстрее. Обернулась на ходу, каблуки так и стучали по асфальту.

– Девять, – сказал Антон. – Еще с одним человеком поздороваться – и выполнил.

Он его фотографировал. Очень старательно. Но, стоя в отдалении, чтобы народ не понял, что это какая-то акция.

– Вы съемками потом обменяетесь? – спросил я. – Или сразу в YouTube?

Они не ответили.

У Антона зазвонил телефон.

– Да, дорогая, – сказал он. – Скоро буду.

Пока он говорил, из подъезда вышла пара. Воспроизвелась та же сцена. Удивление, деланная невозмутимость и обмен приветствиями. Но уже было не смешно.

Я больше смотрел на Маргариту. Маргарита мне нравилась. Было в ней что-то нежное, несмотря на ее жизненную миссию. Она вообще не выглядела порочной. Разве что самую малость.

И была какой-то удивительно натуральной.

– У нее даже маникюр есть, – сказал Никита. – И зубы как настоящие.

Он посмотрел на Антона, тот все еще разговаривал по телефону.

– Я пошел, – бросил он мне. – А ее заберу как моральный ущерб.

И ушел.

Я стоял и ждал, когда придет Антон.

– Отомстил? – спросил я.

– Дурацкий вечер какой-то, – сказал он совсем трезво. – И чего мы так завелись?

Я пожал плечами.

– Это все хоккей, – догадался я. – Было обидно, решили взбодриться. Потом решили доказать, что даже после поражения сборной мы, болельщики, все равно – мужики. Победители.

– Денег не жалко, – сказал Антон. – Жалко, что все так.


Конечно, они помирились. Институтская дружба – святое дело. Все-таки двадцать пять лет вместе. Мы и раньше чудили, пусть и не в таких масштабах.

Утром мы пили кофе. Кофе, яичница с черным хлебом и сельдереевый сок – лучшее средство от утренней депрессии.

Никита молчал.

– Куклу вернешь? – спросил Антон. – Я ее сдам, если обратно примут. Все-таки новая. А белье не надо, своей подари. Размер должен подойти.

Никита молчал.

– Эй, – сказал я и легонько потряс его по плечу. – Что случилось?

Он поднял на нас лицо. Точнее, поднимать было нечего. Лица на нем не было.

– Римма вчера с детьми у родителей была. Вернулась. Сели чай пить. И поцапались, из-за какой-то ерунды. Поорали, потом успокоились. Я сижу и думаю: я ведь двадцать лет на ней женат. У меня никого кроме нее никогда не было. Я нормальный, симпатичный, неглупый мужик – так почему я позволяю так с собой обращаться?

Мы слушали, замерев. Я думал – так обычно и рушатся семьи. В один миг, когда кто-то не только задает себе вечный вопрос, но и впервые на него отвечает.

– Короче, разругались так, что я в кабинет спать пошел. Долго заснуть не мог, ворочался. И вдруг понял, что я хочу, почему не спится. Встал, достал ее с балкона. Чтобы ей назло изменить… И засадил.

Мы сидели и всё пытались представить эту сцену.

– И как? – спросил я. – В рекламе написано, что непередаваемые ощущения, всё как по-настоящему.

– Не врут, – сказал он. – Ощущения сильные. Особенно когда жена заходит.

Мы остолбенели.

– У нее даже губы силиконовые, – сказал он задумчиво. – Целоваться можно.

– А что жена? – спросил Антон.

– Спросила: кто это? Я сказал: кукла. Она не поверила, я предложил посмотреть. Она не хотела, но подошла. Убедилась. И зарыдала.

– И что потом? – спросил я.

– Помирились, – сказал Никита. – Я нож принес с кухни, порезал ее, чтобы доказать, что больше не буду… Так что всё хорошо, сегодня пораньше с работы уйду. Пойдем в театр. А деньги отдам. Дорого стоит?

– Восемьдесят тысяч, – сказал медленно Антон.

Я обомлел. Посмотрел на одного, на другого. Сказал удивленно:

– Ну вы даете…

– А кто начал? – спросил Никита. – Со своим осетинским пивом?

Спорить было сложно.

– Ладно, – сказал я. – Предлагаю на троих. По двадцать семь тысяч на нос.

– Согласен, – ответил Никита. – И давайте попросим счет.

– Угощаю, – поставил точку Антон.

И помахал официанту.

Идеальная женщина

– Ну а женишься ты когда? – спросил я.

У Андрея разве что пена изо рта не пошла. Мы сидели на даче, я крутил шампуры, он стоял со мной у мангала. Был на подхвате, принести-унести.

– Ты же лет пять, как только об этом твердишь, когда выпьешь. «Женюсь!» Так и женись. Или не женись.

– Легко сказать, – ответил он и пальнул водой по язычку пламени.

Жир капнул, огонь вспыхнул, он залил. Реакция у него была, как у пожарного со стажем.

– Всё идеал ищешь? – спросил я.

– Естественно, – сразу ответил он. С такой же подначкой в голосе.

– Я считаю, правильно, – сказал я. – Только хочешь совет?

– А как же.

Я перевернул шашлыки. Я люблю переворачивать их через каждую минуту, так мясо выходит нежнее.

– Ты слишком долго думаешь, – изрек я. – Если тебе девушка нравится и тебе больше двух месяцев с ней хорошо, то чего тянуть-то? Надо жениться. – Посмотрел на него и добавил: – Особенно в твоем возрасте.

– Что значит «в твоем»? – напрягся он, но без возмущения в голосе.

– Ну, хорошо, не в твоем, а в нашем. Ты уже капризный.

Андрей все-таки обиделся.

– А ты, можно подумать, не капризный?

– Капризный, – согласился я. – В сорок лет все мужики капризные. Если успешные. Когда все получается, требовательность возрастает. И это правильно. Но я капризный в чем?

– Да во всем, – сказал он. – Утром, когда мясо покупали, ты просто извел меня. «Это не годится, а вот это вроде ничего, но давай еще посмотрим…»

– Это ты еще с итальянцами не обедал, – вспомнил я и тоже решил обидеться.

– Я капризный в деталях. Да и то не капризный, а требовательный. А ты капризный по отношению к людям. То влюблен, то через неделю хмурый, потому что оказалась не та.

– Не та, – невесело повторил он. – Почему-то постоянно не те попадаются.

– Попадаются, – передразнил я. – Ты за грибами пошел, что ли? Женщину любить надо, тогда она той и станет. А еще лучше – рано жениться. Тогда есть шанс ее воспитать. Или она тебя воспитает, под себя. Но всё равно – семейное счастье.

Андрей задумался.

– Ты сейчас на что намекаешь? Что мне моложе надо искать?

– Дурачок, – сказал я, поборов искушение постучать его по лбу. – Посмотри, как ты живешь. Ну что у тебя дома? Обувь в коридоре разбросана. Сигаретные пачки на столе, сам лежишь целый день на животе с ноутбуком. А как будет у тебя жена, так ты просто ни себя, ничего не узнаешь. Новая мебель, шторы, шпиц или йорик, канарейка какая-нибудь в клетке, рукоделье…

Он дал мне щелбан. Руки у меня были заняты, и я не мог ответить.

– Мы же вместе с тобой это смотрели, в театре Маяковского. С Филипповым, Костолевским, Симоновой. Думаешь, я не помню?

– Если помнишь, чего воду в ступе толочь? – спросил я. – Женись. Человеком станешь.

– Я понял, – сказал он. – Вы мне завидуете. Я понял!

– Если честно, иногда завидуем, – согласился я. – Но не тому, что ты не женат. А что у тебя время на себя есть. Знаешь, как я иногда хочу куда-нибудь на день уехать? И чтобы никаких забот в голове… А ты вот можешь себе позволить.

– Я идеал ищу, – вздохнул он как-то совсем грустно. – Наверное, мелодрам пересмотрел. Надо было боевики. Или комедии.

– Все идеал ищут, – успокаивающе сказал я. – Только ответь: для себя идеал или вообще?

– Вообще. Я хочу найти красивую, умную и добрую.

– Красивую. Умную. И добрую, – повторил я. – И чтобы по-французски умела говорить?

Андрей засмеялся. И бросил в меня шишкой. Я возмутился.

– Знаешь, я против того, чтобы в мой лоб что-то кидали. Там у меня мозг. А он мне нужен. Я с его помощью семью кормлю.

– Эй! – крикнула жена от беседки. – Что вы там пропали?

– Кстати, мне с идеалом повезло, – сказал я. – Нашел.

– И я найду, – сказал друг.

Решительно так сказал. Мне понравилось.

В Бразилии время шло совершенно не так, как дома. Может, потому что другой континент? Или потому что командировка?

Я вернулся через месяц. И нашел его в совершенно счастливом состоянии. Но при этом в явной задумчивости.

– И что? – спросил я.

Мы пили кайпиринью. И даже с настоящим темным тростниковым сахаром. Все равно что мохито – только сладкий. Вроде бы трезв как стеклышко, а у тебя эйфория. И тянет на откровенность.

– Нашел, – сказал он.

– Ну ты молодец!

Я обрадовался. Очень.

– Красивая?

– Да. Невероятно.

– Волосы длинные?

– Ниже лопаток.

– Фантастика, – сказал я мечтательно. – А голос?

– Голос, брат… – сказал он с восторгом. – Голос словно хрусталь в меду.

– Ого! – воскликнул я с уважением. – Да ты поэтом стал!

– Приходится, – сказал Андрей довольно.

– А как насчет доброты? Есть? Добрая?

– Есть. Очень добрая.

– И как проявляется доброта? – поинтересовался я. – Котят на улице подбирает и в Армии спасения работает?

Андрей усмехнулся.

– Ты бы слышал, как она с людьми разговаривает. Тогда бы у тебя вопросов не было.

– Может и услышу, – сказал я. – Если познакомишь.

Он промолчал. Это было странно. Если не сказать – подозрительно. Но я пока решил не обострять, а просто спросил:

– И еще умная?

Он опять усмехнулся. Это уже было непонятно.

– И еще умная. Мы с ней на выставки ходим. О литературе говорим.

– «Пятьдесят оттенков серого» читала?

– Читала. Не понравилось.

– Почему?

– Говорит, это порнография. Воспроизведение процесса в режиме реального времени.

– Эротику предпочитает, – предположил я. – Вероятно. А когда свадьба?

– Не знаю.

– Почему? Не хочет?

Он снова усмехнулся.

– Сложный выбор.

– Выбор? – спросил я, не понимая. – Какой выбор?

Он молчал.

– Как зовут-то? Твою красивую. Умную. Добрую.

Друг посмотрел на меня, и я увидел, какие чертики прыгают у него в глазах.

– Катя. Таня. И Алена.

Я не сразу, но понял. И сказал единственное, что мог сказать:

– Ну и ну.

– И ведь все три очень нравятся, – сказал он.

– Тогда женись, – сказал я.

– На ком? Как в анекдоте: у кого грудь больше?

– Вариант, – сказал я. И не удержался от единственного оставшегося вопроса. – И у кого больше, идеалист?

Темно-синяя

– Мне кажется, я с ума схожу, – сказал брат.

Двоюродный. Дорогой. Единственный. Да еще живущий в Питере.

Я приехал на два дня и даже не к нему, а по работе. А он отпросился и примчался встречать меня на вокзал. На новом белом «Шевроле».

Я вышел с поезда, увидел его счастливое лицо и подумал: какая же я свинья, что не подумал взять отгул и задержаться на денек. Просто походить с ним по любимому городу и никуда не спешить, как в детстве.

– Завтракал? – спросил я, когда мы закончили обниматься и хлопать друг друга по спине, выбивая оттуда накопившуюся с годами пыль воспоминаний и ритуалов.

Он не завтракал. И я тоже нет. Это было чудесно, это давало возможность искупить возникшее чувство вины – пусть я ни в чем не был виноват.

– Поехали, – сказал я. – Приглашаю тебя на завтрак.

– Давай прямо у вокзала присядем, на Невском столько кафешек.

Я его обнял и начал аккуратно запихивать в машину.

– Кафешек много. А брат у меня один. Поэтому будем завтракать в дорогом хорошем отеле.

– Да я же там не зарегистрирован, – сказал он, зная, что спорить бесполезно.

Я вздохнул. Когда-то я тоже робел перед большими красивыми отелями, удивляясь если мне назначали встречу именно там. Это быстро прошло, особенно когда командировки пошли потоком.

– Какой же ты провинциал, – вздохнул я. – Даже Питер не помог.

Он родился в Перми. И жил в Перми. Пока в один день жена не сказала, что ей все надоело, и уехала от него в город на Неве. Он приехал за ней, не вернул и остался. В тридцать лет начинать жизнь заново не так уж и сложно. Особенно если у тебя есть квартира и работа. На его свадьбе я танцевал со свидетельницей. У нее было красное платье и огромный красный бант на груди. Она пила попеременно водку и шампанское. Потом требовала, чтобы я ее проводил домой. Ее брат сидел за хулиганство, она хотела стать моделью. А я хотел улететь в Москву и никогда больше не возвращаться в Пермь. Брат сделал так, чтобы это желание сбылось.

Мы остановились у «Кемпински». Брат припарковался возле Музея печати и, смущаясь, пошел со мной. Я его слегка подталкивал, он не выдержал и начал отвечать. Мы ввалились в отель веселой кучей-малой и уселись в ресторане. Нам принесли яичницу и круассаны, я налил ему кофе из блестящего стального кувшина. Налил себе, попробовал и спросил, как у него дела.

Он посмотрел на меня внимательно и сказал:

– Мне кажется, я схожу с ума.

Брат очень любил стихи Есенина и романсы Малинина, поэтому я не удивился. Его романтическая натура требовала переживаний и томлений сердца. Я решил, что он сходит с ума по женщине, и не ошибся.

– Как ее зовут?

Он помедлил, вздохнул и произнес:

– Кинг.

Я даже бровью не повел, хотя не ожидал. Он был на год взрослее, но нам нравилось, что я играю роль старшего брата.

– Хорошее имя. Если бы Кинг-Конг, было бы хуже. Только почему Кинг, а не Квин? Она американка?

– Китаянка, – сказал он.

– А… – протянул я.

Я так всегда говорю, когда не знаю, что сказать.

– Говорит, что на китайском ее имя означает «темно- синяя».

– А ты ее родителей видел?

– Еще нет, – сказал он. – Почему спрашиваешь?

– Да интересно, – сказал я. – Хотелось бы посмотреть на родителей, которые захотят назвать свою дочь темно-синей.

– Не знаком, – повторил он. – Может, и не познакомлюсь.

Я выпил кофе, налил еще. Утренний кофе меня не только бодрит. После него я чувствую себя человеком.

– Она действительно темно-синяя?

Он не повелся.

– Только глаза.

– А с ума-то почему сходишь?

– Она самый честный человек в мире.

Я не понял. Так ему и сказал.

– И я знаю, что она меня обманывает.

Я заинтересовался:

– Как именно? С другим мужчиной? Или на деньги?

– Да я не понял, – сказал он. – Знаю, что обманывает, но не знаю как.

– Теперь уже я с ума схожу, – произнес я. – Можешь перевести на русский?

– Понимаешь, – заявил он, – она разная.

Я не понял. Чем дальше, тем хуже я его понимал.

– Разная?

– Она то очень нежная и ласковая со мной. То просто отстраненная. Идет рядом или сидит рядом, а меня словно совсем нет. Точно она вообще одна. То поцелует, то отскакивает.

– А чем она занимается?

– Это самое странное, – напрягся он. – Пианистка. Приехала сюда учиться.

– Чего же странного?

– Она однажды петь начала. Так, негромко – мы в кафе сидели, бармен музыку включил. «АВВА» поет, она подпевает. Так у нее вообще слуха нет.

– А что еще? – спросил я.

Он наклонился ко мне, забыв про кофе, про круассан.

– Она очки носит. С диоптриями. У нее, как у меня, минус два. А видит превосходно. Стопроцентное зрение.

– Просто женщина-загадка. Но ты знаешь, мне кажется, в Питере каждая вторая женщина – загадка. Они даже когда в Москву приезжают, не становятся такими, как все.

Брат оставил этот вывод без внимания.

– А однажды ее до дома проводил, дошел до метро – и она мне навстречу выходит. Я стою, ничего не понимаю. Окликнул ее – а она даже не среагировала.

– Может она не странная, а больная? – предположил я. – Это всё объясняет.

– Не хотелось бы, – вздохнул брат.

Теперь я наклонился к нему.

– Влюблен?

Он кивнул.

– А ты ничего не путаешь? Китайцы на одно лицо.

– Что ты, – засмеялся он. – Совершенно разные. Двух китайцев перепутать невозможно.

– Ты, смотрю, знаток, – сказал я едко.

Мы допили кофе.

– И что ты собираешься делать? – задал я вопрос.

Он посмотрел на часы.

– Уже девять. Я ее сейчас из дома заберу и отвезу в консерваторию. Поехали со мной?

– Поехали, – согласился я.

И мы поехали. Долетели на удивление быстро, остановились. Он взял телефон, что-то написал. И через минуту я увидел ее, выходящую из подъезда.

Хорошенькая. Прямые тонкие ноги. Очки. И очень милая улыбка.

– Это мой брат, – представил меня он.

– Очень приятно, – улыбнулась она.

– Мне тоже, – сказал я.

Потом подумал, что племянники с раскосыми глазами – это должно быть интересно.

Я решил быть джентльменом. Вылез с переднего сиденья и настоял, чтобы она уселась туда, поближе к нему. Она улыбнулась, а потом вскрикнула. Когда я задел ее руку своим телефоном. Он лежал в углублении под ручкой коробки передач, я полез за ним…

Стекло было треснуто. Мне было очень неудобно.

– Ну как она тебе? – спросил брат, когда мы ехали назад в отель из консерватории.

– Симпатичная, – сказал я. – Вроде нормальная.

Он улыбнулся.

Мы покатались по городу, потом снова поехали в консерваторию.

– Я ее заберу и мы пообедаем. Она не хотела, но я настоял. Сказал, что хочу ее с тобой познакомить, что для меня это очень важно.


Она вышла села в машину. Но смотрела иначе. И голос был ее и в то же время не ее.

– Что-то случилось? – спросил брат.

– Нет, – отрезала она довольно резко.

Я смотрел на нее и чувствовал, что я тоже схожу с ума. Это была она. И не она. Одновременно.

– Как подготовка к концерту? – спросил брат.

– Нормально.

Мы шли к ресторану, не сумев припарковаться у входа, и я напряженно думал над тем, что не так. Что именно меня беспокоит? Какая-то мысль никак не могла оформиться, а это была важная мысль.

Мы уселись за стол, она молчала. Брат пошел в туалет, официант принес меню.

Она взяла его, открыла, и я вдруг понял, что не так.

– Ноготь, – сказал я, чувствуя себя Шерлоком Холмсом. – Ваш ноготь на большом пальце.

Она посмотрела на руку, не понимая.

– Он у вас целый. А утром я содрал с него лак и оставил царапину сбоку. Допускаю, лак можно было нанести. Но царапину не спрячешь.

Она молчала.

Пришел брат. И что-то понял.

– Что случилось?

– Ты не сходишь с ума, – сказал я.

И спросил ее:

– Как вас зовут?

– Тинг, – сказала она.

– Кинг и Тинг, – повторил я. – Вы сестры?

– Близнецы.


– Почему? – спросил брат. – Зачем?

– Я очень боялась, что ты меня бросишь.

– Глупая!

Мы снова сидели в ресторане. Вечером. Я, он, Кинг и Тинг. Они держались за руки и сияли. Мы тоже сияли, но порознь.

– Я не могла бросить учебу. Хотела, чтобы ты видел меня каждый день. И попросила сестру, она всё равно приехала, чтобы быть рядом со мной. Но у нее есть жених, поэтому она вела себя так сдержанно.

– Можно вопрос? – встрял я. – Где вы так выучили русский?

– У нас русская мама.

Больше у меня вопросов не было. Хотя нет, оставался один.

– Как переводится на русский «Тинг»?

– Изящная, – сказала изящная Тинг.

– Изящная, – повторил я.

И подумал, что это имя мне нравится больше, чем «Темно-синяя».

– Ну что скажешь? – счастливо спросил брат.

– Эх ты, – сказал я.

Он не понял.

– Почему?

– А говорил, двух китайцев перепутать невозможно.

Он засмеялся. Сестры тоже.

– Так близнецы же.

– Учись у брата, – сказал я.

И подумал, что на свадьбу надо будет лететь в Китай. Мне эта мысль нравилась и не нравилась одновременно. Летать я не любил. Даже можно сказать – боялся.

Моряк Тихоокеанского флота

Ей было на вид лет сорок пять. Максим сидел, косился, и мне казалось, что он делает всё, чтобы не дать себе подумать: «Ягодка опять». Но вот он вздохнул, перевел взгляд и взялся за чашку с успевшим остыть кофе.

Я сказал, делая пристрелочный выстрел:

– Понравилась? Но ты не хочешь, чтобы она мучилась, когда ты ее бросишь? – И попал в цель с первого же патрона.

Глаза округлились, рот приоткрылся. Но уже через пару секунд он справился с удивлением.

Почти.

– Черт возьми, – сказал он. – Но как?

– Ты же ведь помнишь этот анекдот про министерство культуры? Про звонок и вопрос: «Алло, прачечная?»

– Ну да… – ответил он, не понимая.

Я улыбнулся. Взял зубочистку, начал рисовать ею какие-то загадочные виньетки на столе.

– Как же я мечтал об этом в детстве!.. Я болел часто, особенно поздней осенью. Лежишь в кровати, пьешь разведенное в горячей воде черносмородиновое варенье и читаешь, погружаясь с головой в книгу.

Женщина посмотрела на нас. Всего на секунду, но я подумал, что она начала прислушиваться к нашему разговору. Но кафе было огромным, из ее угла вряд ли что можно было услышать.

– Конан Дойль, Жюль Верн или Стивенсон. Но лучше Конан Дойль. Я балдел, когда Ватсон спрашивал его: «Но черт возьми, Холмс…» Спасибо, друг.

Максим усмехнулся, поняв. Поправил:

– «Черт возьми» – это Ватсон Соломина. У Конан Дойля такого не припомню.

– Может, ты прав. А может, и нет, – сказал я. – Спорить не буду. Ты смотрел на нее, потом на безымянный палец, где второй год нет кольца. Потом задумался и скривил рот. Потом снова посмотрел на нее и опустил глаза.

Все было именно так. Но он мог думать о чем угодно.

– Тебе бы фокусы показывать, – сказал он. – Всё так и было.

– Так понравилась? – спросил я.

– Да. Так понравилась.

– А может, всё у вас получится?

Он не ответил на этот вопрос.

– Ей лет сорок пять, – прикинул он.

Я кивнул, соглашаясь.

– Отличный возраст. Если женщина за собой следит. А она следит.

И мы посмотрели, не оценивая, а сдержанно восхищаясь – на ее руки, прическу, осанку. На туфли и сумочку, наконец.

– Твой ведь типаж, верно?

– Типаж, – повторил он едко. – Слово такое…

– Ну, хорошо, – извинился я. – Не типаж, беру слова обратно. Тебе ведь именно такие женщины нравятся?

Максим посмотрел на меня насмешливо. Поднял чайную ложку и изобразил, как прицеливается в меня из пистолета.

– А тебе такие женщины не нравятся?

– Конечно, нравятся, – согласился я. – В двадцать быть красивой легко, в тридцать тоже несложно. Что?

– Ну, давай скажи теперь, сколько в ее возрасте успело обабиться и в каком режиме ей надо жить, чтобы так выглядеть.

– Нет, – отмахнулся я. – Я другое хотел отметить. В сорок пять ты свое лицо уже сделал. Мимические морщины от типичных эмоций. Мне ее лицо нравится. А стройность вообще может генетической быть, а не от диеты.

Взмахнул руками и задел чашку. Кофе уже не было. Только на дне. И, как нарочно, он попал ему на кроссовку.

– Прости, – смутился я. – Хочешь, у меня постираем? Машина – зверь.

К ней подошел официант, принес счет. Сразу стало интереснее.

– Сейчас уйдет, – сказал я. – Пойдешь знакомиться?

Отвлеченный интерес сразу исчез. Он заволновался, и я одновременно с ним.

Она встала и прошла мимо.

Я посмотрел на него, потом на нее, потом опять на него.

– Я обернулся посмотреть, не обернется ли она, – объяснил он. – Не обернулась.

– Это банально, конечно, – сказал я и показал официанту, чтобы он принес счет. – Но если женщина на тебя не смотрит, это совершенно не значит, что она тебя не видит. Ты же ведь знаешь?

– Я подумал: если она на меня посмотрит, я в этом взгляде сразу все пойму, – произнес он.

Уже совершенно спокойно.

– Что поймешь?

– Будет она страдать из-за меня или нет.

Я смотрел на него, не отрываясь. Даже не заметил, как официант положил счет на стол.

– А в моем взгляде ты сейчас что понимаешь?

Он засмеялся и заплатил прежде, чем это успел сделать я.

На улице начинал моросить дождик. Хорошо, что метро было в двух шагах.

– Эй, – сказал я и ткнул его в бок.

– Вижу, – сказал он.

Она покупала какой-то журнал в газетном киоске. И было хорошо видно, какие стройные у нее ноги. Это слово всплыло само собой, и ему не было альтернативы.

Она вышла и увидела нас. Мы стояли и смотрели на нее, а она на нас. Всего пару секунд. Очень долгих.

Потом она опустила глаза и пошла. И мы тоже двинулись за ней. Не приближаясь, метрах в пяти. Она знала, что мы рядом. Походка вроде бы не изменилась, но возникла какая-то скованность или напряженность.

Народа было мало. Лето, разгар дня. На эскалаторе даже никто не пробежал мимо по левой стороне.

Она взяла левее, совсем немного пошла и остановилась.

– Умно, – сказал я. – Если бы прошла вперед, мы бы точно не пошли. А так дает шанс. Себе. Или нам.

– Я не могу, – сказал он.

Я молчал. Не по двадцать же лет, когда знакомишься направо и налево без какого-либо чувства ответственности.

Пришел поезд. Мы вошли. Естественно, в один вагон.

– В сорок пять оставлять женщину тяжелее, – сказал он.

Но у меня было ощущение, что он говорит не со мной…

И тут она вышла. Вышла и ускорила шаг. Опять не посмотрев.

– Осторожно, двери закрываются, – объявили нам.

Я успел его толкнуть. И выскочил сам, пусть мне по локтю больно ударила резиновая оплётка двери.

Стоял и думал, какую же сейчас взваливаю на себя ответственность. Но страшно не было.


– Ты же сам говорил, как тебе стало тяжело уходить не прощаясь. Как ты устал от этой роли. Как их жалко.

После развода Максим жил один. Детей не было. Как-то раз подвез некрасивую женщину, с которой познакомился в самолете. И остался у нее до утра. Был нежен и молчалив. Соврал ей, что моряк торгового флота. Часто и надолго уходит в море. И именно поэтому его бросила жена. «Какая же она дура», – сказала женщина, лежа у него на плече. Выпрашивала у него всем телом ласку, словно кошка. В свои одинокие почти сорок. Утром спросила: «Ты позвонишь? Только скажи честно». Он сказал «да». И увидел, какими счастливыми стали глаза.

Я выслушал эту историю и спросил:

– Зачем?

Чай остывал, но мы не спешили.

– Жаль ее стало.

– Жаль? А то, что она теперь ждать тебя будет?

– Память останется, – сказал он спокойно. – Что у нее тоже чудо было. Одиноких много, а чудес мало.

Я сидел и думал, что ему сказать. Нельзя так с женщинами… Но он был не прав и в то же время как-то удивительно прав.

– То есть ты теперь моряк торгового флота? – уточнил я наконец.

– Дальневосточного.

Через месяц я его спросил:

– Татуировку еще не набил? Краба? Или якорь?

Максим закатал рукав. Демонстративно.

– Пугаешь, – сказал я. – Надеюсь, до похищений имущества, как в случае с с товарищем Бендером и мадам Грицацуевой, дело не дошло?

– Не, я не по этой части, – отказался он.

– По чудесам?

– Типа того.

– И что, они счастливы?

Он думал. Долго, глубоко.

– В наш вечер – да.

– Время, – сказал я. – Тратишь впустую. О себе подумай.

– Ты знаешь, – спросил он, наклонившись ко мне, – как любят некрасивые несчастные женщины?

Я не знал. Поэтому предложил ему:

– Так останься.

– Не могу, – поморщился он. – В этот вечер я их почти люблю. Но ни разу не возникло мысли остаться.

Я спросил его о том, что думал:

– Ты думаешь, это честно?

Максим не ответил. Да я и не ждал.

Мы догнали её на эскалаторе. Пошли вверх, пока не увидели её. Встали рядом.

– Добрый вечер, – поздоровался Максим.

Она ответила, даже не обернувшись:

– Добрый. – И только потом повернула голову.

Блондинка, короткое каре. Синие глазищи.

– Было бы странно, – сказал он, – если бы вы ушли. Точнее, вы почти ушли. Если бы не друг, не было бы этого разговора.

– Спасибо, – сказала она мне.

Максим помог ей сойти с эскалатора. И тут она увидела его кроссовки. На которые я пролил кофе. Он заметил её взгляд и процитировал:

– Я сам не могу терпеть грязную обувь.

Я засмеялся. И услышал, как она спросила с усмешкой:

– Так вы слесарь?

– Нет, – сказал он. – Я м…

Я ждал.

– М… менеджер, – произнес он.

Мы двинулись дальше. Я отставал, пока не отстал окончательно.

Чтобы они остались вдвоем.

Пикник на обочине

– Вот у тебя какая мечта? – спросил Алексей у Мишки, и я замер.

Потому что тема была уж очень интересная. Одно дело, когда тебе задают такие вопросы днем или утром, – и другое, когда на город уже садится вечер.

Мишка удивился. Почесал нос. Растерянно улыбнулся.

– Да вроде нет мечты. Семья, работа, дом – всё нормально. В Париж вот недавно съездили. Я давно хотел парню Францию показать – Эйфелеву башню, Диснейленд, Елисейские Поля…

Алексей не поверил. И не отстал.

– Что, совсем никакой?

Тот молчал. А я, хоть продолжал переписываться с женой, смотрел в телефон уже с остывающим интересом. Тема была такая… Увлекательная.

– Я, например, мечтаю с негритянкой в отпуск съездить, – сказал он.

Я его знал давно, поэтому почти не удивился. Только спросил:

– Почему в отпуск-то? Раньше ты мечтал просто ночь провести. И чтобы обязательно в дорогом отеле.

Алексей женился в двадцать и прожил в браке пятнадцать лет. Потом развелся – и понеслось. Собирался стать буддистом, чтобы после смерти не отвечать за грехи.

– А в кабинете? – спросил Мишка.

– В кабинете было. У директора. Шведы приехали. Ну, мы в ресторан – чтобы подписание на следующий день прошло как следует. Они накидались, мы тоже. Поехали в клуб, там продолжили. Я в себя пришел, только когда с ней из кабинета вышел. Шведки нормальные – без комплексов. И без претензий. Никакой романтики.

– «С ней» – это замечательно, – оценил я. – Я сейчас выдохнул. А то вдруг «с ним»? Европа, новые гуманистические ценности.

– Вспомнил! – вдруг воскликнул Мишка и торжествующе посмотрел на нас. – Мечту вспомнил! Когда мне восемнадцать было, я английский начал учить. В школе не учил, а в институте понадобилось.

– Это ты к чему сейчас?

– Я, когда уже сносно разговаривать начал, мечтал, что однажды в электричке мне позвонят, и я на английском поговорю.

– Поговорил? – спросил у него Алексей.

– Однажды сам себе набрал. С другого номера. Напротив такая красивая девушка ехала. Я сидел и робел: язык просто отсох. Думаю, сейчас скажу на английском – какая красота рядом сидит, она поймет, улыбнется.

– Поняла?

– Если поняла, вида не показала.

– А у тебя? – спросил меня Алексей. – Есть мечта, счастливчик?

Я не то чтобы не ждал… Ждал, но всё равно растерялся.

– Мечта?.. Помнишь, у Пелевина Петька говорит барону про особый взлет свободной мысли: возможность увидеть красоту жизни во всей полноте…

– Так ты это еще лет пятнадцать назад хотел, – сказал Алексей, недоумевая. – Ничего не поменялось, что ли?

– Почему же. Поменялось. Обстоятельства поменялись, а вот поменялся ли я?

– Да ты такой же, – ободрил Мишка. – Какой в школе был, такой и остался.

– Да вот ни фига, – сказал я. – В школе я робел часто, особенно перед девчонками. Потом, когда в другой класс перешел, это пропало. Я все понять не мог – почему? Там ведь поинтереснее девчонки были. Выходит, я изменился.

– Так мечта какая у тебя?

Я думал и все не мог ответить. Потом догадался.

– Чтобы мы через лет десять вот так же сидели и спрашивали друг друга, о чем мечтаем.

– Ну, вы даете, – сказал Алексей. – На такой вопрос оба ответить не можете.

Он был маленького роста. И очень хотел доказать, что он мачо.

– Сложные вопросы ставишь, – заметил я.

– И когда ты в отпуск? – спросил его Мишка. – С негритянкой.

– Пока не собираюсь.

Мы посмотрели на него внимательно.

– Должна же у человека быть мечта, – сказал он. – А то съезжу и буду такой, как вы. Ничего не желающий.

– Путаешь, друг, – возразил я. – То мечта, а то желания.

– Слушай, – вдруг оживился Мишка. – Ты же ни на одном языке не говоришь! Как ты со своей негритянкой общаться будешь?

– Хороший вопрос, – сказал Алексей. – Я еще об этом не думал.

Нам было чуть за сорок. Иногда мы очень уставали на работе, поэтому, встречаясь, несли всякую чушь, чтобы прийти в себя.

Мы сидели на траве, пили чай из термоса и балансировали между серьезным разговором и полной чепухой. На опушке лесочка стоял серый «Range rover» друга. А могла быть и другая хорошая машина, если бы за рулем был кто-то другой из нас.

Все было почти так же, как много лет назад. Только тогда мы приезжали сюда на велосипедах. У одного из нас был зеленый «Салют», у двух других красные «Камы». Мы их постоянно путали, пока я не помял заднее крыло.

Шекспир и шампанское

Поздним летним вечером, пешком, по Малой Бронной от Садового кольца через Патриаршие пруды к бульварам – да в такой прогулке можно как на исповеди всю душу раскрыть. И совершенно неважно, который час. И уже совсем не волнует, что завтра рано вставать. На стыке вечера и ночи жизнь понятнее. И всегда есть о чем спросить.

Семен шел, словно кошка, умудряясь не пачкать замшевые мокасины в пыли, клубящейся даже над приостановленными до утра дорожными работами. Я завидовал и одновременно восхищался его изяществу. Сам был в кроссовках, поэтому шел как шел, особо не раздумывая над тем, куда поставить ногу. Он дошел до угла, на секунду задержался на повороте и решил шагнуть направо. Туда, откуда с летней веранды кафе доносилась привычная гамма звуков: звякнула о край чашки ложка, тренькнул эсэмэской телефон, тихо рассмеялась девушка. Семен опустился на стул у ближнего столика, словно поджидавшего нас, и перед ним сразу возник официант.

– Шампанское, – заказал он, и я кивнул, соглашаясь, но он даже не посмотрел в мою сторону.

Мы уже распили с ним одну бутылку на Тверской и не собирались останавливаться. Мы не виделись два месяца, поэтому вечер был таким длинным. Время вообще перестало существовать. Наши жены уже уснули, уложив детей, и было совершенно неважно, когда мы вернемся.

Официант вернулся с бутылкой и бокалами. Открыл шампанское, не сумев сделать это беззвучно, но тут же исправился, налив его с отработанной легкостью. Я взял бокал, наслаждаясь прикосновением к прохладному стеклу, и почему-то представил чемпионат мира по водным видам. Прыжки в воду, где брызги и шум от них считаются моветоном. И сразу увидел, как жюри поднимает таблички с баллами на конкурсе официантов, откупоривающих перед ними шампанское.

Те же критерии, тот же подход.

– Почему? – спросил друг и отсалютовал мне шампанским. Выпил его с удовольствием и снова спросил: – Почему?

– Почему мы пьем шампанское? – поинтересовался я. – Или почему мы задумчивы? Почему что?

– Почему почти всегда выбирают жену, а не любовницу?

Я тоже допил. И потянулся к бутылке, чтобы наполнить бокалы. Друг ждал.

– Я правильно понимаю, что ты только что сделал свой выбор? – спросил я.

– Может. Так всё же почему?

– Если бы ты был военным или человеком в других погонах, такой вопрос бы не задал, – ответил я. – Там это чуть ли не в офицерском кодексе прописано: жена как присяга, раз и навсегда. Хочешь чудить – чуди, но в семью потом возвращайся. Но ты штатский, поэтому думаешь о выборе.

– Уже нет, – произнес он, и чего только не было в его интонации. От насмешки над собой до чуть ли не озлобления, вызванного тем, что я сижу и философствую вместо того, чтобы сразу ответить на его вопрос.

– Хорошо, раньше думал. А почему сам вопрос возник?

– Я еще одну квартиру купил, – сказал он. – На Поварской. Коллега продавал, я подумал: почему нет? Самый центр, всегда продам, если что. И вдруг понял, что мне есть куда уйти, если захочу.

– А…

– Раньше почему браки были крепче?

– Почему? – спросил я.

Шампанское было чудесным. Я слушал его и думал: как мы могли раньше наслаждаться вкусом полусладкого игристого вина? Только брют. И только французский.

– Денег у людей было меньше. Одна квартира, некуда бежать. А сейчас, если прилично зарабатываешь, всегда можешь уйти без страха оказаться на улице.

– Тогда почему твоя теория работает? Почему побеждают жены, а не любовницы?

– Смотри, – загнул он палец. – Любовница появляется в тот момент, когда жена тебя начинает раздражать. Когда что-то пошло не так и при любом скандале вы – это уже не вы, а маски. Понимаешь?

Я кивнул.

– Скандал уже становится театром. Где всего одна пьеса. С одними и те же репликами. Ты уже знаешь, что она скажет. Говоришь: послушай меня, я сейчас о другом говорю! А не достучаться.

– Понимаю, – сказал я. – Еще Шекспир примерно на это же жаловался. Что все сюжеты уже придуманы.

Семен рассердился. Удивил меня. Словно пил водку, а не шампанское.

– Да при чём тут Шекспир?! Шекспира, может, вообще не существовало.

– Хорошо, – примиряюще сказал я. – Давай к любовнице, продолжай.

– Да ну тебя, – уронил он, но уже тише. Чуть помолчал и сдался. – А любовница, конечно, иначе себя ведет. Воркует. Обволакивает. И постоянно норовить дать понять, что жена тебя не ценит. А ты лучший. Так почему тогда всё равно между женой и любовницей выбираешь жену?

– Вот что ты от меня хочешь услышать? – спросил я. – Чтобы я банальщину сказал? Про то, что к любовнице со временем привыкаешь и она тоже начинает раздражать? И ты между привычными конфликтами, которые как ревматизм хорошо знакомы, и новыми претензиями выбираешь первое? Поскольку это нормально – не хотеть иметь новые или дополнительные проблемы?

– Давай лучше выпьем, – предложил он.

И мы выпили. Девушка и молодой человек за соседним столиком держались за руки. Я любовался, глядя на них. Совсем молодые и бесконечно нежные друг к другу. Их роману, наверное, было всего несколько дней.

– Ей лет двадцать пять, – отметил Семен.

– Нормально, – согласился я. – Сорок и двадцать пять, отличное сочетание. Особенно для Москвы. Ухоженный мужчина и девушка, уже понимающая, что она хочет. Но к двадцатипятилетней нормальный мужик в редких случаях уходит. Вот было бы ей тридцать пять, шансов сбежать было бы меньше.

Семен ничего не сказал, но было видно, что он со мной согласен.

– Из одного романа в другой прыгнуть можно, – сказал я. – А вот из одной семьи в другую тяжелее. К тому же возраст. В двадцать пять женщине нужен свадебный фотоальбом.

– А в тридцать пять?

– Не знаю. Тоже, думаю, нужен. Но уже не так.

– Она ведь знала, что я женат, – сказал он.

– Это ты сейчас к чему?

Он понял, улыбнулся. Разлил оставшееся шампанское.

– Я понял, – сказал я. – Ты же ведь к ней от жены убегал. Как к альтернативе. А чтобы уйти, надо просто уйти. Чтобы к женщине стремиться, не выбирая и не сравнивая. Если человек сразу из семьи уходит, возвращается редко. А если на два дома живет, побеждает жена.

– У меня у коллеги жена переписку нашла, – парировал Семен. Естественно, в телефоне. Созвонилась, они встретились. Выпили шампанского, как мы. И спьяну решили, что они могут идеальными подругами быть, что обе всю жизнь хотели. И договорились «бросить этого козла».

– Мотив жены понять могу, – удивился я. – А мотив любовницы? Обида или шампанское?

– Нет, – сказал он. – Она обиделась, что он ей жену описывал как растолстевшую зануду. А та оказалась очень даже ничего.

Я не понял и решил уточнить:

– В чем обида?

– Так ей неприятно стало, что он её самооценку занизил. Если от некрасивой жены с ней сошелся, это одна история. А вот если, имея симпатичную и хорошую супругу, он не устоял – совершенно другая.

Я расхохотался.

– Ты чего? – удивился он.

– Так ты у него квартиру купил?

– Ну да, – сказал он. – А что?

– Да ничего. Просто смешно.

– Что смешно?

– Да вопрос твой, о выборе. Он выбирал, тоже, наверное, советовался. И пролетел.

Семен задумался. Наморщил красивый лоб, потом разгладил.

– Ты хочешь сказать, что вообще выбирать не надо? Пусть идет как идет.

Я удивился.

– Нет, конечно. Я вот сейчас выбираю – заказать вторую бутылку здесь или еще куда-нибудь пойти?

– Давай здесь? – предложил он.

Я снова расхохотался.

– Ну?

– Ты сейчас сам на свой вопрос ответил. Про выбор.

Он подумал и понял.

– То есть никакого выбора нет? Надо просто понять, что ты за человек, и всё?

– Еще шампанское принесите, – попросил я официанта.

Тот виновато сморщился.

– Извините. Мы через пять минут закрываемся.

– Вот тебе и еще один вариант ответа, – сказал я. – Про который ты мне сам рассказал. Ты свой выбор сделал, а от него ничего не зависит.

– Мы всегда можем в другое место пойти, – предложил Семен.

– Человек сам хозяин своей судьбы, – важно произнес я и поднял указательный палец.

– Все-таки не удержался от банальности, – вздохнул он.

– Тема такая, – соглашаясь, кивнул я. – Сама подталкивает.

Был цилиндр

Я только вернулся из недельной командировки, поэтому пёс – удивительное дело – почти не отходил от меня. Шел и шел рядом, хотя я делал все, чтобы заставить его пойти побегать по знакомой дорожке.

– Ты мой маленький, – сказал я. – Соскучился.

У Никиты собаки не было. Он даже не пытался изобразить любовь к Мускату. Равнодушно посмотрел один раз на то, как пес встал на задние лапы, упершись передними в горку кирпича у соседского забора – точно желая увидеть, что происходит во дворе, – и напрочь забыл о его существовании.

Шел молча, смотрел себе под ноги.

– Всё хорошо? – спросил я, не выдержав.

– Ты думаешь, он соскучился? – спросил в ответ Никита. – Что это именно любовь?

Я подозвал пса. Он подбежал, виляя хвостом и заглядывая мне в глаза.

– Конечно, любовь, – сказал я, лаская собаку.

– А я думаю, это страх.

Я задумался и понял, что он имеет в виду.

– Он не знает, куда ты пропадал. Боится, что ты его бросишь и уедешь снова. И, может быть, больше не вернешься.

– Здесь должна быть кушетка, – сказал я. – А еще лучше – две. Мы бы лежали, делясь страхами и комплексами. И горе тому, кто попытался бы подслушать нас в замочную скважину.

Березки шелестели листвой. Пес стоял между ними и ел траву. Закрывая глаза – то ли от наслаждения, то ли от стыда, что ему нравится порой быть травоядным.

– То есть ты сейчас не любишь, а боишься, – сказал я. Даже не спрашивая, а предполагая.

У Никиты в самом разгаре был роман. Два дня назад он переехал к своей новой девушке. Его квартира была больше, но ее дом находился рядом с работой. Крылатское мне нравилось, только дорога оттуда занимала почти час. Примерно столько же я тратил, чтобы доехать до центра Москвы с дачи. Только я ехал на электричке, а он не признавал общественные виды транспорта.

Девушку он отбил у своего коллеги. Увидел ее и сразу сказал, что тот может обижаться, но он это сделает. Попер напролом, пока та не сдалась.

– Боюсь, конечно.

– Что она скажет: «Это было безумие, я люблю его, а не тебя»?

– Вроде того.

Коллега съехал с ее квартиры, даже не успев забрать все вещи. На балконе лежали его гантели. В шкафах осталась его одежда. И везде жили воспоминания о нем.

– Ты думаешь, он мог сделать это нарочно? – спросил я. – Чтобы оставить ее память включенной?

Никита ответил не сразу. Сначала задав свой вопрос:

– Как ты думаешь, это правда, что мы полностью забываем бывшего только через половину срока, который мы были вместе?

– Знаешь, – сказал я, – это не самая плохая перспектива.

И окрикнул пса, подзывая его к себе. Навстречу, пусть и еще далеко, двигалась другая собака. Тоже мощная.

– Согласен, – сказал друг.

Я подумал, что если он говорит так, что-то случилось. Или, точнее, что-то опять случилось. Так и спросил, дословно. Он ответил односложно:

– Шкаф.

– Шкаф, – повторил я и представил самый невозможный и потому вполне реальный вариант. – Он был в шкафу?

Никита ухмыльнулся.

– К счастью, нет.

– Может быть, ты просто его плохо искал?

Ему на пару секунд стало весело. Но потом он опять помрачнел.

– Утром мне на работу надо было позже, чем ей. Я хотел поехать вместе, но ночью почти не спал. Сломался. Она приготовила завтрак, поцеловала и ушла. Я заснул. И вдруг понял, что он сейчас с ней. Подскочил, проснувшись. Это был сон, но совсем реальный.

Я слушал и всё думал – почему он так не уверен в себе? Если девушка уже сделала выбор. И у меня был только один ответ – она так резко прыгнула из одних отношений в другие, что ее не могло не трясти. И эта ее турбулентность отражалась на них обоих. Или точнее – на них троих.

– Я встал, принял душ. Собрался погладить костюм. Открываю шкаф, а внутри приклеена записка. Его почерк. «Лопушок, я тебя люблю, мы всегда будем вместе».

– Жаль парня, – сказал я.

И вдруг вспомнил песню Александра Новикова из есенинского альбома. «Был цилиндр, а теперь его нет…»

– Был цилиндр, – повторил я вслух, – а теперь его нет.

Никита даже не обратил на это внимания.

– Знаешь, что неприятно? – спросил он. – То, что вчера этой записки не было. И то, что она утром из этого шкафа одежду брала.

– Со мной недавно жена до вечера не разговаривала, – сказал я. – Прямо с утра надулась. Я спрашиваю: в чем дело? Представляешь, ей приснилось, что я с ее подругой роман закрутил. Говорит: «Я понимаю, что это сон. Но мне так противно, что не могу тебя видеть».

– Женщины, – вздохнул друг и зачем-то повторил: – Женщины…

– Да при чем тут женщины?! – возмутился я. – Я о том, что мы сами придумаем что-то и хотим потом пострадать. А на самом деле проблемы нет. Проблема в нашей реакции.

Он еще не поверил, хотя было видно, что он начал понимать.

– Если вещи не вывез, значит, ключ у него еще есть. Он эту записку приклеил, когда вас дома не было. Хотел, чтобы она чаще думала о нем. Потом ты сорвал и выбросил – и нет проблемы. А то, что она ее могла прочесть и оставить, даже не парься.

– Почему? – спросил он, и было видно, что ему непонятно, как можно не париться.

– Может быть, она хотела, чтобы ты тоже это прочитал и понял, что ты для нее значишь, если она так тяжело от человека, с кем была, уходит. Или может быть, хотела, чтобы ты приревновал и начал еще сильнее свою любовь показывать. А может, самый простой вариант – она спросонья просто не заметила. Утром женщинам тяжелее. Если, как ты говоришь, ночь плохо спали.

– То есть всё хорошо?

Я хотел уже сказать, что не знаю, но увидел его лицо и понял, как его потрясывает из-за ее эмоций, реакций, чувств.

– Конечно, всё хорошо.

Никита улыбнулся уже спокойнее.

– Когда свадьба? – спросил я.

– В пятницу заявление подадим и через месяц распишемся. – И опять задумался.

– Что? – спросил я.

– Да, блин, не знаю…

– Не знаешь – что?

– Надо поговорить с ним. Наверное. Как думаешь?

– О чем? – спросил я.

– Не знаю. О нас.

– Извиниться хочешь? – поинтересовался я. – Что-то сделал не так?

Никита молчал.

– Слушай, если мужчина пять лет встречается с девушкой и не женится на ней, это ерунда, а не отношения. Хотел бы – женился. Ты бы из семьи ее увел?

– Увел бы, – сказал он серьезно.

– Вот видишь. Тогда о чем говорить?

– Согласен.

Я его понимал. Это здорово, когда ты в долгом разговоре с самим собой не можешь найти ответ на вопрос, а тебе потом говорят, что ты прав. И что все хорошо. Я и сам это любил слышать.

– И это… – сказал я. – Записки ей напиши и приклей в разных местах. Как ты ее называешь?

– Кудряшечка.

– Кудряшечка, – повторил я. – Замечательно!

И подумал – как же это здорово. Пропускать через себя такие эмоции, сходить с ума от мыслей и сомнений, которые через какое-то время исчезнут.

– А она как тебя называет?

Никита покраснел. Я даже не поверил.

– Мальчик мой.

– Изумительно, – сказал я и хлопнул его по плечу.

Потому что очень был за него рад.

Чтобы бывшая пожалела

– С тобой так бывало? – спросил Валера. – Увиделся с бывшей, у тебя всё хорошо, у нее всё хорошо. Сидишь и думаешь…

Тут он завис, точно старый компьютер. Я ждал-ждал-ждал. Потом все-таки не выдержал:

– Сидишь и думаешь?..

– Сидишь и думаешь, – продолжил он как ни в чем не бывало, – что вы могли бы сейчас быть вместе.

Память человеческая – самая удивительная штука на свете. Я вдруг вспомнил то, что не вспоминал лет двадцать. А может быть и двадцать пять.

– Сомкни ты челюсти, тяжёлые как мрамор. И в монастырь ступай.

Валера удивился:

– В монастырь? Зачем в монастырь?

– Да был один случай, – сказал я. – Девушку брат отговаривал с его другом встречаться. Говорил, что он всё равно на ней не женится. Она послушалась, была с ухажером показательно холодна, как бы он ни признавался в любви. Он после этого чудить начал. Она решила, что виновата, что это он из-за несчастной любви. Знаешь, как у женщин это бывает? Пришла к нему – а уже всё, слишком поздно.

– Почему поздно? – спросил друг. Слушал он меня с напряженным вниманием.

– Он ее отца убил. Она узнала, что это он сделал, и с ума сошла.

– Обалдеть, – проронил друг и повторил: – Просто обалдеть. А чем всё закончилась?

– Она утопилась. Его отравили.

– Обалдеть. – Валеру словно заклинило на этом слове. – Сюжет для кино просто. – Потом он пришел в себя. Посмотрел на меня с недоумением. – Зачем ты мне все это рассказал?

– Быть или не быть? – сказал я. – Вот в чем твой вопрос. Ты когда с бывшей оказался, ведь именно об этом думал?

– Об этом, – соглашаясь, кивнул он. – Я ведь помню, как мы расстались. Вроде все хорошо, только я понимаю, что на самом деле – нет. Она с подругами на девичник до утра уходит, а я даже не волнуюсь. Или ей вечером эсэмэска приходит, она читает, улыбается. А мне даже неинтересно от кого.

– То есть если бы ты ее ревновал, то вы бы не расстались? – спросил я.

Валера удивился. Потом задумался.

– Мне нравится, как ты вопросы ставишь. Я так на наши отношения не смотрел.

– А встретились-то сейчас зачем?

Я не то чтобы не понимал. Встретились и встретились, бывает. Но что было причиной?

– Я же машину новую купил, – сказал он.

Валера становился ненормальным, когда дело касалось машин. Менял их раз в год, а то и чаще. Когда покупал новую, уже думал – какую хочет следующую. И совершенно не понимал, как я могу четвертый год ездить на одной и той же.

– Хотел ее на этой машине подвезти. Как маньяк только об этом и думал.

Я заинтересовался:

– Подожди, я, кажется, начинаю понимать. Ты когда купил «БМВ», очень переживал, что ни одну девушку на ней никак не можешь прокатить.

Валера тоже вспомнил:

– Да, было такое.

– Когда ты потом «Туарег» взял, твоя подружка не умела машину водить, и ты давал ей рулить.

– Давай-давай, – сказал он с интересом. – Куда ты сейчас вырулишь?

– А теперь у тебя «Мерседес».

Мне казалось, я что-то нащупал. Словно ухватил кончик ниточки и потихоньку начал распутывать клубок.

– «БМВ» – это сила и задор. Поэтому ты хотел лихо познакомиться с кем-то и сразу же прокатить. «Туарег» у тебя с семейными ценностями ассоциировался. Они так часто в рекламе этот образ насаждают: как папа-мама-дети на пикник вместе за город едут – что ты эту модель через ролевые игры реализовывал. Она где водить училась?

– На дачах, – сказал он. – Мы специально туда уезжали, там машин раз-два и обчелся, особенно в будни.

– Вот! – подтвердил я. – А сейчас «Мерседес» – показатель успешности. И ты хочешь бывшей показать, что ты – лучший вариант, которой мог быть в ее жизни.

Валера опешил от такого вывода. Или, говоря его языком, обалдел.

– Так она мне не нужна. Это самое легкое расставание было, я даже не переживал.

– Она не нужна, – сказал я. – А ощущение своей успешности важно. Чтобы она, даже если у нее все хорошо, все равно пожалела.

– О чем? – спросил он. – Что я не с ней?

– Да нет, конечно. Она почему с тобой увиделась?

– Потому что я предложил.

Я откинулся на спинку стула. Внимательно посмотрел на друга.

– Что? – спросил он.

– Так просто? Ты предложил, она согласилась?

– Тебе в полиции надо работать, – сказал он. – Я четко знаю, что и почему я делаю. Потом встречаюсь с тобой, ты мне что-то объясняешь, и я понимаю, что прав ты, а не я. Хотя до этого я точно знал, что у меня совершенно другой мотив был.

Что скрывать, это было приятно. Будь я кошкой, я бы, наверное, сейчас заурчал.

– И почему, по-твоему, она согласилась?

– Интересно, – сказал я. – Просто интересно понять, правильно вы расстались или нет. Проиграла или нет.

Ему эта мысль понравилась.

– И о чем она пожалела? – спросил он. – Что мы расстались?

– Нет, конечно, – сказал я.

– Нет? А тогда о чем?

– Что другой с тобой повезло.

– Ну, ты даешь! – сказал он. – Нет, не верю. Она не такая. – И после этого он замолчал.

– Такая, – сказал я. – И ты такой.

– А ты? – спросил он, чего я совершенно не ждал.

– Я?

И вдруг понял, как ответить:

– А у меня «Лексус».

– Это что значит? – спросил он.

– Не скажу, – ответил я.

Потому что совершенно не знал, что сказать.

Сложение с вычитанием

Я стоял на перроне и мог думать только об одном: «Она или не она?»

Зазвонил телефон, вывел из оцепенения.

– Занимай место, – сказал Олег. – Четвертый вагон, как всегда. Я успел. – И повесил трубку.

Или не повесил. Просто нажал на изображение красной трубочки на экране своего айфона.

«Странно, – думал я. – Трубку вешаешь теперь только на рабочем телефоне, но всё равно остаешься верен старым определениям».

И тут я понял, что впервые думаю не о ней. Хотя все равно – о прошлом.

Очки остались лежать дома, я надевал их только когда садился за руль. Поэтому сказать определенно никак не мог. Видел фигуру, походку, а лицо было размытым.

Показался поезд. Я подошел поближе к ней. Моей любви из десятого класса. Из прошлого, про которое казалось, что ему уже двадцать пять лет – пока я не понял, что время не существует.

Время – это лист бумаги. Ставишь на нем точку, ведешь из нее прямую в другой конец листа. Отрываешь ручку. Смотришь на линию. А потом складываешь лист пополам – и конечная точка совпадает с начальной…

– Так ты вычти! – сказала рядом со мной женщина.

Я почти зааплодировал ей, еле удержался. Мало уметь прочесть чужие мысли, надо еще успеть мгновенно сделать совершенно оригинальный вывод. Я складывал, даже не подозревая об ином подходе.

Скоро друг твой, любящий сложенье, долг свой давний вычитанию заплатит.

– Коммуналку вычти, за проезд вычти. Что останется?

Она говорила по телефону. Я это не сразу заметил.

Девушка села у окна. Вагон был полупустой, мест хватало. Я уселся напротив, через купе. В который раз посмотрел на нее и наконец смог разглядеть лицо.

Не она. Причем настолько не она, что я сейчас не понимал, как мог так ошибиться. Поэтому легко вычел ее из этого утра.

До соседней станции поезд шел две минуты. Олег увидел меня и замахал рукой. Я вдруг подумал, что есть друзья как кошки и есть друзья как собаки. Одни гуляют сами по себе, другие всегда ищут встречи. Сам я точно был ближе к собакам.

Он плюхнулся на лавку рядом. И сразу полез в телефон.

Смотрел в него, словно полярник на фото надолго оставшегося без отца сынишки. Не листал, не нажимал. И не дышал – мне так казалось.

Медленно-медленно я наклонил голову в его сторону и увидел молоденькую девушку. Некрасивую, но все равно привлекательную. В простеньком купальнике. На фоне волн и заходящего солнца, которое она держала на ладони.

– Я думал, мода на такие фото уже прошла, – сказал я.

Олег вздрогнул. Проснулся.

– Дай угадаю. Самара? Или Саратов?

– Волгоград, – сказал он.

– Девятнадцать?

– Двадцать один.

– Двадцать один, – повторил я.

И опять сложил – добавив этот возраст к году своего рождения. Сразу вспомнился скандал на проводах друга в армию. Ссора с девушкой. Третий курс института. Уроки игры на гитаре…

– Вот пишет мне, – сказал он. – Написала первой, я ответил. Ну и понеслось.

– Куда несетесь? – поинтересовался я.

Олег зарделся:

– Сказать неловко.

– Почему? – спросил я.

– Да вот, – он протянул мне телефон. – Прочти.

– Думаешь, надо?

Он кивнул. Я взял телефон, не протестуя и без особого желания. Выработав с годами такое правило: если друг о чем-то просит, надо сделать.

«Я хочу, чтобы вы стали моим первым мужчиной».

Я посмотрел на него.

– Читай, – сказал он. – Там нет ничего, чего стоит стыдиться.

«Вы меня удивили. Вы совсем меня не знаете».

«Вы симпатичный. Добрый. Взрослый».

«Мне кажется, это не критерий. Особенно для первой любви».

«У меня была первая любовь. Он был инвалид, с ДЦП. Я его любила, а он меня нет».

Я сделал паузу, посмотрел на друга. Глаза у него были грустные и действительно добрые. Меня самого часто и не всегда по делу называют добрым, но мне до него было далеко.

– Жаль девочку, – сказал я.

– Читай, – попросил он.

«Я взрослый. Слишком взрослый. И женатый».

«Ну и что. Я себя берегла для своего мужчины, теперь думаю что зря. Мне уже двадцать один. Время уходит. Любви нет, у подруг тоже нет. Мужчины слишком грубые или глупые».

Я мог читать это, только делая паузы. Посмотрел в окно. Посмотрел на друга. Спросил его:

– Помнишь мою первую машину?

Он кивнул.

– Зеленая «Дэу Нексия».

– Я иногда бабушек на ней подвозил. Едешь, она одна на остановке стоит, как не подвезти? И все как одна спрашивали: «Сколько?» А я говорил: «Нисколько, за историю подвезу». Потом перестал. Потому что все истории были слишком грустные.

Он понял, о чем я. Даже не уточнил.

– Это другая жизнь. Совсем не моя, из которой я давно вышел. Не хочу.

– Дочитай до конца, – попросил он. – Всё равно, основное уже прочел.

«Я представляю, как вы делаете это со мной. Какой вы нежный и сильный. Это только одна встреча».

Его ответа не было.

– Не знаешь, что ответить? Или как ответить?

– А в чем разница? – спросил он.

– Разница огромная, – сказал я. – Что – это да или нет. Как – это когда думаешь, чтобы не обидеть человека. Или не навредить.

– Искушение, – сказал он. И всё смотрел то на меня, то на ее фото.

– Искушение, – согласился я.

– Если бы она зажигалка была. Такая… девочка-огонек. Я бы мог не удержаться. А она нормальная. Обычная. Жалко ее.

– Обычная, – повторил я.

Потом подумал – она обычная, просьба ее обычная. Такая обычная жизнь. Что я в свои сорок с небольшим знаю про это?

– И что ты хочешь?

– Если бы я знал, – сказал он. – Все в жизни вроде понимаешь, себя понимаешь… А потом встречается вопрос – и не знаешь, как ответить.

– Значит, все-таки как? – спросил я.

Олег услышал и снова понял.

– Ты сказал: «как».

– Это ты сказал.

Мы уже проехали больше половины пути.

– Почему я? – спросил он. – Не понимаю.

– Зачем? – сказал я другу. – Зачем понимать? – Вынул из сумки блокнот, открыл. Поставил точку. – Это ты. – Поставил на другом конце вторую. – Это она. – Провел прямую. Потом сложил лист пополам. – Вот ваша встреча.

Олег смотрел на мои манипуляции внимательно.

– И что? – спросил он.

– Это бумага, – пояснил я. – Только бумага. Двухмерное пространство. Поэтому такие фокусы. Понимаешь?

– Понимаю, – сказал он. – А что написать-то?

– У тебя двадцать минут, пока электричка едет. Придумай.

Он закрыл глаза. Я смотрел на него и гадал – какие слова сейчас кружатся в его голове.

«Ровно через год, в этот же день, вы напишите мне, как благодарны, что наша встреча не состоялась. Потому что вы встретите человека, который станет смыслом вашей жизни, заполнив ее полностью и без остатка».

– Что скажешь? – спросил он. – Отправлять?

– Она не поверит. Но отправляй – это только твой выбор.

Он не отправил. Сомневался.

– Почему не поверит?

– Ты ничего про себя не написал. Только про нее. Так не честно.

Он стер всё написанное. Я смотрел молча, без эмоций.

«Я не могу. Просто не могу».

– Так лучше?

– Почему ты не можешь?

– Да просто не могу.

Электричка тормозила. Мы почти приехали.

– Так лучше, – сказал я.

Всего одна буква

– Тебе истеричные женщины нравятся? – спросил Антон.

Я ел борщ и думал над вопросом. А он даже не притронулся к своей тарелке. От нее валил пар, черный таллинский хлеб и домашняя сметана стояли прямо перед ним – но он словно не видел всего этого великолепия. Я вдруг понял. Встал, открыл холодильник и вытащил следом из морозилки две обледеневшие рюмки. Плеснул ему, плеснул себе. Он чокнулся со мной так же заторможено, словно под гипнозом. Но, выпив, порозовел. Взял ложку в одну руку и хлеб в другую.

– Наверное, да, – сказал я. – Как объект наблюдения. Но только несколько первых минут, пока в раж не войдут. А что?

Антон смотрел в тарелку, словно хотел найти там ответ на самый важный вопрос. Наконец съел пару ложек. Заговорил:

– В пятницу я остался дома. Благо что график жизни к этому приучил – выходные работаешь, в будни выпадает пара выходных. Почему нет? Если все жалуются на увеличивающуюся скорость жизни, какой тогда смысл сетовать на потерявшуюся размеренность. И жена тоже была дома. Ей надо было бы идти работать – в соседнюю комнату, за компьютер. А она захотела устроить второй завтрак. С кофе, сырной булочкой и со мной. Мы пили кофе и говорили о чем-то важном. О том, что Собчак обидела жирных. Или, кажется, нет – об этом мы говорили в субботу. Значит, в пятницу мы вели беседу о ремонте или смысле жизни сорокалетних, точно не помню.

– Это нормально, – сказал я. – Если о смысле жизни время от времени не говорить, какой смысл жить?

– Можно еще раз? – попросил он.

И речь шла не о моем афоризме.

– Конечно, – обнадежил я. Встал, открыл холодильник, налил.

Мы повторили.

– И тут мне пришла эсэмэска, – продолжил он.

– Ага! – довольно сказал я.

Антон пожал плечами.

– Прочти, – попросил я жену. – От кого? Потому что был занят. Наливал себе вторую чашечку кофе. И совершенно не трепетал от мысли, что жена может прочесть эсэмэску, адресованную мне. Она встала, взяла телефон с полки и прочла. Через несколько секунд я начал волноваться. Сам не понимая, почему. Наверное, мне просто не понравилось ее молчание. Волноваться мне было противопоказано – мало того, что варился кофе, так еще и чистилось манго. А это процесс непростой, если хочешь всё сделать красиво. «Ну что? – спросил я, стараясь чтобы мой голос звучал весело и непринужденно. – Кто пишет?» Жена посмотрела на меня как-то необычно. И я еще сильнее разволновался – от того, что понимал: причин для волнения просто нет. «Прочти». – «Сам прочти», – огрызнулась она. И не просто посмотрела, а прям-таки обожгла взглядом. Потом сказала очень неприятную на десятом году брака фразу: «Кажется, теперь я поняла, почему ты так охладел ко мне в последнее время». Я дочистил манго, стараясь показать свою невозмутимость. Сполоснул руки. И взял кофе. «Хорошо, что это эспрессо, а не капучино, – думал я. – Скорей бы прочесть, а нельзя показать, что ты торопишься». Допил. Взял телефон. Быстро прочел эсэмэску и ничего не понял. Мы с Антоном собрались в тренажерный зал. Впервые за несколько лет. А жене я ничего не сказал, решил удивить потом – через пару месяцев, когда снова стану поджарым и прекрасным. Особенно в обнаженном виде. Антон писал: «Проснулся и понял, что очень хочу в зал. Пять лет без этого – трата времени. Проснулся рано, лежал-вспоминал, как мы делали это раньше. Два-три раза в неделю. Заезжай ко мне в одиннадцать». «Ну вот… – сказал я. – Теперь ты знаешь. Я не хотел говорить, но так вышло. Мне надо отъехать. Буду к обеду». – «А-а, – сказала жена. – Понятно». Я поставил манго на стол. Но из-за молчания мы не начинали его есть. Я реально не понимал, что происходит. Так и спросил. «То есть ты считаешь, что это нормально?» – спросила жена с вызовом. Она у него по маме была украинка, по папе – еврейка. Я именно этим объяснял ее готовность выяснить отношения, если что-то шло не так. Если бы у нее в родне были прибалты, вероятно, всё протекало бы иначе – холодность, длящаяся днями. А так – раз и скандал. И время от времени с битьем посуды. Поэтому на любые праздники мы шли к ним в гости с подарками из «Villeroy & Boch». Хотя иногда было жалко выброшенных денег. Я подумал, что она обиделась. На то, что мы идем в зал без нее. Поэтому сказал: «Знаешь, я последние дни много думал об этом. Может, ты захочешь к нам присоединиться? Займемся этим втроем». – «Втроем?!» Ну и началось. Чашка, тарелка – всё вдребезги. Я сказал, что она конченая истеричка. А она крикнула, что я пи…с. И после этого я ушел. Потому что понял – еще чуть-чуть и я ее ударю.

– То есть в зал ты не пошел? – спросил я. И снова открыл холодильник.

– Да какой зал, – сказал он и подвинул ко мне рюмку.

Мы выпили. Я напряженно думал – что за хрень? Почему она так его назвала? И вдруг понял.

Это было так смешно, что я захохотал.

Он смотрел, как я катаюсь по полу, и, кажется, хотел меня ударить.

– Ой, не могу! – стонал я. – Ой, мамочки…

– Тебе так смешно? – спросил он. С акцентом на слово «так».

– Дай телефон, – попросил я. – С той самой эсэмэской.

Он дал. Я снова заржал.

– Чучело! – сказал я ласково. – Невнимательное чучело!

Там было написано: «Проснулся и понял, что очень хочу в заД».

– У айфона такая маленькая клавиатура, – сказал я. – Всё время попадаешь не туда. – И снова заржал в полный голос, вспомнив анекдот об этом – на злобу дня.

– Что, звонить ей? – спросил он, прочтя эсэмэску заново.

– Поезжай! – сказал я и начал толкать его к двери.

Жизнь без выставки кошек

– Я каждый раз говорю себе, что всё. Больше сюда ни ногой! – крикнул я через музыку. – И потом опять возвращаюсь. Это слабоволие!

– Нет! – заорал мне в ухо Герман. – Это дружба! Ты же знаешь, что я один не пойду, вот и поддерживаешь друга.

Он был прав. Но и я тоже был прав. Ночные клубы хороши в молодости. А в сорок ты либо притворяешься, что тебе весело, либо скачешь на танцполе, подвыпив, и потом чувствуешь себя утром не просто разбитым, но еще и набитым дураком.

– Где еще можно познакомиться с девушкой?! – крикнул он. – В клубе или баре!

– В библиотеке! – кричал я ему. – В метро! – И чтобы добить его, добавил: – На выставке кошек!

Музыка стихла. У нас было около минуты, чтобы поговорить, прежде чем рев и грохот снова накроют нас.

– Меня сейчас вырвет, – сказал друг. И немедленно выпил, даже без меня.

Герман был уже хорош, а я нет. И в этом была проблема. Мы уже начинали говорить на разных языках. Я бы мог его догнать, но не хотел. А он успел убежать так далеко, что не мог вернуться ко мне за одну минуту. И за один час, пожалуй, тоже.

– Обещай, – сказал он совершенно серьезно. – Обещай, что если я когда-нибудь пойду на выставку кошек, ты убьешь меня. Потому что…

Динамики взревели, пол завибрировал басами.

«Что делает с неподготовленным человеком развод, – думал я. – Вице-президент банка, пусть и маленького. А ведет себя так, словно пересмотрел „Мальчишник в Вегасе“».

– Я хочу танцевать! – крикнул он.

И достал из кармана смятую пачку купюр. Идти в клуб с кошельком неверно. Ты можешь его потерять, ввести другого человека в искушение своим оттопыривавшимся карманом. А деньги без упаковки много места не занимают.

– Солнышко, – он поймал за руку официантку, – это тебе, а это диджею. Пусть поставит что-нибудь медленное и хорошее.

Герман не шатался, речь была членораздельной. Но я, зная его с детсадовских времен, понимал, что внутри него уже сделал оборот ключ, открывающий в нем стремление познавать окружающий мир. Когда так было в прошлый раз, я вызвал такси, привязал его в гардеробе для надежности к перилам лестницы его же ремнем, а вернувшись из туалета, увидел пустой холл. Он позвонил мне вечером из Баку и сказал, что всегда хотел побывать здесь. И что прямо сейчас он идет на свадьбу, которая гуляет на втором этаже его отеля. Через день он вернулся совершенно грустным. Так и не объяснил, почему у него на шее лиловый засос, а в глазах печаль. Одно с другим в моей шкале ценностей никак не увязывалось.

Диджей принял от официантки заказ, показал нам большой палец и вывел, микшируя, на весь зал, Аллу Пугачеву. «Миллион алых роз».

– Я пошел! – сказал он.

А я остался. Какой смысл танцевать, не флиртуя? В моей жизни все было слишком хорошо, чтобы флиртовать. Сидел на стуле, качал ногой в такт музыке и просто смотрел.

– Неплохо, – пробормотал я себе под нос.

У нее были ноги такой красоты, что я на мгновение даже позавидовал другу. Что это он, а не я, ведет её сейчас в танце. Чисто мужская эмоция, всё равно всегда и во всем мы бежим наперегонки. Пусть даже подсознательно.

– Ты не обидишься, если я пересяду за их столик? – спросил он, вернувшись. Точнее, не спросил. Констатировал факт.

Я не обиделся. Просто поехал домой.

– Ну как? – спросила сонная жена, прижимаясь ко мне спиной, когда я забрался под одеяло.

Я был уверен, что это говорит не она, а её служба внутреннего контроля. Поэтом не стал отвечать. Обнял её и через секунду заснул.


Герман проводил девушку до дома. Она так ему нравилась, что он трезвел на ходу.

Он ей так прямо и сказал:

– По-моему, я в вас влюбился.

Она засмеялась. Он тоже.

Она жила в пятиэтажке на «Полежаевской». С обязательной лавочкой у подъезда и сиренью над ней.

Они проговорили до утра. А потом она ушла. Не пригласив на чай, но оставив номер своего телефона.

– Я её пробил, – сказал он, заявившись ко мне на следующий день.

Жена подняла брови. Мы сидели втроем за столом на кухне, пили кофе.

– Тридцать три. Из Екатеринбурга. Работает в салоне на Ленинском, врач-косметолог. Двое детей. Разведена.

– Я тебе говорил когда-нибудь, что не надо искать любовь в клубе? – спросил я.

Дурачился, а он воспринял это всерьез.

– Ты как моя мама. Прекрати. – Посмотрел нас жалобно и добавил: – У меня и без того голова болит.

– И что дальше? – спросила жена.

Он кинул взгляд на часы.

– Минут через пятнадцать поеду за ней. Договорились в кино.

– Может, лучше в театр? – спросила жена.

Она у меня консерватор. Но тут я был с ней согласен.

Через неделю, когда он впервые поцеловал её, но уже у своего подъезда, ее затрясло.

– Что с тобой? – спросил он. – Ну что?

– Я не знаю, как тебе сказать…

Она плакала. А он уже знал, что она сейчас скажет.

– Ты мне так нравишься, но я не могу.

– Что «не могу?»

– Целоваться с тобой.

– Почему?

Висела пауза, она собиралась с духом. И все-таки отважилась. Всё равно что прыгнула в первый раз с вышки.

– У меня двое детей!

– Я знаю, – сказал он. – И то, что они у бабушки с дедушкой в Ташкенте – тоже знаю.

Она молчала, но ее глаза были такими огромными, что слова становились лишними.

И глаза эти, синие до невозможности, с каждой секундой становились счастливее.


– У меня никогда никого кроме мужа не было, – сказала она.

Она лежала на его плече, прикрывшись простыней. Он понимал, что она стесняется своей груди, не такой красивой после двух родов, как когда-то. Но она нравилась ему как никто из тех, что лежали рядом с ним точно так же.

– Всё было так хорошо, а потом он сказал, что нам надо переезжать в Москву. Он уехал искать квартиру, работу. Вернулся через два месяца, и я его не узнала. Другой человек, я не понимала, что случилось.

Он внимательно слушал и все сильнее хотел ее снова. Распаляясь оттого, что она теперь его, а не того, о ком шла речь.

– Был дома два дня и уехал снова. Перестал звонить, потом пропал. Я оставила детей с его родителями и поехала к нему. Позвонила в дверь, открыла женщина. Смотрит на меня, молчит. Он вышел из комнаты, сказал, что разводится. Что ни я, ни дети ему не нужны.

Он смотрел на ее профиль и чувствовал, что еще чуть-чуть, и он задохнется. Потому что она была сказочно красивая. И она теперь была только его.

– Я думала, что я умру. Вышла, позвонила подруге. Напилась у нее, проснулась ночью и поняла, что останусь в Москве. Потому что теперь дети только на мне. Что я заработаю на квартиру и перевезу их сюда.

Он поцеловал ее. Потом еще и еще. И чувствовал, как счастье разрывает его, не помещаясь внутри.


– А дети? – спросила жена.

– Что дети? Тебя это смущает?

Герман снова сидел у нас на кухне и опять без нее. Чтобы быть более откровенным, наверное.

– Смущает, – сказала жена.

– Ты за меня не бойся, – улыбнулся он.

– Да дело не в тебе. Не проблема жениться на женщине с детьми. Но ты должен принять их как своих. Чтобы через месяц не возненавидеть свою новую жизнь.

– Я их еще не видел, – сказал он, посерьезнев.

– Так может стоит познакомиться?

– Стоит, – сказал он.

Герман посмотрел на часы – у него появилась эта привычка. И убежал.

– Я тебе не говорил, – сказал я. – Жена бросила его, когда выяснилось, что он бесплоден. Врачи говорят, что это после свинки. Помнишь, он в больнице чуть ли не месяц лежал? Ерунда какая-то, а такие последствия.

– Бедный, – сказала жена.

И повторила это еще раз.

Они сидели у нас. Мальчики убежали в гостиную строить из подаренного конструктора железную дорогу, мы остались на кухне.

– Ну что, надо бы открыть шампанское по такому поводу, – предложила жена.

Я залез в холодильник, достал бутылку. Жена поставила бокалы.

– Мне не надо, спасибо, – мягко сказала девушка.

– Хорошее, – надавил я. – Брют.

– Ей нельзя, – сказал друг, светясь как лампочка.

Мы с женой переглянулись.

– А мы тогда обязательно выпьем, – весело сказал я. – Если такой повод. За чудеса!

Герман наклонился ко мне и захохотал:

– Помнишь, ты меня уверял, что судьбу надо искать в библиотеке, а не в клубе?

– А как вы познакомились? – вдруг спросила девушка.

– Он написал мне в «Одноклассниках», – сказала жена. – И свел с ума.

Герман заинтересовался:

– Стоп! Ты же рассказывал, что вы в планетарии познакомились. На вечере в честь юбилея выхода Алексея Леонова в открытый космос.

Я молчал и всё разглядывал его девушку.

Она выглядела счастливой. Как и он.

Я вспомнил, что он всегда мечтал о большой семье. И вот получил ее, причем сразу.

Главное – мечтать. Особенно если всё в жизни пошло не так. И долго не раздумывать.

Минус на минус. Математика тем хороша, что ее законы работают в любой жизненной ситуации.

Дети построили железную дорогу. Наш парень притащил все свои машинки, и теперь они пытались устроить аварию на переезде. Девушка сидела, одну руку положив на живот, а другую отдав другу. Он улыбался. Жена пила шампанское. А я просто был рад, что у всех всё хорошо.

А стало быть, и у меня тоже.

Рапаны в Париже

Они встречались почти месяц, но до близости у них пока так и не дошло.

Она жила с мамой-сердечницей, которой после смерти отца стало казаться, что и с дочкой тоже что-то должно случиться. Запах корвалола, тревожный взгляд, рука на сердце… Это напоминало посредственный сериал, из которого никак не удавалось вырваться.

Она нравилась ему все сильнее. Он не понимал, как можно быть настолько подчеркнуто-внимательной к матери и при этом ощутимо раздражаться уже от того, что на экране телефона высвечивается эти четыре буквы – «мама».

– Я не могу, – сказала она. – Прости.

И почти заплакала.

Прогулка в парке. Театр. Поцелуй в лифте – и всё. Ни единого шанса, что она захочет остаться у него или переночевать в гостинице.

Месяц – отличный срок для того, чтобы влюбиться по уши. Потом, когда ты взрослый и когда хочешь уже других, более ответственных отношений, надо делать следующий шаг.

Или не делать.

Он ей нравился так, как никто и никогда. Внутри что-то замирало, ладошки потели. Он целовал ее сначала в щеку – в миллиметре от губ. Потом за ушко.

Ноги подкашивались. У обоих. Это было круче, чем секс – потому что пауза усиливала желание, перегоняя кровь с немыслимой скоростью. Так могло быть только до первой близости, поэтому оба стремились к ней, но продолжали наращивать силу ожидания.

Во многом благодаря ее маме.

– Я больше не могу, – сказал он ей вечером, когда они сидели в кафе. – Я хочу тебя. Чтобы ты осталась и больше не уходила.

Он встал и ушел.

Она сидела и не понимала, что происходит. Почему он ушел, вернется ли, почему она никак не может сказать маме, что хватит, что она уже совсем взрослая в свои двадцать пять – и жизнь не для того, чтобы всегда ждать худшего. Дождь в апреле лучше, чем в октябре, но если ты остался один и не понимаешь, что происходит, – это все равно не самая чудесная погода.

Он вернулся. Промокший, но довольный. С большим букетом.

Она успокоилась. Заулыбалась.

– Это не тебе, – сказал он. – Маме. Пора познакомиться.

Она вынула из сумки телефон. Сказала, что едет домой и что придет не одна.


На маме были янтарные бусы и явно парадное платье. Он вручил ей цветы и увидел на столике в гостиной чай, три чашки и коробку конфет.

– Это Андрей, – сказала она.

– Вера Павловна, – ответила мама.

И начала разговор о театрах. Стремясь понравиться, но и успевая присматриваться к гостю.

Он слушал-слушал, потом не выдержал:

– Я люблю вашу дочь.

Мама схватилась за сердце. И он вдруг понял, что это не вызвано болью. Это только привычка.

Он представил, как они будут приходить сюда по воскресеньям. Не она к ним, а они сюда.

Лучше не каждый раз, а через неделю.

– Вы просите у меня руки моей дочери? – спросила мама трагическим голосом.

Ему стало смешно.

– Нет.

Он поймал ее взгляд. Испуганный. Тут же взял ее за руку.

– При всем большом уважении к вам это касается только меня и вашей дочери. Мне нужно знать только ее мнение.

– Я прошу вас немедленно удалиться! – произнесла мама, и в ее голосе уже не было даже намека на недавнюю медоточивость. Как и на боль.

– Я пойду с ним, – сказала она и встала. – Мне стыдно.

– Катя! – воскликнула мама и упала в кресло. Глаза, впрочем, оставались открытыми. Внимательно следили за происходящим.

Они вышли за дверь. Она дрожала, а ему было весело. Он знал, что выиграл. Что теперь она уже его, а не мамы. Но не хотел, чтобы скандал вырос до масштабов рукопашной. Дипломатическая война устраивала его больше. По крайней мере, сейчас.

– Поехали в Париж? – сказал он. – На все майские. Я сейчас позвоню, закажу билеты, выберу отель.

Она закрыла глаза и поцеловала его. Сначала мягко, потом страстно. Его глаза были открыты. Поэтому он увидел, как мама выглянула из-за двери, встретила его взгляд и сразу ушла в квартиру.


Они вышли из такси у отеля, поднялись в номер – он был под самой крышей.

Она открыла дверь. Выйти на балкончик было невозможно, а вот подставить волосы под парижский ветер – да.

Он смотрел на нее и чувствовал, что сойдет с ума от желания. Но хотел, чтобы в первый раз все было очень красиво, чтобы время перестало существовать. Чтобы была ночь и чтобы они были чуточку пьяными – самую малость. Чтобы попытаться перестать волноваться и не понять – получается или нет.

– Я невозможно голоден, – сказал он. – Побежали? Обед, прогулка и никакого плана действий. Всё, что захотим.

Я его предупреждал, что поесть в Париже – проблема. Куча ресторанчиков и кафе, но это всё не то. И что вообще я на его месте поехал бы во Флоренцию. Или Стокгольм.

– Чудак-человек, – сказал он мне. – Я первый раз еду с девушкой, которую люблю, в путешествие. Конечно, Париж. За романтикой надо ехать только туда.

Я пожал плечами. Написал вопрос своему парижскому коллеге. И получив ответ, переслал другу эсэмэску с адресами ресторанов.


Со стен гроздьями свисали медные кастрюли – от гигантских до крошечных. Белые скатерти, презрительные официанты. Наполненный до краев важностью метрдотель.

Они заказали бутылку белого вина и огромное блюдо морепродуктов на льду. Устрицы, краб, рапаны, ракушки и великое множество других неизвестных морских гадов.

Это было вкусно. Это было смешно. Это было необычно.

Париж, такой ресторан, такая еда.

Ей больше всего понравились рапаны. Как и ему. А вино, напротив, не вызвало симпатии. Они выпили от силы по бокалу.

– Может быть, закажем другое? – спросил он.

Она замотала головой.

– Пойдем лучше погуляем.

Он расплатился, они вышли, держась за руки, навстречу Парижу. Прошли до перекрестка, встав спиной к своему отелю. Он достал карту, чтобы посмотреть, как лучше пройти к Нотр-Дам де Пари.

И вдруг она сказала:

– Пожалуйста, давай вернемся в номер.

Они повернули назад, вошли в отель. Лифт долго не ехал. Он с тревогой посмотрел на ее лицо. Она кусала губы, кулаки были сжаты.

– Тебе плохо? – спросил он, начиная волноваться. – Аллергия?

– Нет, – сказала она. – Всё хорошо. – Сумев произнести «хорошо» только по слогам.

В номере она метнулась в ванную. Он услышал, как хлопнуло, открываясь, окно. Как полилась вода в раковину.

А через пять минут он понял, что у него в животе происходит что-то странное. Словно он это не он, а стиральная машина. И центрифуга начинает бешено вращаться, отжимая белье.

Он вспомнил, что на первом этаже отеля тоже есть туалет, и бросился вниз по лестнице.


Я хохотал, разглядывая друга.

– Ну, ты красавчик! Ты что, не знал, что свежие морепродукты надо как следует запивать вином, чтобы всё усвоилось?

– Два дня, – сказал он. – Два дня, проведенных в номере. Даже после стакана воды – понос.

– Почему-то мне кажется, что это сближает, – предположил я.

Он кивнул.

– Еще как. Даже не друг с другом, а каждого по отдельности – с унитазом.

Я снова захохотал. Потом успокоился. Вспомнил главное.

– Ты сказал «два дня». Но вы же уехали на неделю.

– Верно, – сказал он. И выглядел таким довольным, словно кот на молокозаводе.

– Счастлив? – спросил я.

– Абсолютно. Это лучшая поездка в моей жизни.

– А мама?

– Катя переехала ко мне, – сказал он.

– Съездили не зря, – согласился я. Потом спросил о главном: – Женишься?

– Катя мне сказала, что если мужчина в таком положении способен мученически ждать, пока его женщина сможет покинуть туалет, на него можно рассчитывать и во всем остальном.

– То есть да? – уточнил я.

Он залез в карман пиджака, вынул оттуда конверт. Я открыл, вынул открытку с купидончиками. Внутри красивой вязью шел пригласительный текст. Меня звали на свадьбу. В модный морской ресторан на «Водном стадионе».

– Упорный ты парень, – сказал я. – Там сколько туалетных кабинок?

Вор под кроватью

– Ряженка, – сказал Коля и положил пакет в тележку. Поставил в записке крестик напротив этой позиции.

– Ты как старушка. Или программист, – заметил я. – Я только их с такими списками в магазине видел.

– Я и есть программист, – сказал он. – Можно подумать, ты забыл. А это всё для старушки.

– Божьего одуванчика?

Он раздраженно толкнул тележку. Потом попытался схватить, но она уплыла от его рук и врезалась в ограждение у витрины. Было шумно, но никто не обратил внимания. Вероятно, привыкли.

– Ты чего злишься?

Коля подобрал тележку и двинулся дальше, в сторону кулинарии. Я шествовал рядом.

– Что меня раздражает, – сказал он, – бабка не моя. Жены. А покупать продукты и отвозить должен я. Потому что жена сидит с ребенком. И потому что она со своей родной бабушкой общаться не хочет. С этим божьим одуванчиком. На который дунуть страшно.

– На твоем месте я бы не унывал!

Я хотел его взбодрить. Чтобы он понял – друг рядом и жизнь прекрасна.

– Она умрет, квартира перейдет вам. Хороший район, легко продать-сдать.

– Да скорее я умру, – проворчал он, но уже спокойнее.

Мы кинули в тележку котлеты, печенку. Пошли за хлебом.

– Она больше меня жрет, – сказал он, не в силах слезть с этой темы. – Восемьдесят лет, а аппетит как у волка. Я ей через день холодильник набиваю, потом прихожу – он пуст.

– А с головой у нее как? – спросил я.

Коля взял буханку рижского и два багета. Я уже начал удивляться.

– Помнишь, у нас во дворе Витька-головастик был?

– Помню, конечно, – сказал я.

Отец у Витьки пил и сына родил больным на голову. Он бегал по двору, пуская слюни, всё время лез поиграть с нами в футбол, а мы его гоняли. Было весело, а потом очень стыдно. Потом его отец попал под поезд, мать умерла, и Витьку-головастика забрали в одно из тех учреждений, откуда не возвращаются.

– Примерно на одном уровне, – сказал друг. – У нее лет пять назад удар был, кукушку основательно встряхнуло. Чудит, не переставая. Меня узнает, а жену нет. Каждый раз спрашивает: ты чья? И сомневается, что ее внучка: «У нас в роду рыжих не было».

– Не убедили?

– Нет. Подозревает, что та воровка. Хочет у нее телевизор украсть. Говорит, что у нее всё время что-то крадут.

– Понимаю, – сказал я. – Телевизор для пенсионеров – всё равно что для нас гаджеты. Мы в них уткнемся, а старики в ящик.

Коля посмотрел на меня, оценивая фразу. Буркнул:

– Я жду, когда она в ящик не уткнется, а сыграет. – И двинулся к кассе.

– Пять тысяч триста пятьдесят рублей, – обрадовала кассирша.

– Слушай, – сказал я, – а вы ипотеку взять не пробовали? Дешевле бы обошлась.

– Да пошел ты, – беззлобно ответил он.

И мы пошли. К моей машине. У подъезда я спросил:

– А можно я тоже? Посмотреть?

– Билеты в цирк платные, – сказал друг. – Но у тебя сегодня контрамарка.

Мы зашли в лифт, он нажал кнопку.

– Двенадцатый этаж, – удивился я. – Вы окна заколотили, надеюсь?

– С такой любовью к себе это лишнее.

Коля мрачнел прямо на глазах. Но когда позвонил в дверь, вдруг засиял. Выпрямился.

– Браво! – сказал я. – А говорил, что ты ее не любишь.

Замок зашумел, дверь начала открываться и вдруг остановилась, натянув цепочку. В щель на нас смотрел бабкин глаз. Горя огнем сомнения и подозрения.

– Надежда Петровна, здравствуйте! Я еды вам принес! – радостно воскликнул друг.

– А это кто? – проскрипела бабка. – Это что за морда?

– Почему же морда? – оскорбился я. – Лицо. Лицо интеллигентного человека.

– Чего тебе надо? Не открою.

– Это мой друг, – пояснил родственник. – Помог сумки донести.

Дверь открылась. Бабка была маленькая, сухонькая и бойкая. Почему-то в двух халатах. Напоминала какой-то персонаж из мультика, но непонятно кого. Скорее всего – неизвестного героя из «Пластилиновой вороны».

В руке у нее был большой хлебный нож.

– А что вы опять с ножом, Надежда Петровна? – спросил Коля.

Проходя мимо нее вроде бы невозмутимо, но переложив сумки в одну руку. Чтобы вторая была на всякий случай свободной.

– Вора искала, – ответила она.

– Какого вора?

– Того, кто опять всю еду в холодильнике сожрал. Я в комнату ушла, вздремнула. Проснулась, пошла на кухню – а в холодильнике шаром покати. И на плите тоже! Только грязные тарелки в мойке стоят.

В квартире было душно. И пахло невеселой старостью.

– И ведь окна-то закрыты. Дверь на замке и на цепочке. Уйти не мог. Значит, прячется где-то.

Кухня оказалась большой, но в ней было не протолкнуться. Диван, холодильник, телевизор, стол с табуретками. Я пошел в комнату. Встал в центре и огляделся. Кровать, стенка, телевизор. Стол, на нем ваза с сухими цветами.

Было слышно, как они перегружают продукты из пакетов в холодильник. Обсуждая ассортимент и магазины.

На столе лежали спицы, на которых висело будущее что-то, пока слишком неопределенное для идентификации. Рядом – большой клубок, словно из моего детства. Я взял его в руки, вспоминая, как вязала бабушка, как я подставлял ей ладошки, помогая разматывать шерстяную нитку, и загрустил. Вздохнул и уронил клубок. Он подпрыгнул пару раз и укатился под кровать. Я поморщился, понимая, что мне сейчас за ним лезть и сколько пыли и мусора под кроватью. Но делать было нечего. Опустился на колени, заглянул. Клубок, как нарочно, закатился в глубину, до плинтуса. Я лег на живот и начал протискиваться, с отвращением вдыхая запах. Достал, начал вылезать обратно. И оглох от крика. Потом сам заорал от боли.

– А-а-а-а! – орала бабка, коля меня в ногу чем-то острым.

– А-а-а-а! – орал я, вылезая на свет.

– Поймала! Поймала! – кричала старуха. – Вор, вор! Вот кто мою еду жрет! Под кроватью сидел!

Ножа у нее в руках не было. Он, к моему счастью, остался на кухне. Но были две длинные спицы. И поза у бабки была такая, словно она с утра до вечера смотрела по телевизору фильмы про Шаолинь. Бить ее было нельзя, да и опасно.

Вбежал Коля. Увидев его, бабка завизжала еще сильнее:

– Двое! Двое жуликов! Коля, где ты?! Коля!

И тут я друга признал. В отличие от бабки. Он стал строгим. Сказал бабке громко:

– Здравствуйте! Полицию вызывали?

– Вызывала, – сказала она. – Вора поймала!

Коля схватил меня за руку, завернул ее за спину.

– Пройдемте, гражданин. Вы арестованы.

В лифте я выдохнул. Сжал плечо друга.

– Спасибо. Ты что-то ровно дышишь.

– Да не за что, – сказал он. – Привык. Хорошо, что увидела продукты и расслабилась.

Ноги подрагивали, сердце стучало.

– Хорошо, что расслабилась, – согласился я. – Если он такая расслабленная, какая же она, когда напрягается?

– Был случай, – сказал он. – Телевизор из окна выбросила. Ей кино не понравилось.

Я сел за руль, но всё равно не мог успокоиться.

– Слушай, а теща у тебя как?

– Да нормальная, – сказал Коля. – Пока, по крайней мере. А что?

– Нет, ничего, – сказал я.

Нога, истыканная спицами, ныла жутко. Я решил, что запрещу жене вязать – если она однажды захочет.

Так, на всякий случай.

Фото на конкурс

– Ты порнушку смотришь? – спросил Димка.

Он был такой. Человек незамутненного сознания. Вел себя так, словно ему четырнадцать, а не сорок два. Но я давно был стреляный воробей. Не смутился бы, даже если бы услышал этот вопрос от девушки.

– Сказать «нет» не могу. Сказать «да» не хочу.

– Ну, давай скажи, – подзуживал он.

– Да не скажу. Жене бы сказал, а тебе нет.

– То есть – да? – спросил он.

– Ты сказал, – ответил я.

Он свернул на эту тему без предупреждения. Только что говорили о недвижимости – и вдруг раз, поворот.

– А я смотрю, – сказал он гордо. – Но уже стал старый. Больше часа не выдерживаю.

– Не выдерживаешь что? – уточнил я.

Димка уставился на меня. И захохотал.

– Не в этом смысле. Не выдерживаю как зритель.

– Успокоил, – сказал я. – Знаешь, я нового Пелевина читал…

Он перебил:

– Это хорошо. Дашь мне. Но в чем вопрос – каждый день сотни новых видео! А то и тысячи. Где они столько девушек находят? Там же ведь не только шлюхи, но и нормальные.

– Я здесь не эксперт, – сказал я, – но у меня тоже вопрос. Как ты их различаешь?

– По татуировкам.

Я посмотрел на свою. Под поло она была почти не видна.

– Ну хорошо, – сказал он. – Не по татуировкам. По выражениям лиц. По тому, как целуются. Если нежно – точно home-видео.

– Ты действительно каждый день смотришь? – спросил я, всё еще не веря.

– Пообедаю, посмотрю, потом полчасика посплю – и назад на работу.

Я начал восхищаться. Его упорством.

– И знаешь что я понял?

– Что? – спросил я. Искренне заинтересованно.

– Все девушки хотят сфотографироваться голыми. Чтобы их сняли.

– В порно? – уточнил я.

Димка задумался. На полминуты. Для него это был приличный срок.

– В порно я бы сам снялся. Думаю об этом.

Я почему-то не удивился.

– А девушки нет. Хотят сняться просто в стиле ню. Но для них принципиально важно одно обстоятельство.

Я попробовал угадать:

– Чтобы фотографировал любимый?

– Ха! – насмешливо сказал он. – Ха-ха-ха! Нет.

– Тогда что?

– Чтобы фото было красивое.

– Подожди, – попросил я. – Ты что, действительно всех спрашиваешь?

– Всех, – сказал он.

– Так может быть, тебе надо в фотографы? Из электриков.

Никита забежал в кафе, поднимая на ходу руки. Извинялся, что опоздал. Не останавливаясь, расцеловался с менеджером и прыгнул за наш стол.

– Значит, любая? – уточнил я.

– Любая.

Я показал на менеджера.

– Спорим, что не выйдет.

– На что? – спросил он, заводясь. – На желание?

– На желание дорого, – отказался я. – Мы уже в сексшопе куклу покупали. Давай на водителя. Кто проигрывает, тот неделю другого везде возит на своей машине.

– Вы о чем? – заинтересовался Никита.

Я объяснил. Тот захохотал. Сначала с недоверием, потом осознал, что это правда.

– Вы же сумасшедшие, – сказал он. – Вам что, делать больше нечего?

И тут мы поняли, что Димки с нами за столом уже нет. Он сидел с менеджером, за другим столиком, и она начинала смеяться. Красивая азиатка. Высокая, стройная, с роскошными раскосыми глазами.

Димка вернулся.

– Одно условие, – и посмотрел на Никиту. – Чтобы ты присутствовал.

Тот не понял.

– Она готова только сфотографироваться. Я сказал, что в «Максиме» конкурс любительских фото и что она обязательно выиграет. Но она меня не знает, поэтому не хочет, чтобы мы были вдвоем. Ты как гарант.

– Во блин, – сказал Никита.

Но я видел, что он очень заинтересовался.

Да чего уж греха таить. Я и сам очень заинтересовался.


– Жена на работе до семи, – сказал Димка. – Дочку из садика заберет бабушка.

Его дом стоял совсем на окраине. Мы проехали через магазин, он купил коробку клубники и пену для ванны.

– Это пошло, – сказал я ему у кассы. – Я бы на твоем месте купил шампанское. Лежала бы в ванне, держа бокал. Эстетика! А так, клубничка, полуоткрытый рот. Ты точно порнушку пересмотрел.

Он не ответил, хотя было видно, что я его раздражал.

Никита остался в машине. Вместе с красивым менеджером. Ту начинало трясти, надо было успокоить девушку.

Мы приехали, вошли в дом. Было слишком тихо. И слишком странно.

Девушка пошла осмотреть ванную комнату. Похоже, ей понравилось. Мы услышали, как в ванну полилась вода.

– Я однажды на Кипре отдыхал зимой, так в нашем отеле немцы порно снимали, – сказал Никита.

– Ты что, идиот? – зашипел Димка. – Ты бы еще при ней это сказал.

Он вымыл клубнику. Выложил ее на блюдце. Пошел в ванную, и мы двинулись следом.

– Вы стойте в коридоре, – сказала девушка. – Я вас позову. Несколько фото и едем назад.

– Конечно, – сказали мы. В один голос.

Она лежала в воде так, что пена наполовину прикрывала грудь. Рука свешивалась до пола, где стояло блюдце с ягодами.

Димка оживился, начал снимать.

Мы вышли в коридор, прошли на кухню.

– Как ты думаешь, он извращенец? – спросил я.

Никита пожал плечами, спросил:

– А кто тогда мы?

– Хороший вопрос, – сказал я.

Димка вернулся оживленным.

– У меня есть идея. Она не против.

– Идея не против? – переспросил я. – Пугаешь.

– Я надену плавки и залезу в ванну, с другой стороны. А вы нас снимете.

Мы с Никитой переглянулись.

– На хрена? – спросил он.

– На память.

– Он правда извращенец, – посмотрел на меня Никита.

– Чего, тебе сложно, что ли?

Я взял клубнику из ягод, оставшихся на кухне. Положил ее в рот, надкусил. Сказал Никите:

– Если она не против, сними – и поедем.


– Это было супер, – радовался Димка. Он был счастлив – как первоклассник, которому на Новый год подарили железную дорогу. Или приставку. Или какую-нибудь иную мечту. – Отправь мне фото, прямо сейчас. Хочу вспомнить, как это было. – Он закатил глаза, вспоминая: – Я залезаю в ванну, аккуратно, чтобы ее не задеть. И знаю, что она там, под пеной – совершенно голая.

– Я тебе даже больше скажу, – пообещал я. – Она сейчас в кафе под одеждой совершенно голая.

Он пропустил это мимо ушей.

– Ну что, отправил?

– Отправил, – сказал Никита.

– Что-то нет. Наверное, грузится долго. Одно отправил?

– Всё.

– Ну, супер.

Мы подождали.

– Что-то нет. У тебя с Интернетом все нормально?

Никита посмотрел в телефон.

– Всё в порядке. И фото ушли.

– Ну, отлично, жду.

И тут у него зазвонил телефон.


– Ну, прости, – сказал в сотый раз Никита. Очень виноватым тоном. – Я ее на твой профиль забил. Как второй номер, чтобы долго не искать. Когда телефон два адреса для отправки предложил, ткнул не в тот.

– Может, сам? – поинтересовался я. – Зачем мы при таком разговоре?

Димка не отвечал, гнал машину в центр города, где работала его жена. Потом все-таки открыл рот.

– А если она спросит, зачем я в ванну полез? Что сказать?

– Скажи, как есть, – предложил я. – Фото на конкурс. Первое место гарантировано.

– Спросит, почему не с ней.

– Шуба у нее есть? – спросил Никита.

– Шубой тут не отделаться, – сказал я.

Мы остановились у палатки, купили букет. Подъехали к ее офису.

– Ну что, пошли, – предложил, нервничая, Димка.

Нам не хотелось, но мы пошли.

– Слушай, – позвал его я, – надо фотографировать, как ты с ней объясняешься?

Он люто посмотрел на меня.

– В эротике ты уже снялся, – сказал я. – Сейчас снимем тебя в порно.

– Не просто в порно, а в садомазо, – добавил Никита.

Димка открыл дверь в ее кабинет, зашел. Мы прислушались. Был тихо. Слишком тихо.

– Фигово, – оценил Никита. – Лучше бы она кричала. Может, она его… того?

– Искусство требует жертв, – сказал я. – Слышал такую фразу?

– Я волнуюсь.

Я тоже волновался. Не только за него. Всё думал – позвонит она моей жене или нет? Они были подруги.


Димка вышел, и я понял, что значит фраза: «На нем лица не было».

– Развод? – тихо спросил Никита.

Димка покачал головой. Мы выдохнули.

– Поверила? – спросил я.

Димка кивнул.

Мы обрадовались, но не могли понять – что не так?

– Мир, – сказал он. – Но при одном условии.

– Шуба?

– Хуже.

Мы не поняли.

– Она тоже в ванне голой сфотографируется. С незнакомым мужчиной. И мне фото пришлет. Где, когда и с кем – не сказала.

– Круто, – сказал я. – Ты согласился?

– А что делать? – спросил он.

И добавить к этому было совершенно нечего.

Зеркало

– А тебе нравится моя грудь?

Он посмотрел, улыбнулся и сказал, не соврав:

– Очень. – Потом погладил – медленно, поднимаясь от ребер к ключицам.

Она громко задышала.

«Двадцать три, – напомнил он сам себе. – Всего двадцать три, и ты обречен гадать: этот стон действительно идет из нее или она просто думает, что в такие моменты реагировать иначе недопустимо».

Она ждала. Он это видел. Почему бы и нет?

Через минут двадцать она завертелась, устраиваясь поудобнее на ночь. И он опять спросил себя – надо ли?

Искать в себе ответ на один и тот же вопрос столько дней. Надо было пожелать доброй ночи, но вместо этого он поцеловал созвездие родинок на плече. Она сладко вздохнула и через минуту уже спала. Он лежал и не знал, куда смотреть – в потолок, на стену, на нее? В этой кровати ему совершенно не спалось.

Он включил телефон и стал читать.

И тоже не смог. Не получалось сосредоточиться, глаза убегали с экрана. Зато вспомнился давний детский кошмар. Из тех, что приходят только под утро. Он улыбнулся тому мальчику и сам не заметил, как уснул.


Будильник верещал, как юродивый. Она нарочно ставила его не у кровати – на подоконник, чтобы точно не проспать.

И всё равно бы проспала, если бы он её не разбудил.

Он открыл глаза, увидел разбросанные по подушкам кудри, профиль и сквозь убегающий сон подумал, что он дома. Что все как прежде.

Но тут она замычала, бросив себя рывком на другой бок, лицом к нему. Открыла глаза, и в них он как в зеркале увидел себя.

Ни улыбки, ни нежности. Просто удивление – что он тут, что сон кончился, что надо вставать.

Она вскочила и пошла в ванную. Совершенно голая. Легкая, изящная, молодая.

И он в тысячный раз сказал себе, словно продолжая ночной разговор с собой: «Я не верю».

Потому что так не бывает. Просто не бывает.


Они завтракали в кафе. Обычное дело – она не умела готовить, а он не возражал против такого начала дня.

Ложка в одной руке, телефон в другой. И наушники, которые так раздражали.

– Будь ты ей, я бы не обращал на это внимания, – негромко сказал он.

Она увидела шевелящиеся губы и не спеша выдернула наушники. Она все делала не спеша.

– Что ты сказал?

Он улыбнулся ей. Злясь на себя. Она была просто девочка. Глупая молодая девочка, которая ни в чем не виновата.

– Я спросил, когда за тобой заехать?

Она задумалась. Её мимика была настолько характерной, что мысли можно было бы читать, не боясь ошибиться.

Сейчас она определенно думала о платье, которое надо надеть вечером. Том, что лежало в большом пакете в багажнике. О макияже и прическе.

– В семь. – Еще немного подумала. – Лучше в семь пятнадцать.

Он протянул руку и погладил её по щеке. Не переставая удивляться, насколько это похоже – овал лица, цвет глаз, ощущения от прикосновения к коже.

Она улыбнулась, думая, что он сейчас ласкает её.

– Мурррр.

И опять всунула себе в уши наушники. Принялась за свой йогурт, уткнулась в телефон.

Голос. Голос был вообще не похож.


Вечером они подъехали к ресторану, он помог ей выйти, смеясь внутри себя над взглядами мужчин, оказавшихся в ту минуту неподалеку.

Платье было коротким и прозрачным – ровно настолько, чтобы ты, глядя на это, мог дышать, но оторвать взгляд было уже невозможно.

Они опаздывали на полчаса. Народ был уже в сборе. Она молчала, как всегда. Он даже не знал, хочет ли она знакомиться с его друзьями, есть ли у нее на него какие-то планы. Она просто была рядом. Как кошка, которую два раза в день надо было кормить. Всё остальное – слова, планы, нежность – для нее словно не имело значения. Он как-то спросил её об этом. Она задумалась, наморщив лоб. Но сумела ответить:

– Я бы хотела иметь уже постоянного партнера.

Он стоял тем вечером в ванной, смотря на свое лицо. И говорил себе, что это плохая игра, но он пока не хочет из нее выходить…

– Ты забыл цветы, – сказала она.

Её голос всегда выводил его из задумчивости. Потому что это был совершено иной голос, совсем не её.

Букет лежал на заднем сиденье. Большой белый букет. Вроде тех, что дарят на свадьбу.


За столы еще не сели. Народ толпился на лестнице, у входа в зал. Зеркала множили людей, ему показалось, что он сейчас потеряется. Повернул голову и увидел в зеркале, как рядом с ним по лестнице шла она. Как он поднимается с двумя женщинами сразу.

– Ну наконец-то! – весело крикнули ему. – Только вас ждем! Давай знакомь со своей красавицей.

Она подняла голову, переставая смущаться. И он услышал, как начинает звенеть тишина.

– Ой, – сказал чей-то женский голос.

Он сошел с последней ступеньки, увидел их лица – все вместе и каждое по отдельности – и сказал:

– Это Таня.

И тут же понял, что ошибся.

Поправился:

– Это Катя!

Она не поняла.

Только она не поняла, что именно он произнес.


– Идея, прямо скажем, была не очень, – сказал я.

Он молчал. И я, в принципе, тоже молчал.

Мы держали по стаканчику виски в руках. Лед почти растаял. Он достал телефон. Я увидел, что он удаляет её номер.

– У кого же я это читал? – вспоминал я. – В романе муж так убивается по жене, что воскрешает её. И трагедия оборачивается кошмаром.

– Глупо, – сказал он. – Но кто бы сделал иначе?

Она умерла в прошлом году от рака. Ушла за месяц.

Я тогда получил язву. Потому что нельзя было, чтобы он пил один. Мы по очереди сидели у него. Пока он не остановился.

– Удар, – соглашаясь, повторил я.

– Метро, – сказал он и допил виски. Звонко разгрыз лед. – Минут десять до закрытия, пустой вагон. Только я и она. Смотрю и думаю – призрак или нет.

– Я тебя понимаю, – сказал я.

– Ладно, проехали, – сказал он.

– Еще по виски?

– Не стóит. – Он передвинул ногой стоящий на полу стаканчик подальше от меня.

Я старался не подавать вида, но был рад. Первый раз за последнее время он не захотел повторить. Так и сказал ему.

Он поморщился.

– С повторами завязал.

Я понял, что он выздоравливает.

Сирена из Ульяновска

Я смотрел на нее и силился понять – как же так?

Нос уточкой, щиколотки толстые, рост метр с кепкой, а взгляд не оторвать. И друг тоже глаз с нее не сводил. Глазел и заодно подсматривал – разглядываю ли я её с таким же вниманием, что и он.

Был вечер. Была дача. И были мы – три друга и девушка одного из нас.

Сергей, кому принадлежала дача, заваривал чай. Она резала пирог. Свой, домашний, разумеется яблочный. Мы сидели в беседке, бездельничая на правах гостей.

– Что скажешь? – спросил Никита.

Не уточняя, о чем. Но так легко было понять.

– Годится, – сказал я. – К зиме женится.

– А если нет?

– Значит, дурак.

Мы посмотрели, как он встал сзади нее, обнял и прижался щекой к её щеке – словно кошка, трущаяся о хозяйскую ногу.

– Не дурак, – сказал Никита.

Я кивнул и вытянул ноги, устраиваясь поудобнее.

– Ты женат, – сказал он. – Этот скоро женится. А я был женат. Понимаешь, о чем я?

– И о чем? – спросил я. – Хочешь – так женись.

Он фыркнул.

– Если это протест против брака, то зачем? Ты мою позицию знаешь.

Роман с девушкой вернулись к нам.

– Ну что? – спросила она. – Не скучали?

Никита посмотрел на нее.

– Вот скажите, каждая девушка хочет замуж?

Она засмеялась.

– Да я серьезно, – чуть не обиделся он.

– А мужчина? – спросила она. – Каждый мужчина хочет жениться?

– Каждый мужчина хочет семью, – сказал Никита.

Я заинтересовался. Захотелось поспорить – слишком много времени прошло в ничегонеделании.

– В чем разница?

Никита отмахнулся. Просто-таки с раздражением.

– Подожди. Не лезь.

Я подумал, надо ли мне на него обидеться, но решил, что пока не стоит.

– Так в чем разница? – спросила она.

– Хотите, я на примере объясню?

– Хочу.

Роман разлил по чашкам чай. Черный, крепкий, с мятой. Он пахнул так, как пахнет только чай, заваренный на даче.

– Допустим, я познакомился с девушкой.

Она в деланном изумлении открыла рот, подняла брови.

– Что не так?

– Что правда? Так бывает?

Мы засмеялись. Он тоже, потом она. Я сказал себе: «Этим она его и взяла. Если женщина тобой восхищается и одновременно вышучивает – шансов нет. Ты ее. Если она, конечно, умна и заботлива. Как эта».

– Познакомился я с девушкой, – повторил Никита. – И я понимаю, уже со второго свидания, что я это не я. Я – это потенциальный муж. Что она именно так на меня смотрит. Оценивая.

– И что плохого? – спросил я.

Думая, что он опять разозлится. Но вероятно вопрос был подходящий.

– Плохого? – Никита повернулся ко мне. – Ничего. Но дело в том, что я – это я, а не машина в автосалоне. А меня тестируют: как себя веду, лежит ли у меня грязная посуда в мойке или нет, есть ли у меня квартира. И меня это бесит. – Он схватил кружку. Чай был горячим, но он словно не замечал. Глотал с видимым удовольствием.

– У тебя постродовая травма, – сказал Роман. – Неудачный брак и страх, что это повторится.

Девушка взяла и погладила друга по коленке. Очень заботливо, нежно. Точно мама, утешающая разбившего коленку сынишку. Он ничего не сказал, но было видно, как ему приятно ее прикосновение.

«Что она с ними делает? – думал я. – Точно сирена. Они вязнут в ее паутине, с первых минут».

– Вы ее любили? – спросила она. – А она?

– И она, – сказал Никита. – Очень любила. Пока всё не кончилось.

Я это слышал многократно. Сначала сопереживал. Потом пропускал мимо ушей. Сейчас не переносил на дух.

Каждый раз одно и то же. Его страх, что в следующий раз все будет точно так же. Желание услышать, что это не так.

– Просто вы выросли, – сказал я, смотря перед собой.

Там была береза. Я люблю сосны, но берёзы делают меня сентиментальным.

– Вы выросли из прежних отношений, а новые построить не смогли.

Никита молчал. Потому что знал, что я прав. Мы сто раз обсуждали это. История болезни была описана детально и точно.

– Почему вы злой? – спросила она.

Я подумал, как лучше ответить. И сказал:

– Лекарства обычно горькие.

Встал, пошел к березе. Потому что захотелось выйти из разговора, в котором я знал наперед почти все реплики. Услышал, что кто-то идет за мной.

– Я оставил их, пусть Даша его успокоит, – произнес за моей спиной Роман.

Я посмотрел назад. Даша сидела рядом с Никитой, он ей что-то говорил.

– Она славная, – услышал я.

Я пожал плечами.

– Наверное. Тебе виднее.

Роман что-то услышал в моей интонации.

– Тебе что-то в ней не нравится?

Я задал себе тот же вопрос. Ответом было «да». Но ему я сказал другое:

– Нет, что ты.

Он не стал настаивать. Я был благодарен ему за это.


Мы сидели в кафе, заказав только кофе и воду. Я подумал – как часто я сижу в кафе, не испытывая никаких восторгов от этого. Всё равно что свадебный костюм, превращающийся через пару лет в ежедневный наряд.

– Почему? – спросил Роман. – Ты можешь мне объяснить?

В этом «почему» было столько вариантов ответа, что мне нечего было сказать.

– Почему «что»? – отозвался я. – Почему она ушла к нему? Почему он влюбился в нее? Почему ты тогда оставил их и пошел за мной?

– Почему я дурак? – сказал он.

– Хороший вопрос, – сказал я. – А почему ты дурак?

Я совершенно не считал его дураком. И более того, не думал, что он проиграл. Но ему было очень больно.

– Я зарабатываю больше его. И квартира у меня лучше.

– Ты думаешь, что для нее это могло быть критерием?

Мне было очень интересно понять, где его болевая точка. Чтобы нажать туда и посмотреть, что получится.

– Она из Ульяновска, живет на съемной квартире, – сказал он. – Это должно быть критерием.

– И именно поэтому ты мучаешься, не понимая?

Роман кивнул. Смотрел не на меня, а в кофе. Крутя блюдце по кругу. Я подумал, что крути он его в обратную сторону, это можно было бы принять за желание повернуть время вспять. Но он вращал блюдечко по часовой стрелке.

– А просто допустить, что вспыхнула страсть и она ушла к нему, ты не можешь?

– У него – могла. У нее нет.

Я сказал, потому что не мог это не сказать:

– Он с утра заезжал. Совершенно счастливый, но очень мучается.

– Стыдно? – спросил Роман.

– Конечно. Хочет поговорить с тобой, но не знает, как. И о чем.

– Почему нет. Поговорим. Только позже.

Я понял, что он опустошен, но не сердится. И спросил – почему?

– Я его понимаю, – сказал он. – Его накрыло. Со мной то же самое было. Я не понимаю ее.

А я понимал, как мне казалось.

– Ты же собирался жениться? – спросил я.

Роман снова кивнул. Блюдечко продолжало вращаться под его пальцами, словно Земля.

– А он нет. Пока не встретил ее. Теперь собирается. Понимаешь?

Он кажется понял, что я намереваюсь сказать.

– То есть ты думаешь, что она поняла, что для него она будет единственной…

– Да! – сказал я. – Именно так. Не просто единственной – в смысле верности, целостности брака. Единственной, на ком он оказался готов жениться. Глупо такого мужчину потерять. Если ты никого по-настоящему не любишь, конечно.

– Всего один разговор, – сказал Роман. – Интересно, если бы я тогда остался…

– Ты же все равно женишься. Найдешь другую девушку и будешь счастлив.

– А он? – спросил он иронично. – Будет счастлив?

Я пододвинулся ближе. Приобнял его за плечи:

– Мы все будем счастливы, вот увидишь.

– То есть я не дурак? – спросил он.

– Посмотрим.

Роман улыбнулся:

– И как?

– Они же наверняка на свадьбу тебя позовут. Вот и проверим – дурак или нет.

– Я пойду, – сказал он. – Только девушку найду. Яркую, хорошую – и приду.

– Точно дурак.

Роман поднял руки, соглашаясь.

– А что бы сделал ты? На моем месте.

Я ждал этот вопрос. Поэтому ответил сразу:

– Консумация. Только выбери лучшую и обговори заранее ее роль.

– Слушай, это отличная идея, – сказал он, оживившись.

– Только ты им ничего не доказывай. Просто кайфани.

Он уже смотрел не вниз, а вперед. Совершенно точно что-то представляя.

– Ты же знаешь, я влюбчивый. Пока будем ехать в ресторан, успею очароваться.

– Главное, квартира у тебя всё равно лучше, – сказал я. – Есть где свить счастливое гнездышко.

Чужой разговор

– Прощаться лучше в дождь.

Я не хотел это слышать. Встал, положил на стол тысячу и пошел к выходу, даже не попробовав кофе.

Ее чашка капучино тоже стояла на столике нетронутой. Если бы я остался сидеть рядом, то увидел бы, как медленно оседает пена.

Кафе было на пять столиков. Все в ряд, точно в вагоне-ресторане.

– Подожди. Пожалуйста…

Я стоял перед дверью, уже взялся за ручку, и у меня была секунда, чтобы решить – да или нет. И тут я сглупил.

Обернулся посмотреть – что она делает – и увидел, как она плачет, не пряча лицо в ладони.

И понял, что всё. Что уже не могу.

Не могу вернуться к ней и не могу уйти. Какая-то идиотская нерешительность, даже не жалость.

Так и стоял, держась за ручку. Она молча плакала и смотрела на меня. И я смотрел на нее. А единственная на все кафе официантка – на нас обоих. Ей было настолько интересно, что будет дальше, что я разозлился. Открыл дверь, вышел на пропахшую влагой Большую Никитскую и вернулся. Прежде чем понял, что я сделал. Сел за столик, отчего официантка сразу потеряла интерес к происходящему. Парочка поссорилась – ха. Сколько раз она здесь такое видела.

Кофе уже остыл, но был вкусным. Я сделал один глоток, другой – и чашка была пуста. Встал, снял с себя куртку и бросил ее на подоконник. Не вокзал все-таки. Хотя может что и вокзал. Она снова сказала это – про прощание в дождь. Так грустно, что я задумался: какие кадры кружатся сейчас перед ее глазами, из какого фильма? Взрослые девочки, когда же вы повзрослеете по-настоящему?

– Это лучше, чем просто жить и мучиться. Или начать ненавидеть друг друга.

– Это просто дождь, – наконец сказал я. – Поэтому такое настроение. На самом деле всё не так плохо.

Снова встал. Я вел себя всё равно как ванька-встанька. Мне это не нравилось, но внутри никак не запускался механизм, позволяющий говорить только нужные слова. Требовалось что-то, способное сломать эту подвисшую паузу, которая уже начинала давить. Если бы в кафе кроме нас были люди, это бы так не ощущалось. А так… Словно ты смотришь кино про самого себя и боишься того, что будет дальше.

Я выбрал десерт и попросил повторить мне кофе. Она всё еще не прикоснулась к своей чашке. Она словно замерла, точно девушки на картине прерафаэлитов.

Офелия, Медея, Прозерпина… Любой образ годился. То же самое застывшее время, окутавшее ее, словно коконом. Я коконы не любил, наверное, именно поэтому столько двигался по кафе. Чтобы не окаменеть вместе с ней. Хотя я сам никакого горя не испытывал. Скорее, проступало раздражение – что это надо выслушать, понять. Как-то утешить. Я не чувствовал к ней ничего. И отлично понимал, на какой крючок она сейчас меня ловит – на свои слезы. Если бы она плакала при мне часто, вероятно, уже имелся бы иммунитет. Но это было впервые. Я не ожидал и попался.

– Почему надо расстаться? – спросила она, упорно не замечая тарелку с тортом, которую я пододвигал к ней то с одной, то с другой стороны.

Словно ловя на спиннинг, ожидая поклевки.

– Почему любовь прошла? Скажи.

Я не хотел быть с ней сейчас жестким, но она не оставляла мне выхода такими вопросами.

– А была ли любовь? – спросил я и заметил, как она дернулась.

А официантка оживилась, услышав.

Женщины, что с них взять. Любовь, особенно несчастная, – самая волнующая тема. Причем не важно, речь идет о них самих или нет.

– Была, – сказала она так твердо, точно я хотел у нее отнять не только последнюю искорку надежды, но и воспоминания. – Неужели ты думаешь иначе?

И снова заплакала, но прежний застывший образ уже исчез. Нос покраснел, губы надулись.

Официантка боролась с желанием вмешаться и что-то высказать мне. Я поймал ее взгляд и отчетливо увидел в нем пять букв, как на приеме у офтальмолога:

Козел!

Я ей улыбнулся, стараясь, чтобы это выглядело максимально высокомерно.

– Ты беременна?

– Нет.

Я спрашивал быстро, чтобы заставить ее отвечать, чтобы она перестала реветь и жалеть себя. Есть вещи хуже несчастной любви. Придуманная любовь, например. Именно этот случай.

– Ты понимала, что свадьбы не будет?

Она замотала головой. Резко, из стороны в сторону, никак не желая согласиться с этим.

Но всё равно призналась:

– Да.

– Тебе ведь больше всего мучает, что бросаешь не ты, а тебя?

И тут она вытаращила глаза, сразу став похожей на соломенную куклу с нарисованным лицом. Слезы кончились. Было видно, как мечется внутри нее единственная мысль: «А что, если он прав?»

Я допил второй кофе. Положил на стол тысячу и пошел к выходу. Взялся за ручку, остановился и посмотрел на нее.

Официантка перевесилась через прилавок так, что начинала напоминать часы Дали. Я помахал ей и увидел, как мне, словно под гипнозом, машут в ответ. Пусть и с каменным лицом.

Девушка сидела с прямой спиной. Вечером он снова разревется, но уже иначе – чтобы выплакать эту придуманную любовь и чувство обиды.

Я сказал себе, что я молодец. И услышал ее последние слова, обращенные ко мне.

– Прощаться лучше в дождь, – подытожила она.

– Прощаться лучше вовремя, – сказал я и пошел навстречу дождю.

Не чувствуя ничего, кроме удовлетворения от правильно построенного разговора. Даже не открыл зонт. Дождь словно смывал с меня усталость, оставшуюся от встречи и заодно послевкусие, возникшее от интонации ее последней фразы.

Она решила, что это всё. И что она тоже может быть жесткой.

Я свернул в Столовый переулок и пошел к Скатерному. У входа в кафе увидел знакомую машину. Зашел в кафе и уселся на стул, лицом к человеку, который ждал меня.

– Ну как? – спросил друг.

Я помахал рукой, подзывая официанта. Заказал стейк, бутылку вина и черный хлеб со сливочным маслом. Я был очень голоден.

– Платишь ты, – сказал я.

Он кивнул, подтверждая, и снова спросил.

– Всё нормально. Она поняла, что ты ее не любил. – Взял стакан воды, осушил его. – Даже более того – поняла, что она тебя не любила.

– Спасибо, – сказал друг и сжал мою руку.

Он совершенно не умел прощаться. Как когда-то я.

«Вана Таллин»

– А еще говорят, к русским в Прибалтике плохо относятся, – весело сказал Андрей и подпрыгнул. – Хоп-хей ла-ла-лей!

Я вспомнил и немедленно спросил:

– Где он, кстати?

– Агутин?

Друг задумался. Таллинский ветер раздувал его волосы почище фена. Зрелище было настолько сильным, что проходящие мимо нас туристы оборачивались, силясь отыскать камеру, фотографа, выставленный свет. А вот местные – нет. Хотя нет, не так. Мужчины шли, не оглядываясь. А вот женщины бросали взгляды. Друг был красавчик. А я был достаточно умен, чтобы не завидовать этому.

– Ты ничего не замечаешь?

Он сразу же забыл об Агутине, его мысли свернули на перекрестке в сторону, и это вызвало заметный интерес.

– Что?

Я очертил в воздухе круг, словно защищая нас неизвестной магией от тех бед, что могли случиться с чужаками вроде нас здесь, на входе в Старый город.

– Они разные.

– Кто разные?

– Мужчины и женщины. Мужчины сонные, слишком обыкновенные. А вот женщины необъяснимо прекрасны.

Андрей огляделся, поймал чей-то взгляд, расцвел.

– Мне тут нравится!

Однодневная поездка, просто так, без цели, кроме одной – нырнуть с головой в новую для тебя страну. У тебя ровно день, чтобы наполнить память этим городом, одна ночь – чтобы узнать, чем этот Таллин отличается от Таллина при свете дня. И следующим днем улететь домой. Конечно, это приключение должно нравиться.

Даже более того – опьянять.

– Я всё хочу! – кричал он, давясь залетавшим в рот ветром. – Всё!

Я смотрел на него и думал: неужели мы настолько скованные, что боимся вести так себя дома? Что это ощущение полета накрывает только на чужой земле?

Он вытащил из кармана кошелек, потряс над головой.

– Вязаную лапландскую шапку! Янтарные бусы! Ликер «Ванна Таллин»!

Я поправил:

– «Вана Таллин». Ванна у тебя в номере.

Андрей не дослушал, побежал – мимо палаток с сувенирами. И даже не запыхался.

– Сегодня обязательно будет что-то веселое! – сказал он, когда я догнал его.

И мы пошли гулять дальше.


В магазине было все, что только могла пожелать душа туриста. Янтарь – в любых композициях и сочетаниях. Шапки-варежки. Фигурки рыцарей. Стеллаж с ликерами. Неизбежные майки с видами города.

Румяная продавщица в длинной юбке задорно смотрела на нас.

А друг на нее.

Я оставил их пожирать друг друга взглядами и склонился над витриной с бусами.

– Первый раз в Таллине? – спросила продавщица.

Я усилием воли отвел глаза от ее груди. Размер был как минимум пятый. И смотрела она на нас так, что кровь начинала гореть. Но я давно был огнеупорным, а вот друг…

А вот друг – нет.

Он лег на прилавок, вытягиваясь в ее сторону, насколько это было возможно. Она сделала то же самое.

Со стороны это выглядело как заставка киностудии «Ленфильм». С чуть разведенным или чуть не сведенным мостом.

Я увидел лампу, под Тиффани. Из больших кусков янтаря. Оставил их мурлыкать и принялся ее разглядывать.

Решил купить и понес к кассе.

Пришлось ждать, а потом покашлять. Меня не услышали, но я никуда не спешил. Посмотрел на часы. В принципе, уже можно было идти обедать.

– Вечером встретимся в кафе, перекусим, и она покажет нам город, – весело сказал Андрей.

Я подумал, выгляжу ли я уставшим. Вроде бы да, а вроде бы и нет. Но всё равно произнес:

– Я что-то устал. Лучше лягу спать пораньше. А ты погуляй.

– Ты чего лыбишься? – спросил он. И сам захохотал.

– Котяра. Неисправимый котяра, – сказал я.

Он разглядывал телефон.

– Предлагает сходить в варьете.

Я вспомнил о такелажниках, пьющих из рюмок размером с наперстки. Оценил еще раз странную неспешность портового города.


Официантка принесла счет. Упорно пытаясь говорить с нами на английском.

Она была противоположностью продавщице. Тонкая, молодая, с каскадом колечек в ухе и татуировкой с другой стороны шеи. Я задумался – какая она в постели – и, вероятно, именно от этого оставил слишком щедрые чаевые.

– У вас здесь чудесно, – признался Андрей.

Официантка посмотрела на него так, словно его русский оскорблял ее до глубины души.

– Это твои проблемы.

Акцент был карикатурным. Точно за столом, где рассказывают анекдоты о финнах.

– Что это с ней? – спросил друг.


– Ну ты даешь, – сказала продавщица.

Она переоделась. Блузка была с вырезом, открывавшим всю глубину и богатство груди.

– Всё рассчитал, орел.

Он написал ей эсэмэску. Совершенно откровенную. Что люди взрослые, чего дурить. Если приедешь – то да. Если нет, пойду с другом гулять.

– Мне сорок семь, – сказала она. – Не смущает?

Он поднял рюмку, салютуя.


В варьете было темно и скучно. В противоположном углу развалились на диванах голландцы с пивом. Две девушки, одетые так, словно они сошли с советских карикатур о загнивающем Западе, грустили у стойки.

– Ну что, поехали ко мне?

Он кивнул, улыбнувшись чуть цинично. Она достала телефон и вызвала такси.

Квартира была однокомнатной. Небольшой. Болонка, сходя с ума от счастья, бросилась встречать хозяйку.

– Еще выпить хочешь? – спросила она.

Вроде ничего не произошло, но куда-то исчезла та магия, которая выдернула его и заставила помчаться к ней.

Люстра на кухне светила тускло. От этого ее лицо выглядело по возрасту.

– Хочу, – сказал он.

Она достала «Вана Таллин», налила две рюмки до краев.

– Подожди здесь.

Андрей прошелся по кухне. Сувенирные тарелочки на стене. Какие-то таблетки. Три цветочных горшка на подоконнике. Чужая и не очень веселая жизнь.

– Иди, – позвала она его из комнаты.

Андрей зашел и увидел ее. В прозрачном белье. Шортики, какая-то накидка. Ее тело еле помещалось во всё это, словно вырываясь наружу. Он снова почувствовал желание. Ее руки оказались неожиданно ласковыми. Он дал раздеть себя, потом раздел ее. Когда у нее начали закатываться глаза, он несильно укусил ее за мочку уха. Пальцы сжали спину. Он подумал, что царапин всё равно никто не увидит.

– Ты женат?

Андрей даже не понял сначала – действительно ли он это услышал.

Она уже рычала, извиваясь.

– Ты женат?

– Нет.

Она захохотала, хотя дыхание сразу сбилось.

– Дуры! Какие же мы, бабы, дуры.

Он так и не спросил: почему?


Я уже пил кофе, а он всё еще ковырялся в омлете.

– Будешь писáть?

– А ты писáл бы? – сразу спросил он.

Я задумался.

– Не знаю.

– И я не знаю.

– Ты чего, грустишь что ли?

Андрей сложил приборы в тарелку. Взял чашку с кофе обеими руками.

– Нет, думаю.

– О ее словах? – спросил я, даже зная это наверняка.

Он кивнул.

– Ты лучший, – сказал я. – Женщины это чувствуют.

– Да, хорош, – сказал он.

Слишком много грусти.

Я хотел его приободрить. Потому что его настроение мне совершенно не нравилось. С таким надо было сидеть дома, а не путешествовать.

– Уверен, что она будет вспоминать тебя исключительно с нежностью. Может быть, даже иногда фантазировать.

– Шутишь?

Андрей смотрел уже живее. Я его понимал, такие встречи должны погружать в грусть. Мимолетом, по касательной – столкнуться с чужой жизнью. Если бы ей было двадцать, грусти бы не было.

– Уверен, – подтвердил я.

Хотя, конечно, ничего этого не знал.

Он доел, я пошел с ним на улицу. Ждал, пока он покурит. На углу аккуратные рабочие клеили плакат. Концертный зал Nordea. Агутин и Варум.

– Ну вот видишь, – сказал я. – Хоп-хей, ла-ла-лей!

Он швырнул сигарету рядом с урной. Раздавил.

– Поехали.

«Одна ночь в Таллине. Которую он будет вспоминать всю жизнь», – сказал я себе. И позавидовал – но не этим воспоминанием. Его грусти. Такой комфортной в начале марта.

В самолете он говорил о школе. О девчонках, в кого был влюблен.

Я не перебивал.

Амуры в баре

Губы у нее были сладкие, как спелая малина. И цвет точно такой же.

Я смотрел-смотрел-смотрел…

На Лешку, который непроизвольно начал облизывать свои.

Девушка была хороша. Рыжая, высокая, стройная. Хохотала сейчас о чем-то со своим спутником. Именно спутником. Вокруг таких девушек только спутники, потому что все всегда будет вращаться вокруг них – что бы ни происходило в жизни.

– Сука, – сказал Лешка.

– Сука? – переспросил я.

Он понял, засмеялся.

– Не она.

– Жизнь, да? – уточнил я.

Лешка крутил зажигалку. Бросил курить, а привычка высекать огонь осталась. Вот и сейчас – он вспыхивал и гас, а затем снова вспыхивал. Бармен сначала посматривал напряженно, потом привык и расслабился.

– Я всегда спрашиваю себя в такие моменты: почему? Почему я опоздал? Почему я сейчас не с ней? Почему за нее сейчас заплатит этот придурок?

Лешка был неудачно влюбчивый. Каждый раз, когда я видел, как он загорается, я представлял себе амурчиков из шпаны. Резвятся-постреливают, намеренно выбирая тех, кому точно не повезет.

Сейчас они просто хохотали над ним, скорчившись в три погибели. Тыкали пальцем в стрелы, которыми он был увешан, словно старый дикобраз. Мне это не понравилось. Очень не понравилось.

Друг был очень хорошим человеком. И совсем не размазня. Просто ему катастрофически не везло, точно его крестная фея была из одной семейки с амурчиками. И хуже всего, что у него было правило – если девушка не одна, не вмешиваться в ее жизнь.

Он снова чиркнул, и в эту секунду она посмотрела на него. Именно посмотрела, а не скользнула взглядом. Потом отвела глаза. Снова быстро взглянула – и уже все, вернулась к беседе.

Лешка посмотрел на меня, взволнованный и изумленный.

– А если это шанс? – спросил я. – Если сейчас она дает тебе знать – подойди, попробуй?

Он сказал именно то, что я и ожидал:

– Ты же знаешь. Я никогда не отбиваю девушек.

Когда-то девушку отбили у него, и это было так больно, что он решил, что не сделает то же самое с другим человеком. Столько лет прошло, а он все помнил.

Амурчики посерьезнели. Я надеялся, что они выпустят в него еще пару стрел и тогда в разгоревшемся огне сгорит без следа то старое проклятие, которое он сам наложил на себя. Но нет, луки были закинуты за спину, и по всем признакам они готовились сейчас упорхнуть.

– Что, если это она? – спросил я. – Именно та, единственная. Которая сведет тебя с ума, да так, что ты ночью станешь писать стихи и ехать в обеденный перерыв через полгорода, только чтобы сказать ей не по телефону, как соскучился и что просто не можешь дотянуть до вечера!..

Лешка молчал, но слушал.

– Что, если она сейчас ждет, что ты подойдешь? Ей давно уже пора идти, а она медлит, желая, чтобы ты подошел.

Он продолжал молчать, но был хороший знак – он быстро посмотрел на меня и вновь опустил глаза. А рука сильнее сжала зажигалку.

Я решил его добить. Сделать контрольный. Потому что слишком долго я слышал от него это «почему».

И потому что меня очень разозлили амурчики. О том, что люди допиваются до чертиков, я слышал часто. А вот у меня были амурчики. Кудрявые, шкодливые. Я их невзлюбил сразу и окончательно.

– Что, если ты будешь вспоминать ее всю свою жизнь?

Я схватил его за руку. Был немного пьян, конечно. Если бы мы пили чай или кофе, до этого наверняка дело не дошло. Но мы дегустировали японский виски. Бармен сказал, что он нежнее ирландского. Вероятно, поэтому все пошло именно так.

– Что, если она будет тоже вспоминать парня, который так и не подошел? И приходить в этот бар, думая, что встретит там тебя, а ты, наоборот, больше никогда не сможешь прийти сюда. Потому что тебе будет стыдно, что ты просрал свой шанс.

Я почувствовал, как мою кожу ожег огонь. Отдергивая руку, увидел горящую зажигалку. Он смотрел на меня, и лицо у него было чуть иным, удивительно незнакомым.

Я увидел, что у него дрожит веко над левым глазом.

– Давай, – сказал я. – Давай. Худшее, что будет, – почувствуешь себя дураком. Смешная ставка, учитывая, что можно сорвать джек-пот.

Я смотрел не на него – на зажигалку. Она горела еще секунд пять, потом он отпустил руку и погасил ее.

– Как? – спросил он.

Обращаясь не столько ко мне, сколько к себе. Я отлично его понимал.

Самое сложное в жизни – отказаться от данных однажды обетов. Когда они за давностью времени превратились из клятвы во внутреннюю мораль. Его смущала не она. Он тяготился присутствием ее спутника.

Я оценивающе взглянул на того и не придумал, как его увести. Надо было либо ждать, пока он пойдет в туалет – но тогда попытка знакомства сразу делалась жалкой, либо решиться и подойти.

Амурчики опять расхохотались, да так громко, что я явственно услышал их смех. Так в моем детстве смеялась пэтэушная шпана, гоня по узкой улочке попавшегося им ботаника.

И внезапно поднявшаяся злость заставила меня придумать единственно возможный ход.

Я наклонился к Лешке и прошептал с заговорщицким видом:

– Ты веришь в судьбу?

Я сам в судьбу не верил, но старался не показывать вида. Делал очень убедительное лицо. И мне очень помогал в этом японский виски. Я в Японии никогда не был, но считал, что все они фаталисты, а стало быть, мы в этот вечер тоже хлебнули японской культуры – через лучших из их национальных напитков.

Он кивнул.

– Тогда давай так, – сказал я по-прежнему шепотом. – Если это твоя судьба, то тебе дадут знак. Такой, что мы это однозначно поймем.

– Какой знак? – спросил он, сомневаясь, но уже готовый поверить.

– Знак, – повторил я. – Не знаю какой.

Мы замерли. Нора Джонс мурлыкала из колонок. Бармен протирал резиновую решетку под пивным краном. Девушка засмеялась, чуть запрокидывая голову.

– Задай вопрос, – не зная почему, сказал я другу. – Быстрее. Любой, не думая.

Он вытаращил глаза, вероятно, это была такая форма удивления, и сказал:

– Я пойду провожать ее этим вечером?

Ничего не произошло. Ни-че-го.

Лешка посмотрел на меня, словно желая сказать: «ну вот видишь» – и тут у бармена зазвонил телефон.

Он посмотрел на экран, поморщился, поднес трубку к уху и сказал:

– Да?

Я подскочил, чуть не опрокинув стакан.

– Ты слышал это?

Лешка казался моим отражением в зеркале. Он был взбудоражен ничуть не меньше меня, а может быть и больше.

– Тебе ответили.

Он почти уже поверил.

– Иди, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно и твердо, но без нажима. – Она ждет.

Он начал привставать. Пальцы, которыми он держался за стойку, дрожали. Я смотрел на них и видел, как они бледнеют оттого, что он сжимает руку все сильнее.

– Я не могу, – сказал он. – Я сейчас… Соберусь и пойду.

Голос Норы Джонс растаял. Я успел услышать за эту секунду тишины, как колотится его сердце. Вероятно, мы производили впечатление двух сумасшедших, а еще вероятнее мы ими и были.

Хотя внешне… комар носу бы не подточил. Оба под метр девяносто. Дорогие сорочки с закатанным на три четверти рукавом, хорошие часы, аккуратные прически.

Музыкальный центр щелкнул, меняя диск, и я услышал, что это Savage.

Only you.

When I really got nothing to do

Can’t be true.

Only you.

Я потряс его.

– Ты слышишь?!

– Только ты… – прошептал он. – Когда я ничего не могу сделать.

– Это не может быть правдой, – подхватил я. – Только ты…

С английским у нас обоих было хорошо.

– Это знак, – сказал я. – Второй. Как второй звонок в театре, смотри не опоздай.

И тут он встал с табуретки.

Встал и пошел.

Ему уже было совершенно все равно, что подумает, что скажет и что сделает ее спутник.

Лешка поверил в ту ерунду, которую я ему нарисовал, отчего она сразу перестала быть ерундой.

Savage был дьявольски хорош. Мне стало казаться, что они поют сейчас лучше, чем когда-либо.

Only change my mind

When I feel so blind

Then you make me see

Love is free.

«Просто переубеди меня, когда я чувствую себя слепым», – перевел я сам себе в сотый раз эту строчку.

И тут был дан третий знак.

Спутник встал и вышел. За секунду до того, как друг подошел к их столику. Я открыл рот, словно желая спросить сам себя – не она ли отправила его восвояси, освободив место для друга.

Он сел и взял ее за руку. Сразу, без раскачки. Я хотел открыть рот, но вспомнил, что он и так уже открыт. Savage зашел на последний куплет.

You hold me so tight

Turn off the light

It all seems so right

И тут произошло то, что потом, сиживая у них дома за столом, я описывал уже не как четвертый знак, а как чудо.

В баре выключился свет. Словно здесь сейчас снимали клип на эту песню.

Turn off the light. Как по заказу.

Я нащупал зажигалку, чиркнул и увидел, как ошарашенно смотрят на меня амурчики.

Я был уже слегка пьян, раздавлен восторгом, поэтому повел себя непростительно.

Дунул на них, точно дракон-подросток – обдавая ароматом виски, и сказал высокомерно всего два слова:

– Учитесь, салаги.

Приворотное зелье

В одной руке у меня был большой пакет. И в другой у меня тоже был большой пакет. А под ногами был гололед, и ботинки отчаянно на нем скользили. Я уже падал в детстве затылком на лед и хорошо знал, как это больно. Но в пакетах были закуски, бутылки и даже салат. Сельдь под шубой в пластиковых контейнерах.

Дрогнуть было нельзя, и свернуть было нельзя.

Я шел точно канатоходец. Или Шерлок Холмс на болотах.

А Миша был в зимних ботинках, не то что я. Да еще и в пиджаке и модном галстуке. Я тоже был одет по поводу, но сезонную обувь надевать не захотел. Все пытался представить себя в галстуке и носках, но не мог. А сумку со сменкой я закончил носить с собой в пятом классе. Да и третьей руки у меня все равно не было.

Я опять поскользнулся и сплясал что-то среднее между чечеткой и брейком. До подъезда было рукой подать. Только место, куда можно было втиснуть машину, отсутствовало. Пришлось идти и проклинать дворников. Если бы мои проклятия имели силу, дворникам бы не поздоровилось.

Миша был в восторге. Кричал, что я дарю ему лучшие минуты в его жизни за последний месяц. И все пытался выразить надежду, что он сможет увидеть, как я упаду, а потом очнусь и заговорю с ним по-французски. Но просил не забывать русский.

– Ты же волнуешься, да? – сказал я и сразу выключил у него бойкость. – Думаешь о ней и боишься?

– Ты! – Он вернулся ко мне, хотя уже почти стоял у подъезда. – Нострадамус хренов.

– Нострадамус Хренов, – повторил я, стараясь, чтобы это вышло как можно задумчивее. – Звучит красиво. Я знал одного армянина, которого звали Багратион Фунтиков. Нострадамус Хренов – это ничуть не хуже.

Он захохотал. Мы вообще отлично умели смешить друг друга. Бывают люди, с которыми даже обычное слово оборачивается шуткой. А бывает, что наоборот.

– Ты же почти разведен, – сказал я. – Вдруг она прожила последние годы, страдая от понимания – какую ошибку сделала тогда?

Миша зажмурился. Как мне показалось – прогоняя воспоминания.

Наш выпускной. Она, королева красоты, и он, отчаянно влюбленный, как и почти все мальчишки в школе. Те, кто был в тот вечер на выпускном.

Кроме меня.

Наверное, были и другие стоики, но я их не знал. Ее дивные стройные ножки свели с ума практически всех. Все девчонки давно перешли на синюю скучную форму, а она как нарочно продолжала дразнить и без того кипящие умы коричневым платьем с белым фартуком – которое было сантиметров на пятнадцать выше коленок.

Это если она стояла или шла.

Когда же она садилась – на подоконник или за парту, можно было вызывать «неотложку».

Я смотрел на нее, на общее безумие и никак не мог понять, почему она мне безразлична.

Потом, через много лет, увидел ее в магазине, поздоровался, пошутил – и вдруг понял: у нее не было чувства юмора. Вообще.

Я вцепился в ручку входной двери и, когда ее нам открыли, почувствовал себя в подъезде не в пример увереннее.

В отличие от друга.


Стол тянулся через всю комнату – от коридора и до окна. Я увидел, сколько салатниц стоит на нем, и вдруг подумал: я же все это уже столько лет не ем. Все эти «мимозы», оливье, печень трески. И вдруг мне безумно захотелось взять и положить себе на тарелку огромную гору этого майонезного чуда. Зная, что это вредно, что завтра будет болеть живот от давно ставшей непривычной еды.

Я вздохнул и сел рядом с овощами. Огурцы, помидоры и красный перец.

Миша уселся по левую руку.

– Опаздывает, – проинформировал он.

Я посмотрел на часы и увидел, что сейчас только семь вечера. Как когда-то на выпускном. Что все только начинается.

Двадцать лет, как я вышел из школы. С ума сойти.

– Эй, – сказал я другу. – Смотри, кто идет.

Пришла Юля. Наша подружка. Мы списывали у нее физику, она рассказывала нам о своих мальчиках – уже из института.

У нее были две дочки и три мужа. Я был за нее спокоен. Знал, что если даже снова разведется, тут же выскочит замуж.

Шампанское успело остыть, и вспенились только бокалы, скатерть осталась сухой. Я чокнулся с ними и вспомнил, как мы пили из горлышка в школьном туалете красное игристое. Нам передали его через форточку. Мы боялись, что военрук нас увидит, и возбуждение помогло нам опьянеть быстрее.

Звонок звенел, дверь хлопала. Стол заполнялся. Миша ждал. Ну и я вместе с ним.

Под Боярского я танцевал часто, а вот под Киркорова в первый раз.

А что делать? Пришла одноклассница, в школе – вылитый крокодил, а сейчас просто молодец девка. Деньги делают чудеса, если попадают в хорошие руки. Прическа, фигура, одежда.

Я прижал ее посильнее в самом романтическом месте песни, она не возражала. Даже наоборот, сжала мою руку.

Я танцевал и смотрел на Мишку. Он сидел на диване и вроде бы разговаривал с ребятами, но я видел, что он ждет.

Танец кончился. Я отвел одноклассницу в тот угол, откуда ее похитил и пришел к другу.

– Пошли покурим? – предложил он.

На лестнице уже дымили ребята. Нам обрадовались. Захотели обняться. Я аккуратно уклонился и достал сигариллу из протянутой пачки. И пошел вниз, чтобы остаться на улице вдвоем с другом.

Миша выходил из подъезда, а она заходила. Они столкнулись, как в кино.

– Привет, – сказала она. – Что, уже уходите?

Он молчал. Я тоже, разглядывая ее.

– Какой ты стал… Я тебя по телевизору видела. – И ушла. Не сказав ни слова – ни ему, ни о нем.

Миша выкурил сигариллу большими затяжками, отшвырнул окурок в снег.

– Не сдавайся, – сказал я. – Закрой давний вопрос – и все, можем уйти. Потанцуешь разок – и долой проклятье.

И мы вернулись.


– Ну как? – спросил я.

Глаза у него были закрыты. Только что пел Никольский, я так давно не слышал его песен. «Надо скачать и включать в машине, только обязательно вечером», сказал я себе.

– Мне кажется, я опять влюблен.

Голос у него был хриплым.

– Романтик, – снисходительно, но по-доброму сказал я. – Придумал себе любовь, чтобы в жизни было хоть какое-то страдание.

Миша ушел от жены, но они еще не развелись. Жил один в огромной квартире.

– Я ее спросил, почему она двадцать лет назад отказала мне в танце на выпускном, – сказал он. – И знаешь, что она ответила?

– Я не верю, – сказал я. – Женщина не может двадцать лет помнить такую фигню.

Он взял меня за плечи. Смотрел прямо в глаза.

– Она хотела в туалет в ту минуту. Так, что не могла танцевать. И все ждала потом, что я ее еще раз приглашу. А я ушел.

Я поверил. Потому что в семнадцать лет признаться в такой момент, что хочешь в туалет, – невозможно.

– Поехали ко мне, – сказал он. – Втроем. Потом свалишь.

– Я сразу свалю, – пообещал я. – Довезу вас и домой.


Я заснул на диване. Читал и вырубился. Солженицын на меня всегда действует именно так.

– Алло, – сказал я, подхватывая выпадавшую трубку.

– Срочно приезжай, срочно! – Миша был в панике.

Я плеснул в лицо ледяной водой, накинул куртку и пошел вниз, не дожидаясь лифта.

Все пытался отгадать – что случилось.


Она лежала на диване. Голая по пояс. У него руки были вдеты только в рукава рубашки и только.

– Ты не успел раздеться или одеться? – спросил я.

Девушка была жива, дышала глубоко. Лежала и спала, не обращая на нас никакого внимания.

– Пили чай, – сказал он. – Она в туалет пошла.

– Я смотрю, у нее в общении с тобой ничего не меняется, – подытожил я.

Он посмотрел на меня непонимающе.

– Я думаю: она ведь сейчас может уйти. Просто скажет: знаешь, мне пора – и уйдет.

Я посмотрел на запястье. Второй час ночи.

– Девушки в это время или не приходят, – сказал я, – или не уходят.

– Я понял, что хочу, чтобы осталась.

– И что?

Миша подошел к кухне, открыл дверцу и что-то достал из мусорного ведра. Протянул мне. Я прочел вслух: «Возбуждающие капли для женщин» – и посмотрел на него с удивлением.

– Налил побольше, – сказал он. – Для верности. Пошли в комнату, я ее начал целовать – и всё, она отрубилась.

Я постучал себя по лбу и достал телефон.


– Пульс ровный, – сказал врач. – Пусть спит, не тревожьте. Если что – звоните. – Остановился в дверях и хмыкнул: – Первый случай на моей памяти. Может, устала, может, в сочетании с алкоголем.

Мы закрыли за ним дверь.

– Ну звони, если что, – сказал я.


Я вглядывался в его лицо и все гадал: что было утром, когда она проснулась?

– Знаешь, – сказал он мечтательно, – а жизнь интересная штука.

Я фыркнул. И не удержался от вопроса.

– Да? Или нет?

– А как ты думаешь?

Я не знал. Но он был удивительно спокоен. И я рискнул:

– Нет.

– Правильно. А знаешь почему?

Я догадывался, но хотел услышать его.

– Феромоны эти… Я лежал всю ночь рядом, неудобно, конечно, – диван не самый широкий. Но кайфовал, волосы ее гладил, слушал, как дышит – и все вспоминал себя, ее, школу.

Я понимал, что он хочет сказать.

– Я бы мог утром попытаться, но потом себя все время спрашивал – это я или феромоны? Она проснулась, сначала не поняла, где она. Потом спросила: у нас было что-то?

– А ты? – спросил я.

– Я сказал как есть – что нет.

Я был за него рад. Сам не зная почему. Наверное, все дело было в его интонации.

– А она?

– Умылась, оделась и ушла.

Миша не грустил. И не переживал, странное дело.

– Главное, что был танец, – сказал я. – Двадцать лет сомнений позади.

– Нет, – сказал он.

– Нет?

– Главное, что ты приехал по первому звонку. И ночью, и сейчас.

Я потрепал его по плечу.

– Шерше ля фам, друг. Подходящую.

– Все-таки да! – Он засиял у меня на глазах. – Французский! Когда стукнулся?

– С тобой и стукаться не надо, – сказал я и потрогал на всякий случай голову.

Шишки на ней не было.

Томик Бунина

Чем хорош «Волконский» на Маросейке – два шага от метро и сравнительно большое пространство. Хочешь налево – в более темный зал, хочешь направо – чтобы коситься в окно и разглядывать пешеходов.

Когда я оказываюсь там один, я иду направо. Если нет – налево. Чтобы сосредоточиться на разговоре. Главное – усесться спиной к витрине со сладостями. Сорок три, уже жизнь без сахара.

Был период в жизни, я не верил, что капучино можно пить, не подслащивая, – чтобы это было вкусно. Теперь пью. Правда, не капучино. Перешел на эспрессо и все не могу дать себе ответ – это потому что несладкое капучино совершенно иное, чем то, к которому привык? Или просто повзрослел и вместе с этим поменялись привычки.

В левом зале половина столиков была занята. Я сел за последний свободный, что стоял у стены, и принялся ждать. Есть женщины, которые опаздывают и есть женщины, которые всегда приходят вовремя. Первые очаровательнее, вторые надежнее.

Дверь открылась, на секунду впустив в себя шум улицы – мотор пролетавших мимо машин, обрывки чьих-то слов. Потом снова стало тихо и немного душно.

Я привстал и сделал шаг навстречу девушке, идущей к моему столику.

– Ну, привет, – сказал я и удивился, каким приятным может быть прикосновение губ к прохладной щеке.

– Ну, привет, – сказала она, тоже улыбаясь.

У официантки на шее была татуировка. Волосы были собраны в пучок, открывая несколько коротких английских слов. Я подумал, что обычно, целуясь, склоняю голову к правому плечу, а здесь – если бы я смог представить нас вместе – пришлось бы менять привычку, чтобы попытаться прочесть и понять смысл девиза.

– Что значат эти слова?

Она улыбнулась, но так странно, что я не смог прочитать ту эмоцию, которая предназначалась мне.

– Все спрашивают. Но я не говорю.

Официантка упорхнула, мы посмотрели ей вслед.

– Загадка, – сказал я. – Все хотят быть загадочными. Татуировки, придуманные истории, намеки. Быть собой уже недостаточно. Надо создать образ, который будет греть душу. Не удивлюсь, если скоро в моду опять войдут маски, словно на венецианском карнавале.

– Да, – сказала мне девушка. – Это особенно заметно на сайтах знакомств. Там все в образе.

– И ты? – тут же спросил я.

– Конечно.

Я замолчал, представляя – какой у нее может быть образ. Я думал, что знал о ней почти все – если говорить о личности, а не деталях. И совершенно не представлял, что она надевает маску.

– В каком?

Она махнула на меня рукой. Очень изящной, с тонкими длинными пальцами. Я почему-то представил, как они медленно скользят по груди того мужчины, который окажется с ней рядом – причем не до, а после близости. Как нежно эти пальцы играют музыку, не на клавишах, а на ребрах.

И задумался – сможет ли он прочесть то, что она говорит ему в те минуты.

– Это надо не у меня спрашивать, а у них.

Официантка принесла кофе. Я разглядывал ее шею и пытался запомнить слова, чтобы потом найти перевод. Это была латынь.

A menso et toro.

Торо… Башня?

Можно было залезть в Интернет, но я хотел попытаться понять официантку, увидеть ее реакцию на мои вопросы. Чтобы, составив мнение, понять – что она хотела сказать этим тату.

У девушки тоже была татуировка. Дельфин, выпрыгивающий из воды. Тоже часть нового образа. Она сделала татуировку, а через месяц обрезала волосы, сразу став смотреться от этого взрослее.

– У тебя были встречи с людьми с сайтов знакомств?

– Ха! – сказал я, вспоминая. – Еще бы.

Она чуть наклонилась ко мне, не опуская чашку на стол. Просто перехватила ее второй рукой, чтобы не расплескать.

– Если это бесполезно, почему я делаю это дальше?

– Мне хватило двух, – сказал я. – После первой я решил, что дам себе еще один шанс.

– А после второй?

– Что надо быть к себе жестче.

Она рассмеялась. Я смотрел на нее и думал: ведь это не дружба и не флирт. Получается, что мужчина и женщина могут сидеть и говорят вот так откровенно без каких-либо теней из прошлого и планов на будущее. Просто разговор, чтобы послушать друг друга и узнать что-то новое о самом себе.

– Почему у тебя дельфин? – спросил я.

Вопрос этот существовал давно, а прозвучал только сейчас. Официантка сделала его возможным – чтобы ответ был настоящим.

Она посмотрела на свое предплечье, скрытое длинным рукавом. Я думал, она оголит руку, но нет. Дельфин был только ее. Даже мне не позволялось разглядывать его слишком часто.

– Я хотела выпрыгнуть.

Я почувствовал, как улыбаюсь. Дельфин выпрыгнул из воды, она выпрыгнула с его помощью из прежних отношений. И вспомнил о своей татуировке. Где человек смотрит на часы, на которых всего одна минута до полуночи.

Цени время, мальчик. Чтобы потом вспоминать то, что действительно стоит твоих дней.


– A menso et toro.

– Да, – сказала официантка, ставя на стол новые чашки кофе.

– Торо – это башня?

– Стол.

Я удивился, потому что не ожидал.

– Простите за этот вопрос. Это имеет какое-то отношение к вашей работе?

– Нет. – И ушла.

Она положила телефон на стол, экраном вниз.

– Я посмотрела. Сказать?

Я кивнул.

– Из-за стола и ложа.

– Я не понимаю.

– Старая римская поговорка. О поводе сожительства.

И я вдруг понял, почему все первые свидания с людьми, кого ты увидел на сайте знакомств, происходят в кафе или ресторанах. Из-за стола и ложа. Одно немыслимо без другого.


– Он был очень культурный. Начитанный.

И вдруг она расхохоталась, до слез. Я не понимал и ждал, когда она объяснит.

– Мы говорили об искусстве, о красоте в отношениях и силе слов. Потом он пригласил меня на первое свидание. Я приехала раньше. Он через минуту. Я его увидела, поняла, что это он. Разглядываю – и вижу, что у него в руках книга. Подошел ближе – «Темные аллеи» Бунина.

Тут захохотал я.

– Он ведь на машине приехал, как и ты?

– Да!

Мы утирали слезы.

– Книгу на стол названием вверх положил?

– Да! И повернул ее так, чтобы я могла прочесть.

– Уххх, – сказал я. – Вот это мужчина. А дальше?

Она пожала плечами, всё еще веселясь, но уже было непонятно, над ним или теперь над собой.

– Поужинали. Мне пора домой, ребенка укладывать. Так ему и сказала.

– И что?

Я понимал, что должен быть яркий финальный аккорд. Мужчины с томиком Бунина на первом свидании просто так не сдаются.

– Он говорит: поехали в отель? Я, может, и поехала в отель, если бы…

Я вытащил из сумки Мураками, которого этим утром начал читать. Открыл там, где лежала закладка, и прочел ей:

– «Она меня включила».

– Вот! – сказала она. – Именно. Если бы он меня включил. Он расплатился, мы вышли на улицу. Он говорит: я не мог тебя обидеть, женщины обижаются, если не зовешь их после ужина в отель.

– Если женщина в юбке, значит, ноги гладкие. А если ноги гладкие – будет обидно, что зря.

– Ага. – Она снова рассмеялась.

И тут ей позвонили. Сразу сдув с лица беззаботность.

– Да, конечно. Скоро буду. – Закончила разговор и допила свой кофе одним глотком.

– Всё хорошо?

– Всё хорошо. Но пора. Я побегу, ладно?

Я ее снова поцеловал, щека была уже теплой.

– Пиши, – сказали мы одновременно и рассмеялись.

Пришла официантка, я попросил счет. Расплатился. До метро было рукой подать, поэтому я не стал убирать Мураками в сумку. Взял его в руку и пошел по расширившейся Маросейке вниз, в сторону памятника героям Плевны. Прошел по длинному переходу с затянувшимся ремонтом. Спустился по эскалатору. Вагон был полупустым, несмотря на будний день. Девушка напротив меня увидела книгу и начала ее разглядывать. Я держал томик так, чтобы она смогла прочитать название.

На руке у нее была татуировка, прямо на запястье. Стая ласточек, летящих к пальцам.

Она поймала мой взгляд и повернула руку так, чтобы мне было лучше видно. Я подумал, что если бы был один, мог с ней познакомиться. И мы бы наверняка присели в кафе и весело говорили бы о самой милой чепухе. Такой типичный сентябрьский разговор.

Я открыл книгу и начал читать дальше. С того места, где остановился.

«Любое chemistry когда-нибудь улетучивается?»

Снова закрыл и задумался.

Котик со стразами

– Котя…

Он так мастерски спародировал ее интонации, что я чуть не зааплодировал.

– Котя… Ты меня больше не хочешь?

Странное дело. Живут люди вместе и живут. Когда-то познакомились, потом поужинали, потом она осталась. Затем осталась еще и еще раз, и в итоге переехала. А вместе с ней – пузырьки, флакончики, трусики, кофточки, тапочки, кастрюльки, рамочки. Выгнать ее нельзя. Жениться не хочется. Есть женщины для семьи, есть для коротких встреч, может быть, всего для одной. Есть такие, от которых сходишь с ума, и не факт, что когда-нибудь это пройдет.

А есть такие, с кем не знаешь что делать. И хорошая, и симпатичная, и домашняя. Но не твоя. Спросишь себя – как, зачем? И не можешь ответить. Особенно если она тебя любит. Или хотя бы думает, что любит. И тебе ее жалко, потому что выясняется, что кроме тебя у нее ничего хорошего в жизни не было. Сиди потом и думай – как быть.

– Значит, котя? – переспросил я.

Сережа поморщился. Затем усмехнулся:

– Это не исправить. Она с Селигера, там это вековые традиции, наверное. Котя, зая, пусечка…

Тут он покраснел. И я тоже, потому что надул щеки, чтобы не расхохотаться.

Сто килограммов, черный джип.

И «пусечка».

Сережа не выдержал и засмеялся первым.

– У меня был случай, – сказал я, стараясь обрести серьезность. – Друг прислал эсэмэску. Кто, не скажу, да ты и сам догадаешься. Я прочел и, честно говоря, удивился.

Ему снова был смешно. Он вообще был смешливым.

– «Целую славную писечку. Гав-гав».

Вероятно, это был очень веселый день. Мы хохотали ежеминутно.

– Перезванивает сразу: «Я тебе по ошибке отправил эсэмэску…» – «Я не читал». – «Здóрово, сотри сразу».

– Пусечка, – сказал Сережа. – Не «писечка».

Мы снова загоготали. Он вытирал слезы и вдруг сказал:

– Я вообще не знаю, что делать. Она ребенком бредит. А я не знаю, как сказать ей, что не хочу. Выгнать ее не могу, жалко. Ей идти некуда, квартиры нет, жила с теткой. Тупик…

Я молчал и думал. Листья валялись под ногами, такие красивые, спелые. У каштана вообще очень красивые листья. Лучше только у дуба, ну и у клена, разумеется.

– Слушай, – я все-таки не выдержал и спросил: – А как ты ее зовешь?

– Я? По имени.

– Почему?

– Мне оно нравится. У меня никогда Насти не было, а имя нравилось. Я даже мечтал когда-то, что однажды встречу.

– А…

Сережа тоже начал собирать листья. Со стороны можно было подумать, что эта какая-то извращенная гимнастика вроде городской йоги. Не отрываясь от лавочки, нагнуться, дотянуться, вернуться к прежнему положению.

– Что будешь делать?

Спросил он, я бы ему этот вопрос не задал.

Я даже не сразу понял, что он вернулся к осуждению темы, с которой мы начали разговор.

– Жить, – сказал я. – Всё наладится.

– Ты как будто за меня ответил, – сказал он.

И взгляд у него был одновременно веселый и задумчивый.


– У вас позы новые бывают?

Маникюрши умеют задавать вопросы лучше, чем любой психоаналитик. Может быть, дело в гипнозе. Твоя рука лежит в ее руках, и воля словно подавлена этим простым прикосновением. Да и надо же, в конце концов, с кем-то делиться тайнами.

Настя запылала. Щеки и так у нее были пухленькие, а когда она краснела, выглядело все это словно в сцене из «Морозко», когда героине Чуриковой натирают скулы вареной свеклой.

Маникюрша подпиливала и смотрела, смотрела и подпиливала. Надо было что-то сказать. Лучше правду.

– Нет.

– Ха! – сказала та знающе. – Мужик привык, поэтому всё так и пошло. Мужики по своей природе ленивые. Он с тобой переспал и заскучал. Ты бы его чем-то удивила. Трусы себя какие-нибудь купи, пооткровеннее. Или парик надень. Они знаешь как на такое ведутся!..

Настя представила себя в трусах и парике. Как он приходит с работы, открывает дверь – а тут она такая. Сразу поняла, что он ей скажет.

– Он у тебя кто?

Она и сама толком не знала. Переговоры, продажи.

– Бизнесмен…

– Успешный?

Настя закивала.

– Такого трусами не зацепишь. Надо что-нибудь покруче. – Покрутила головой по сторонам. – О! Сейчас всё равно у Алки никого нет. – Встала, вышла и вернулась. – Деньги у тебя с собой есть?

Настя опять закивала. Чувствуя себя забавной собачкой на торпеде автомобиля.

– Я тебя записала. Сейчас закончу и к ней, в самый дальний кабинет.


Алла была манерная. Подтянутая, с подкаченными губами и четкими контурами лица. Была отстраненно-веж- лива.

– Раздевайтесь и ложитесь.

Массажная койка была с подогревом. Было совсем не холодно, даже наоборот. Но мурашки все равно бежали, от волнения.

– Интимные стрижки раньше делали? – спросила Алла.

Настя снова вспыхнула. Замотала головой. Никто на Селигере никаких стрижек там не делал, существовало убеждение, что это «только для проституток».

– Какой рисунок хотите?

Настя растерялась. Уточнила:

– Татуировку?

– Татуировка – это не ко мне, – сказала важная Алла. – Я выстригу вам тот рисунок, который вы выберете. Потом эпилирую зону вокруг. Нанесу на волосы клей и посажу на него стразы. Придется немного подождать, потом трусы надевать аккуратно. – Посмотрела на нее снисходительно и добавила: – И снимать тоже.


Настя купила цветы. И шампанское. И свечи. Разделась. Дома была прохладно, не так, как в кабинете Аллы. Но надевать что-то на себя она боялась.

Он все не шел, хотя обычно в восемь уже был дома. А задавать вопросы из серии «ты где, когда будешь?» он ее отучил. Она сходила несколько раз в спальню, чтобы убедиться, что с прической всё в порядке. Ей начала нравиться эта идея. И настроение неожиданно было примерно таким же, как и на первом свидании.

Настя пошла на кухню, наскоро перекусила. Потом выпила две чашки чаю и всё равно не согрелась. Решила, что если все делать аккуратно, то ничего не случится. Накинула на себя кофту и медленно влезла в спортивные штаны.

Влезла и поняла, что она дура. Потому что плотный шнурок зацепился за прическу. И что-то негромко упало на пол через штанину – мелкой дробью. Ей стало страшно. И тут она услышала, что кто-то идет по коридору.

Мигом скинула одежду, метнулась в комнату и зажгла свечи. Взяла в руки шампанское и приготовилась ждать.

Ключ повернулся. Тяжелая дверь медленно открылась.

Сережа увидел ее и захохотал.

Это было очень обидно.


– Только дай слово, что никому не скажешь.

Я поднял руку, обещая.

Он снова всхлипнул.

– Дура. Феноменальная дура. Я всё от нее ожидал, но такое…

«Дура» он произносил нежно. Чуть ли не с любовью.

– Я открываю дверь, она стоит голая. С шампанским. Я удивился, так меня еще не встречали.

– А что смешного? – спросил я.

Сережа хохотал и колотил рукой по скамейке, словно желая выбить из себя этот смех.

– Она сделала себе интимную прическу, представляешь?

– Представлять не буду, – сказал я. – Все-таки это твоя девушка. Молодец, что тут скажешь. Всё для любимого человека.

– Котика. С глазками из стразов.

Я поднял брови. Потому что такое мое воображение представить себе отказывалось.

– Стоит и ревет. Молча. Шампанское, слезы и котик.

Он хохотал и катался по скамейке, ему было очень смешно. Я смотрел и не понимал.

– А ревет потому, что стразы с одного глаза оторвались. Хотела сюрприз сделать – и всё насмарку. Одноглазый котик!.. Если бы ты знал, как это смешно было!..

Я подождал, пока он успокоится.

– Знаешь, – сказал я. – А я бы это оценил. Мне кажется, это поступок с большой буквы.

Сережа поднял руки, словно сдаваясь.

– Здесь согласен. И я оценил. – Посмотрел себе под ноги. Потом на меня. – Знаешь, умные у меня были. Богатые были. Молодые были. Талантливые были. А эта… простушка такая. Борщи варит, пироги печет. Вроде бы глупенькая, но хорошая.

– Котей тебя зовет, – сказал я. – Твой портрет себе выстригла.

Он выл, икал и бился. Минуты три, не меньше.

– Знаешь, – сказал я. – По-моему, это любовь.

– И по-моему тоже, – сказал он. Потрепал меня по затылку.

Мне казалось, что он очень горд тем, что его любят так, простодушно и полностью. Казалось, он только что увидел это и в нем что-то произошло.

– Поеду в отпуск.

Мимо шли люди, многие с колясками. Мне тоже захотелось в отпуск.

– Она всегда хотела побывать в Италии. Увезу ее на две недели, пусть мир посмотрит.

Сережа что-то не договаривал.

– Ну давай, – сказал я. – Я тебя знаю, ты ведь что-то хочешь сказать.

Он кивнул, признавая. Друг детства, я знал его как облупленного.

– Я сказал ей: если похудеешь до пятидесяти килограммов – женюсь. При условии, что будешь держать этот вес. Теперь не ест, не пьет. Дневник завела.

Я покрутил пальцем у виска.

– Дурак.

Сережа спросил:

– Почему?

– Идеальный вес пятьдесят пять, – сказал я. – Даже не сомневайся.

Частный детектив

Офис был на троечку.

Дешевый письменный стол. Пара книжных шкафов из «Икеи», большие картонные папки. На одной стене большая фотография в простой алюминиевой рамке – человек в шляпе и длинном плаще направил пистолет вам в лицо. На другой – белый выключатель.

Я сел на стул и понял, что не так. В такой комнате должно было пахнуть табаком – так, чтобы этот запах намертво въелся бы в стены, сколько ни проветривай помещение.

А здесь еще не исчез другой запах – недавнего ремонта. И мебель была сравнительно новая.

Человек за столом смотрел на друга, друг смотрел в пол. Это могло продолжаться сколь угодно долго, поэтому я спросил:

– Не возражаете? – и открыл окно.

Надо было что-то сделать, чтобы включить разговор. Идея с окном казалась мне подходящей.

Так и получилось.

– Я нашел ваше объявление в Интернете, – сказал друг, присев на край уже не моего стула. – Совершенно случайно, но телефон был очень знакомый. У меня в детстве был точно такой же номер, только на конце ноль, а у вас девять.

Человек за столом кивнул.

– И я подумал, – продолжил друг, – что вы сможете мне помочь. Когда-нибудь. Потому что бывают вопросы, на которые ты сам не в состоянии ответить, а друзья…

Он посмотрел на меня, но я отвернулся от его взгляда и подошел ближе к книжным шкафам. В комнате было только два стула, и оба они были заняты.

– А друзья не хотят отвечать за тебя, чтобы не быть потом виноватыми.

Человек за столом снова кивнул. Я подумал, что все это становится похоже на прием у психоаналитика, только к психоаналитику вряд ли берут с собой друга.

– Сначала я не хотел звонить, но потом подумал, что все зашло так далеко, что хуже не будет. И лучше узнать правду, чем домысливать и сомневаться.

Человек за столом заговорил. У него был приятный баритон, которому хотелось верить. Он положил обе руки на стол, наклоняясь к другу – и эта поза, точно так же, как и его голос, выглядела отличной иллюстрацией из учебника, у которого могло быть название вроде такого: «Как научиться вызывать доверие в людях».

– Вы пришли именно туда, куда нужно, – сказал он.

Я рассматривал надписи на папках. На их корешках были наклеены небольшие белые бумажки, на которых тонким карандашом кто-то написал: «Дело об исчезнувшей бабушке», «Дело о немом мальчике», «Дело о черных шторах».

– Вы пишите детективные рассказы? – спросил я. – Верно?

Человек за столом посмотрел на меня и не ответил.

– Как вы назовете дело моего друга?

Он выдержал паузу и переспросил:

– А как бы его назвали вы?

Я оценил его выдержку. Он начинал мне нравиться, хотя я по-прежнему ему не доверял.

Я провел пальцем по верху шкафа, подбирая ответ, и понял, что там не было пыли. Либо уборщица была добросовестной, либо все это оказывалось бутафорией. Голос внутри меня призывал открыть шкаф, взять любую из папок и посмотреть – есть ли там хоть один лист бумаги. Но вместо этого я сказал:

– Дело о жене, которая приходит с работы домой веселой.

– О! – сказал человек за столом. – Прекрасное название.

Он достал из ящика стола новую папку и написал на ней те слова, что я только что произнес.

Друг смотрел на папку и морщился. Я отвернулся, чтобы не видеть этот взгляд и позу, хотя было уже поздно.

– Так странно, – сказал друг. – Словно я смотрю кино о самом себе.


Мы шли пешком по бульварам. Вокруг кипела ранне-вечерняя жизнь – бежали трусцой физкультурники, бабушки выгуливали внуков, радовалась жизни молодежь.

– Я ей доверяю, но что-то меня мучит. Я не понимаю, почему она стала задерживаться на работе и почему это каждый раз происходит спонтанно. Когда раз в неделю, когда два. Она приходит совершенно счастливая и не уставшая – вот что странно.

Если бы я не знал, что он несколько раз был у психолога, я бы сейчас посоветовал сходить к нему. Выговориться и понять, что не так, что конкретно тревожит.

– И она перестала оставлять телефон, когда идет в душ. Понимаешь? Раньше он всегда лежал на столе, а теперь она идет вместе с ним.

Я чуть не спросил его, неужели он был готов залезть в ее телефон в поисках ответа на этот вопрос. Но удержался, потому что знал, что он скажет.

– Частный детектив. В Москве, а не в Майами…

Ему было неловко. Не передо мной, перед собой.

– Что, если она узнает? – спросил я.

Друг дернулся.

– Надо, чтобы не узнала.

– А что, если ты узнаешь что-то такое, ради чего стоило нанимать детектива?

Он смотрел на меня и словно разговаривал сам с собой. Я даже подумал, что он может стоять перед зеркалом и спрашивать что-то у своего отражения.

– Я же ведь не ищу улики, – сказал он. – Я хочу понять, что происходит. Даже если у нее кто-то есть…

Пауза была тяжелой, но он собрался с силами и закончил фразу:

– Я не хочу ее терять. Но мне надо понять – что с ней происходит.

– Почему она стала такой счастливой? – спросил я.

– Почему она стала счастливой без меня, – сказал он.


– Это счет.

Мы опять были в том офисе. И я опять стоял у окна, а они сидели по разные стороны стола.

– Так быстро? – спросил друг. – Дело закрыто?

– Я проследил за ней по вашей просьбе. После работы ваша жена отправляется пешком вот в этот дом. Там ее ждет мужчина, она поднимается к нему в квартиру, где проводит около часа. Затем вызывает такси и едет домой.

Друг обмяк. Я смотрел на него и думал – как странно, я чувствую сейчас то же опустошение, что и он. У меня не было жалости или злости, только та же самая пустота.

– Я поговорил с ним, – сказал человек за столом. – Объяснил, что это в его интересах – рассказать о том, что происходит.

– И что? – спросил друг. – У них все серьезно?

– У них было около десяти встреч, после чего они решили, что этого достаточно и продолжать не имеет никакого смысла.

Пальцы у друга чуть дрожали. Он взял карандаш, чтобы это было не так заметно.

– Вы уверены, что на этом у них все закончилось?

– Уверен, – сказал человек за столом.

Он действительно был уверен. Или умел дать это понять. Я поймал себя на мысли, что я ему доверяю, и попытался прогнать ее.

– И почему? – спросил друг. – Почему они так быстро закончили?

Человек за столом посмотрел на него, точно взрослый на ребенка.

– Потому что он ей стал не нужен. Хороший психотерапевт способен ограничиться десятью сеансами. Если, конечно, проблема не такая серьезная.

– Психотерапевт?

Я посмотрел на визитку, которая легла на стол перед другом.

– Ему прилично за шестьдесят. Его посоветовала вашей жене коллега по работе, у которой была та же самая проблема с мужем, что и у вашей супруги.

– Какая? – спросил друг.

Человек за столом усмехнулся. Первый и последний раз за обе встречи.


Мы снова шли тем же маршрутом.

– Какая? – спросил друг. – Я не могу понять. Как ты думаешь?

Я сказал, что не знаю.

– Всё же, как всегда, – сказал он. – Ничего не изменилось за последние годы. Всё как всегда.

– Может быть, тогда дело именно в этом?

Он задумался и замолчал. Тверской бульвар остался за спиной. Как и Никитский.

– Как думаешь, она не узнает? – спросил он.

– Про детектива? Конечно, нет.

– Ей будет неприятно, если узнает.

– Не узнает, – еще раз сказал я.

Он остановился у цветочного магазина.

– Я зайду.

Я пожал ему руку и мысленно пожелал удачи.

На улице было совсем темно. Я увидел, что рядом стоит такси, и сел в него. И, почти доехав до дома, попросил на минутку притормозить у цветочной палатки. Потому что у меня тоже ничего не изменилось за последние годы. А возвращаться в ту комнату с письменным столом, двумя стульями и книжными шкафами мне больше не хотелось.

Хотя человек, сидевший за столом, мне нравился.

Жених за двести пятьдесят тысяч

Я ждал, пока каша остынет. Ждал, ждал, аккуратно помешивал её ложкой. Разве что не дул. А пар продолжал валить от тарелки, словно от осеннего костра. Дачники в нашем посёлке продолжали экономить на мешках для мусора, а может, в них все ещё жила память того детского восторга. Сгребаешь засохшие листья в кучу, делаешь внизу небольшой ход, прячешь туда скомканную газету – и чиркаешь спичкой по обмякшему коробку.

Пахло на улочках коптильней.

Я зачерпнул кашу ложкой, на самый её край. Уже было можно завтракать.

– Ну как твой вчерашний день? – спросила жена.

И я вдруг вспомнил о самом главном.

– Он женится, – сказал я. – Представляешь?

– Дима?

– Ага.

Жена подумала, что сказать, и сказала:

– А она знает?

– Знает.

– И что?

– Можешь себе представить? – спросил я. – Решила тоже пойти в ЗАГС, чтобы это увидеть.

– Свадебного застолья, как понимаю, не предусмотрено?

Я засмеялся. Это было бы действительно смешно. Жених, невеста. И ещё девушка жениха, желающая посмотреть, как он женится на другой. И мужчина, с которым невеста жила последние полгода, который дал ей деньги на свадьбу. Больше того – нашёл ей жениха.

– Зачем он это делает? – спросила жена.

– Кто? Тот, кто даёт деньги? Или кто берет?

Каша была отличная, как я люблю. Разваристая, не жидкая. Я взял соевый соус и налил его в чайную ложку, перемешал.

– Фу, – сказала жена.

Она не понимала, как можно есть гречку с соевым соусом. А я уже не представлял – как без него.

– Ты про меня или про них?

– Я про всё. У меня даже аппетит пропал.

Она встала, чтобы сделать себе кофе. И все крутила капсулу в руках, не вставляя её в кофемашину. Потом вздохнула, вставила, нажала на кнопку. Аппарат загудел, и на кухне запахло крепкой горечью далеких стран. Где люди уже ложатся спать, и кто-то, задержавшись, точно так же сидит за столом и говорит о жизни других людей, чтобы позавидовать или, наоборот, убедиться, что у тех тоже хватает проблем.

Жена взяла чашечку, прислонилась к плите. Сделала маленький глоток и сказала, совершенно будничным голосом – точно речь шла о предстоящем ремонте или плановом походе к врачу:

– Бедная девочка.

– Какая из двух? – спросил я.

И не услышал ответа.


Друг старался вести себя так, чтобы нам было ясно – происходящее его забавляет. Он настаивал, чтобы мы тоже пришли в ЗАГС. Мне было любопытно, и я приехал. Один. И без цветов.

– Зря, – сказал я вместо приветствия.

– Что зря?

– Зря в джинсах. У тебя первая свадьба. Должна остаться память об этом праздничном дне.

– Праздничное дно, – сказал он. – Согласен.

Невесте было весело. Она увидела меня и захохотала. Просто так, без повода.

Я смотрел на них и думал – будет ли сегодня скандал? И если да – кто первый начнёт.

Девушка друга стояла в дальнем углу, смешавшись с чужой свадьбой. Хотя как с чужой, для неё сегодня все свадьбы были чужими. Я оставил будущих новобрачных и пошёл к ней.

Сказал: «Привет» – и понял, что подсознательно сделал это с теми интонациями, с которыми должен говорить психиатр.

Она кивнула, но смотрела в сторону.

– Если хочешь, я уйду, – сказал я.

Имея в виду – от неё. А она поняла, что из ЗАГСа.

– Нет.

Она не ревела. Что с девушками бывает нечасто, когда мужчина решает жениться на другой.

– Это только из-за денег.

– Больших?

– Двести пятьдесят тысяч.

Я по привычке сразу перевёл в евро. Получалось немного. Но и не так чтобы мало.

– Ты его понимаешь?

– Нет, – честно сказал я.

– Это я ему велела. Мне за учёбу надо заплатить.

Я подумал, что надо что-то сказать. И сказал:

– Учеба – это святое.

Лицо у неё было слишком серьёзным. Хотя и спокойным.

– Через месяц разведётся, – сказал я.

– Через неделю.

– Эй! – крикнул нам друг. – Идём!

Ему было тридцать пять. И ему все ещё казалось, что жизнь – слишком замечательная штука, чтобы относиться к ней серьёзно.

– Ненавижу, – сказала девушка.

– Его? – спросил я. – За что? Ты же с первого дня знала, что он такой. Вечный приколист.

– Её, – сказала она. – Понаедут со своей Украины, шалавы. Регистрация им нужна, прописка.

– Это только бизнес, – сказал я.

Невеста хохотала. Как и жених.

Мы зашли в зал вслед за ними.

Толстая усталая женщина с невероятной прической посмотрела на нас, сделала торжественное лицо и произнесла, по привычке стараясь сделать это празднично:

– Дорогие брачующиеся, сделайте шаг вперёд.

Я смотрел на невесту. Видел её первый раз, но она мне нравилась. В отличие от девушки друга.

Нравилась настолько, что я не удержался – понимая, что это отвратительно, – и сказал шепотом:

– А деньги? Взяли? Это надо до свадьбы делать, вдруг обманут.

И понял по её лицу, что денег она ещё не видела.

– Согласен ли жених? – спросила женщина.

– Да! – радостно сказал друг.

Я смотрел на него, на его девушку и не завидовал им обоим. Вся следующая неделя обещала быть у них горячей.

Я уже хотел сказать ей: «Теперь следи, чтобы он действительно с ней развёлся». Но понял, что это она мне точно бы не простила.

А я ещё рассчитывал погулять на их свадьбе.

Ловец снов

Сон снился один и тот же. Которую ночь подряд.

Будто бы он оказался на улице наполовину голый. Футболка, носки, кроссовки… А трусов нет.

Было чудовищно неловко. Не было денег, чтобы поймать такси, он шёл стремительным шагом в сторону дома, а прохожие весело и охотно глазели на такое шоу. Футболку можно было немного оттянуть вниз, к бёдрам, но от этого положения рук все, что он хотел прикрыть, ещё сильнее бросалось в глаза. А снять футболку он не отважился, чтобы не оказаться совершенно голым.

Улица каждый раз была одна и та же, и футболка, пожалуй, тоже не менялась. Проснувшись, он помнил только её цвет – белый, но был ли на ней рисунок, вспомнить не мог.

Однажды он не выдержал и полез в Интернет, чтобы узнать, к чему снится эта чушь. Ответов было слишком много. И все они оказывались разными – от чужих пересудов за спиной до надвигающегося скандала. Он подумал и решил не обращать внимания на сигналы, посылаемые ему вроде как отдыхающим мозгом. Тем более что сон не был кошмаром. После него не было холодного пота, бешено стучащего сердца или опустошения. Просто было непонятно, почему один и тот же сон снится ему столько ночей подряд. Что он сам себе хочет сказать?

Он взял меню и по давней привычке начал изучать его с карты вин. Когда-то он любил экспериментировать, но с годами эта привычка ушла. Теперь он заказывал только то, что хорошо знал.

– Бокал монтепульчано, – сказал он официантке. – И воду без газа, маленькую.

– А из еды?

У неё были узкие глаза, но не азиатские, а просто узкие. Губы тоже были тонкие, а нос, напротив, слишком широк. Но она была молодая, лет двадцать пять от силы, и молодость делала её почти привлекательной.

И голос, конечно. С таким голосом можно было петь под гитару заезжему гусару или купцу лет так двести назад. Чтобы тот млел, терялся и был готов к каким-нибудь предсказуемым глупостям.

Он махнул рукой, давая понять, что чуть позже, что он не так голоден, чтобы сделать заказ, пробежав меню наскоро, не вникая в подробности.

Официантка ушла, он посмотрел ей вслед. Ноги были неплохие, как и спина. Ему всегда нравились красивые женские спины.

Она вернулась. Налила вина, на самое донышко. Когда поднимала бутылку от бокала, рукав рубашки пополз вверх, и он увидел большую татуировку, похожую на паутину. С шариком в центре, тоже похожим на паука. И не удержался от вопроса:

– Ваши сети?

Официантка не поняла. Он кивнул, указывая этим движением на её руку.

– Это не сети.

Она заулыбалась. Потом посерьезнела, задумавшись.

– А что это?

Они оба смотрели на татуировку. Большой круг, и на нем ещё три, к которым привязаны перья.

– Ловец снов.

Он убрал руку от бокала, перестав его крутить по часовой стрелке.

– Можно?

Ресторан был пуст, несмотря на вечер. Только он и ещё пара за самым дальним столиком в углу. Он взял обеими руками её руку и вдруг почувствовал, как это приятно – держать незнакомую девушку и говорить с ней, понимая, что это может стать путешествием туда, где он ещё не был.

Вблизи татуировка выглядела изящнее.

– Почему сделали?

Голос у неё был доверчивым. И вообще она вела себя очень доброжелательно и открыто.

– Мне долго снился один и тот же кошмар. Увидела такую татуировку на фото. Пошла и сделала.

Ему стало ещё интереснее.

– Помогло?

– Да. Всё закончилось.

Он услышал свой голос, так, словно это сейчас говорил другой человек.

– И что это был за кошмар?

– Я не могла проснуться. Я была почти голая, и за мной шёл человек. Люди делали вид, что нас нет, хотя я знала, что они нас видят.

Он взял бокал, снова закружил вино и выпил, успевая сделать это прежде, чем прекратилось движение.

– Ну как? – спросила она.

Он улыбнулся.

– То что надо.


Ресторан уже был закрыт, но она ещё не вышла. Он начал волноваться, что мог быть второй, служебный вход и увидел, как открывается дверь, и узнал её фигуру.

Она пошла вперёд по улице, в сторону метро. И ему пришлось припустить, чтобы догнать её. Кричать было глупо. Он не спросил её имя, а кричать «эй!» или «девушка!» было нелепо.

Он шёл, прибавляя шаг, и думал, что это напоминает её кошмар. Ночь и человек сзади. Только она не была голой.

Она остановилась на светофоре и увидела его. Очень удивилась. И, кажется, обрадовалась.

– Привет.

– Я что подумал, – сказал он. – Может, вы не торопитесь и захотите выпить со мной кофе после смены?

– Лучше вино, – сказала она. – А то потом от кофе не усну.

В баре было шумно и людно, отчего сразу стало весело. Они сели за стойку и заказали бутылку вина. Пока бармен её открывал, он попросил её ещё раз показать татуировку. Они сидели близко друг к другу, она посмотрела на него и положила ему руку на колени. А другой обняла за плечо. Не лаская, просто так. Чтобы удобнее было сидеть. Они говорили о снах, о женщинах и мужчинах.

Когда бутылка опустела, он сказал:

– Поехали ко мне?

Она кивнула, глядя ему в глаза. Они начали целоваться уже в такси. Потом в лифте. Потом в кровати.

Она заснула раньше, положив руку с татуировкой ему на грудь. И он подумал, что эта ночь будет спокойной.

Так и случилось.


Утром он приготовил ей завтрак. Йогурт. Фрукты. Яичница. Ей было неловко. Ему тоже.

– Ну, я пошла?

Она подвесила этот вопрос в воздухе точно так же, как и те, кто был до неё.

Вот губы, готовые к поцелую, если всё хорошо.

Вот щека, если всё не очень хорошо.

А вот ладонь. Чтобы помахать, если всё совсем не хорошо.

Он поцеловал её в щеку. Даже прижался на секунду. Она ждала, что он скажет, и не дождалась.

– Пока.

Девушка держалась молодцом. Вышла, он закрыл дверь и пошёл в душ. Никто никого не обманывал. Никто никому ничего не обещал.

– Почему же тогда так тоскливо? – спросил он у зеркала.

Под горячей водой тоска растаяла. Он понял, что тот сон ушёл. Остался в её ловушке.

А значит, он был свободен.


– Привет, – сказал он.

– Привет.

Было непохоже, что она обиделась. Радость от встречи не чувствовалась, но интерес, безусловно, был. Вероятно, были в её жизни мужчины, которые не возвращались.

– Я пришёл сказать спасибо.

– За что?

Он вынул из кармана конверт и протянул ей. Она подержала его в руках, прежде чем открыть. Но любопытство быстро перевесило другие эмоции.

– Ой.

На её ладонь легло серебряное пёрышко на цепочке. Она заулыбалась, совсем как девчонка. Он улыбнулся ей и пошёл к входной двери, чувствуя её взгляд на своей спине. Даже не догадываясь, что ему придётся прийти сюда снова. Через месяц.


– Она у нас уже не работает.

– Дайте, пожалуйста, её телефон.

Менеджер смотрел на него с сомнением. Будь на его месте женщина, можно было бы придумать историю любви, но мужчину вряд ли можно было этим пронять.

– Понимаете, у неё болеет мама. Позвоночник, суставы… Она искала врача-китайца, он помог одному человеку с таким же диагнозом. Я нашел.

История была так себе, но у менеджера тоже была мама. Наверняка тоже болела.

– Сейчас.

Он ждал, ждал, ждал. Но это было не зря. Менеджер вернулся, и в руке у него была визитка ресторана с её телефоном.

– «Данный номер временно не обслуживается».

Он выслушал эту фразу, наверное, раз пятьдесят за последнюю пару дней. Вернулся в ресторан, попросил её паспортные данные.

Ему отказали.

Посмотрел кино, выпив уже привычную бутылку вина. Лёг спать.

И снова увидел тот самый сон. Видение снилось ему уже которую ночь подряд. Он идет по ночному городу за девушкой, лица ее не видно. Пытается бежать за ней, но ноги не слушаются, и расстояние остается неизменным. А сзади приближается человек, почти неразличимый в темноте. Тот, что раньше преследовал девушку.

Только сейчас он идет за ним.

Мальчишник

Мальчишник был каким-то вялым. Поначалу. Потом Антон сказал:

– Я вообще не пойму, почему ты каждый раз женишься? Каждый!

Жора подумал и ответил:

– Это же мечта. Полет!

Мы заинтересовались. И сели поближе, потому что в клубе дико орала музыка.

И ладно бы – музыка. Настоящая, из наших восьмидесятых. Но это был непреходящий драйв. Малолеткам нравилось, а нам нет.

– Блин, в прошлый раз в «Гнезде глухаря» отмечали, – сказал вроде бы в сторону Витек. – Под Трофима.

– Так плохо кончилось, – ответил жених. – Только год прожили, и всё. Развелись.

– И что? Время изменилось, – сказал я. – Раньше год – это ничто. А сейчас – срок. Я больше чем на год жизнь не планирую.

– А какая мечта? – спросил Миша.

Самый застенчивый. Интеллигентный.

Он всегда всем говорил спасибо. Даже когда нас после предыдущего мальчишника – перед «Гнездом глухаря» – забирали в полицию.

В турецкую.

– Я не импотент, – сказал Жора. – Но для меня секс – это не главное.

Мы задумались. У него это было пятая свадьба.

– В смысле – в браке? – спросил я. – Или вообще?

– Да вообще, – признался жених. – Но в браке особенно.

– А у тебя по-другому было?

Витьке ответили не сразу.

– Было, – сказал наконец Жора. – Но не так интересно, как с женой.

Я хотел зааплодировать. И зааплодировал. Но никто не подхватил, и я остановился.

– Вы не понимаете. Это же невероятно.

Жених был уникумом. Умудрился не обеднеть после четырех разводов. И каждую новую девушку доводил до венца. В смысле – до ЗАГСа. У невероятного человека жизнь тоже невероятная, это понятно.

– Что невероятно? – уточнил я. Как свидетель на каждой его свадьбе.

– Секс…

– Секс?

– Да…

Мы сидели и вспоминали.

Кристину-учительницу начальных классов. Надю – продавца в книжном магазине. Ларису – менеджера отеля. Марину из «Сохо». И вот теперь Антонину. Тренера по плаванию.

У них не было ничего общего, кроме одного – замужества за нашим другом.

– Я понял! – обрадовался Антон. – Понял!

У них не было ничего общего, кроме одного – замужества за нашим другом.

– Я понял! – обрадовался Антон. – Понял!

Мы посмотрели на него. Довольного.

– Это как машины. Тебе надоела одна марка, ты купил другую. А если не марку, то модель. Сегодня седан, а через год джип. Если хочешь – пикап. Или вообще кабриолет.

– Я на «Вольво» лет пятнадцать езжу, – сказал Миша. – И менять на другую марку не собираюсь.

– Ты и женат пятнадцать лет, – возразил Антон. – Вообще не довод.

– Нет, – сказал Жора. – Не то. Вы не понимаете.

– Почему же, – сказал я. – Понимаем.

Я, кажется, действительно понимал его.

– Ты как Франкенштейн. Или Агафья Тихоновна у Гоголя: если бы губы этого приставить к носу того, а еще добавить развязности третьего… Жизнь коротка, вот и пытаешься сразу несколько прожить. Поэтому и бабы у тебя разные. Вон, у Антона все девки под копирку: блондинка, причем обязательно крашеная, сиськи – третий размер, рост сто семьдесят пять. А тебе надо всю полноту жизни испытать.

Я думал, мне начнут аплодировать. Сказать честно – надеялся. Ничего подобного.

Жених так дословно и сказал:

– Ничего подобного.

– Что же тогда?

– Платье.

Мы переспросили.

– Ну да, платье. Свадебное.

Мы переспросили снова. Пытаясь понять, о чем он.

– У меня просто крышу сносит. Невеста, белое платье, вечер перед свадьбой, ночь после.

– А… – сказали мы. И задумались. Об одном и том же.

– Интересный повод, – первым отметил Миша. – Мне в голову это не приходило.

– Ну ведь да же? – весело спросил Жора. – Крышу сносит?

Мы признались. Что да, сносит.

– Я понял, – сказал я. – Понял, почему они платья хранят. Я своей предлагал продать – ни в какую. Говорит, буду хранить. На всякий случай. Я тогда не понял – на какой. Даже обиделся. Решил, что сомневается, не разведемся ли…

– И моя хранит, – сказал Антон.

Миша тоже кивнул.

– У меня реально крутой секс был, – продолжил Антон. – Я костюм снял, а она в платье осталась. Я даже фату запретил снимать.

– Моя без фаты была, – сказал Миша.

– А если всё? – спросил я.

– Что «всё»?

– Моя поправилась в браке. Был сорок второй размер, теперь сорок восьмой Платье не налезет.

Жора заржал. Это было очень обидно. Я встал. Посмотрел на него и пошел к выходу. Они что-то кричали мне вдогонку. А я не оборачивался. Шел и шел. Сел в такси у входа, сказал адрес. А на полпути попросил тормознуть у цветочной палатки. Купил ей роз, как тогда. Пятнадцать лет назад.

– Ты чего? – спросила жена.

Я рылся в ее шкафу.

– Да что ты ищешь?

Я нашел. Аккуратно уложено в пакет. Так, что сложно было догадаться, что внутри. И вдруг всё вспомнил – то утро, церемонию в ЗАГСе. Денег тогда не было вообще. Платье было китайским, нелепым. Особенно если смотреть на него сейчас. Из сытой жизни.

– Ты чего? – повторила жена.

На ней была пижама. Из китайского шелка, дорогая, на голое тело.

– Ты чего? – шептала она.

А ее руки уже расстегивали мне рубашку.


Глаза у меня были закрыты, и я мог думать только об одном. Что Жора не соврал. Свадебное белое платье сводит с ума. Всегда.


home | my bookshelf | | Девушка за спиной |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу