Book: Пожиратели облаков



Пожиратели облаков

Дэвид Шейфер

Пожиратели облаков

David Shafer

Whiskey Tango Foxtrot


© 2014 by David Shafer

© Шабрин А. С., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Э», 2018

* * *

Фионе – без которой никак


Мандалай, Мьянма

В тесной комнате было так жарко, что Лейла старалась в своей одежде не шевелиться. Свой выбор она остановила на простой бежевой рубашке и брюках со строгим кантом (бюрократы вибрируют перед всем, что так или иначе ассоциируется у них с военизированными структурами). А вдобавок еще и черные туфли с глянцем. Однако дама, с пристрастием обшарившая взглядом Лейлу сверху донизу, не выразила своим видом ровно ничего, и ощущение было такое, будто стоишь в доспехах, но из бумажных пакетов. Чувствовалось, как по спине курсом на юг стекает струйка пота. Где-то в углу душного помещения страдальчески жужжал какой-то крупный жук (ушибся, что ли?).

Вот уже скоро два часа, как один из подчиненных полковника Зеи наказал Лейле: «Ждать здесь, за вами кто-то придет! Пожалуйста, вы должны не выходить за этой комнаты!»

Ладно, решила она поначалу. Лейла Меджнун[1] может и подождать, если на то пошло. Знаем мы эти уловки, типа «пускай эта с Запада посидит-потерпит, пока сама от себя не спечётся».

Лейла вынула свой блокнот. Она благоволила к стенографии Грегга[2]: строчила проворно внаклонку слегка приплюснутой скорописью, разобрать которую, кроме самой Лейлы и ее старшей сестры Роксаны, вряд ли кто и мог. Писала в основном на английском, с легкими вкраплениями пушту, а некоторые из значков походя изобрела сама. К луддитам[3] Лейла себя не причисляла, однако бумажным блокнотам доверяла больше, чем любой электронике. Их обычно оставляют при тебе даже тогда, когда забирают паспорт и планшет. Хотя однажды в охраняемой комнате аэропорта, напоминавшей допросную, у Лейлы из рук забрали и блокнот. Тот случай смотрелся особенно настораживающим. А вскоре после этого она занялась работой, в ходе которой судьба свела ее с солдатами в камуфляже, из которых один таскал при себе что-то вроде памятки-шпаргалки, прикрепленной на «липе» к внутренней стороне запястья. Такой же персональный органайзер Лейла завела и себе: очень удобно в пользовании. И тоже в стиле коммандос.

Мирясь со скукой и духотой, висящей в комнате текучим маревом, она все строчила свои пометки в расчете на то, что они помогут ей протянуть следующую неделю этих ее дел, не вызывающих ничего, кроме зеленющей тоски. По должности Лейла значилась внешним директором по Мьянме/Бирме. А дома в Нью-Йорке значился еще один директор – внутренний – по той же Мьянме/Бирме. Уже по дебилизму этих должностей следовало догадаться, что «Рука помощи» была низкопробной конторой. Хотя, судя по всему, с объемистыми карманами – как-никак штаб-квартира занимает два этажа в небоскребе в центральном Манхэттене. Ей же, Лейле, поручалось (ни больше ни меньше) поставить на ноги национальную программу (!). Во всяком случае, так ей внушали ее нью-йоркские боссы, наставляя как какого-нибудь полководца в ставке перед сражением. А на самом-то деле от нее потребовалось всего лишь арендовать помещение, обставиться офисной мебелью и присматривать за тем, кто как работает, и есть ли на местах недоделки.

Ну а помимо этого, двое (а может, и трое) нью-йоркских боссов Лейлы никак не могли согласовать между собой, в чем же все-таки суть миссии в Бирме (она же нынешняя Мьянма). Один считал, что задача «Руки помощи» – выявлять потенциально крепких стипендиаток для школы медсестер при Бостонском колледже. Другой же полагал, что назначение организации – организовывать клиники первой помощи на селе. И занимались эти боссы в основном тем, что бомбили Лейлу взаимоисключающими имэйлами; иными словами, злобным копанием друг под друга. Лейла же, в свою очередь, недооценила всю сложность осуществить что-либо в месте, подобном этой Мьянме (она же бывшая Бирма). Страна жила раздираемая войной, опустошенная распрями, и эта жизнь под нескончаемым деспотизмом становилась уже просто влом. Сами мьянманцы (или мьянмийцы? «Мьянмсиане» – мысленно определилась Лейла с выбором, и в стенограмме появилась «M» в яйцевидном шлемике с антеннками) всю свою энергию расходовали на отстаивание тех мелочей, что имели, и на увиливание от гонений; для надежд и перспектив места не оставалось. Внешнему же миру до них особо дела не было; никто даже толком не знал, как эту страну называть – Бирмой (веет чем-то оруэлловским[4]), или Мьянмой (имя, которое своей стране присвоили бы, наверное, кошки). Остальной мир этого места попросту избегал, как избегают на улице убогую пьянь без штанов – за что хвататься-то и что вообще с этим делать?

Куда запропастился этот идиотский полковничишка? Запасы терпения у Лейлы истощались, в уме уже помаргивала красная лампочка. Комната была, пожалуй, специально сконструирована под нагнетание скуки и дискомфорта на сидящего внутри. Все равно что находиться под эдаким лучом, растягивающим время. На всем здесь был шероховатый налет пыли; из чтива – единственно табличка «Не курить»; в углу пластмассовый вентилятор, шнур которого словно пытались посечь тупым мачете. От деревянных скамеек и пластмассовых жалюзи сочились запахи: стоялого сигаретного дыма, жирной еды и людских испарений – тех, что исходят от тела, когда оно взмокает в чрезмерном волнении.

Сделав все разумно возможное по текущему графику, Лейла предалась мыслям о своей семье. С некоторых пор в уме насчет этого стало назревать что-то похожее на тихое беспокойство. Роксана писала, что их младшенький братец Дилан – точнее, его новая подруга оказалась «еще той гадюкой». Сам Дилан Лейле о наличии подруги почему-то не упоминал. Также, по сообщениям Роксаны, их мать за последние девять месяцев дважды подозрительно навернулась, на второй раз даже сломав запястье. По имэйлу не удавалось толком спросить, что значит «подозрительно» – на нервной почве? по пьяной лавочке? Насчет самой Роксаны Лейлу никто подробным образом не информировал. Видимо, инстинкт матушки-гусыни передается по старшинству, от старших к младшим. И что, так будет длиться вечно? А что, если родители вдруг возьмут и умрут? Сколько им, кстати, вообще осталось? Из детей в семье Меджнун разродиться потомством еще никто не успел. Переживают ли насчет этого родители? Мама, возможно, да. А папе – всеми обожаемому директору школы в калифорнийской Тарзане – пожалуй, и дела особо нет: потребность во внуках ему замещает работа, вероятно.

Лейла решила, что ждет еще минут десять, а затем отправляется на поиски кого-нибудь – может статься, того же полковника Зеи. Можно сказать, обзавестись этим деятелем ей в целом повезло. Впечатление такое, что у него в каждом ведомстве по Мандалаю сидят свои люди, и они же пресекают туда доступ посторонним.

Лейле уже в третий раз обещали выпустить ее груз – поставку, на которую у нее ушло с полгода. Но в аэропорту Лейла оказалась фактически впервые. Раньше ее не раз вызывали в наземный пункт пропуска, расположенный за шумным, вечно запруженным автовокзалом, но все это было сопряжено с дежурными попытками вымогательства – то, видите ли, оказался не уплачен тот или иной налог, то вдруг поменялось законодательство по импортным пошлинам, а потому соблаговолите погасить задолженность. Большинство контор эти требования со скрипом выполняли. Однако «Рука помощи» на это не шла. Нью-Йорк гордо заявил, что пойти в этом вопросе на поводу – значит «подкармливать местную коррупцию» (или же это была аргументация босса № 1, копающего под босса № 2), и поначалу в выдаче фондов, которые позволили бы выцепить груз, Лейле было отказано. Лишь капая расплавленным свинцом на мозги боссу № 3, ей удалось наконец убедить штаб-квартиру, что дополнительные деньги в данном случае – это в чистом виде накладные расходы.

И все-таки, и все-таки. До этого осуществлять аналогичные поставки Лейле доводилось сотни раз. В данном же случае речь шла о контейнере с медицинским оборудованием в паллетах (четырнадцать худосочных тонн), который ей удалось благополучно протащить из Майами в Доху, далее в Янгон и наконец в Нейпьидо – причудливую новую столицу, нежданно воздвигнутую военными властями по средине страны. Но затем поставка застопорилась, и за нее ничтоже сумняшеся затребовали выкуп мьянманские таможенники, к которым можно было пробиться единственно по телефону, и то лишь с телефонов их младших коллег. Вычислив, в каком из ведомственных зданий сидят те таинственные супостаты, Лейла со своим шофером Аунг-Хла отправилась прямиком туда. Поездка в Нейпьидо с последующей попыткой лобовой атаки заняла полдня и увенчалась тем, что застигнутые врасплох должностные лица в нелепых фуражечках, несмотря на шок от того, что их разыскали, попросили всего-навсего приехать снова, снабдив на дорожку какими-то абстрактными бланками с указанными реквизитами для доплаты.

Беспокоило то, что содержимое контейнера, чего доброго, могли прошерстить и потихоньку распродать из-под полы. Вопрос тонкий, можно сказать, филигранный. Стоит пустить дело на самотек, и по милости придурков из штаб-квартиры груз могут проштамповать как просроченный и утилизировать (якобы), а потом где искать эти паллеты и кому предъявлять претензии – колониализму, что ли? Эта тревога не давала спать по ночам. Да и не только она. Тропическая жара, тараканы размером с мышей, невеселые мысли о Риче (вопрос: как отчаянно нужно сожалеть о разрыве, если ты его инициатор?). А еще одиночество. Иногда (прямо скажем: нередко) весь день у Лейлы состоял из компьютерного экрана, телефона, пары коммивояжеров да трех приемов пищи наедине с собой. Что приедается до невыносимости: хоть волком вой.

К ней приближался кто-то из службистов – один из подчиненных Зеи, но не тот, что упек ее в эту инфернальную парилку. Этот помнился Лейле по одному из прежних бесплодных выжиданий: поднес ей однажды тепловатой колы. Лейла не встала; наоборот, напустила с его приближением на лицо маску невозмутимости.

– Прошу за мной, – блеклым голосом сказал он.

Снаружи было на пяток градусов прохладней; блаженство скользнуло под воротник и расплылось во влажном подрубашечном микроклимате. От нетерпения Лейлу буквально распирало. Еще бы: к концу дня можно уже выгрузить паллеты, составить опись и заскладировать груз в помещении под офисом, которое она предусмотрительно арендовала. То есть и дело сделано, и ты хоть чего-то добился. Банзай!

Свое волнение Лейла попыталась унять. Сначала все увидеть своими глазами. Пощупать своими руками. Не раньше. Между тем было что-то настораживающее в том, как вышагивал впереди этот холуй – не идет, а прямо-таки плетется по ходам этого ведомственного муравейника. И чего это у него плечи такие поникшие? Бл-лин. Он не хочет вести ее туда, к месту назначения. И специально медлит, еле идет.

Постепенно беспокойство Лейлы отвердело в уверенность. До нее исподволь дошло: этот ее «банзай» преждевременен. Разумеется, полковник опять ее наколол; разумеется, поставка не прибыла или же груз не выпустили. Двухчасовое томление в парилке было не более чем издевательством, а она просто лохушка, что все это время парилась и терпела. Какого, спрашивается, хера? Она пытается этой пропастине Мьянме чем-то помочь, но для помощи этой приходится еще и попотеть.

Они вошли в какое-то помещение и миновали компанию офицеров, чаевничающих за пластмассовым столиком. Спиной, бедрами и ногами Лейла чувствовала на себе их глаза. У каждой двери дежурило по пареньку с винтовкой, под касками у них наверняка было мокро от пота. Всюду здесь витал дух скрытой угрозы – ступаешь все равно что сквозь строй с палками: палочники молчат, а у самих палки занесены над головами.

Подошли к столу чиновника. Он указал на стул: дескать, присаживайтесь. Лейла осталась стоять.

– Мои коробки здесь, не так ли? – спросила она чинушу (как на бирманском «поставка», она не знала).

У службиста нервно заходил кадык. Скосив под пристальным взглядом Лейлы глаза, он на местный манер покачал головой.

– Вы подписать это, – сказал он на английском, придвигая по столешнице стопку бланков. Лейле эта процедура была знакома: чего она здесь только не подписывала.

Она изучающе оглядела бумаги. Бл-лин. Если они не выпустят груз и на этот раз, надо будет затеять бучу.

Она грозно придвинулась. Чтобы нависать над чем-либо, ей не хватало роста, но хотя бы податься над столом она могла. На английском, голосом звонким, как бронзовая пластинка, она гордо изрекла:

– Я сотрудник организации, признанной ООН! – (Фраза абсолютно бессмысленная, но зато как звучит: «сотрудник», «организация», да еще и «ООН»). – Вы не можете воспрепятствовать мне взять под опеку мой груз!

И даже пристукнула каблучком. Чаепитие на той стороне комнаты чутко замерло.

Тихо и уже на бирманском Лейла добавила:

– Я знаю, это не ваша вина. Вас я не трону. Но скажите мне, где сейчас Зея. Мне с ним надо поговорить. Сейчас, с ним. Не с вами.

Действовать Лейле приходилось в одиночку: сразу и за доброго копа, и за злого. Чинуша непроницаемо сощурился. Ох, как часто на нее щурились, когда она переходила на бирманский: произношения, видимо, никакого. Но глаза службиста как будто помягчели (черт его знает, а вдруг все возьмет и срастется?). Быстро и невнятно, мешая языки, чиновник пробормотал:

– Сейчас день три. В день три он с птицами.

Свои дни недели бирманцы, как известно, нумеруют. Но «птицы» – это еще что за хрень?

– Когда я получать мои коробки? – напрягая свой бирманский, пыталась дознаться Лейла. – Почему Зея мне делает все так сложно?

Напустив на себя виноватый вид, чинуша напряг свой английский:

– Леди, вас здесь не хотят видеть. Может, если вы заплатите пошлины и не будете очень давить, получите ваши коробки. Но я думаю, вас здесь никак не хотят видеть. Совсем.

* * *

Возвращаться в город с министерским шофером, доставившим ее в аэропорт, Лейла отказалась: если добраться до пассажирского терминала, то там, вероятно, удастся найти такси. Терминал находился примерно в километре (примерное расстояние она засекла на въезде). Решительно выйдя из ангара, Лейла двинулась обратно тем же путем, которым приехала: пешком так пешком. Дорога была, пожалуй, не для пешеходов: эдакая пыльная насыпь с канавами по бокам, где мутнели сточные воды вперемешку с мусором. Туфли для такой ходьбы явно не годились: ноги от них вязли, а ступни покалывали набившиеся под подошву песок и камешки. При этом был один неоспоримый плюс: свобода от тех клоунадных аппаратчиков.

Свобода, впрочем, условная, поскольку сзади в полусотне шагов брел один из тех подросткового вида солдат в мешковатых штанах и с винтовкой «М-1». Но смотрелся он скорее приставучим младшим братом, чем вооруженным громилой.

Бумажный доспех рубашки шаг за шагом становился все более несносным; мелькнула даже мысль ее расстегнуть, но Лейла вовремя одумалась. Она одна, не считая мальчика-солдата за спиной. Пока ее здесь еще ни разу не насиловали – рутинная данность, разнообразить которую как-то не тянуло.

Оглянувшись посмотреть, как там солдатик, Лейла неожиданно заметила у него за спиной нечто – а именно посадку небольшого, изящного на вид белого самолета. Заметьте: не бирманский военный самолет, и не туповатый турбовинтовик «Эйр Мандалай» французского производства, а именно бизнес-самолет вальяжно коснулся бетона взлетной полосы, прямо посерединке. Как в кино. От ангара, в котором два часа проморилась впустую Лейла, ко взлетке уже неслись три крупных внедорожника. К самолету они подкатили гладко и лихо, ровненькой колонной, как тараканы по кухонному полу. Из каждой машины вылезли по двое в камуфляже и приняли на руки по объемистому ящику, выгруженному лебедкой из задней двери. Ящики оказались переправлены в чрева внедорожников. Спереди из самолета выпросталась лестница, с которой проворно сошли трое (Лейла успела лишь разобрать, что мужчины) и забрались на заднее сиденье передней тачки. Затем машины на скорости устремились прочь; не успели они скрыться за углом какого-то отдаленного строения, как самолет, приподняв нос, белым лебедем пошел на взлет. Вся процедура заняла не дольше трех минут – самый быстрый и эффективный маневр, виденный когда-либо Лейлой в этой стране. Ящики, похоже, доверху набиты «Джони Уокером» и порнухой на видеокассетах, и все это в особняк какому-нибудь генеральскому чину с медалями. В то время как медтехника Лейлы гниет взаперти. Гнев и растерянность такая, что впору лишь горько плюнуть и махнуть рукой: пропади оно все пропадом! «Дерь-мо!» – выругалась Лейла вполголоса.

У пассажирского терминала Лейла направилась прямиком к очереди такси, но, зайдя не с той стороны, опрометчиво наткнулась на стайку таксистов, небрежно развалившихся в тени высоких, похожих на мимозы деревьев. Этим она пробудила в таксистах настороженность. Как они, интересно, умудряются держать свои рубашки в такой чистоте? Белые как снег. Помимо рубашек, на таксистах были длинные линялые саронги[5]лунги, как они именовались в Бирме, – с большими узлами спереди, напоминающими гульфики. Мелькнула надежда, что где-нибудь возле аэропорта дежурит и Аунг-Хла, но его среди этих незнакомых людей, увы, не оказалось.



Аунг-Хла она в свое время заприметила в такой же вот сидящей в тени ватаге – несколько месяцев назад, когда начала выезжать из Мандалая по делам своего агентства. Поначалу в ходе их совместных поездок Аунг-Хла от Лейлы несколько дистанцировался: на вопросы отвечал сжато, от предлагаемых в дороге колы или сэндвичей отказывался, предпочитая во время обеденных остановок возиться под капотом своей белой «Тойоты», протирать потертую виниловую обивку или вытряхивать коврики. Лейла еще никогда не ездила в авто, за которым осуществляется такой любовный уход. Оно чем-то напоминало машину родителей, на которой те ездили, когда Лейла была еще маленькой. Только у них машина была бежевой и, признаться, порядком раздрызганной – «Терсел», кажется. Сидя на заднем сиденье авто Аунг-Хла, Лейла припоминала свои детские поездки в родительской машине – выгнутые ведерком спинки передних кресел, их виниловую окантовку, близость центральной выпуклости в полу и этот характерный запах… чего? Пропыленности велюра? Низковольтного тока? Тонких ковриков на жарком металле?

После первого десятка совместных выездов Аунг-Хла начал приоткрываться. Ничего особенного, но он уже посмеивался доходчиво рассказанному анекдоту; представил Лейлу своему знакомому таксисту, с которым остановился перемолвиться; сворачивал с дороги, чтобы показать особенно живописный вид. Как-то Лейла сделала фото его таксомотора, да не просто, а в выгодном угловом ракурсе, льстящем самолюбию любого автовладельца, и показала его на ноутбуке, чем окончательно пленила сердце своего водителя. Имэйла, куда можно выслать снимок, у Аунг-Хла не было, и тогда Лейла у стойки янгонского отеля сделала ему распечатку на цветном принтере. Этот снимок Аунг-Хла прилепил скотчем к солнцезащитному козырьку своей машины – прототипа снимка. Вскоре он уже делился с Лейлой сокровенным – рассказывал, как называются те или иные деревья; раскрыл имена трех своих дочек (тоже прилепленных скотчем к козырьку); наконец стал поименно указывать героев сцен из буддийских сказаний, намалеванных на штукатурке облезлых придорожных святилищ.

А затем был случай, когда Лейла у него на глазах досадно обмишурилась. В тот раз они в ходе длительной поездки на север, в Таму, остановились заправиться бензином и пообедать в кафешке из тех, над которыми принято потешаться у снобов из-за того, что сверху там непременно торчит щит с рекламой джинсов. Здесь Лейла попыталась самостоятельно заказать себе куриную похлебку с рисовыми кубиками, что до этого вполне успешно делала в Мандалае. Но на этот раз ей поднесли кулинарный вариант гибрида телефонной книги с ощипанным цыпленком. Лейла на тот момент так хотела есть, что при виде чашки с какой-то несъедобной суспензией на куриной основе на глаза ей навернулись слезы. После этого еду для нее стал заказывать уже Аунг-Хла, бдительно следя, как повар ее готовит. Было заметно, что содержимое некоторых пластмассовых чанов он бракует, а к другим относится благосклонно. Лейле было неловко, что о ней пекутся как о подшефной. В самом деле, кому как не ей самой надлежит заказывать себе еду, делать от своего имени звонки и своими силами находить дорогу в незнакомых местах, не доставляя окружающим мужчинам удовольствия помогать беспомощной женщине. Хотя опять же, не лучше ли просто научиться определять, когда решение того или иного вопроса требует больше опыта и ресурсов, чем есть у тебя самой? На примере той же «куриной истории».

Вскоре Аунг-Хла сидел с ней за одним столом под парусиновым навесом возле выбеленной солнцем дороги. Лейла учила его карточной игре, а он рассказывал об упосатхе, эдаком шаббате буддийского розлива. Заодно выяснилось, что английский Аунг-Хла знает лучше, чем казалось: грамматика хлипкая, синтаксис пятнист, зато запас существительных весьма внушителен. Как и Лейла, Аунг-Хла быстро обучался, и она научила его образовывать будущее время от глагола «идти». В запасе у него было несколько отработанных идиом, которые он применял не совсем впопад или же использовал излишне часто. Среди них: «Прошу держаться», «На старт, внимание, марш» и «Я этого не допущу».

Так вот Аунг-Хла в очереди не оказалось, и обратно в Мандалай Лейла отправилась с другим, незнакомым таксистом. Ехали молча, да еще впереди из-за ДТП на так называемом шоссе возникло скопление обычно разреженного транспорта. Лейла отвела глаза, когда они наконец миновали воющего взлохмаченного ездока на мопеде, чей день, да и, вероятно, вся жизнь сложились куда хуже, чем у нее.

Она пыталась собрать себя в кулак, мобилизовать волю на бой. Задержка груза – это произвол, только и всего. А мы и не такое преодолевали, разве не так? Часть Лейлы, вся из себя, топырила веером пальцы: «Вы, козлы, еще не знаете, кого накалываете». Однако распалить в себе достаточную дерзость не хватало сил. Иными словами, кого именно накалывают, эти гады знали в точности: одинокую белую деваху, чьей конторе не хватает ни связей, ни напора, ни даже нала на то, чтобы вызволить из заточения те несчастные четырнадцать тонн медицинского оборудования. Получается, что накалывали как раз Лейлу, а кто именно и зачем, ей было и невдомек.

«Я думаю, вас здесь не хотят видеть»… У того ублюдка при этих словах был испуганный вид. Ноль без палочки. Клещ на заднице. А если здесь каким-то боком задействованы еще и «птицы», то все становится еще более запутанным. Голова кругом. Что этот чинуша имел в виду?

Лейла возвратилась в офис – две комнаты над бакалеей рядом с важной транспортной развязкой, втекающей в широкий, замызганный центральный проспект. Скинув туфли и свою никчемную униформу, она переоделась. Затем взялась что-то перекладывать на столе, делая вид, что работает. «Перед кем вид-то делаешь?» – запоздало спохватилась она, поняв, что, кроме нее самой, в помещении никого нет. И тогда, упаковав ноутбук в пластиковый пакет, вышла наружу и двинула в сторону своей любимой чайной (нечто среднее между лавкой и кафе-кондитерской). Там можно будет заказать мятного чая и легкие хрусткие печеньки, которые здесь именуют «девяточки».

Многолюдство и уличный шум Лейле импонировали. Если двигаться быстро и молча, в чем-нибудь неброском, то можно слиться с толпой. Здесь ей удавалось успешно мимикрировать во многих местах – одно из преимуществ восточной внешности.

Но смешиваться – это же все равно что прятаться, разве нет? Здесь она была все же слишком одинока. Кстати, именно одиночество послужило ей мотивом для поступления на эту работу. Год в дальних тропических далях. После разрыва с Ричем ей хотелось бросить и Нью-Йорк, рвануть на волю, в пампасы. Дефицита в общении она не испытывала, поскольку обитала в густонаселенной и бесшабашной части социального спектра. Жила по общепринятым понятиям, устоев не нарушала. Но стала задумываться: а надо ли оно ей, такое обилие контактов? «Сколько людей вообще должны тебе нравиться? – размышляла она. – Каким числом ограничивается количество тех, к кому ты привязан?» Коллеги были ей симпатичны преимущественно в плане «накатить после работы». В целом же – особенно на протяжении рабочего дня – они как класс нередко досаждали, а то и раздражали своей никчемностью и бестолковостью (все эти их сэндвичи с яичным салатом; велосипедные шлемы, кокетливо выложенные возле монитора).

Но в данных обстоятельствах к определенной помощи можно было, пожалуй, и прибегнуть. Помимо Аунг-Хла, единственным другом Лейлы в этом городе была Дах Элис – сухая и угловатая, с отточенным английским директриса местного приюта и благотворительной организации. Дах Элис была к Лейле добра с самого ее приезда и серьезно помогала в поиске студентов с медсестринскими навыками (часть общей задачи Лейлы), приобщив ее к факультету медучилища. Однако признаваться этой старшей по возрасту женщине, какие беды приходится терпеть в своей работе, Лейле ужас как не хотелось: кому нужны эти пустые сетования.

Особенно с той поры, как Лейла уяснила о Дах Элис следующее: несмотря на штатную должность директора сиротского приюта, большее внимание она все же уделяла своей общественной работе: программам по поддержке здравоохранения, ликбезу для взрослых. Понятно, что чем влиятельней и эффективней эта женщина становилась, тем большую тревогу она вызывала у военной верхушки, следящей за ней своими подвижными глазами. В таких условиях приходилось и делать свое дело, и быть тише воды ниже травы, с низко опущенной головой. Просить Дах Элис о помощи с задержанной поставкой – мост чрезмерной длины, к тому же ставящий человека в щекотливое положение. Можно сказать, на мушку. Те, кто живет при тирании, просят друг друга об услугах как можно реже и как можно тише.

Любимая чайная Лейлы находилась в тупичке ниже по улице. Эмалированная табличка с названием, приделанная к облупленной розоватой двухэтажке на углу, не содержала в себе ни намека на англоевропейскость. Надпись на бирманском смотрелась эдакими кучерявыми завитушками вроде тех, что сама Лейла машинально выводила на полях своих школьных тетрадок: какие-то не то подковки, не то перевернутые E с подрисованными хвостиками, которые, однако, содержат полезную информацию для двадцати миллионов, владеющих этим языком. У Лейлы если не получалось расшифровать ту или иную бирманскую надпись, то она просто старалась запомнить и затвердить, как выглядят эти символы в графике. Вот скажем, название этой чайной: месяц над тремя теннисными шариками, смайлик, перевернутая E, а вдобавок к ним что-то вроде @ (чтоб ее, собаку).

Уже через десяток шагов по этой улочке жара начинала идти на убыль: ощущался приток более прохладного воздуха из приземистых подворотен. По всей протяженности улицы во все стороны, наружу и внутрь, сновали люди (нет-нет, вы гляньте: проулок со вздорным названием в глубине второго в этой стране города, а в целом клептократического режимного тупика Юго-Восточной Азии – но жизнь здесь так и кипит!)

Некоторое время от проспекта за Лейлой следовал мужчина в темных очках и белоснежной сорочке – не иначе как увлеченный своей профессией обменщик валюты, питающий надежду, что его услуги вскоре понадобятся (это вряд ли). Увидев, что его объект имеет какие-то иные цели, он затормозил у прилавка с майками и чайниками, где с нарочитым радушием приветствовал сидельца.

Прислоненный к стенам или сидящий на корточках вдоль тротуаров люд торговал мылом и батарейками, веерами и заколками, разложенными на ковриках, существенно превосходящих своей ценой эти самые товары. Какая-то старушонка расположила на крыльце кружева. Другая, еще более морщинистая, плела и тут же продавала веники. Совсем уж древний старичок чистил обувь – черные руки мелькали шустро, как у молодого. Бормотали о чем-то двое монахов. Лейла не забывала: сиять здесь улыбкой не принято; иди и просто смотри со сдержанной приветливостью, глазами ненавязчиво встречаясь только с теми, кто сам хочет установить с тобой контакт. Таких здесь было немного. По этой улице она проходила дважды в день на протяжении вот уже пары месяцев. Сейчас на нее приподняла подбородок бабулька с кружевами, а еще разулыбался и помахал рукой какой-то мальчуган в майке «Hard Rock Cafe».

В чайной Лейла села спиной к стене. Вообще соцработнику вести себя как рейнджер не подобает, но восьмимесячное кукование в Афганистане (а было в ее практике и такое) вселило в Лейлу определенные навыки осторожности. Официант, который, похоже, успел на нее слегка запасть, метнулся к гостье за заказом, хотя пора бы уяснить, что она из раза в раз заказывает одно и то же: мятный чай и тарелку «девяточек».

Что это, интересно, за запах – тмин, джут, китайское пряное мыло? Что бы ни было, а очень приятно, успокаивает. Вот чего ей будет не хватать, когда она отсюда уйдет: этих запахов. Лейла нюхала все, что только находилось рядом – не только еду, но и книжные страницы, лица, телефоны. Ее обонятельная тактика была незаметной, но эффективной. И без всяких там вдумчивых обнюхиваний на манер сомелье, как ее братишка Дилан, пытавшийся с ней в этом тягаться. Этим в свое время и развлекались дети семьи Меджнун долгими субботними вечерами: разгадывали запахи. Роксана, скажем, спрячет меж пальцев ступни карамельку из «Старбакса», плавно вытянет ногу и скажет: а ну-ка, чем пахнет? Что до Лейлы, то она вполне могла определить, кто сидел на этом красном велюровом кресле час назад. Дилан даже побаивался подворовывать у нее вещички: как-то раз она его уличила, сказав, что руки у него пахнут ее библиотечными книжками. Блеф не блеф, а оказалась-то права.

Особенно у нее было развито чутье на диапазон между более стойкими и близкими запахами (в основном пищевыми и теми, что исходят от людей – они словно зыбкой взвесью подвисали в пространстве) и так называемыми залетными, которые как пыльцу приносит взмах рукава или дуновение ветерка. К первым можно было отнести рюкзачок, что все еще припахивал карри; массажную щетку, оставленную вблизи плиты или дух перегарца за стойкой в «Кинкос». Ко вторым относилось прохладное дыхание тоннеля в метро, смешанное с запахом газеты, принесенной сумрачным подземным ветром и облепившей рельсы в Бушвике (здесь и кисловато-металлический привкус поручней, и сыроватый хмель пропитанного гудроном гравия, и нечто прорезиненное, вперемешку с более тонкими оттенками бумаги, краски и промышленных металлических поверхностей – вместе и одновременно по отдельности). Все это шло в некоей привязке к ее настроению. Надо сказать, что на полную мощь обоняние Лейлы включалось очень редко. Обычно нос как будто сам отрезал или игнорировал неприятные запахи, такие как вонь от грязных трусов, едущих по соседству в автобусе. Потому Лейлу раздражало, когда кто-нибудь из беременных женщин начинал молоть чушь насчет резкого обострения нюха – настолько, что приходится выходить прочь из комнаты, если кто-нибудь рядом ест банан, и все такое.

Прибыл чай – чашечка, чайничек и тарелочка с печеньками, все любовно расставленное на помятом жестяном подносе. Официант отступил от столика едва ли не с поклоном.

Нет, Дах Элис она о помощи просить не будет. Маловероятно и то, что в этой ситуации поможет Аунг-Хла. Откупаться от постовых – это он умеет, но помочь с растаможкой – дело совсем иного, высшего порядка. Но может, он хотя бы знает, что это за «птицы»? Затем есть еще в Мандалае один американец, с которым она несколько раз общалась. Фред. Точно Фред? Типа из вольных слушателей при университете, свободно владеет бирманским, знает языки качинов и шанов[6]. Может, ему что-нибудь известно о том, как можно обойти этих гнид-таможенников, в Мандалае, по его словам, он обретается уже несколько лет. Правда, несмотря на все свое знание экзотических языков, умным он Лейле отнюдь не показался. Кроме того, (и здесь впору поморщиться), держалась она с ним несколько заносчиво. Он, помнится, спросил, не желает ли она экскурсию по Мандалайскому дворцу. Но она на тот момент еще только что прибыла и думала, что дел будет по горло, не до дворцов, да и видела она их перевидела столько… К тому же на вид Фред был не из тех, с кем можно степенно рассуждать о фасадах, оконных проемах и зубчатых стенах. И не только.

В чайной Лейла просидела примерно до трех пополудни – для Бирмы более-менее конец рабочего дня. Бо́льшую часть этого времени она вчерне набрасывала имэйл Дилану. Соотношение его ответов было примерно один к трем, но, во-первых, своих младших братиков нужно не забывать; во-вторых, хотелось узнать о его подруге, а в-третьих, не пьянствует ли мама и что там у Роксаны за новый чудо-шеф.

Затем она по своему одноразовому бирманскому сотовому набрала Аунг-Хла. Связь на ее работе была чем-то весьма специфичным – справедливости ради отметим, не по вине «Руки помощи»; тут дело в стране проигравшего социализма (точнее, в военной автаркии левого толка). У Лейлы был смартфон, способный принимать некоторые звонки из-за рубежа (но отнюдь не все). Был также стационарный телефон в офисе, который ей полагалось иметь, так сказать, по уставу. Затем еще спутниковый телефон (предмет большой гордости «Руки помощи»), а вдобавок местный сотовый. Но иностранцам договоры на мобильную связь заключать не разрешалось, а потому местный мобильник у Лейлы был всегда разовой безделушкой, купленной на улице. Восемьдесят минут за десять баксов. И каждый раз, покупая новую трубку, она заводила себе новый номер (трубка была новой лишь на словах, а на деле бэушная – вот вам, переработчики вторсырья из стран высоких технологий; общий привет). Ну а поскольку номер постоянно менялся, то и звонки были, по сути, только исходящие – все равно что неразлучно таскать с собой маленькую телефонную будку.

Нужно было переподтвердить завтрашнюю поездку с Аунг-Хла. Когда она назвала ему пункт назначения – городок Мьо-Тхит в штате Качин, пятьсот километров к северу, – он несколько напрягся. Лейла знала, что обстановка там сейчас жестковата из-за сепаратистов, но Мьо-Тхит, по ее мнению, был все же не так далеко на севере, к тому же непосредственно на главной автостраде. Если выехать рано, а дела сделать быстро, то глядишь, получится обернуться за один день.



Заполучив на трубку Аунг-Хла (она у них была на двоих с еще одним таксистом), Лейла заручилась его согласием – утром он заедет, – но насчет «обернуться за один день» нет и еще раз нет.

– Нельзя ни в какую, – ввернул он фразу.

– Ну тогда мы найдем себе гостиницу, – сказала Лейла. – Остановимся где-нибудь в Мьо-Тхите.

Его неуверенность передалась через эфир. Он что, колеблется? Наверное, не стоило говорить «мы»? Или это вопрос его времени, оплаты?

– Я заплачу тебе больше. Двойной тариф.

Сказала и тут же об этом пожалела. Неровен час подумает, что деньгами ей сорить нет ничего проще – качай как воду из колонки. Сама же ему рассказывала о своих долгах в студенчестве.

– Плата та же самая, – сказал он, заставив ее озадаченно моргнуть. – Но гостиница. Думаю, она не будет… полезной для здоровья.


Им с Аунг-Хла надо будет подыскать где-нибудь место под ночлег, сказала она себе той ночью. Поездка предстояла важная. В Мьо-Тхите жила одна женщина, с которой Лейле необходимо было встретиться.

Студенты-медики, которых она на сегодня определила как будущих стипендиатов, были все из сравнительно успешных бирманских семейств. Это были молодые женщины, способные продвигать себя, вполне основательные претендентки. Но Лейле хотелось найти и женщин, которые обычно такие возможности упускают. Быть может, из-за ее сестры Роксаны. Дело в том, что когда-то, когда Роксана была еще юна, кто-то попытался втереться на ее место, но нашлись люди, которые сказали Меджнунам: ваша дочь инвалид, но она еще и гений.

Женщину в Мьо-Тхите звали Ма Тхири – двадцативосьмилетняя сиделка с ножным протезом, своими силами создавшая клинику в деревушке посреди нищего, опасного региона заброшенной и отсталой страны. О пренатальном обслуживании в той клинике наглядно свидетельствовало заметное снижение детской смертности среди местного населения. Для Лейлы эта женщина смотрелась кандидатом, который мог бесспорно выиграть от трехлетнего обучения в американском медицинском колледже.

А жара-то, жара-то какая: для ночи просто невероятная. Верхние части рук так и липнут к грудной клетке; исключение только для мест, где мешает майка. В двухкомнатной квартире Лейлы был потолочный вентилятор, сейчас он работал. Но тарахтел, взволнованно сопел и вращался так идиотски неравномерно, что месил воздух фактически с нулевым эффектом. Когда Лейла сюда только что заехала, кровать стояла внизу по центру, под вентилятором, но ни одной ночи не удавалось заснуть с этим гадским спрутом, загребающим воздух своими лопастями, и свою кровать – сетчатое железное лежбище – Лейла отодвинула на три метра к окну. Но и при этом проклятущий спрут мешал спать, и тогда она разработала процедуру отхода ко сну, включающую (пошагово) выключение всего света, холодный моросящий душ и наконец обруб вентилятора.

Пластиковая головка душа, фыркая, пускала хилые прохладные струйки, которые щекотно стекали Лейле по ключицам и далее вниз по грудям, животу и бедрам, смывая липкую пленку испарины и желтоватый налет мелкой, как тальк, пыли, что скапливалась на коже (и когда успевала?). И так изо дня в день. На минуту-другую в темной душевой Лейла отрешалась от всех проблем, ощущая себя бездумно и блаженно, как жучок на листике. Думалось о Калифорнии, родине (приемной родине вообще-то). Она вовсю наяривала на велике, а ее братишка стоял во весь рост сзади, опершись ступнями о выступы оси. Или она шагала по настилу Редондо-Бич в своей любимой желтенькой ветровке, а ее крупная старшая сестра неумело катилась рядом на роликах.

Затем, выйдя из душа и осторожно ступая нагишом по темной комнате, Лейла вырубала вентилятор и птахой спархивала на свое продавленное ложе. Простыня натягивалась до груди и облекала, синевато-призрачная, словно лунный свет. В голове, понемногу оживая, начинали кружиться беспокойные мысли. Лейла же лишь вслушивалась в свое дыхание, взятое взаймы у воздуха, и лежала безмолвно: пускай себе блуждают. Хочешь заснуть апрельской ночью в Мандалае – лежи не шевелясь.


Аунг-Хла был возле ее дома в шесть утра, и они поехали. Все шло вполне себе благополучно, пока не уткнулись в длинный строй машин, застывший возле невесть откуда взявшегося блокпоста. Было перекрыто встречное движение. Лейла поглядела на Аунг-Хла: волнуется? Да вроде бы нет. И она села, набравшись терпения. Спустя полчаса с противоположной стороны показались два больших внедорожника. Когда они с ревом пронеслись мимо, караульщики разблокировали дорогу. До Мьо-Тхита добрались к часу дня. С самого прибытия это место показалось Лейле откровенно зловещим. Собаки здесь испуганно жались из страха перед камнями, которые в них никто не бросал. Двери на улицах закрывались, едва лишь стоило туда ступить. Продавец колы, подавая бутылочку, избегал смотреть Лейле в глаза. А в чайной на унылой главной площади она заметила, что Аунг-Хла приходится явно несладко (похоже, из-за того, что его здесь считают за прихвостня: ишь, катает иностранку).

Когда Лейла разыскала ту маленькую клинику, ей пришлось час дожидаться, пока у Ма Тхири появится время с ней присесть. Это раздражало, но куда денешься: женщина, безусловно, была занята со своими пациентами. Разумеется, это важнее, чем болтать с какой-то там иностранной богачкой, которой завтра уже и след простынет. Интересно, а сама она поступила бы не так, поменяйся они местами? Ведь понятно, за кого ее здесь принимают; более того, за кого она сама себя выдает: за богачку. Этот вопрос во всех его формах досаждал и мучил: какую все-таки роль играют здесь деньги? Безусловно, огромную. Быть бедным унизительно. Клиника была, прямо скажем, грязновата. По маленькой приемной вежливо просеменила пятнистая кошка. Н-да. Ох уж это извечное противопоставление «богач – бедняк». Сытый голодного не разумеет. Видимо, от этого и становятся марксистами?

Но опять же, есть нечто в этом духе жертвенности, приземленной жизни рядом со страждущими; нечто такое, что осеняет душу благодатью. Или это всего лишь романтизация нищеты? Бр-р-р, какое лицемерие. Исподволь насчет этих подавленных, обделенных бирманцев можно быть уверенной разве что в одном: глядя на них, ни за что, ни при каких условиях не хочется уподобляться им. И поступиться хотя бы частью того, что имеешь от жизни.

Разговор с Ма Тхири проходил в маленькой смотровой, стены которой были увешаны призывами вроде «Руки мой перед едой», а также агитпропом о совместном труде на общее дело (не иначе как по требованию партийного руководства) – дескать, только так можно искоренить невзгоды и негативные явления. Было и кое-что и из медицины: анатомические атласы и плакаты по самодиагностике, при виде которых какая-нибудь школьная медичка в Канзасе кинулась бы наутек.

Бирманский у Лейлы был примерно на таком же уровне, что и английский у Ма Тхири, и, должно быть, поэтому при разговоре произошло то, что бывает нечасто: вместе с языковыми сложностями они делились всеми нюансами своей работы и сопряженными с ней рисками. Во всех своих предыдущих собеседованиях Лейла неизменно имела дело с отчаянием конкурсанток, видя их жгучее, неприкрытое желание сделать что угодно, лишь бы ухватить тот призок, которым она перед ними маняще помахивала. Сейчас же до нее через какие-то десять минут дошло: вполне вероятно, что Ма Тхири никакой такой стипендии от нее и не хочет. И ощутив эту раздвоенность, Лейла со стороны услышала, как у нее самой от изумления дрогнул голос.

– Но почему? – спросила она. – Почему тебе за это не ухватиться? Подумай: ты же можешь потом сюда вернуться с обогащенными знаниями, опытом.

– Но если я потом сюда захотеть не вернуться?

Бессвязный, казалось бы, набор слов, но в конце его печальная улыбка, значение которой было вполне ясно. Как недавно Лейла, Ма Тхири сейчас размышляла над дилеммой богатства и бедности. Она хотела сказать, что опасается, как бы Запад не загубил ее для привычной жизни в здешних суровых условиях; для тягот, сносить которые суждено только ей, а не кому-то еще.

– Значит, ты просто должна настроиться на возвращение, – ответила на вопрос Лейла (точнее, она сказала «ты должна хорошо-хорошо решить вернуться» – это все, на что хватало ее словарного запаса; как по-бирмански «настроиться», Лейла не знала).

Хотя удивительным было уже то, чего сумела у себя достичь Ма Тхири – ее клиника, и разговор шел в основном об этом. Она рассказала, что создала ее из-за матери, которая умерла от… (слова Лейла не разобрала, а переспрашивать не решилась, но ухватила главное: трагедию можно было предотвратить, и от мысли об этом Ма Тхири все еще не находит себе покоя).

На клинику поступают деньги от одного христианского благотворительного фонда (платеж должен прийти и в этом году); скоро, возможно, приступит к работе еще одна медсестра. Ма Тхири вздохнула, а затем улыбнулась:

– Ты мне в этой медшколе, может, дашь еще и мужчину?

По всей видимости, она имела в виду мечтательного неумехудоктора из замшелого сериала про больницу; Лейла рассмеялась.

– Нет, – недолго думая определилась с решением Ма Тхири.

Слишком уж многим она нужна здесь. Из-за того что английский у нее был скудный, в ее рассуждениях слышалась толика бахвальства.

– Я здесь слишком важна, – сказала она. – Никто другой этого делать не умеет.

Оказалось, у нее на руках еще сестра и брат, а также больной отец.

– Да, и у меня тоже, – кивнула Лейла.

Хотя ни Дилан ни Росксана нигде и ничем ее не удерживали, а отец пребывал по-прежнему в добром здравии.

К тому времени как разговор у них подошел к концу, Лейла выжала из Ма Тхири обещание, что она все-таки еще раз подумает. Хотя было ясно, что решение этой женщиной принято и насчет «подумать» сказано просто из вежливости. Покидая клинику, Лейла чувствовала себя как сконфуженный Эд МакМахон[7], шлепающий обратно к своему фургону со здоровенной купюрой из картона.


Той ночью в Мьо-Тхите Лейла в своей гостинице была одна-одинешенька. В смысле, не единственным постояльцем, а вообще единственной живой душой. Человек, которого она приняла за хозяина заведения, вскоре ушел, а затем ушла и женщина, стиравшая на крыше простыни. Лежала Лейла на сыроватом пенистом матрасе под москитной сеткой. В большущей комнате стояло еще пять таких лежанок, каждая задернута белесой сеткой словно саваном (легче легкого представить себе, как там затаились призраки, насильники, или убийцы с мачете, или же призрачные насильники-убийцы, тоже с мачете). В санузле, помаргивая, жужжала флуоресцентная лампа и звучно стекала вода из неисправного крана. Москитную сетку пробовала снаружи на прочность крупная мохнатая ночная бабочка. Каждые полчаса где-то за стенкой встряхивался к жизни электрогенератор – сначала утробное «хлюп», а затем «ж-ж-ж-ж…». Надо было проявить больше упорства, когда Аунг-Хла настаивал остановиться в таксистской ночлежке внизу по улице. Так нет же, нам отели подавай. Насколько там, интересно, более убого, чем здесь?

Когда за окном наконец посветлело, за ней заехал Аунг-Хла. Лейла рассказала ему о ночи, проведенной здесь в кромешном одиночестве (пожалуй, зря: он усовестился, что оставил ее здесь, и наорал на владельца на бирманском, из которого она не поняла ни слова).

– Аунг-Хла, а может, взорвем эту хлабуду? – сказала Лейла на английском, когда он отъезжал. Миляга рассмеялся, очевидно подумав, что она изрекла нечто мудрое.

Сразу за городом, километрах в десяти, двое юных солдат на блокпосту решили проверить разрешение иностранки Лейлы на въезд. И взялись за это с пристрастием: приказав ей сесть на белый пляжный стульчик в своей душной деревянной будке за гнутым полосатым шлагбаумом, перегородившим проезд меж двух бетонных тумб, принялись скрупулезно выписывать с ее бумаг все до последней циферки (даже просроченный абонемент в бассейн Окленда, штат Калифорния, показался им важным документом). Аунг-Хла они приказали оставаться в машине.

Спустя полчаса Лейла увидела, что Аунг-Хла стоит непосредственно у дверного проема. Жестом он молча указал: нужно делать ноги. Лейла встала, а Аунг-Хла резко вошел и с ходу напустился на солдатиков с напором, обрывая их всякий раз, когда они хотели что-то ответить или возразить: примерно так ведет себя взрослый, пытающийся урезонить хулиганистых юнцов. Он не церемонясь сгреб с фанерного стола содержимое бумажника Лейлы и стал ее выводить, так сказать, задним ходом обратно к своей «Тойоте». Солдаты увязались следом. Видя, что Лейла уже усаживается на заднее сиденье, Аунг-Хла самовольно поднял шлагбаум, не переставая при этом непререкаемым голосом переговариваться с солдатами. Один из них счел, что это уже слишком и, запальчиво что-то провопив, выпростал из кобуры бурый пистолет. Аунг-Хла на это лишь вытянул руку в сторону дороги и сказал оруну, по всей видимости, что-то жесткое – очень жесткое, поскольку солдатик утихомирился. Выждав пару секунд, шофер повернул ключ зажигания и чинно отъехал с блокпоста. Лейла подавила в себе позыв нырнуть на своем сиденье – как в кино, где персонажи укрываются от пуль.

Когда они отдалились за пределы видимости, Аунг-Хла погнал со все менее благочинной скоростью. Трясясь на выбоинах, Лейла по напряженности позы шофера угадывала, что его подгоняет страх. «Тойота» неслась, виляя по дорожным ухабам. По неразборчивым словоизлияниям с переднего сиденья Лейла улавливала, что солдаты были или пьяны, или под дурью. Отставив от мизинца большой палец, Аунг-Хла изобразил вначале буль-буль из горлышка бутылки, а затем, сдвинув вместе большой и указательный, затяжку косячком. После этого указательный он назидательно поднял и задвигал им на манер метронома – туда-сюда, туда-сюда, девяносто ударов в минуту: нет, ни-ни, ни в коем разе, никуда не годится. Жест отрицания получался хорошо, красноречиво; рука недвижно держалась под пальцем, а глаза Аунг-Хла смотрели на Лейлу из зеркала заднего вида.

С магистрали машина свернула и поехала в объезд по широкой щебеночной дороге, лентой стелящейся вверх по холму в направлении леса. Лейла поймала себя на том, что доверяет сейчас своему шоферу куда больше, чем когда-то с выбором супа. Аунг-Хла между тем пытался объяснить, куда именно они направляются. И до нее дошло следующее: «Начальство тех нетрезвых солдат обретается вон там, наверху. Если пожаловаться на них до того, как они доложат начальству о пронесшемся через блокпост таксисте с белой девицей, то все будет в порядке. Беспокоиться не о чем».

Может статься, Аунг-Хла кого-то там знал. Свата, брата. Племянника. Прадедушку. В словах, означающих у бирманцев степень родства, черт ногу сломит. Когда в поле зрения очертился еще один блокпост, Аунг-Хла бросил на заднее сиденье что-то вроде марлевого саронга: мол, прикройся. Лейла завернулась в похожее на простыню одеяние, верхнюю часть кулем обмотав вокруг головы. Аунг-Хла свернул к обочине перед блокпостом, заглушил мотор и сказал ей оставаться в машине.

– Оставайся в машине, – так и сказал, на четком английском.

Выйдя из «Тойоты», он пошагал на сам блокпост – бесспорно, более солидный, чем предыдущий: переделанный транспортный контейнер, с прикрученным сзади потеющим от зноя кондиционером и телескопической мачтой со зловещего вида отростками спутниковой антенны на шестиметровой высоте. Для борьбы с автонарушениями здесь применялся уже не тщедушный шлагбаум, а металлический настил с выдвижными зубьями, рвущими покрышки, как собака тряпку, – лучше не рисковать. Из машины было видно, как Аунг-Хла приветствует одного из дежурных на языке тела – жестом сердечным и одновременно покорным. Человек, которого он приветствовал, повел его в контейнер, но прежде чем дверь сзади закрылась, шофер двумя поднятыми за спиной пальцами исхитрился дать Лейле знак: молчи, все будет нормально.

Лейла сидела в машине. Было всего десять утра, но уже через несколько минут в салоне сделалось так жарко, что невольно ощущаешь себя плюшкой в микроволновке. Лейла вожделенно поглядела на тень под соседним деревом. Но Аунг-Хла велел быть начеку, и ослушиваться его указаний она не собиралась. Сдвинув со лба марлевую завесь, Лейла старалась сидеть неподвижно. Теперь понятно, отчего такая жара благоприятствует буддизму: она поощряет спокойствие. От выдохов ткань рядом над подбородком слегка колыхалась. Глаза как-то сами собой остановились на фотографии дочек Аунг-Хла, прикрепленной изолентой к солнцезащитному козырьку. На ней они сидели треугольничком на фоне якобы горного пейзажа. Сколько им, интересно, на тот момент было лет – шесть, восемь и десять? А вон и подвыцветшая распечатка цифрового снимка машины, в которой Лейла сейчас сидела. На нем «Тойота» стояла перед зеленым плакучим деревом на чистом, будто подметенном темном асфальте. Да, композиция выигрышная, безусловно, выигрышная. К приборной доске на «липе» был прикреплен аналоговый циферблат. Винил постепенно накалялся, и часы казались таймером на печке.

К блокпосту подкатил большущий «Мицубиси». Жадные до покрышек зубья помоста спешно задвинулись, и внедорожник прогремел поверху. С заднего сиденья выбрались двое. Лейле эта пара показалась странноватой: один на вид бирманец лет пятидесяти, второй больше похож на неформала-хипстера откуда-нибудь из «Старбакса»: майка, шорты, квадратные очки, большие наушники и рюкзачок с ноутбуком. Оба быстро подошли к контейнеру-крепости, где старший учтиво приоткрыл дверь для младшего. Происходящее отвлекло Лейлу от ее текучей медитации. Затем еще двое белых вылезли с передних сидений и стали – что? ковыряться в зубах? Нет, просто вставили себе в жвала по порции жевательного табака. Лейла как-то однажды такое пробовала: на второй секунде чуть не облевалась. Мужчины находились в полусотне шагов. Они о чем-то переговаривались, но о чем именно, по губам не прочтешь. Лейла попробовала вновь убаюкать себя в сонный покой. Ей уже лучше удавалось осваиваться с ситуациями, над которыми она не властна.

Между тем те двое, выйдя из машины, тронулись в ее сторону и остановились в тени дерева, где так жаждала очутиться она. Но дойдя, не остановились, а стали нервно похаживать, будто кого-то караулили. Выправка как у секьюрити или военных, только без знаков отличия и униформ. От открытого окна «Тойоты» их отделяло не больше пяти метров. Оба в черных, плотно облегающих голову очках, из-под которых они наверняка изучающе оглядывали периметр. Тот, что помоложе (пусть будет Первый), засек пассажирку, но взгляды обоих прокочевали мимо. Через марлевую ткань Лейла видела их как на ладони; при этом оба разговаривали так, будто были одни. Разговор шел на английском с американским акцентом.

– …гаденыш думает, мы у него на побегушках? – сварливо сказал Первый, сплевывая бурую жижку на грязь у себя под ногами.

– Да какая разница, что он о нас думает, – отмахнулся Второй.

– Я в смысле, кто он такой? Всего лишь технарь гребаный, не больше. Здесь он для установки софта всего-то. Ты разве не знаешь?

– Представь себе, не знаю, – огрызнулся Второй. – И ты тоже. А знаем мы только то, что он в пакете. Встречаем, провожаем. Это, кстати, всё, что ты должен знать.

– Может быть. Но я знаю и то, что этот хрен посылал меня за своим чемоданом – кремы там или что. Вот что я знаю, – сказал Первый досадливо. – Дерьмо все это, вот что я скажу.

Второй на этот критический выпад ничего не сказал. Но сплюнул (кстати, изящнее, чем Первый – эдакой струйкой по дуге). Легкое встряхивание головы давало понять, что он поводит из-под своей змеючьей оправы глазами.

Между тем Первый не унимался:

– Носить шмотки нам не полагается. Нарушение инструкции. Хрень и все эти ротации, каждые полтора месяца. И жратва – полный отстой. Если это курятина, то тогда я Пэт Сейджек[8].

– Тебе платят? – резко спросил Второй Первого. На руках и шее у него выступили жилы.


Судя по тому, как Первый притих, платить ему действительно платили. Тем не менее было заметно, что он по-прежнему вне себя: стоял в позе крутого парня, а когда сплевывал, то кривился так, будто и табак вызывал у него презрение.

– То ли дело работа с пакистанцами, – горько вздохнул он. – Вот это действительно была работа.

– Слушай, – потерял терпение Второй. Оба они смотрелись одинаково – как кувалды, только Второй был немного постарше. – Если думаешь бугриться, то тебе в этом бизнесе осталось лет пять, не больше.

– Да ничего я не бугрюсь, – примирительно буркнул Первый. – Лучше уж так подвизаться, чем гребаным таксистом.

При этом Второй из-под оправы поглядел на Лейлу. Он ее наверняка оценивал: не уши ли тут развесила? Надо было продемонстрировать свой отвлеченный вид. Из своего изящного ранца, незаметного этим двоим, она достала пакетик семечек, привезенных из Мандалая. С шуршанием вынув его из газетной обертки, семечки Лейла принялась деликатно подносить ко рту и пощелкивать в грубоватой манере, подсмотренной у местных женщин. Похоже, сработало: Второй перестал на нее пялиться и снял с губы волоконце табака. Лейла настроила свои уши, можно сказать, на полную катушку.

– Я просто говорю, – обиженным голосом продолжил Первый, – что не подписывался быть каким-то там посыльным в Бирме.

– Мы в Китае, – поправил Второй.

– А, ну да. В Китае, – согласился Первый.

В эту минуту из блокпоста по металлическим ступеньками сошел Аунг-Хла; попутно он бурно благодарил тех, кто оставался в контейнере. Двое «кувалд» чутко притихли и всю дорогу до машины провожали его взглядами.

«Ни слова, ни слова со мной по-английски», – мысленно заклинала Лейла, когда Аунг-Хла открывал дверцу.

– Ну вот, всё у нас тип-топ! – громко, звонким от радости голосом объявил он с улыбкой (еще бы, такое сложное дело успешно провернуто).

Заслышав английскую речь, «кувалды» зримо напряглись и недобро воззрились на Лейлу из-под очков.

– Никакого сейчас английского, Аунг-Хла, – бросила она на бирманском голосом высоким, несколько в нос, стараясь звучать как местные. Бирманский – язык тоновый, но Лейла, как большинство европейцев, с неохотой соблюдала тоновость, подозревая, что звучит при этом как обиженная кряква. – Эти люди недобрые, – зачастила она на местном. – Говори сейчас только на бирманском.

Аунг-Хла, мгновенно все поняв, тотчас выдал совершенно непонятный на слух пассаж на родном наречии.

– Поехали, – потребовала она. – Уезжаем сейчас же.

Аунг-Хла дал по газам, и «Тойота», рванув, помчались по дороге, которой приехала сюда. Лейла отыскала в рюкзаке свои нарядные часы для бега и нажала кнопку отсчета времени.

По дороге она пыталась втолковать Аунг-Хла суть происшедшего. Это было непросто. Как по-бирмански «подрядчики» или «наемники», она не знала; получилось сказать «солдаты, которые не работают на правительство». А когда она рассказала, что американцам по закону не разрешается работать в Мьянме, Аунг-Хла заметил:

– Но ты ведь работаешь.

Той ночью, после того как они возвратились в Мандалай и Аунг-Хла высадил Лейлу возле ее дома, она заполнила для «Руки помощи» бумаги, которые позволяли бы ей платить Аунг-Хла не как обыкновенному таксисту, но как «необходимому резиденту». В конверт она вложила эквивалент трехсот долларов и, покорпев, сумела скопировать на нем имя Аунг-Хла бирманскими завитушками, после чего сунула конверт в рюкзак. Лейла собиралась отдать эти деньги ему, стараясь думать только о той выгоде, которую это вознаграждение принесет ему, но не о том колоссальном различии в их положении, которое через это наглядно проявится.

Портленд, Орегон

При повороте головы на мост Фремонт, искрящийся под резким светом ноябрьского утра, Лео ощутил, как подбородок шоркнул по воротникам двух шерстяных рубах и рабочего парусинового пиджака. Толстый слой одежды утолщал, соответственно, и верхнюю половину его долговязой фигуры, которая и в положении покоя смотрелась несколько шатко. Сейчас же, подавшись корпусом вперед и бодая головой ветер, Лео гордо держал рогатый руль своего велосипеда и смотрелся эдаким увесистым чайником на высокой полке – быть может, именно поэтому те, кто ехал по соседству, в большинстве своем уступали ему дорогу. Впрочем, было еще совсем рано – на улице лишь свет да холод – а потому и машин было раз-два и обчелся: отчего б не посторониться, дать чудаку дорогу.

С некоторых пор Лео по утрам донимало желание проехаться именно по Фремонту, а не по Бродвей-бридж, через который он ехал сейчас – рабочего вида коричнево-малиновая громада в мириаде заклепок; разводная, с приземистыми тумбами похожих на калоши опор. Иное дело мост Фремонт – красавец, одновременно массивный и грациозный, чудо инженерной мысли. Порывы ветра в птичьей выси озорно трепали флаги на вершине его арки. Зеленоватый блеск реки внизу чудесно кипел и дробился.

Как-то раз в шесть утра (дело было полгода назад) Лео обнаружил свою машину брошенной сикось-накось перед домом, мордой через бордюр, и сильно расстроился. Можно сказать, стыд и ужас вперемешку с паникой. «Значит, то был не сон», – тягостно подумал он. Но для него было проще завязать с ездой, чем с выпивоном, и потому Лео перековался в ревностного велосипедиста. Однако теперь сам факт отсутствия на мосту Фремонт пешеходных и велосипедных дорожек был для него оскорблением. Лео знал, что езда по верхней палубе этого моста – доподлинный кайф, особенно когда стрелка спидометра нервно дрожит на отметке 160 км. Можно сказать, бесплатный аттракцион (платит-то штат) для всех подсевших на иглу скорости автовладельцев. Так думал Лео, завистливо озирая плавную кривую траектории Фремонта, которая, кстати, значительно сокращала ему расстояние между домом и работой (еще одна пощечина: отказ не только в самом шикарном, но и в самом прямом пути к твоему месту назначения). С какой стати, спрашивается, вся мощь штата уходит на протягивание этих бетонных полос, если удовольствие от езды по ним достается лишь тем, кто и без того в привилегированном положении: сиди себе рассекай в своей железной коробчонке – ни дождь, ни град тебе нипочем.

Это начинало его возмущать (ах как Лео умел возмущаться). А еще тяготить (это тоже удавалось ему неплохо). Но одна из козырных поз, которые умел принимать Лео, – это именно негодование. Возможно, это как-то обуславливалось его родословной, в коей причудливым образом смешались и соль земли, мелкий фермер, и импульсивный проповедник с «Мейфлауэра»[9], и упертый протестант из американской глубинки, который чуть что – сразу за ружье. За примером далеко ходить не надо: взять лишь его двинутого дядюшку, который в штате Мэн дважды приковывал себя к коробам оборудования, чтобы воспрепятствовать возведению вышек сотовой связи. Жил, безусловно, жил в Лео некий ген, и его носитель не возражал бы, если бы тот проснулся.

«Да, – размышлял он, минуя косолапо трусящего мужчину, облепленного мокрым плюшевым трико, – вот так взять и махнуть через Фремонт на педалях – что может быть замечательней для начала дня?» Может, развернуть общественное движение – добавить к мосту полосу для пешеходов и велосипедистов? А что, почему бы не попробовать. Может, благодаря его усилиям мост вообще станет символом новой эпохи – зоной, свободной от автотранспорта, а с его смертью, глядишь, и от скейтбордов, – и все это место назовут его именем. Плюшевый бегун обложил его вслед крепким словцом. За что, спрашивается?

Вот с воды пахнуло ветром, отчего кисточки на шерстяной шапочке Лео дрыгнулись на затылке. Порыв принес с собою вести – о брожении и сосновых смолах; о бензоле, отбеливателе и опилках; о хвое, пульпе и гидросмесях. «На Фремонте, должно быть, запахи слышатся за целые мили», – подумалось Лео, курсирующему по более скромному мосту. Легкие вдыхали воздух, глаза вбирали свет.

А затем солнце подернулось облачками, гудение моста под колесами стихло, а ветер перестал доносить запахи и смыслы; можно сказать, все великолепие свернулось и пропало, как сияние фольгового пакета, вывернутого наизнанку. Странное варево синапсов[10], подбадривающих фантазию велоэнтузиаста, натолкнулось на волнорез некоего ограничительного механизма и начало свой отток; перепрограммировался набор реакций, и химические вещества, растерянно оглядываясь, задвигали своими метильными группами[11]. В Лео назревал процесс, который на протяжении дня как пить дать будет возрастать в своей продолжительности и интенсивности. Суть его в напоминании, что ты лох.

С чего начать, куда дышать? Люди, у которых получается присобачивать к мостам дорожки, – народ упорный и самоотверженный; гвозди бы делать из этих людей, творцов пятилеток. Неустанные трудяги-общественники, для которых идея значит едва ли не больше, чем они сами. «Ну а ты готов печься о чем-то больше, чем о себе самом? – уныло размышлял теперь Лео. – Грезишь о мостах, поименованных в твою честь? Ой, я тебя умоляю. Ты вспомни хоть, когда последний раз голосовал. А? И на велосипеде вон катишь без шлема. А на велике твоем тормоз, между прочим, всего один. И на работу уже опаздываешь. А работаешь где? В ясельной подготовишке».

– Твою м-мать, – яростно прошептал Лео, случайно окропив слюной подбородок. – Н-ненавижу себя.

В конце моста Лео подождал на светофоре. Интересно, вон тот гигантский почтамт – не советской ли архитектуры? Или это брутализм?[12] По величине вполне может накрыть собой целый ракетодром. Свет с красного сменился на зеленый, и Лео свернул направо, к микрорайону, выросшему из скорлупки какого-то магазинчика. Теперь в начале квартала здесь одна за другой тянулись химчистка, зоомагазин, закусочная и оптика. Перед зоомагазином на холостом ходу пофыркивал грузовичок «FedEx», помаргивая в утренней дымке киноварью габаритных огней. Велосипед призрачно прошелестел через пустую площадь с сухой впадиной фонтана и отороченным галькой газончиком, где колыхалось буйство экзотических трав и кустарников. Со всех четырех сторон площадь обступали новые многоквартирные дома – новомодные, с выступающими строительными деталями, якобы небрежно раскинутыми по фасаду балконцами, ценными местами под парковку и всевидящим оком камер слежения. Кондоминиумы креативного класса, к которому нынче можно относить всех подряд законопослушных налогоплательщиков: перелетные лица неопределенных занятий, зажиточные пенсионеры, вальяжные торговцы. Все это построено без году неделя, жильцов в домах еще по пальцам можно перечесть. Развивающее учреждение ясельного типа «Новый день», где работал Лео, располагалось на дальнем конце этого нового мирка, через который к своей подготовишке Лео предпочитал все-таки не ездить. В объезд получалось лишь немногим дольше, зато по просторной велосипедной дорожке и мимо его любимой кофейни.

Но сегодня задержка с прибытием грозила ему баней еще более жаркой, чем та, в которой он с некоторых пор и без того парился с легкой руки своей шефини Шэрон. Типичная заведующая с фальшивой улыбкой. Буквально вчера она прозрачно намекнула, что скоро для него настанут новые деньки в плане поиска работы, если он не начнет сейчас же исправляться согласно рекомендациям.

– Я считаю, что вместо опозданий вам бы следовало нацелиться на вовремяприбытие.

Лео же, последнее время и без того с трудом превозмогавший свои попытки ей перечить, возьми и скажи:

– Вообще-то это называется пунктуальностью. Ладно, буду пытаться прибывать вовремя.

Маршрут через обитель мнимого благополучия мог сберечь как раз те пять минут, в которых он нуждался. Риск ждал там, где уже вовсю гудела транспортом автострада: можно застрять на въезде, а потом еще потерять время, возвращаясь назад. Лео наспех взвесил шансы и на скорости углубился в тихие улицы terra condominia.

«Пожалуй, слишком уж тихо», – рассуждал он по ходу. Через год-другой фасады этих зданий уже не будут красоваться своей нарочитой, розовенькой беспорочностью. Вместо этого каждое окно здесь будет испускать свой особый сигнал: здесь какой-нибудь чахлый фикус в окружении колонок местного меломана, там остовы тренажеров и застывшие на подоконниках кошки – всё будет семафорить случайному прохожему, передавая какие-нибудь сведения о жизни, текущей за оконным стеклом. А когда-нибудь, возможно, эти здания вдруг перепрофилируются: на балконах повиснет белье, как где-нибудь в Каракасе, а над самими кондоминиумами замаячат скворечники высоток, как в каком-нибудь Гонконге. И соответственно, тот цивильный пятачок «а-ля дзен» может превратиться в некий византийский базар с хаотичными торговыми рядами и пестрыми балдахинами из ковров, понатасканных из ближних универмагов. Может, в будущем мы все заживем гораздо теснее, в эдакой приятной близости, как на фестивале «Горящий человек». Ну а может, наоборот, в неприятной, типа лагерей для беженцев. С вирусами, которые пока еще только предстоит исследовать; такими, от которых на нет сходит лицо. А питьевую воду будут доставлять в цистернах. И если это будет так, то…

Как Лео слетел с велосипеда, рядом никого и близко не было, уму непостижимо. Ум метался в поисках виновника, но винить, кроме себя, оказалось некого. Каким-то образом двухколесный друг застопорил свое движение, в то время как ездок вовсю его продолжал. Интересная штука физика, просто удивительно. При этом изумленный Лео катапультировался в направлении солидного бордюра, сразу же поняв, что встреча с ним гибельна. Когда же он на лету вспомнил, что на голове нет шлема, удивление сменилось страхом. С месяц назад на вечеринке, куда Лео привел его друг Луис, он услышал (ну, если точно, то подслушал), как хозяин бахвалится, что, дескать, не боится смерти. Это заявление показалось тогда Лео отъявленно лживым, и он, одетый Христом (был Хеллоуин), решил вникнуть в логику того субъекта. «Смерти, говоришь, не боишься? Значит, у тебя с мозгами не все в порядке. Шизой попахивает». При этом он почти сразу пожалел, что сказал парню, будто тот в таком случае отрицает холокост. «Да нет же. Я сказал, это все равно что отрицать холокост», – вяло протестовал Лео, когда Луис выставлял его с вечеринки, чтобы он в одеянии Христа насладился бодрящей прогулкой домой.

«Нет, – подумал он сейчас, ощущая правой пятерней грубую текстуру поребрика, – я точно больше, чем тело, но все же меньше, чем душа».

И тут с непостижимой ловкостью, которой ему не удавалось достичь все предыдущие годы, Лео уместил свою голову и вертикаль тела за ведущим углом скругленной руки. Что это было: некая латентная мышечная память от пяти месяцев занятий джиу-джитсу? (Молодежный клуб МакБерни на Западной 63-й улице; сколько ему тогда было – лет десять-двенадцать?) Лео припомнилось, что этот клуб обслуживал что-то вроде банды авантюристов, героев комических песен. Сейчас он ощутил, как некая точка у него под желудком стала осью массы вращения, и понял, как использовать это драконово дыхание для принятия удара – в тот самый момент, когда его тело на ста двадцати градусах схлестнулось с тротуаром. Дальше в ход пошли бедро и задница, мелькнувшие не просто над бетоном, а еще и над сломанным навесным замком, каким-то образом затесавшимся в общую картину. Затем дело дошло до коленей и ступней. Замыкающей была левая рука и ладонь в перчатке, которая аккуратно прижалась и отпружинила от поверхности, совсем как от тугой кожи тамтама.

Лео вскочил. Он был жив-здоров. Цел и невредим. Хоть бы хны.

Распрямился снова, на этот раз более осмотрительно. Насчет «хоть бы хны» все же преувеличение, и тем не менее в целом ничего. Амбулаторный, но ходячий. Голову кружило от бесшабашной, чуточку хмельной радости.

Велосипед с погнутой рамой лежал сзади на улице, переднее его колесо было все еще зажато в желобе трамвайных путей, которые нынче паутиной прокладывают по всему городу. Только сейчас Лео заметил черно-желтые предупреждающие знаки, которые должны были предостеречь его об опасном участке, через который предстояло проехать велосипеду. Графика изображала именно то, что только что произошло: велик с передним колесом, угодившим в пасть желоба, и угловатую фигурку ездока, кубарем летящего через руль. Честный образчик пиктографического искусства, картинка-скабрезное двустишие, подумал Лео, уже ругая себя за верхоглядство и невнимательность.

Однако стоп. На углу – с той стороны, откуда он приехал, – тоже был предупреждающий знак. Но на него был надернут черный пакет, обмотанный снизу скотчем.

Прошившая мысль была как откровение: «Это была не случайность. Тот знак они укрыли специально, желая меня устранить».

«Да ну, не мели чепухи», – ехидно отреагировал внутренний голос.

Но тогда почему укрыт оказался только один знак?

Нырки с мгновенным погружением, стремительная цикличность – все это с некоторых пор у Лео уже случалось, но такие мысли на грани откровения были внове. И прибывали как раз в момент пика тех головокружительных глиссад. Вот тогда и раздавались эти внутренние звонки: когда казалось, что он находится в самом центре событий, в центре бури, и сама планета пульсирует каналами мгновенных взаимосвязей, а он, Лео, становится своеобразной лампой Теслы.

Уж так ли это надумано, привнесено извне? Или не может существовать какого-то агентства, задача которого – не спускать глаз, держать под колпаком строптивых членов интеллектуальных элит? Нет, все это как раз вполне резонно. Большие данные, и всякое такое. Так что да, вполне вероятно, что его заметили, наметили и сейчас следят и ходят за ним по пятам. Возможно, все это в привязке к его блогу, на котором он последнее время рассуждал, как может выглядеть теневое правительство, каково его строение, принципы работы. Может, он подобрался излишне близко. Подкопался.

В принципе, все эти стремительные пикирования можно счесть за параноидальный бред и обратиться по этому поводу к психиатру. Однако Лео не горел желанием предъявлять все свои сокровенные ментальные процессы холодному оку профессионалов, у которых могут быть свои ограничения, предвзятости – бзики, если хотите, – а может быть, и некое задание. Повесточка. Почему бы нет. К тому же пока все эти улеты превосходят своим числом падения наземь, а значит, и жаловаться не на что. Что ни день в уме Лео зыбким солнечным бризом трепетала невесомо точная догадка: он на грани открытия какой-то великой, всеохватной теории. Так что это не состояние, подлежащее излечиванию; наоборот, это нечто, за что следует держаться.

Лео возобновил путь в сторону работы, катя рядом с собой покалеченный велосипед. Опаздывать ни в коем случае было нельзя. Хотя теперь можно уж махнуть рукой. Ему явлена милость, и он избежал гибели. Жизнь – не темная чаща боли и бессмысленного царапанья; она скорее диковатый божий вымысел, в котором он, Лео, вполне себе внятно значится. Весть об этом разносилась по телу, наполняя тоскливой радостью. Он воссоединен с великой рекой жизни, всюду и неизменно омывающей нас. Купол неба светил тусклой пасмурной синью, и деревья, полоща на ветру свои ветви, как будто выбивали победную дробь.

«Новый день» располагался в здании, где некогда был товарный склад. «ШМИДТ: КАТУШКИ И ШПИНДЕЛИ» – по-прежнему, если всмотреться, проглядывали большие призрачные буквы над входом. Пять лет назад склад был преобразован в офис ужасно продвинутой, но, увы, недолговечной интернет-компании, влезшей на пьедестал незадолго до обрушения мифа по имени дотком[13]. От прежних жильцов учреждение унаследовало модерновую обстановку и функциональный интерьер, а потому напоминало собой стартап под управлением младенцев. Отсеките ножки у пары переговорных столов из искусственного мрамора, и вот вам люкс-зоны художественного творчества для маленьких гениев, будущих Дали и Миро. Опять же почему бы не выделить каждому ребенку вместо детского манежа по взрослому офисному закутку? (Оказалось, потому, что в тех закутках малыши не прочь втихомолку сходить под себя). Покатая плоскость в вестибюле, именуемом «рекреацией», была усыпана диванными подушками. Здесь работники раскатывали по глади полов на офисных стульях с колесиками, в то время как их подопечные в слюнявчиках лазали где ни попадя и шмякали палочками и ладошками по кожаным пуфам, кушеткам и секционным диванам.

Офисные стулья были что надо. Благодаря им Лео изобрел здесь игру под названием «Смерть на колесах», которую проводил в наружной игровой зоне. Правила такие: воспитатель, «прикрепленный» детишками к стулу, должен был в идеале маниакально рассекать на нем по зоне с жуткими криками: «Я Сме-ерть! Сейчас притронусь, и ты гото-ов!», а дети в это время с визгом носились как угорелые, порскали и уворачивались, радостно блестя глазенками и сопельками; короче, задача была вовремя отскочить от смертоносного офисного стула. Кстати сказать, Лео в роли водящего был уже не одинок: великолепная Смерть получалась из Лизы, еще одной воспитательницы, а также из крохотной доминиканки Сесилии, которая, гоняясь за детишками, визжала пуще их самих (от нее они отпрыгивали как от чумы). В общем, игра эта была бесспорным фаворитом среди всех детей «Нового дня» (хотя, гоняясь разом за целыми ватагами, Лео развивал скорость несколько меньшую). Один лишь пущенный шепоток, что сегодня, возможно, сыграем, вмиг поднимал на ноги полтора десятка детских душ, которые ради любимой игры безропотно и усердно собирали с пола все, что успели с утра набросать: бумажки, карандаши, катышки пластилина.

Из-за Лео и его методов руководство иной раз оказывалось в неловком положении. Попадал в переплет и он сам, особенно когда учреждение обходил кто-нибудь из потенциальных родителей. Почему это трех-четырехлетние дети слушают «The Clash»?[14] Почему четырех-пятилетние участвуют в каком-то комичном судилище над набивной гориллой в роли педагога? Шэрон утверждала, что «Смерть на колесах» «как таковая» ей не претит (она вообще была любительницей всего «как такового», а еще фразы «на данный момент времени»), но не мешало бы сменить для нее название.

– Как насчет «Быстромонстр»? – предложила она Лео на одной из утренних летучек.

– На данный момент времени не годится, – парировал он.

Внешняя игровая зона представляла, по сути, крытую парковку, примыкающую к исполинской тумбе эстакады и окруженную сеткой с оранжевыми щитами снаружи. Каких детских городков на ней ни городи, все равно веет тюрягой: зона, решетчатые заборы. И когда по ней ошивалась стайка двух- и трехлеток в комбинезончиках, из которых двое-трое неуклюже боролись за обладание парой машинок на педальной тяге, вид у зоны был откровенно унылый и больше напоминал пересыльный пункт для мелких заключенных особого режима.

И лишь когда поднимался веселый гвалт «Смерти на колесах», зона преображалась в визжащий, орущий балаган, при виде которого родители мягчали и убеждались, что правильно сделали, выбрав «Новый день», несмотря на его стоимость, намного превосходящую ту дань, которую они рассчитывали отдавать за заботу о своем чаде.

А несколько раз поконтактировав с Лео, родители неизменно проникались к нему симпатией и доверием. Особенно матери. Они видели, что их Сэмми и Лолы души в нем не чают и каждое утро первым делом бегут к нему. Видели и то, как он усаживается на их малюсенькие стульчики и с серьезным видом о чем-то бормочет с плаксами, пускающими нюни насчет ухода родителей. Никаких тебе снисходительных сюсюканий: «А вот твой ми-иська, усьпокойся»… Тьфу! Никакого подобного подхалимажа, а лишь искренний добродушный интерес, как к своей ровне. Он подстирывал им на одежонках запачканные места и вешал на просушку возле умывальника, лучшие их картинки укладывал в конверты, чтобы не замялись. А еще родителям нравилось, как он заполняет листы дневного пребывания, что к концу каждого дня укладываются в ячейку каждого ребенка.

«Сегодня мы играли в: ____________ кубики. А вы что подумали?» — вполне мог написать Лео.

Или, скажем: «Сегодня мы ели:_______________…» – здесь он мог обыграть сегодняшнее меню. Иногда нотки сквозили критичные: «Рыбные палочки были хилые, зато сок в пакетиках холодный – бр-р-р!» Имели место и воображаемые мультяшные комбинации в духе детских придумок: «Апельсиновый Бомболей с липкими спичавками. Барон Пюре. Морковьи дитятки с манной-гуранной». А иной раз еда ставилась в пару с вином: «Вкусное крепкое. Петит Бонбон. Шато Буль-буль урожая 1959-го».

А затем, под этими идиотическими словесами, внизу страницы, добавлялось несколько фраз о погоде или ссылка на текущие события – какая-нибудь зацепка, за которую можно прикрепить этот листок к миру взрослых. Что-нибудь вроде общего тонуса на этот день: «Блёв Карлы над умывальником прошиб всех четырехлеток и заставил отказаться от полдника». Или: «Послеполуденная гроза присмирила всех. Обложной дождь за окном сморил всех кому не спится».

Этот исходник он копировал в тридцати экземплярах, стоя над ксероксом с охотой и гордостью, не хуже Херста[15] над его прессами. В заключение Лео вписывал в некоторые листки замечания по конкретным детям, после чего распределял экземпляры по детским ячейкам. Ему нравилось наблюдать, как матери и отцы рассовывают эти его бумаги по сумочкам и карманам. Он надеялся, что их жизни от его слов чуточку улучшатся: ведь они будут читать о своих детях, ради которых вкалывают как одержимые. Но потом нередко видел эти листки скомканными и брошенными без прочтения (у передней двери стояла мусорная корзина). Кое-кто из родителей, вполне возможно, не ознакомился с его ежедневными посланиями ни разу.

Ну и ладно, что ж тут такого. Лео понимал, что гордиться всеми этими экивоками нелепо: верный способ стать предметом насмешек. Но поскольку людям свойственно делать вид, будто любые занятия достойны слыть предметом гордости, то и оценить труды Лео, вероятно, находилось много охотников.

«Нет, ты слышишь? – окликает кто-нибудь с кухни свою жену. – Тот юродивый из ясель городит нынче что-то про Афганистан!»

«Ты что, рехнулся? – отвечает та с дивана, помешивая в тарелке мюсли. – Это же ясли! Что он может такого сказать

Когда Лео доставалось от коллег насчет этой его приверженности своей дурацкой писанине, то он сносил это стоически. Хотя если разобраться, почему люди, в особенности старшие по положению, считают необходимым фыркать на сограждан, которым действительно до чего-то есть дело?

– А вот и наш афорист, – неизменно возглашал его сверстник Эрик, когда Лео заходил в комнату отдыха. Из персонала подготовишки Эрик был единственным, помимо Лео, носителем члена в штанах. Что такое «афорист», ему, похоже, было невдомек. Вряд ли он читал и те самые листы, потому как фразы Лео в них были чем угодно, только не афоризмами. И слыша от Эрика очередное напоминание, что в этом мире господствуют дураки и олухи, Лео начинал беззвучно твердить мантру из нескольких правдивых, хотя и банальных идиом, усвоенных им на одном из собраний общества анонимных алкоголиков (он несколько раз туда заглядывал после той совершенной в забытьи поездки до дома): «Не торопись с осуждением. Я отвечаю за свои поступки. Принципы прежде личностей».

Но почему ни одному из его коллег не приходило в голову, что об этих детях пишется и сообщается недостаточно? Что дети – даже эти, из финансово благополучных семей – в сущности, без гроша в кармане и неграмотны, и если об их времяпрепровождении приходится держать какой-то отчет, то кто-то же должен делать это за них? Те свои цидульки он и сам всерьез не воспринимал: вокруг разом клубилось столько, что просто не зафиксировать. Дети для него были эдакой стаей поднадзорных, фактически в загоне. Он же был нанятым по контракту пастухом, и власть его над ними исходила из большей физической силы; из того, что он мог быстро оттащить, а если надо, то поставить в угол, а если не помогает и это, то и отшлепать ребенка, машущего палкой как палицей, а скакалкой как удавкой. Детям редко когда представлялся даже шанс – во всяком случае настоящий – побыть самими собой, и потому Лео как мог предоставлял им такую возможность, чтобы видеть, как они выражают свои чувства, предпочтения и позывы. В эти минуты, или когда он опускался между ними на колени, молча наблюдая за очередной их ссорой или примирением, Лео чувствовал и сознавал их маленькое сообщество. Хотя в целом понимания о мотивах происходящего у него было не больше, чем у какого-нибудь взъерошенного репортера на площади Тахрир[16]. При этом ему не хотелось выдавать себя перед ними за некоего арбитра, мудреца для несмышленышей.

В работы не своего профиля Лео старался не скатываться. На его добросовестность в исполнении порученного коллеги могли вполне положиться; лямку своих обязанностей в подготовишке он тянул вполне себе исправно, в чем-то даже преуспевал. В круг его забот входил догляд за поведением от легкой до средней степени, ну и, понятно, физическое вмешательство при улаживании споров. Удавалось это Лео хорошо, и все его в «Новом дне» любили и жаловали.

Пока не появилась Шэрон. Она тут же начала до него довязываться насчет задержек. Временами его подмывало спросить: «Ты что, не видишь, что, кроме тебя, до этого здесь никому нет дела? Ну, опаздываю я на пятнадцать минут. Зато ты вон весишь пятнадцать лишних кило. Может, на этом и сойдемся?» Вслух он, впрочем, этого не произносил. К своей работе Лео относился с симпатией и опасался, что Шэрон его таким образом подсиживает, чтобы турнуть. Нет, ну в самом деле: то, что он опаздывает, всем до лампочки. Зато уходит всегда почти последний. И дверей на нем девять, которые надо проверить и запереть, и журнала три, которые подписать перед сдачей, и только тогда уже можно уйти: сидишь ждешь как на привязи. Раз в неделю именно он, Лео, оставался для приемки уборщиков – разномастной артели мексиканцев в форменных куртках. Для таких уборка в подготовишке, должно быть, не тягость, а так, раз сплясать. Он почему-то представлял, что основная работа у них – чистка злачных мест после пожаров и самоубийств.

Два-три раза в месяц Лео гарантированно выпадало засиживаться с гиперактивным мальчиком по имени Малькольм, чья мать затем под визг тормозов приносилась на своем «BMW», отчаянно за все извиняясь с умоляющим выражением лица. Надо сказать, что согласно полису и контракту с «Новым днем» подобный родитель должен был за такую задержку платить – доллар в минуту за ребенка, оставшегося после 18.00. С этой глупой карательной мерой Лео в душе не соглашался, а потому втихую скащивал маме Малькольма сумму долга, занижая срок опоздания до пятнадцати минут. В последнюю свою задержку она вжала Лео в ладонь купюры прямо возле входа, под темным сырым небом. Вышло это так проворно и незаметно, что деньги он случайно взял, как какой-нибудь метрдотель. Последовала неуклюжая попытка сунуть купюры обратно, что в итоге удалось лишь путем плотного сближения. А это, в свою очередь, привнесло новые сложности: сверкнула некая искорка, и оба борющихся внезапно и резко сделали вывод: не полезней и не приятней ли вместо этого вялого топтания взять и активно перепихнуться?


«Какая-то во мне разбалансировка, это факт», – невесело размышлял Лео, подкатывая рядом с собой охромевший велик к дверям «Нового дня». Правая сторона туловища начинала себя чувствовать куском мяса, слишком туго обернутого в целлофан, а руки возились с замком велосипеда так неуклюже, будто пальцев на ладонях было не по пять, а по два. «Ни хрена себе навернулся: не руки, а клешни», – подумал он и смешливо фыркнул, что болью отдалось в ребра.

Так и не управившись с замком, он дошел до угла здания и набрал на домофоне код входа в игровую зону, куда и вкатил велик. Персоналу держать свои велосипеды в игровой не полагалось (еще одно назначенное Шэрон правило).

Первой его заметила Луиза, серьезный пятилетний ребенок на самокате.

– Что это с тобой? – подкатив на бреющей скорости, спросила она.

– Да вот, Луиза, с велика упал, – посетовал Лео.

– А шлем на тебе был?

– Нет. Как-то забыл.

– Нельзя такое забывать, – вдумчиво осудила Луиза и укатила, голосом изображая мотор.

Через минуту к нему пыхтя подбежали Беннет и Майло, неразлучные четырехлетки в кроссовках без единого пятнышка.

– Что это с тобой? – с ходу спросил Беннет.

– Ничего, Беннет, – ответил уклончиво Лео. – Как вы тут нынче?

– Ничего, – сказал Майло. – Ты с велика упал?

Иногда у Лео возникало подозрение, что мелкие чада растут из какой-то одной грибницы – может, действительно так?

– Ага, – откликнулся Лео, – хотя в целом нормально.

– А давай в «Смерть на колесах» сыграем? – предложил Беннет.

– Может, чуток погодя, – вздохнул Лео.

– А когда? – спросил Майло.

– Дайте отдышаться, парни, – попросил Лео, соскальзывая вдоль стенки на землю. Шея ощущалась как стебель растения. Голову он старался удерживать между плеч строго над туловищем. Кожа сейчас до странности напоминала собой мешок, удерживающий в себе нутро. Ощущение не из приятных.

Подошла Алка – маленькая индианка, вся из глаз, ресниц и распущенных шнурков.

– Ты чего тут, Лео? – спросила она. – С тобой все хорошо?

– Хорошо, Алка, все хорошо, – ответил он с попыткой кивка. А с учетом того, что она ребенок и в силу этого не назовет его шизанутым, добавил: – Только мне кажется, меня только что пытались убить.

– Осторожней надо, – посоветовала девчушка.

– В следующий раз, Алка, непременно. И это, кстати, всех нас касается.

Быть может, из-за того, что он был несколько отобщен от своего тела – или наоборот, слишком тесно с ним связан, – он как-то не заметил Шэрон, незаметно подошедшую к забору сзади.

– Лео, нам нужно поговорить, – сказала она.

– А Лео сейчас хотели убить, – сообщила ей Алка.

– Нет, Алка, это он все шутит, – сказала ей Шэрон. – Придумал для забавы. Иди вон, поиграй с Сесилией.

Шэрон была в пурпурном брючном костюме. Пятилетняя Алка не посмела ослушаться и послушно затрусила в указанном направлении.

– Лео, я жду у себя, – властно напомнила Шэрон. И словно услышав в ответ возражение, добавила: – Не сейчас, а сейчас же.

Каждому почтенному человеку известно: в жизни за спиной не мешает иметь какую-нибудь былую историю о своем увольнении. В свою очередь, тот, кто такие истории выдает, должен заранее преодолеть в душе некое смущение перед таким действом, и излагает их в улыбчивом свете того, что, дескать, в будущем все у вас наладится. Лео в разное время и за разные провинности увольняли уже не раз, так что проход по коридору от игровой к кабинету заведующей выдался медлительным, в том числе и из-за того, что ноги в своих реакциях на команды мозга несколько отставали – иными словами, шел он нетвердо.

Остальные воспитатели на него не смотрели. Возможно, потому, что им действительно нужно было заниматься детьми, за которыми на прогулке глаз да глаз, иначе вот так же шваркнутся, тем более что случаи уже бывали. Сэмюэл к подобным детям не относился. Этот маленький стоик-загадка, с блаженным видом складывавший кубики под воинственный рев сверстников, барражирующих в опасной близости (возможно, вскоре эта черта сложится в характерный диагноз), бросил свою акварельную кисточку и по прямой устремился к Лео.

– Тише, тише, Сэмюэл, – остерег на приближении мальчугана Лео. Но тот призыв проигнорировал и, растопырив руки для объятия, напрыгнул со всего маху. Пришлось крепко его ухватить и притиснуть к себе, на что не замедлил сердито отреагировать спинной хребет. Лео бережно опустил ребенка на землю. Шэрон стояла у открытой двери в свой кабинет. Под ее взором Лео прошаркал внутрь.

Кабинет Шэрон был уставлен пуфами в виде лягушек: она считала это по-детски милым и располагающим к доверительной беседе. Лягушки всех размеров – плюшевые, резиновые, матерчатые – сидели и лежали везде. Жестом указав садиться, шефиня тоже села в своем лягушечьем царстве и сложила на столе руки.

– Лео. Думаю, для нас обоих не секрет, зачем мы здесь, – начала она.

Безусловно. Но на выручку ей он не шел.

– Для повышения? – с улыбкой мирной грусти спросил он.

Толстые пальцы шефини нервно барабанили по толстому ежедневнику.

– Последние месяцы, Лео, вы ведете себя все более странно. Боюсь, что детей в этом учреждении я вам больше доверить не могу. А потому думаю просить вас уйти.

– В самом деле? Просить?

– Нет. Требовать. Так понятней? Я требую, чтобы мы расстались. Так что не будем усугублять, ладно? «Новый день» в ваших услугах больше не нуждается.

Лео сделалось душно; небольшая комната стала вдруг как будто меньше, словно ее ужали. Он почувствовал себя ребенком. На глаза навернулись слезы (ч-черт, этого еще не хватало). Он лишался чего-то несказанно дорогого. Мелкого ада уборки после лепки, рисования и аппликаций, веселого буйства «Смерти на колесах», блаженного покоя тихого часа. Детей. Им совершенно не было дела до бардака, в котором протекали для него все эти десять лет. Их радость была беспорочна, лгунишки из них были никудышные, фантазеры самозабвенные, а сердца их были распахнуты настежь. Эти маленькие непоседы и забияки, замарашки и бессребреники пленили его сердце, согревали своей щедростью. Они любили его.

– Кто же будет писать на них листы пребывания? – хотел он спросить, но голос предательски дрогнул, а накаленные волнением слова скапливались и теснились, невысказанные, кое-как перебивая желание разрыдаться.

– Я хочу, чтобы вы покинули это здание сию же минуту, как только выйдете из этого кабинета, – сказала Шэрон. – Вы меня поняли?

Лео попытался собраться. Внимательно прислушался к своему дыханию. Поджал губы, посмотрел на свои руки. И тут произошло нечто странное: гнев в нем, взрастая, начал затмевать и боль, и смятение.

– В таком случае мне от вас нужна выплата по уходу. Не выкинете ж вы меня вот так просто-запросто?

– Если вы внимательно посмотрите на свой контракт, то увидите, что вам полагается оплата за две недели. Соблаговолите взглянуть.

Его контракт? Он уж и позабыл, что чего-то там подписывал.

– Ладно. Тогда я жду этой оплаты сейчас.

Шэрон вылупилась на него бельмами одной из своих лягушек.

– Да-да, сейчас! – воскликнул Лео. – У вас в этом столе найдется девятьсот шестьдесят баксов?

– Нет, конечно. Я накажу Линде выслать вам чек.

«Накажу Линде выслать вам чек». И всё, на этом «Новый день» с ним развяжется. От этого вскипала кровь, а голова становилась пустой и легкой. Сколько сил, сколько заботы он дал этим детишкам – так, как он, никто бы не смог. Даже и сомневаться не приходится. Никогда им не лгал, не юлил, окружал всей заботой, какой только мог. «Накажу Линде выслать вам чек». Сейчас бы броситься, вывернуть, обшарить один за другим все ящики стола Шэрон, а заодно и кошелек. Сгрести все деньги, оставить на ее брючном заду след от своего пинка. Переломать эти жирные пальцы, выпотрошить весь этот стеллаж с бесконечными папками, скомандовать своим четырех-пятилеткам наброситься на нее стаей шакалят – пускай искусают, исцарапают. Ух-х. Кое-что из этого он, кажется, вымолвил вслух.

Наряду с гневом было и еще одно чувство: хмельное, злое удовольствие чувствовать в себе кипение гнева. Он за него цеплялся, упивался им, потому что за его пределами находилось глубокое озеро печали и данность того, что он только что потерял любимую работу, что этих детей ему больше не увидеть, что завтра бездельные часы будут тяготить душу своей нескончаемостью. Другие пойдут на работу, а он будет влачиться через обломки никчемного дня. Кроме того, бюджет был тесней смирительной рубашки, без всякой подушки безопасности. Каждый цент, который можно потратить, был потрачен. Выручая в прошлый раз деньгами, сестры недвусмысленно дали понять, что устали его подстраховывать. Хватит, большой уже.

Он встал настолько порывисто, что стул, на котором он сидел, накренился и упал. Шэрон у себя за столом подскочила. Она что, в самом деле боится? Вот здорово. Пускай. Раздуваясь от гнева, выпотрошенный горем, он распахнул кабинетную дверь.

– Я не хочу, чтобы вы потревожили детей, – кинула вслед шефиня. – Вы меня слышите, Лео? Вам необходимо сейчас же уйти. Насчет раздаточных листков не волнуйтесь, их могу писать и я.

«Что?! Ты будешь их писать? Да ты, лахудра, и для гастронома-то списка толком не составишь». Неведомо как под руку Лео попала тряпичная лягушка. Обернувшись, он ее метнул. В тесном пространстве кабинета та шмякнула Шэрон прямо в глаз и упала на столешницу.

Начальница и подчиненный потрясенно замерли; невозмутимость сохраняла лишь брошенная лягушка, все такая же зеленая, с улыбкой от уха до уха – чего у лягушек отродясь не бывает. По истечении момента Лео, довольный своим первым актом агрессии за всю сознательную жизнь, припустил на выход.

– Ах он, сволочь! – провопила следом Шэрон. – Это же оскорбление действием! Нет, вы видели? Он на меня напал! – Рука ее тянулась к трубке.

Но Лео уже спешил к выходу. По пути он приостановился, прощальным взором окидывая зал занятий. Взрослые здесь пришибленно суетились, малыши же самозабвенно носились и галдели.

– А ну дайте им как следует! – выкрикнул напоследок Лео.

На дальнем конце комнаты солидарно вскинул кулачок маленький Сэмюэл.

Нью-Йорк

– Прошу сюда, мистер Деверо. Прошу.

Лабиринтом длинных, с невысокими потолками коридоров секретарь провел Марка к комнате отдыха и, не входя, открыл перед ним дверь. Марк заглянул внутрь – кожаные диваны; разнообразие сухих завтраков, запотевшие бутылочки соков и вод, выпечка в фольге и чай в пакетиках; глянцевые журналы с броской надписью «Margo!» ворохами разложены по столикам. За одним из таких столиков рассеянно помешивал кофе какой-то элегантный мужчина, вдумчиво изучая перед собой стопку бумаг.

– Послушайте, – не входя в помещение, обернулся Марк к секретарю. – Я считал, что мой представитель уведомила вашего человека, с которым была на связи, что мне для подготовки необходима отдельная комната. Причем с окном, в целях медитации. Вы можете мне это обеспечить?

Секретарь, дважды моргнув, с медленным кивком заглянул к себе в планшет.

– Ну да, конечно, – вздохнул он. Шишечка микрофона на гарнитуре напоминала крупную жирную муху, зависшую возле его рта. – Быть может, вы подождете в этой комнате, пока я все устрою?

– Хорошо. Буду дожидаться именно здесь.

Марк проводил секретаря взглядом, взвешивая вариант выхода в телеэфир прямо вот так, без предварительного разогрева. Впрочем, за исключением этой оплошности, все складывалось примерно так, как он и рассчитывал: за ним прислали черное авто; на заднем сиденье рядом с ним чопорно сидела привлекательная ассистентка (серая юбка, опрятная альпинистская ветровка с капюшоном, затрудняющим обзор северного полушария головы). Всю дорогу эта особа перебирала пальцами клавиши своего «Блэкберри», как монахиня четки. А когда Марк добрался до студии, на полсотни метров перед ним уже расстилался горизонт событий, в диапазоне которого все сознавали его присутствие, а также кто он такой. Похоже, он узнал и того элегантного мужчину в комнате отдыха: популярный кулинар по имени якобы Николас Регби. На прошлое Рождество Марку, не сговариваясь, прислали его книгу трое разных людей. Называлась она «Кормим свое истинное Я», и в ней находились профессиональные фотографии лапши на разных стадиях приготовления с фривольными воодушевляющими комментариями. Можно было войти сейчас в комнату, представиться, и они оба, возможно, сделали бы вид, что относятся друг к другу с почтением, и может, стали бы звездной парой друзей; Марк пригласил бы Николаса отужинать, а тот сварганил бы ему свою знаменитую лапшу – в звездной манере, на кухне с открытой планировкой, которую Марк думал обустроить в своей только что купленной в Бруклине квартире. Впрочем, нет: сейчас знакомству мешал растущий мандраж. Может, удастся организовать это после записи. А пока лучше дождаться в коридоре, когда его отведут в приватное помещение, причитающееся ему по статусу.

Примерно за год по ходу того, как он начал стремительное восхождение по своей специфической звездной лестнице, Марк уяснил для себя, что тех, кто отвечает за его комфорт, прикалывает в нем своеобразность некоторых его желаний: номер кресла в самолетах от одного до десяти (не больше) и чтобы непременно справа от прохода. Трибуна не выше одного метра. В чести были и некоторые причуды. В карманах одежды он держал по десятку ручек и разных записных книжек. Предварительно Марк специально взъерошивал их странички (сгибал картонный переплет, отчего они взлохмачивались), и когда вытаскивал такую книжку, вид у нее был такой, словно он просто-таки фонтанирует идеями. Марджори Блинк, его ушлая советница, поощряла такую линию поведения, особенно в капризах перед появлением на публике. «Не суетись и не сволочись, просто будь тверд, – наставляла она. – А суетиться и сволочиться предоставь мне».

В его стандартный контракт она вписала несколько условий, которые Марк великодушно отверг: лимонные кружочки, а не дольки, гипоаллергенный макияж, зеленый чай только люксовых брендов. Это, объяснила она, твои шаги навстречу: мелкие уступки, которые ты якобы делаешь и тем самым кажешься куда более благоразумным, чем тебе вменяется контрактом.

«Если дело дойдет, говори, что понятия не имел о том, что агентство вписало тебе в контракт лимонные кружочки, – внушала она ему, – а еще говори, что такие требования считаешь нелепыми».

Поначалу все эти махинации несколько его смущали. А потом он увидел, что они действительно неплохо срабатывают. И вскоре перестал считать их за махинации. Тот факт, что Марк милостиво воспринимал у себя в стакане с газировкой как кружочки, так и дольки, было свидетельством того, что он не мелочен. Он знал: в самом деле есть люди, которые придают подобным вещам значение, но он был не из их числа. Однако находиться наедине с собой в комнате с окном – этим он поступаться не собирался. Через несколько минут ему предстояло выступать перед десятимиллионной аудиторией. Если все пройдет гладко, то его имя и карьера расцветут, словно чернила в воде. Есть такие, кто рассчитывает убедиться воочию, что успех его книги способен повториться, а его воззрения умножиться в тиражах. На сегодня агентство Блинк уже принесло ему больше денег, чем мать потратила на его взращивание. Но Марк был не дурак. Со временем неизбежно появится кто-то с более свежими идеями, и шарм его новизны потускнеет. А потому, пока он еще не наскучил читающей журналы публике, необходимо использовать свою шальную удачу, сконвертировав ее во что-то более прибыльное. Марк верил, что можно вынуть из этой безумной колоды идею и благополучно ввести ее в обиход. Сделай он это, и ему больше не нужна будет Марджори Блинк с ее стаей редакторов и прогностов. Отпадет надобность и в трусоватом магнате, владельце «Синеко» Джеймсе Строу, чья приверженность на первых порах к книге (он объявил, что она послужит доктриной менеджмента для его техноимперии, и каждого ее служащего снабдил купленным экземпляром) заставила Марка на сегодня обзавестись агентом, публицистами и бухгалтером, а также (с той поры как он начал получать нацарапанные паучьим почерком письма от какого-то особо рьяного и явно ненормального фаната) консультантом по безопасности.

Грэй Скерт шла к нему, часто постукивая каблучками – «цок-цак, цок-цак»; звук, опережая, раздавался как бы впереди нее.

– Какая-то проблема с комнатой отдыха? – спросила она с якобы участливым выражением на лице.

– Нет, что вы. Никаких проблем. Просто мне перед выходом требуется несколько минут одиночества. Помедитировать, сфокусироваться. Комната с окном, если есть такая возможность.

– Думаю, это мы можем устроить, – натянуто улыбнулась Грэй Скерт.

«Еще б вы не могли», – подумал Марк с чем-то похожим на головокружение от мысли (особенно последнее время), что ему будет – и будет непременно – внимать миллионная аудитория. Что это, игра в нулевой вариант? Какая-то хорошенькая девушка собралась проводить его в приватную комнату при телестудии; значит ли это, что кто-то другой, где-нибудь в другом месте такого обращения лишен? Едва ли. Но ведь и частных самолетов на всех желающих, наверное, тоже не хватает. В некоторых из них он уже успел налетать десятки часов; спал на диване, несясь со скоростью восемьсот километров в час в воздушном туннеле над землей, подернутой синеватой дымкой. Хотя если вдуматься, то и полет эконом-классом для многих представляет недосягаемое в плане финансов преимущество, разве не так? Да что там полет; поездка на машине и та из аналогичной категории. Кто из нас заслуживает того, чем располагаешь ты? Марк ловил себя на некоей лицемерной двойственности, которая окружала его нынешнюю жизнь («Молодой мудрец без притворств», – окрестил его «Тайм», хотя на прошлой неделе этот самый мудрец, будучи изрядно подшофе, охотился на кабана в лесах ранчо Кармел, принадлежащего Строу). Однако он всего лишь просит от жизни то, что ему положено по его статусу. О чем, собственно, и повествуется в его книге «Изнанка, явленная наружу». Кстати сказать, когда он намекнул своей провожатой, что в студии холодновато (сказал просто так, флирта ради), та неожиданно вручила ему кашемировый свитер, которых в стенном шкафу оказалась целая кипа.

– Прошу: свитер «Margo!» от самой Марго, – сказала Грэй. – Она специально поддерживает в студии такую температуру, для чуткости сознания. Это одно из многих новшеств, которые она ввела после того, как прочла вашу книгу.

Это что, подначка? Если нет, то тогда перед ним действительно ценная штучка; впору и взволноваться. Марк еще раз отсканировал ее взглядом на предмет внешне различимых дефектов, которые мог упустить при первичном осмотре. На каком-то отрезке между черным авто и прохладной студией свою экстрим-ветровку эта особа сменила на царственную шаль, приоткрывающую ее несколько больше. Теперь взгляду открывались густые темные волосы, игривая линия плеч. И все-таки может статься, что подначивает. Легким холодком веет от той степенности, с какой она реагирует на его слова и реплики – возможно, из-за того, что он здесь гость, а она третий, а то и второй зам Марго, а значит, фигура в студии более важная, чем он. Если ей просто в обузу эти свалившиеся на нее обязанности, то тогда ничего. Тогда, возможно, удастся обаять ее тем, что ему нарочито побоку ее разыгрывание из себя старшей по званию. Однако ему хотелось истребить саму вероятность того, что она принадлежит к числу людей (должно быть, их немало), считающих, что его книга – голимый вздор.

Знает ли она, что он теперь толком и не помнит, как именно пришел к своим так называемым умнозаключениям? Что он весьма смутно представляет истинный смысл терминов вроде «напередубежденности»? Догадывается ли она, что за месяц, отведенный на верстку, он вместе с восемью редакторами от агентства прошерстил рукопись сотни раз, но так и не разглядел в своем афористичном, обволакивающем сознание опусе ни одной из тех идей, которые сделали его «Мотивацию в несправедливом мире» достойным чтением?


«Мотивация в несправедливом мире» – так называлась небольшая работа, которую Марк написал два года назад. Суть ее он выжал из себя за одну-единственную ночь, сидя на кухне за допотопной пишмашинкой, гудящей, как генератор на корабле. Взбадриваясь оксиконтином[17] в паре с шардоне (когда шардоне закончилось, в ход пошел рислинг), он, не вставая из-за стола, напечатал десять страниц – сбивчивых и хаотичных, но с яркой логической нитью между абзацами, неотрывно влекущей читателя через всю ткань текста.

Или влекла бы, – решил наутро Марк, – если б получилось сгладить несколько наиболее крутых дуг между идеями и найти способ не звучать столь резко в концовке; а еще лучше, вообще убрать призвук резкости, заменив ее отрешенностью тона, что неплохо удавалось ему в первой трети.

В тот же день, после сигареты и прогулки по кварталу, он сел править рукопись за тем же столом (из еды за сутки – чашка крепчайшего кофе и тост с маслом поутру, а под вечер плотный «Гиннес» и снова тост с маслом). К следующему дню у него было уже десять тысяч слов о том, как некий человек – точнее, как он сам, Марк Деверо, – приходит к нужным и правильным для себя решениям. В тексте нашлось место для Канта. А еще для Эли Визеля, Ханны Арендт и Джона Ролза. Поместились также Джеймс Болдуин и Уокер Перси[18]. Заковыка была в том, как оставаться под мухой достаточно, чтобы писать со всей смелостью, но при этом трезвым настолько, чтобы видеть экран и не поддаваться соблазну поохотиться за порнухой. А еще в том, чтобы писать для читателя в лице одного-единственного человека. «За честные деяния не уготовано награды. Награда приходит извне и туда же возвращается; то, что мне дано, никогда не бывает подлинно моим. Даже воздух отпущен мне в долг».

Опорные точки в работе напоминали листья кувшинок на поверхности озера – гигантских цветков, которые он однажды видел на болотах во Флориде. На таких не рассядешься, но, видимо, можно коснуться налегке и переступить на следующую.

В целом вполне себе ординарный, без изысков текст о том, что доскональной уверенности не бывает никогда и ни в чем, а существует лишь бесчисленное множество вариантов, подлежащих контролю, и суть жизни, возможно, состоит в том, чтобы научиться соблюдать нужный баланс – задача, которую ни в коем случае нельзя назвать легкой; остается лишь уповать, что, сохраняя доброту и осмотрительность, пытаясь с ними себя отождествлять, мы в итоге постигаем, что это и есть наша награда как таковая. И надо сказать, что в своем повествовании Марку удавалось извлекать самые нужные ноты. Такого с ним прежде не бывало. Созидая свою рукопись, он чувствовал, как тяготение его «я» ослабевает, а перед мысленным взором открываются ворота истины. Даже скрип ножек стула по линолеуму внушал ему продолжать свое писание. Или благодарить приходилось разжеванный риталин[19] вкупе с лужицами этилового спирта где-то на задворках мозга, в его проулках и извивах? Сосед по комнате уехал на лето; с подругой Марк пару месяцев как расстался. Люди, которых он знал, женились, находили новые вакансии, выбирались из домов, которые можешь себе позволить, работая в прачечной. Было у него несколько друзей по работе – возможно, потому, что это была фирма по биотеху, для которой он готовил пресс-релизы и квартальные отчеты, и состояла она в основном из сверхинтеллигентных индийцев и сверхскупых не-индийцев, из которых весьма немногие горели желанием сразу же после работы приступать к выпивону в местном баре – во всяком случае, с таким же рвением и частотой, как Марк (то есть ежедневно и пока крыша не поедет). В общем, в эти дни он был предоставлен сам себе, так что никто не отслеживал ни его соскальзываний в дурман, ни, получается, сидения за писанием. Не читал, соответственно, и написанного. Тогда-то, справившись с особо заковыристым абзацем (…потому что судьи есть. Всегда где-то есть. В вашем уютном мирке, в биении вашего сердца, в ноже, которым вы размазываете масло по тосту, в руках, которые вы кладете на чьи-нибудь плечи. Судя и одновременно будучи судимыми, мы отрешаемся от себя, как делаем это во сне, и в этой тишине – наше спасение. В лучшем случае мы находим некий х, и этот х = 0), Марк вдруг подумал, а не кропает ли он кромешную галиматью. И отправился слоняться по пыльному июньскому Сомервиллю – мимо католической часовни, чем-то напоминающей воткнутую в землю ванну; мимо старых португалок в газовых платках, хмуро толкающих по тротуарам скрипучие тележки. Остановился покурить, затем взял пластиковую чашечку кофе, который ему возле углового магазинчика набулькал автомат. После этого Марк решил взять про запас две жестянки «Будвайзера» и брикет мороженого. С тем и пристроился возле еще одного автомата за стариком, который, тихо ворча, долго наскребал в своей разбухшей пятерне четвертаки, а затем кое-как взял себе пачку «Кэмела» и пару билетиков мгновенной лотереи. Управившись наконец с покупками, Марк повернул в сторону дома. Здесь он взошел по двум пролетам кривеньких деревянных ступенек и, врубив сидюк (для двух часов дня, признаться, громковато), завалился на продавленную тахту и предался подобию дремы, из которой он периодически выплывал, а затем вновь погружался, словно хлебнувший воздуха ныряльщик.

Нет. Всё было на самом деле. «Это реальность», – промолвил он вслух. Столь же достоверная, как те занятные фокусы, которым его обучал неудачник-иллюзионист отец, прежде чем свалить в Европу и отдать концы в Берлине от запойного пьянства (Марку тогда было двенадцать). Как и в тех фокусах, эффект был реален по своей сути, а потому какое дело, какими методами он достигается?

В школе Марк врал и списывал, подругам бессовестно лгал, укрывался от звонков матери; прикидывался эрудитом, которым ни в коей мере не являлся; прикарманил себе смартфон, случайно найденный в бытовке на работе; искусно мухлевал в картах, кидал мусор без разбора, плевать хотел на Африку и голодающих там детей, забывал дни рождения, спокойно проходил мимо нищих на улице. Был тщеславным, дерганым и эгоистичным, свою слабость к наркоте ставил выше отношений с людьми. Так что как он посмел наложить лапы на всю совокупность нравственных норм? Те привычки и достоинства, которые он лепил в своих строках, словно переливчатых мушек на клейкую ленту, в его собственной жизни присутствовали, мягко говоря, незначительно. Но может, сейчас он открывал в ней новую страницу. Быть может, на него снизошла сила перемен, или же он сам в себе ее обнаружил. И сейчас, опрокинув в себя «Будвайзер» и сожрав мороженое, он снова взялся за размышления.

Проблема (теперь он был уверен) состояла в том, что все люди – вернее, большинство их, а если еще точнее, то он сам, живут в ложном убеждении, что на своеобразном водительском креслице позади их глаз сидит и рулит некое автономное «я». И что все – в частности он, Марк – всю дорогу переоценивают свою собственную важность, действенность, центральность. «Покуда я могу уживаться с сознанием, что «я» – это более-менее счастливое стечение обстоятельств, я никогда не буду свободным». Пусть читатель сам решает, проблемно ли это применительно к нему или к ней. Говори только за себя. Но помни и вот о чем: «Я – это ты, а ты – это я. Если ты предпочитаешь не быть мной, круто. Возьмем людей, что катят свои чемоданы на колесиках – одни быстрей, чем ты, другие медленней – по главному вестибюлю вокзала. Они не просто статисты, они самые что ни на есть главные действующие лица своих собственных историй. Все те олухи в футболках с эмблемой NFL[20], что без умолку квохчут в свои идиотские смартфоны – это тоже ты. И те, что плачутся на «Си-эн-эн» о своих погибших родственниках, – это опять же ты». Нет, это уберем. Вернемся на землю. Что он такое хотел сказать? И кстати, выпить еще что-нибудь осталось?


– Эта подойдет? – спросила Грэй Скерт.

Опять этот тон. Неужто все-таки насмешка? Сложно сказать. Она стояла в открытых дверях небольшой комнаты, указывая внутрь. Жест нарочито размашистый – ладошка выставлена, локоток кверху – как будто хозяйка подает гостю невидимый поднос. До Марка внезапно дошло, что за все утро она ни разу не посмотрела ему в глаза. Он быстро оглядел комнату. Возле одной стены здесь плотно, на манер «лего», стояли белые коробки с папками. У другой часовыми застыли четыре пылесоса. У третьей выстроились бутыли с водой для кулеров. Ну а в четвертой стене было окно – высоковато, но все честь по чести, и к тому же открывалось. В общем, все как надо.

– Преогромное спасибо, – кивнул Марк. – Лучше и не придумаешь. Естественный свет способствует просветлению ума.

– Кто б сомневался.

– Вы не проследите, чтобы я побыл один… э-э… десять минут?

Грэй Скерт сверилась с часами на своем «Блэкберри».

– Боюсь, только восемь. Вам еще на макияж.

– Ах да.

Судя по всему, впечатления он на нее не произвел. Ну да что ж теперь. Сейчас задача – пыхнуть из этого окошка припрятанным в кармане косячком. Дверь за спиной у Грэй Скерт защелкнулась, и Марк оценивающе оглядел окно. Вот блин – высота под два метра. Ухватив за горлышко одну из бутылей, он подкатил ее к окну. Балансируя на колбе одной ногой, он смотрелся эдаким шалуном-юниором, только вместо мячика в руке у него был «косяк». Окошко, зараза, открывалось вовнутрь, и слишком сильно дернув фрамугу, он потерял равновесие и жестко шлепнулся задом об пол; досталось и запястью.

Ладно, сфокусируемся на хорошем: самокрутка-то вот она, в руке, цела и невредима. Пристроив бутыль, он подкатил к ней еще и вторую, после чего взобрался на них, словно ковбой на родео с двумя конями. Ну вот, так-то сподручней. Звонко щелкнула зажигалка, высунув крохотный синеватый язычок; затрещала «травка», а «косячок» вместе с дымом пыхнул секундным огоньком. Выгнув шею, Марк высунул из окна голову и как следует затянулся раз, другой, третий. Прошла минута, и в голове сладко поплыло, отгоняя беспокойство и сомнение; так пена прибоя, полощась белесым платком, покрывает собою выступы камней и деревянных обломков. Вокруг в теплом ветерке неспешно рокотал жизнью городской центр. Где-то невдалеке тихо урчал кондиционер. Вон там через проспект, за стеклом, люди у телефонных аппаратов делали деньги. Какой-то толстяк нетерпеливо приплясывал перед большущим телеэкраном. Откуда ни возьмись к зданию подлетел голубь и, фыркнув крыльями, скрылся на зернисто-сером фоне крыши.

И тут Марка начало одолевать смутное беспокойство (его как будто принесла своим появлением птица): быть может, он еще не созрел, не готов к этому появлению на ток-шоу. Прежде на телеканалах он уже несколько раз появлялся, но они были все новостные, короткими блоками, к тому же не в прайм-тайме, а с утра, по нескольку минут, и говорили там по большей части ведущие, которые, бликуя улыбками, нахваливали книгу Марка. Что же до семинаров и корпоративных курсов умиротворения, которые он вел, то их можно назвать сущей банальностью. Содержание, само собой, но аудиторию, как известно, больше цепляет непосредственно подача и умение держаться – зрительный контакт, всякие там уловки с жестикуляцией: талант, унаследованный Марком от отца.

Внизу верещал и пиликал полицейский «Додж», отрезая от проспекта какой-то грузовик. Тот неуклюже втянулся в общий поток, к тому же на красный свет, и коповское авто, угрожающе проплыв вблизи, припустило куда-то вперед, словно само удирало от нарушителя. В вышине со стороны Ла-Гардии пророкотал авиалайнер, оставляя за собой розоватый след – капсула с людьми, пущенная, быть может, на другой край света. Ох уж этот мир – сплошной прикол. Нет, всё будет нормально; он не обмишурится. Многие «говорящие головы» порют на экране такую чушь, что он в сравнении с ними просто гуру. К тому же он не шарлатан, а лишь малость подустал от своих приемчиков. Разве это не свидетельство, что он в ладу с собой? А какой шанс на дальнейший рост! И мать будет смотреть; наверняка всю свою богадельню усадила перед экраном. От Марго она без ума. Он как сказал ей, что появится на этом телешоу, так она, кажется, аж обронила трубку (да-да, слышно было, как что-то брякнуло и по полу рассыпался кошачий корм).

– Тебе нужно что-то сказать, – стоя на пьедестале из бутылей, вслух обратился он к самому себе. – Что-то предложить.

Он повернулся к предвечернему солнцу, давая сожмуренным векам впитать его лучи (получились искристые головастики, зависшие в розоватом море). Вслед за этим Марк сделал десять глубоких вдохов и выдохов.

Зазвонил мобильный, и он вздрогнул, чуть не шмякнувшись с бутылей вторично. Он глянул на дисплей, думая скинуть вызов. Но высветившееся имя (от которого он внутренне невольно поморщился) было не из тех, связь с которым обрывают. Скорее наоборот. И Марк, загасив чинарик об угол оконной рамы, плотно задвинул фрамугу и принял звонок:

– Слушаю?

– Марк. Это Джеймс Строу.

– О, мистер Строу! – воскликнул радушно Марк, одновременно закладывая в рот мятные лепешечки, которые обычно посасывал после курения.

– Марджори Блинк говорит, что ты сегодня выступаешь на ток-шоу той женщины?

– Да, сэр. Марго. Я сейчас, кстати, уже там, в кулуарах.

– Марк, я же тебе говорил: не называй меня «сэр». У меня ощущение, что мы с тобой за это время стали гораздо ближе.

Строу говорил это уже не раз, но так и не обозначил, какого уровня фамильярности достигли их отношения.

– Да-да, в самом деле… мистер Строу. Именно так.

Вместо ответа последовала леденящая пауза. О том, чего он хочет, Строу обычно давал знать без промедления. Спустя еще пару секунд Марк решился сам его об этом спросить:

– Э-э… Мистер Строу? У вас, наверное, был какой-то вопрос?

– Успокойся, парнище, – жизнерадостно призвал магнат. – Я звоню лишь затем, чтобы пожелать тебе удачи. Для тебя это большой день, я знаю. И я хочу помочь тебе обрести ту самую кристальную ясность мысли, которую столько раз помогал получить мне ты. Даже я иной раз чувствую себя на взводе перед советом директоров или с моими делишками в конгрессе, что я завел с прошлого года. Так вот это ты меня научил, как со всем этим успешно справляться.

– Спасибо, большое спасибо.

– Мне тут докладывали, что эта Марго дама еще та, – продолжал Строу. – То она говорит «мне импонирует ваша искренность» или «да, это так интересно», а потом вдруг – бац! – и она тебя на чем-то подловила. Занозистая женщина.

Марк об этом как-то даже не задумывался.

– Так вот я хочу, чтобы ты знал: я уверен, что ты блеснешь на этом чертовом телешоу. И чтобы внести определенность, я предельно четко дал понять организации Марго, что все мы в «Синеко», и я лично, глубоко верим в тебя и твою работу.

– О, вы так добры, мистер Строу. Это для меня… э-э… значит очень многое.

В дверь снаружи постучали:

– Мистер Деверо. Готовность две минуты.

– Всё, меня зовут. Пора идти.

– Конечно, конечно. Слушай, Марк?

– Да?

– Пожалуй, мне нет необходимости разъяснять, что сегодня у нас открывается великолепная возможность объединиться в один тандем, о котором мы с тобой разговаривали. И ты, кстати, дал согласие.

Ум у Марка метался. Он даже не сразу нашелся с ответом.

– А, ну да, разумеется. С волнением это предвкушаю.

(Вот черт. На что я такое соглашался?)

– Прекрасно, просто прекрасно. Ну что, дружище: гляди им в глаза. В самые глаза!

Это было одно из изречений философии Марка: «Каким бы ни было ваше желание, глядите ему прямо в глаза».


В окружении световых табло и всевозможной аппаратуры Марка препроводили из гримерной на небольшой пятачок перед выходом под камеры и софиты. Слышно было, как Марго объявляет имя своего гостя. Марк мельком представил, какую, должно быть, радость и гордость испытывает его мать, слыша сейчас по телевизору имя своего сына. На главном табло высветилась команда «в кадр», и Марк вышел в безупречную сценическую имитацию гостиной, под одностороннее око десяти миллионов зрителей. Телеведущей он деликатно пожал руку, помахал рукой в объективы камер и с подчеркнутой старательностью изобразил, что усаживается поудобнее. Началось с самого легкого: он скромно кивал в такт словам Марго о внезапном оглушительном успехе его книги.

По тому, в какой манере она вела свой рассказ, можно было подумать, что он нашел лекарство от какой-нибудь ужасной болезни или придумал средство доставки воды в Африку. Марго поведала аудитории, что он изменил миллионы жизней. А затем с таким видом, будто до нее это дошло только сейчас, заявила, что была чуть ли не первым промоутером «Изнанки, явленной наружу».

– Не уверен, что это как-то связано с ее успехом, – улыбчиво перебил ведущую Марк, попутно прихлебывая элитный зеленый чай из кружки, заранее приготовленной для него на «звездном» приставном столике. Марго эта реплика застала будто бы врасплох. Как, она в самом деле слышит такое от своего гостя? И кому это хватает наглости ей дерзить?

Тут Марк ей возьми и подмигни. Подмигивание у него выходило мастерски. Здесь главное совершенно не задействовать мимические мышцы: ни лоб, ни брови, ни губы. Все должно быть четко рассчитано: мигнешь слишком медленно, и это будет выглядеть глупо; чересчур быстро, и это будет смотреться как нервный тик. (Марк был также отменным свистуном: мог запросто останавливать свистом такси хоть через улицу). Камера № 2 ухватила подмигивание Марка во всей его красе, а камера № 1 зафиксировала на лице Марго что-то вроде нервозного румянца.

– Я полагаю, вы шутите, – сказала она.

– О да, Марго, – нагловато согласился он. – Разумеется, я шучу. Вы, можно сказать, создали меня как писателя.

– Вот как? А мне кажется, Марк, вы создали себя сами. Разве нет?

– Создал, создаю и буду создавать. Но кто бы нам поверил, сделай мы вид, что все это происходит исключительно благодаря мне? – Он опустил кружку и мягким жестом обвел софиты и камеры.

– Однако именно вы сказали в своей книге: «Я визуализировал будущее, был верен себе и стремился».

Сделав паузу, она поглядела на Марка чуточку усмешливо. А он приподнял руки ладонями кверху и, потупив взор, возвел брови: жест человека, искренне сомневающегося в искренности только что прозвучавшего.

Марго взяла обеими руками его скромный пэйпербек.

– Вот оно, ваше творение, – сказала она, глядя на аннотацию. – А то, чего вы хотели, струилось из вас, по вашим же словам, «как вода с горного склона, как информация из поисковой системы». Думаю, что многие, многие люди сочли эти слова вдохновляющими. А сами вы так не считаете?

– Очевидно, да.

Марк чуть подался вперед, уперся локтями в колени и свел пальцы домиком. Сделал вдох, чтобы заговорить, и вдруг задержал дыхание, отчего возникла пауза для телеформата неимоверно долгая, прямо-таки недельной длины.

– Я благодарен всем этим людям уже просто за то, что они прислушались ко мне. Ведь это такая честь быть услышанным. Вам это известно, Марго. – Еще одна пауза, и что-то вроде легкой тени набежало на его лицо. – А сейчас мне следовало бы посмотреть всем в глаза и сказать, что мой успех, успех этой книги, вряд ли собственно мой. Ведь я все время полон сомнений, неизбывных, и чувствую себя неуютно, когда меня выдают за человека, у которого на все есть ответы.

– Вот как? Марк Деверо все время полон сомнений?

– Да еще каких. – Марк как бы встряхнулся, выходя из задумчивости.

– И о чем же?

– О, они разные, эти сомнения. Ну скажем, об общей форме кривой, о справедливости судей, о принципах того, как мы можем сделать себя лучше.

– Но вы-то лично себя уже улучшили. Во всяком случае, говорите так в своей книге. Вы пишете, что были, э-э… – Марго взялась листать страницы.

– Страдающим, всех в чем-то винящим нытиком-нулем, – пришел ей на выручку Марк.

– Да-да. Очень, надо сказать, резко, беспощадно резко. А потом вы открыли источник ваших «умнозаключений», – подсказала в свою очередь она. – Взялись работать над собой и стали лучше.

– Именно стал лучше. Но я ли работал над этим? Кто может это утверждать? И вообще, открывал ли я что-либо? Конечно, у меня было, так сказать, право голоса. И мой голос срезонировал. И опять же, Марго, я так признателен всем и каждому, кто прочел или внял хоть единому моему слову… Нужно всего лишь уяснить…

– Впечатление такое, что вы отступаетесь от слов, сказанных в вашей же книге: в частности, насчет того, что сила изменить себя зиждется во всех нас.

Марго, приподняв подбородок, взглянула с внезапной пристальностью.

Марк снова сделал один из своих вдохов-пауз, после чего подался к телеведущей так, что одно бедро у него приподнялось над подушкой кресла, а правая рука коснулась локтем стоящего между ними столика. Затем он четко, с медленной назидательностью постучал по столешнице указательным пальцем – тук, тук, тук.

– Я. Не. Отступаюсь, – мерно произнес он, свои слова соразмеряя с каждым «туком». – Ни от чего.

То был самый неожиданный и странный жест, когда-либо имевший место на телешоу «Margo!» (до этого произошел только инцидент, когда один кулинар подпалил себе рукав, а затем сбил пламя утиной грудкой).

Руку Марк убрал, корпусом уйдя обратно в кресло.

– Послушайте, Марго. Мы все время, постоянно меняемся. Здесь нет и быть не может никакой статики, а уж тем более застоя. И именно в этом состоит самая прекрасная для нас новость. Знаете, в чем ее смысл? В том, что мы всегда можем стать лучше.

– А успешней?

– Ммм… да. И успешней. – Марк слегка растерялся. Но теперь у него в руках была нить. – Когда я писал то, что написал, я делал это отстраненно, словно другой человек. Делал это верой. Вам не памятно ощущение, Марго, когда, просыпаясь по утрам, вы мысленно себя спрашивали: а на верном ли я пути?

Марго непроизвольно кивнула.

– Ну вот, – продолжил Марк, – теперь подтверждение своим догадкам я наблюдаю повсеместно. Вы знаете: все эти деньги, люди, что постоянно интересуются, о чем я думаю, к чему стремлюсь. И вот нынче я с новой силой убеждаюсь, что именно жизнь в сомнении придавала моим мыслям силу. Необходимость делать ставку на каждый прожитый день.

– Знаете что, Марк? – с улыбкой переспросила Марго. – А ведь я помню те свои дни. Как-то раз для того, чтобы оплатить месячную ренту, мне пришлось продать пианино.

– Ваше фортепьяно? Ай-яй-яй, как можно. Расскажите-ка мне об этом инструменте.

– Это было ничейное старое пианино, проведшее до этого сорок лет в церковном подвале. Спереди у него была такая красивая резьба в виде цветов, а дека, увы, настолько покороблена, что не поддавалась настройке. Но я его любила. – Марго улыбнулась с задумчивой нежностью, что делало ее прелестной.

– Я где-то читал, что теперь у вас в доме роялей и фортепиано целая дюжина. Это так?

– О, Марк. Я просто люблю музыку.

– Но наверное, чего бы вы только не отдали за то, чтобы получить назад то ваше первое пианино. Я прав? Так вот, примите как данность: оно к вам теперь уже никогда не вернется. Мы все с невыразимой ностальгией вспоминаем наши тортики со свечками.

– Да, – согласилась она. – Заодно с теми, кто сидел с нами за праздничным столом.

– Безусловно. Ведь мы бесконечно рождаемся заново.

– Какие прекрасные слова.

– Спасибо, – грациозно склонил голову Марк. – Да, мы беспрестанно рождаемся из раза в раз. И я полагаю, так будет всегда. Моя методика, нацеленная на персональный успех, требует, чтобы мы себя визуализировали. В книге использован термин еще более четкий: футуризировали, то есть представляли себя в будущем в таком виде, в каком бы желали. Но закрыть дверь в свое прошлое мы тоже не можем, поскольку должны сохранять целостность. Признаюсь вам, Марго: мне сейчас изрядно не по себе. Объясню: как раз перед тем, как выйти сюда к вам, я медитировал, пытаясь настроиться на футуризацию. Но на это наслаивались еще и мысли о моем отце. Как раз сегодня исполняется десять лет со дня его смерти.

– Ах, какая жалость! – всплеснула руками Марго.

Даты смерти своего отца Марк не знал, но ему в этот момент показалось абсолютно правдоподобным, что юбилей отцовой кончины приходится именно на сегодня. И хотя об отце он не вспоминал уже как минимум месяц, но заслышав сейчас от Марго слова сочувствия, ощутил в них толику искренности и моментально почувствовал у себя в горле растущий комок.

– Так что, видимо, параллельно я прохожу еще и через это переживание. И оно осложняет мои практические действия. Та самая практика, которую я пытаюсь преподать остальным… По-видимому, я и сам не могу похвастаться, что всегда имею к ней доступ.

Комок в горле понемногу рассасывался. Но Марго, чувствуется, ухватилась за его слова. Десяти миллионам зрителей явно хотелось, чтобы он всплакнул.

И с этой целью Марк представил в уме свою собачонку из детско-юношеских лет – двортерьера по кличке Монополька, с которой они целыми днями шарашились по пустырю с грудами битого стекла, который выходил к хилому леску за бензоколонкой. Как-то на ночь глядя Монополька срыгнула жеваниной из травы и куриных косточек прямо своему хозяину на новое покрывало – да не простое, а с героями «Звездных Войн». Марк тогда рассвирепел, выкинул свою питомицу из дома и лег спать без нее. И надо же было случиться, что именно в ту ночь два раскормленных на отбросах енота набросились и вспороли ей мягонькое брюшко, распотрошив его своими вонючими зубьями и серповидными когтями. Не исключено, что Марк то нападение даже слышал: тявканье и скулеж Монопольки бороздили его сны и ненадолго разбудили. Но за своей собачкой он не вышел, поскольку был мал и боялся окружающей ночи: зловещего света фонарей, мятых мусорных баков с потеками гнили, прохладной сыроватой земли и теплого гудронного запаха улиц. Может, ему просто почудилось, что он слышал гибель своей Монопольки; теперь уж картину не восстановить. Про тот случай он никому не рассказывал. Но с той поры так и не простил тем гадам из «Звездных Войн» – особенно Люку Скайуокеру, за чей обгаженный ханжеский облик поплатился жизнью его маленький друг, а сам Марк запятнал себя невольным предательством.

Марк закрыл глаза и, помедлив, качнул головой.

– Даже и не знаю, Марго, к месту ли я сейчас смотрюсь со всеми этими словесами об успехе и душевном спокойствии.

Отбеленными зубами он на манер Клинтона прикусил нижнюю губу, воссоздавая в памяти образ своей Монопольки – как она преданно сидела рядом с ним на кухне, а он из обломков соснового сайдинга, найденных под домом, вытачивал себе полозья салазок. Как она утрами просыпалась рядом с ним и потягивалась, при этом словно потирая себе глаза кончиками светло-желтых лапок. Волна неподдельного горя прошла через грудь, сотрясая жалостью; вновь образовавшийся комок стиснул горло, заставив дрогнуть челюсти и подбородок – дрожь, которую безошибочно ухватила камера. Слезы зажгли глаза, и когда Марк снова заговорил, голос его был густ и прерывист от соленой влаги.

– Извините. Видно, к передаче я подготовился не так, как надо.

Студийная аудитория тихо замлела. По всей Америке женщины наблюдали, как сильный мужчина на экране пускает слезы о чем-то абстрактном.

– О чем вы говорите, Марк, – истово выдохнула Марго. – Вы и так делаете нам честь. Это, видимо, и есть та Беспримесная Честность, которая, по вашим словам, нужна для того, чтобы прийти к осознанию наших умнозаключений.

– Да, судя по всему, это так, – сказал он. – И знаете, Марго, я… мне просто нужно… нет, нам нужно… присовокупить это знание к нашей совместной работе. Эти… это сомнение, этот страх, эта смятенность – ведь все это тоже откровение ума, вывод из умнозаключений. Все это мы складываем воедино, и наш Покров Знания становится настолько же прочнее.

– Покров Знания! О, как мне нравится эта формулировка, Марк! Лично свой покров я пытаюсь все время уплотнять.

– И делать это нужно при всякой возможности. Со всей возможной частотой.

– А что с ним намерены делать вы?

– С чем? – шмыгнув носом, переспросил Марк.

– С этим умнозаключением, которое так же беспрестанно отбрасывает нас назад? Если даже вы подвержены эманациям вашего мертвого отца; человека, который – уж не обессудьте, что невольно упоминаю, – оставил вас с вашей матерью, когда вы были совсем еще юны…

– О боже, да как же я могу вас осуждать за то, что со мной было! – великодушно извинил ее Марк, который и сам, чего греха таить, не чурался лишний раз (по настоянию редакторов) упомянуть о своем происхождении чуть ли не из низов. При всяком удобном случае он вворачивал что-нибудь насчет красноватой пыльности своей родной южной Луизианы; подчеркивал мизерность оплаты труда своей матери, где бы та ни работала; преувеличивал число их переездов с места на место; госдотацию на свою учебу именовал не иначе, как «пособием». При этом он умышленно замалчивал те ежегодные две недели, которые они с матерью проводили в отпуске, разъезжая по стране на автомобиле, и что при матери непременно был перечень тех культурных и природных объектов, которые, по ее мнению, сыну надлежало посетить. Помалкивал и о спортивных лагерях, и о недешевых зубных брекетах.

– Мне, по всей видимости, еще лишь предстоит научиться чтить в себе ту часть, которая по-прежнему является страдающей и винящей – да, именно винящей. Я должен прислушаться к этой своей части. Сказать ей: «Я верю тебе, страдающий, я слышу тебя. Но ты более не можешь меня удерживать». – При этой мысли Марк как будто прояснел лицом: – Ведь в каждом из нас живет что-то свое, присущее сугубо нам, разве не так? И если вы собираетесь изъявить изнанку наружу, вам необходимо явить ее целиком; вам нужна вся информация в совокупности. А когда вы освободитесь от секретов, вы окажетесь свободны и от стыда и к тому же обретете уверенность, что все, чем вы обладаете, – оно ваше, и его у вас не отнять; уверенность, что вы заслуживаете тот успех, который заложен внутри вас, внутри нас всех.

– Но как, каким образом должны мы это делать? – Марго доверительно подалась к нему. – Вот я утром, проснувшись, беру в руки газету, и у меня голова идет кругом. Проблемы с экологией. Глобальное потепление. Бедность и нищета. – Вся студийная аудитория поспешила отреагировать ошеломленным выражением лиц. – Подумайте об изнуренной непосильным трудом матери или отце, о художнике или артисте, обуреваемом неутоленной жаждой быть более полезным, осуществленным, презентным. Как им быть, что делать? Вот вы, например, проделали путь от нищеты до Гарварда. Были фактически, извините, кем? Это ведь вы ради заработка пробавлялись составлением опросников, вкалывали разнорабочим на стройке, курили марихуану?

– И это в том числе.

– Вот. А теперь вы востребованы, где бы вы ни появились. Вы мотивируете людей. Заставляете отдельных людей, семьи и целые корпорации работать лучше, с большей отдачей. Я слышала, вы занимаетесь персональным натаскиванием кое-кого из топ-звезд Голливуда. Надо признать, что и внешне вы смотритесь великолепно… А, друзья? Что скажете? – Марго оглянулась на приглашенных в студию. Там дружно возопили и засвистали: Марк действительно выглядел отменно. – И как я понимаю… пусть это слышат все, в том числе и вы, Марк, поскольку это вы упомянули тему денег – бо́льшую часть прибылей от продажи вашей книги вы вложили в одноименный фонд изнанки, явленной наружу. Это так?

А, ну да. «Фонд изнанки, явленной наружу». Но чтобы бо́льшую часть? Гм, здесь все не так просто. Финансисты ему это объясняли. Это как бы обширная лесополоса, призванная защищать его денежную делянку от налоговых суховеев.

– Гм, да, Марго, конечно. То есть я в самом деле пытаюсь что-то здесь преподать. Хотя понятно, – большой и указательный пальцы Марка филигранным движением отерли краешки глаз и спустились к переносице, – что мне самому еще учиться и учиться.

– Что же касается фонда, – продолжил Марк, – то «Фонд изнанки, явленной наружу» призван помочь молодым людям стать информированными цифровыми гражданами. Здесь заложены колоссальные возможности для личностного развития, предусмотрены и обширнейшие каналы расширения связей. Ребята всех возрастов, это шанс для вас, тем более что снабжение мы берем на себя. На любой вкус и спрос. В том числе и, внимание, новые гаджеты от «Синеко». Кстати, – Марк победоносным копьем поднял указательный палец, – я, кажется, прихватил один с собой.

Марк принялся рыться по карманам своего шитого на заказ вельветового костюма, попутно разъясняя:

– Безусловно, это не просто телефон, а нечто гораздо большее. Думаю, он и компьютер за пояс заткнет. Черт, да где же он?

Из одного кармана он вынул связку ключей и брякнул ее о столешницу, как обыкновенный офисный обормот. Затем бумажник «велкро», на который он воззрился так, словно видел его впервые (Марго достался недоуменный взгляд – дескать, «Нет, ты представляешь, сколько этой хрени оседает у меня по карманам?»). Затем последовали: два потрепанных блокнота («Два всегда при мне. Кто знает, может, там зреют будущие перлы»); ручки («Опять ручки – да сколько же их, черт возьми? И за что мне эта мука, их таскать?»); носовой платок («Ага, платок. Значит, манеры еще не забыты» – Марго на это смешливо развела руками); пакетик с сухариками («О, гляньте-ка, и это завалялось»); наконец крохотная керамическая трубочка («Кому как, а для меня, черт возьми, талисман»). Трубочку он загреб левой рукой и сунул, привстав, в потайной карман. Правую же картинным жестом запустил во внутренний нагрудный карман.

– Ага! – торжественно объявил Марк. – Вот он!

И явил наружу «Ноуд» – последний гаджет «Синеко»: безупречный размер, безупречный вес. Ни швов тебе, ни заклепок, ни съемных крышек, все наглухо запаяно изготовителем. Батарейка на 72 часа непрерывной работы.

– Просто отпад. А по стоимости просто подарок. Ну, почти. В смысле относительно. В использовании легче легкого. Эти свои блокноты я, возможно, скоро вообще повыбрасываю. Марго, а Марго! Мне кажется, ребятня вокруг меня будет кружить стаями: дай хоть подержать! Еще бы: у молодежи онлайн своя богатая жизнь, насыщенная и красочная, связь друг с другом и со сверстниками по всему миру. А музыки, поэзии – жуй не хочу! Класс, просто класс.

Вот вам и тандем, о котором говорилось со Строу. Отпедалим старику его долю; сейчас небось сидит руки потирает.

– Звучит и в самом деле роскошно. Правда роскошно, друзья? – обратилась она к аудитории.

Та послушно взорвалась улюлюканьем и возгласами: еще бы не роскошно.

– Что ж, по всему видно, что работу вы делаете колоссальную, – подытожила Марго. – Но как, каким образом? Поделитесь со мной, с нами. Скажите хоть что-то одно, с чего нам начать, чтобы стать более целеустремленными, сориентированными на решение.

– Одно?

– Хотя бы одно.

По телу – легкому, невесомому – пьянящим теплом разливалось блаженство. Перед этими камерами, софитами он чувствовал себя как дома. Одно, значит? Прежде чем сказать, он понял, что это будет названием его следующей книги – такой, что поднимет его над всей этой телеболтовней на недосягаемую высоту. Он глянул Марго глаза в глаза, собираясь раскрыть рот. И снова сделал паузу.

Рядом с кем-нибудь из операторов сейчас, должно быть, истомленно закатывала глаза Грэй Скерт.

– Завтра попробуйте снова, – изрек Марк.

«Дрожащие сосны»

– Ле-о Крэйн, – озвучил доктор имя, написанное меж крылышек бежевой папки, которую он держал в руках как ресторанное меню. Прочел просто как три слога, в которые Лео весь как есть, видимо, и умещался. Кабинет был тесный. Лео сидел на очередном образчике канцелярской мебели, подчеркивающем твою убогость – в данном случае это было низковатое, узкоспинное кресло с тугой обивкой, лишний раз намекающее, что ты неудачник.

– Итак: как дела? – спросил доктор, наконец удостоив его взгляда.

«Как мои дела?» – с внутренней усмешкой подумал Лео, все еще чувствуя в голове тупое нытье. Как ответить? Может, безопаснее сказать то, что и положено человеку при поступлении в реабилитацию: подавлен, взвинчен, удручен? Во всяком случае, так ощущал себя он. Лео приподнял голову и вобрал в себя взглядом кабинет: большое окно с куском плоской зеленой лужайки; массивный монитор на столе; телефон с гирляндой самоклеящихся листочков; карандашница с надписью «Карандаши». А вон там, на угловом столике, коробка салфеток – уж не с логотипом ли «Виагры»? Мать честная, и вправду: именно коробка салфеток, и именно с логотипом «Виагры». И все это – буквы клейма «неудачник» у тебя на лбу. Ты бился, и ты проиграл. Вот он, ваш Лео, на обочине жизни, великовозрастный дитятя – неудачник на неудобном кресле.

– Кит сказал, вы сегодня не хотели участвовать в группе, – подсказал тему доктор. – Отчего? Что скажете?

Врачебный персонал здесь все как один с пациентами общался эдаким фальшиво-удивленным тоном. Ну а Лео с того момента, как попал в реабилитацию – сутки с небольшим назад, – молчал как рыба об лед. Сейчас на вопрос доктора он лишь пожал плечами. Как, с какой поры начинать отмотку во времени, чтобы дать ответ на этот вопрос? Впервые за несколько недель он был трезв, но темный омут запоя сменила тоскливая растерянность того, кому – а еще непонятнее, в чем именно – здесь доверять. Так что не лучше ли держать рот на замке. На большинство вопросов ответить было невозможно – ответов попросту не было, или же отвечать пришлось бы долго и разветвленно.

К тому же что-то в оболочке ума внушало: «То, что ты превратил свою жизнь в бардак, еще не значит, что идеи кого-то другого чем-то ценнее».

Пожалуй, что да. Особенно того, у кого на карандашнице написано «Карандаши». Этот парень что, в самом деле доктор? Лео оглядел стены кабинетика: есть ли на них диплом? Гляди-ка, есть. Клинический психолог; учреждения, о котором Лео слыхом не слыхивал. А вот и еще одна пощечина на самом виду: «Изнанка, явленная наружу». Более чем веский довод в пользу того, что этот так называемый доктор тупо непригоден и для пустяковых-то советов, не говоря уж о важных.

Давным-давно, еще в колледже и некоторое время после него, Лео был ближайшим другом автора этой дебильной книжки. Но когда удача ни с того ни с сего улыбнулась Марку, тот своего друга возьми и брось, а на звонки Лео стал отвечать какой-то деревянный ассистент. Дикий успех «Изнанки» Лео глубоко занимал, а отчасти даже тревожил. Неужто для того, чтобы у тебя в этом мире все получилось, надо суметь единственно вот так выпендриться, метнув говно с сияющей улыбкой? И вот еще что: тот Марк, который помнился Лео, написать такую книжку просто обкакался бы. Да и не книжка, а скорее брошюра – сотня страниц с широкими полями. Вероятно, он на ней несказанно обогатился, что тоже не на шутку раздражало.

Лео обрел голос.

– Вы фанат Деверо? – спросил он доктора, подбородком указав на книжную полку.

– Да, я считаю, что в этой книжице содержится весьма многое. А что, вы знакомы с этой работой?

– Не то слово, – ответил Лео (четвертое слово, произнесенное им со времени прибытия).

Он наблюдал за тем, как доктор пытается, так сказать, вставить ногу в приоткрывшуюся дверь; указательный палец вновь сновал по строчкам внутри папки. Что там внутри, догадаться было несложно: мрачное резюме его, Лео, последних нескольких месяцев в изложении сестер (и кто там еще заранее порадел, чтобы он очутился здесь). Вчера, открыв дверь на стук и завидев на пороге трех своих сестер, он сразу обо всем смекнул. Ни одна из них в этом штате не жила. И хотя дни недели последнее время значили для Лео немногое (с таким же успехом можно было дивиться смене цифр на циферблате), десять утра в четверг было все же не самым удобным временем для визитов, даже в Портленде.

Двое из его сестер занимались присмотром за фамильным состоянием, которое нажил их дед, король настольных игр Лайонел Крэйн. В свое время фирма именовалась «Крэйн и Херрон», пока в 1975 году Лайонел Крэйн и Нэт Херрон не рассорились друг с другом по вздорному, казалось бы, поводу: счету в гольфе. На беду ни тот ни другой не имели привычки уступать, а потому их размолвка (на предмет того, чем считать оставленную трактором колею у 12-й лунки Милбрукского гольф-клуба – официальным игровым препятствием или просто досадной помехой) набирала силу и пускала свои ядовитые корни, пока оба уже и словом не могли перемолвиться иначе чем через адвоката.

Какое-то время – недолго – эта история была у всех на устах: дорогущий распил компании, некогда создавшей классическую «Игру союзов», в которой игроки блокируются друг с другом с целью вытеснить из игры соперников. Особенно отчаянно бывшие компаньоны дрались за права на логотип фирмы: журавля и цаплю[21], интимно переплетенных на голубом поле. Отпочковавшаяся в итоге «КрэйнКо» (теперь с символом в виде подмигивающего журавля в цилиндре – эмблема, понятно, уже не столь выигрышная) через десять лет акционировалась и ныне успешно цвела в виде молодежного и семейного бренда.

Самая старшая из детей Крэйна, Розмари, была председателем правления. Казусов на лестнице успеха с ней не случалось никогда. Ну а Лео она подчас казалась скорее грозной теткой, чем старшей сестрой.

Хэзер, младшая в семействе, попала в компанию сразу по окончании колледжа. Именно она обговорила и провела покупку небольшой фирмы компьютерных игр, пересадившей на платформу «КрэйнКо» такие неожиданные хиты, как «Кукареку!» и «Поймай зайчонка». Специалисты в отрасли, похоже, считали ее некой навороченной кудесницей по играм, которой стоит лишь взглянуть на некий набор случайных предметов, как она тут же вплетает их в игровую канву. Право, забавно, поскольку в играх и пазлах с их абстрагированием Хэзер была полная бездарь во все времена. В детстве, когда «журавлята» резались в игры, старшие сестры, как правило, не оставляли от младшей камня на камне. Впрочем, иногда ей удавалось и выигрывать, преимущественно в «Угадайку» и «Морской бой» – у нее хорошо обстояло с вариативностью. Могла она потягаться и в персонажных играх типа «Шедевр» или «Ключ», а также в придуманной сестрами «Спаси малютку» (главным персонажем там был младенчик Лео в жалкой люльке, постоянно попадающий в опасные ситуации – часто критические типа в чреве холодильника, на краю балкона или в стиральной машине, откуда его надо было вызволить каким-нибудь хитроумным способом).

Впрочем, из всех троих Лео больше всего любил Дэйзи, среднюю. Ребенком она была серьезным и искренним, но терпеть не могла лажи и хрени, о чем могла сказать бойко и прямо в лоб. Однажды она не то сгубила, не то спасла семейное видео свадьбы, на сюсюкающие вопросы дяденьки-съемщика за кадром отвечая примерно так:

«Он ей: Ну а ты что думаешь об этой шикарной свадьбе, а, Дэйз?»

Она ему: «Этот вот свадебный торт, по-моему, полный отстой. Тот старый козел в рясе бубнил целый час, мне аж в тубзик захотелось. А тетя, на которой дядя Фред женится, вредина».

Могла она и лгать, бессовестно. А еще одной ее «фишкой» было периодическое вбрасывание теоретических сценариев смерти типа:

«Пап, а пап, а вот если б ты, допустим, навернулся с серфа и хряпнулся головой, но затем еще утонул и после этого тебя бы проглотила рыба, но только ты с самого начала был бы уже мертвый – что тогда?»

На свой манер и на своем третьем десятке Дэйзи проявила примерно те же пагубные наклонности, с которыми не на шутку сцепился сам Лео, но благополучно соскочила со скользкой дорожки задолго до того места, куда нынче прикатился ее брат. Быть может, ей помогли какие-то более эффективные методы завязки: все-таки она была ассистент врача и мать двоих детей. Проживала Дэйзи в Остине и в целом, похоже, уяснила для себя, как стать обстоятельным и надежным человеком. При этом она всегда была для Лео если не парой, то отдушиной в его слабостях. И ей одной он поглядел в глаза, когда увидел у себя на пороге стайку журавушек-Крэйнов. По всей видимости, вахты у них были распределены, уход за дитем обговорен, авиабилеты куплены, машины зафрахтованы.

«Опа, – мутновато подумал он. – Кажется, они здесь с серьезными намерениями».

Разумеется, скатился он не сразу. За месяцы, предшествующие их появлению, от сестер была уйма звонков, в ходе которых ему приходилось уклоняться от их навязчивой заботы, сглаживать обеспокоенность его все более странными сообщениями в блогах, обещать показаться на назначенные ими встречи с разными докторами и целителями. Но на те встречи он не являлся, от сестринских звонков стал увиливать; меж тем тяга к бухлу все крепчала, а отходняк становился все жестче. Впрочем, в то утро обрывков соображения ему хватило, чтоб сделать попытку если не дать отпор, то хотя бы уклониться.

– Никак группа захвата пожаловала? – глумливо спросил он. При этом кружка у него слегка встряхнулась, а зря: в ней холодно звякнули кубики льда, и тогда Дэйзи, стоявшая к Лео ближе всех, подалась к кружке и нюхнула.

– Уф. Джин, что ли? – спросила она. – Лео, это же отстой.


– С вами такое раньше уже случалось? – пытал доктор. – Такие вот взлеты, падения?

– За взлеты ручаться не могу, а падения действительно бывали, – вымолвил наконец Лео. Бывали, из раза в раз. Но чтобы так низко, даже и не помнится.

– Вам, я вижу, непросто удерживаться на работе, – высказал наблюдение доктор.

– Ничего, как-то проносит.

– Вы что, настолько богаты?

– Нет. Просто есть дополнительный доход.

Доктор внимательно изучал страницу.

– Ваша семья производит игрушки?

Ассоциация с «КрэйнКо» заставляла кое-кого думать, что Лео рос как тот баловень-сынок в сериале «Серебряные ложки» – катался на игрушечном поезде по папиному особняку. На деле же это означало, что он ежемесячно получает по тысяче восемьсот нетрудовых плюс прибавки от любящих сестер с более глубокими карманами. Доктор, как ни старался, не сумел сдержать злорадной улыбки: людям, чего тут скрывать, нравится видеть перед собой опущенных детишек богатеев.

– Не игрушки – игры, – поправил Лео. – Это акционерная компания.

– То есть работать вам нет необходимости.

Лео сжал подлокотники своего дурацкого кресла:

– Вы правы. Я ленив и избалован.

– Я не об этом, – заартачился доктор. – А вот если б вы меня действительно слышали, то нам бы имело смысл серьезно пообщаться.

– Смысла не вижу.

– Вот как? Значит, вы считаете, что ваша жизнь безмятежна и легка? – взялся грузить доктор. – И вы от природы ленивы?

«Живется мне и вправду ненапряжно, – подумал Лео. – До одури».

Но только на одном уровне. Видимо, это тот уровень, на котором легкость имеет наибольшую осмысленность, максимальную ценность. Но чтобы ленив? Нет, ленивым он бы себя не назвал. Истинные лентяи хотя бы извлекают из своей праздности ту выгоду, что им не приходится напрягаться. Но праздность – ощущение, которого он в своей жизни на дух не чувствовал: от рассвета до смыкания вежд постоянный гнет каких-то хлопот, тревог – больших и малых, внутренних и внешних. Так что нет, ленивцем он бы себя не назвал. Его проблема в неспособности прочертить линию от своего теперешнего состояния к будущей цели.

Для Лео единственно заметным фактом насчет будущности было то, что она никогда не оказывалась такой, какой виделась изначально. Ожидаемое и фактическое будущее так рознились между собой, что оставалось лишь дивиться, насколько Лео нынешний отличается от себя двух-, пяти- или восьмилетней давности – кардинально, неузнаваемо другой человек. Из этого напрашивался печальный вывод, что одну и ту же информацию ему приходилось усваивать раз за разом, повторно проводить одни и те же эксперименты, лишь закладывая в них другие переменные.

Пока ему так и не удавалось применить свой кладезь информационных нюансов на том или ином профессиональном или художественном поприще. Все пятнадцать минувших лет жизнь его состояла в том, чтобы элементарно держаться на плаву, в то время как синусоида в мозгу все наращивала свои амплитуды. Кстати сказать, еще с юного возраста он подспудно креп во мнении, что свойственная ему унылость – черта, по своей сути, женская, а мужчина должен сознавать ее в себе лишь в той степени, насколько ему удалось или удастся ее в себе преодолеть.

Его мироощущению было присуще некое безотчетное стремление вверх, привносимое не то любовью, не то ветром или протеинами. А может, это была биохимия организма, реакция на патентованные препараты, кислотность воды из-под крана, жужжание ламп дневного света или что-нибудь более серьезное. В такие минуты он шел на риск и позволял себе сиять и быть развязным.

Самым худшим решением была покупка книжного магазина. Лео тогда было двадцать шесть, и этим своим поступком он с безрассудством ребенка, разбивающего керамическую копилку, истратил свою долю наследства (а затем еще нахапал под завязку долгов, пока не израсходовал свой банковский лимит). Ох и хрень из всего этого вышла. Лео-то думал, что книжный магазин приведет к созданию журнала, где он сам займет должность главного редактора. Писатели и журналисты будут ломиться туда гурьбой. Со всеми он будет водить знакомства, всюду будет вхож. Жить Лео перебрался в комнату над магазином, где провел долгую холодную зиму, свое жилье отапливая лишь капризной дровяной печуркой. Между тем магазин существовал лишь заботами добросердечных старожилов из местных, которым люб был его прежний владелец с его причудливо-экстравагантным кругозором знаний. Иногда сюда от нечего делать забредали преходящие знаменитости в тысячедолларовых джинсах; сонно шарились студенты, рассчитывая купить задарма «Сиддхартху»; появлялись и исчезали замкнутые чинные гуманитарии из колледжей. Но их, даже вместе взятых, все равно не хватало.

По истечении девяти месяцев, за всю свою карьеру книготорговца собрав сумму в 6700 баксов, не сумев отделить зерна от плевел, Лео продал все свое предприятие дельцу из Флориды, который приехал на «Рейнджровере» и расплатился чеком. Здание у Лео перекупила Розмари и с убытком для себя быстро продала. После провала с книгами Лео ненадолго пристроился в «КрэйнКо». Но должного для него места там не было, да и сама эта работа, признаться, ежедневно и ежечасно повергала его в смятение. Так что, несмотря на то что Ферн-Хилл был для него дом родной, Лео с Манхэттена перенесся в Портленд – место, более благоволящее к таким, как он. Чувствовал он себя вполне умиротворенно, не догадываясь, что уютный зефир струил эфир не иначе как из туннеля, в котором близился поезд.

В Портленде Лео чем только не занимался: развозил по магазинам вино, водил такси; был посредственным официантом, барменом под мухой. Периоды надежды и отваги вырисовывались все реже. Меж тем третий десяток сменился четвертым, а окружающий пейзаж все больше напоминал болотистую низину душевной хмари с пригорками волнения. Лео взялся работать над собой: осваивал утренние пробежки, ограничил пивной рацион, в йогурт стал добавлять семена. Подруга затащила его на занятия йогой; сам он занялся практикой позитивизма. Но все это были окопные войны. Коврик для занятий йогой он потерял, пришлось покупать другой. Затем потерял и этот (значит, не судьба). Кое-кто из знакомых, повергая душу Лео в смятение, разглагольствовал об удовольствиях пития. Эти же люди поэтично, с каким-то даже упоением ведали о своих бодунах, что свидетельствовало об их склонностях к загулам. У самого Лео похмелье длилось днями, наполненными тягостным, беспросветным самокопанием. Он наведывался к психиатрам и целителям; принимал велбутрин, клонопин, эффексор, паксил, ксанакс, золофт и лексапро[22]. А еще посещал медитации и системные расстановки – это не говоря о воздержании от спиртного. Переходил на растительную пищу, заводил на балконе садик. Превозмогал месяцы чистого, неоскверненного житья, после чего снова срывался в запои и хмарь, как канатоходец на страховочную сетку.


– Расскажите мне о людях, которые, по вашим словам, за вами следили, – сказал доктор.

Ах, вот оно что.

– Вы имеете в виду… паранойю, я правильно вас понял?

– Если я назову это паранойей, вы подумаете, что я вам не верю.

– Можно подумать, вы и так верите.

– Вы еще ничего не сказали, чтобы я мог сделать выводы в пользу того или другого.

В общем-то, справедливо. Хотя Лео теперь и сам не был уверен в достоверности тех вспыхнувших созвездиями смыслов. Припоминая сейчас свои умственные построения, он видел всю их невероятность. Но их и в самом деле нельзя было отнести ни к той ни к другой области – точно так, как подчас неправдоподобными кажутся красота и истина. Острее всего ощущалась печаль от факта, что он уже не чувствовал себя уверенным. У него не было желания убеждать кого-либо (и уж точно этого доктора), что, например, бывший муж его бывшей подруги работал на какую-то там правительственную структуру, задачей которой было составление досье на отбившихся от рук членов интеллектуальной элиты.

– Вы говорили своим друзьям, что за вами следят, – напомнил доктор. – На чем основывались эти ваши подозрения?

– Ну, скажем так: какое-то время за мной и вправду следили.

На лице доктора прорезалось глухое раздражение. Лицо доктора. Докторское лицо. Всего лишь маска из кожи с двумя черными дырьями для зрения и мокрая впадина для еды и речи. Лео отвел глаза – не из отвращения, а просто в силу внезапной догадки, что сидящий перед ним человек, может, вовсе и не доктор.

Если на то пошло, за Лео ведь и в самом деле следили. Он знал это исподволь; способом, самому ему непостижимым, – скажем, откуда он мог догадываться, работает ли в самом деле экс-муж его экс-подруги на правительство? Сейчас, впрочем, напрашивался вывод, что тот субъект вполне мог быть просто ревнивым подонком, только и всего. Да и подруга-то у Лео была одно название. Не подруга, а Мэрилин – та озабоченная мамашка из «Нового дня». Месяц с небольшим они, так сказать, притирались: под вечер секс, затем ужин в ресторане, после которого у них то и дело завязывались нетрезвые диспуты на тротуарах или в ее большущей, устланной экзотично-пестрыми коврами квартире. Спорили в основном насчет моральности/аморальности ее профессии (рекламного бизнеса), на которой Лео просто-таки вынужден был ставить клеймо «интеллектуальной проституции». Но как-то раз речь зашла и о ее свежеразведенном муже. Мэрилин утверждала, что толком не знает, чем именно он занимается по жизни.

– Представь себе, я не в курсе! – с пьяным гонором выкрикивала она, стоя голышом у холодильника, в недрах которого искала добавку спиртного. – Консультирование! Типа консультирует он: то-сё, пятое-десятое!


Доктор между тем продолжал углубляться в содержимое папки.

– Ну а это что?

«Опа», – обреченно подумал Лео.

У доктора на руках оказались распечатки его блога. Как такое оказалось возможно? Ведь он всё удалил. Лео был не сказать чтобы асом техники (жаль, что приказал долго жить текст-процессор «МакРайт»), но кнопка «Удалить все» была ему вполне знакома. Не наклоняясь вперед, он попытался вглядеться в бумаги, которые сейчас листал доктор. Похоже больше на распечатки с экрана, чем на скачанные файлы. Но от кого они могли ему достаться – от Хэзер? От одного из ассистентов Розмари? Не крутовато ли? Если они хотели отвесить ему этим блогом оплеуху, то не проще ли было это сделать, стоя с ним лицом к лицу?

Блог, в финансовом плане хотя и не столь губительный, был не чета даже книжному магазину.

После того как его выкинули из «Нового дня», Лео больше всего тосковал по своим детишкам. То, что больше не надо было являться как штык к 7.45, это ладно. Даже хорошо. Но не видеть, в чем сегодня явятся Виола или Гас (оборванное платьишко в духе Диснея; взрослая купальная шапочка с лавсановым балахоном) – это уже, знаете, ни в какие ворота не лезет. Но что еще хуже – это не чувствовать каждой своей по́рой доверие мелкого народца под названием «дети». Ну а на втором, но почти таком же по значимости плане – это быть издателем, редактором и персоналом ежедневного бюллетеня подготовишек. Так что не прошло и недели со дня увольнения, как Лео начал вести блог, переиздавая свой бюллетень под новым баннером «Делюсь с вами».

Поначалу Лео думал неизбывно появляться у забора «Нового дня» с тем, чтобы продолжать вести свою хронику детских жизней. Он рассуждал так: если не соваться на территорию подготовишки, то Шэрон остановить его не имеет права. Ведь существует, в конце концов, такая вещь, как Первая поправка[23]. Но когда он поделился этими своими замыслами с Луисом, жена которого служила госадвокатом, то Луис ему сказал: «Если ты хотя бы сунешься писать про детишек, тебя вздрючат так, что ты сразу все поймешь. Только будет уже поздно».

Неизвестно почему, но это отложилось.

И вот то, что раньше было одностраничным обзором ясельных событий, трансформировалось в блог, постоянно обновляемый маниакальным в своем упорстве безработным автором. Лео был на взлете из взлетов, и все контакты мира лежали у его ног. Писал он ежедневно, комментируя сотни статей – от солнечных батарей и гидропоники до иероглифов и шаманизма. Но постепенно в блоге начала проглядывать печальная кривая упадничества. И когда творческое воображение стало давать крен в сторону упертости, назидательности и эгоизма, друзья Лео забеспокоились. Одной из первых отреагировала Катарина, та самая госадвокват.

– Кое-что из этого вполне себе ничего, – сказала она. – Но многое, как бы это сказать… неотшлифовано, а местами вообще мрак. – Они стояли на обшарпанном крылечке Лео. Стояло раннее утро. – Ничего, Лео, со всяким бывает. Все проходят через свои полосы, пройдешь и ты. Но нет никакой необходимости тиражировать свою душевную смуту всем напоказ.

– Транспарентность, Катарина, – проявление добродетели, – заметил Лео, расслышавший в основном «вполне себе ничего».

– Типа того, – уклончиво сказала Катарина. – Но со временем кое-что из тобой написанного ты, возможно, начнешь воспринимать иначе. Точнее, не «возможно», а наверняка.

Лео призадумался. Не исключено, что в этих словах был смысл. Но «со временем» наступит лишь со временем. «Это здесь и сейчас означает это, здесь и сейчас». И как легко ступать сквозь мир, когда ты попираешь смятение и смотришь людям прямо в глаза. Кстати, когда ты так поступаешь, это тоже малость их встряхивает.

– А ты не боишься тайного мирового правительства, которое, по твоим словам, отслеживает все, чем мы занимаемся в онлайне?

– Я принимаю меры предосторожности, – туманно заметил Лео.

– Ты, меры предосторожности? – изумилась Катарина. – Да я сама тебе скайп ставила. Или у тебя комп фольгой обернут?

Лео бдительно огляделся, после чего сказал:

– Мое настоящее имя в блоге нигде не фигурирует.

И это была правда: свои посты он всегда подписывал вымышленными именами. А затем на его блог по всяким незначительным поводам начали наведываться друзья. А дальше началось: всегдашний дилер «травки» поставил Лео в игнор – как он объяснил, для его же, Лео, собственной безопасности (как будто поставщики «дури» связаны клятвой Гиппократа!). Вероятно, это и был один из друзей, настучавших его сестрам. Хотя за Лео и в самом деле был догляд: враги есть даже у параноиков.

Саркастическая ремарка Катарины насчет компа в фольговой обертке заставляла понять: фальшивые имена в блоге должной маскировки не дают. Вероятно, Интернет контролируется с той стороны – конечно, да! – и таким образом Лео могут устранить, каким-то образом вычленив из уравнения. Получается, «Делюсь с вами» придется убрать из сети; выкладывать его в инете опасно. Значит, распространять его придется вручную, на бумажном носителе, как доподлинно диссидентскую печать. Так наступил поворотный момент; внезапная смена света, темпа, декораций. И вот уже Лео у себя на чердаке читал разворот первого (и единственного) выпуска «Делюсь с вами» (количество 50 экземпляров, отпечатано на допотопном типографском прессе у одного друга-художника).

Случилось так, что дома за его чтением он глянул в окно и увидел, как надвигается непогода. По небу с малиновыми воспаленными полосами на Вест-Хиллз зловеще наплывали черно-лиловые тучи. Казалось, мраком заливалось всё; душа под его гнетом издала предсмертно-истошный вопль, и откуда-то из глубины к Лео впервые воззвал явно нездешний голос. «Верно, – вязко провещал он. – Убей себя. Пока поджилки не лопнули».

Как ни странно, этот призыв показался вполне обоснованным. До этих пор Лео как-то уживался со своей депрессивностью. Может, внутренне он сам к ней тяготел и вполне мог с ней ладить всю оставшуюся жизнь. Но если он на самом деле двинулся, то путь к самоубийству – всего лишь дело времени, так как он внутренне сам с собой об этом условился. И тогда Лео полез на крышу с крутыми скатами и многими углами, где неуклюже добрался до самой верхотуры и встал там, как флюгер. Да, роза ветров была нацелена в него. Она магнетически довлела, давила и вспучивала тоннами горестных вестей касательно будущего. Лео легонько качнулся вперед, предощущая кувырок и ощущение пустоты под ногами.

Пустота была, но, как видно, недостаточная. Очнулся Лео хоть и с переломами, сотрясением, но живой. У него не вышло даже самоубийство: слабо́. Обделался. А стало быть, убирайся обратно на свой чердак и валяйся там рухлядью. Как же ты гадок, засранец: умереть, и то не хватило духу.

«Хотя что в этом плохого», – внушала другая его часть. Вспомнилась мать, как она ему говорила в детстве: «Ты куда? Из-за стола тебя еще никто не отпускал» (едок из Лео был никудышный). Сейчас он снова слышал ее голос – не тот, навеянный психозом, а просто укоренившийся в памяти (уж неизвестно, откуда он доносился: с небес ли, из космоса или из какой-нибудь ямы с перегноем). «Тебя еще никто не отпускал», – звучали ее слова. Мать была женщина с характером; уж она бы перед теми невзгодами не дрогнула, как бы те ни прессовали.

Но если ему суждено жить, то как ему жить с этим?

Он увидел, что этот его диссидентский листок, и блог, и все дурацкие мелкие начинания были просто отвлечением, совершенно ни с чем не соотносящимся. Как говорится, мимо кассы. Во всем этом пестром шуме логической чащи он дышал мелко и часто, один свой глаз держа на двери.

Как-то раз в газете – настоящей газете – он вычитал об африканцах, что пытались пробраться в Новый Свет, прячась в нишах шасси авиалайнеров. Их замороженные тела выпали с высоты на Куинс; такой была непомерная цена, заплаченная ими за тягу к свободе. Ну а может, некоторые из них все же добились своего? Скажем, отпружинили, как на батуте, от тента «Данкин донатс» и нашли себя потом в новой жизни: стали мусорщиками, косильщиками газонов, разносчиками пиццы и теперь посиживают себе в кепках и шарфиках, пуча глаза из-за прилавков с газетами и жвачкой. Пыхтя и карабкаясь, они упорно лезут, превозмогая встречное вращение земли, в неослабном стремлении отстоять свое право на жизнь. Не то что ты и тебе подобные привилегированные баловни, что плывут по течению, избалованные обилием возможностей; пофигисты-пацифисты, которым ничего не стоит погасить фитилек собственной жизни. Разве не так?


Все следующие недели в голове стояли темень и стук-бряк, как от проволочных вешалок в недрах шкафа. Голову изнутри копытило стадо монстров. Утро было сносным, середина дня невыносимой, а вечер приносил смоченное, смазанное облегчение.

«Травкой» Лео закупался у одного сомнительного типа, приходящего к нему в дом возле шоссе, своими мрачными окнами напоминающий нечищеный аквариум. Переднее окно Лео занавесил простыней. Вначале он перестал брать телефонную трубку, затем подходить к двери. Мир снаружи был полон антагонистов. Лео существовал на привязи к своему кальяну.

Время вторжения сестры рассчитали точно. Неделей раньше он бы еще упирался. Он и сейчас, надо сказать, трепыхался. Попробовал сказать что-то вроде «не вашего ума дело», но сестры такой вариант с ходу отмели. Тогда он прибег к чему-то вроде «может, еще сам выпутаюсь», но это их не убедило. Было ясно, что они не собираются откладывать дело на потом, когда брата придется укладывать уже в стационар.

Розмари упомянула кое-какие знаменитые места на востоке страны, и Лео призадумался. Ему ужас как не хотелось навязчивого догляда врачей. Вероятно, все кончилось бы электродами на лбу и амнезией о прошедших нескольких месяцах, что было нежелательно, несмотря на то что его мысли все это время представляли темный лес с причудливой флорой и фауной. Быть может, в этом все же крылась какая-то информация; не все же здесь было кромешным нонсенсом. Кроме того, и в этом главное гадство: все это было частью его самого.

На тот момент самой великолепной идеей избежать «дурки» Лео показалось согласие на реабилитацию. Джин в кофейной кружке приравнивался для него к празднованию наступившего дня. На самом деле в сравнении с предыдущими месяцами он звучал скорее как пьяный, чем как безумный. На вопрос Хэзер, что за хрень он писал у себя в блоге насчет «теневого правительства, тайной тирании, проникающей в нашу жизнь посредством убеждения, массового заговора с целью контролировать всю информацию в мировом масштабе», Лео попытался ответить, что, дескать, он это писал в духе кое-кого, кто так мыслил. Он, мол, планировал написать на эту тему роман, всякое такое. Ему даже показалось, что он в самом деле что-то подобное замышлял.

Склонить Розмари и Хэзер к выбору реабилитации вместо «дурки» оказалось не так уж и сложно. Но Дэйзи проявила бдительность.

– Забухал ты, братец, вчерную, – сказала она. – Но я чувствую, этим у тебя не ограничивается.

По счастью, в мусорном баке у заднего крыльца ничего уличающего Лео не обнаружилось, ни по числу ни по составу: двухлитровые флаконы из-под дешевого джина и рома, воз всевозможной стеклотары с отдельными вкраплениями саке, хереса и ликера.

Для Дэйзи этого оказалось достаточно.

– Ты тут один обитаешь вроде прекрасной дамы в замке? – спросила она.

Лишь когда белый минивэн свернул на нарядную подъездную дорожку, Лео начали одолевать сомнения. Ведь могут существовать различные подводные течения и камни. Кто знает, какая поправка уготована здесь ему?

– Видишь, Лео, – сказала Хэзер с переднего сиденья, – это учреждение не закрытого типа.

Таково было одно из его условий. «Дрожащие сосны» на вид были заведением дорогим и ортодоксальным, разбитым по гендерному принципу: мужчины и женщины отдельно. В этом поселении в получасе езды к югу от города практиковалось двенадцатишаговое лечение от наркотической и алкогольной зависимости. Вид у пансионата был как у какого-нибудь местного колледжа с отменно продуманным пейзажем: вдоль подъездной дорожки стоят кактусы в горшках (видимо, специально, чтобы придавать месту сходство с пустыней: такая ассоциация способствует поправке и преображению души).

Первую ночь Лео провел в эдакой наблюдательной палате. Какой-то похожий на луковицу человек обшарил сумку Лео на предмет запрещенных предметов, после чего выдал Большую Книгу – описание «двенадцати шагов» в обобщенном виде – а также тетрадь без перфорации вдоль корешка, чтобы вырванные листы было заметно сразу.


Сейчас доктор зачитывал Лео содержимое блога. В частности, «Еще одну несправедливую отставку» – материал Лео о том, как автора уволили из строительной бригады его друга Габриэля. Габриэль нанял Лео через несколько недель после того, как его выставили из «Нового дня», и через несколько дней после того, как Мэрилин заявила, что не желает его больше видеть. Халявой ту работу назвать было сложно: Лео в самом деле знал, как обращаться и с отбойником, и с перфоратором. Хотя у доктора источники были вторичные – он вынул из папки распечатку и выборочно читал по ней. Интересно, откуда у него это – от Габриэля? Или материал Габриэля в изложении Дэйзи?

– Похоже, у Габриэля расстаться с вами имелись все основания, – заметил доктор.

Это так. Лео был пьян. На крыше. С монтажным пистолетом. Мог и застрелиться.

По окончании аудиенции доктор сказал, что следующая встреча у них в понедельник.

– Надеюсь, выходные вы используете для того, чтобы освоиться с вашим положением. Думаю, вы по достоинству оцените, насколько вам повезло попасть именно сюда.

Повезло? Из докторского кабинета Лео вышел в полном раздрае. Те зачитанные ему посты из блога – он там в нескольких местах прошелся по орбите семейства Крэйн. Этот парень с карандашницей, именуемой «РУЧКИ», возможно, и в самом деле доктор.

Лео прошел тихий внутренний дворик, даже не замечая вокруг себя прекрасного погожего дня. Облегчение было разве что в том, что доктору не удалось наложить лапы на то, чего на экране нет. Речь идет о выпуске «Делюсь с вами». Заполучи он его, от электродов на лбу не отвертеться. В ближайшее же время.

Мандалай, Мьянма

Лейла оглянулась и снова увидела беленький «Датсун», на передних сиденьях которого сидели ее соглядатаи (Хекль и Джекль, как она их окрестила). Впервые они нарисовались пару дней назад, через сутки после ее возвращения из Мьо-Тхита. У Лейлы мелькнул соблазн подобраться втихаря к их машине, постучаться эдак вежливо в окошко и сказать: «Ребят, а ребят. Может, вам бы лучше заняться проблемами канализации и высокой детской смертности? А уж потом осваивать деньги, отпущенные на шпионские сети и стукачей. Ей-богу, толку больше». Но запаса бирманского ей на это не хватало, да к тому же к этим ребятам, чувствовалось, незаметно никак не подберешься. Они всегда возникали непосредственно сзади и, как правило, оказывались там уже загодя.

«Ну что ж, ребятки, – подумала Лейла, зашнуровывая кроссовки на ступеньке возле подъезда, – как насчет пробежаться десяток километров

Пробежки Лейла совершала каждое утро, спозаранку. Только бег позволял ее телу и уму действовать синхронно, на одинаковой скорости, что казалось единственным промежутком времени, когда она могла по-настоящему расслабиться. И мысли, что случались во время пробежек, казались более эффективными; они с большей вероятностью приводили к решениям, чем просто мысли без движения. В Мандалае бег был также хорошим способом отмежеваться от «одиноких колонизаторов», которые пустятся в путь по любым ухабам, если им там обещаны местный храм или руины, зато насчет всего остального их не сдвинуть с места.

В своем невольном статусе поднадзорной Лейла уже успела сделать кое-какие выводы. Те двое всегда находились в тридцати метрах сзади или в дальнем углу ее чайной. Поначалу она не на шутку занервничала. Но Хекль и Джекль следовали за ней нарочито учтиво и по-восточному почтительно – хоть и заметно, но благолепно; в этом «хвосте» не чувствовалось угрозы.

И все-таки это доставало, потому что об их присутствии догадывались и все остальные. Беспечные времена «слияния с местными» были для Лейлы позади. Кто рискнет болтать с американкой, за которой следует тайная полиция? Даже тот парень в чайной стал себя вести более осторожно. «Девяточки» подносил по-прежнему, но уже без привычного размаха. Досадно.

Приходилось держаться в сторонке и от Аунг-Хла, во всяком случае, пока все не прояснится. Если он из-за нее вляпается, то это будет ее вина, и триста баксов (которые Лейла ему, кстати, так до сих пор и не передала) это дело явно не покроют. За прошлую неделю они пару раз пересекались, но при этом лишь махнули друг другу через пыльную улицу; вполне вероятно, что Аунг-Хла этим своим жестом говорил: «Эй, ты давай-ка тоже держи дистанцию». Пошли на убыль и контакты с Дах Элис, что причиняло серьезные неудобства. Лейла сейчас не отказалась бы от ее совета.

Проблема в том, что Лейла не могла взять в толк, что же она все-таки видела в том леске, о чем говорили те два мужика и куда направлялись. Еще одна пикантность состояла в том, что она даже не знала, заморачиваться ли на эту тему вообще. И так хлопот невпроворот, не хватало еще и прибавки.

В свое время Лейле доводилось иметь дело с наемниками пару раз, в Африке и Афганистане. К общению с ними она подходила осмотрительно; в принципе подрядчик службы безопасности мог выполнять и вполне легальную, честную работу. (Так, Лейла чувствовала себя порядком обязанной одному немолодому симпатичному англичанину – «консультанту» G4S[24]; во время ее разъездов по Сьерра-Леоне он сидел на переднем сиденье рядом с шофером. Как-то раз из окошка «Шевроле», в котором ехало несколько человек, он вел переговоры с вооруженной бандой возле какого-то пропускного пункта. Разговаривал он один от лица всех, и Лейла запомнила игру его желваков и спокойную грозность в глазах, когда он говорил стоящим возле машины головорезам: «Если вы это сделаете, за час сюда примчится моя бригада из сотни человек – что от вас останется?»)

Тем не менее мысли вновь и вновь возвращались к тем двоим, что маячили в тени дерева на втором блок-посту – к их облегающим темным очкам и общей атмосфере глухой угрозы, что от них исходила. Если б за Лейлой следом ходили не Хекль и Джекль, а они, Лейла определенно была бы на испуге.

Попытка установить на карте местонахождение того лесного КПП успехом не увенчалась: Лейла не сумела разыскать дорогу, по которой Аунг-Хла свернул с шоссе и поехал вверх к лесу. На картах ее не было. Причем речь шла не о каких-то там драных картах для туристов – ее не было на точных электронных планах местности. Отсутствовала она даже на дорогущей спутниковой карте, к которой у Лейлы имелся доступ через «Руку помощи». Лейла не поленилась даже нанести визит в унылую университетскую библиотеку, чтобы посмотреть там местные крупные атласы. Итог один и тот же: никакого намека на дорогу в том месте, где, можно поклясться, дорога была. И кстати, с чем увязать GPS-пометку на часах для бега? Что делать, когда Интернет огульно обвиняет тебя во лжи?

«Надо знать, обо что мудями стучать», – говаривал отец Лейлы. К цветистым фигурам речи он прибегал, когда Меджнуны только еще переехали в Америку и его словарный запас был скуден. Лейла со своим братом и сестрой приносили на крылышках домой свежий сленг, из которого отец, к вящему восторгу детей, брал кое-что на вооружение. Одним из подхваченных им выражений было «надуть в штаны» – фраза, обозначающая «испугаться», а он-то не понял юмора и счел, что ее смысл – что-то вроде «пуститься наутек», и месяцами ее использовал. Ну а когда понял свою ошибку, то стал более осторожен и неологизмы своих отпрысков пропускал теперь через сито английского разговорника для взрослых.

Похоже, что Лейла, по своему незнанию, обо что-то стукнулась. Последнее время ее, безусловно, допекали, и напрашивалось подозрение: все это в связи с тем, что она видела в лесу. Но если там, в окрестностях Мьо-Тхита, творится что-то криминальное, одной лишь спутниковой карты для того, чтобы докопаться до сути происходящего, явно недостаточно (сама по себе информация, тем более случайная, не материализует спрятанный сейф, оброненный кейс или чего там еще). Если б была возможность дать им знать («им» – это кому?), что из увиденного она ровно ничего не поняла и обо всем готова забыть, лишь бы забыли про нее, Лейла на это, пожалуй бы, пошла. Так школяр готов отдать свой обеденный четвертак хулигану, лишь бы тот отвязался. Но у нее здесь работа: вызволить из-под ареста партию медоборудования и подыскать будущих стипендиатов – занятие, которое существенно осложняется, если по пятам за тобой ходят двое соглядатаев.

Что же происходило на дороге – настолько важное, что ее удостоили визитом те «шишки»? Что их привлекло – алмазы? Тиковое дерево? Известно, что генералитет в таких странах набивает карманы именно таким образом – продает нацдостояние за рубеж. Но в Мьянме «лампасы» мутить дела станут скорее с китайцами или русскими; вряд ли схемы наживы здесь будут отданы под опеку американским наемникам. И что замечательного в том укромном блокпосту – раздвижная антенна? Зубья для шин? Или взять ту фразу, проброшенную очковым злыднем насчет хипстера в наушниках: «Он лишь технарь гребаный, не больше. Здесь он для установки софта». Что бы это значило? Вот ведь хрень.

Может, десять километров приличным темпом вытряхнут наружу подобие ответа. К тому же забавно посмотреть, как за ней думают угнаться эти стукачки. До сих пор с задачей висеть на хвосте они справлялись: пыхтели по дорожкам, ныряли в подворотни, пачкали обувь куриным пометом, но объект слежки не теряли. По воле Лейлы, рассматривающей сувениры, они бывали вынуждены заниматься тем же. Должно быть, это от души забавляло торговцев, только высказывать свои замечания вслух они не рисковали: можно огрести по полной.

Во время утренних пробежек Лейлы по чахлой, нестриженой прибрежной зоне на западе города прятаться соглядатаям было особо негде. Один из них неизменно оставался в «Датсуне», белой крысой жмущемся к маршруту там, где это возможно, ну а второй припускал за Лейлой. Картина была, конечно, нелепейшая – как будто по Мандалаю бегут двое энтузиастов, при этом один из них, отстающий на тридцать метров, отчего-то в брюках, ботинках и сорочке.

Этим утром Лейла старалась не на шутку; Джекль исправно держался сзади. Остановившись раз для растяжки, Лейла внезапно почувствовала колотье в боку и, выпрямившись во весь свой невеликий рост, согнулась затем для выдоха. Река вблизи тянулась плоской серой лентой; от замусоренных берегов пованивало свалкой. Остановиться пришлось и Джеклю, который сделал вид, что жутко заинтересовался штакетинами забора. В полукилометре различался Хекль за рулем беленького «Датсуна».

Тут на Лейлу что-то нашло – она махнула Джеклю рукой.

Это его изрядно удивило – было видно, насколько он растерян. «На тебе, шестерка», – мстительно подумала Лейла.

И в эту секунду он тоже ответил ей взмахом.

Опа. Как теперь быть, черт его знает. Но то, что эти парни помахали в ответ, было неожиданней всего. К тому же Джекль помахал по-дружески.

Лейла повернулась и припустила обратно. Джекль мгновенно утратил интерес к штакетнику. На обратном пути Лейла развила нешуточную скорость и чувствовала себя при этом непринужденно. Никакого гениального открытия она не совершила. То был просто отступ назад, иная точка фокусировки. Все наставления о том, как строить новые мысли для решения проблем, оказались правдивы. Просто в них редко говорилось о том, как это делать. Она знала кое-кого, кто мог догадываться, как и под каким углом вглядываться в подобное; знала даже таких, кто мог захотеть это сделать.

Ей был известен один репортер из «Лос-Анджелес таймс», а еще она знала парня, с которым у нее была непродолжительная, но жестокая любовь и который сейчас занимал важный пост на «Би-би-си». Потом как-то летом, еще в другой жизни, Лейла объелась грибов вместе с девушкой, работающей сейчас в новостном отделе крупного филиала Национального радио США. Был также случай, когда в одной из африканских столиц Лейла оперативно пришла на помощь фотографу из «Рейтерс». (Съев тарелку рыбного супа, который уже с первой ложки вызывал сомнение, этот парень кое-как добрел до своего гостиничного номера и, ухватившись за вешалку с полотенцами, фонтаном выблевал наружу все, что только можно. Он бы окочурился прямо там же в санузле от острого обезвоживания, если б вовремя не набрал Лейлу. Та примчалась пулей, вызвала гостиничную машину, да еще и спела ему что-то из Леонарда Коэна, пока машина сквозь синий сумрак ночи мчала их в больницу.) Лучший друг ее младшего брата в одиннадцатилетнем возрасте был в Лейлу безумно влюблен, а теперь на каком-то очень высоком уровне вел судебно-корпоративную бухгалтерию для некоей элитной клиентуры. Также ей был известен кое-кто в «Нью-Йорк таймс»; один следователь в Управлении Верховного комиссара ООН по делам беженцев, а еще библиотекарь ЦРУ. Еще она водила знакомство с аховым копом в Куинсе, вирусологом из Центра контроля заболеваний, а также спичрайтером одного конгрессмена.

И вот в тот вечер все эти люди получили имэйл следующего содержания:


«Надеюсь, кто-то из вас сможет помочь мне вычислить, не происходит ли что-то неладное в пределах координат, на которые я вроде как набрела. Нет, это никак не фигура речи: я в самом деле на этот пятачок буквально наткнулась. У меня есть подозрение, что одна из крупных охранных структур («Эксиджент»? «Спайер»? «Блюберд»?) охраняет что-то посреди леса, там, где на картах даже не указаны дороги. Это место на северо-востоке Мьянмы, у китайской границы. Кого и что именно следует искать, сказать сложно. Может, какой-то новый секретный объект или производство примерно в десяти километрах от бирманского городка Ашанг. Или, возможно, возле китайского городка Багуанцзы. Отсчет координат GPS с 24°22’40» (север)/97°32’39» (восток). По моим догадкам, те, кто осуществляет там деятельность, самолетом доставляют специалистов техподдержки в сопровождении телохранителей. Откуда я это знаю, не спрашивайте – просто знаю и всё, понятно? Как я уже сказала, дело здесь нечисто.

Ну и как всегда: у кого есть желание провести отпуск в заводи деспотии, готова стать вашей радушной хозяйкой.

Лейла


PS: Деспотия тут или нет, но Мандалай весьма красив, а предложение реально».

Л.М.


Вот уже почти две недели Нед Суэйн воевал сам с собой за отказ от курения. Война шла трудно, с переменным успехом. Он уже пускал в ход управляемое дыхание; думал перейти на безникотиновые сигареты; пытался вести себя как человек, которому до курева дела нет. Спрашивается, чем мотивируются такие люди? Ответим: прежде всего тем, что не имеют над собой начальников вроде этого гнусного Найджела. Найджел был на двадцать лет старше Неда, безудержно дымил «Лаки Страйк» и вблизи вид имел ужасный. Когда Нед реально хотел сигарету и когда реально хотел не хотеть сигарету, он смотрел на Найджела.

Обычно Нед в течение дня Найджелу, слава богу, компанию не составлял. Однако с некоторых пор Найджел стал требовать от Неда являться в жуткий безоконный кабинет в отеле, что служил крышей их отделу. По его словам, он хотел, чтобы Нед составлял там новые протоколы по региону (указание сродни драить «головы» видеотехнике или редактировать какие-нибудь никчемные типовые анкеты). Правда же была в том, что Найджелу упорно не давался новый софт и он хотел, чтобы Нед посбивал все системные настройки на прежний уровень. Но в открытую он сказать об этом не мог, иначе расписался бы в своей технической несостоятельности, да к тому же нарушил с десяток защитных протоколов, и поэтому шеф где мытьем, где катаньем домогался, чтобы Нед снова и снова показывал ему новые комбинации клавиш, биометрику и прочую хиромантию. Нед всем своим видом пытался изображать энтузиазм (конечно, это удобно, знать пароли своего шефа).

Но в эти критические дни Нед как никогда сознавал наличие вокруг себя каждой сигареты. Ненавидел он их или любил? В какой момент любовь перерастает в нужду, а нужда в ненависть из-за этой нужды? Когда над столом Неда нагибался Найджел со своими бессмысленными указаниями, Нед сигареты определенно ненавидел. Вонь от них шибала в нос, скатываясь по лысеющему шефу, словно вязкая слякоть.

– Ты, наверное, захочешь узнать, подтвердят ли это камбоджийцы, – сказал как-то утром Найджел, стоя за плечом у Неда, настукивающего свежую редактуру «Нового света Мьянмы».

Это было равносильно тому, что сказать: «Ты, наверное, захочешь вытереть жопу после того, как погадишь».

Найджел постоянно давал инструкции по самым пустяковым нюансам работы, на которые Неду и своего ума вполне хватало. Нед впился себе ногтями в ладонь и таким образом удержался от колкости, что каждый абзац репортажа, украшающего страницы абсурдного англоязычного издания хунты, приходится и без того подтверждать и переподтверждать.

Когда Нед еще значился курильщиком, эта дотошная опека из-за спины занимала в его длинном перечне претензий к Найджелу отнюдь не первое место. Но на приближении ко второй неделе без единой сигареты терпеть своего шефа Неду становилось все сложней.

С чего начать? По идее Нед должен был находиться на пике своей карьеры, а на деле был со всех сторон обложен своим дерганым начальником, загружен пустой рутиной в пыльном углу отдела. Найджел не желал выпускать из мандалайского отдела ничего более-менее стоящего, если заслуга за это не приписывалась ему, а потому саботировал работу любого аналитика, который посылался под его начало. Посылка в отдел к Найджелу походила на ссылку в шкаф со швабрами, причем в этом шкафу за тобой еще и осуществлялся догляд.

Нед был полевым аналитиком (4-й уровень) тайной военизированной структуры США, именуемой Центральной службой безопасности. Название больше годилось для какой-нибудь охраны молла, но на деле ЦСС превосходила любую другую разведслужбу или агентство за исключением разве что одной (вероятно, мифической: говорят, у нее нет ни названия, ни эмблемы). Но если Неду предстояло закончить свою карьеру под пятой таких, как Найджел, то тогда не лучше ли бросить эту чертову Службу? Интересно, конченых шпионов пускают, скажем, в учителя?

Взять Найджела в лоб возможности не было. Идти прямиком на 5-й уровень – исключено. Если влезть туда прямиком, то шеф поднимет трубку секретной связи, и тогда плакали твои рейтинговые двадцать баллов. Ну и много ли после этого останется за тобой постов в ЦСС? Да никаких.

А потому Нед поступал так, как искони поступают страдающие в браке супруги и мелкие столоначальники – тайком, локотком, неброско пододвигал ситуацию, в которой твой антагонист допустит неосмотрительный шаг или высказывание, и его таким образом можно будет подсидеть. Да, Нед ждал, когда впереди откроется щелка возможности. Ждал вот уже два года.

И такая щелка открылась с поступлением сигнала о возможном нарушении «опбеза» (оперативной безопасности) в районе границы. Сигнал поступил на компьютерную станцию шефа; поступил уже после того, как Найджел покинул отдел. По будням он уходил примерно в три пополудни, но станцию всегда оставлял открытой (не возиться же со всеми этими мудреными кодами, чтобы всякий раз открывать ее и закрывать). Так что сигнал Нед увидел прежде, чем Найджел. Он мог его снять, но оставил специально для того, чтобы шеф его заметил.

Сделал он это из соображений, что Найджел засуетится и по несдержанности сболтнет что-нибудь об объекте, подшефном «Блюберд». Именно этого и стоило ждать от Найджела. Был он злобен, но при этом ленив. И уже однажды сболтнул, что именно «Блюберд» охраняет что-то там в лесу на границе; что именно, Неду знать не полагается. То, чем там занимается «Блюберд», – это уже 5-й уровень, а у Неда всего лишь 4-й.

Нед не рассчитывал, что это поставит в опасное положение ту деваху, Меджнун. Сколь-либо серьезным нарушением «опбеза» там и не пахло. Ну увидела она двоих из секьюрити, сопровождающих клиента на свой секретный объект, и что? В том месте она оказалась случайно, да и к самому объекту не приближалась. Но тот сигнал всполошил Найджела сильнее, чем Нед рассчитывал или ожидал. Уж чем там таким занимался блюбердовский клиент, но шеф явно счел, что от Службы требуется нечто большее, чем соблюдение протокола ОВПЗ (отвлечь внимание/пресечь запросы). И включил за девушкой наблюдение по 6-му уровню, что весьма накладно уже по одному лишь диапазону слежки: тут тебе и наземное слежение со стороны местных, и ежедневный апдейт со стороны Неда о ее передвижениях и коммуникациях.

– Сэр, позвольте сказать? – наигранно приветливым тоном, каким он обычно общался с начальством, спросил Нед. – Мне кажется, беспокоиться насчет нее у нас нет необходимости. Она понятия не имеет, что именно видела, да и серьезно что-либо разнюхивать не собирается. У нее и без того есть над чем ломать голову. Зея за этим присматривает.

– Так вот пускай Зея свое давление на нее усилит, – сжимая мелковатые кулачки, фыркнул Найджел. – Нам необходимо нивелировать риск до нулевой отметки. Вам это понятно, Суэйн?

Восходя по служебной лестнице ЦСС, Нед постепенно уяснял, что здесь почем. Будучи действительно тайной структурой (не гласный и не могущий быть таковым герб ЦСС представлял собой сокольничью перчатку с соколом, держащим телефонную трубку), Служба вела свою деятельность в немыслимых бюджетных тисках. Между тем миссии с нее никто не снимал, и после трагедии 11-го сентября она обрела иное звучание: «Строить и крепить совершеннейший в мире аппарат электронной разведки и инфраструктуру киберобороны».

Этот девиз Нед мог выпалить на одном дыхании, как и все аналитики Службы. С учетом вышесказанного и в силу своих общих задач Служба поддерживала тесные отношения с отдельными предприятиями частного сектора – в основном техническими и фармацевтическими, но патриотами от и до. Это были преданные партнеры, которые обеспечивали Службу интеллектуальным капиталом и самыми передовыми технологиями. Ну а за это Служба, в свою очередь, тоже оказывала своим партнерам услуги – в частности, некоторое прикрытие в продвинутых исследованиях и разветвленной коммерции, которая для большей эффективности и отдачи должна была протекать в зонах, не привязанных к конкретной юрисдикции.

«Мы всего лишь чуточку затеняем то, что в наших интересах, или то, что может в них потенциально оказаться», – сказал как-то один из начальников в ту пору, когда Нед ломал голову над уяснением тех конкретных оттенков серого.

В отделе циркулировала информация, что Найджел когда-то был отличным шпионом; его спорое восхождение по извилистым затемненным кулуарам шпионажа имело статус легенды. Внешность его была неброска, манеры неприметны; такой, как он, мог вполне успешно прикинуться вешалкой или слиться с мраморной колонной. А затем вдруг бац – и он стоит перед тобой и вещает, где и в чем именно ты лажанулся.

Но это было годы назад. Дату своего ухода в отставку Найджел давно уже просрочил и позабыл. Вместе с тем никто в отделе не хотел рисковать своим служебным капиталом, потребным на то, чтобы его высидеть. И потому сумасброд мог творить все, что ему вздумается, пока в нем не лопнула какая-то важная внутренняя пружина, отчего из всех дел на службе его теперь интересовало единственно выпивание в баре отеля. Впечатление такое, будто ему вообще было по барабану все, что делается в Мьянме.

А потому странно, отчего это он вдруг так взвился насчет того инцидента с «Блюберд»? Напрашивался вывод, что Найджел завязан на блюбердского клиента – проще говоря, работает звеном в цепи, ток в которой пошел не в том направлении. Но если из-за какой-то гражданской любознательной девчонки пошло наперекосяк дело, то тебе следует заняться прежде всего делом, а не девчонкой. «Суть в этом, а не в чем-то еще», – делал про себя выводы Нед.

Получается, так или иначе, план Неда работал. Нынешний всполошенный, взвинченный Найджел был действительно словоохотливей насчет «нюансов пятого уровня», чем полупьяный скучливый субъект, которым Найджел был до сих пор. Что-то определенно происходило в том лесу. Быть может, это какое-то ВПА («вспомогательное правительственное агентство», или «вертящее правительством агентство», как язвили злые языки) возводило автономный сервер, а «Блюберд» охранял строительство? Но почему госструктура США – тем более тайная – сочла уместным воздвигать такое на границе с Китаем?


И вот как-то утром Нед, открыв свою рабочую станцию, увидел там имэйл Лейлы Меджнун. Сердце его упало: он всерьез недооценил, что она способна организовать краудсорсинг с целью дознаться насчет того лесного объекта. Обычно люди после нескольких бесплодных попыток поиска на карте подобные затеи бросают. А эта девочка, гляди-ка, нет. Один только список получателей чего стоит: в нем действительно есть неудобные имена.

Так как в имэйле указывался конкретно «Блюберд», с компьютера Найджела эту деталь было уже не снести. Оставалось лишь ждать, когда шеф откроет по приходе свою станцию и все увидит сам.

– Ах она, шлюха! Пронюхала-таки! – вскричал Найджел в 10.27 утра.

Из кружки у него выплеснулся горяченный «нескафе», да еще прямо на ширинку; Найджел подскочил и чертыхнулся вторично. Похоже, в выплеске он винил в том числе и Лейлу Меджнун.

– В чем дело, босс? – с наигранной бодростью спросил Нед, как всегда пряча свою неприязнь к шефу. Быть неизменно веселым и уступчивым его в свое время обучил один из наставников. «Именно ты должен быть здесь самым свойским, – наставлял он. – Податливым, как хлопья в молоке».

– Да вот, эта стерва передала по имэйлу координаты нового… того охраняемого объекта. Но каким таким способом ей удалось раздобыть эти данные? А? Или это местные перед поездкой на север сунули ей в одно место измерительные приборы?

Насчет места прояснилось, когда Нед по возвращении Лейлы Меджнун с пробежки заметил на ней навороченные часики, на которые раньше не обращали внимания. По-прежнему костеря всех и вся, Найджел с грехом пополам промокнул запятнанную ширинку и заперся в «шкафу» – информационном боксе размером с телефонную будку, которым в прошлом году была экипирована каждая станция слежения. Она действительно напоминала будку телефона-автомата, только помимо трубки там на стенке был еще и экран. Начинку кабины Нед видел лишь мельком (доступ только для лиц 5-го уровня, и только через биометрические параметры; эх, хорошо бы, если б шеф по ошибке сунулся куда-нибудь не туда и лишился рук и зрения). В будке Найджел пробыл минут двадцать, а когда вышел, то казалось, поседел еще больше. Жадно выкурив одну сигарету, прикурил от нее другую. Невооруженным глазом было видно, как в голове у него натужно вращаются шестеренки.

– Так. Слушайте, Суэйн. Вам необходимо отправиться в то интернет-кафе на Восемнадцатой улице. Там вы встретите одного парня.

– Какого именно?

– От ВПА. Вас это волновать не должно. Помните, вы докладывали, что та девица на север ездила вместе со своим шофером?

Нед кивнул.

– Вы можете его опознать, шофера?

Нед снова кивнул.

– Нужно, чтобы при встрече с тем парнем вы указали, кто он, этот шофер.

– Гм. Понял.

И застыл. Есть указания, выполнять которые медлят даже хлопья в молоке. Существует всего несколько причин, по которым людям от ВПА указываются иностранные граждане. И ни одну из этих причин благой назвать нельзя. Найджел понимал, что Неду на сегодня это уже известно.

– Он террорист, Суэйн. Мы с ним по разные стороны.

То, как у Найджела при этом отвердели, сумрачным нездоровым весельем заблестели глаза, вселило в Неда страх, какой он испытывал разве что в детстве. И он, и Найджел знали, что шофер никакой не террорист. Слова эти были лишь мантрой злого волшебника, «трахтибидохом» пресловутого Закона о патриотизме. Ну а фраза насчет разных сторон? Она адресовалась уже Неду и переплеталась с неприкрытой угрозой хищника.

Парень в интернет-кафе на Восемнадцатой на агента ВПА вовсе не походил. Те кадры обычно смотрятся так, будто изнывают от жажды кого-нибудь мочкануть хотя бы в ухо. Скажем, на хоккейном матче или боях без правил таких в общей массе и не различишь. А этот был тонкий-звонкий; можно сказать, смазливый. Лишь когда они сели к Неду в машину, стало заметно, что рост и вес у него сочетаются в пропорции бронебойного патрона, а движения происходят как бы ниоткуда; бардачок и тот он открывал так, словно передергивал затвор, – ловко и опасно для жизни.

Нед сидел за рулем, а этот кадр на пассажирском сиденье. Когда кадр смотрел в сторону, Нед украдкой скосил на него глаза и заметил, что под рукавом марлевой рубахи у него к предплечью прилажено фото того таксиста.

– Это все херня, – не поворачиваясь, сказал кадр. – Мне его ты укажешь.

Ехал Нед не спеша; дорогой ему докучали мысли. Никогда не знаешь наперед, когда тебя может угораздить очутиться в таком вот положении. И бесполезно обдумывать загодя, как тебе поступать в подобных случаях: редко, очень редко когда пригождается. Вариант насчет: «Извините, сэр, но я поступил на службу ради безопасности своей страны, а не для того, чтобы возить убийц, так что прошу освободить транспорт» – явно не прокатывал; становиться в позу теперь уже поздно. Они проехали обшарпанную киношку, цветочный рынок и замусоренный парк с каруселью на дизеле.

Неду думалось о Лейле. Он прослушивал ее всю неделю, но очно пересекался с ней всего лишь дважды, несколько месяцев назад. Первый раз когда она только что прибыла, а затем когда он застал ее в университетском кафетерии и разговорился на предмет придыхательных согласных. Наряду с прочим в работу Неда входило наскучивать людям так, чтобы у них отпадали насчет него всякие подозрения. Вместе с тем он испытывал легкую досаду от того, что, видимо, не произвел на Лейлу должного впечатления. Девочка очень даже ничего: настоящая восточная красавица, пропорционально сложенная, сдержанно-приветливая в манерах. Было бы славно удостоиться от нее хотя бы кивка. Ревниво подумалось и об одном из прилипал, что ошивался вокруг Лейлы.

– Если он сегодня работает, то должен быть там, – кивком указал Нед.

Они сейчас подъезжали к пагоде, возле которой дежурила очередь из таксистов. На подъездной развязке видимость была ограничена уплотнившимся движением. «Дома в сообщении о ситуации на дорогах это называлось бы «трафиком с частыми остановками»», – подумал зачем-то Нед. Кадр ничего не сказал, а лишь пялился на местных через дешманского вида темные очки.

– А что, кстати, насчет Меджнун? – осведомился Нед с интонацией, выдающей в нем якобы «крутого», способного, если что, и по харе настучать. Схожесть с таким типажом, по его мнению, достигалась небрежным скривлением рта, густотой голоса и ленцой в глазах.

Кадр оценивающе оглядел Неда и лишь пожал плечами.

– Вон, кажется, тот водила, – сказал Нед все тем же ленивым голосом и указал на стайку людей под плакучим деревом. Кадр от ВПА вперился через лобовое стекло. Транспортный поток в очередной раз двинулся, и им удалось поравняться со своей мишенью, где обоим стало ясно, что это вовсе не шофер Лейлы Меджнун.

Кадр, можно сказать, размяк. А Нед стал вписываться в развязку.

Через полквартала он поднял тему снова:

– Так что там насчет Меджнун? Наверно, брать ее в оборот сейчас не будут? Всего-то день прошел после того, как она разослала ту свою херь.

На этот раз разговор пришелся кадру по нраву: базар без конкретной привязки, свойски-небрежный тон, да еще и словечко «херь» ляпнуто для смазки.

– Да, похоже на то. Лично я так понял. Хотя рванула она не в меру ретиво, – оговорился он. – Только она сейчас под опекой. Двое мужичков из монастыря Геттвин-Никайя глаз с нее не спускают. Не подступиться.

Название Нед разобрал не сразу: бирманские слова кадр немилосердно коверкал. А когда до него дошло, то поднял бровь, мол: «Что-о? Ты, что ли, боишься пары каких-то там монашков?» Хотя на самом деле мысли были иные: «Монахи из Катубхуммика Махасатипаттхана Хнегттвина защищают Лейлу? Это еще что за новости?»

Нед считал, что те двое были «хвостами» от Зеи. Монахи из Хнегттвина отличались истовой набожностью – поклонялись они не образу, а духу Будды – но назвать их «мстителями Шаолиня» было все же нельзя.

– Да нет, ту пару монахов никто не боится, – впопад ответил кадр. – Но только, знаешь, у этого народца монахи стоят на особом счету. Власть у них невероятная.

Нед навострил уши: а ну-ка, что это за лекция по психологии народов Южной Азии?

– Как в Афгане, – продолжал кадр, – с этими их гребаными полевыми командирами. Берешь кого-нибудь на прицел, ан, оказывается, что это какой-нибудь Абдул Насрал, чей-нибудь помощничек. И всё, гуляй лесом: трогать нельзя.

Они припарковались; линия такси теперь находилась от Неда справа в полусотне метров. Кадр высунул в окно согнутую в локте руку, а в другой у него была ручка, которую он, чуть помахивая (ни дать ни взять поэт, вдохновенно додумывающий строфы), стал поочередно наводить на машины. Теперь Неду было видно, как на внутренней стороне очков (оказывается, вовсе не дешевых) один за другим предстают портреты водителей.

– Отпускать ее с крючка нельзя, – сказал Нед, возвращаясь к разговору о Лейле, хотя кадра этот вопрос, похоже, уже не интересовал. – Девка шебутная. Бестолковая, но со связями.

Тут крайне важно было не перегнуть палку: кадр, видимо, знал, что у него всего 4-й уровень. Но Нед хотел непременно быть в курсе всего, что бы ни происходило с Лейлой.

Кадр внезапно напрягся.

– Опа. Я его срисовал, – сказал он, приподнимая кончик ручки и щурясь на свой экранчик. В следующую секунду он неуловимым движением сдернул с себя очки и протянул Неду. – Подтверди, – сказал он.

Изображение кадр затормозил на экранчике. Нед критически поджал губы, якобы в неуверенности:

– Добавь-ка фокус.

Какая-то тайная жила противления напряглась в нем, а затем разом расслабла. Кадр протянул ему ручку. «Конфликтовать с ними не нужно, – вспомнились слова наставника. – Некоторым свое превосходство можно навязать, заставив их поступиться какой-нибудь важной для них мелочью».

Нед обновил экран, нацелив ручку и сделав «зум».

Черт, ну конечно. Это Аунг-Хла. Тридцать девять лет, отец троих детей, драит свой «Терсел» до блеска.

– Вы ее в самом деле оставляете? – настойчиво спросил Нед, заново переводя ручку с одного таксиста на другого.

– Да не парься ты за нее, брат. Ею твой босс занимается. А уж он что угодно отчебучить может. Он, к твоему сведению, использует эти свои новые навороты. «Губители» – слыхал, наверное?

Как не слыхать. Только Нед про себя считал, что «губители» – это уже слишком, недопустимо жестоко. Речь идет о спецах 5-го уровня, что сидят в уютных офисных креслах на тринадцатом этаже двенадцатиэтажки в северной Вирджинии. Вот у них, по слухам, и есть полный доступ – через любую линзу, объектив, кран, экран или трубку. Они могут дотянуться до твоей жизни в буквальном смысле, как капризное дитя к своим игрушкам. Не мытьем, так катаньем. Могут переписать наново всю твою жизнь; играть с тобой, потешаться и наказывать или же смять как бумагу.

– Не, это не он, – вымолвил Нед. – Не ее водила.

– Ты уверен? – спросил кадр (типа: «Это твое последнее слово?»).

– Ну а как. Не он это, – окончательно определился Нед. Получалось своего рода айкидо с эффективным использованием высокомерия. Вопрос в выверенной дозировке и акцентах. – Я, кстати, понял, почему ты спрашиваешь. Эти ребята все на одну рожу.


Понедельники Лейла ненавидела в целом и за утренние установочные планерки, в частности. Ньюйоркцы, по своему обыкновению, забывали, что для большинства персонала это самое утро уже давно позади. В Мандалае было половина десятого вечера, и Лейла прикидывала, где и что поесть: куриного супа в угловой забегаловке или лапши с ростками в забегаловке под дырявым навесом. И будут ли та и другая еще открыты на момент окончания планерки. Ньюйоркцы были все из себя бодренькие, на позитиве латте и капучино, типа «все-в-сборе-приступаем».

Связь была ужасной: сплошь какой-то хруст и жужжание. Лейла сбросила и набрала еще раз: почти то же самое, но хотя бы не так громко и чуточку слышней, как там, рассаживаясь, двигают стульями пятнадцать человек персонала. Так что контакт на этот раз Лейла обрывать не стала, а, нажав кнопку «громкой связи», положила на место трубку и принялась рассеянно слушать словеса о всяких там добрых намерениях и перспективных развитиях, попутно помечая в блокноте, кому еще можно разослать тот имэйл и не подразумевал ли подручный Зеи под «птицами» «Блюберд»[25]. А также что можно подарить отцу, у которого через месяц день рождения. Когда подошел ее черед говорить, свой отчет она свела к минимуму.

Она уже решила: что толку в который раз перетирать вопрос о поставке, безнадежно застрявшей на бирманской таможне. Не к месту, да уже и не ко времени. За истекшие несколько дней положение резко усугубилось. Профессиональные связи, которые она месяцами лелеяла и взращивала, загибались и рвались одна за другой. Хекль и Джекль все еще промелькивали (она их временами замечала), но уже растворялись за обилием сменяющих друг друга штатских, что, покуривая, топтались на углу возле ее офиса и что-то бубнили в рации размером с ковбойские сапоги, причем делали это не скрываясь. Эти ребята в ответ явно не махали. Аунг-Хла Лейла не видела уже невесть сколько, а когда попыталась расспросить о нем таксистов, те лишь тупо пожимали плечами. Нашелся только один, сказавший: «Вам всего знать не обязательно».

А сегодня утром на мопеде прирулил молодой человек из Министерства иммиграции с извещением, что ее виза через неделю аннулируется и ее нахождение в стране станет незаконным. Получается, «прощай Мьянма, опять привет Нью-Йорк». Непонятно только, кому можно будет довериться в «Руке помощи»; небось бортанут и зарубят все ее проекты, как только прознают, что она политически неблагонадежна. Надо бы еще несколько дней, чтобы продумать стратегию отхода. Хорошо бы, наверное, достучаться до Дах Элис и попросить ее взять курирование проектов «Руки помощи» на себя. Хотя неизвестно, потянет ли она и нужно ли ей вообще сотрудничество со сторонней организацией. Что это ей даст, кроме хлопот?

А впрочем, это же деньги, что ждут своих стипендиатов; медоборудование, что рано или поздно будет вызволено; наконец, компактный, хорошо оборудованный офис. Может, это и есть ее, Лейлы, модель глобального развития: собирать в кучку преимущества и канцелярские принадлежности первого мира и перебрасывать их в третий.

– Лейла, когда нам ждать отчетности по кандидатам на стипендии – скоро? – сквозь завывания эфира донесся голос Тиммикена (то ли Тима, то ли Тома).

Что это на него нашло? Ни по должности, ни по субординации в «Руке помощи» он к этим вопросам никакого отношения не имел – чего суется? Проблемы с ним у Лейлы возникли еще в Нью-Йорке, во время трехдневного тренинга по установке целей и бизнес-ориентированию. Он на нее тогда безответно запал. О нулевом результате Лейла дала ему понять сразу. Но он все лупился к ней так, что аж двери с петель. Куда ни глянь, всюду в ближнем зеркале торчал его острый подбородок. Когда они однажды вместе ехали в такси, Лейла на переднем сиденье читала что-то из скоросшивателя, а он на заднем вертелся ужом и буквально раздвигал локтями сиденья, выставляя вперед все тот же подбородок и свое знание геополитики, коим показно делился с шофером-пакистанцем, который и по-английски-то еле волок, не говоря уж о политике, которая была ему до одного места.

– Вышлю сразу, как смогу, Тэм, – попробовала Лейла слить воедино Тима и Тома в надежде, что хруст и щелчки в трубке скроют этот ее пробел.

Что же такое подарить отцу? Может, удастся раздобыть полное, одиннадцатое издание «Британники» или винтажные «Правила игр Хойла». Или, скажем, «Оксфордский словарь» в комплекте со специальной лупой… Тут до Лейлы дошло, что все со связи уже ушли, и лишь она одна держит линию. Микрофончик громкой связи, более не загруженный конкурирующими людскими звуками, треск и завывания эфирной бездны транслировал необычайно громко.

Через час она была в вестибюле отеля «Экселенц», где на салфеточке при барной стойке находился телефон цвета авокадо. Сняв тяжеленькую, как гантелька, трубку, Лейла взялась набирать номер своего брата Дилана. По прибытии Лейлы в Мандалай «Экселенц» первые недели был ей домом. Здешний персонал ее знал и испытывал к ней симпатию; когда она подошла и указала взглядом на телефон, бармен за стойкой поприветствовал ее улыбчивым кивком.

Отель был зданием в колониальном стиле, обветшалым настолько, что болела душа – еще лет восемь-десять, и всё: дольше не простоит. Лестницы внутри проседали гирляндами, покосившиеся дверные проемы смотрелись уже не прямоугольниками, а параллелограммами.

Каждый след от шаркнувшей ступни, приумножая следы от миллионов ног, за долгие десятилетия проточил здесь желоба не только в дереве порогов, но и в камне ступеней. Лейла присела на стульчик возле стойки и по купленной на улице телефонной карте набрала номер брата. Бармен поднес ей бокал кислющего белого вина.

Дилан точно не знал, означают ли что-нибудь те завывания и шорохи в трубке. Наверное, потому она его и набрала: мандраж и страх он воспринимал критически, и пробить его этим было трудно.

– Они что, просто так не могут тебя выкинуть, если им надо? – спросил Дилан. – Зачем еще и на трубе у тебя висеть? Можно подумать, ты знаешь какие-то там секреты некоммерческой торговли.

– Они это и сделали.

– Что сделали?

– Ну, выкинули.

– Погоди, – насторожился Дилан. – Они тебя что, правда выкинули?

– Ну, типа. Сегодня письмо пришло с извещением. Что через неделю мне визу гасят.

– Ага. Плюс еще те парни на хвосте. – Похоже, Дилан по новой взвешивал тот хруст и шорохи. – Лейла, кому ты там в пиво надудонила?

Ей нравились стилистические обороты братца. Младше Лейлы на шесть лет, из всех Меджнунов он был единственным, кто родился в США, и единственным, кто совершенно не впитал фарси. Мальчишкой он разыгрывал из себя шерифа – космического и полицейского; старый проездной на автобус был у него удостоверением. После школы он даже пробовал податься в ФБР, но на первом же интервью не рассчитал и по неискушенности сболтнул лишку о том, что в старших классах пробовал «колеса».

– Не знаю, – ответила брату Лейла. – Наверное, тому чертову полковнику. А может, и еще кому. Ты читал имэйл, который я тебе посылала?

– Когда?

– С час назад.

– Нет. Я сейчас в магазине, на перерыве.

Ранее Дилан завалил экзамены на юридический факультет и скатился на нечто более прозаическое. Пробыл какое-то время в больнице, затем нескончаемый год жил на антидепрессантах дома, в своей старой комнате. Нынче он более-менее оклемался, но траектория жизненного поприща у него была теперь куда скромней, чем первоначальные устремления. Сейчас Дилан работал на производстве в «Хол Фудсе»[26].

Сайрус и Мариам Меджнун были сильно уязвлены схождением сына с тропы, вехи которой – «страждущий иммигрант – профессионал – состоявшийся гражданин» – служили для них мерилом жизненного успеха. Кстати сказать, именно эта их неприкрытая разочарованность, возможно, и продлевала болезненное состояние Дилана – продлевала и усиливала. А еще раздражала: ведь обе дочери у них абсолютно успешны; женщины, с охотой и желанием готовые подставить плечо своему нерадивому брату. А ведь он мужчина, и все по идее должно быть наоборот.

– В общем, прочти мой имэйл, – сказала Лейла. – Мы можем с тобой поговорить в это же время завтра?

– Без проблем… Лейла, слушай!

– Да?

– Слушай, а чего б тебе домой не вернуться? В смысле, раз уж они все равно тебя пинают.

– Ну, может, и приеду. В смысле, без особой задержки.

– Да нет, я не про то. А чтоб тебе вот так взять и прямо завтра не приехать? Ты там, я чувствую, у них в загоне. А я тут по тебе соскучился. И от матери уже на стенку лезть готов. Знаешь, как она меня называет? Разносчик фруктов.

«Как все-таки помогает сознание того, что по тебе скучают», – подумала Лейла. Что еще так привязывает к земле тех, кто по-настоящему одинок?

– А ты ее домохозяйкой называй, – посоветовала она. Лейла знала все причины, по которым Дилан этого ни за что не сделает, но просто захотелось подбодрить брата этим приколом. Посмешить.

– Угу. – Смешным это ему не показалось. – Последнее время она этим не занимается.

Лейла хотела поинтересоваться, что он имеет в виду, но услышала в трубке скорый напряженный выдох (видно, у брата заканчивалась сигарета, а с ней и перерыв. Где они там в «Хол Фудс» умудряются курить – в мусорном баке, что ли?).

Положив трубку, Лейла призадумалась над словами Дилана: «А чтоб тебе вот так взять и прямо завтра не приехать?» Во всяком случае, сразу же, как только получится? Честно говоря, она над этим не задумывалась. Ей казалось: если на тебя давят – упирайся, дави встречно. Перед дулом, понятно, не стой, но и под угрозой не гнись, не уходи, повинуясь одному лишь принуждению. И если они в самом деле хотят ее выкинуть, то пусть для этого вначале напрягутся. Чтобы после этого хотя б в аэропорт уехать с чистой совестью.

Ну а может, жизнь на самом деле устроена совсем не так? Может, и не нужно так уж яростно сопротивляться? Не окажется ли это в итоге просто бессмысленной гордыней и упертостью: мол, такая вот я крутая? Если да, то получается, все вокруг обман: и твое любимое чтиво про человеческое упорство, и фильмы вроде «Крепкого орешка».

Нед сидел на своем крохотном балкончике, покачиваясь на треснутом пластиковом стуле. В руке у него был стакан с виски, в зубах сигарета, первая за две недели. Над подернутым грязноватой вечерней дымкой городом низко висел мутно-малиновый шар закатного солнца, темным своим пламенем озаряя далекую реку. Чувственное удовольствие от сигареты мешалось с пораженческим угрызением совести от нее же. В голове плыло.

Свою родословную Нед вел от прославленной линии оперативников американской разведки. Один его далекий, но прямой предок шпионил на самого Джорджа Вашингтона – в Нью-Йорке, в былинные годы Войны за независимость. Дед служил в Управлении стратегических служб, удостоившись там статуса легенды за то, что однажды сразился на кулаках с членом советского Политбюро. И если сейчас славные пращуры взирали на него, своего потомка (Нед плеснул чуток из стакана на бетон возле своих ступней – жертвоприношение вперемешку с извинениями), они точно не одобряли того, что сотрудник 5-го уровня ЦСС в форме Найджела Смита вытворял нынче с Лейлой Меджнун.

Нед по роду службы и сам пару раз обошелся кое с кем коварно, но речь тогда шла об исключительно скверных людях, представляющих прямую угрозу. И в обоих случаях предпринятые им действия были быстры и точны. В то время как Найджел подвергал девушку Меджнун наказанию, как какой-нибудь гарнизонный изувер или пакостный малолетка, поливающий растворителем муравьишек. Он как будто хотел Лейлу не просто осечь, а сделать это как можно больней; чтобы она что-то подозревала, но не могла найти подтверждение связи между своим копанием насчет лесного объекта и тем дерьмом, которое дождем посыпалось на нее, на ее близких. Если нагнетать на человека смятение такой дикой силы, то его жизнь можно действительно пустить под откос.

В узком клубном мирке шпионажа Нед поднялся наверх довольно быстро. Он оказался сметливей большинства других парней, из которых многие были попросту алкоголиками в полковых галстуках. После двух лет тренажа свою карьеру он начал близ границ Китая. Там тогда еще шла оживленная шпионская деятельность: по пустынным заброшенным дорогам сновали хищного вида тонированные авто в сопровождении приземистых и грузных, похожих на коробки. Шпионы встречались со своей агентурой в банях и общественных уборных. В Китае Неда звали Чак, а по легенде он был торговым агентом ряда швейных предприятий. Чего ему там только не приходилось выслушивать от своих агентов – просто умом двинуться. Но Нед все это отфильтровывал, систематизировал и записывал; его доклады были четкими и компактными, наблюдения проницательны, а выводы применимы на практике.

Однако после этого миновало около двадцати бесприметных лет, пока ему наконец в Китае не повысили группу допуска, что вдохновило Неда налечь на языки и оттачивание анализа открытых источников. Правда, потом, когда его три круга подряд обошли с дальнейшим повышением, он из полевого анализа возвратился просто в анализ.

Судя по платежным ведомостям, бюджетное управление конгресса его работу считало в целом удовлетворительной (по традиции аналитиков ЦСС часть такой работы и сейчас лежала у него на столе). Ездил он на стареньком «Саабе». Запойно читал. Был все равно что профессором, только без студентов (у знакомых профессоров это, кстати, было самым заветным желанием). На кухонную столешницу Неда падала рябая тень от плетеного абажура; по углам маленькой гостиной громоздились сталагмиты из журналов и книг. Жил Нед напротив дневного собачьего приюта; иногда, когда он по утрам отъезжал от дома, его воем провожала какая-то гончая. Пробовал заводить интернет-знакомства. Работал в корпорации «Открытый источник» – на четвертом этаже, в отделе софта по сличению и обработке изображений документов. На дни рождения получал от родителей посылки с грушами. Не закати он однажды в конторе скандала насчет «Дорогого дневника», глядишь, и поныне бы там работал; может, дослужился бы уже до 5-й группы допуска и тогда, глядишь, мог бы успешно противостоять таким, как Найджел и иже с ним, оседлавшим Службу в угоду себе и растущим тенетам каких-то там «своих» клиентов.

Эти мысли, а также виски всколыхнули в Неде наносы огорчений и обид. Тот эпизод с «Дорогим дневником» едва не стоил ему карьеры. Он оказался на подвесе, который затем лопнул, оставив его в положении неофита с попусту растраченными ценными качествами Службы, где он, получается, гонялся за фантомными угрозами. Назначение в Мьянму было карой за все это. Его не просто выкинули из «Открытого источника», а еще и упекли под начало Найджела в самый гнилой угол поля.


– Я полагаю, сэр, что дело сделано, – бодрым голосом сообщил Нед в докладе по Лейле Меджнун, который с некоторых пор должен был ежеутренне предоставлять шефу. – Она смирилась с тем, что вынуждена уехать. От первоначальных реципиентов ответы к ней не пришли.

– Это потому, что я все должным образом обеспечил, – с ворчливым торжеством отреагировал Найджел.

Нед угодливо кивнул и продолжил:

– Тот имэйл она продублировала еще всего одному человеку.

– Это кому?

– Своему брату, – ответил Нед и с успокоительной незначительностью добавил: – Работает на побегушках в «Хол Фудс».

– Я и сам знаю, где он работает, – фыркнул Найджел.

Нед снова коротко кивнул:

– Я думаю, депортацию она оспаривать не будет.

– Да уж я тоже так полагаю, – съязвил в адрес подчиненного шеф. – Вездесуйка хренова. И самодепортация эта начнется, – козырным жестом выставив руку с увесистым «Ролексом», он возвел бровь, – по моим подсчетам, часов через пять.

Нед сделал мину равнодушия, но расшифровывать своих слов шеф не стал, а задавать вопросы Нед не отважился. Частью игры было ввести Найджела в заблуждение, что его загадки сфинкса неразрешимы, а на деле надо было просто подождать. Все утро шеф ходил, едва скрывая ликование. К полудню он удалился для звонка в свою будку, откуда вышел, гнусаво нахмыкивая носом мелодию. Через несколько часов последовал еще один сеанс связи, возвратившись с которого Найджел попробовал переключиться на офисный телевизор, но запутался в пультах.

– Суэйн, вы мне тут что, настройки посбивали? – вспылил он. – Почему каналы не переключаются?

– Дайте-ка я взгляну. – Нед принял пульт с таким озадаченным видом, будто имел дело как минимум с биномом Ньютона. Помедлив для приличия пару секунд, он нажатием кнопки переключил режим «ТВ» на «кабель». – Кажется, так.

Нед выхватил у него пульт и, нетерпеливо щелкая каналами, вышел на «Си-эн-эн». Там шла реклама: «…если вы ощутили у себя эти симптомы, поговорите с вашим доктором насчет «Синапсиквела»!» Найджел чего-то ждал с таким энтузиазмом, что Нед решил постоять рядом. Дальше пошел ролик компании по управлению состояниями: ухоженный, в хорошей форме и изрядном возрасте мужчина шел по частному пляжу не то со своей взрослой дочерью, не то с очень молодой женой. Голос из-за кадра (какой-то известный пожилой актер из темнокожих) призывал «оберегать созданное вами наследие».

Но вот возобновился новостной блок, и камера наплывом выхватила дикторский стол и симпатичного ведущего, приводящего перед собой в порядок стопочку бумаг. Предстоящий репортаж, судя по выражению лица, изрядно его волновал.

«К нам в студию начинают поступать детали этого крайне тревожного происшествия в калифорнийской Тарзане» – взволнованно зачастил он, и на возникшей возле его головы карте округа Лос-Анджелес тут же обозначился этот городок. – Сегодня ранним утром представители закона изъяли из кабинета директора здешней школы все компьютеры. – Широкая панорама парковки, затем крупный план троих-четверых человек в синих ветровках, несущих к багажникам белых «Фордов» какие-то коробки. – Все это произошло после того, как на рассвете наряд полиции арестовал рядом со школой подозрительного человека. Власти пока еще не подтвердили какой-либо связи между этими двумя происшествиями, но уже есть сообщения от соседей, что арестован директор здешней средней школы Сайрус Меджнун (звучащую иноземно фамилию диктор произнес не сразу и по слогам)».

Крупный план человека в махровом халате, жмущегося у крыльца: «Бред какой-то. Эти парни были в бронежилетах. Вышибли дверь. Я сначала типа подумал: «Вы чего, это же не тот дом! Здесь же живет директор школы!» А затем гляжу, они его самого наружу выводят. Я такого еще не видел. Просто в голове не укладывается».

Снова диктор: «Власти пока не комментируют ни арест, ни задержание. Но должно быть, зрителям помнится прошлогодний скандал, потрясший соседний округ Ориндж, где по обвинению в распространении детской интернет-порнографии тоже оказался задержан директор средней школы. Мы будем информировать вас о дальнейшем развитии этих событий. А сейчас перейдем…»

Найджел погасил телевизор, держа пульт с победоносным видом попавшего в цель охотника.

– Х-ха! – каркнул он. – Каково? А, Суэйн? Вот как ставится точка во всей этой истории с нашей доморощенной Нэнси Дрю![27] Теперь посмотрим, куда и как она будет совать свой нос.

На какую-то долю секунды мимика, видимо, изменила Неду, поскольку Найджел чуть нахмурился:

– Но-но! Нам с вами гордиться надо той работой, которую мы проделали!

Стало быть, «мы». Есть ли сомнение в том, что если что-нибудь в этом мухлеже сорвется, то балка рухнет не только на Найджела, но и на тех, кто рядом с ним?


Отсюда и сигареты, купленные по пути домой. А затем и виски натощак, задолго до ужина. «Как оно до этого дошло?» – мучительно размышлял Нед, имея в виду все в совокупности: выпивку с целью забыться, одиночество, попадание под ноготь презренного человека, впутавшего его, Неда, в подлый заговор, почти наверняка никак не связанный с нацбезопасностью. Он знал все о «великом благе», кое-что о тайных каналах Закона о патриотизме и о разглагольствованиях презренных либералов, что гражданские свободы им дороже собственной безопасности. Но как видно, где-то наверху существовал жесткий контроль, так что в комнате незримо присутствовал кто-то из взрослых.

Нед смолил так, словно хотел возместить те две недели, проведенные без сигарет. Каков, интересно, рецепт у «Кэмела»? Чертовски классная смесь. Это и есть та самая «турецко-американская смесь»? Наверняка ее как пить дать опрыскивают какими-то химикатами.

Оставим за скобками нравственность или безнравственность того, что Найджел творил с Лейлой. Но даже если это сделать, оно все равно недопустимо даже в плане привлеченного ресурса, разве нет? Если только Лейла не потенциальный Гитлер в юбке, каким-то образом прибывший из будущего в машине времени, то представить сложно, чем и как оправдать такую затратность применяемого к ней изощренного коварства. Интерес к ней Найджела был непрофессионально мстительным, а его действия, скорей всего, незаконными. Впрочем, в данном контексте уместней сказать «непредусмотренные законом»; незаконными их называть не положено. Плюс это широкомасштабный шпионаж в чистом виде, поскольку здесь задействована куча сотрудников. Нед и сам из их числа. А что, если взять и сказать Лейле, что с ней происходит? Как она поступит с такой информацией?

Он таким образом де-факто переступит грань измены. Поскольку омбудсменов в ЦСС не значится; нет и посредников, что передали бы жалобу вверх по цепочке командования. Бумаги, которые он выписывал по долгу службы, трактовали однозначно: если он осуществит задуманное, то станет отщепенцем. Отщепенец – это риск, риск, в свою очередь, означает угрозу, а угроза становится мишенью.

Выложить ей все напрямик нельзя. Она не поверит, если он раскроет, что 85 процентов электронной корреспонденции по всему миру и 100 процентов англоязычных имэйлов пропускаются через сито на предмет скрытой угрозы, для чего американское правительство пользуется услугами консорциума частных компаний. Ну а если раскрыть ей просто достаточно, чтобы она уже своими силами доглядела остальное? Лейла умна и, судя по всему, доводит начатое до конца. Дать ей какую-нибудь зацепку – скажем, один из порталов «Дорогого дневника», который Нед выявил, но у него туда нет допуска – и она, возможно, возьмется за поиск сама. А с ее фарси и бирманским, опекунами-монахами и списком контактов она наверняка является ценным кадром, за который живо ухватится «Дорогой дневник».

Ну а если тот откроет свои двери перед Лейлой, то следом за ней туда сможет войти и Нед. После той ее рассылки Найджел врубил для нее сразу 8-ю степень поднадзорности. На этом уровне за каждым твоим шагом неотрывно шпионит беспилотник, а твои финансы находятся под пристальным наблюдением; твой запах перед экраном и тот анализируют компьютеры. При необходимости за ней могут смотреть и в женском туалете. Словом, удерживать ее в поле зрения легко. Куда сложнее на несколько недель дистанцироваться от Найджела. В самом деле хлопотно, работая в одной из самых зашифрованных разведслужб мира, раздобыть себе запас внеслужебного времени. Нельзя вот так запросто сесть, скажем, на больничный, отгородившись от мира голосовой почтой. Если же скажешь, что едешь в отпуск, то будь добр по возвращении предъявить в обуви пляжный песок; если заболел кто-нибудь из родственников, покажи выписку с эпикризом.

Надо найти какой-то способ. Может, попытаться работать со станции Сиднея? Чем дольше Нед над этим раздумывал и чем больше прикладывался к виски, тем вероятней ему казалось, что дорога у Лейлы определенно лежит к «Дорогому дневнику». Эта мысль стала попросту одержимой, надо было с нее как-то переключиться. Допустим, что на руках у него скрытый мотив. Но первым по значимости мотивом для него было видеть, что у Лейлы хотя бы появится шанс противостоять Найджелу. И в этом своем желании Нед был искренен.

Он снова задумался о ее выборе телефонов. При наличии у Неда доступа к восьмидесяти процентам телефонных линий в Мьянме каждое из устройств Лейлы было у него под колпаком. Если она использовала одну из этих линий, он мог в реальном времени прослушивать ее хоть сейчас. Но в «Экселенце» телефоны стояли еще с аналоговых времен, на координатных переключателях с частотой пульсации двадцать в секунду. Разумеется, поступление сигнала можно было поддерживать и с другого направления, но для этого надо было задействовать головную контору, с копированием каждого протокола связи на станции Найджела. Найджел не хотел рисковать передачей шефу чего-либо дополнительного насчет Лейлы или допекать ее сильнее, чем ей уже приходилось терпеть, поэтому он довольствовался записыванием информации с последующим ее сбором. Устройство, встроенное им в трубку телефонного аппарата, что находился в вестибюле «Экселенца», было размером с зернышко риса басмати. Оно было без механического привода и без передачи на расстояние. Забирать его приходилось вручную по утрам. Но насчет утра Нед тревожился; боялся, что к тому моменту потеряет присутствие духа или очухается. Что-нибудь совершить надо было именно сегодня, этим же вечером.


По жаркой темени улиц Нед на велосипеде промчался к квартирке Лейлы, расположенной над швейной мастерской. Дом он объехал дважды, высматривая топтунов в штатском или тех двоих монахов, но наблюдения не заметил. «Хвосты» если и были, то сейчас они маячили у «Экселенца», где в данную минуту находилась Лейла. Укрыв свой велосипед, Нед скользнул в здание по самой темной стороне. Сердце колотилось так, как еще никогда за все его двадцать лет шпионажа – примерно как тысячу лет назад, когда они субботней ночью вместе с тогдашней девчонкой пробирались на пристань и влезали там по трехметровой якорной цепи, чтобы попасть в каюту яхты ее родителей.

Добравшись до квартиры, он просунул под дверь записку.

«Похоже, твоего отца взяли по подложному обвинению» – говорилось в ней. – Встретимся в «Экселенце» в 8 вечера».


Утром на службу Нед не пошел. Похмелье было не чрезмерным, хотя давало о себе знать, напоминая о содеянном прошлой ночью. Сожаления он не испытывал, но в холодном свете дня план его казался шатким и хлипким. Потерпи Нед до утра, воплощать свой замысел он определенно бы не стал.

Первым делом он вынул из телефона в «Экселенце» устройство и заменил его другим, после чего возвратился домой и за кофе с сыром занялся прослушиванием.

Все было еще хуже, чем казалось. Арест Сайруса Меджнуна был жестким. Команда спецназа нагнала жути на мать; брату при аресте здорово досталось (очевидно, он пытался защитить от того кошмара своего отца). Сайруса обвинили в хранении и распространении детской порнографии с отягчающими обстоятельствами его статуса директора школы. После нескольких часов допросов у него случился сердечный приступ. Его доставили в больницу; сейчас он был уже стабилен. Лейла звучала скорее гневно, чем уязвленно или напуганно. Голос ее звенел железными нотками из ноутбука Неда. Прошлой ночью, чувствуется, тот телефонный аппарат в «Экселенце» полыхал и плавился. Она разговаривала с братом и сестрой, затем с адвокатом в Калифорнии и еще тремя в Нью-Йорке, после чего опять с братом и сестрой на двух параллельных телефонах в доме у родителей. Было слышно, как у Меджнунов на кухне звякнули бутылки: младший брат Лейлы хлопнул дверцей холодильника.

Если хоть один из детей Меджнунов сомневался в невиновности отца, он не выказывал этого ни намеком. Самой наэлектризованной из троих была Лейла. В какой-то момент Дилан сказал что-то насчет «чистоты» отцова имени, на что она полыхнула:

– Чистота имени, говоришь? Я им, блин, такую чистоту устрою – охренеют! Его не только восстановят во всех правах, но еще извинятся и выплатят компенсацию. Да такую, что все эти фэбээровцы будут бледнеть при одном только упоминании имени Меджнуна!

Роксана сообщила, что начала организовывать в защиту отца родителей и преподавательский состав школы.

– Они его поддержат? – спросила Лейла сестру.

– Сейчас сложно сказать, – ответила та. – Большинство из них, должно быть, знают, что это все подстава или ошибка. Но нам нужно вычислить, зачем это было сделано и кем. Есть тут и такие, кто уже повелся на все эти слухи, и их голоса будут только крепнуть. Надо им чем-то ответить, какой-то альтернативной версией. На руку нам то, что нет никаких жертв. Если бы директор был злодеем-педофилом, он бы кого-нибудь сделал и жертва сейчас подала бы уже голос.

Вдумчивость и сдержанность старшей дочери, этого гения без рук, впечатляла.

Дилан собирался оказать помощь адвокату и ответить встречным выпадом прокурору и ФБР.

– Тот адвокат, Лейла, которого ты нашла, говорит, что нам нужно как можно скорее добраться до захваченных компов. Похоже, что все дело сфабриковано. Но говорят, криминалисты, которые нам понадобятся, жутко дорогие. Типа сорок-пятьдесят баксов в час.

Лейла сказала, что через три дня будет дома. Для Неда это означало, что единственный шанс на встречу с ней будет вечером – если она вообще туда покажется.

Из троих Роксана положила трубку первой, и стало слышно как Дилан спросил Лейлу:

– Сестренка, я тут типа подумал, а не может это как-то быть связано с теми делами, что у тебя творятся в Мьянме? Или тем имэйлом, что ты мне прислала?

Нед подался к ноутбуку ближе.

– Нет, нет. Мьянмсиане меня отсюда уже пнули. И то, что я там видела в лесу, даже если это было что-то, чего видеть не полагается, чем-нибудь им насолить я все равно не могла.

Но теперь она рассуждала уже осмотрительней. Между двумя «нет» слышалась пауза. И это было до того, как она получила записку.

Нед решил обставить встречу как потенциальное начало романа, что вполне перекликалось с его имиджем бирманского резидента – изучающего тональный язык диссертанта, интересующегося диглоссией и языческой империей девятого века, располагавшейся в долине реки Иравади. Лейла будет недоумевать, отчего он решил ей помочь, и влюбленность может стать самым правдоподобным объяснением. У такой, как Лейла, недостатка в поклонниках, должно быть, нет. И Нед провел целый час, прихорашиваясь перед свиданием, прикидывая на себя у зеркала различные рубашки. Тут его снова пробрало беспокойство за недостаток своей красоты (голова крупновата – видимо, это и мешает ему встретить взаимность во взрослом возрасте). Одеколона Нед не пожалел.

В бар «Экселенца» он прибыл за час до назначенного времени, заказал себе коктейль и медленно потягивал его через соломинку. Интересно, придет она или нет? И как быть, если нет? Бар на самом деле занимал всего лишь угол вестибюля с вывеской в виде доски на веревке, на которой было выжжено «БАР». В отеле угадывалась морская тематика, когда-то, видимо, превалировавшая, а теперь ограниченная до веревочной вывески и кучки эстампов: сцены морских баталий с кучерявыми клубами дыма в рамках. Впечатление такое, будто это место в свое время воздвиг какой-нибудь замшелый контр-адмирал из Ост-Индской компании для своих таких же пронафталиненных товарищей, навещавших его в этом душном форпосте Британской империи.

В 8.05 в вестибюль вошла Лейла и с прищуром огляделась, словно высматривая ловушку.

Ее взгляд остановился на Неде. Он ей помахал.

Приблизившись, Лейла его узнала.

– Вы Фред. Из университета.

– Нед.

– Это вы писали вот это? – спросила она, показывая записку. Спросила стоя, не присаживаясь.

– Я, – ответил он. – Желаете что-нибудь выпить?

Вопрос она проигнорировала, но села.

– Расскажите, что вы имели в виду.

Вид у нее был резкий, как после бессонной ночи.

– Хорошо. Помните, вы делали рассылку насчет наемных секьюрити в лесу?

– Помню ли я? Конечно, помню. А вот вы об этом откуда знаете?

Разговор подвисал.

– Дело в том, что я работаю на одного парня, который в некотором роде… наушничает. Типа ЦРУ, что-то в этом роде.

– Вы шпион? – напрямик спросила Лейла.

– Нет, я лингвист, – неловко рассмеялся Нед. – Но делаю для этого парня кое-какую переводческую работу. А защита на его компьютере вшивая. Вот я и подглядел. Вы видели кое-что, чего вам видеть не полагалось. И они хотят, чтобы вы ушли.

Один фрагмент правды и несколько лжи.

– Что же я такое видела? И что там делали эти… наемники?

– Не знаю.

К сожалению, это тоже было правдой. Но к целям данной встречи не относилось. Нед изложил Лейле скомканную версию якобы объяснения.

– Речь идет о какой-то крупной корпорации. Мне кажется, это какая-то китайская компания, которая хочет опробовать на живых лесах какие-то гнусные генетические пестициды. Они хотят сделать что-то такое, чего нельзя даже в Китае. И вот они делают это здесь, а сами врут, будто это происходит в КНР. С вашим отцом все нормально?

– Как называется эта компания?

– Кажется, «Новые решения», – сказал Нед с умоляющими нотками в голосе (мол, дальше не пытайте). – Я пробил как мог. Но это только название, ширма. А за ней стоит какая-то более крупная структура.

Он хотел, чтобы Лейла сочла его не таким умным, какой он есть на самом деле. Базовое требование полевого анализа, хотя в людях свойство не столь уж и частое: способность и готовность казаться тупее, чем ты есть. Потому-то Нед и начинал свою службу в полевом анализе: это лицедейство давалось ему легко и естественно. Когда надо, у него даже получалось отвешивать губу и делать глаза мутновато-пустыми, как у недоумка.

«А ну, гляди на мою лобастую башку, – мысленно внушал он в такие моменты. – И не замечай, кто я такой на самом деле».

– Ну и кто он, этот ваш друг-шпион? – спросила Лейла.

– Да никакой он мне не друг, – наигранно обиделся Нед. – Вы, наверное, видели того сухопарого старикана, что заправляет отелем «Парадиз»? – (Надо подбавить тупости еще на пару делений. А Найджела угостить еще несколькими сочными эпитетами: дряблый, напомаженный, мерзопакостный).

– Тот канадец, что ли?

– Он разве канадец? Я и не знал.

– Акцент у него канадский. То есть он, вы говорите, шпион?

– Ну да. Я делаю для его отеля переводы. А он, по-моему, работает на ЦРУ или типа того.

Лейла блестя глазами смотрела сквозь Неда.

– То есть вы рылись у него в столе от моего имени?

– Нет-нет. Я просто чинил ему компьютер. Он в них конченый лох. Не мог даже открыть свои имэйлы. На какое-то время он вышел из кабинета, и… в общем, я увидел название организации, в которой вы работаете, и подумал: «А ему-то какое до этого дело?» И за пустяковым брандмауэром увидел те самые ваши имэйлы насчет объекта в лесу. – Нед заговорщически подался вперед: – Этот типус может читать ваши имэйлы, – произнес он так, словно не верил своим ушам. – И я видел, как он кому-то отписал, что вас, мол, надо устранить из уравнения. Да-да, именно так: «Устранить из уравнения». И что-то там насчет проекта, который вы видели, только я толком ничего не разобрал, а только то, что вам сейчас говорю. Да и времени было кот наплакал.

У Лейлы, похоже, все это вызвало любопытство. Большое подозрение, но и интерес тоже.

– Ну а откуда вы знаете, что на моего отца сфабриковано дело?

– Гм. Да толком и не знаю. Так, в двух словах. Но налицо ситуация, что кто-то здесь наушничает или на ЦРУ или, назовем это так, на «плохую корпорацию», и этот «кто-то» может перехватывать вашу почту и хочет, чтобы вы убрались из Бирмы. А насчет вашего отца я видел в новостях…

– Откуда вы знаете, что это мой отец?

– Так ведь Меджнун. Согласитесь, не у всех подряд такая фамилия. И фото вашего брата там показали. У вас с ним есть определенное сходство. Ну а если они могут читать ваши имэйлы, то думаю, качнуть порно на чей-нибудь компьютер им тоже не составит труда.

Лейла что-то обдумывала; блестящими глазами рассеянно смотрела себе под ноги.

– Так я беру вам напиток? – повторно спросил Нед.

Та мотнула головой – дескать, «не надо».

– Вы сейчас домой? – поинтересовался он.

– Да. – Впервые за весь разговор ее голос несколько смягчился. – У отца был сердечный приступ. Он сейчас в больнице.

– Вот ч-черт. Простите. Слушайте, а ведь я, наверное, могу вам помочь.

– В самом деле? – Черные брови скептически поднялись. – Чем?

– Кажется, у меня есть выход на людей, у которых неплохо получается докапываться до подноготной таких вещей.

– Типа как полиция?

– Нет, нет, совсем не как полиция. Это больше похоже на сеть, типа люди, считающие, что корпорации – это плохо и их дела приносят вред.

– А вы часть этой сети?

– Нет.

– Тогда откуда вы о ней знаете?

– Они как-то помогли одному моему другу, – соврал Нед.

– А чем они помогут мне? – задала вопрос Лейла.

– Точно не знаю. Но если вас прижало правительство или, скажем, корпорация, они помогают встречно на них давнуть.

– Вот как? И это все, что у вас для меня есть?

– Ну да, – с обиженной горделивостью развел руками Нед. – В принципе всё. Но это хотя бы что-то.

Лейла кивком допустила, что да, хотя бы.

– Хорошо. Как я могу выйти на эту сеть?

Нед написал вебсайт на салфетке и пододвинул ее по столешнице.

– Этот вебсайт своповый, то есть с меняющимся домашним адресом. Но это вас пускай не волнует. Просто напишите в одном из окон о том, что с вами произошло – коротко, в пределах абзаца. И с вами должны будут связаться.

– Но если мои имэйлы читает ЦРУ, то ведь оно и этот абзац прочтет? То, что вы мне говорите, странно. Просто очень странно. Вы отдаете себе в этом отчет?

– Да, отдаю. Может быть, я в корне заблуждаюсь. Но я просто слышал, что эти люди способны помочь. В смысле, когда люди попадают в переделку.

– Прямо как в «Команде А»[28].

– Что?

– Это я так, к слову.

Салфетку с адресом Лейла прикарманила и гибко встала.

– Ладно. На том спасибо, – лаконично сказала она.

И быстрым шагом, без оглядки вышла в духоту ночного города, веселого и зловещего.


Из «Экселенца» Лейла направилась обратно к себе в офис. Пребывать в этой стране ей оставалось шестнадцать часов. А впереди была еще тьма работы.

Этот Нед умом, прямо скажем, не блистал. На уровне вожатого лиги бойскаутов. А тот дух одеколона, что шел от него волнами, – «Драккар нуар», что ли? То, что он ей понарассказывал, – почти наверняка нонсенс. Начать с того, какой агент ЦРУ допустил бы его к починке своего компьютера?

Но намерения у него были добрые. И сожаление выразил насчет отца; она сама при этом чуть нюни не распустила. Дилан прошлой ночью спросил, не кажется ли ей, что арест отца как-то связан с тем ее имэйлом? Лейла еще не раз обдумала доводы, из-за которых дала брату отрицательный ответ. Получалось вроде бы резонно. Ту салфетку с имэйлом Лейла у себя в офисе выкинула в мусорную корзину. После чего приступила к паковке. На каком уровне ее делать, было неясно. Офис арендовался на год, а «Рука помощи» сделала стопроцентную предоплату. Лично ей возвращаться сюда, похоже, уже не светит, но кто-то может приехать на замену. Деятели в Нью-Йорке, дебилы, так и не сказали, нужна ли она им вообще на будущее или нет. Битый час вчера толковала по телефону с региональным директором, который только и делал, что долдонил: офис в Мандалае у них – это, дескать, «партнерская программа». Короче, симптом тревожный. Могут вообще зарубить весь проект. И как тогда быть всем тем молодым женщинам, которых она подбила на мечту о медицинском образовании в ведущей стране мира? Получается, их чаяния теперь завянут, как изюминки под солнцем? Похоже, что так.

«Всегда оглядывайся, чтобы увидеть, не сделала ли ты по неосторожности кому-нибудь больно». Так ей однажды сказал отец. При этом не указав, надо ли прибирать за собой беспорядок, что ты понаделала; не обмолвился и о том, можно или нельзя причинять ту самую боль. Ни одного конкретного указания. А просто «всегда оглядывайся», и всё на этом. Лейле в силу возраста хватало ума прозреть тайный смысл, заложенный во все эти мудрые советы: те, кто их дает, когда-то сами оступились, и отзвуки этих самых отступлений все еще звенят у них в душах, понуждая должным образом резонировать. Ну а когда ее отец сам не оглянулся назад? Видимо, когда они всей семьей покидали Иран.

Лейла паковалась с неистовством дервиша. Ручки, шнуры и кабели летели в сумки на «молниях». Штабеля папок и скоросшивателей вразброс укладывались в картонные ящики. Карты свертывались в тугие рулоны. Ну а как быть с офисным компьютером? Все программные файлы с рабочего стола она скачала себе на ноутбук, после чего посносила все, что было, в корзину. В свете недавних событий это показалось недостаточным. Что, если те гады избавляются от нее с целью наказать женщин, которых она интервьюировала? И Лейла как могла взялась чистить жесткий диск. Как это, кстати, делается? В меню она нашла пункт «перезапись удаленных файлов», и компьютер несколько минут с гудением переваривал данное ему задание. Но достаточно ли этого? Может, надежней будет навернуть по «башне» кирпичом или повырывать оттуда все внутренности? Но Лейла не знала, где тут конкретно жесткий диск, где материнская плата и тому подобное. Кроме того, это может создать вид, что она чего-то боялась или стыдилась, в то время как ей хотелось взирать на своих недоброжелателей сверху вниз, будь то бирманские клептократы или (как ей пытался втусовать этот Нед) цэрэушники.

Почему ей так мало известно о компьютерах? Что мешало вникнуть в эту тему? Внезапно эта осведомленность показалось Лейле не в пример важней, чем знание теории феминизма или песенной лирики восьмидесятых (и в том и в другом она была как раз знатоком). Компьютеры обступали Лейлу на протяжении всей ее жизни, словно воды какого-нибудь неведомого озера, тайным своим приливом урезающие все больше и больше пахотных земель. А она, лохушка, так и не удосужилась научиться писать коды, ни разу не совалась за иконки на дисплее, вообще ничего. Все равно что средневековая крестьянка, от книг приходящая в замешательство, а от цветных витражей в благоговейный трепет.

Вынув из корзины смятую салфетку, Лейла ее развернула.

«Ding-Dong.com» – гласила надпись.

В самом деле?

Сидя на полу под жидкой струйкой воздуха от вентилятора и припав спиной к штабелю из коробок, Лейла посреди пустого офиса поставила себе на колени ноутбук и вышла на Ding-Dong.com. Сайт и в самом деле был своповый, во всяком случае, имел такой вид. На главной странице вполне себе броская замануха: «Сайт № 1! Пункт назначения – Перемены!» Кликать можно было по фотоснимкам счастливых людей, наслаждающихся своими осуществленными решениями. В первом же открывшемся текстовом окне Лейла указала свой имэйл и написала следующее:


«Один чудак в баре сказал мне обратиться на ваш сайт. Зовут меня… а в принципе, зачем вам меня знать. У меня, похоже, есть информация об одной крупной американской компании, осуществляющей под надзором наемного секьюрити тайную работу в Бирме, что, к вашему сведению, противозаконно. Кроме того, они могут знать, что мне об этом известно, и из-за этой моей осведомленности вовсю меня долбят. Сейчас зарубили мне действующую визу, а может, дело и этим не кончится, что явно указывает на криминальный правительственный сговор. Если можете помочь, то свяжитесь со мной. Если в этом нет смысла, то ставьте в игнор. А если это розыгрыш или подстава, то идите на хер, и пусть вам за себя будет стыдно».


Заперев офис на два замка, Лейла возвратилась домой и упаковала вещи из своей квартирки, уместившиеся в четыре чемодана и объемистую сумку. Оставалось еще кое-что, но это можно было доделать с утра. А пока хоть немного поспать. Лейла упала на кровать и мгновенно отключилась.

Проснулась она от будильника. Пока грелся чайник, проверила электронную почту. От свопперов никакого ответа не было – разочарование, но вместе с тем и что-то вроде облегчения. Лейла сжевала апельсин, похлебала чаю. После этого воткнула в ноутбук флешку и сбросила на нее все файлы, так или иначе, относящиеся к проекту медсестринских стипендий. Затем попыталась зарегистрироваться на рейс Мандалай – Янгон: безуспешно. А вот на Янгон – Доха и Доха – Лондон попасть получилось. Лейла оделась в одежду для бега, флешку сунув в кармашек шорт. На пробежку вышла бодро, набрав разумный темп по одному из своих обычных маршрутов. С половины квартала ее начала пасти машина с двумя толстыми полицейскими. На Хекля и Джекля эти двое нисколько не походили: маячили и подныривали, но из-за лени не выезжали на открытое место. И Лейла решила этим воспользоваться.

Неожиданно она вильнула влево, где во весь дух припустила по проулку, ведущему в небольшой замызганный скверик, где в определенные часы кучковалась местная пьянь. Унимая стук сердца, Лейла прислушалась. В безмолвии раннего утра слышны были только птицы. Неужели все пройдет так гладко?

Конечно же, нет. Впереди на перпендикулярной улице уже гудело полицейское авто, точно угадывая место, откуда бегунья должна появиться. Ладно, посмотрим, кто кого. Лейла повернулась и рванула в другую сторону, через скверик и вверх по пролету ступеней, ведущих в полуприкрытый навесами, обнесенный по периметру забором рынок величиной в квартал – базар, хотя и без той экзотики, какую должно подразумевать это слово. На этом рынке она покупала себе одноразовые наушники и вообще знала его многочисленные входы-выходы. Здесь теснились сотни малёхоньких прилавков и ларьков, поделенные по своеобразным категориям: Аллея Батареек, Пассаж Трикотаж, Симкартвиль. Но в этот час все ларьки были заперты, глядя на узкие проходы бельмами фанерных щитов. Впрочем, многие торговцы спали здесь же, вместе со своим товаром, так что Лейла не чувствовала себя одинокой. Она бесшумно бежала по пустым проходам, с легкостью определяя местонахождение фыркающей снаружи по периметру полицейской машины. Когда та повернула, Лейла вышла с другого угла и проворно сбежала вниз по длинному пролету треснутых ступеней. Через четыре минуты бега, когда ее от машины отделяло примерно километр, Лейла замедлила темп. Она уже хотела поздравить себя за успешный отрыв, как вдруг завидела Хекля – да не где-нибудь, а впереди себя.

Темпа Лейла не сменила; Хекль же, наоборот, выждал в закутке и пристроился сзади, как будто никогда от нее и не отрывался. Может, так оно и было. Между тем Лейла приближалась к небольшому огороженному участку Дах Элис – оштукатуренной стене вокруг шлакоблочного дома с драным навесом для машины и облупленным внутренним двориком в тени густого дерева. Решение надо было принимать быстро. Лейла на бегу вынула из кармашка флешку. Есть ли возможность незаметно передать ее самой Дах Элис или хотя бы в дом? По-прежнему не снижая темпа, Лейла заметила, что дверь во внутренний дворик открыта и там кто-то есть – может, это сама Дах Элис готовит к завтраку мохингу. Посреди стены на улицу выходили деревянные ворота. Ну что – сделать вид, что зачесалась нога, и скинуть флешку в почтовый ящик? Но его здесь не было и в помине. Сунуть ее в створку ворот? Черт, участок уже кончается. Развернуться, притвориться, что закашлялась, и швырнуть флешку в дверь патио? Типа бросок через всё поле?

Да чтоб вас всех. Дом уже изрядно позади, флэшка по-прежнему в потном кулаке, а Хекль сзади пристал как банный лист к попе.

Лейла проделала уже полсотни метров вдоль пыльной дороги, когда сзади ее пронзительно окликнули по имени. Она обернулась – там припала к воротам Дах Элис и махала, загребая смуглой рукой воздух так, словно рассчитывая направить его вспять вместе с Лейлой.

Лейла повернулась и трусцой припустила к Дах Элис. На бегу она миновала Хекля, впервые пробежав от него в такой близости. У него было симпатичное плоское лицо, но с грубой кожей; пробегая мимо, он улыбался.

Женщины заговорили через ворота.

– Элис, – без всяких околичностей, с тревожной поспешностью обратилась к хозяйке Лейла, – я специально спешила к тебе, но не остановилась из опасения, что те двое увидят нас вместе и у тебя из-за этого будут неприятности. – Она махнула вдоль дороги в сторону Хекля и затем куда-то вдаль, подразумевая неведомое присутствие Джекля.

– Эти люди друзья, Лейла, – сказала Дах Элис. – Я их попросила за тобой смотреть. Потому что есть еще другие, нехорошие.

– Я не могу понять, что происходит, – призналась Лейла.

– Такое бывает очень часто, – вздохнула Дах Элис.

– Но такого еще не бывало. Сейчас все по-другому.

– Так уж мы живем, Лейла.

Лейла не знала, говорят ли они об одном и том же. Однако времени на раздумья не было. Полицейские – те самые, нехорошие, – продолжают за ней следить.

– Я сегодня уезжаю, – сообщила она. – И не знаю, когда вернусь.

– О, ты собираешься обратно в Голливуд? – приветливо удивилась Дах Элис. Лейле так и не удалось втолковать ей разницу между округом Лос-Анджелес и Голливудом.

– Да. У меня заболел отец. Сердце. А здесь я все равно кому-то помеха. Обуза.

– Не знаю, что такое обуза, но, наверное, тебе так положено, – предположила Дах Элис.

– Нет. Это значит, что я здесь никому не помогаю. Но я вернусь. Как только смогу.

– О Лейла, не говори так! – воскликнула Дах Элис. – Но только не забывай учить бирманский, ладно? Может, ты когда-нибудь покажешь мне Голливуд?

– С радостью, Элис, с радостью. Когда-нибудь, да. – В тоненькую руку хозяйки она вдавила флешку. – Здесь вся информация, которую я собрала по кандидаткам на стипендии. А во всех остальных местах я ее, кажется, постирала. Ты можешь сохранить это в надежном месте? Скажи от меня женщинам, что я в любом случае хочу довести начатое до конца.

Когда Лейла возвратилась к своему дому, двое толстяков-полицейских караулили ее в машине возле подъезда. Ужас как хотелось показать им на входе «птичку» из трех пальцев, но она сдержалась: как-никак ей в этой стране предстоит провести еще несколько часов. Так что ну их к лешему. В квартире на кухонном столе она застала сигарету, все еще пускающую на чайном блюдце струйку дыма. Козлы.

Лейла быстро вымыла посуду и закончила паковку, после чего еще на раз проверила электронную почту. Ага: вот вам и сообщение от Ding-Dong.com. Она открыла письмо, и в этот момент произошло нечто странное: экран ноутбука, крупно мигнув, померк и ожил снова, как после секундной перезагрузки или мелкого эпилептического припадка. В эту же секунду открылось и письмо от Ding-Dong.com:


«Ваше сообщение получено. Можете с нами встретиться завтра утром в Хитроу».


Как раз завтра Лейла и собиралась оказаться в аэропорту Хитроу, где у нее намечался семичасовой зазор между рейсами. Электронную почту она закрыла не отвечая. Однако сообщение не закрылось, а осталось на рабочем столе иконкой в виде летящей совы.

Лондон

Отняв голову от жаркой, липковатой от пота подушки, Марк шало огляделся в полумраке квартиры. Пуховое одеяло спуталось в ногах. Стряхивая с себя вязкую, тревожную зыбкость сна, он ощутил на себе груз нового утра. Первой задачей было определиться со своим местонахождением (с некоторых пор, просыпаясь, Марк уяснял это не сразу). С мутноватым испугом он вобрал в себя комнату. Снаружи за окном с тихой нудностью тарабанил чугунный водосток, пропуская на кирпичи подоконника дождевое сеево. Понятно: квартира «Синеко» в восточном Лондоне, его нынешнее становище.

Нынче ночью он безудержно писал. Помнится, были какие-то сильные чувства насчет чего-то. Марк выполз из-под одеяла и подобрал с пола желтый линованный блокнот. Протер глаза пятками ладоней и прочел написанное:

«Нужно пытаться каждый день. Жизнь – десять триллионов решений. Неужели не хочется обнаружить, как ты их осуществляешь?»

И еще:


«Утрата, которую ты чувствуешь снова и снова, – одна и та же (только каждый раз с другой стороны)».


Было и еще что-то о том, что мы, мол, в сущности, проживаем некую Среднюю Жизнь – отрезок между «Жизнью До» и «Жизнью После». Плюс какие-то паучьи каракули, которые любой недоросток счел бы за бумагомарательство – в основном жирно, с расцарапыванием бумаги прочерченные стрелки и петли, символизирующие логические пируэты, слишком красивые и сложные, чтобы иметь словесное выражение.

Блин. Дерьмо сплошное, из начала в конец. Да и его по объему недостаточно. Вот она, ловушка, устроенная самому себе: бесчестность и тщеславие теперь лупят бумерангом.


«О-хо-хо. Утро, подобное краю пропасти. Нужно приложить силы, чтобы ни о чем не думать, пока ядовитая суспензия не перестанет омывать мозг. На автомате сварить кофе. Вынуть из холодильника пачку томатного сока. В кухонном шкафу стоят хорошие мюсли. Нужно двигаться вперед, плыть, как акула – даже если ты акула с бодуна, ненавидящая себя лютой ненавистью».


Блокнот он отбросил, одеяло отпихнул и взял курс на санузел.

Оккупировав унитаз, Марк стал натруженно прогонять в уме события прошлого вечера, напоминающие шторм в мелком мутном заливчике. Вчера он в одном неброском на вид ресторане ужинал со своим агентом Марджори Блинк. После двух пузатых бокалов бурбона он заказал нечто под названием «Куриный зиккурат»: башенка из наклонных слоев курятины, рифленых эллипсов картофеля, краснокочанной капусты и снова курятины. Заказал сдуру: не дело ковыряться в чем-либо подобном на мероприятиях, оказывающихся на поверку деловым обедом. Под ножом это его блюдо кренилось и расползалось, так что приходилось за ним следить, а разговор вести с висящим у рта обломочком картошки, двигая челюстями, как корова. Блинк, не в пример ему, заказала прожаренного досуха тунца – пять эдаких симпатичных спичечных коробков на белом озерце тарелки.

Идя на обед, он нервничал, потому изначально и принял несколько стопочек виски. Через полтора месяца ему предстояло выдать Блинк на-гора свою вторую книгу. Рабочее название, увы, «Держим обещания, а не секреты: 10 шагов к активной жизни». За ужином Марк пытался до нее донести, что срок сдачи надо бы слегка отодвинуть – времени ему требуется несколько больше; а сама книга, быть может, не должна быть таким уж прямолинейным пособием самопомощи длиной в десять шагов, да и название б не мешало скорректировать. На это Блинк, отложив половинку последнего коробочка из тунца, впилась глазами и сказала: «Послушай: у нас все вбито в контракт». Ох уж этот контракт, чтоб его. Марк в него, признаться, толком не врубался: куда ни глянь, всюду «с учетом вышеуказанного…» и «в период, не превышающий…». Когда он показал тот документ знакомому адвокату одного своего знакомого, тот посмотрел искоса и спросил: «Не пойму: ты же этого, я надеюсь, не подписывал?»

Марк тогда рассмеялся и сказал, что, конечно, нет, а у самого внутри все оборвалось.

Сам по себе Марк был сметлив и уравновешен. Родом не из богатеев, а из борющейся за существование семьи с одним родителем; мать с детства учила сына бережливости, так что его было не облапошить ни сантехникам, ни страховикам. Он не забывал даже о скидочных купонах на товары, приходящие по почте – соковыжималку, стиральную машину марки «Бош». А вот толстенный контракт взял и подмахнул, толком не прочитав. Изначально он даже не уяснил для себя конкретной роли Марджори Блинк: думал, что она его агент. Фирма ее называлась «Конч Шелл комьюникейшнз». А с недавних пор до него дошло, что она фактически его работодатель. Очевидно, поначалу Блинк и впрямь была его агентом. Выбила ему за первую книгу солидный аванс, а за вторую так и вообще обалденный. Такой, что Марк закрыл глаза кое на какие важные вопросы и нюансы. В частности на то, что вторую его книгу Блинк продала фирме «Конч Шелл медиа». Это при том, что «Конч Шелл медиа» была издательским крылом «Конч Шелл комьюникейшнз», а Марджори Блинк – генеральным директором обеих этих фирм. Какого, спрашивается, хрена?

Надо признать, что Блинк была в некотором роде волшебницей – точнее, колдуньей. Именно ее чародейством мелкое размышление Марка выросло в книгу, принесшую ему богатство и известность. Но оказалось, что крутой угол его восхождения зеркально перешел в такой же крутой спуск. В тот год, что прошел после его появления на ток-шоу «Марго!» (получается, тот момент был пиком его взлета), Марк смятенно и беспомощно наблюдал, как его звезда на небосклоне быстро тускнеет и закатывается. Даже сама Блинк, год назад (ей-богу) смотревшая на Марка с обожанием в глазах, теперь им как будто пресытилась и разговаривала не иначе как через губу.


Почти все свои полученные от «Конч Шелл» деньги он уже израсходовал на лофт в Бруклине и его необязательный, в сущности, люксовый ремонт, отчего общий бюджет Марка дал крен. Нынче он нуждался в деньгах как никогда. Помимо покупки и ремонта лофта была также привычка к ресторанам, а еще девичья бесшабашная увлеченность шопингом. Плюс к этому мамина закладная, ее новая машина и санаторно-курортные расходы. Да, и еще налоговое бремя на лиц с высокими доходами, о котором он слыхом не слыхивал. Слава богу, что был Джеймс Строу с деньгами, которыми он осыпал Марка, как дождь крышу. «Вот ведь чудо-то какое небывалое, – задумчиво ухмылялся Марк, пуская в унитаз горячую жижицу. – Денег у человека как у дурака табака. Растут буквально как плесень из бактерий: странная все-таки штука этот финансовый капитализм». Эта вот лондонская квартира принадлежала Строу или одной из его фирм и корпораций, хотя сам магнат, вероятно, и не знал, где она и что с ней. Марку он ее ссудил с небрежностью соседа, выручающего дружка фонариком из ящика комода. Просто нажал своим костлявым пальцем кнопку громкой связи и гаркнул: «Скажете Нилсу: организовать Марку одну из лондонских квартир!» И всё.

Короче, всем своим теперешним уютом Марк был обязан именно Строу.


Впервые «Мотивация в несправедливом мире» появилась на блоге друга Марка в ту пору, когда такой род публикации считался авангардом. Произведение быстро разошлось; сегодня его распространение принято приводить в качестве раннего примера вирусного маркетинга. Какой-то шутник окрестил Марка «американским Камю» в силу того, что «Мотивация» была одновременно возвышенной и популистской, абстрактной и дидактичной. Еще кто-то сказал, что это первый социально-интеллектуальный опус, выпорхнувший из Интернета. Торговые каналы мэйнстрима, не желая отставать от блогосферы, заявили, что это голос Поколения Икс во времена, когда это поколение начинает бросать свои детские игрушки.

Марк блаженствовал и не скрывал этого. Он раздавал интервью; его упомянул в своем шоу один известный комик; ему активно внимали выпускники вузов. Работодатель Марка, узнав, что один из его доморощенных мастеров слова стал звездой Интернета, резко повысил ему оплату. Но Марк знал, что все это внимание рано или поздно схлынет; надежда была лишь на то, что ему снова удастся написать что-нибудь такое же успешное.

И вот как-то утром у него зазвонил телефон и чарующий женский голос сказал: «Оставайтесь на линии, с вами будет разговаривать мистер Строу». Строу взял трубку и пригласил Марка к себе заскочить; не прошло и часа, как к двери подчалил глянцевито-черный автомобиль представительского класса и примчал Марка в необозначенную зону аэропорта Логан, откуда Марк уже через пятнадцать минут вылетел по воздуху в окружении орехово-кожаной роскоши. Экипаж из двух пилотов и стюардессы, а также невесть сколько авиатоплива понадобились для пересечения воздушного пространства всей страны, в результате которого он, Марк Деверо, оказался в тот же день доставлен к Джеймсу Строу, владельцу цифровой медиа-империи.

Сразу из аэропорта Марка отвезли на центральный стадион, где бесконечным лабиринтом коридоров провели в хозяйскую ложу Строу. Джеймс Строу поблагодарил гостя за то, что тот заглянул (словно бизнес-самолет «Голфстрим V» был не более чем городским автобусом). Молчаливые прислужники подали омары, коньяк, профитроли и сигары. Баскетбольная команда Строу в тот вечер продула на своем поле заезжему клубу из Сиэтла; посреди четвертого тайма согбенные горечью поражения фанаты начали покидать стадион. Лишь после игры Строу изложил причину, по которой вызвал к себе молодого автора. Он хотел, чтобы Марк трансформировал свою «Мотивацию» в менеджмент-философию; хотел, чтобы идеи Марка стали направляющими для его холдинга. Он изложил свое видение «Синеко» как компании, способной усилить свое текущее влияние десятикратно, а еще рассказал о своем плане создания глобальной, интегрированной платформы по поставке информации и услуг, которая постепенно заменит Интернет и персональные компьютеры.

– В сущности, что такое Интернет? – как бы сам себя спрашивал Строу. – Совмещенный с телевизором телефон, только и всего. – Он даже досадливо махнул рукой, словно изображая, насколько обескуражен этим самым Интернетом. – А вот я мог бы отстроить нечто такое, что действительно переменит мир.

Марк не сразу углядел наличие какой-либо связи между своей работой и бизнес-планом Строу. От сигары в голове мягко плыло. Но «Мотивация» действительно содержала в себе идею начала с нулевой отметки. А после пары часов и коллекционного старого виски Марк понял, что, возможно, переформатировать свою работу в нечто менее абстрактное будет не так-то сложно, и оно сможет помочь людям достичь результатов в своей работе, личной жизни и всем прочем. Строу определенно усмотрел в его работе некое рациональное зерно, а ведь он человек непростой – можно сказать, владелец-управленец, способный согнуть мир в бараний рог.

– Ты просто вдумайся, – призвал Строу, когда они вдвоем покидали арену по устеленным ковром бетонным лестницам. Затем переезд и перелет повторились в обратной последовательности, а когда черный автомобиль высадил Марка у двери его убогой квартирки в Сомервиле, он понял, что что-то пришло в движение и впереди наконец-то затеплился луч награды.

И в самом деле, не прошло и трех дней, как Строу позвонил снова.

– Тут есть кое-кто, кому я хочу тебя представить! – провопил он в телефон.

И Марк в бархатно-подушечном интерьере отельного ресторана познакомился с Марджори Блинк – горячей на все свои сорок четыре года дамой, на встречу явившейся с хорошенькой молодой ассистенткой. Подача Блинк была лаконичной: «Сейчас вы в цене, – сказала она. – Так что в ваших силах и интересах переделать вашу работу во что-то большее».


Марк был польщен, но за идиота себя не считал.

– Вы, наверное, хотите сказать, в ваших силах? – уточнил он. А затем поведал, что в работе хорошо уже то, что она доведена до конца. – Я хотел в нем сказать то, что хотел сказать. Больше мне сказать нечего, во всяком случае, пока.

На этих словах Марджори Блинк, кажется, готова была подняться и уйти. Чуть отведя голову, она внимательно его оглядела. – Вероятно, я в вас ошибалась. Из «Мотивации» и из того, что сказал Джеймс, я решила было, что вы человек с амбициями.

Лишь сейчас, спустя пару лет, Марк понял, что в том плюшевом уголке с ним совладали в два счета; на все потребовались лишь бутылка восьмидесятидолларового виски и красноречивый взгляд женщины: «Да перестань ты. Мужчина ты, в конце концов, или цыпленок?»

– Почему же, я амбициозен, – застроптивился он тогда, и это стало поворотным моментом. Именно это, и именно тогда.

– Отчего же вы упускаете такой случай повлиять на мир?

Через несколько дней он уже подписал пухлый контракт. Блинк спроворила ему чек с суммой, от одного вида которой все его тяготы прежних лет представали в беззаботном свете и, более того, казались пройденными не зря. Иными словами, окупались разом за все годы. Представлялось также, что теперь его всемогущий агент будет ежедневно ему названивать и требовать черновика новой редакции. Но сложилось все совсем иначе. Вместо звонков команда редакторов от «Конч Шелл» забрала у него работу и «отформатировала». От него даже не потребовалось прямого участия.

Получив на согласование готовую версию, Марк увидел, что его работа имеет теперь вид стандартного пособия по самопомощи, такого, каких вокруг хоть отбавляй. В книге говорилось, что если человек хочет себя изменить, то для этого нужно единственно прокричать своему стволовому мозгу соответствующие приказы. Появилась также придуманная кем-то нелепая концепция «умнозаключений», а также нечто под названием «синаптическое тонизирование» – что-то вроде самоназначенной когнитивно-поведенческой терапии. Нашлось место и для неизвестных доселе приемов оценки неиспользованных запасов времени, воли и внимания. Оказывается, в каждом дне скрыты неучтенные часы, в каждой минуте – сокрытые секунды.

Достаточно скоро Марк понял, что его «Мотивацию в несправедливом мире» ждет неузнаваемое перерождение из собрания мыслей в массовый рыночный продукт в мягкой обложке, форма которого из вопросной сделается ответной, так как люди не готовы выкладывать деньги за вопросы. Ну а Марк, как автор произведения, остается наедине с его художественной честностью. И что художественная честность – это замечательно, но финансовая обеспеченность тоже неплохо. Как и наличие восьмисотметрового лофта на Уотер-стрит в Нью-Йорке.

Он было возразил, когда прослышал, что книгу намереваются поименовать какой-то глупой «изнанкой, вывернутой наружу», но его тогда как-то гладко обработали, и он смирился. И лишь когда Марк узнал, что у книги будет подзаголовок, «рекомендованный» Джеймсом Строу, – «Изнанка, явленная наружу: путь к новой операционной системе» – ему открылось, что «Синеко» владеет некой структурой, именуемой «Конч-Группа».

Надо сказать, что Блинк слов на ветер не бросала: выйдя, книга оказалась везде, где только можно. И всюду, на миг опережая издание, в прайм-тайме по всем каналам разносилась молва о Марке, которую опять-таки гнала Марджори Блинк. В одну только неделю она пропихнула его сразу в «Севентин», «Эсквайр» и «Обсервер», так что если у людей не было даже намерения купить или прочесть эту книгу, то об авторе они должны были узнать непременно. Потенциал имени Марка Деверо Блинк выжимала по полной, превращая его в торговую марку, и это длилось с полгода, пока ажиотаж не иссяк и трэйд-марк не покинул экраны и живой эфир. Нынешняя вторая книга могла стать для Марка вторым шансом. Или же третьим, девятым, миллионным – кто знает, сколько ему их отпущено? Однако тот кромешный пьяный бред, обнаруженный им в блокноте нынешним утром, сенсацией стать точно не обещал.


По выходе из ванной Марк ощущал себя уже не так гнусно. Он принял душ и побрился. Поприседал, поотжимался (вполовину обычного – иначе, чего доброго, можно невзначай блевануть).

Свой бодун он взял рукой за горло, пока тот не успел вступить в права и не сжевал весь его день. Поступай правильно – вопреки правилам (один из девизов, который он использовал на своих семинарах по управляющей оптимизации).

Марк был одним из популярных лекторов от «Конч Шелл медиа». Слава, которую принесла ему книга, оставляла своего рода след, делающий его ценным в подобного рода работе. И он с ней хорошо справлялся. У него был дар. Наверное, что-то от отца, который на семейных праздниках держал в своем плену решительно всех – детей и взрослых, в доме и во дворике, – где гости все как один восхищенно внимали его россказням, фокусам и игре мимикой. Блинк снабдила Марка определителем задач, комнатным тренером и постановщиком голоса. Их науку Марк усвоил в считаные дни. В конце концов, он не был каким-нибудь там отставным специалистом по софту, ради денежной прибавки развлекающим республиканцев на дежурных банкетах; он был Марк Деверо, и ему нравилось работать на аудиторию.

Но и в этой части его звезда, похоже, закатывалась. Блинк по-прежнему его заказывала, но все это определенно шло на убыль. Год назад это были Абу-Даби и Базель, сейчас Кливленд и Лидс. Раньше ему за часовое мероприятие платили по тридцать пять тысяч долларов; теперь приходилось напрягаться за пять, редко за десять. И это была не просто говорильня – приходилось также проводить семинары и тренинги.

Обжигающий кофе Марк хлебал так, словно давал себе приводящие в чувство пощечины; кое-как съел немного мюсли. В четыре ему надо было находиться в офисе у Строу. А остаток дня писать, писать. «Ты можешь это сделать зажмурившись, – увещевал он себя. – Нужно просто прогнать какую-нибудь удачную телегу насчет Усиления Действенности через Самопознание или что-нибудь насчет Прекрасного Я, живущего в каждом из нас, Несгибаемого Героя в нашей душе, типа того».

Он сел. Открыл компьютер.

Ну что: стало быть, «десять шагов к активной жизни»? Давайте глянем.

Первое: перестать быть таким размазанным, пьяным неудачником.

Нет, не годится: слишком тонко, не поймут.

Курсор мигал, как спутник.

Марк снова начинал тяготиться тоской по «Завтра попробуйте снова» – книге, которую ему хотелось написать, думалось написать. В этой книге он бы предстал во всей своей наготе. Но она, эта нагота, была бы правдива. Не то что эта тщеславная, жеманно-одинокая, пустая, лживая версия его самого, которая каким-то образом вышла в итоге в продажу. Тот он, выложенный Марком в «Завтра», был бы храбрым, остроумным. Мудрым. Таким, который всегда способен зрить в корень и подавать правду умней и доходчивей других. Тем Марком, что взял весла семейной лодки, когда с нее спрыгнул отец, и который всегда помогал матери – и не только по дому, но и в те трудные минуты, когда, распознав в новом «друге» матери змеюку, прогнал его, рискуя при этом, между прочим, физическим здоровьем.

Но не эту книгу он обязан был выдать по контракту через шесть недель. «Завтра попробуйте снова» со всех своих концов сочилась бы рваной, окровавленной, подобной воплю правдой. Однако от него ждали «10 шагов к активной жизни» – пасквиля, в котором ему придется пускать пыль в глаза насчет какой-то там готовности рисковать и оступаться, но который при этом будет вычищен, гладенько обшит по всем краям бисером, а всякое сомнение в нем выхолощено еще до начала.

«Шаг Первый, – заставил себя напечатать Марк. – Идите на риск и не бойтесь поражений». Но что печатать дальше, он не знал: большинство рисков, на которые он шел, заканчивались тупиками, а сам он жутко, всем нутром боялся неудачи, тень которой нависала перед ним непосредственно сейчас.

А может, написать обе эти книги? И «10 шагов», и «Завтра»? Публикацию последней слегка отложить как серьезную параллельную работу – теневой том, апокриф? Ею он спасет свою репутацию, вернет себе место, за которое ему удалось ненадолго уцепиться «Мотивацией в несправедливом мире». В этой своей книге он поведает правду о жизни: что надо перестать мнить себя эдаким бравым капитаном корабля по имени «Ты», стоящим у штурвала, или руля, или там румпеля. Вместо этого надо осознать, что ты не более чем листик, несомый по бурному ручью. И о себе он тоже выложит правду: что он тщеславный, склонный к депрессиям себялюбивый наркоман, случайно ставший дико успешным за счет пособия по самопомощи – иными словами, урвавший ненадолго птицу счастья. Безусловно, это интересно уже само по себе, надо только быть насчет этого честным.

Только вот вопрос в том, насколько именно честным? Кому нравятся те, что откровенничают напропалую? Да никому. К тому же такая книга наверняка встанет наперекор плану Марджори Блинк. А злить Блинк – это, знаете ли, можно делать, лишь будучи очень уверенным в своей непотопляемости. Вот если бы склонить на свою сторону Строу, то тогда, пожалуй, можно рискнуть и воспротивиться и ей.

«Боже ты мой, да как вообще можно писать в таком накрученном состоянии». Марк встал и сделал быстрый нервный круг по навороченной квартире, как будто эта прогулка могла принести какую-то пользу. «Синеко» держала эту жилплощадь как кратковременное служебное жилье. Обставлена она была с холодной помпезностью. Книги на полках выбирались под декор; раз в неделю на кухню доставлялась еда. Свои пожитки Марк привез в двух сумках. Так что показную неразборчивость в том, что ему нужно, а что нет, можно было отнести к своеобразной привередливости.

Из наркотиков гашишу Марк предпочитал марихуану, однако не зная каналы поставок в Лондоне, был вынужден потакать своим слабостям в ущерб здоровью больше обычного и в более ограниченном ассортименте. На черногранитной кухонной столешнице он осуществил кропотливый процесс скатывания нескольких самокруток с гашишем. Было десять утра. Ситуация складывалась определенно тревожная. И проблема была не только в Блинк. Если бы только в ней, он бы мог хотя бы представить себе свое будущее без нее. А тут вопрос стоял иначе: а писатель ли он вообще? С некоторых пор его на этот счет начинало одолевать некоторое сомнение.

Безусловно, Марк чувствовал себя писателем. Он и одевался, и вел себя сообразно, по его мнению, этому рангу. А в своем кружащемся воображении по-прежнему подыскивал и гладко складывал нужные слова. Иногда мог и отпустить ремарку прямо в глаза без всяких экивоков. Так что слог его все-таки не был наркоманским крем-брюле. Отчаянно нужна была лишь отточенность формулировок.

Проблема состояла в том, что когда он ощущал в себе нужду писать, то тут же появлялось предательское желание выпить, курнуть или в одиночестве побыть под кайфом. Ручка в руках словно немела, компьютер гудел на холостом ходу, курсор укоризненно помигивал, а Марк неудержимо шел к бутылке в мини-баре или кухонном шкафчике или же на улицу, в поисках темного бара на яркой улице.

Что-то менялось и в самом его питье. Незамутненная, продуктивная ясность мысли из часов скукоживалась в минуты, а спуск в мутность и туман алкогольной хмари становился заметно круче. С месяц назад он сделал несколько звонков, о содержании которых потом не помнил. Двое суток ощущение от этого действовало отрезвляюще. После той ночи Марк взял себе за правило ограничивать контакты со знакомыми после шести вечера, поскольку к этому времени был наверняка уже пьян или находился в туманном дрейфе своих впечатлений и воспоминаний в надежде на то, что обратно в гавань ему удастся приплыть с чем-нибудь полезным. Но на поверку утром оказывалось, что улов на дне его шлюпки что-то больно скуден.

Марк не возражал против того, чтобы быть интеллектуальным пьяницей вроде тех, что возятся возле двери со связкой ключей. Но вся эта хрень с самопохищением, в ходе которого ты покидаешь сам себя и тебя сменяет призрак, вслед за чем на весь следующий день в тебе воцаряется ночь и память становится похожа на обрывки документов; нутро содрогается от муки узнать, что ты там такое вытворял, но такой возможности нет – такой алкоголик был для него несносен. Ну а после того, как он стал умеренно узнаваемой знаменитостью, ущерб от запоев мог дурно сказаться на его карьере, и мысль об этом бросала в пот.

Так что он наступил такому поведению на горло тем, что ненавидел себя жгучей ненавистью на протяжении целых дней после того, как происходили подобные пьяные казусы. И это срабатывало. Последнее время Марк как-то держался. Если вдруг коварная тяга подступала, он с внутренней стороны двери прикалывал бумажный лист, на котором маркером было жирно выведено: «НЕ СМЕЙ!» Так он постепенно приучался забывать о своем призраке, думая о нем как о некоем истязателе из былых времен вроде школьного хулигана, не дававшего прохода. И когда в объектив камеры угодил некий мультимиллионер-актер, пьяно бормочущий что-то о своей расовой неприязни, Марк присоединился к общему цыканью и улюлюканью, хотя в душе при этом ощущал к бедолаге сочувствие.

Дело в том, что в нем действительно происходило какое-то наслоение поведенческих моделей словесного художника и пленника дурманной рефлексии. Проблема была налицо. Во всяком случае, она усугубляла смятение Марка: кто он на самом деле – серьезный писатель или сорвавший куш бестолковый, подсаженный на зелья везунчик? Многое, очень многое было сосредоточено именно на этом вопросе. Курить Марк вышел на улицу, прихватив с собой ноутбук. Идея показалась ему хорошей. Как вообще можно работать в тиши этих странных апартаментов? А снаружи стоял погожий день, всюду сновали люди.

«Косяк», надо сказать, подправил настроение. Хотя в гашишном кайфе был и недочет – эдакая неприятная сиропность, затор сознания, когда мысли, до этого безмятежно бродившие, вдруг сбиваются в табун и несутся, норовя всем скопом протиснуться в узкие воротца. Был момент, когда Марка чуть было не сшиб один из черных лондонских таксомоторов, что шныряют словно валькирии по левой, а не по правой стороне дороги. Сердце в грудной клетке аж подпрыгнуло.

Лондон Марк любил. За два месяца, что он здесь провел – безуспешно пытаясь писать, прикладываясь в одиночестве к бутылке и чуть ли не ежедневно ублажая нужды и себялюбие своего патрона Строу, – Марк исходил здесь все вдоль и поперек. Ему нравилось пускаться на длинные, смоченные элем прогулки по его широким тенетам, по которым он бродил с неспешностью нищего. Впрочем, сегодня перед ним стояло задание – найти, где выпить еще разок кофе, возможно, съесть булочку, после чего найти тихое место, где можно устроиться на предмет писания.

Он обосновался на Бетнэл-Грин возле чего-то вроде музея игрушек. Удивительно. Место не сказать чтобы тихое, зато с кафе.

Лечить свое похмелье Марк начал с тщательно выверенной повторной токсикации: выпил несколько чашек горького кофе, выскакивая наружу перекурить (наряду с сигаретами пыхнул еще и «косячок»). Через какое-то время он оклемался настолько, что счел уместным заказать сэндвич с салатом из курятины и пару мелких бутылочек белого вина. При этом Марк еще и писал, и по мере того как настроение улучшалось, его посетила мысль, что, быть может, он все-таки сможет выдать книгу, которой домогается от него Блинк. Безусловно, жизни присущи правила. Хотя бы на первый взгляд. И нет ничего дурного в том, чтобы их систематизировать и изрекать. После каждых пятисот слов Марк вставал побродить возле витрин с набором деревянных болванчиков и ящиками, в которых находилось нечто именуемое игрушечным театром – вещь, очевидно, довольно популярная в девятнадцатом веке. Затем он настукивал еще полтысячи слов и снова возвращался к тому или иному приковавшему внимание артефакту, такому как, скажем, детская настольная игра Викторианской эпохи «Вознаграждение добродетели и Наказание порока».

«Вспомните себя в детстве», – начал он и вскоре набил уже тысячу слов. Со всей очевидностью можно сказать, что дети не такие уж невинные существа (Марк в кафе своими глазами видел, как какой-то шалун пытался снять с тормозов коляску своей маленькой сестренки), но свою жизнь они уже с пеленок пробуют на ощупь, практикуя, так сказать, научный подход. Начиная фактически с нуля, анализируют данные, делают выводы. «Однако на какой-то ранней точке развития мы начинаем забывать это делать», – развивал свою мысль Марк. Так что наш рост в каком-то смысле является противоположностью потери невинности. Он подумал о своих ценностях, которыми обладал в детском возрасте. Была у него, скажем, игрушка – прорезиненная кукла силача Армстронга в полосатом купальнике; ее можно было как угодно растягивать, а она затем сама восстанавливала изначальную форму. Но однажды, когда маленький Марк попытался растянуть своего Армстронга по максимуму (с помощью бельевой веревки и двух кирпичей), из куклы засочилось что-то зеленое и липкое вроде клея. Разочарованию мальчика не было предела.

Так, а что еще он любил? Свою собаку, маму, куклу по имени Саша. Сашу он любил так, как мальчуганам любить кукол вообще не полагается. Может, это как-то обуславливалось тем, что сестренка Марка появилась на свет мертворожденной. Случилось это за несколько месяцев до ухода отца. И даже когда Марка потом спрашивали, единственный ли он ребенок в семье, он одно время говорил «да», а думал при этом «нет». Ну а когда повзрослел, то действительно сделался одиночкой. Что же стало с его друзьями? Ведь они у него были. И в колледже, и какое-то время после него – люди, которые могли нагрянуть к нему посреди ночи; мог среди ночи припереться и он к ним. Хотя сейчас в музее, сидя со стопкой забавных карточек из сувенирного киоска, Марк понимал, что карточек у него больше, чем друзей, по которым их можно разослать. Сейчас сложно было разобрать, с какого момента у него что-то пошло не так. Да, он бросил нескольких подруг – каждую примерно тогда, когда надо было делать следующий шаг или порывать. Но это скорее из предупредительности по отношению к ним.

– Ты не находишь, что тебе одному лучше? – спросила однажды одна из тех Потерянных Подруг, рассчитывая, возможно, на быстрый ответ. Но он определялся с ответом так долго, что она к нему охладела.

Но разве не пора было самому научиться заботиться о себе? Разве не это ему своим примером внушала мама?

Или взять Лео Крэйна: как с ним сложилось?

Познакомились они в кампусе Гарварда, переменчивым осенним днем на исходе прошлого тысячелетия; дружба между ними росла легко и быстро. Марк Гарвард любил, но его несколько тяготило торчать среди деток богатых родителей – этих юнцов-мажоров, которые даже к дантистам разъезжали на такси, а уж себя мнили не иначе как Китами Ричардсами[29], но не из-за музыкального таланта, а из-за того, что могли сгонять привратника за колой. Это же мог позволить себе и Лео, но он этого не делал. Вместе с ним они плыли сквозь годы своей учебы в колледже – беззаботные, смятенные, целеустремленные. Лео нуждался в ком-нибудь разговорчивом и бодливом; Марку нужен был кто-то, способный сдерживать его ерепенистость. Лео, в семье которого не выводились любовь и деньги, тайком завидовал бесшабашности своего приятеля и той легкости, с которой он на ходу переключался с одних тем на другие. Марк любил Крэйнов за их эрудицию и обилие гостевых комнат в их претенциозном мрачноватом особняке на Риверсайд-драйв. Крэйны, возможно, рассчитывали, что бойкое обаяние Марка как-то скажется на Лео, который по натуре был слегка нерасторопен.

Использовал ли он в чем-нибудь Лео? Вряд ли. Несколько раз, случалось, занимал у него деньги, но отдавал почти всегда. Между прочим, любой, кто мог их видеть в те годы, сказал бы, что на Марке по отношению к Лео эмоциональная нагрузка лежала бо́льшая, чем оно обычно бывает у ребят из среднего класса. Как, например, тогда, когда родители и собаки Лео погибли при пожаре. Или когда стало ясно, что книжный магазин Лео обречен, и сестры Лео обратились к Марку с просьбой отправиться к Рейнбеку, чтобы как-то уладить условия продажи имущества, пускай даже по бросовым ценам.

Ну а на четвертом десятке жизнь их развела. В основном при участии – или, наоборот, безучастии – Марка; он просто перестал цепляться, дав энтропии и обособленности сделать свое дело. На душе было, понятное дело, скверно. Но Марку показалось (и видимо, не без оснований), что именно те душевные качества, что делали Лео привлекательным в студенческие годы – некоторая погруженность в себя, склонность к мрачноватой зауми, – к тридцати шести годам превратили его в скучливого, раздражительного брюзгу. Хочешь быть маниакально-депрессивным? Пожалуйста, твое право. Но если ты при этом еще и имеешь неплохой сторонний доход, то это выглядит уже скорее как кармическая компенсация, и нечего об этом гундеть вслух.

А еще в «Изнанке, явленной наружу» – ближе к концу – фигурировал персонаж вроде Лео, что, конечно же, тоже уязвляло. Марк в своей книге оставлять его не планировал, но редакторам Блинк та глава чем-то приглянулась, и Марку в конечном итоге пришлось пойти на то, чтобы персонаж остался. Ну а настоящего Лео после того, как книга выстрелила, Марк оставил полностью. От следовавших какое-то время звонков он уклонялся, имэйлы даже не открывал.

И вот в определенном смысле он нашел Лео снова.

Полгода назад на конференции креативного менеджмента в Финиксе Марк случайно пересекся со своим знакомым по колледжу, который спросил: «Ты еще не видел блог Лео Крэйна?» При этом интонация у него было такая, будто он хотел сказать: «Парнище, этот блог тебе видеть просто необходимо. Всё брось, но его посмотри». Спустя какое-то время Марк нашел этот блог и понял, отчего посты Лео в самом деле производили такое впечатление. Блог назывался «Делюсь с вами», и ощущение при его прочтении было такое, будто на твоих глазах с полки грохнулась ваза. Местами проза Лео сквозила безумной правдой – такими бывают опрометчивые скоропалительные письма некоторых людей, которых жизнь приперла настолько, что им уже нечего терять. В некоторых местах она ввергала попросту в оторопь. Кое-что из этого безумия Марк стал использовать на своих семинарах по радикальной креативности. За плагиат со своей стороны он не опасался: Лео под своими опусами даже не подписывался, так что идеи в его постах были вполне общедоступны. Да и использовал Марк лишь некоторые из фраз Лео – скажем, «страхи и желания». В своем, подобном истошному воплю, блоге Лео все время распинался насчет желаний и страхов.

В кафе музея игрушек Марк минут десять тщетно пытался подписать Лео открытку. Первая фраза, выведенная ручкой по белому прямоугольнику, далась легко. «Тебе бы этот музей понравился», – начал Марк. Ну а дальше что? Разве в этом суть послания? «Извини, что я изобразил тебя в моей дурацкой книге (?)

Я тут кое-что из твоих постов использую у себя на семинарах (?) Ох и дерьмо все это, правда же (?) Я по тебе скучаю (?) Впечатление такое, будто ты вконец рехнулся (?) А здорово мы с тобой держали весь мир за яйца (?) Я ужасно одинок (?) Я в беде (?) Я потерян, как и ты, только по-своему (?)»

Нет. Поздно уже писать все это. Отчего-то показалось, что вся жизнь состоит единственно из двух фраз: «Еще есть время» и «Уже поздно». Открытку он порвал, а после этого битый час пытался приумножить текст еще хоть несколькими абзацами. Но нить, которую он, казалось, ухватил, куда-то делась. Кому есть дело, что он там запомнил из своего детства? Однажды в старших классах учитель сказал ему: «Если ты не можешь внятно описать, что имеешь в виду, то говоришь ты это лишь для вида». Это было последним значимым откровением, преподанным ему в стенах класса.

Близилось время выдвигаться к Строу. Марк вернулся на квартиру, чтобы привести себя в порядок. На свои сеансы со Строу он всегда стремился являться в безупречной форме. При этом нельзя даже сказать, чтобы Строу детально подмечал, что именно принес ему Марк в тот или иной раз. А «безупречность формы» на самом деле таковой не являлась. Приносил с собой Марк по большей части большую, замысловатую, льстивую ложь.

Вот уже год Марк состоял при Джеймсе Строу тренером по достижению жизненного успеха. Дело, в сущности, несложное: требовалось лишь с глубокомысленной почтительностью выслушивать блуждающие монологи шефа, а затем давать в меру туманное толкование в виде проповеди или притчи, которая бы подтверждала то, о чем Строу и без того уже составил мнение. Сам Строу воспринимал эти сеансы как подлинную терапию и изливался насчет тех душевных стрессов, в которые повергает человека миллиардное состояние. Ясное дело, что творческий отпуск в Лондон был предложен Марку потому, что сам Строу собирался провести в британской столице несколько месяцев и не хотел отпускать от себя тренера чересчур далеко.

Помимо этого, было и еще кое-что. Иной раз после сеанса Строу возил с собой Марка на обед или ужин в какой-нибудь частный клуб или в свой особняк в Мэйфер. По Лондону они перемещались в пуленепробиваемом «Бентли» Строу с мотоциклетным эскортом. На прошлой неделе после ленча, как-то незаметно переросшего в попойку, Строу отвез Марка на Джермин-стрит к своему галантерейщику и заказал для своего тренера двенадцать выходных сорочек в цветовой гамме от белых до кремовых, все до одной с двойными манжетами и воротниками с петельками, в которые за галстуком, скрепляя уголки, продевались особые серебряные заколки гантельками.


Вымытый, выбритый, надушенный и подкрепленный для бодрости дозой размельченного риталина, Марк снова вышел из квартиры. Ему нравилось пересекать Лондон на метро, особенно в хорошем настроении. В такие дни он с наслаждением чувствовал, как его несет среди людского потока, и само это ощущение придавало оттенок приятной анонимности (вот уж действительно листок, несомый бурным ручьем). Чувствовал он и подспудную связь с потными стоящими пассажирами – девушкой-подростком, в угоду сексапильности носящей свою школьную форму нарочито в обтяжку; учтивым индусом, клекочущую речь которого разобрать можно лишь с трудом.

Но сейчас, несмотря на риталин, настроение у Марка было кислым. И огибая стаю туристов, шумно осаждающих на станции билетный автомат, он в душе искренне ими возмущался; сейчас бы вот взял и персонально упек каждого в ГУЛАГ просто за то, что они перегородили дорогу. Ишь, столпились, задастые кряквы. Сейчас Марк ощущал себя не листиком в потоке, а скорее камнем, бултыхнувшим в темный пруд. Здесь нет места гуманизму, потому что каждый в этом мире сам за себя, и, как ни крути, никуда от этого не деться.


– Насчет чилийцев ты, кстати, был прав, – сказал Строу вслед за тем, как они приняли свои классические медитативные позы (Строу горизонтально, на диванчике, а Марк в кресле Имса[30], лицом несколько в сторону). – Я в том смысле, что не надо было мне затевать с этой шайкой бизнес. Отвратный народ эти чилийцы.

Они находились в огромном и высоченном, как тронный зал, кабинете Строу, занимающем угол здания «Синеко» в портовом квартале Канэри-Уорф.

Марк не припоминал за собой не то что озвучки, а даже замысливания какого-либо мнения насчет чилийцев, не говоря уж о том, чтобы вступать с ними в деловые отношения. О чем говорит шеф, он понятия не имел. Хотя со Строу такое было всегдашним делом. Обычно в подобных ситуациях человеку отводится тридцать секунд на то, чтобы сказать собеседнику: «Я понятия не имею, о чем вы». Иначе ваше молчание может быть ложно истолковано как молчаливое согласие. Марк тяготел к последнему. По счастью, Джеймс Строу был так зациклен на своих извивах мысли, что, похоже, никогда и не задумывался, что его визави при разговоре может внимать чему-то иному, нежели его экивокам, а потому никогда и не следил, насколько внимательно Марк вторит ходу его речи.

У Строу имелись ассистенты, которым вменялось инструктировать и отслеживать, правильно ли тот или иной олух понял данное ему указание. Но с Марком отношения у Строу обстояли иначе. Своего тренера шеф считал своим недреманым оком, внемлющим ухом и советчиком насчет того, как облегчить общие тяготы его дня и жизни, потому как больше, по его словам, ему в этой жизни и перемолвиться было не с кем. Сам Марк вполне четко ощущал, что орда ассистентов Строу не питает к нему никакой приязни и считает его наглецом и выскочкой, особенно эльфоподобный швейцарец Нильс. Так что насчет этих ребят Марк держал ухо востро. Подобная бдительность окупалась: свидания с шефом у них были сугубо приватные, без стороннего присутствия и ушей, способных различать, сколь неприкрыто подход Марка к Строу основан на лести. По ходу их часовых встреч Строу в основном сетовал на своих недотеп-подчиненных, зловредных конкурентов, жадюг-родственничков и «коммуняк»-госинспекторов. Марк все это просто выслушивал, мерно кивал и раз в несколько минут вставлял что-нибудь вроде: «По вашему мнению, эти люди мотивируются своей завистью или же у них отсутствует ваша широта общего охвата

Фокус состоял в чутком и своевременном ухватывании мыслей и фраз самого Строу – своеобразном эхо, на которое сам собой ложился стандартный ответ: «широта охвата». Вообще за год, на протяжении которого Марк занимался тренерством, он лишь на малую толику составил для себя представление, из чего состоит рабочий день у Строу или как «Синеко» качает свои миллиарды. Между тем работа здесь шла: подопечные синдикаты приобретали компании, загоняли в угол сектора, консолидировали холдинги. Напрашивался вывод, что Джеймс Строу – не что иное, как живое воплощение объективизма, хотя сам этот человек вряд ли даже и слышал о трудах Айн Рэнд[31] (читал он исключительно книжки о морских приключениях и что-то там по теории управления массовым рынком).

На протяжении своего рабочего времени Марк по большей части многозначительно кивал, бормотал «ага» или «понятно» и все знакомился и знакомился с основанными на рыночной механике и мнении собственника выкладками о том, как руководить вращением мира.

Однако по прибытии в Лондон Строу во время сеансов начал все активнее распространяться о природе своей бизнес-империи. С некоторых пор его стал крайне занимать новый филиал «Синеко», который он именовал не иначе как «Отделом зрения в корень». Марк полагал, что назначением этой новой службы станет раскрутка трескотни о некоем «особом видении» компании; что-нибудь про то, где и как надо черпать силы и использовать с выгодой для себя навыки по улучшению инфодоступа, и тому подобную белиберду. Помнится, в пору своей работы в кембриджской фирме по биогенетике Марк как раз занимался кропанием в меру абстрактных текстов о ценности инноваций.

И вот по мере того как Строу все дальше углублялся в разъяснения, Марк начал невольно задумываться, для чего это шеф укомплектовывает свой новый отдел дорогостоящими кадрами из сливок праздного класса цифровых сибаритов. Строу выискивал, выуживал и скупал все новых и новых мастеров кодописания из компьютерных служб, смуглокожих и раскосых специалистов из научных городков, разбросанных по третьим странам, асов биллинговых и дата-центров, обескровливая тем самым игровые и музыкальные сайты. По словам Строу, за один только прошлый месяц он нанял три сотни человек. Для пиар-отдела многовато. Марк проникался любопытством.

Вот и сегодня Строу живо волновался насчет этого «зрения в корень». Только теперь Марку показалось, что он именует его не «пиар-отделом» или там «службой», а Новой Александрией. Словно речь шла о каком-нибудь королевстве в духе Толкиена, где знание накапливается, складируется и оберегается, как золотые клады в подземельях гномов. Строу за разом раз повторял, что существует необходимость держать всю информацию консолидированно в одном месте; что любой, у кого есть доступ к этой информации, сможет делать совершенные по своей сути решения.

– Ты только представь себе, Марк, – мечтательно взывал с диванчика Строу, – все прочие операции, смазанные несовершенством рынков, затюканные бюрократами, устареют, станут не нужны. Одним махом! А упрочится одна лишь Новая Александрия. Мир изменится и никогда уже не будет прежним.

Марк уже давно минул ту точку, когда можно было сказать: «Прошу прощения, но что за хрень вы несете?» Однако даже для него существовал некий потолок, выше которого он уже не мог делать вид, что все понимает. Что это еще за «прочие операции», и как они могут смазываться рынками и затюкиваться бюрократами? Словечко бюрократ Строу запросто клеил любому представителю госсектора, от почтальона до президента.

– Звучит экстраординарно, Джеймс, – глубокомысленно изрек Марк. – Но честно говоря, я не уверен, что до конца понимаю ваши слова. С вашего позволения, я бы хотел, чтобы вы проговорили их еще на раз. Если можно.

Джеймс Строу на это проворно повернулся на своем диванчике и выгнул к Марку голову. Для своего немолодого возраста он был в хорошей форме, но такая змеиная верткость была под стать разве что совсем молодому человеку. Даже как-то полоснуло по нервам.

– Нет, Марк. Понять такое тебе не под силу. Во всяком случае пока. Уж извини. Есть нечто, что я до поры вынужден скрывать даже от тебя. У меня в проекте есть партнеры, поистине великие люди. Масштабные, с ви́дением, способные на риск, как мы с тобой. Но есть определенные правила, процедуры. – Пожимая плечами, он махнул у себя перед лицом рукой, словно признавая тот странный факт, что даже он, Джеймс Строу, вынужден терпеть над собой какие-то процедуры и правила.

– А впрочем, вот что, – подумав, сказал он. – Поехали-ка со мной на морскую прогулку. На следующей неделе. Место встречи – «Синеморье», а? К тому времени я, пожалуй, выхлопочу необходимые разрешения. Сумеешь вырваться?

«Синеморье». Яхта Строу. Ну наконец-то. Какой дать ответ: что надо бы свериться со своим графиком? Марк перед шефом всегда напускал на себя флер непомерной занятости какими-то сторонними профессиональными и интеллектуальными устремлениями. Однако сейчас случай был совсем другой; можно сказать, иное измерение.

– С превеликим удовольствием, Джеймс.

– Вот и отлично. – Строу поднялся с диванчика и, пройдя к письменному столу, ткнул кнопку громкой связи. – Гертруда, – сказал он строгим голосом. – Марк на той неделе едет со мной на морскую прогулку. Все формальности уладить. Скажем, на вторник.

– Во вторник у вас Бильдербергская конференция[32], сэр.

– Вот черт, – нахмурился Строу. – И надолго?

– Два дня в Абердине, сэр. Обратный вылет ориентировочно в четверг. Но не в Лондон, а…

– Да помню, помню, – желчно оборвал он. – Ладно. Тогда давайте на пятницу.

– Слушаюсь, сэр.


Из здания «Синеко» Марк выходил пружинистым шагом. Еще бы: приглашение на яхту было доподлинной сменой декораций и вообще правил игры. Свое приглашение на яхту Строу скупердяйски откладывал весь год, отпуская лишь реплики, что судно-де «отчалило на Майорку», но с таким видом, что у Марка разгорался по-детски жгучий интерес, который лишь подхлестывался фразой Строу насчет того, что «надо бы и тебя как-нибудь прихватить на борт». Однако до реального приглашения дело все не доходило; Строу словно томил тренера на медленном огне. И вот наконец желание обещало сбыться. Марка глубоко волновало уже то, что он присоединится к узкому кругу избранных, что коснутся своей дорогущей обувью сиятельной палубы той роскошной яхты. О «Синеморье» Марк читал в «Уолл-стрит джорнэл». Строу был не из тех, кто афишировал известность своей яхты, а потому ее журнальные снимки были только с изрядного расстояния. Тем не менее ходила информация о наличии на судне десятка палуб, двух вертолетных площадок, бассейна, теннисного корта, системы охраны от пиратов, а также команды итальянцев в белоснежных мундирах. А еще там были площадка для мини-гольфа, ботанический сад и анатомический музей.


Но уже через несколько часов пружинистость из шага улетучилась. Вечер выдался с коварным уклоном.

По дороге домой Марк зашел поужинать в какое-то заведение в Канэри-Уорф. Хорошие забегаловки были Марку симпатичны. Ему нравились душноватые, эконом-класса кабаки с меню на досках, запеленатыми в салфетки булками в корзинках, к которым на блюдцах подавались подмороженные шайбочки масла. Нравились и мрачновато-стильные заведения для гурманов, где среди приземистой мебели и мутноватых зеркал сновали озорные официанты и официантки, с которыми можно было непринужденно, а иной раз и игриво поболтать, впечатлить своим шармом, знанием кулинарных тонкостей и быстротой решений, выдающих в нем довольного собой и нежадного человека, которому не проблема потратить на себя за ужином сотню фунтов. Сидение в одиночестве в дорогом ресторане за чтением журнала или книги, вероятно, придавало ему солидности и загадочности (кто знает, что это за человек – может, бизнесмен высокого ранга, а может, и трагичный молодой вдовец).

Но нынче все складывалось как-то не так. Пришел он слишком рано и среди ресторанного шика сидел фактически один, а ресторан оказался не более чем стейк-хаусом с медью и коврами. Персонал еще только готовился к вечерней вахте: где-то на кухне играло радио, а за стойкой бара, судя по запаху, стояло ведро с отбеливателем. Смазливая официанточка на Марка, похоже, не клюнула. Да не похоже, а точно. Под блокнотом на его столе она заметила ежемесячник «Суперяхты», который Марк не успел толком спрятать, и смешливо вздернула бровками – чуть заметно, но очень уничижительно.

«Нет-нет, вы не подумайте, – захотелось Марку ей сказать. – Я не какой-то там жлоб, завистливо припавший носом к стеклу. Этот журнал я купил потому, что четвертый в мире по богатству человек пригласил меня на свою яхту. Таких в «Суперяхтах» и не увидишь. В этом журналишке они меньше, чем та, на которой я собираюсь быть в следующую пятницу».

Но строгая часть Марка тут же приструнила глупую его часть, которую заботило отношение официанточки к соседству Марка с сильными мира сего: «А может, ты заодно скажешь ей, что единственная причина твоей близости к верхам – это что кто-то неверно понял единственно толковую вещь, что ты написал? – съязвила она. – И что ты застрял во лжи, которая тебя или опустит ниже плинтуса, или сожрет?»

И словно ребенок, убегающий наверх от родительской перебранки, реальный Марк (не тот, что строгий или глупый, хотя разом и тот и другой) заказал себе бутылку риохи[33] за пятьдесят фунтов и стейк с кровью. Нужно было сосредоточиться на рукописи для Блинк. Марк пытался начать записывать в блокноте или хотя бы смотреться как некто, пишущий в блокноте. Вместе с тем было ясно, кем он смотрится на самом деле: человеком, быстро и в одиночку пьющим еще до начала вечера.

Допив бутылку, из этого места Марк побрел в западном направлении, и в конечном итоге оказался на Брик-лейн. Вечер был уже в разгаре, город кипел жизнью. Зайдя в людный паб, Марк возле стойки принял несколько пинт плотного. Здесь он понял, что его беспокоит нечто, предшествовавшее приглашению на яхту. Получается, Джеймс Строу утаивал что-то от него? На душе становилось неуютно. Марк понимал, что знает далеко не все; есть ситуации, в которых без помощи однозначно не обойтись. Взять, скажем, ситуацию с книгой для Блинк, определенно вышедшую из-под контроля. Но насчет Строу он по крайней мере был уверен, что о происходящем между ними знает больше, чем старый сумасброд. И вот теперь этой уверенности не было.

«Одним махом!» – сказал Строу и рубанул перед собой ладонью воздух. Что бы это значило?

Через неделю, возможно, выяснится: Строу думал сводить его в отдел зрения в корень (или как там его, Новую Александрию). Скорее всего, это обернется никчемной тратой средств; проект во имя своего тщеславия. Даже самые зряшные затеи Строу требовали полномасштабного финансирования. Был он и коллекционером, и меценатом, и филантропом, но более всего профессиональным недругом налоговиков по всему миру.

(«Да нет у меня никаких денег, Марк, – сказал он как-то на сеансе, когда тренер случайно упомянул, что у шефа тьма денег. – Они лишь хлещут сквозь меня, как вода сквозь кран»).

На выходе из паба, недооценив степень своего опьянения, Марк случайно задел пару выпивох, курящих возле двери.

– Ой, извините, – автоматом вырвалось у Марка.

Но одному из них этого показалось недостаточно. Мутно оглядев Марка с ног до головы и решив, что он, видимо, слабак, он процедил:

– Ты, мля, голубятня америкосовская, ща башку тебе проломлю.

Говорил он с тяжелым акцентом и при этом зловеще улыбался, так что смысла его слов Марк сперва и не понял. Но когда пьянчуга подался ближе, на его лице стал виден шрам, придающий словам вескость. Приятель пытался его сдержать.

– Шарь давай отсюда, – рыкнул он Марку. – Не видишь, человек на грудь принял.

И Марк быстренько убрался. Те двое, может быть, просто выеживались, и все-таки спину льдистым душиком окатил страх, а вслед за тем душной волной обдал стыд за свою физическую трусость. «Голубятня» – это, конечно же, «гомик»? Эх, жаль, не было рядом Уоллеса из Вайоминга – однокашника по Гарварду, парняги размером с медведя, забористо поносившего по кабакам всяких там «спермоглотов-залупочесов» упоенным рыком парня из глубинки, – вот уж кто, помнится, обожал подначивать противников к барным дракам, в которых Уоллесу не было равных. В одиночку он смело укладывал двоих.

Тот забулдыга что, чуял, что Марка можно испугать? Знал нутром, что он завибрирует? Хотя чем тут возразишь. Шарм и игра слов – вот, пожалуй, и весь арсенал, что имелся на вооружении у Марка, а они в ближнем бою едва ли пригодны.

Как-то в детстве, когда Марк играл в доме своего друга в машинки, он случайно заслышал, как отец друга, бригадир-строитель, назвал папу Марка «волокитой». «Хэнк, перестань сейчас же!» – бдительно возвысила голос мама друга так, что Марк уже тогда, несмотря на малолетство, понял: обвинение это не беспочвенное. И с той поры оно не давало ему покоя.

Марк поравнялся с киоском торговца шаурмой, где рядом на вынос продавалось спиртное. Но точка была уже закрыта. Поэтому Марк зашел в паб с черными дверями, блестящими, как надраенные башмаки. Для успешного сна не хватало выпитого. Именно в этом баре Марк познакомился с парнем, который дал ему номерок дилера, доставляющего на велосипеде наркотики. Осушив возле стойки пинту, Марк послал на нужный номер эсэмэс с коротким кодом, который парень накорябал ему на пивном костере. «Сардины» значит «гашик», «селедка» – «кокс», «лосось» – «герыч». В «селедке» у Марка нужды не было – риталин пронимает, пожалуй, и получше; «лосося» употреблять все же как-то боязно. Поэтому Марк заказал «сардины». Двадцать один грамм (книга все-таки сама собой не напишется).


Путь домой оказался более заковырист, чем он ожидал. Нюансы навигации. Видимо, один из тех «десяти шагов к успеху» должен звучать так: «Четко отслеживайте маршрут от паба к дому». Марк бродил уже час, безнадежно заплутав и находясь где-то в четверти мили от того места, куда рассчитывал попасть. Вот Шипсхед-лейн, вот тупик Минс-Пай, но где же его улица, язви ее? В какой-то момент он оказался за неким подобием древнеримской дороги, на которую выходили гаражи. Ныли и свиристели в безлунной ночи пневматические гайковерты; сполохи прерывистого света вырывались из полуоткрытых складских дверей – деревянных, в три метра высотой. Из одной громко кричали какие-то люди на совершенно непонятном языке. Позже Марк уперся в канал и склонился сверху разглядеть, что там плещется рядом с бочкой из-под солярки в желтоватом пенистом водовороте на сальной поверхности канала. Оказалось, раздувшийся труп питбуля – глаза как плошки, разбухший язык высунут. Иной бы, может, запаниковал от вида кружащего в грязном водовороте питбуля с окаменелыми плошками глаз или же от того, что безнадежно запутался вначале из тщеславия, затем из-за жадности. Но Марк не паниковал ни от того ни от другого. Он просто двинулся обратным ходом к последней узнаваемой точке, а там принял решение и по азимуту, гирляндой улиц и проулков, наконец вышел в конец своей собственной. Уф-ф.

С первого по десятый шаг неизменно было, есть и будет: Никогда не сдавайтесь. Следующие десять секунд на крыльце квартиры прошли в нашаривании по карманам ключей, пока в голове не возник кристально-ясный образ: кольцо с тремя ключами, оставленное на стойке последнего паба.

Но нет: аллилуйя! Они были здесь, в потайном кармашке, который портной примастрячил ему изнутри к коричневому костюмному пиджаку. Снизу слева. Три на четыре, с горизонтальной планочкой. Ключи послушно выпали в ладонь. Марк открыл наружную дверь, запер ее за собой. Но на лестнице свет почему-то не зажегся. Марк нашарил зажигалку и стал подниматься по крутым ступеням, как какой-нибудь египтолог, освещая себе путь тусклым мерцанием слабенького огонька зажигалки; левая рука скользила по шероховатости кирпично-каменной кладки стен.

Он видел ее всего раз, но видел. Свою мертворожденную сестру. Ее держала мама, а маму удерживал отец. Марка он в приемном покое устроил на пластмассовом стуле и велел ждать. Но Марк заслышал сдавленные рыдания матери; любовь в нем пересилила страх, и он нырнул в комнату. Отца память запечатлела в шляпе. В мягкой фетровой или котелком? Да нет, маловероятно. Такие шляпы он носил, но не при таких же обстоятельствах?

Младенец был сухой, лиловенький и безмолвный: он умер до рождения. Отец хотел было услать сына из комнаты, но мама воспротивилась:

– Не надо, пускай останется.

И он на секунду ухватил крохотную ладошку сестренки, а мамина рука легла поверх его. Однажды Марка спросили, видел ли он когда-нибудь призрака. Он ответил, что нет, хотя мог бы сказать, что да.

«Дрожащие сосны»

После собеседования с доктором Лео из одноместки приемного отделения переместили в более спартанскую обстановку мужского крыла, где пациенты обитали в двухместных палатах. Двухместка, куда определили Лео, напоминала номер небольшого, средней руки мотеля – серо-коричневый палас, деревянный ламинат. Соседом по палате оказался мужчина лет под пятьдесят, внешне напоминающий меланхоличного Мефистофеля (бородка такая же козлиная). Звали его совершенно невероятно: Джеймс Дин[34]. Лео сразу же приглянулось то, что сосед нисколько не сотрясал воздух дребезжанием насчет того, где здесь чья тумбочка и как устроен душ.

В первый вечер Лео не покидал палаты, а Джеймс не лез ему на глаза. Ужин Лео пропустил из смятения: он не готов был объяснять причину, по которой сюда угодил. И вообще в душе он надеялся, что к концу недели его отсюда выпустят. С ужина Джеймс вернулся с двумя блюдцами – сверху и снизу, – между которыми умещалась примятая порция рисового пудинга. Ее он протянул Лео, как букетик на школьном балу.

– Рисовый пудинг здесь хорош, – мирно сказал он.

В девять тридцать (время, рекомендованное для чтения и дневниковых записей) Джеймс углубился в потрепанную книжку о стоиках, с алебастровым бюстом какого-то сурового, глядящего каменными бельмами бородача на обложке. В десять по длинному коридору мужского крыла двинулся староста с головой, похожей на луковку, постукивая по дверным косякам. Джеймс на стук не шелохнулся; не шевельнулся и Лео (выключатель-то у самой двери, к нему идти надо).

– Оот-боой! – громко, нараспев возглашал Луковка на обратном пути по коридору. У самого порога палаты он замер словно в стоп-кадре.

– Понял, Джин. Еще одну минутку, – сказал Джеймс. – Тут как раз такой пассаж вдохновенный.

Луковка изобразил нетерпеливое ожидание, а Джеймс сделал вид, будто ну прямо-таки зачарован тем абзацем. Вот Луковка подшагнул к выключателю, на что Джеймс, не отрывая глаз от страницы, сторожко поднял указательный палец. Палец заставил Луковку приостановиться, но тут он понял, что его разыгрывают, и осерчал. Свет мгновенно погас.

– Это все ложные идолы, Джеймс, – сказал Луковка Джин укоризненно. – Идолы, и только.

И закрыл дверь поспешным движением, дающим понять, что верх в этой стычке все-таки за Джеймсом.

Видимо, эта маленькая сценка хотя бы частично предназначалась для Лео, и он это оценил. Как-то летом в детстве (ему было четырнадцать) Лео отправили в лагерь, где он попал под опеку своего соседа по койке – толстощекого хулиганистого пацана, который играл в отряде на горне и безудержно мастурбировал. С той поры Лео стал придерживаться мнения: иметь в таких ситуациях хорошего соседа по койке – бесспорный плюс.

– Джин благоверный христианин, – сказал Джеймс из тени своего угла палаты. – И очень податлив на розыгрыши. Думаю, ты это увидишь.

В окно пролегала дорожка лунного света, призрачно освещая сосновый ламинат и черно-серую рябь паласа. Лео обнаружил, что казенное постельное белье как-то странно липнет к телу.

– Наш добряк доктор, мне кажется, тоже верующий. Но при этом еще и лукавец. А таких разыгрывать сложно.

«Думаю, ты это увидишь» – радушнее приветствия Лео в этих стенах еще не слышал. От него закрадывалась мысль, что может, здесь все-таки удастся прижиться.

Сон никак не шел. Текучесть последних тридцати часов, неуверенность тридцати следующих хотя бы вносили интригу в его вяло текущую, с мутными перспективами жизнь. Хотелось в ней задержаться и увидеть, оправданно ли окажется попадание в реабилитацию или это всего лишь короткая передышка в его длительном, протяженном сходе вниз, под откос.

Джеймс, должно быть, ощущал, что Лео, несмотря на молчание, вовсе не спит, и начал говорить. Просто излагать свою историю мягким, приятным баритоном. Эдакая колыбельная реабилитации; кантри-блюз, только без музыки. Джеймс был адвокатом из Ванкувера, штат Вашингтон. Три месяца назад он выкрутился из дела по пьяному вождению. Ну а сейчас проседал под давлением, нагнетающимся разом с нескольких сторон: со стороны жены (жалобы), от подруги и бывшего бизнес-партнера (претензии), от родителей и от прокурора штата (обвинения). Так что похоже, «Дрожащие сосны» были для него просто наименее гиблым из крайне скудного набора вариантов. Обвинения Джеймс без проволочки признал, более или менее. В смысле, авансом согласился, что не может завязать с кокаином, что регулярно теряет свой автомобиль и что его юридическая карьера трещит по швам. Несмотря на дрянную формулировку, согласился он и с тем, что технически, по закону он в самом деле подвергал свою подругу преследованию.

– Но я люблю ее, – сказал он. – Я вообще любитель жути.

Он допускал, что его бывшую жену едва ли можно назвать святой великомученицей, смиренно относящейся к его закидонам. Она же, помимо прочего, мстительная гарпия, крутящая ему яйца так, что американские горки в сравнении просто отдыхают. Ну а их пятилетний сын Калеб с некоторых пор стал маленьким асоциальным типом, грозящим подорвать всю образовательную систему Ванкувера изнутри.

Ну а уж кто действительно является не заслуживающим доверия говнюком, так это бизнес-партнер Джеймса. Джеймс в сравнении с ним кристально-чист. Им обоим принадлежал бар возле оживленного участка автомагистрали. Доля собственности Джеймса в нем составляла 55 процентов.

– Заведение называется «Туз». Угрюмая такая пивнуха. На входе тьма всякой рекламы, картонные фигуры персонажей, всякое такое. Но в людную ночь там можно за ночь свободно огрести десяток тысяч.

Джеймсу закрыли доступ в собственное питейное заведение.

– Все, что мне нужно, – это всего-то пропускать там вечерами по стаканчику, в напоминание персоналу, что я существую. Но тот долболоб настроил всех против меня. Предположим, я мог бы пить там не пиво, а просто спрайт. Но оказалось, это не вариант. Судья в обеспечение приговора по статье о пьяном вождении пошел на то, чтобы запретить мне туда доступ. И Долболоб не пускает меня под этим предлогом. Предъявляет запрет, говорит, что персонал подвергается опасности. Нет, ты представляешь? Честно говоря, работая в «Тузе», ты уже подвергаешь себя риску. Я лишь удивляюсь, который из моих недругов просветил Долболоба. Возможно, он якшается с моей бывшей женой. Нет, ты представляешь?

Лео понял, что стоит в этом вопросе сугубо на стороне Джеймса. Долболоб был человечком определенно подлым, а значит, врагом и самого Лео. В темноте, неразличимый на своей подушке, Лео выражал всю гамму этих чувств своим лицом.

– И вот я как могу разыгрываю частичную потерю памяти, чего, по их словам, недостаточно для ведения трезвого образа жизни. Я же сейчас вижу только две причины оставаться в живых, трезвым или нет: помогать моему мальчугану и принести в «Туз» пистолет, чтобы влепить Долболобу пулю прямо в харю.

– Гм. Этого, наверное, делать не стоит, – вымолвил Лео голосом, слегка слежавшимся от долгого молчания. – Ставит тебя перед риском самоубийства. А если не смерть, тогда тюрьма, ведь так? Ты же не сбежишь после того, как шмякнешь Долболоба? Нет. А оставлять сынишку одного на этом свете тебе нельзя. Когда-нибудь ты, так или иначе, это сделаешь. Но раньше времени не надо. – Звучало несколько авторитарно, а Лео хотелось, чтобы Джеймс знал, что он говорит на основе опыта. – Мне это известно, – добавил он. – Я сам сирота.

Звучало, пожалуй, несколько самонадеянно. В данном контексте он не использовал это слово еще никогда. Ему было двадцать один, когда это случилось: пожар, из которого он выбрался, а вот родители нет.

В ответ пауза в черно-синем сумраке комнаты: Джеймс усваивал сказанное.

– Да, я знаю. Калеба мне оставлять нельзя, – сказал он и вздохнул, смешав выдох с ругательством. Печаль придавала вздоху дополнительный вес. – Умишка у моего мальчугана поменьше, чем у меня, но сердце у него лучше. Добрее. Насчет Долболоба мне сейчас лучше забыть; пускай забирает тот вонючий кабак. Банкротство в списке моих невзгод занимает отнюдь не первое место. Я знаю, что мне полагается делать. Но не могу удержаться от выдумывания способов, что мне такое учудить, чтобы Долболобу стало хреново. Я даже временами задумываюсь, не в этом ли моя высшая мотивация – в неотступном чувстве мщения этому мерзавцу?

– Тебе, конечно, дали отлуп?

– Верно, дали, – согласился Джеймс. – Мне бы впору уподобиться Зенону Китийскому. Слыхал про такого? Основоположник стоицизма. «Эмоции страсти есть результат ошибок в суждениях». Это из него. Да, стоит мне освободиться от тех эмоций страсти, и ошибки в суждениях попросту отпадут сами собой.

Не было ли в этом некой противоречивости? Лео часто ловил себя на таких раздумьях. И все же, как бы оно ни было, слышать о житейских штормах этого человека было некоторым утешением. По сравнению с Джеймсом, положение Лео было вовсе не таким бедственным. Да, у него ломкая психика, на карьеру ему всегда было наплевать, а по жизни он плыл избалованным неудачником. Падким на алкоголь и «травку». Да еще дающим волю своему бурному воображению (чего только стоят те паттерны и смыслы, что виделись ему там, где на самом деле серел лишь обыденный мир, тусклый и сложный для всех мелких грешников). Он был растерян, и растерян глубоко. Но растерянность чем-то связана со смирением, разве нет? А смиренность, говорят, черта положительная. Так что сейчас в темноте он лежал слегка приободренный. Крэк? Статья за преследование подруги? Банкротство? Похоже, он, Лео, затормозил отнюдь не у самого края обрыва.


Наутро, перед завтраком, Лео следом за Джеймсом отправился в подобие рекреации посередине мужского крыла. Джеймс объяснил, что по утрам вновь прибывший проводит среди своих товарищей по излечению направляемую медитацию. Эта процедура входила в общую дневную рутину – накрывание на столы/библиотека/кухня/медитация/подметание внутреннего дворика. Рядом прописывались имена дежурных. Лео туда еще не вставили. Люди сидели на стульях и на полу. «Нельзя только ложиться», – сказал Джеймс. Кое-кто из присутствующих эти правила бесцеремонно нарушал, сонно развалившись на углах диванов. У большинства глаза были заспанные, кое у кого и вовсе закрыты. Один показушник сидел в позе лотоса. Вел медитацию мужчина в шлепанцах, с коком, как у дикой птицы. К своим обязанностям он относился серьезно, вещая голосом Гаррисона Кейллора[35]. Своих слушателей он вел лесистой тропой вдоль тихого берега.

– Вот вода тихо лижет замусоренный берег, сосновые ветви нежно колышутся на утреннем ветерке, – говорил он. Но уже через несколько минут, поистратив запас медитативной образности, он вывел своих спутников на опушку у берега, где на воде их, оказывается, ждал навороченный катер. – «Эллисон Экс-Би 21 Басспро», – набирая обороты, зачастил он. – С суперской гидравликой, джипиэсом на приборной доске, двумя зарядниками, откачкой «Лайвуэлл», откидными консолями, свинговым трейлерным языком, со светодиодами, дисковыми тормозами, масляными втулками, движком «минн-кота про-80» и сдвоенными стеллажами для хранения удилищ. И мы на нем – джжжж!

Было занятно представлять себе все эти навороты. После катерной медитации Лео пошел за Джеймсом в курильню, где пьедесталом возвышалась урна-пепельница, установленная, согласно уложению штата, строго в десяти метрах от помещения. Рядом с пепельницей торчал двухметровый бетонный столб с грязным металлическим кругом возле верхушки. Назначение этого сооружения было для Лео полной загадкой. Что это, камера слежения? Фаллос циклопа?

Джеймс вставил в угол рта женоподобную ментоловую сигаретку, после чего приобнял рукой столб и нажал скрытую с той стороны кнопку. Через несколько секунд грязный металлический круг затлел огненно-оранжевым. Джеймс поднес сигарету к тлеющей поверхности и дымнул.

Это был электрический прикуриватель вроде тех, что в машинах под приборной доской. Безусловно, газовые зажигалки в «Дрожащих соснах» были непозволительной контрабандой. Безусловно, ставка здесь делалась и на препятствование табакокурению, с принуждением курильщиков обнимать бетонный столб, а прикуривая, подсовываться сигаретами к огнедышащему анусу. Но Джеймсу это было абсолютно поровну, отчего Лео проникся к нему уважением еще большим.

– Ой, извини. Ты, наверное, тоже хочешь? – протянул он Лео открытую пачку.

– Не-а, спасибо, – сказал Лео. Дымок от сигареты Джеймса казался грязновато-серым.

– А знаешь, стоики, наверно, не допустили бы, чтобы мы здесь дымили. Может, где-то есть лечебное учреждение для стоиков? Если б я сказал, что стоики – моя высшая мотивация, меня бы, интересно, послали туда?

– Ты думаешь, они вправе кого-то куда-то посылать? – усомнился Лео. – А кстати, люди вообще могут при желании взять и отсюда уйти?

В голове Лео начинал составлять план, как ему выбраться из «Сосен». Сестры, ясное дело, упекли его сюда и на этом успокоились, как и ручечник-доктор. Чувствуется, он просто не хотел перегибать палку; боялся, как бы дело не кончилось чем-нибудь экстремальным вроде лечения электродами.

– Вообще-то это заведение не закрытого типа.

– А почему они все время это выпячивают?

– Наверное, для собственной подстраховки на случай, если кто-то отсюда даст деру. Такое иногда бывает, и возникает напряженность. У нас тут на прошлой неделе гостила настоящая рок-звезда – не совсем первой величины, но все-таки.

Джеймс назвал имя, на которое Лео пожал плечами: он слышал его впервые.

– Барабанщик из «Кожаной флейты», – почтительно сказал Джеймс. – Неужели не знаешь?

Лео кивнул с видом, будто ему это о чем-то говорит.

– Весь из себя в кожаных штанах. Так вот уже после ужина за ним прикатила телка на «Ягуаре» и увезла. Представляешь? У нас потом на эту тему целый коллоквиум был.

– Алё, новенький! – нетерпеливо окликнул кто-то Лео с внутреннего двора. – Ты там куришь или постоять зашел?

– В курильне положено больше двух не собираться, – вполголоса пояснил Джеймс, а крикуну громко ответил:

– Боб, мы тут с Лео общаемся!

– Курилка для курения, а не для общения! – сердито заметил Боб.

– А ты, я вижу, Боб, втайне негодуешь! – отбрил Джеймс примерно так, как поддевают друг дружку торговцы на рынке. – Немедленно занеси это в журнал! Ребята здесь в целом неплохие, – пояснил он Лео. – Так вот и прикалываемся.

Оно и понятно. Уже первые полтора дня пребывания здесь радовали своей забавной сумасшедшинкой – отрадный контраст той пожирающей ненависти к себе и вязкой хмари страха, что изводили Лео последние две недели.

– У них это называется «фантазия», – сказал Джеймс.

Лео не понял, и Джеймс прояснил контекст:

– У них – в смысле у стоиков. Впечатление, оставленное ощущениями.

Сам он, пока курил, совершал массу мелких движений: то упирал локти себе в ладони, то почесывал клинышек бородки; аккуратно крутил кончиком сигаретки по ободу пепельницы, чтобы пунцовая шишечка там была кругленькой и ровно тлела.

– Даже этот Филлип, что травил насчет катера. Есть у него признаки мегаломании, но не так чтобы сильно. Если, понятное дело, разобраться. – Джеймс блаженно потянулся: ветерок унялся, и солнце беспрепятственно пригревало землю. Джеймс поднял голову и процитировал небу все тех же стоиков – «Мне они не могут причинить вреда, ибо никто из людей не вовлечет меня в неправое, ни я не могу рассердиться на своего сородича или возненавидеть его, ибо в этот мир мы явились для того, чтобы трудиться сообща».

Загасив окурок о металлическую сетку урны, Джеймс энергично потер ладони и сказал:

– Ну что, в путь. К воспоминаниям о будущем.

На завтраке в столовской очереди Лео познакомился с одноглазым по имени Кенни – невысоким, лет под тридцать качком в спортивном костюме, явно забористей, чем большинство здесь стоящих. Кенни рассказал, что «там снаружи» собирал металлолом на «незастрахованных» стройплощадках. Явная принадлежность к улице заметно выделяла его на благообразном фоне «Сосен» с его аккуратными дорожками, ухоженными лужайками и ассортиментом соков на раздаче. Но похоже, что у Кенни были зажиточные родители, иначе как бы он оказался здесь.

– Ну а у тебя какая дурь в почете? – спросил Кенни. – Или ты просто алкаш?

Лео такой вопрос застиг врасплох. Он шел явно вразрез с местными заповедями, и отвечать на него впрямую не хватало духу. Можно было сказать что-нибудь вроде: «Не знаю, я ее всю пока не перепробовал» или «Вообще-то наркота не мой профиль», но и то и другое звучало как-то по-сопливому. Опять-таки Кенни держался вполне дружелюбно, просто болтая с новичком в столовской очереди. И Лео ответил:

– Да, наверное, «травка».

Кенни невпечатленно кивнул и сказал, что ему милей всего метамфетамин. А затем поведал, что глаза он лишился, когда соскакивал с поезда, по которому за ним гнались копы. Лео, который насчет глаза его, в общем-то, не расспрашивал, а примерялся сейчас к омлету, по растерянности загрузил себе в тарелку хлопьев (вышло с верхом, двоим не управиться).

Похоже, люди здесь хотели вчитаться в Лео; узнать о нем побольше, а заодно рассказать о себе. Один моложавый анестезиолог за столиком с готовностью раскрыл, что в «Соснах» он для того, чтобы удержать свою врачебную лицензию. Оказывается, в больнице узнали, что он крепит себе на голень капельницу, которая в промежутке между процедурами вводит ему синтетические опиаты. Себя самого и свою тягу к наркотикам он ставил выше, чем других сидельцев, прятавших кто грелку с водкой, кто сомнительного вида пузырьки с разбодяженными амфетаминами, малодушно выдаваемые за лекарства.

После завтрака мужчины возвратились в свое крыло. Одни уже вскоре ожесточенно дымили сигаретами в курилке, другие заканчивали домашнюю работу или хрустели суставами в своих палатах за разминкой, прежде чем разойтись по утренним кружкам. Лео принял душ. В предыдущие недели личная гигиена у него съехала донельзя. Исправить этот нюанс было самым податливым яблочком в саду (дескать, гляньте, как быстро я иду на поправку). К тому же ему нравилась душевая в палате – цельнолитая пластиковая кабинка с большой колбой жидкого мыла, густого и пенистого, как средство для мытья посуды, которое Лео лил на себя не скупясь. Потом он взялся драить зубы; управившись и с этим, причесался. Приступил к бритью – подавшись к зеркалу, с взыскательной тщательностью рекламиста. Здесь были люди, у которых руки нещадно тряслись даже при поднесении к жаждущим губам стакана с молоком. У Лео рука была тверда. «Непременно приду в норму», – решил для себя он.

Однако Джеймса в его утреннем кружке не оказалось, а сам кружок размещался в такой мелкой комнатенке, что впору поддаться клаустрофобии. Наставником кружка был некто Кит – мужчина с ястребиным профилем и в черных как смоль джинсах. В нагрудном кармане у него, судя по всему, был застегнут бейджик (ай молодчина: если носить бейдж, то именно так, внутри).

Началась перекличка: каждому полагалось назвать себя, а также слово, передающее его текущие ощущения. У Кита налицо была продолжительная размолвка с Кенни – тем самым физкультурником-металлоломщиком, который сейчас понуро сидел и, закинув ногу на ногу, мелко дрожал ногой. Свои ощущения Кенни описал словом «достало».

– «Достало», Кенни, это не описание, – наставительно сказал Кит.

«А просто гамма переживаний», – подумал Лео.

– Но я ведь так себя чувствую, – не переставая трясти ногой, заметил Кенни.

– А можно не так агрессивно? – спросил Кит.

Кенни просмотрел шпаргалку, прилепленную сзади к тетради, и выбрал слово «сердитый», которое, похоже, доставало его еще больше.

Лео выбрал «смятение».

Он надеялся, что в рамках кружка можно будет нащупать путь к выходу из этого заведения; как-нибудь вежливо разъяснить разницу между собой и остальными, что сидят вокруг. Его склонность к выпивке – это, возможно, симптом, но не синдром. Разумеется, сидеть тесным кружком и рассуждать о каких-то там дальних родственниках, о ежедневных разочарованиях, о странных приливах гнева, что впитываются в накаленный песок каждого дня – оно, может, и на пользу, но кому до этого есть дело? Снаружи всех нас караулит подлый реальный мир, а то, что происходит здесь, внутри, не более чем сознательное упрощение закоренелой проблемы.

Лео просто оторопь брала от той легкости, с какой эти люди воспринимали свою многолетнюю разобщенность с родными и близкими, оправдывая ее тем, что они, дескать, больны. При этом свою общую проблему они взваливали на горб так называемой зависимости. Сам собою зрел вопрос: а так ли все здесь просто и однозначно? Ведь эти люди явно лукавили, уклоняясь от истинного значения слова «зависимость». Привычно утверждая, что это некий въедливый недуг вроде диабета, они вдруг тут же от него абстрагировались, словно это был и не недуг, а какое-нибудь зловещее возмездие вроде духа с блэйковской гравюры.

Но подойти к этому в ходе общего разговора никак не получалось.

– Что-то Лео у нас, друзья, все помалкивает, – заметил Кит. – А ведь Боб только что высказал дельную мысль: трудно оставаться трезвым, когда весь этот алкоголь все время так и лезет к нам под нос. А что об этом думаешь ты, Лео?

Боб был тот самый тип, что прикрикнул на Лео в курилке. А вообще он был пилотом крупной авиакомпании.

– Мне кажется, Бобу, если он хочет завязать с выпивкой, нужно переехать куда-нибудь в Мекку, – высказал соображение Лео.

– Ах вот как, – усмехнулся Кит. – Ну а ты? Ты-то сам хочешь бросить пить, употреблять наркотики? Разве ты не видишь, что прибыл сюда именно для этого?

«Разве, не видишь» – все это менторство действовало Лео на нервы.

– Послушайте, – сказал он, обращаясь не ко всем этим лечащимся, а лично к Киту. – Безусловно, «травку» я покуривать любил, причем больше, чем кто-либо. Даже больше, чем многие. И пил я, видимо, без меры. Теперь мне это кажется отстоем. Да, определенно отстоем. Хотя амброзия то была или стеклоочиститель, но она приносила мне облегчение. Теперь же я понял, что брал через край, и хочу положить этому конец. Но здесь я очутился не из-за этого.

– А от чего же?

– Забеспокоились мои сестры.

– Вот видишь. Значит, в беспокойство их привели как раз твое питье и наркомания?

– Мне кажется, нет. Причиной тому были неразумный ажиотаж, бессонница, эгоцентризм и материальный достаток.

Кит поглядел на Лео чуть искоса. «Надо же, умник», – улавливалось в его взгляде.

– Но давай поговорим о том, как у тебя складывалась жизнь с тем алкоголем и марихуаной. Ты перестал вставать с дивана?

Было и такое, но речь не об этом. Во всяком случае, не так важно, чтобы это обсуждать сейчас. Никто не пытался вмешаться, когда голову ему распирало от сполохов и хаоса взаимосвязей. Ему говорили не тараторить так быстро, не воспринимать себя чересчур всерьез. Но они не могли изыскать способ купировать его внутреннее восхождение. Каждая наброшенная, струной натянутая веревка лопалась под тягой его рвущегося вперед и вверх себялюбия. Они выжидали, когда он опустится. И о причине он, пожалуй, догадывался: ревность.

Теперь, когда все это было позади, Лео мог видеть, что временами был несносен в тех своих озарениях и, в целом, слишком щедро ими делился. Можно согласиться и с тем, что некоторые из его мыслей на выходе были откровенно параноидальными. Но все равно в них наличествовало нечто: он был близок к чему-то реальному. Чем это казалось остальным, не так уж и важно. А здесь от него добивались, чтобы он от всего этого отступился, сдал во имя того, что они называют словом «спокойствие». Спору нет, слово хорошее – лижущая берег вода, безмятежный свет, всякое такое, – но он-то знал, что этим он никогда не проникнется, потому что оно не его. Он попробовал еще раз, обращаясь теперь ко всей комнате:

– Я в самом деле вижу, что не вполне здоров. Иногда ощущение такое, что руки почти уже касаются правды, понимаете? Но потом это ощущение проходит, сменяясь своей противоположностью… И вот тогда кромешный ужас. А тени все гуще, плотнее. Сумрак сгущается так, что становится попросту непроглядным. И я тогда ощущаю себя чайной чашкой, которая вот-вот разобьется, и разобьется непременно; ум навязчиво кружится вокруг одной и той же жуткой информации. Надвигается унылый кошмар. И вот тогда я, да, возможно, пытаюсь лечиться «травой» или бухлом, чтобы уйти, сбежать от этого. Система, понятно, скверная. Но «трава» и бухло – вовсе не ключевая жалоба, не исконная причина и не подспудный вопрос – в общем, не знаю что.

Кит, по всей видимости, ждал, что кто-нибудь на эти слова отреагирует, но тщетно.

– Уоллес, – указал он наконец на одного из присутствующих, – по твоим рассказам я знаю, что ты боролся с депрессией. Можешь ли ты что-то сказать на рассказ Лео?

Уоллес, плотного сложения темнокожий ветеринар из Такомы, развел своими крупными руками.

– Наверно, нет, – посмотрел он добрым, виноватым взором и потупился. – Эта штуковина насчет чайной чашки – не совсем то, что было у меня.


– Я слышал, ты там сегодня на кружке наделал шуму, – сказал Джеймс, когда они в синем сумраке палаты лежали у себя на кроватях.

– Было дело. Как-то иначе пошло, чем я рассчитывал.

– Тут надо быть осмотрительней. Говори им то, чего они хотят услышать, но не усугубляй.

– Да вот не получилось. И вообще, Джеймс, думаю, мне здесь не место.

– Это что, бунт на корабле? В отказ пошел?

Из уст Джеймса это звучало необидно.

– Может, и так, – не сразу ответил Лео. – Но думается мне, здесь кое-что похуже.

– Еще хуже?

– Хуже, чем просто быть двинутым, понимаешь?

– Намекаешь, что ты свихнулся вконец?

– Да как сказать. Насчет свихнуться, это я уже проходил. А теперь я как бы хочу вернуть то свое сумасшествие, потому что знаю, что был… в том мире я существовал как бы один. Один-единственный, сам по себе. Быть одному – это все равно что быть мертвым.

– Если ты о сумасшествии, то проиллюстрируй на примере.

Из-за уверенности, что Джеймс человек без двойного дна и экивоков, Лео начал рассказывать. Он говорил обо всем, чего не мог сказать доктору (в нем было что-то сомнительное) или своим сестрам (они бы лишь всполошились, что их младший братик – шизофреник в последней стадии).

Начал Лео с дыр правды. Этот феномен он пробовал растолковать впервые. Хотя сама эта фраза – «дыры правды» – звучала несколько бредово. Но как их еще назвать? И как быть с теми первыми восемью-десятью годами жизни Лео, когда любящие родители пестовали его увлеченность драконами, незримыми мирами и цивильно одетыми животными, что разливают по чашкам чай, глядят на часы и раскатывают на автомобилях? Родители пичкали его Толкином и Сьюзан Купер[36], братьями Гримм и Льюисом Кэрроллом. И что теперь – мальчику перед тем, как сесть на поезд во взрослую жизнь, весь свой багаж воображения оставить на перроне? Да вы с ума сошли!

Теперь о дырах правды. От пяти до десяти раз на дню некая маленькая зона в поле зрения у Лео (размером с циферблат часиков на отведенной от глаз руке) начинала вдруг мерцать огнистой проталинкой, насыщаясь светом и смыслом. Лео в нее будто втягивался, и спустя мгновение из дыры правды прорастал мостик (или же кабель, шнур), сообщая его с еще одним очажком знания или информации. В том не было ничего жутковато-сверхъестественного – просто подобие какого-нибудь устройства связи, что в двадцать втором веке станет уже прозой жизни. То знание и информация не были какой-нибудь заумью и никогда не внушались насильственно. Это даже не было чем-то из будущего и подобной тому ахинеи, когда человек вдруг понимает, что теперь без запинки знает мьянманский, марсианский или какой-нибудь квакиутль[37]. Но Лео однозначно получал информацию по самому широкому спектру.

– Мне кажется, я примерно знаю, о чем ты, – сказал, терпеливо выслушав, Джеймс. Ему вспомнился летний день в позапрошлом году, когда солнечные блики играли на пляшущем золотистыми иглами лазурном море, а по широченному пляжу Манзаниты бегал его сынишка, оставляя ножонками следы во влажном прибрежном песке. – Я почувствовал в тот момент, что сердце у меня вот-вот лопнет. От любви. Любви к моему Калебу, чистой-пречистой. Лучший наркотик во все времена, скажу я тебе. Может, это и есть что-то вроде той эксклюзивной информации, о которой ты ведешь речь. Иногда б не мешало, чтобы каждое сердце наполнилось чем-то подобным, до отказа. Но десять раз на дню звучит все же многовато. Может, у тебя это по обкурке было?

– Да почти наверняка. Или потому, что я теперь «травкой» обделен.

– И ты по-прежнему их видишь? – поинтересовался Джеймс. – Эти самые дыры?

– Да что-то перестал последнее время.

– Ну тогда, честно сказать, безумием не так уж и пахнет.

– Вот с них-то все и началось.

Поначалу все шло великолепно – те исполненные сияния месяцы, когда сон был все равно что ваза с фруктами: пробуешь от грозди виноградину, а к тебе тут же со всех сторон и новости, и все, что нужно для выстраивания ментальных связей. И Лео тогда писал безудержно, безостановочно. Письма и манифесты, сонатины и вилланеллы. Рекламные аннотации. Рассказы и миниатюры. Потуги на пьесы. Меню к банкетам, которые ему хотелось бы посетить. Эпиграммы на соседей. Благодарности людям, которые их вовсе и не ждали. Сценарии и либретто. Написал – куда без этого – заметку по нардам, а также руководство по самообороне и одну монографию (тема: «Как перехитрить телефонных мошенников»). Слал письма в рубрику «Советы читателям», в головные офисы корпораций, конгрессменам своего штата, во все без разбора газеты. Наконец, своим сестрам в Нью-Йорк («Воспоминания синьора Скрапитаса, бельчонка 7-го «А».

В ту пору все что-то да значило: дневные отсветы на цветочных горшках; то, как после дождика извиваются дождевые червяки на влажном тротуаре; даже газетные новости и те были наделены некоторым смыслом. Все это означало, что существует какая-то общая направленность; немолчный поток к событийностям человеческой жизни. Лео мог его прозревать; видеть, как ему казалось, тайные приметы будущего. И все это он включал в свой блог.

Затем он поведал Джеймсу, как в окружающую его красоту и гармонию начала проникать паранойя; вначале просачиваться, а затем и затмевать.

Сказать, что Лео совсем уж бездействовал, нельзя. Он старался хотя бы дистанцироваться от наиболее тупых закоулков Интернета, где больные на голову вразнос, оптом и в розницу торговали теориями заговора. Но постоянно существовал соблазн. Лео слишком много читал о нанотехнологиях и стал ловить себя на том, что всюду его окружают махонькие машинки – незаметно, как букашки в траве. Или же он выходил на новости о некой крупной пенитенциарной структуре, работающей над созданием передвижных тюремных комплексов на контейнерной основе, которые можно доставлять и разворачивать в считаные дни; и, что примечательно, главой этой частной компании является один из больших чинов при ФАЧС[38]. Проблемка в том, что стоит вам хотя бы в шутку заподозрить ФАЧС в чем-то неблаговидном, как от вас тут же начинают сторониться. Поэтому, замечая в комментариях к своему посту хотя бы какую-то подобную крамолу, он старательно ее выкорчевывал прежде, чем сделать публикацию.

Ну а дальше развивалось по нисходящей – все дальше вглубь и вниз, от убедительности к солипсическому нонсенсу, ясно указующему полусотне читателей блога, что Лео угодил в щупальца наркоты и алкоголя, а может, и не только. Выдача на-гора́ росла, а редактирование сошло на нет. Пошли-поехали напыщенные разглагольствования о неуважении со стороны курьера от «Федекс», выспренние предупреждения не оставлять компьютер без защиты, заметки о воздуходувах в аэропорту, отзывы о тефлоновых сковородных покрытиях вперемешку со статьями о культурных трендах; неполиткорректные призывы ответить на политические угрозы и восстановить статус-кво; риторика насчет того, чтобы отрешиться от всего наносного, прежде всего роскоши, и жить по принципам.

А затем Лео сказал Джеймсу, как он выявил существование всеохватного жуткого заговора, о котором пока проведал только он.

– Во как, – тихо крякнул Джеймс. – Приехали. Ну-ка с этого момента поподробнее.

– В общем, сидел я в онлайне, – начал Лео. – Просто так: заглядывал туда-сюда. Ну и… Ты, кстати, наслышан об одном балаболе, Марке Деверо?

– Это который насчет самопомощи? Что-то там «изнанкой наружу», типа того?

– Да, он. В общем, я его когда-то знал. Лет десять назад. Да не просто знал, а мы с ним по колледжу были лучшие друзья. Ну и вот, сижу я и смотрю в Сети его видео, где он говорит насчет того, как достичь чего твоей душе угодно, надо только научиться контролировать свои способности осуществления надежд.

– Мне кажется, хрень какая-то.

– Хрень не хрень, но он так выразился. Только суть-то вот в чем: все это он попятил из моего блога. Не дословно, но… В общем, я уверен, что он подворовывал у меня.

– Вот сучара, – буркнул Джеймс.

– Что сучара, это верно. Видно, он пробовал на этом поднажиться, но дело даже не в том. Он напутал, вот в чем суть. Я никогда не говорил, что можно возыметь все, что пожелаешь. А просто пробросил, что следует обратить внимание: чего бы мы ни желали, мы в большинстве случаев действительно это получаем. Мы желаем удерживаться в транспортном потоке, не соприкасаясь при этом с другими машинами; желаем спросонья, в полубессознательном состоянии, дотащить свое тело до туалета, и делаем это вполне успешно. Желаем, чтобы значение того или этого момента стало нам ясней, и достигаем этого за счет фокусировки – все это наши осуществленные желания.

Я пришел в ярость. И решил: дай-ка я копну своего старого дружка Марка Деверо поглубже. Копнул, и что же высветилось? Оказывается, каждая его так называемая лекция, каждое идиотское «эссе», что он кропает, является негласной рекламой «Синеко» и этого их нового гаджета, «Ноуда».

– «Ноуда»? – привстал на локте Джеймс. – Я, кстати, их видел. Классные штучки.

– Ничего подобного, – твердокаменным голосом возразил Лео. – Это зло, причем в концентрированном виде. Устройства по биометрическому отбору и надзору за их владельцами, которые «Синеко» или тот, кто за ней стоит, специально распространяет через дистрибьюторские сети.

– Постой. Но ведь они их продают, а не раздают всем желающим?

– Да, и продают себе в убыток. Техническая пресса ломает над этим голову. Есть мнение, что для такой своей щедрости «Синеко» должна или обладать мощной производственной базой где-нибудь в дебрях Азии, где на нее в спецлагерях вкалывает бесплатная рабсила, или же это какая-то глобальная бизнес-афера типа «вот вам станочек, а картриджи к нему будете брать у нас». То есть мы, мудаки, за бесценок берем у них гаджет, а потом по гроб жизни снабжаемся их же комплектующими, которые еще неизвестно, сколько будут стоить.

– А ведь и вправду. Попахивает схемкой типа «станочек – картридж». Чистой воды финансовый рэкет.

– Если бы только это. Вся эта афера выглядит куда масштабней и по охвату, и по срокам. По моим соображениям, они хотят всучить это устройство в руки всех и каждого на планете, а оно будет фиксировать и считывать все их передвижения, состояние организма, образ, голос, даже ДНК. Всё-превсё.

– Они что, способны все это устроить? Мне кажется, кишка тонка.

– Да нет, они уже этим занимаются, насколько им позволяют силы. Мониторят и подгоняют под себя законы, просеивают данные медицинского и имущественного страхования, проводят фейс-контроль в банкоматах, сбор видео- и аудиоданных на всех главных перекрестках. О службе безопасности в аэропортах я уж и не говорю. Отследить любого из нас им ничего не стоит – ведь этот приборчик будет у тебя и на прикроватной тумбочке, и в кармане, и в машине на приборной доске. Никуда от них не отвертишься – они будут отслеживать даже направление твоего взгляда.

– Ну а кто это – «они», ты не вычислил?

– Гм, сказать непросто. Но давай прикинем: УТБ[39] уже располагает программой, которая именуется «Клинз»[40]. Суть ее в том, что, если ты заранее проверен на благонадежность, это позволяет тебе проходить на рейс без досмотра.

– Да, наслышан. Но никогда не видел в порту стойку, где дежурят эти люди.

– Сомневаюсь, что они вообще находятся в той части аэропорта, где мурыжимся мы с тобой. «Очищение» – это, кстати, состояние, которого также пытаются достичь у себя саентологи. Название «Клинз» присвоила своей новой операционной системе и «Синеко». А теперь приглядимся к гиганту фармакологии «Бакстер-Снайдер», изготовителю небезызвестного «Синапсиквела». Он вывел на рынок партию бесплатных контактных линз – как утверждается, для исследовательских целей. Та программа у них называется «Контактные линзы: исследование нарушений зрения», то есть тоже «Клинз».

Синий сумрак палаты был тих: Джеймс впитывал в себя сказанное.

– Ладно, – вымолвил он со вздохом. – Хоть и странно, конечно. Жутковато. То есть ты считаешь, что «Синеко» вкупе с саентологами, УТБ и «Бакстером-Снайдером» состоят в сговоре?

– А также мой старый друг Марк.

Джеймс молчал.

– Понимаю, звучит бредово.

Но в свое время это обстояло иначе. Лео хотелось предостеречь мир, забить тревогу. Когда он решил, что все, передающееся электронным способом, всасывается в циклопическую базу данных теневого правительства, он попросил своего друга Джейка дать ему в пользование ручной типографский пресс, после чего на полтора дня переехал в студию Джейка, набирая там шрифт до почернения рук от краски. Наконец, когда из-под клацнувшей машины вылетел первый лист, Лео вышел с ним наружу (было пять утра) и прочел его в белесом предутреннем свете. Текст был в мазках краски, буквы нечетки. Но читая, Лео понял, что держит в руках бомбу. Он знал, что может изменить мир, расшевелить людей, поднять их на баррикады. Заголовок из полудюймовых букв набатно вещал: «ВСЕМ ВСЕМ ВСЕМ!» (среди шрифта оказалось только три полудюймовых «Е»).

– И сколько экземпляров ты хочешь напечатать? – подавая другу кружку кофе, спросил тогда Джейк.

– Тысяч пять. Или может, десять?

– Давай начнем с полусотни, – сказал Джейк.


Однако кое-какие неблаговидные детали в своей хронике разоблачения Лео утаил. В частности, умолчал о том, как бахвалился в своей газетенке о своем именитом происхождении. «Выходец из интеллектуальной элиты Америки», – значилось там. Не заикнулся и о том, что Марку в своем листке он фактически угрожал. Где-то в конце своей параноидально-злопыхательской офсетной тирады он заявлял, что располагает компроматом на «нечистого на руку рекламщика «Синеко» Марка Деверо». Сейчас с высоты прожитого такое казалось уместным, так как Лео был убежден: каждый из тех, кто желает примкнуть к сопротивлению, должен делать все, что в его или ее силах, чтобы противостоять тому зловещему замыслу. Лично в его силах было сделать хотя бы подножку одной из подсадных уток «Синеко».

На поверку же оказывалось, что тот публичный шантаж был проявлением как минимум безрассудства. Почему он сразу, изначально не просчитал всех моральных последствий того своего поступка? Наверное, потому, что тогда он был просто необходим. Любой ценой. Но неизменной «любая цена» не бывает. Всем и всегда правит контекст.

– За выводом тут далеко ходить не надо, – подытожил после паузы Джеймс. – Изъян у тебя не в этом. Даже не в этом.

Лео это знал. И знал наперед, что Джеймс скажет дальше.

– А дело в том… Почему ты единственный, кто все это просек? Напрашивается классический вывод насчет шизы, и ты как раз в ее эпицентре.

«Центров бывает много, – устало подумал Лео. – Если не Иисус Христос, то Святой Дух».

– Насчет саентологов ты, конечно, загнул, – продолжал Джеймс, – а вот остальное я бы исключать не стал.

И на том спасибо.

– Я вот о чем. Взять, скажем, того барабанщика, что дал отсюда деру на той неделе. Он ведь был еще и звукоинженер. И сказал: «Бля буду, ребята: эти ваши комнатухи как пить дать на прослушке».


Воскресный вечер, время после ужина. Большинство мужчин сидело на коричневых и синих диванах в глубине гостиной за просмотром ДВД «Когда Гарри встретил Салли». Лео вполглаза глядел на экран, подъедая один за другим йогурты из холодильника в комнате отдыха, что была, по сути, поднятой частью гостиной. Фильм смотрели, в сущности, все, только одни делали это открыто, а другие жеманно прикидывались, что проводят работу по «Шагам» или ведут журнальные записи. Дохнуть прохладой летнего вечера за пределами дворика в размеренном ритме выходили курильщики. Какой-то субъект в футбольном свитере пытался сделать в микроволновке попкорн, но похоже, никак не мог выставить режим дольше чем на одну секунду: получалось «джжж-бммм-дзннь», затем тихое чертыхание, возня с кнопками и снова «джжж-бммм-дзннь».

– Эй, Ларри, – потерял терпение кто-то в гостиной, – ты там что, с разморозкой, что ли, трахаешься?

– Да блин, понять не могу, – сокрушался Ларри. – Дома-то у меня специальная кнопка для попкорна.

Лео хотел взять еще один йогурт, но засмущался: рядом и так уже скопилась стопочка порожних стаканчиков, воткнутых друг в друга. Он вгляделся в темнеющий эркер гостиной – нет ли там Джеймса. Кинозрители располагались на диванах и креслах, расставленных вокруг телика подковой. Припозднившиеся – в основном те, кто вначале делал вид, что кино им побоку, а затем соблазнился – сидели внешним полукругом на стульях, принесенных из рекреации. Несколько человек помоложе умостились прямо на полу, кинув под себя декоративные подушки. Чем-то походило на вечеринку для подростков, которых обломили своим появлением взрослые.

Джеймса здесь нигде не было, и Лео направился к выходу во внутренний двор посмотреть – может, он в курилке. Полутемная гостиная бесстрастно отразилась в стекле раздвижных дверей. В курилке на отдалении крохотным подвижным маячком тлел малиновый огонек от сигареты. Распахнутый темно-темно-зеленый мир, казалось, нашептывал Лео: «Все будет хорошо. Поди сюда, в мои объятия».

Лео ступил наружу. Внизу подернутый сумраком покатый газон оторачивала кустистая поросль, а дальше тянулись рельсы железной дороги. По ту их сторону виднелась залитая белым светом погрузочная площадка пакгауза. Жужжание тех далеких фонарей доносилось в том числе и сюда. Лео прошел к краю двора, пепельно-серого в сгущающихся сумерках. Нет, в курилке стоял не Джеймс: не было знакомой сутулости. Наоборот, плечи развернуты, одна рука в кармане: глядите, какой я крутой.

– А ты что, фильм про Гарри и Салли не смотришь, что ли? – послышался сзади незнакомый голос. Обернувшись, Лео увидел сидящего на пластиковом стуле старика. В «Сосны» он поступил позже Лео, и выходные проводил в одноместном помещении приемного отделения. Лео мельком видел его, проходя мимо приоткрытой двери палаты. Старик там сидел на краю кровати, как все пожилые люди, которые встают не сразу, а вначале как бы готовятся, опираясь о постель руками. А еще раз Лео видел его возле кабинета медсестры, в ожидании приема. Передвигался старик неуклюже, с ходунком и тростью (она висела на ходунке, и ее он брал для коротких самостоятельных прогулок). При этом на нем от бедер до груди было подобие корсета (как будто потолочный вентилятор слетел с орбиты и лопастями обнял ему туловище).

– Да вот не усидел. Глупая киношка.

– Я Эл, – сказал старик.

– А я Лео.

– Как тебя сюда угораздило? – спросил Эл.

– Крыша начала ехать: докурился-допился, думал, что это поможет. А оно еще хуже. Теряешь ориентир.

– Знакомо, знакомо. Я сам иной раз баловался. А сколько тебе?

– Тридцать шесть.

Эл тихо присвистнул: мол, какая нелепость, быть таким молодым.

– Ну а ты? – спросил в свою очередь Лео. – Как здесь оказался?

– Автострада, будь она неладна, – хмыкнул Эл. – Чертовы молокососы. Взялись как из ниоткуда. – Трость старик при разговоре слегка покручивал, отчего рука у него казалась проворней, чем все остальное тело. – Вот и вышли с ними мялки.

В темном небе прорезался шум небольшого самолета. Курильщик, оказавшийся не Джеймсом, энергично загасил сигарету и, нарочито громко кашлянув, через внутренний двор прошагал к раздвижным дверям, которые перед ним разомкнулись и сомкнулись за его спиной с чмокнувшим звуком барокамеры.

– В целом житье здесь ничего, – сказал Лео, стремясь казаться перед Элом завзятым либералом. Он опустился рядом на свободный стул.

– Ай красота, – пробурчал Эл. – Только у меня на делянке капуста поспела, брюссельская, а еще сарай покраски требует. К тому же горло промочить не мешает. Так что долго я здесь не задержусь.

– Ты, значит, любитель выпить? – с пониманием спросил Лео.

– Пить вредно.

– Вот как? Мне кажется, у многих здесь мнение будет обратное.

– Это потому, что они не умеют пить, – сказал Эл.

На нем были расстегнутая клетчатая рубаха и кардиган, из-под которых проглядывали пластик и ребра корсета. На голове Эла сидела выцветшая бейсболка с сетчатым задником. Козырек прикрывал ему лицо густым гримом тени, но когда экран в помещении вспыхивал особенно ярко, становилось видно, что лицо Эла не тронуто печатью унылой хмурости, присущей некоторым пожилым людям.

– То есть ты отсюда навострил лыжи? – Лео машинально копировал плавный покатый выговор Эла, выдающий в нем жителя степных западных равнин.

– Так ведь мы ж не под замком, – слабо усмехнулся тот. – А «Лео» это ведь «лев», верно?

– Ну да.

Люди в основном почему-то считали, что Лео – это сокращенно от «Леонард». «Нет, – мысленно возражал он. – Лео – это от «лев»». Львом – точнее, Львицей – у Лео была мать. По гороскопу. Когда была жива.

– Ну так слушай сюда, Лев. Я мышь. И выгрызу тебя из этого силка, в который ты угодил.

«Запомни это, – твердо подумал Лео. – Запомни слово в слово».

Впрочем, такие моменты случались с ним и раньше – скажем, когда официантка в баре перечисляла заказ, а он старался не проронить ни слова, тратя при этом внимание на само внимание, а не на осмысление в целом.

– Заруби себе на носу, – сказал Эл, – делай в точности то, что они говорят.

– Я, как бы это сказать, пытаюсь откладывать вынесенные решения.

– Что? Чушь собачья. Прижмись и помалкивай. Просто делай, что тебе говорят. Они правы, но не по правильным причинам. Нет здесь той земли обетованной, о которой они глаголят; но если ты будешь продолжать пить, как я, то ад тебе уготован. Здешний, земной.

– Так зачем ты уходишь?

– Ты знаешь, сколько мне?

«Никогда не отвечай на такой вопрос».

– Не-а.

– Шестьдесят шесть.

Выглядел Эл на все восемьдесят.

– Не так уж и много. Взял бы и остался.

– Да ну. К тому же держать им меня здесь просто нечем. Высшей мотивацией? Они что, по наивности считают, что я о ней не думал? Черт возьми, да я не пил всю ту пору, что Рейган был у власти! А это, знаешь, сколько?

– Так, может, тебе в качестве высшей мотивации взять Рейгана? – предложил Лео.

– А что, надо подумать, – сипловато рассмеялся Эл.

– И все-таки здесь не так уж плохо, – заметил Лео. – И то, что я уже несколько дней не беру в рот ни капли. Даже как-то забывается, что до этого я не просыхал.

Черт возьми, что за притча? Какое ему дело, останется этот старикан в «Соснах» или нет?

– Парень, да я за свою жизнь расплескал больше, чем ты выхлебал, – добродушно заверил Эл. – Так что брось. Поставь точку, и все. Навсегда. Легче по жизни уже не будет, а будет только хуже. Причем всё. А потому дай мне сберечь тебе хоть тридцать, язви их, лишних лет на этом свете. Алкоголь у тебя идет на то, чтоб подлечивать душевные раны, но все это, знаешь ли, из говна конфета. Не для внутреннего пользования. Пьешь, а сам лишь навлекаешь страдание и затупляешь единственный клинок, что есть у тебя в этом бою. Дни твои летят в трубу, имя пятнается, родные от тебя в тихом ужасе. Уяснил?

Лео кивнул, не в силах возразить ни слова. Даже в глазах защипало.

– То-то. Ладно, идем внутрь. Пособишь? – спросил Эл.

– О господи, да конечно! – засуетился Лео.

– Дай-ка сюда стул.

Лео подтянул и поставил перед Элом для опоры белый пластиковый стул.

– Трость возьми.

Лео подхватил трость – ортопедическую штуковину с подвижным регулятором длины. Эл, используя стул как ходунок, побрел через патио, а Лео рядом, неся трость и подставляя для поддержки плечо. На подходе к двери в гостиной стал слышен глухой шум. На экране мелькали титры, а зрители поднимались с диванов и кресел. Тот, который Фил, озабоченно хлопал себя по карманам, а затем принялся рыться в складках обивки (не иначе как выпали сигареты). Те из обитателей, что намеренно не выходили в гостиную, пока шел фильм, сейчас, наоборот, готовились расположиться, разворачивая страницы чтива и посасывая из соломинок пачечный сок.

– Беда-то какая, – пробурчал Эл. – Так и не узнаю теперь, что там Гарри сделал с Салли.

Лео предупредительно открыл раздвижную дверь. Эл, для опоры опершись ему о плечо, стал одолевать крыльцо, но при этом зацепился кроссовкой за стальной порожек двери и, страдальчески охнув, завалился назад. Секунду Лео чувствовал на себе весь вес старикова тела, все равно что официант, несущий стопу тарелок. Лео придержал Эла за поясницу, чтобы выпрямить. Через кардиган и рубаху ладонь ощущала арматуру пластикового корсета.

– Вот черт, – болезненно крякнул Эл.

Лео пропустил руку старику под бедро и помог ему переставить ступню через порог. Эта их возня преградила выход курильщикам, которым пришлось отодвинуться, чтобы Лео и Эл смогли войти. Старик попросил кого-то сходить за ходунком, а Лео снизу и сзади помог человеку вдвое старше себя окончательно войти в помещение.

– Спасибо тебе, Лео, – поблагодарил Эл и, удаляясь, добавил: – Подумай о том, что я тебе сказал.


Над словами Эла Лео взялся раздумывать примерно через час, когда уже лежал в постели. Джеймс в это время, стоя у зеркала в трусах и майке с эмблемой юридической школы (что значит юрист до мозга костей) вощил нитью зубы.

– О чем вы там, интересно, беседовали с тем старикашкой? – спросил он, разглядывая на нити следы зубного налета.

– Зовут его Эл. Скажу одно: понагнал он на меня страху.

– Ну а как. Надо ж кому-то нервы подергать перед смертью. Она у него, судя по виду, не за горами.

– Нет, не в этом дело. Он просто выступил с короткой, но захватывающей речью о пагубности пьянства. Чтобы покончить с ним навсегда.

– А, ну так это есть и в лечебной брошюрке.

Джеймс смотал израсходованную нить и кинул катышок в мусорную корзину.

– Такого там нет, – чистосердечно сказал Лео.

Джеймс щелкнул выключателем и залез в кровать. Было не так чтобы темно; в комнату просеивался зыбкий свет с наружной парковки. Лео в очередной раз подумалось, что не мешало бы здесь подзадержаться. Томатный сок здесь охлажденный. Под помещением столовой, возле прачечной, есть небольшой тренажерный зал; беговая дорожка, пусть и неважнецкая, змеится вверх по склону до железной дороги (а от рельсов ее отделяет сетчатый забор; «вот тебе и вся открытость учреждения» – съязвил Джеймс). Можно от пуза есть йогурты в стаканчиках и делать «топ-топ» по той дорожке. Оклематься, отойти. Послушать, что говорят другие постояльцы, отчего бы нет. К тому же здесь и Джеймс, и Эл. Чем не место.


В понедельник Лео вместе с другими сидел в большой круглой комнате, слушая подобие научной лекции. Луковка рисовал на доске с перекидными листами заблудившиеся нейроны, когда занятие неожиданно прервал своим появлением Кит, ведущий утреннего кружка.

– Джин, прости пожалуйста, – обратился он к Луковке, – но не могу я забрать Лео?

Идти Лео не хотел из боязни, что, покидая круглую комнату, он тем самым сходит с круга.

В коридоре Кит сообщил Лео, что доктор хочет видеть его снова, и до обеда это ждать не может. А также, что дела плохи.

– Послушай, Лео, – встревоженно зачастил он. – Я в самом деле думаю, что тебе лучше здесь задержаться. Ты хотя бы просохнешь, а иначе ты не справишься. Может, речь идет о каком-то двойном синдроме вроде пьянства, отягощенного перепадами настроения. Но трезвость тебе поможет.

– Да я знаю, знаю, – закивал Лео. Он и в самом деле хотел, чтобы Кит ему поверил. – Я сейчас правда в полной завязке. Даже не манит. – Утром он густо, от души намылился фруктовым мылом, а зубы надраил так, что они сияли, как банковский вестибюль. – Я подумал, может, мне и вправду лучше здесь подзадержаться.

– Этого мало, – с сомнением вздохнул Кит. – Стараний тебе придется приложить больше.

Они стояли возле так называемого медицинского корпуса (не мешало бы поставить им на вид, что название без нужды пугающее).

– Зачем ты писал в своем личностном тесте такую ахинею?

– В моем что?

– Опроснике «правда-ложь», который ты заполнял при поступлении. Профиль личности.

– А, типа «боитесь ли вы дверных ручек»? Я-то думал, это все шутка. Прикалывался.

– Вот теперь докажи ему, что ты это все писал не всерьез. Доктору. Четко, аргументированно. Чтобы он поверил в искренность твоего желания быть чистым и трезвым.

– «Чистым и трезвым». Понятно.

О, как Лео хотелось быть безупречно чистым и трезвым; особенно сейчас.


– Ну что, Лео, – словно что-то подытоживая, сказал доктор. Настроение у него было отменное, на плечах лабораторный халат (небольшой, надо сказать, перебор: лаборатории в «Соснах» не было). Папка с досье Лео заметно пополнела. – Вам вообще известно, чем мы здесь занимаемся?

Сердце у Лео металось.

– Ну… наверное, да. Лечите вредные зависимости. Типа того.

– Да, мы лечим зависимости. Говоря медицинским языком, аддикции. А вы, Лео Крэйн, являетесь аддиктом.

Тон доктора Лео откровенно не нравился.

– Говоря по сути, мы не хотим впустую тратить ваше время, – произнес доктор с чем-то похожим на ухмылку. – И если вы не настроены на принятие определенных наших норм и уложений, то боюсь, предложить вам что-либо сверх возможного у нас вряд ли получится.

– Да почему же. Я настроен, очень даже настроен на все эти уложения, – вбирая стоялый воздух кабинета, повысил голос Лео, придавливая ту свою часть, которую тянуло вступить с доктором в пререкания, нажать встречно (как известно, желаемое лучше всего достигается тогда, когда жмешь встречно). – Даже более чем настроен одолеть в себе пагубную склонность… в данном случае, видимо, к алкоголю и марихуане.

– Рад, рад слышать такие слова, – с наигранным благодушием сказал доктор, открывая и закрывая перед собой папку. Затем он слегка повернулся вместе с креслом – неторопливо, чтобы пациент поерзал. – Дело в том, Лео, что у вас наблюдается, гм, своего рода доклиническое состояние.

– Это в смысле депрессия? Я знаю, наверное, это как-то связано с наркотиками и алкоголем. Но это, видимо, лечится?

– Может быть, может быть, – протянул доктор. – Однако есть здесь один нюанс. А именно вероятность, что у вас существуют проблемы личностного характера.

«Вот как. Ну, тогда, видно, деваться некуда», – подумал Лео.

– Что вы имеете в виду? – спросил он вслух.

– То, что, на мой взгляд, у вас изменение личности.

– В смысле, что я душевнобольной?

– Это не одно и то же. Изменение личности само по себе не означает душевной болезни. – С вышитого, до отказа набитого карандашами и ручками нагрудного кармана халата доктор стряхнул воображаемую пушинку. – У вас наблюдается определенный комплекс симптомов. Краткие интенсивные приступы гнева, депрессии, волнения; увлеченность, а затем быстрая разочарованность текущей работой, женщинами; ощущение собственной ненужности. Правда, степень сложности вашего бреда и самоцентрирования обычно не совпадают по накалу. ПРЛ в мягкой форме не является противопоказанием вашему нахождению и лечению здесь…

– Как-как вы сказали? – переспросил Лео. – ПРЛ?

– Да, пограничное расстройство личности. – Доктор повернул свое кресло еще на двадцать градусов. – Иногда мне даже кажется, что у вас частично прослеживается синдром Аспергера[41].

«Ага, а у тебя Пердергера, – злобно подумал Лео. – Черт, не надо было прикалываться над теми тестами. Козлина, ну почему у тебя никогда не срабатывает нюх, над чем можно потешаться, а над чем нет? Вот так всегда».

– Вам известен смысл афоризма «Тем, кто живет в домах из стекла, не следует кидаться камнями»?

– Вы серьезно? («А как насчет тех, кто в стеклянных домах и кидает камни ради заработка?»)

– Вполне. Так что он, по-вашему, означает?

– Это максима, поощряющая самоанализ. И она же предупреждает, что ханжи склонны критиковать в других недостатки, которые сами же олицетворяют.

Доктор на это лишь размеренно кивнул.

– Но на самом деле смысла в ней негусто, – продолжил Лео. – Точнее, не хватает убедительности. Избегать, по всей видимости, надо того, чтобы в таких домах кидались камнями. Или лучше перестать жить среди этого стекла. А то потом убирать замучишься.

Доктор уже снова говорил:

– …мания и паранойя, которую вы представляете, достигли такой степени – взять лишь надуманный вами заговор, в который якобы входят компьютерная компания, саентологи, фирма-производитель контактных линз, – что вам будет лучше и полезней в учреждении с психиатрической ориентацией.

«Во как. У учреждений, оказывается, есть ориентации?»

– Нет. Мне нужно остаться здесь. Я хочу апробировать на себе эти очищение и трезвость.

– Безусловно, вывод из организма всех этих наркотиков и токсинов – всего лишь первый шаг. И мне представляется, что это лучше осуществить в том учреждении, куда мы, бригада вашей помощи, решим вас определить для вашего же блага.

«Первый шаг предполагает, что ты бессилен». Это знал даже Лео. «Кто это, интересно, «мы»»? Ты и вон то пресс-папье?»

– Вы имеете в виду моих сестер?

Вопрос был проигнорирован.

– И вот что мы сделаем. – Доктор сменил угол поворота кресла; сейчас он фактически смотрел в окно позади своего стола, как поэт в минуту вдохновения. – Завтра утром здесь будет ваша сестра…

– Которая именно? – перебил его Лео. – У меня их три.

Голосом невольно подражая Элу, Лео выставил перед собой три пальца.

Доктор снова развернулся к столу и заглянул в папку.

– Дэйзи, – ответил он.

А что, это имело смысл. Как-то меньше угнетало то, что работу ради решения всей этой хрени пропустит Дэйзи, а не Хэзер или Розмари.

– Она сопроводит вас к месту, которое лучше подходит для ваших нужд.

«Интересно, где это? В запертом боксе или в Амстердаме?»

Лео запоздало попробовал изъясниться начистоту:

– Так вы в самом деле убеждены, что мне оставаться здесь не следует?

Он как мог старался, чтобы в его голосе не проскальзывали умоляющие нотки. Такому доктору как этот, похоже, доставляло удовольствие, чтобы пациент его жалобно просил.

– Послушайте. Ваши платные услуги мне нужны.

– Мы ничего не продаем.

– Ну тогда предлагаете. Вы, безусловно, должны лечить людей, которые хотят у вас излечиться, – сказал он доктору. – А мне, кстати сказать, нравится это мое трезвое, с незамутненной головой состояние. И я включаюсь в весь этот процесс. Думаю, что смогу бросить курить и пить. Ведь мне только этого и надо.

Лео запоздало понял, что звучит все равно подхалимски.

– Но вы же сами говорили, что находиться здесь вам не по себе, – напомнил доктор.

– Ну а как же иначе. Разве в этом нет логики?

– Не знаю, не знаю, – скорчил гримаску доктор. – Есть многие, кто, попадая сюда, испытывает облегчение.

– Хорошо: я и растерян, и чувствую облегчение. Оба слова замешены на эмоциях.

Хотя все это впустую. Было видно, что его отсюда выпинывают. Примерно как тогда в кабинете Шэрон. Он, по обыкновению, слишком поздно осознал, что хочет остаться среди этих падших людей.

Конечности словно наводнила какая-то беспечная пустота.

– Ну и ладно, раз так. Доктор, вы говорите, меня отсюда увозят завтра?

– В настоящий момент мы обустраиваем для вас место в более подходящем учреждении.

– Которое называется?..

– Когда утром сюда прибудет ваша сестра, мы сможем это обсудить.

– Сможем, отчего бы не смочь. – Лео встал. – Ну, я пока пойду. Еще и журнал надо заполнить.

– От всех сегодняшних процедур вы освобождаетесь. В том числе и от этого. Время до завтрашнего утра вы проведете здесь, в медкорпусе.

«В самом деле? А вот это сюрприз».

– Вы полагаете, моя вот эта пограничная хрень может быть заразной?


По квадрату двора Лео возвращался к мужскому крылу. Утро выдалось ветреное, ели и осины потрясали небу своими зелеными кулаками-кронами. В принципе из «Сосен» можно просто взять и уйти: учреждение ведь не закрытое.

Но подъездной путь очень уж длинный и ведет куда-то к кайме кудрявой зелени на внешнем периметре, за которым необжитая местность. До ближайшего супермаркета, откуда можно вызвать такси до дома, три километра пешком. Вариант отхода откровенно бесславный. Странно все-таки, что доктор сказал насчет ночевки в медицинском корпусе. Там разве кровати есть?

Но еще страннее вот что: как он вообще прознал насчет заговора, саентологов, контактных линз? Об этом было только в листке. Или Джейк выболтал об этом сестрам?

«Барабанщик из «Кожаной флейты» сказал, что помещения здесь прослушиваются».


Нет, все-таки это паранойя. Но береженого бог бережет, и надо бы отсюда за сегодня убраться. Дэйзи можно будет встретить завтра, у себя дома, и обсудить с ней все, что произошло, включая этот побег. Может, она разрешит ему месяц-другой пожить у нее. А он будет из ее дома ходить на встречи, присматривать за племяшками. До Дэйзи он непременно доведет: все, что он должен был уяснить, находясь здесь, – общение с Джеймсом Дином, Элом, доктором, наглядный пример сломленных жизней, виды на выздоровление и исцеление, – все это он уже прошел и сделал выводы.

Мужское крыло пустовало: все еще сидели на лекции о нейронах. На кухне Лео притормозил и подрезал пару йогуртов, после чего прошел в регистратуру и попросил дежурную сестру открыть для него переговорную кабину (обшитую рейками будку со старым телефонным аппаратом).

– Извините, не могу, – медоточиво-равнодушным голосом ответила та. – Телефон только для вечернего пользования.

Ишь как их тут натаскали: лечитесь, дескать, и никаких разговоров. Пришлось применить тактику вежливого нажима: я, мол, все понимаю, но вы уж вникните в положение.

– Да я знаю. Но меня тут в некотором роде забраковали. Досрочная выписка. Так что я здесь как бы уже и не пациент, а скорее гость. Хотел просто позвонить своей сестре. Она за мной должна приехать.

Медсестра поджала губы и хозяйски звякнула связкой ключей.

– Ладно, хорошо. Только сначала позвоню доктору, что он скажет.

– Уж будьте так добры, – строптиво сказал Лео, когда она снимала трубку внутренней связи. Пока дежурная дожидалась ответа, он на плексигласовой перегородке выписывал пальцем восьмерки. Перегородка высотой по грудь отделяла вестибюль от служебной зоны, где медсестры в пуловерах раскатывали на стульчиках вдоль картотеки и возились с документацией. Стойку дежурной тут и там украшали картинки с дурашкой Зигги[42].

– Аллё, доктор? Да, это Бренда. Ага. Да? У меня тут Лео. Говорит, за ним приезжает сестра, и он хотел бы с ней созвониться. Да? Хорошо. Спасибо, доктор.

– Все в порядке, Лео, – кивнула дежурная. – Можете звонить.

Она подала в окошко ключ с крупным, но легким брелком в виде телефончика. Чтобы вспомнить номер сестры, Лео на подходе к кабине задействовал одну из своих мнемонических фраз: «Семь-семь-четыре-один-девять-один-девять. Два кальмара завтракают в пагоде (это семь). 19 – воздушный шарик над озером. Два шприка».

Голос сестры на автоответчике действовал успокаивающе.

– Сеструля, это я, – откликнулся Лео (сказать «в реабилитацию приезжать не надо» он не мог: вдруг та лярва в регистратуре возьмет и подслушает). Чтобы потянуть время, он решил, что будет разговаривать с автоответчиком так, будто говорит с самой Дэйзи.

– Ага. Хорошо, хорошо, – бойко чеканил он в трубку.

В свое время фальшивая трепотня по телефону была у Лео обычным приемом: так проще отвлечься от разговора с ненужным собеседником или разминуться с активистом «Гринпис», клянчащим на улице деньги. Из Лео мог бы получиться неплохой актер.

– Нет-нет, да брось ты! Что? Да ну. Это, наверно, вафельница. Ва-фель-ни-ца! А что? Гы-ы-ы, – ржанул он как над шуткой.

В детстве у его сестер была игра: определенное слово или фраза отрицают следующие слово или фразу, или превращают их в свою противоположность. Таких кодированных языков у его сестер было множество; Лео в них толком и не вникал. Но один из них, простенький, он все же освоил. Кодовым переключателем в нем было слово «вафельница». Эту штуковину он любил, а ему ее доверяли уже потому, что он сызмальства ни разу об нее не обжегся. Сестры это словцо обожали: согласитесь, ввернуть его ни за что ни про что в разговор не так-то просто. И «вафельница» у младшего поколения Крэйнов стало кодовым словом, означающим: «То, что я сейчас скажу, не правда, а полная противоположность тому, что вы сейчас услышите».

– Рад, что ты за мной приедешь, – сказал Лео в трубку. – Я к твоему прибытию буду ждать здесь. Лучше, конечно, было бы встретиться у меня дома, но это исключено.

Он промямлил еще что-то, сказал «ну ладно, целую» и повесил трубку. Ключ с телефончиком он пунктуально возвратил в регистратуру.

В палате оказалось, что кто-то уже собрал и упаковал его одежду. Сложенные втрое штаны, аккуратная стопка маек и клубки носков из фанерного шкафа перекочевали в синюю сумку, лежащую сейчас в ногах кровати. Неведомые руки сгребли его зубную щетку, расческу и дезодорант, поместив их в косметичку. Бр-р. Чьи щупальца этим занимаются? Сумку Лео ногой осторожно отодвинул от кровати и лег. Задувающий в открытое окно ветерок приносил запах жасмина. На душе было тихо и печально. А еще пробирала усталость. Перед побегом не мешало отдохнуть. А еще надо попрощаться с Джеймсом.

Аэропорт Хитроу

До встречи с людьми из Ding-Dong.com у Лейлы оставалось четыре часа, а затем еще четыре до вылета в Лос-Анджелес. Было тоскливо, муторно, и хотелось спать. Лучше бы, наверное, обойтись без той намеченной встречи. За тридцать шесть часов дороги рассказ Неда стал казаться Лейле все менее правдоподобным. Может, против нее действительно плелись какие-то невнятные козни. Но с бирманскими властями так обстоит всегда и везде – сплошное непролазное дерьмо. При этом никак не удавалось избавиться от «совиной» иконки на рабочем столе ноутбука. Остальные программы вели себя как на издыхании, зато эта уже дважды мигала, выдавая сообщения от какого-то Сеймура (первое: «По кофейку?», и следом: «Джава-Джива? Терминал 3, 14:00?»). Судя по вопросительным знакам, от Лейлы ждали ответа, но кнопки «ответить» в поле зрения нигде не было.

Если б выпущенный под залог отец не был сейчас прикован к постели, если бы брат не умолял срочно прибыть домой и как-то заняться мамой, у нее бы, наверное, на «Тайну лесных секьюрити» было больше времени. А так Лейла была готова все благополучно забыть. И позволяла Хитроу себя отвлечь. Несколько часов прошли в бездумном дрейфе по переходам-эскалаторам, спускам-подъемам, холлам и атриям. Через магазин дамских аксессуаров она проследовала в сигарный салон, а затем через переход, где вощат обувь, в пассаж «Претцель».

Подумать только: неужели это и есть более правильные, осмысленные способы построить экономику? Если бы люди тратили деньги на что-то менее глупое и никчемное, то, глядишь, у человечества исчезли бы многие, многие проблемы. Вопрос, правда, в том, в чьем понимании считать это глупым и никчемным. Есть определенные виды продукции (назовем их «статусными»), за которые она и сама не прочь бы выложить определенные деньги, и даже немалые (так что не будем кичиться отсутствием лицемерия). Но ведь нужно делать и какие-то шаги в пользу общего, высшего блага. А здесь? Мир, отраженный в призме магазинов этого аэропорта, стремился, казалось, совсем в другую сторону. Здесь был киоск, где торговали водой, но в бутылках, инкрустированных горным хрусталем и за сотни долларов. Были нарядные карамельки китайского производства, привезенные в Лондон, и теперь их здесь раскупали люди, из которых некоторые полетят обратно в Китай. Были фирменные отделы посредственного женского белья, целый магазин витаминов и два конкретно по йогуртам. Газетные прилавки торговали по крайней мере чем-то нужным, относящимся к жизни. Но и тут полки заполонял «глянец»: «Abs!», ежемесячник «Суперяхты», «Мир увлечений: модели поездов» (это хоть куда ни шло, руками работать надо). Лейла купила себе ворох газет и пакетик орешков.

К «Джава-Дживе» она подошла за десять минут до назначенного срока. Здесь Лейла села читать «Айриш таймс», потому что до этого никогда его не читала, а также из-за гигантских размеров его разворотов, удерживать которые в вертикальном положении требовалась определенная физическая сила. Разворот был ничуть не меньше, чем крылья у птеродактиля: края уверенно ложились на спинки соседних стульев. Вспоминалось, как быстро папа умел разворачивать и складывать газетный лист, пока не находил нужную ему колонку. Кое-что он им зачитывал по утрам, так что Лейла помнила и о возвращении заложников посольства, и о том, как убили Садата, и как на президента Картера напал водяной кролик.


– Вы не Лейла? – послышался над плечом женский голос. Женщина лет под тридцать. Греческого типа, темноволосая. В деловом костюме. Акцент американский, но без привязки к местности; во всяком случае, Лейла определить не смогла.

– Я вот тоже думаю: Лейла я или нет? – сказала Лейла в легком замешательстве, словно приходя в чувство. – А вы… – Она полезла в сумку за ежедневником. – Прощу прощения, у меня оно здесь.

– Сеймур Бутс? Нет. У Сеймура не получилось. Вместо него я.

Сеймур Бутс. Точно. Так звали того парня. Вот ведь черт. Если это была шутка, то она не сумела ни расслышать ее, ни отреагировать.

– Я Пейдж Тернер[43], – представилась женщина.

– Что-то не верится, – устало отшутилась Лейла.

– Можно присесть?

– Будьте моим гостем. Точнее, гостьей.

Лейле было одновременно и любопытно, и слегка зазорно. Честно говоря, ей просто хотелось убедиться, что вся эта «сеть» на самом деле не более чем фикция. Бесполезный трюк, который можно с легкой душой смести в мусорную корзину. Но если это «разводка», то какого рода? Что-нибудь вроде тупого «вирусного маркетинга»? Культа? Чьей-нибудь магистерской диссертации? Даже в трясине своих нынешних невзгод, связанных с семьей и работой, Лейла сохраняла способность анализировать. Можно сказать, раскладывать по полочкам. Когда кто-то отзывался об этой черте как о мужской и в целом отрицательной, она чувствовала неловкость. Есть люди, пытающиеся помыкать женщиной, делая ставку на ее учтивость или полагая, что сдержанность в ней возобладает над любопытством или скептицизмом. Рич как-то назвал Лейлу «зашоренной» — выбор слова, о котором он быстро пожалел.

К этому времени она, кстати, фактически двое суток не спала и вконец измоталась. Если где и удавалось прикорнуть, то вполглаза: в аэропорту не разоспишься. В общем, ощущала она себя, как сказал бы отец, «порожней корзинкой для пикника».


Как только эта якобы Пейдж Тернер села, Лейла с утомленным вздохом сказала:

– Очень вас прошу, не дольше десяти минут: расскажите, кто вы, кому и чему противостоите, и чем, по-вашему, можете помочь мне. Вы часть какой-то оппозиционной сети?

– Да, – кивнула Пейдж, – часть сети. Именуемой «Дорогой дневник». Оппозицией в прямом смысле мы не являемся, но надеемся выйти за рамки парадигмы «нация – государство». Вам мы можем помочь предложением влиться в наши ряды. Думаем, вас заинтересует приобщиться к тому, над чем мы работаем. Скажу, что в ближней перспективе оппозицией мы все-таки являемся. Противостоим так называемому Комитету, – изящными пальцами женщина изобразила в воздухе кавычки. – Он представляет собой клику из бизнесменов и других плохих парней, замышляющих электронный путч, цель которого – контроль над хранением и передачей всей информации в мире. Люди, которых вы видели в Бирме, как раз принадлежат той структуре. Видеть их вы были не должны, а уж тем более рассылать насчет них имэйлы. Потому они на вас и ополчились.

Все это она излагала с драматичными нотками, но в гладкой отшлифованной манере, словно перечисляла меню ресторана.

– Да пошли вы знаете куда? – в холодном ожесточении произнесла Лейла. – Кто вы такие? Если тот ваш Комитет, – Лейла иронично скопировала воздушные кавычки, – это шайка заговорщиков, то вы-то кто?

– Мы просто сеть. Держим меж собой связь, делаем апдейты, делимся идеями.

– Типа «Френдстера»[44], что ли? – подозрительно уточнила Лейла.

– Если хотите. На вашем месте я бы тоже отнеслась к этому скептически. Но послушайте, что я вам скажу. Для достижения своих целей этот Комитет основал тайное, вполне суверенное корпоративное государство. Мы же хотим их остановить. Но для этого нельзя, скажем, позвонить в полицию, потому что они действуют неизмеримо выше этого уровня.

– Что значит «выше»?

– Они контролируют семьдесят процентов полосы пропускания в одной лишь Азии, все газеты в спорных геополитических регионах и львиную долю фармацевтики. Под ними «Синеко», «Скайп», «Фэйсбук» и иже с ними. В их собственности леса и водные бассейны, кремниевые месторождения, железные дороги и аэропорты. В руках у них акционеры служб безопасности многих стран мира. Им подконтролен высоко компетентный, верный делу класс управленцев. Рекрутируют они убеждением, кооптацией или же шантажом. Есть у них мощные команды по добыванию и выбиванию; к их услугам армия юристов и кадровиков. Все это они планируют пустить в ход. И по нашим подсчетам, довольно скоро.

К их столику подошла официантка.

– Вам что-нибудь подать? – спросила она.

До Лейлы только сейчас дошло, что здесь ресторанное обслуживание; она-то просто, без задней мысли оккупировала столик на периферии.

– Мне мятный чай, – сказала Пейдж Тернер.

– А мне ничего не надо, – качнула головой Лейла.

Официантка сделала движение прибрать одинокую чашку, прикрытую газетами и журналами Лейлы.

– Ой, извините, – спохватилась Лейла, – сейчас.

Собрав всю прессу в ворох, она упихала ее в пасть своей объемистой сумки, которую уместила на полу у себя между ступнями. Официантка взглядом выразила признательность и, присев, запихала сумку глубже под столик – так надежней. При этом пальцем девушка притронулась к своему веку, а другой рукой указала на людской ручеек, немолчно струящийся по пересечению.

– Да-да, спасибо, – с улыбкой поблагодарила Лейла.

С уходом официантки Пейдж Тернер продолжила:

– Они просто займутся протекционным рэкетом. Скажем, будут сватать за деньги какую-нибудь услугу, которая раньше была бесплатной. Среди них есть мальтузианцы, считающие, что Земля не вынесет на себе больше десяти миллиардов человек, и захотят оседлать доступ к ресурсам – воде, генетическому материалу, электронной передаче данных. Хотя многие из них, вероятно, просто спекулянты.

И вот чтобы их остановить, мы сколотили вещательную платформу, на которой можно будет держаться и защищать ее, скажем, в пределах семидесяти двух часов. Ее мы используем для массовой, по всему миру рассылки правды о происходящем. А также для того, чтобы предложить всем… ну типа третий путь? – Последнее прозвучало вопросительно, как будто Пейдж не особо была уверена или ожидала, что собеседница ее как-то подбодрит.

«Третий – это, наверное, как у Моники с Клинтоном?» – подумала Лейла, а вслух лаконично сказала:

– Продолжайте.

– Сегодня многие, кто рождается в определенных местах, считай что обречены, разве нет?

– Более чем.

– Ну так вот: располагая какое-то время общим вниманием, мы думаем разослать всем людям мира информацию, которая на них накоплена путем слежки. Затем мы эти данные уничтожим и предложим всем шанс подписаться на нас.

– И что это им даст?

– Число.

– Что-что?

– Число, число. Наше, общее. Мы постоянно его перепроверяем и корректируем.

– Зачем людям какое-то «число»?

– А затем, что оно знаменует начало нового мироустройства. Иным способом.

– Но это также начало нового покорения мира. Тоже иным способом.

– Именно. Вот почему для нас крайне важен успешный запуск. И как только все увидят масштаб добычи данных, которую проводит Комитет, и его фашистские подходы, все поймут, что мы хорошие парни. А они плохие.

– Ну и логика у вас, – тонко усмехнулась Лейла. – Я бы, допустим, получив средь бела дня эту вашу объяву как гром среди ясного неба, захотела бы вначале оценить ваш размах самостоятельно.

– Каким же это способом? – прищурилась Пейдж.

– Ну, скажем, начала с поиска ключевых слов: «Комитет, клика, электронный путч».

Подошла официантка с мятным чаем для Пейдж. При ней было миниатюрное платежное устройство.

– Спасибо, – сказала Пейдж, вставляя в прорезь карточку и вводя пин-код. Из устройства беленьким язычком высунулся чек. Когда Пейдж попробовала его оторвать, он невзначай выпорхнул. Пейдж извинилась перед официанткой, подобравшей его с пола.

– Я вам уже говорила, – продолжила она с уходом официантки, – что они контролируют все поисковые системы. Мы работаем над тем, чтобы найти тому убедительные доказательства. Но Комитет фактически не использует бумажных носителей, всё в виртуале. Видимо, заботятся о сохранности лесов.

Углубленная в мысли Лейла не сразу поняла, что последнее сказано в шутку.

– Когда вы получите заведенный на вас файл и увидите, сколько они о вас знают, вот тогда вы действительно сначала побледнеете, а затем зашевелитесь, – заверила Пейдж.

– От того, что аптечная сеть «Уолгрин» узнает о моем пользовании шампунем «Пантин Про-Ви», мне ни холодно ни жарко.

– Это ладно. Ну а если теневое правительство собирает о вас решительно все? Вашу генетическую цепочку, демографические данные, фотографии, социальный статус, квалификацию, увлечения, уровень и источники доходов; ваши перемещения, манеру двигаться и говорить; ваши уязвимые точки, надежды и мечты, желания и страхи? Вам все это тоже, извините, по барабану? Что, если они копят все это – и про вас, и про других – с тайным умыслом лет эдак через двадцать обвалить на спор всю цифровую инфраструктуру, потому как в подобном случае можно будет содрать с мира три шкуры за ее восстановление? Да и спорить тут не о чем, потому как не с кем: рубильник-то у них, стоит только повернуть. А уж спровоцировать сбой им будет проще простого.

Лейле все равно что холодом облило голову. Рефлекторное неприятие мыслей о теориях мирового заговора исходит из двух причин. Первая, это что человеческая некомпетентность невыразимо осложняет такую возможность, а вторая, это что люди отвергают саму мысль о том, чтобы столь жуткая несправедливость допускалась по отношению к ним.


Но Лейла только что полгода отбыла в тоталитарном государстве, где изо дня в день получала напоминания о том, что второе предположение не так уж и несбыточно. «Если это происходит с кем-то, оно может происходить и со мной», – вспомнила она. Да, в этом было зерно правдоподобия – а именно, что некий синдикат мог спровоцировать внезапный кризис, а затем продать от него спасение за деньги. Разве не так испокон действовали все преступные сообщества и мафиозные кланы? Быть может, это какой-то ортодоксальный бизнес-план в действии.

– Но к генетической-то информации как они могут подобраться? – не сдержала своего замешательства Лейла. – На ДНК я никогда не тестировалась.

– Промониторили стоки канализации, сделали биосэмплинг почтовых марок. А тут еще «ноуды» входят в обиход. Послушайте, я ведь вам не технический специалист. Я агент турбюро. Моя задача – выдать вам билеты и документы.

– Вот как? Это куда же?

– В Дублин. На официальную встречу.

– Нет уж. Давайте проставим точки над «i»: я лечу домой в Калифорнию.

– Кстати, мы, возможно, сумеем вам помочь в том, что там у вас происходит. У нас вообще не принято отбрасывать людей, а уж таких, как вы, тем более. Вы для нас, похоже, ценный актив. – Пейдж посмотрела с легкой игривостью, даже с кокетством. – Так что представим, что мы выходим на большую сделку. Из которой вам следует выжать максимум приятности и полезности.

Этот поворот для Лейлы был, пожалуй, даже более странный, чем биосэмплинг почтовых марок.

– Приятности?

– Да. Начать с того, что этот билет позволяет вам попасть в самый изысканный салон этого аэропорта. Там такие замечательные душевые.

Ее билет? И что это за коварный удар ниже пояса насчет душевых? Если честно, то принять душ Лейла была бы очень не прочь.

– А еще вот вам телефон. – Пейдж по глади столешницы придвинула ей очередную заманушку. – Он работает только в безопасном диапазоне, и иногда по нему можно слать только эсэмэски.

– Да не нужен мне ваш телефон. Если вам нужно мое содействие, то нужно приводить более обоснованную версию.

– Вот это и будет в Дублине. – Пейдж Тернер, допивая чай, постепенно выходила из роли. – А я всего лишь турагент, я же сказала. Вопросы связи я не курирую. Ну ладно, мне пора на встречу со следующим клиентом. – Она слегка прибралась за собой на столике: сунула в чашку ложечку, ткнула туда же салфетку. – Удачно вам оторваться в Дублине.

Лейла решила на такое не отвечать: возможно, у дамочки крыша слегка набекрень. Когда Пейдж поднялась уходить, она ограничилась вежливым кивком.

– Телефон я брать, наверное, не буду, – сказала Лейла, поглядев на дешевую «Нокию». – Зачем он мне.

Пейдж на это невозмутимо пожала плечами, держа на плече пузатую сумку-саквояж. Оглядев себя разок в витрине, она кивнула и деловито двинулась к зоне досмотра.

– Сумасбродка, – хмыкнула Лейла себе под нос.

Насчет своей сумки Лейла спохватилась не раньше чем минуты через две. Мысль прошила как-то разом, и, еще не сунувшись ничего проверять, Лейла уже знала: случилась какая-то ужасная пропажа. Это было ясно по тому, как внутри все опало.

Ну конечно: бумажник, ежедневник, мобильник, ноутбук – все бесследно исчезло. В глазах зарябило от сердцебиения, рот наполнился горечью. Лейла распрямилась и огляделась, ища глазами непонятно кого и что. Вид у нее был растерянно-обвинительный, как будто в голову ей тюкнул пущенный чьей-то глумливой рукой бумажный журавлик. Две минуты одиночества в текучей толпе – время, сравнимое с бесконечностью; мир все тот же, но уже необратимо иной. Что до официанток, то их в таких местах нет и быть не может. Подстава.

Ноутбук подменился жестянкой печенюшек примерно такого же веса и размера. Сдерживая шок, Лейла сняла с коробки крышку и увидела внутри, среди печенюшек, потертый портмоне. С осторожностью, уместной для чтения ворованного дневника, она его взяла и раскрыла. Внутри обнаружились документы на имя некой Лолы Монтес[45], которая, судя по всему, имела с Лейлой много общего и по внешности, и по жизни. Судя по кредиткам, пропуску в спортзал и визиткам ресторанов, проживала она на одном из побережий США. Водительские права калифорнийские, а читательский билет указывает на членство в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Внешне Лола очень походила на Лейлу. И располагала уймой наличности: триста евро, сотня фунтов, двести пятьдесят долларов. Углубляясь, Лейла нашла салфетку с накорябанными номерами, уголок открытки из Канкуна, прозрачный пакетик – с пеплом, что ли? – откуда-то, наверное из Индии. А в третьем отделе лежало фото брата Лейлы Дилана и Скрэтча, ее давно почившего кота.

Лишь после этого Лейла возвратилась вниманием к фото на удостоверениях личности. Надо сказать, что Лейла на Лолу не походила; она ею была. То ли Лола Лейлой, то ли Лейла Лолой. Итак. Она сидела в аэропорту с пачкой высококлассных подделок, начисто обчищенная бригадой карманников, состоящей из одних женщин. Попробуй объясни такое – черта с два.

Вместе с тем ей дали около тысячи долларов. В ее собственном бумажнике налички было от силы пара сотен. Так что это и кражей назвать сложно. Может, деньги паленые? Или нет: наверное, ее завербовали в какой-то глобальный контрзаговор, по которому ей вменяется ехать в Дублин на встречу с вышестоящими исполнителями.

На Лейлу опустилось ледяное спокойствие. Страсти в ней выгорели, сменившись сосредоточенностью. Ей бы впору возглавлять горные восхождения и морские плавания: в зыбкие моменты безвыходности и метаний она неожиданно обретала стальную твердость и ясную голову. Когда Дилан однажды, шарахнувшись в падении о кофейный столик, распорол себе руку, именно пятнадцатилетняя Лейла туго обмотала ее полотенцем и, крепко сжав, держала кверху. Отец с посеревшим лицом был не помощник; ему она велела гнать машину в больницу. Мама только и делала, что слезливо причитала; Лейла попросила, чтобы потише. Может, поэтому она сразу поняла: сейчас лучше не дергаться и плыть по течению, пока не откроется какой-то просвет. Есть вероятность, что ее какое-то время уже используют втемную. Если ее здесь обчистили, а затем подкинули подложные документы после того, как она прошла досмотр, но еще не попала на рейс, то ее, если поставлена такая цель, вполне могут здесь задержать, а то и кое-что похуже.

Дешевка «Нокия» на пластиковой столешнице запиликала и зажужжала шмелем. На дисплее высветилось: «1 новое сообщение». Лейла нажала «Просмотреть»:

«Документы вернутся к тебе в Дублине, после встречи. Тогда же сможешь уйти – если захочешь. DD».


У Марка возникла проблема с билетом до Роттердама, где он должен был взойти на борт «Синеморья». Проблема с билетом состояла в том, что у представителя «Синеко» в Хитроу его не оказалось. Хотя именно этот человек отвечал за встречи-проводы, размещения, трансферы и дальнейшие переезды-перелеты всех управленцев «Синеко», ее высоких лиц и именитых гостей, курсирующих через Хитроу.

– Мистер Деверо, позвольте проводить вас в зал ожидания. Как только вопрос уладится, я за вами туда вернусь.

Марк спросил, нельзя ли лучше в частный зал «Синеко», что в зале вылетов, за тремя дверями без опознавательных знаков (уровень комфорта там устраивал даже самых привередливых вип-транзитеров). Но видно, то помещение было сейчас занято. Так что прислужник вызвал электромобиль, куда они с Марком сели и поехали – на заднем сиденье, лицами назад. Машина неторопливо жужжала по надраенным до блеска мраморным полам; панорама возникала из-за спины и уплывала, отчего-то навевая мысли о туннеле света, что возникает в меркнущем сознании умирающих (Марк о нем где-то читал). Вот в поле зрения вплыло багажное отделение и начало отдаляться, истаивая как бы в прошлом. Таким же образом народился магазин йогуртов и плавно ушел в небытие. Электромобиль при езде попискивал как спутник.

По прибытии в залы первого класса человек устроил там гостя и канул разгребать проблемы Роттердама. Было десять утра.

Со стойки с прессой Марк взял три газеты, ежемесячник «Суперяхты», а у стойки буфета две бутылочки воды и четыре круассана. Со всем этим вольно расположился на кожаном диване. Исподтишка чутко-ревнивым взглядом окинул тех, кто здесь находился: не узнают ли. У стюарда заказал чашечку кофе и начал степенно кушать круассаны.

Набрал Нильса, главного привратника Строу. Тот трубку не поднял, и Марк отписал эсэмэс: «С Роттердамом сбой?? Сижу в Хитроу. Жду информацию». На сегодня решил оставаться трезвым.

Глаза, блуждая, остановились на газетном кроссворде, но он оказался заковыристым, пятничным, а в голове плыло от нехватки никотина и перебора с кофе. Подманив стюарда, Марк заказал стакан томатного сока, а затем озвучил идею, которая пришла как бы невзначай:

– Хотя стойте. Сок ведь томатный? Тогда уж сделайте «Кровавую Мэри».

Предварительно удостоверившись, что никто не смотрит, Марк с кроссворда скрытно переместился на «джамбл» – забаву для не в меру смышленых детишек и пенсионеров.

«Что нужно ленивому афористу, чтоб сделать свою работу?» – вопрошала надпись над картинкой с всклокоченным небритым пучеглазиком, горбящимся за столом среди залежей книг. Карикатурист сполна отразил безысходность бедняги: буркалы тоскливые, затравленные. Ответ состоял из трехсложной фразы: одна буква, четыре буквы и три буквы.


В «джамбле» нужно распутывать скомканные слова, а из распутанных брать буквы, что в кружочках, и уже из них выстраивать фразу, дающую ответ девизу над картинкой. Марк прибегал к уловке: вначале, при первом взгляде на подлежащее дешифровке слово, как бы расслаблял зрение, незаметно подкрадывался к искомым буквам, подмечая их еще до прочтения слова; надо было понять, как слова выглядели еще до того, как ты их прочел. Вот скажем, «kwhca» – «Whack»[46]. Типа того. Скрупулезно затушевывая буквы в квадратиках, Марк выделил для себя C, K и W, которые в итоге разместились в кружочках.

Получалось, как в шаге № 3: «Замечайте все заново». Хотя чем-то перекликалось и с шагом № 5: «Оставайтесь открыты возможностям». Да, эти шаги в самом деле шли впритирку, как ноги у хренового танцора. «smahub». Это уловке с расслабленным зрением не поддавалось. «Bumhas»? Нет такого слова. «Shambu»?

В зал вошла симпатичная девушка. Не вполне решительно подошла к столику консьержки (видимо, чувствуя, что находится здесь не по праву). Та с некоторым пренебрежением изучила ее билет. За собой девушка волокла чемодан на колесиках, а одета была легко, будто явилась откуда-то из жарких краев. Рост примерно метр шестьдесят пять – шестьдесят семь. Интерьер и меблировка вип-зала, сплошь «королевского размера», заставляли ее смотреться Золушкой во дворце. Направилась она прямиком к барной стойке. Припарковала свой чемодан, взобралась на круглый стульчик. «Mabshu»? Да не дури. Ты же публичный интеллектуал, мать твою. Поиск, поиск, включаем поиск. «varesh». Нет. «Ravesh»! Где ты это откопал? «Sharve»? Да пошел ты! «Shaver»… Да, именно! Ха! Из слова «Shaver» Марк взял две обведенные буквы – S и A – и написал внизу страницы. Тут подоспела «Кровавая Мэри», и Марк ее вначале прихлебнул, а затем осушил до дна. Пустой стакан он ненавязчиво выставил за пределы своего ареала обитания в этой людной вип-зоне.


После второй «Кровавые Мэри» Марк решил брать самостоятельно. Стюард стал ему казаться что-то уж очень расторопным; не к добру. Да еще и девушка у стойки ни разу не обернулась. Непорядок. Марк вальяжно подошел к стойке и сделал заказ. От девушки он расположился невдалеке, но и не слишком близко.

– Сельдерейчик можно не класть, – сказал он бармену (то ли индиец, то ли пакистанец, а может, из Шри-Ланки). – Мне кажется, это перебор. А вам? – обратился он к девушке, которая, судя по всему, едва ли вообще замечала рядом его присутствие.

– Мм? – ответила она недоуменным взглядом.

Интересно, откуда она? Это самое «м-м» звучало по-американски, но все-таки она какая-то… нездешняя. И даже не сказать чтобы белая. Девушка снова углубилась в блокнот, где что-то вычитывала и записывала. Ну да ладно.

На обратном пути к дивану Марк перехватил взглядом пожилую женщину, которая шла к краю зала с пачкой сигарет. Опа. Это еще что? Неужели?.. Да, к этому залу примыкала курилка. Мир богачей определенно удивлял. Оказывается, здесь можно было курить внутри аэропорта. Недопитый стакан Марк поставил рядом со своим местом, а сам неспешно, прогулочным шагом направился туда, где находилась малоприметная, прочно прилегающая дверь в помещение типа оранжереи, с романтической надписью «Fumoir»[47]. Воистину нет предела чудесам. Правда, проблема теперь была в том, что у Марка с собой не было сигарет. А в «фумуаре» находился всего один курильщик женского пола, за которым он, собственно, сюда и проследовал. Марк бесцеремонно попросил закурить, да еще и выудил из протянутой пачки парочку про запас. Женщина оказалась израильтянкой, у которой в Нью-Йорке живет внучка. Жадно насасывая тонкую сигаретку, Марк из вежливости выслушивал свою собеседницу. Рассказ частично заглушало гудение вентиляции, не на пользу был и акцент рассказчицы. К тому же, несмотря на романтичность названия и антураж класса «люкс», это была всего-навсего курилка.

В солнечной тиши за матовыми стеклами «фумуара» беззвучно текла жизнь. По бетонному, с разметкой, простору взлетных полос разъезжали, отбрасывая блики, поезда из багажных тележек. Колеса на самолетных шасси – они, интересно, маленькие или большие? Под самими самолетами они смотрелись игрушечными, а рядом с обслуживающим персоналом в комбезах казались, наоборот, массивными. Пожалуй, шестой или седьмой шаг можно озаглавить: «Отслеживайте перспективу». Нет, лучше так: «Выбирайте свою перспективу».

Марк возвратился к своему месту. Бог ты мой, он же кинул «джамбл» прямо лицом кверху на своих бумагах. И вообще все свое добро оставил без присмотра. Это, видимо, одна из тех вещей, которые можно себе позволить, путешествуя первым классом? Будем надеяться. Хотя нет, наверняка есть и такие воры, что орудуют в подобных элитных местах, подрезая ценности у своих люксовых попутчиков: где портсигар на краю столика, где «Ролекс» из душевой кабинки или викодин из аптечки. Надо быть осмотрительней. Шаг № 9: «Будьте осторожны, чтоб вас».

Марк снова занялся «джамблом»: «lavni». Мимо.

Девушка возле стойки все так и мельчила у себя в блокноте. Все-таки странно, насколько холодно она встретила его попытку завязать разговор. А впрочем, чего тут странного: ты ей кто – сват-брат? Человек занят. Но неужто даже занятому нельзя на минутку отвлечься? О-хо-хо.

«Vilan»? Нет. «Laniv»? Чушь несусветная. «Nilav»? Тоже нет. «Anvil»?[48] Ну-ка, ну-ка… Да, «anvil» – это определенно словцо; штуковина, по которой лупцуют молотом. Ха-ха – вот вам и три успешно размотанных слова.

Но из «anvil» выдоилась одна только А, которую Марк присовокупил к остальным выявленным буквам. Что же все-таки нужно этому ленивому афористу? И что это за хрень: «shambu»? Какой-нибудь «Hubasm»?

Чирикнул мобильник. Сообщение от Нильса: «Место встречи изменилось. Ждите указаний».

Ну вот и здрасте. Одно дело просто ждать, а другое – ждать неизвестно сколько. Марк прикрыл глаза – сугубо для отдыха, не для сна. Насчет сна в зале было наглядное предупреждение: какой-то пузан в углу, время от времени дающий храпака. С обвисшей нижней губы блесткой нитью свисала слюнка, прямо на толстенный узел переливчато-лилового галстука.

«Busham», что же за «busham»? Может, какое-то растение или мера длины? Марк где-то слышал что-то подобное. Типа «двенадцать бушамов на фарлонг», или…

Марк встал, старательно собрал бумаги в стопку, надел пиджак, а также застегнул саквояж и поставил его рядом с собой. Положил в рот мятную таблетку. Подошел к стойке.

– Можно еще одну? – попросил он бармена. А у девушки, повернувшись, спросил: – Вы не слышали такое слово: «бушам»?

– Как-как? – встрепенулась она.

– Бушам. Бу-шам. Слово такое. Мера длины, что-то в этом роде?

– Наверное, бушель, мера веса и вместимости, – секунду подумав, сказала девушка.


Возрастом она была моложе, чем Марк, но вокруг глаз уже темноватые круги. Может, просто от недосыпа. Слегка взъерошенная, но при этом красивая – типа как на рекламах геля для волос, где красота подается непременно взъерошенной.

– А, ну да, – Марк прикусил губу. – Действительно, бушель.

Девушка снова углубилась в блокнот, но как будто что-то передумала.

– А зачем это вам?

Почему спросила, непонятно. То ли из снисходительной вежливости, то ли вправду из интереса. Пока можно истолковать и так и эдак.

– Да это я так, редактирую кое-что. Думал, может, опечатка.

– Похоже на «ambush»[49], только слоги переставлены, – сказала она.

Бл-лин. А ведь точно «ambush». Именно.

– Точно, «ambush», – вслух повторил Марк. – Спасибо.

– Да нет проблем.


Бармен воткнул в напиток корешок сельдерея.

– Да ладно, сойдет и так, – махнул рукой Марк, но уже после того, как чертов индус выкинул сельдерей в раковину; получилось так, будто он вообще согласен на все и прощает в том числе и этот мерзкий корешок. В общем, Марк поневоле выглядел козлом, а когда попытался спасти положение, выводя при выпивании носом какую-то идиотскую мелодию, то ощутил себя еще гнусней – конченым гондоном. От растерянности он выложил на стойку десятифунтовую банкноту и ретировался к своему дивану.

Так, ладно. «Ambush» дало еще две буквы, А и Н. Итого в распоряжении теперь имелось C, K, S, A, A, A и H. Значит, первое слово в трехсложной фразе – это, очевидно, артикль А. Приставим его к обоим оставшимся словам – что получится? «A wash cak»? «A cash kaw»? Третье слово в обоих случаях полная бессмыслица.

О, как Марк себя порою презирал. На своих семинарах он всегда предостерегал от жалости к себе – этого жуткого, известного всем изъяна личности с призвуками сопливости, слезливости и зажатости. Ну а как быть с откровенным самопрезрением, тем более когда оно обоснованно? Неужели ты никогда не приходишь в ужас от самого себя? И речь тут не о казусе с напитком, не о полуденном пьянстве и не о том, что ты лопухнулся на детской игре в слова, когда тебе по контракту нужно через две недели сдать книгу. Дело в твоей общей бесчестности; в той твоей части, что вечно юлит и норовит подстроиться под соответствующий угол любой ситуации. Возможно, что такое иногда бывает с каждым. Приходится иной раз кривить душой, привирать и подыгрывать. Но ты-то дошел до точки, когда вся твоя жизнь стала игрой. Насколько лучше, должно быть, чувствуют себя люди, которым из-за прямоты, пусть даже негибкости, не приходится так пресмыкаться. Как раз сейчас он, по всей видимости, испытывал жалость к себе потому, что показалось, что в нем образовалась невидимая преграда. И если автобусы могут выдвигать подножки для инвалидных колясок, то мир должен как-то поддержать его.

Та девушка чем-то походила на его бывшую, только в более экзотичном варианте. Половиной ума его тянуло вернуться к стойке и попытаться возобновить с ней разговор. Как и в его бывшей, в ней чувствовалась некая ершистость, но это была та самая стенка, в которой ему хотелось проделать брешь. Его бывшая. Думать о ней сейчас повергало в самоуничижение: ведь он тогда сам все изгадил. Что, если тебе на нечто подобное отпускается один-единственный шанс? Что, если ты уже допустил неверных решений столько, что еще одного твоя жизнь не потерпит: как ни утрамбовывай, места больше нет? Что тогда, ты, автор пособий самопомощи? Пять минут подобных мыслей начинали уже тревожным образом сказываться на работе сердца, словно мышцы его рвались и это сказывалось на притоке крови. Но ведь этого не может быть? При приступах взволнованности первое правило – это «никому о них не говорить». Или если да, то хотя бы представить это так, чтобы у других сложилось впечатление: то состояние обусловлено твоей высочайшей ранимостью и тонкостью души. Чего здесь не надо, так это жаловаться, тем более чтобы выход – не курить, не пить – лежал на поверхности. Вторая заповедь (а по сути, первая), это «Не забывай дышать» (сейчас Марку открылось, что она на самом деле – это шаг от Первого по Десятый). Что же такое происходит вверху грудной клетки? Если сердце сейчас остановится, успеет ли сюда с дефибриллятором тот холеный стюард? Пару минут Марк следил за дыханием, озирая из окна величавые равнины, и рвущееся в клочья сердце немного унялось (или же это он отвел от него свое внимание). Вон там снаружи припаркован (припаркован?) «Боинг-747». «Как грациозен лебяжий клюв того самолета», – подумал он. Марк дал себе утонуть в кожаных подушках дивана, извиняясь перед своим телом и давая ему зарок: еще одна «Мэри» ему не нужна. Вода со льдом – вот выход.

И Марк возвратился к стойке.

На этот раз девушка заговорила с ним сама.

– Как идет редактирование? – с милой улыбкой спросила она.

Шаг № 7: «Предлагайте себя».

– Если честно, я ничего не редактировал. Просто играл в «джамбл». Вы с этой игрой знакомы?

– Нет.

Марк показал ей сложенную страницу, уже несколько измочаленную.

– Эта вот штукенция? – спросила она с изящной задорностью. – Я думала, это какие-то карикатуры.

– Вроде того. Но их надо еще и разгадывать.

У подошедшего бармена Марк попросил стакан воды.

– Сказать вам об этом я постеснялся: «джамбл» – игра не сказать чтобы заумная. Наверное, ужасно глупо? Лгать о таких вещах незнакомому человеку.

– Глупо или нет, не знаю, – ответила она. – Наверное, глупее все-таки попасться на лжи.

Марк улыбнулся и кивнул, растроганно сдаваясь.

– Тогда, может, вы мне поможете с этим чертякой сладить? – спросил он.

Она с улыбкой согласилась. Марк сел рядом, отрадно чувствуя ее близость. Вначале он подумал, что от нее пахнет орешками, но потом понял, что запах исходит от блюда с арахисом, стоящим на барной стойке. Ответ на вопрос «джамбла» девушка нашла невероятно быстро: «A hack saw»[50].

Марку это не понравилось.

– А что ему с ней делать?

– Да нет же. «Saw» в значении «пословица», «hack» в значении «избитый». Банальная мудрость, вроде того.

– Ну, с этим понятно, – шутливо проворчал Марк. – Но все-таки должно быть больше связи между картинкой и ответом. Написали бы, в конце концов, что это не просто ленивый афорист, а афорист, работающий по-плотницки, без тонкостей. А то как-то несправедливо получается.

Девушка со смехом заметила:

– Ох, ну уж это, согласитесь, в самом низу списка несправедливостей.

Опа, еще один подкол. Эта особа ему определенно нравилась. Он ведь не тщеславный болван: если над тобой умно подшучивают, отчего бы не потерпеть.

– Я Марк, – представился он; она же на вопрос, как ее зовут, ответила сбивчиво:

– Лейла… в смысле Лола.

Поди пойми. Не менее обтекаемо прозвучала и профессия: хореограф. Ну а на вопрос, куда она едет, Марк услышал:

– Знаете, я бы не хотела об этом говорить. Давайте лучше о вас. Вы вот чем занимаетесь?

– Я консультант, – ответил он. – Например, сегодня у меня встреча с крупным клиентом, но я не знаю, состоится она или отменится. Торчу здесь уже несколько часов. Сижу вот и жду, перенесут или как. А вы как думаете, сколько самое долгое человек может ждать в аэропорту?

– А что, нельзя просто взять и уехать домой? Пускай сами позвонят, когда разберутся, куда вам приехать.

– Домой? Нет, никак не могу. Клиент слишком уж солидный.

Так они и сидели, два малознакомых человека за одной барной стойкой.

– А у вас карты есть? – спросила вдруг она.

– В смысле, визитки?

Марк обхлопал себя по карманам с озабоченностью человека, заподозрившего у себя пропажу кошелька.

– Да нет, игральные. Надо спросить, может, у них тут есть картишки.

– А ну-ка погодите.

Есть ли у него картишки? О господи: не просто есть, а как минимум две колоды. А иногда и колоды для демонстрации фокусов. Вернувшись в свой угол, Марк сунул руки в саквояж. Фокусную он утаил, а к стойке вернулся, помахивая обычной. Игру предложил выбрать Лоле-Лейле. Ей нравился незамысловатый рамми[51] в девять карт (Марк уж и не помнил, когда последний раз в него играл). Лола сказала, что по детству резалась в рамми с отцом. Пару конов Марк намеренно ей продул, присматриваясь, что она за игрок, и поддаваясь. Попутно он подмечал, скидывает ли она карту бездумно или копит сюрпризы под конец. Игрок она была приличный: карты клала с расстановкой, над выигрышами не щебетала почем зря.

– Надеюсь, вы не консультант еще и по играм, – сказала она с симпатичной лукавинкой в черных молодых глазах.

Польщенный Марк заказал пива и следующие три кона выиграл.

Спящий толстяк в углу кренился набок и густо размеренно храпел – ни дать ни взять бегемот, разморенный на солнышке.


После третьего поражения кряду озорной блеск в глазах Лолы (или Лейлы) сменился раздражением.

– Может, сыграем во что-нибудь другое? – предложил Марк.

– Не надо. Вон вы какой… умелый, – сказала она. – Я в туалет.

С собой Лола прихватила наплечную сумку. Пожалуй, разобщенность до конца еще не преодолена. Но чемодан на колесиках, слава богу, по-прежнему стоит рядом с ее стулом.

Из фокусной колоды, состоящей исключительно из пиковых валетов, Марк вынул одну карту и прямо поверх усатого молодца вывел свое имя и номер нью-йоркского сотового. Эту карту он лицом вверх вставил в пластиковое окошечко наверху чемодана, куда обычно вставляют данные владельца. Когда Лола покатит свой чемодан, не заметить валета ей будет сложно.

По возвращении он обучил ее правилам кункена – мексиканской игры, от которой рамми, собственно, и произошел.

– Я смотрю, в картах вы спец, – усмехнулась она. – Вы меня что, облапошить думали? Ловкач.

К слову «ловкач» Марк относился с тайной симпатией. Была в нем эдакая двусмысленность – ум в сочетании с рисковостью.

– Облапошивают в игре на деньги. А я так, за интерес, – уклончиво пошутил он.

– Хорошо, тогда поинтересуюсь: а карточные фокусы вы знаете?

– «Фокусы» – звучит как-то банально, – прищурился он с хитрецой.

– Да бросьте вы, – улыбнулась она. – Валяйте, показывайте.

Чем бы таким перед ней козырнуть – Обманом Данбери? Чикагской открывашкой? Или чем-нибудь более живописным типа Управляемого Каскада? Настоящий-то фокус он уже проделал. Как водится.

– Известно ли вам, – вкрадчивым говорком фокусника заговорил Марк, – что все карты, все до единой, имеют за собой подчас невероятные истории? Числа, характеры – это все про них. Взять, допустим, семерку треф. Оставаться с нею наедине я бы никому не посоветовал. В том числе и вам.

«Да неужто?» – включила она наивно-изумленное выражение лица, а Марк, хорохорясь в образе, округлил глаза и слегка выпятил подбородок.

– Я серьезно, Лола. Фаловать семерку треф – дело крайне рискованное. Извините за выражение.

– Извиняю.

Искусными жестами он тасовал и раскидывал карты, рассовывал их по карманам и колдовски выуживал из неожиданных мест. Действия происходили с обыкновенной колодой, и Марк давал Лоле держать и смотреть карты, чтобы было видно, что это та самая колода, которой она недавно играла.

– Девяткам и семеркам присуща какая-то сила, определенный заряд, – рассказывал он. – Будь я математиком, я бы, возможно, мог сказать, какой именно. Ну а поскольку я им не являюсь, то и говорить не берусь. Но сила определенно есть. – Из раскинутой веером колоды он выхватил семерку бубен, а сразу за ней девятку пик; никакой магии, просто демонстрация числовой тонкости. – Странно: когда они в паре, ощущение такое, будто они друг друга недолюбливают.

Он подтянул семерку бубен по барной столешнице, а затем якобы случайно обронил. Когда карта спархивала по воздуху, он ловко подхватил ее другой рукой. Рот у Лолы чуть приоткрылся, обнажив едва заметный мезальянс двух передних зубов.

– А у вас есть какая-нибудь привязка к определенной карте? – спросил он.

– Вы серьезно?

Марк в ответ хмыкнул.

– Нет, – сказала Лола, – я нумерологией не увлекаюсь. Коварная, похоже, штука.

– Вы имеете в виду, что суеверия могут причинить вред, а потому с ними не стоит и связываться?

– Именно так.

– Вполне справедливо. А как быть с мастью? Ее цветом? На это у вас должен быть какой-то ответ.

– Наверное, пики, – ответила она. – Если бы встал выбор.

Большинство выбирает именно их.

– А вы в детстве играли только в рамми или во что-нибудь еще? – поинтересовался Марк.

– Да всякие там глупости. Война, вертел, иди-рыбачь, всякое такое. Отец однажды пробовал научить нас персидской игре, но там карты были такие забавные, а нам еще и терпения не хватало.

Конечно же, она персиянка. В смысле, из Ирана.

– Иди-рыбачь, мне кажется, вполне почтенная игра. А где вы играли?

– В каком смысле?

– Ну, типа за журнальным столиком?

– Да, за ним. – Лола прищурилась. – Вы тут сейчас не мухлюете, под шумок? Дескать, каждому помнится журнальный столик.

Теперь прищурился уже он, делая вид, что раздумывает. А затем сказал:

– Да, многие помнят именно журнальные столики. Кто-то ковер. Но это никакой не мухлеж, – добавил он чуть обиженно. – Мы тут просто разговариваем.

Эта фраза – «просто разговариваем» – намекает собеседнику о его агрессивности.

– Да, именно за столиком, – ответила Лола. – Типа как в поездах, на колесиках. Со стеклянным верхом.

Марк подменил обычную колоду фокусной, сделав это быстро, под прикрытием одной из своих рук. Было бы странно, если б за десять минут разговора он не проделал никаких манипуляций.

– Так, ладно, – деловито сказал он. – Сейчас я хочу, чтобы вы выбрали карту. Посмотрите на нее, но мне не показывайте. При этом важно, чтобы вы, когда выберете, внимательно о ней подумали. Если вы, чтобы меня запутать, станете думать о другой, фокус может не получиться. А так неинтересно.

– Принижаете порог ожидания? – усмехнулась она.

Марк веером разложил перед ней на стойке колоду.

– Отвернитесь, – сказала Лола.

Если она посмотрит не на одну карту, а больше, то кирдык: перед ней лежал ровно пятьдесят один пиковый валет. Но Марк без колебаний отвернулся. Спиной оно даже лучше: можно будет без проблем снова подменить колоду.

– Все, – сказала из-за спины Лола. – Карту я выбрала.

– Вы ее запомнили? – все еще не поворачиваясь, спросил он. – Обратно положили?

– Да.

Марк обернулся, сгреб колоду левой рукой, а затем якобы переложил в правую. На самом же деле колода осталась заткнутой в левую ладонь, откуда бесшумно скользнула за пазуху. Марк сосредоточился на обычной колоде, которая теперь возвратилась на сцену. Марк держал ее нежно, как неоперенного птенчика.

– Перетасовывать будете? – спросила Лола.

– Если желаете.

– Желаю, – подумав, сказала она.

Марк напустил на себя хмуро-озадаченный вид, после чего взялся за дело. Тасовал он искусно – можно сказать, священнодействовал; карты с легким шелестом так и рябили. Потом Марк сдвинул верхнюю половинку колоды и поменял местами с нижней, вслед за чем с хрустом провел по торцу перетасованной колоды ногтем.

– Кажется, вот она, – сказал он, вновь бережно протягивая колоду перед собой. – Выбранная вами карта наверху. Можете взять и посмотреть.

Лола протянула руку.

– Стоп! – воскликнул Марк так громко, что бармен слегка вздрогнул, а какой-то бизнесмен с запонками в виде конской головы укоризненно опустил «Файнэншл таймс». Лола отдернула руку, взглянув сначала робко, а затем раздраженно.

– Извините, – улыбнулся Марк. – Кажется, я что-то напутал.

Он с полминуты тасовал колоду дополнительно, после чего снова протянул Лоле.

– Вы уверены? – насупленно спросила она.

– Теперь да.

Сняв с колоды верхнюю карту, она на нее посмотрела. Этот момент в фокусе, пожалуй, самый сложный: сносить разочарование в людских глазах, если карта оказывается не той. В темных глазах Лолы надежда переправлялась во что-то вроде уязвленности. Двумя пальцами она показала ему взятую с колоды карту: семерка бубен.

– Что, не она? – неловко спросил Марк.

Лола молча покачала головой. Марк выглядел доподлинно стушевавшимся. Однажды его визави по случайности вынул ту самую карту, которую он форсировал, и Марк сделал вид, что ничего необычного не произошло, хотя сам в тот момент мучительно прикидывал, как бы незаметно достать форсированную карту из-за ленты на шляпе. Можно было, конечно, убрать форсированную карту из обычной колоды до этой стадии фокуса, но это предполагало использование приема, который можно заметить. Более чем два или три телодвижения крупным планом для фокуса многовато. Везде риск.

– Чертовы семерки, – буркнул он вполголоса.

– Попробуйте еще раз, – сказала Лола с таким видом, словно он сейчас упал с велика.

– Так дела не делаются, – ответил он сварливо.

– Может, эта карта следующая.

Лола была настроена озорно и вытянула следующую карту. Опять не та. Даже воздух вокруг словно поник.

– Хорошо, я попробую, по сути, вывести карту наверх. Для этого требуется тонкий маневр. – Он ухватил перед собой колоду на уровне глаз и впился в нее взглядом. – Так. А теперь снимите сверху карту. Она ваша.

Лола, посмотрев на него с подозрением, потянула верхнюю карту. На этот раз она даже не встретилась с Марком взглядом, карту выложив перед ним.

– Что, король бубен разве не ваша карта?

Лола покачала головой.

– Но это хотя бы король?

Она снова повела головой из стороны в сторону.

– Вы хотите знать, что у меня за карта?

Когда тебе задают такой вопрос, попытки можно прекратить.

– Нет, – ответил он, ощутимо сдуваясь.

– Хотите еще выпить? – предложила Лола.

– Отчего бы нет.

Она заказала вина ему и себе. Свой бокал она подняла, чтобы содвинуть, но он свой уже заглотил, и вышло неловко. Лола возвратилась к своей тетради.

– У вас есть сценический псевдоним? – спросила она минуту спустя. – Возможно, он вам не помешает.

– Псевдоним? – переспросил он. – Вы считаете, проблема в этом? Как насчет Обескураженного Деверо?

– Звучит здорово. Деверо – ваша настоящая фамилия? Каких она, интересно, корней?

– Я бы предпочел об этом не говорить, – ответил он.

– Ой, извините.

– Да шучу. Фамилия действительно моя. А корни акадийские[52].

– Акадийские? То есть вы из каджунов?[53]

– Слово «каджун» для меня звучит как блюдо из курятины, но тем не менее.

К стойке подошел представитель «Синеко».

– Мистер Деверо? Извините, что заставил вас ждать. Судя по всему, место вашей встречи изменилось. У меня для вас запланирован перелет в Гонконг. Не возражаете?

Гонконг. Марк там ни разу не был. Странно. Он готов был поклясться: Строу говорил, что «Синеморье» на прошлой неделе было во фьордах.

– Замечательно. Спасибо, что предусмотрели.

Прозвучало красиво. Хотелось, чтобы Лола ухватила суть: Гонконг, перемена места, его невозмутимость.

Редко когда иллюзионисту представляется такой благообразный выход. Раскрытие предстоит в третьем акте. Представитель «Синеко» все не уходил.

– Ну что, Лола? – повернулся к девушке Марк. – Удачи?

– Спасибо… Марк, кажется?

– Да, Марк.

Ступив с высокого стула на освещенный квадрат пола, Марк вновь обрел душевное равновесие. Вопреки опасению, был он не очень-то и пьян, во всяком случае, вполне мог сойти за утомленного дорогой пассажира бизнес-класса. То, что представитель «Синеко» использовал слово «перелет», а не «билет», давало основание надеяться, что в Гонконг он отправится на одном из самолетов «Синеко». Радость от такой перспективы на секунду пересилила снулость шестичасового питья.

– Ну что, может, как-нибудь увидимся в одном из этих мест?

– Маловероятно, – улыбнулась Лола. – Удачно вам провести встречу. – И с лукавством добавила: – А над этим вашим фокусом вам еще предстоит поработать.

– Непременно, – отозвался Марк. – Буду заниматься.

Дублин

На выходе из раздвижных стеклянных дверей Дублинского аэропорта Лейла, отягченная своим чемоданом и новым именем, увидела человека с листом бумаги, на котором фломастером было неряшливо выведено «Л. Монтес». Держал он его слегка брезгливо, как держат свои плакатики таксисты, чтобы отличаться от водителей лимузинов. Но когда он увидел, что Л. Монтес – это девушка, то заметно повеселел. Представился он как Дермот и был открыт лицом, яркоглаз и расторопен. Лейлу он провел мимо таксомоторов, стоящих в ряд на боковой площадке, и открыл перед ней заднюю дверцу опрятного, но скромного автомобиля.

На вопрос «куда едем» Дермот ответил односложно:

– Стонибэттер.

На вопрос же, где это, ответ был такой:

– Между Каброй и доками.

Кто он, этот парень – настоящий таксист или агент «Дорогого дневника»? В машине играло радио – люди сетовали на какие-то там тротуарные поборы. Потом пошел новостной блок, но не на английском, а на каком-то, казалось, рубленом языке лесных дикарей с дубинами.

– Это гэльский[54]? – спросила Лейла у Дермота.

– Ирландский, – буркнул он в ответ.

– Да я понимаю, – сказала Лейла. – Но язык-то гэльский?

Шофер встретился с ней глазами в зеркальце заднего вида.

– По-английски ирландский язык называется «ирландский».

Сказал сдержанно, но чувствовалось, что повторяет он это уже далеко не первый раз.

Лейла растерялась. Она это знала, во всяком случае когда-то. В Западной Африке ей довелось работать с ирландцем, который красиво пел и разговаривал на своем родном языке с женой по спутниковому телефону.

– Мы как навахские заклинатели дождя, – говорил он ей, – пока не выясняется, что тип в конце вагона тоже ирлашка.

Дермот подвез ее к двери какого-то кирпичного домика среди улицы кирпичных домиков на холме, опутанном улицами кирпичных домиков. У двери ее встретил какой-то человек, который быстро завел ее внутрь и провел на кухню, где сказал, что зовут его Фэйргал, а также не хотела бы она чашку чаю. Лейла кивнула, а он спросил, хорошо ли ей доехалось. Она сказала:

– Замечательно. За вычетом того, что ваши люди меня похитили.

– Прошу извинить, – сказал Фэйргал. – Обычно людей в оборот мы берем не так резко, как вышло с вами. Но зато и охаживать вас мы долго не будем. Встреча уже сегодня вечером.

Лейла кивнула с непроницаемым лицом.

– Ну и, раз уж вы все равно здесь, не хотите ли проверку зрения и номер? – спросил он.

Это что, шутка? Ирландский юмор?

– Спасибо, никаких проверок мне не надо. Просто верните мне мои вещи и отправьте в Калифорнию, – жестким голосом сказала Лейла.

А затем пришла Сара – обходительная девушка, которая отвела Лейлу в комнатку на верхнем этаже этого домишки, где было большое мансардное окно, а железная кровать аккуратно застелена свежим бельем. Рядом стоял письменный стол, а в стене был небольшой умывальник, возле которого стоял деревянный стул с полотенцем на спинке. О такой спальне Лейла мечтала годами.

– Вам нужно несколько часов поспать, – посоветовала Сара. – Вечером вам понадобится свежая голова.

– Послушайте, Сара. Я здесь на самом деле лишь для того, чтобы забрать свое барахло. Меня нисколько не впечатлили ваши коллеги, которые меня обшанхаили[55], а слушать о вашем великом деле у меня нет никакого настроя.

– Вас не обшанхаили, а откаракасили.

– Что???

– Возле третьего терминала у вас кое-что позаимствовали. Но ведь вас снабдили бумагами и наличностью? Так что это «каракас», а не «шанхай». Я понимаю: вы переживаете о своем ноутбуке и документах, но после встречи вы их обязательно получите.

– А как с остальными моими вещами?

– Ваш багаж заведен в нашу систему. Четыре чемодана, которые вы отослали в Лос-Анджелес, будут там завтра вас ждать. Пятое место – большую сумку – мы отделили: там хранятся ваши дорожные вещи. Эту сумку вам доставят туда, где вы остановитесь на ночь.

Надо сказать, что Лейла в свое время прослушала специальный курс, как себя вести в случае похищения. Но вся та информация совершенно не вязалась с тем, что происходило сейчас. Ее инструктировали насчет того, как прятаться дома и в офисе, как держать себя в руках, чтобы не поддаваться панике. Но материалы тех лекций совершенно не упоминали про вежливых людей, которые предлагают вам уютные комнаты для сна, да еще и направляют ваш багаж с учетом, чтобы вы получили его перед ночлегом.

– Поспите, Лола, несколько часов. Вон там сзади есть санузел с ванной. Я позабочусь, чтобы вас никто не беспокоил. За вами приду сама, и тогда скажу, куда нам ехать.


Из кирпичного домика Сара, Фэйргал и Лейла вышли примерно в полдень. Они забрались в небольшой фургон с рекламой цветочного магазина на борту. Сара с Лейлой сели сзади, Фэйргал впереди за руль, но ключ зажигания не поворачивал. Он чего-то ждал.

– По идее, мы должны завязать вам глаза, – сказала Сара.

– Гм. Нет, на это я не пойду.

– Я так и думала, – вздохнула Сара.

– Да хватит уж, наверное, Дайси Райли[56] здесь разыгрывать, – подал с переднего сиденья голос Фэйргал.

– Если вы прямо сейчас отдадите мне мои вещи, я не буду смотреть в окно. Идет? – спросила Лейла.

– Ладно, Ферг, поехали, – сказала Сара.

Тот неодобрительно пожал плечами, но мотор завел.

Съехав с холма, фургон миновал тюрьму, похожую на церковь, а затем церковь, похожую на тюрьму. На протяжении одного квартала проехали паб, еще один паб, будку сапожника, букмекерскую контору, паб, снова паб, церковь. Затем несколько новых зданий («новых» в смысле «недостроенных»: бум, и посреди пустыря высится высотка из стекла и бетона). По дороге Фэйргал давал короткие пояснения о местных достопримечательностях («вон там самый старый бокс-клуб в Дублине… А вон там бордель, где подстрелили авторитета»). Неожиданно Сара, которая поглядывала в тонированное окошечко сзади фургона, перебила его возгласом:

– Ферг, а что это там за белый «фордик» едет следом?

Фэйргал вдумчиво поглядел в боковое зеркало:

– Хм, нехорошо. А ну держитесь.

Он резко вильнул направо в проулок. Даже Лейла увидела реакцию двоих, что ехали в «Форде»: пригнув плечи, они в безысходности пронеслись мимо.

– Давай к рыбнику, – властно бросила Сара.

Видимо, она превосходила Фэйргала по рангу, или же они очень хорошо друг друга знали.

Фэйргал кивнул и дал газу по узкому проулку. В одном месте проезду мешала стайка алкашни в облезлых кожанах и мятых пальто. Они хмуро воззрились на фургон, но под свирепым взглядом Фэйргала неохотно потеснились, прижимаясь к стенам строений. Спустя пару минут цветочный фургон, урча мотором, затормозил у какой-то подъёмной двери, а Сара поднесла к уху сотовый в ожидании, когда там возьмут трубку. То, что она на нервах, выдавало только нетерпеливое постукивание ботинком по резиновому напольному коврику. Вот выражение ее лица сменилось, и прозвучала единственная фраза:

– Нам нужно укрытие.

Фэйргал в этот момент подался ближе к лобовому стеклу (видимо, показывал лицо скрытой где-то снаружи камере). Дверь с неожиданной быстротой пошла вверх, и Фэйргал, звучно шоркнув шинами по сухому полу, загнал фургон внутрь. Дверь с рокотом опустилась сзади.

Они находились в тыльной части рыбного склада. Фэйргал с Сарой выбрались наружу для разговора с каким-то мужчиной – видимо, тем самым, что ответил на звонок и открыл дверь. На нем был окровавленный белый халат, серебристые перчатки, а из петли на поясе торчал длиннющий нож. С Сарой они говорили, доверительно подавшись друг к другу. В машину доносился чуть затхлый, крепко-соленый рыбный запах, который гасился рефрижераторной холодрыгой помещения. Вернувшись, Сара сунулась в фургон лишь по плечи:

– Так. Дальше идешь сама. На пристани тебя подхватят.

– Нет. Лучше пойдем вместе.

Держись того, кому ты, как тебе кажется, можешь довериться», – вспомнился один из тезисов на курсах).

– Не могу. За нами хвост: за мной или за Фергом. Извини. Я была уверена, что ты в безопасности. Тот дом, где ты была, мы сняли всего неделю назад. Но я буду там, куда ты придешь. Тебе надо всего лишь добраться до пристани.

Фэйргал, который сейчас говорил по сотовому, на секунду отвлекся от разговора:

– Теперь уже даже не пристань. Ей надо к Конскому рынку. А иначе срисуют.

– Как понять «срисуют»? – беспомощно спросила Лейла.

«И что за Конский рынок»?

Взгляд Лейлы непроизвольно упал на разбойничий нож рыбника. Но препираться времени не было: Сара за руку потащила ее через склад и из передней двери выпихнула на пустынную улицу.

– Туда, – указала она в сторону дороги. – На рынке тебя встретят.

Прежней учтивости в ее голосе не было; лишь напор, нагнетаемый срочностью. Лейла двинулась – не бегом, конечно, но спорым шагом. Было страшновато – одной, на пустой улице странного, незнакомого города.

Но вот, вывернув из-за угла, она оказалась на длинной булыжной площади, и уже совсем не одна. Здесь все кипело диким, буйным многолюдьем – народу никак не меньше полтысячи душ. А еще здесь было полным-полно зверья. Лошади (если это в самом деле были они – хотя кто ж еще?) Лейлу попросту шокировали. Были среди них огромные, мощные – боязно даже подступиться, – но в основном стояли небольшие, а некоторые и вовсе не крупней хорошей собаки. Их тут гоняли, щупали, пошлепывали, поругивали, а также вычесывали и прихорашивали, и всем этим занималась странная общность людей, похожих на каких-нибудь аборигенов в праздном цветастом тряпье. Стайки мужчин развязно хлебали из простецких коричневых бутылок; кое-кто и пошатывался. Слонялись ватаги парней и девчонок, успевая на ходу где пофлиртовать, где схлестнуться. И вот когда Лейла стояла, ошеломленно вбирая глазами этот каменный сырой городок, живущий словно в былую эпоху, мимо нее залихватским галопом пронеслись двое светловолосых парнишек, лошадки под которыми звонко простучали подковами по булыжникам; а следом, длинно высунув язык, ровно и бесшумно пробежал черно-атласный дог, заставив Лейлу невольно отступить в темный проход паба.

– Лола, ступай дальше, – выступил сзади некто в кепи, галстуке и грязноватой рубахе. – Мимо вон той бучи.

Быстрым движением головы он указал туда, где впереди в полусотне шагов топтался высокий мужчина в толстом пальто, тоже, по всей видимости, вспугнутый теми беспечными наездниками. Мужчина бросил взгляд на нее, и она узнала одного из тех двоих, что ехали в белом «Форде».

Лейла двинулась в глубь рынка. Кепи-с-галстуком пошел за ней, а Пальто не преминул пристроиться следом и, убыстряя шаг, стал Лейлу настигать, говоря при этом по мобильному. И тут внезапно его поглотила толчея. Мельком обернувшись, Лейла заметила: его обступила стая бражников, в чем-то шумно обвиняя на языке, понятном не более, чем шум камней в волне прибоя. Кое-кто из бражников имел при себе увесистые палки, мирное предназначение которых сложно себе представить.

Кепи-с-галстуком уверенно протерся мимо.

– Давай за мной, девонька, – сказал он при этом. – Теперь уж недалеко.

Теперь Лейла видела, что все это делается для нее. Все эти люди каким-то образом были на ее стороне. Ради нее они обложили и отсекли преследователя. И она шла и шла через длинную площадь – мимо старушенций в воланах длинных юбок; мимо парней в спортивных костюмах, что ржали и уворачивались от какой-то разъяренной девчушки, машущей на обидчиков «розочкой» битой бутылки. Лейла была для них невидима и шла беспрепятственно. Но стоило ей приостановиться, как кто-нибудь за каким-то мелким занятием успевал ей чуть заметно подмигнуть или кивнуть – дескать, жми дальше – и снова выключить ее из зоны внимания. На дальнем конце площади напряжение чувствовалось уже не так сильно: там делали фотоснимки туристы и торговали липкими сладостями лоточники; заливисто звеня, мимо пророкотал нарядный трамвайчик. Лейлу снова окружал реальный мир.

А в очереди такси у трамвайной остановки стоял Дермот – тот самый утренний таксист (с их встречи, казалось, прошло не меньше недели). Лейла устремилась к нему, как пчела к цветку, и, юркнув в открытую дверцу, бухнулась на кожзам заднего сиденья с неимоверным облегчением, словно очутилась дома.

– Уф-ф, – переводя дух, выдохнула она. – Что это была за хрень?

Трогаясь с места, Дермот рассмеялся:

– Конский рынок, что же еще.

– Но они разговаривали, кажется, даже не на ирландском?

– Нет, конечно. На жаргоне.

– А на каком?

– На гаммоне, на языке шельта.

Для Лейлы эти слова ничего не значили. Видя ее растерянность, Дермот пояснил:

– Гаммон, язык шельта – ирландских «странников». Бродяг вроде цыган.

Лейла смутно припомнила фильм с Брэдом Питтом, что был в фаворе у Рича: о говорящем на тарабарском языке забияке. О «странниках» Лейла в целом слышала, но представить, чтобы этот причудливый клан кочевых белых людей, так и не ассимилировавшихся в небольшом государстве современной Европы, существовал на самом деле, было непросто. Как-то не умещалось в голове. Пятнадцать лет занимаясь помощью угнетенным народам, Лейла порой забывала, что не все знает о подобных нюансах этнополитики.

Дермот направил свое такси вниз по холму и через реку, скованную подобием неприглядного корыта с двумя дорожными полосами по обе стороны, напоминающими виниловые трубы. Затем вверх по склону, мимо десятка церквей и в более тесную паутину улиц с мясными лавочками, газетными киосками, комиссионками, пекарнями и магазинами айфонов.

– Где мы теперь? – спросила Лейла, подаваясь на сиденье вперед.

– Район Либертиз, – ответил Дермот.

Они остановились возле здания с выбитой на каменном фасаде надписью: «Дом вдов приходской церкви Св. Николая-за-стенами и Св. Луки». Дверь открыл мужчина на шестом десятке, в кожаном пиджаке.

– Вы Лола Монтес, – утвердительно приветствовал он.

– Вовсе нет, – сказала Лейла. – А как зовут вас?

– Никотин Лазиндж[57], – гордо и слегка озорно ответил мужчина.

Лейла беззлобно вздохнула.


Похоже, и это место не было конечным пунктом назначения; просто еще одна безопасная точка. Тем не менее так называемый Никотин Лазиндж пытался создать видимость уюта: предложил гостье газеты, стул у себя на кухне, а также чай, который подал в чайнике, а когда разливал, то изысканно прижимал пальцем крышечку (совсем как отец Лейлы).

– Вы очень благоразумны, Лола, – сдержанно похвалил Никотин. – Мы это ценим.

– Вы не оставили мне никакого иного выбора. К тому же ваши люди постоянно намекают, что могли бы мне каким-то образом помочь. Хотя если откровенно, то вы выжигаете лимит времени и внимания, которыми я располагаю для вас и для вашего дела.

– Вот как? – с улыбкой, чуть искоса посмотрел он. – Молоко?

– Что?

– К вашему чаю.

– А, пожалуйста.

– Сколько?

– Молока?

– Нет, времени.

Он использовал примерно ту же методу предупредительности, что и она, когда хотела, чтобы люди убедились в ее начальственном положении.

– Часа три, может, четыре, – ответила Лейла.

Оба понимали, что это блеф. Если б она сейчас отправилась самостоятельно решать вопросы вылета, ей бы, как зловеще сказал персонаж Рики Рикардо, пришлось «не на шутку объясняться». Вместе с тем она давала понять, что не позволит использовать себя втемную, так что «Дорогому дневнику» лучше поскорее ударить по мячу.

Лазиндж пригубил чай и спросил:

– Если не секрет, Лола: чем вы занимались последние десять лет?

– Вас интересует мой трудовой стаж?

Лазиндж с легким прищуром потупился: мол, не притворяйтесь дурочкой. А вслух сказал:

– Нет. В более широком смысле.

Лейла пригубила чай – великолепный, с привкусом пряностей. На столе стояло блюдо с горкой высыпанных из пачки печений.

– Мне не нравится, что множество девочек рождается на свет в местах, где их не ждет ничего хорошего. Или где кто-то сочтет, что они принадлежат не к тому племени, секте или же будут прозябать в нищете. Это, говоря совсем уж простым языком, несправедливо, поэтому я пытаюсь с этим что-то сделать. – Она взяла с блюда печенье и разломила пополам. – Правда, колоссального успеха на своем поприще я пока не достигла, если вы об этом.

– Похвастать этим не может никто, – уклончиво заметил Лазиндж. – Проблемы системны, вы не находите?

– Послушайте, мистер Лазиндж. Обсуждать с вами политику развития я не желаю. Меня больше интересует, кто пытался за мной идти на Конском рынке; как и чем вы, по вашим словам, можете мне помочь и когда состоится та встреча, на которую вы меня сюда притащили.

– Человек, которого мы от вас отсекли, из Комитета. Они взялись за нас так, как мы не ожидали: пугающе резко. На прошлой неделе они фактически обезглавили Лондон, Нью-Йорк и Берлин. Кое-кого из наших ключевых специалистов мы буквально не можем найти. Поэтому из Лондона мы вас попросту выдернули напрямую. И кстати, я бы не сказал, что сюда мы вас тащили. Это было бы не совсем правильно. Что же касается помощи вам, то мы могли бы освободить от преследований вашего отца. Есть некий человек, что работает при Комитете на службу фабрикации. А мы знаем, как к нему подступиться.

– Это вы придумали им такое название – Комитет?

– Когда они только начинали и имели хоть какое-то название, то звались Комитетом по поглощению облаков[58].

– Но почему они вообще, изначально взяли меня за жабры? Что я такое увидела в лесу?

– Один из их компьютеров.

– Что еще за компьютеры?

– О-о. Компьютеры у них очень большие. Такие, что они объезжают их на гольфмобилях. А ваш имэйл причинил им серьезное неудобство. Тот библиотекарь из ЦРУ попробовал снять покровы с кое-каких вещей, а когда у него это не получилось, то послал запрос насчет геопространственных структур, а это дошло до сведения определенных людей.

– Да, Джоэл, он такой. Настойчивый, – сказала Лейла с ноткой гордости (когда-то давно, годы назад, у них было что-то вроде скоротечного романа). Джоэл, умняга-еврей из штата Мэн, любитель виниловых дисков, пива и каламбуров.

– Тогда вынужден вас огорчить – эта настойчивость его и сгубила. Два дня назад он умер.

– Джоэл умер?

Печенье во рту стала сухим.

Лазиндж кивнул. А затем значаще помолчал, придавая своим словам дополнительный вес.

– Аневризма мозга, – сказал он.

У Лейлы внутри все оборвалось.

– Вы хотите сказать, что Комитет убил Джоэла? Я верно вас поняла?

– Вы поняли верно.

От слез Лейлу уберегло лишь то, что она неотрывно смотрела на Никотина Лазинджа. Он только что поднял ставки. Если окажется, что он соврал, надо будет припомнить ему именно этот момент.

– Из-за меня убили кого-то еще?

– Нет. Все, к кому вы обратились, оказались под пристальным наблюдением, но только Джоэл пошел для вас напролом, чем и вызвал такое вмешательство. Ну и, понятно, в отношении вас и вашего отца.

– Тогда почему они просто не взяли и, как вы сказали, не «обезглавили» меня или отца? Сфабриковать обвинение – это же хлопотней, чем убить?

Лазиндж поднял вздохом грудь, как бы говоря: «Так, да видно, не совсем».

– В целом да. Я, признаться, и сам не знаю, почему вас просто не прихлопнули. – (Беззаботность тона Лейлу слегка покоробила.) – Справедливости ради хочу сказать: обычно они избегают таких прямых воздействий – убийств, дискредитаций и тому подобного. Во всяком случае, так было раньше. Как правило, они воздействовали так, что люди об этом и не догадывались. Могли подстроить, чтобы вы заболели, лишились работы, пересмотрели свои взгляды. Но когда ведомство возглавил Паркер Поуп, они как с цепи сорвались. Стали гнусны, агрессивны.

– Паркер Поуп, заправила «Блюберд»?

– Он самый.

– То есть им по силам взять и подстроить, чтобы директора школы опустило ФБР?

Вместо ответа Лазиндж эффектно щелкнул пальцами: мол, в два счета.

– Так скажите, какую они оставили за собой улику, чтобы я могла предъявить ее в полицию и очистить моего отца от всей этой грязи.

– Эх Лола, Лола, – жалостливо улыбнулся Никотин Лазиндж. – Если бы это было так легко.

– Слушайте, – обозлилась она, – перестаньте называть меня всякими подложными именами. Меня зовут Лейла.

Тут на кухню зашел молодой темнокожий. «Сидел за стеночкой и нисколько не подслушивал», – иронично подумала Лейла.

– В нашей организации использовать настоящие имена не принято, – сказал он наставительно. – Только кодовые.

Лейла его появление встретила с показным хладнокровием.

– То есть Лола Монтес – это мое кодовое имя? Какое-то неказистое.

– Выберите то, что вас устроит, – с вызовом сказал темнокожий. – Для «каракаса» имя присваивается временное. Чтобы получить кодовое, вам нужно вступить в наши ряды, а для вступления необходимо пройти проверку зрения.

– Нет, спасибо. А ваше?

– Кваме Икс Нкрума.

– Вот это да.

– Спасибо. Мне нравится.

– Вы тоже собираетесь на эту встречу?

– Тоже.

– И что там на повестке дня?

Кваме кивнул Никотину Лазинджу, и тот заговорил:

– Там будет кое-кто из новых людей вроде вас. Так что проверку зрения мы проведем прямо там. А еще попробуем определиться, не продвинуть ли нам запуск.

В этих формулировках Лейла откровенно плавала – «продвинуть», «запуск». Что тут происходит? И где Сара?

– Извините, – разглядел ее смятение Лазиндж. – Вы ведь не знаете, что такое «запуск». Подобных экстернов новичкам мы, как правило, не устраиваем. Обстоятельства, знаете ли. Хочется поскорее ввести вас в курс дела.

– Но зачем? Чего вы от меня добиваетесь?

В своем голосе она чувствовала ершистость – верный признак отчаяния. Возможно, вся эта безумная интрига строится для того, чтобы ее размягчить, сделать податливой. Но для чего? И… Хотя нет: ведь ей дали поспать.

– Вот вы знаете, Лола, откуда я? – задал вопрос Кваме.

– Гана? – определила она на глаз. Лейла была знакома кое с кем из африканцев и неплохо разбиралась в акцентах.

Кваме был удивлен, это было заметно по его мимике:

– Да. Буком. Это в столице Аккре. Мы стремимся свободно перемещаться по этой планете. Это наше неотъемлемое право. И это же одна из причин, отчего мы помогаем людям выходить за границы правовых норм, среди которых они родились.

«Ну да. Потому и становитесь контрабандистами», – подумала Лейла, но попридержала язык.

– После того имэйла мы вас прозондировали и увидели, что вы располагаете весьма широкой сетью. Люди, которые вас любят и уважают, разбросаны повсюду.

«О. Этот приемчик нам известен: лить в уши, будто ты добрый полицейский».


Что же до «разбросанных», то это в основном те, кто задет недостатком взаимности с ее стороны: мол, все ищет и ищет себе кого повидней, никак не угомонится.

– Вы меня зондировали?

– Не думайте, что вы одна такая, – то ли успокоил, то ли щелкнул ее по носу Никотин Лазиндж. – Вся процедура занимает не больше минуты. В целом же ваша помощь понадобится нам для того, чтобы доставлять кое-что из техники в различные части света.

– Но что я в этом смыслю?

– Не так уж и мало. Хотя дело тут скорее в том, с кем вы контактируете. Речь идет о звонках людям в различных местах; людям, у которых для вас всегда найдется время.

– И какую же технику вы хотите, чтобы я доставляла?

– В этот раз, вероятно, набор ограничится тем, что вы возьмете с собой на борт, – сказал Лазиндж. – Во всяком случае, до проверки зрения.

– Поставлять нужно только «железо», – вставил Кваме. – Софт мы можем качать по Сети.

– Но что вы вообще думаете делать? Ваша представительница в Хитроу сказала, что вы хотите обнародовать похищенные у людей данные, а затем присвоить им номера.

– Лучше бы Пейдж об этом не заикалась, – укоризненно посмотрел на Кваме Никотин. – Это не в ее компетенции.

– Но ведь у нас горизонтальная организация? – напомнил тот.

– Это так. Но если тебе предписано быть турагентом, то будь турагентом, – проворчал Лазиндж.

Кваме снова обернулся к Лейле:

– Мы точно не знаем, как быть. Некоторые из нас желают еще немного выждать, прежде чем заявить о себе. Другие же говорят, что пора уже выйти на поверхность, чтобы люди могли решить, что за нами стоит пойти. В пользу этого говорит и то, что при растущем насилии со стороны Комитета мы вынуждены шевелиться быстрее. Иначе есть шанс, что нас уничтожат еще до того, как мы дадим всем знать о том, что происходит.

– А скажите-ка еще раз, что именно происходит?

Снова встрял Никотин Лазиндж:

– Тайная олигархия вывела систему за пределы, в которых она еще подлежит корректировке законными политическими средствами. И сейчас весь мир готов двинуться не в ту сторону: под власть олигархов. Возможно, у нас есть технология, чтобы их остановить. Они не знают, каков масштаб нашей осведомленности; не знают и того, чем мы обладаем.

– А чем вы обладаете?

– Технологией проверки зрения и еще кое-чем, о чем я здесь не могу распространяться. А еще мы оседлали их линии связи. Но и это, увы, от нас ускользает. Еще год назад точки доступа у нас исчислялись тысячами, а теперь они сократились до… Кваме, ты знаешь нынешнюю цифру?

– Нет, но Сара знает. Она сегодня утром общалась с Инженерной службой.

– У нее получилось уйти из рыбного склада? – спросила Лейла.

В соседней комнате хлопнула дверь и дважды провернулся ключ в замке. А затем раздался голос Сары:

– По вчерашнему дню восемьсот двадцать открытых порталов. – Она вошла в комнату, волоча на плече пластиковый мешок, бряцающий и тяжелый. – Но их число быстро убывает.

Лейле это явление не понравилось; оно вселяло тревогу.

– Потому вы и похищаете людей прежде, чем разъясняете свою политику? – обратилась она ко всем. – Из-за того, что боитесь лишиться стратегического преимущества?

– Свою политику мы объяснить можем, – с нарочитой уверенностью сказал Кваме.

– Тогда я не понимаю, что конкретно изменится, когда верх одержите вы?

В ответ молчание. А затем Сара:

– Проверку зрения тебе надо будет все-таки пройти.

Из квартиры уходили в спешке; снаружи в черном, урчащем на холостом ходу автомобиле сидел Дермот. В машину набились впритирку; Лейла сидела прижавшись к Саре и ловила себя на том, что испытывает к ней симпатию (неуместно, нелепо, в духе какой-нибудь шведской семьи).

Дермот погнал машину по городу, словно удирающий от привидений Пэк-Мэн[59]. Съехали с длинного холма и снова переправились через реку. Над каменным городом стоял теплый летний вечер, на улицах было шумно и людно: что-то вопили продавцы фруктов, клацали каблуками вылезающие из такси девушки; из тяжелых, кованых медью дверей пабов вываливались распаренные мужчины. Возле одного из тех кружал шумно бражничала компания в напудренных париках.

– Сара, а Сара? – вполголоса обратилась Лейла. – Ты мне по-прежнему обещаешь, что после встречи отдашь вещи и отправишь меня домой?

– Все в силе, – ответила та.

– Как вы это все проворачиваете? И что имел в виду Никотин, когда сказал, что вы зондируете людей? И как вы мне сумели подменить документы – паспорт, билеты? У всех на виду, прямо в забегаловке аэропорта.

– Мы оседлали комитетовские линии слежки. Так что имеем доступ ко всей той информации, которую собирают они. Просто посылаем другой запрос, а файлы открываем только в режиме чтения. Ну а с паспортами и билетами легче легкого. Это же всего лишь штрих-коды и магнитные полоски. Единички, нулики. По единичкам-нуликам у нас есть очень хорошие спецы, а для копирования – прекрасная служба арт-дизайна.


На встрече в длинном, облицованном деревом помещении библиотеки присутствовало примерно шестьдесят человек. Примерно с час все просто толклись под невнятное жужжание собственных голосов; со стола можно было взять бутылочку воды или жестянку охлажденного напитка. Вид у всех был взволнованный, но общались в полутонах; походило на какие-нибудь нежданные поминки. По чьему-то заботливому распоряжению на столе появились длинные подносы с сэндвичами и слоеными пирожками (Лейла, чувствуя, что оголодала, подцепляла рукой и те и эти, укладывая себе на пластиковую тарелочку). В какой-то момент Сара повлекла Лейлу в вестибюль, где ей представился симпатичный, изящно-седовласый мулат лет сорока пяти, в импозантном сером костюме.

– Вы, должно быть, Лола Монтес, – сказал он. – А я Роман Шэйдс.

Опять обходительность и псевдонимы – прекрасно, но не оригинально. Эти люди что, никогда не представляются в открытую?

– Вы здесь за старшего? – спросила Лейла.

– У нас так не принято.

– Как знаете. Тогда скажите, пожалуйста: что за хрень здесь происходит?

– Нам нужна ваша помощь, Лола, – пропустил он грубость мимо ушей. – Мы же сделаем все возможное для вашего отца. Даю вам слово.

– А что требуется от меня? – спросила Лейла.

– Вы не посмотрите на этот экран?

После секундного колебания она чуть заметно кивнула, и Роман подвел ее к обычному на вид лэптопу – черному и толстому, похожему на скоросшиватель; такие за десять лет взросления Лейлы в Америке успели из экзотики стать повсеместными и состариться. Нынче такие курганами лежали на свалках и рассыпались от ветхости по всему миру. Паллеты такого барахла, обернутого термоусадочной пленкой, Лейла видела в чревах самолетов. Она и сама, чего греха таить, без особой охоты отвечала за то, чтобы эта компьютерная рухлядь «передавалась в дар» корпорациями «первого мира» в Африку ради экономии на утилизации и налоговых вычетов.

Но вот что примечательно: когда Роман этот лэптоп открыл, то не последовало ни длительной загрузки, ни затяжного открытия файлов. А был лишь светящийся синий прямоугольник со строками и колонками, плюс разброс каких-то непонятных символов между цифирью. Строки и колонки были не статичны; они мерцали, а изображение на экране плыло вверх, но не резко, как в «Матрице», а будто бы сзади за компьютером стояла шимпанзе и крутила деревянную рукоятку.

– И что с этим нужно делать? – спросила Лейла легкую сутолоку вокруг.

– Что нужно, ты сейчас уже сделала, – ответила Сара, подставляя ладонь под продолговатый стикер, с чириканьем вылезающий из переносного печатного устройства. Сара, Роман и Фэйргал минутно над ним согнулись. – Хочешь знать свой номер? – спросила Сара у Лейлы.

– Я его и так знаю: восемь-пять-один-четыре-шесть-один-один-три-два-шесть-два-два-пять, – оттарабанила Лейла без запинки, как вдолбленный родителями стишок на детском утреннике.

– Точно, – одобрила Сара. – Разве не здорово? – И оторвав, подала ей ленточку, на которой эти цифры значились. – Да и номер-то какой хороший.


На обратном пути в библиотечный зал Лейла пыталась уяснить, что же такого изменилось в окружающем мире и ее месте в нем. Глобальных перемен не чувствовалось. Или же эффект был неброским. Но что-то определенно было. Словно прилив, спуск по лестнице после будоражащего соития, тайна коего разливается по всему телу. Но туманным и чувственным это ощущение не было. А было нечто до хрусткости четкое, ясно сознаваемое и… распределенное.

О нем были в курсе все присутствующие в этом длинном зале. Своеобразный секрет полишинеля. Хотя это были те же незнакомцы, присутствовавшие здесь и до того, как она глянула на тот мерцающий экран, но только теперь они были Лейле известны. Но никак не в сокровенном, интимном смысле. Какой есть антоним к слову «интимный»? «Отчужденный»? Нет. В нем должны быть оттенки понятий «абстрактный», «общий». Именно в этом смысле они были известны ей, а она им. Такая бездна информации передавалась одним лишь взглядом, позой; столь многое проходило между ними. И она здесь всем доверяла.

Какие-то чувства в ней обострились. Например, определенно улучшилось зрение. Помещение Лейла прозревала с соколиной зоркостью, вбирая в себя все детали; названия книг на корешках считывались с трех-четырех метров. Обоняние осталось прежним, но оно и так было у нее отменным. Похоже, обострились и вкусовые ощущения, или это слойки были очень уж вкусные, а она голодна. Сара по возвращении застала Лейлу в закутке с атласами, где та сидела и мысленно странствовала по миру, кусочек слойки прижав к щеке.

– Ты в порядке? – спросила Сара.

– Как никогда, – ответила Лейла.

– Сейчас у тебя, видимо, идет привыкание к эффекту.

– Какому именно?

– Да ты не волнуйся: ощущение эйфории скоро пройдет. И наступит просто новое существование.

– Я как-то даже и не переживала, – призналась Лейла.

– Вот и хорошо. А то некоторым не очень нравится момент подсоединения. Постепенно ты уяснишь, что пользоваться им сможешь в любом нужном тебе диапазоне, от максимума до минимума. Ощущение будет такое, будто ты освоила новый язык – но только не устный, а типа приема-передачи. Это свойство во всех нас латентное, только у одних оно выражено ярче, а у других меньше. Мы его называем Общим Языком, но только пока понятия не имеем, как им на самом деле пользоваться и что это за фрукт. Ты давай налегай на сэндвичи, а то те, кого к этому новому языку приобщили, на первых порах прожорливы, как саранча.

– А могу я вернуться обратно к тому, чем была?

– Нет, – услышала Лейла вполне предсказуемый ответ. – Обратно вернуться ты уже не сможешь. Но только, Лола, скажу тебе положа руку на сердце: лично мне вернуться обратно не хотелось больше никогда. Ни чуточки, ни разу. Того, меньшего мира, я больше никогда не желала. И кстати, не растеряла ни толики себя прежней, когда присоединилась к остальным. В каком-то странном смысле я сейчас вижу, что хотела этого всегда, и всегда знала, что это осуществимо. Ну а теперь, дамочка, шнуруйте ролики, и катим. Нам же тебя еще в аэропорт провожать.


Проносясь по Фибсборо (Дермот за рулем, они обе на заднем сиденье), Лейла неловко спросила:

– Я разве не должна отвезти вам какую-то технику в разные части света?

– Об этом не беспокойся, – ответила Сара. Она сидела у приоткрытого окна, и волосы ей вовсю трепал темный вечерний воздух. – Мы готовим тебе новое задание.

– Но сделка у нас все равно в силе? Если я для вас что-то сделаю, вы ведь вызволите моего отца?

– Сделаем все, что сможем, – кивнула Сара. – Но разве у тебя чувство, будто мы отрабатываем свои стороны сделки? Мне кажется, у тебя такого ощущения быть больше не должно.

Его и в самом деле не было. Лейле предлагали шанс быть частью чего-то значимого, большего, чем она сама. Это были теперь ее люди. И она подставляла им плечо.

– Хотя, наверное, Сара, ты должна была меня все же предупредить, – оговорилась Лейла. – Насчет проверки зрения. Сказать, что возврата не будет.

– Возврата, Лола, не бывает ни в чем и нигде. Истина в момент постижения остается с тобой навсегда.

Черное авто Дермота, тихо пофыркивая, остановилось на светофоре. Лейла с обостренной четкостью подмечала конфигурацию светофоров на перекрестках Дублина. Информация откладывалась у нее навсегда, словно складируясь на выносной жесткий диск. Может, это еще один фрагмент того, что Сара именует «эффектом»?

– Вон кабак Берти Ахерна[60], – указал Дермот на какой-то паб по левому флангу. Машину он вел, как гонщик, редко когда снимая левую руку с рычага скорости. Так ездил и отец Лейлы. Знаете, что Сайрус Меджнун обожал в Америке больше всего? Есть фастфуд в машине. Безумно, до помутнения. Дай ему волю в планировании семейного питания, Роксана, Дилан и Лейла, наверно, уже не пролазили бы в двери. «Гляньте – да мы просто господа! Короли и королевы!» – восклицал он детям, когда они вместе сидели в своем семейном «Терселе» под праздничным светом фонарей, а в окошки им подавались подносы, груженные бургерами, салатом, картошкой, мороженым и колой.

– А когда и как я узнаю, что должна делать? – спросила Лейла Сару.

– Роман прорабатывает детали. Сейчас я с ним свяжусь.

Сара поднесла трубку к уху, которое обращено к Лейле.

Через несколько минут они скатились по крутому пандусу и въехали в очередную оперативно поднятую дверь. Взгляду открылось ярко освещенное складское помещение с аккуратными рядами стеллажей высотой с двухэтажный дом. Прямо как в последней сцене «Поисков утраченного ковчега»[61]. Дермот подкатил к чему-то похожему на сценическую декорацию гостиной: картонный телевизор, а перед ним журнальный столик и кожаный диван.

– Мы что, в «Икее»? – изумилась, выйдя из машины, Лейла.

– Наше новое место дислокации, – жестом обвела помещение Сара. – Ночью магазины «Икеи» служат для «Дорогого дневника» пристанищем.

– Мне без разницы, – заранее согласилась Лейла.

– Места идеальные: всегда возле аэропортов; если надо, запросто вмещают до восьмидесяти человек, а если они голодны, то в буфете всегда есть фрикадельки. Шучу. Не ешь их.

– Ну надо же. Идея классная. Просто, видимо, мало кому приходит в голову.

Сара повела Лейлу наверх и далее через окольный выставочный зал; здесь они, срезав расстояние между отделом бытовой техники и детским, против стрелок на полу последовали к спальням. По дороге Лейла радушно помахала чистящей зубы троице азиатских гастарбайтеров, облаченных в пижамы. Те в ответ приветственно пожали плечами.

Наконец Сара привела Лейлу в одну из небольших бутафорских «квартир», призванных показать, как не обремененный семьей горожанин способен ютиться на сорока квадратах площади: оказывается, в интерьере для этого достаточно иметь стопку журналов, три рубашки и дуршлаг. Лейла знала, что это просто хитрый маркетинговый ход: на равной по размеру площади ей, тоже не особо обремененной, удавалось умещать еще и тонну всякой дребедени. (Кстати, стоит упомянуть, что они с Ричем разругались как раз в «Икее» – Элизабет, штат Нью-Джерси, – а потому эти интерьеры в эмоциональном плане были окрашены для нее в живые цвета).

Однако при более близком рассмотрении эта бутафория оказалась куда интересней. Квартирешка была… настоящей! Умывальник подведен к водопроводу и канализации (Лейла открыла кран с холодной водой и плеснула себе в лицо), а на кровати матрас и постельное белье. Жалюзи, стоило потянуть их за веревочку, обнажили настоящее окно с видом на чумазую пристройку аэропорта. Повернувшись, у изножья кровати Лейла увидела свою зеленую походную сумку.

Сара стояла у входа в эту квазибутафорию.

– Ты останешься здесь со мной? – спросила Лейла.

– Нет. Нам с Фэйргалом надо еще прибраться в том церковном доме.

Лейла расстегнула сумку и сунула в нее руки. В ее вещах никто не рылся – для проверки Лейла всегда помещала в сумке флакон с увлажняющим кремом так, что любой досмотр становился налицо (однажды в Сьерра-Леоне она проходила паспортный контроль у шибздика-таможенника, на котором были ее солнцезащитные очки).

– Слушай, а ведь это опасно. Что, если те типы возвратятся? Заявятся сюда, как они делали в Лондоне и Берлине?

– Не переживай. Здесь все иначе.

– Здесь, в Ирландии? А чем она таким отличается?

– Извилистыми дорогами и жуткой неприязнью к тирании, – ответила Сара.

– Так что вы, если что, просто растворитесь в сельской местности?

– Если что, то да. Нам с Фэйргалом просто нужно удостовериться, что там никто по случайности не оставил «железа».

– Вроде тех аппаратов проверки?

Сара кивнула.

– А что это было, Сара?

В закутке, изображающем кухню, Сара присела за столик.

– Ох и многое же тебе еще предстоит усвоить. Поди-ка сюда, присядь, и я расскажу тебе, что мне известно о проверке зрения.

Лейла оставила в покое сумку и переместилась к Саре.

– Начнем с того, что тебе уже знакома та обостренность ощущений; ты ее, возможно, все еще чувствуешь. Так вот, это не более чем вторичный эффект; расчет на него не делался. Настоящая цель – дать надежную, четкую идентификацию индивидууму, который смотрит на экран.

– Он выдал мне номер.

– Не номер, а скорее специфическое число, характеризующее постоянные, свойственные тебе одной качества. Но при всем этом каждый индивид умещается в пятнадцать цифр, так что нигде не отыщется даже двух «дневниковцев», у которых цифры совпадают полностью. Пока такого, во всяком случае, не встречалось.

Лейла, что-то мысленно посчитав, подняла голову:

– Но у меня-то не пятнадцать цифр. А тринадцать.

– Извини, забыла сказать: перед тринадцатью цифрами стоят еще два нуля, скрытых. У меня их, кстати, четыре. Но это так, для справки. Не бери в голову.

– Кто же это все придумал, разработал? А сам «Дорогой дневник» существовал еще до проверки?

– Да, конечно. По-моему, ему уже лет двадцать, хотя назывался он в разное время по-разному. Проверка зрения, понятно, новее. В обиход ее ввел Хуго Краниум. Молодой спец. Ему было всего шестнадцать, когда он стал заниматься биометрикой при УППОНИРе[62]. Писал программы для дистанционных детекторов лжи. А через какое-то время он из этой службы ушел, прихватив с собой все новейшие технические наработки. Короче, оставил их с носом. Устройство же называется «нумератором Краниума».

– Ушел? И что, интересно, с ним стало?

– Комитет подложил ему в сегвей[63] бомбу.

Лейла прыснула, но быстро спохватилась:

– Извини, нервное. Ржу как дура. Всё, успокоилась. Продолжай.

– Гм. Ну так вот. Первые нумераторы были большущими неуклюжими машинами вроде проекторов в планетариях. У нас и атмосфера была под стать: непроницаемо темная комната с космической музыкой, где считка получалась только у десяти процентов абсолютно, полностью расслабленных. Но в управлении этой штуковиной мы постепенно поднаторели, и когда наши ребята из геномики продвинули технологию от, так сказать, электронных компьютеров к той разновидности, которую мы выращиваем теперь…

Лицо Лейлы сложилось в недоуменно-вопросительную гримасу: «что-что?»

– Тебе что, никто не рассказывал, как мы выращиваем наши компьютеры?

– Да нет конечно.

– Черт. Я-то в этом толком не смыслю, я ж из оперативки. В общем, эти наши компьютеры не нуждаются в том, чтобы их подключали, зато их нужно поливать, помещать под солнце; а еще они могут друг с дружкой общаться без, как бы это сказать… ну в общем, без Интернета. А с год назад наши люди из техслужбы сумели ужать машинку Краниума до размеров, позволяющих засунуть ее в наши лэптопы, на вид совершенно безобидные. И это позволило распространять их более широко, чем у нас получалось раньше. Теперь мы пробуем начать проверки через Интернет, но есть риск, что Комитет это дело перехватит и повернет против нас.

И вот уже через несколько месяцев работы с этой новой техникой у нас появилось достаточно людей с соответствующими цифрами, которые умные машины могут систематизировать и математически распределять по отделам.

«То есть?» – снова спросила мимика Лейлы.

– Ну, допустим, девятка – это не просто девятка, а еще и три в квадрате. По такому принципу в тебя вживляется и твой номер. Именно поэтому самое первое, что человек накрепко усваивает после проверки, – это свое число. И не только свое, а еще и от восьми до тринадцати цифр любого другого члена «Дневника», как только на них посмотрит. Есть, правда, среди нас прямо-таки реальные сфинксы, у которых можно считать только шесть или семь цифр, но это скорее исключения. Я о том, что это, по сути, новая наука, или новое искусство, или как еще можно эту цифирь назвать. Некоторых это слегка нервирует, и они стараются к своим собратьям близко не присматриваться. Я их понимаю. Вместе с тем у этих цифр есть свое определенное значение. Мы ведь толком все еще не знаем, что собой представляет наш мозг и как он действует – вся эта мозговая электрика-лимбика-химия, ведь так? По сути, мы все еще обретаемся в доньютоновской эпохе. Хотя к чему эта завеса тайны, разобщающая людей? Быть может, мы накануне открытия какого-то нового закона о гравитации? Новой эры, рождение которой закладываем именно мы. Объяснить внятно не могу, но увидев твое число, я как-то разом поняла, что тебе место где-нибудь в логистике. И Роман со мной согласился. Мы кое-кого попросили отсмотреть твой номер на фоне нужных нам задач и подыскать что-нибудь такое, что более соответствовало бы тебе. А еще я указала, что тебе в пределах максимум двух суток надо быть дома.

– Спасибо.

– Да брось ты. В общем, нам от тебя нужно следующее. Помнишь того парня, что клеился к тебе в вип-зоне Хитроу? Ты его тогда не признала, а ведь он типа знаменитость. Зовут его Марк Деверо, специалист по методикам самопомощи. Автор книги, которая пленила очень многих.

– Тот карточный фокусник, что ли? – подивилась Лейла.

Бубнового валета она обнаружила, когда укладывала свой чемоданчик на багажную полку. Хорош фокус, ничего не скажешь.

– А вы как о том прознали?

– Бармен в вип-зале наш брат. К тому же дублинец. Комитет, Лола, это, в сущности, закрытое предприятие. И люди в нем как за стеной. Один – южнокореец, никогда не покидающий своего бронированного небоскреба. Затем еще белорус – по профессии дегустатор, зашифрован так, что у нас нет даже его фотоснимков; двое близнецов из Германии – на восьмом десятке, производители семидесяти процентов всей фармацевтики за пределами Азии. Ну а в Штатах Комитет представлен по большей части «Синеко» – конторой, крышующей все их операции. А бессменный глава ее – Джек Строу – в отличие от остальных, изолирован не так сильно; вот ему и нужно уделить кое-какое внимание. У него есть баскетбольная команда, подшефные бизнес-школы, всякая такая мура. И весь этот флирт с социальной полезностью делает «Синеко» одним из наиболее открытых флангов Комитета. Кроме того, Строу сейчас очарован этим самым Деверо; можно сказать, подпал под его влияние. Так что к Деверо нам и нужно подобраться.

– Понятно. Но только из-за того, что он в подпитии показал мне карточный фокус…

– Нет, не из-за этого, – мотнула головой Сара. – И отправляешься ты не к Марку Деверо. А в Портленд, штат Орегон, с целью найти там парня по имени Лео Крэйн. В свое время Лео Крэйн учился с этим Деверо в колледже. А около месяца назад издал газетку – что-то вроде бюллетеня, – где в общих чертах описывается то, что творится вокруг. Там же заявляется и то, что у него на Деверо есть компромат.

Сара протянула Лейле измятый, сложенный вчетверо лист бумаги.

– Прочитай это перед тем, как туда ехать. Нам нужно, чтобы ты выяснила ход его мыслей.

– Но почему бы вам не расспросить его самим, напрямую? Он ведь, наверное, даже обрадуется, если ему отрекомендуетесь именно вы.


– Ты – это и есть мы, Лола. Между прочим, вербовать Лео Крэйна по полной мы не хотим. Может статься, у него просто душевный разлад или хрупкая психика. Деяния Комитета в его подаче выглядят несколько приукрашенно, а местами и вовсе глуповато. Сговор с саентологами, всякое такое. Людей с нестойкой психикой мы проверке не подвергаем.

На сегодня количество наших людей, пытающихся нащупать в «Синеко» какие-нибудь контакты, исчисляется сотнями. Однако хвастаться особо нечем: в Комитете все ходят по струнке. А вот Деверо для нас фигура многообещающая. Крэйном мы занялись лишь после того, как кто-то передал нам его листок. Но сейчас дело не терпит отлагательств. Свою слежку за Крэйном Комитет резко усилил; в данный момент он находится под наблюдением в некоем подконтрольном Комитету учреждении, что усложняет задачу вызволить его оттуда. И мы посылаем к нему тебя – просто для разговора; выяснить, действительно ли у него есть на Деверо что-то сто́ящее, или же он так, просто обиженный жизнью наркоша с раздутым воображением. Для тебя это фактически по пути домой. Так что, попробуешь?

Через сорок восемь часов она будет дома. Сделать одну попутную остановку, поговорить с каким-то чудиком? Лейла кивнула.

– Вот и хорошо. Тогда слушай. Ты летишь через аэропорт Кеннеди. Билет у тебя сквозной, так что никаких казусов и фокусов по пути не будет, это я обещаю. Значишься ты Лолой Монтес. Когда прибудешь в Портленд, наш телефон, который у тебя, укажет дорогу к Лео Крэйну. Обычные звонки мы тоже попытаемся переадресовывать на эту трубку. Все твои устройства – ноутбук, смартфон – в этой сумке. Но до твоего возврата в Лос-Анджелес они работать не будут.

Лейлу донимало невнятное беспокойство.

– Если всеми этими гнусностями – шпионажем, слежкой, шантажом – занимается Комитет, то откуда такая информированность у нас?

– Вот видишь, ты сама сказала «у нас», – с улыбкой подметила Сара. – Но вопрос принципиально верный. И я отвечу: у нас паритет. Комитет за всем и вся шпионит. А мы сидим у них на линиях. Получается, тоже шпионим. Но уже поверх их шпионажа. А когда выйдем на поверхность, то положим этому конец. Но чтобы выйти, нам нужно сорганизоваться; а для этого, в свою очередь, нам необходимы собранные ими данные. Во всяком случае, пока не выйдет на мощность наша собственная передаточная сеть. Но на сегодня мы неуклонно теряем к их данным доступ. Ощущение такое, что они меняют свои пункты дислокации – может, потому, что их секретные объекты попадают на глаза людям вроде тебя, и это заставляет их заглубляться куда-нибудь под землю, в бункеры, или, наоборот, уходить вверх, на орбиту. Во всяком случае, наземных линий для привязки у них становится все меньше и меньше. Потому-то нам нужен кто-нибудь на самом верху «Синеко», в месте, которое они именуют Новой Александрией. Чтобы поставить нас в известность, где они хранят свою информацию.

У Сары зажужжал мобильник.

– Вот черт, – заторопилась она, глянув на дисплей. – Всё, мне пора. Лола, и на будущее: при пользовании компьютером, айфоном или что там у тебя еще, обязательно залепливай веб-камеру черной изолентой.

Лейла подняла бровь: дескать, ты серьезно?

Мобильник Сары зазвонил снова; теперь она уже встала.


– Серьезно. Да, и еще: не глядись ни в какие линзы, поняла? Естественные, неестественные. Аналогом проверки зрения Комитет не располагает; сомневаюсь, что они вообще догадываются о принципах действия нумератора. Но мы боимся, что у них есть что-нибудь другое, не менее эффективное. Поэтому просто не гляди прямиком туда, где есть какой-нибудь объектив или глазок. Ar eagla na heagla.

– Айр оггла на хоггла?

– Это на ирландском. «Из страха перед страхом». Типа «на всякий случай». – Сара сейчас выбиралась из бутафорской квартирки. – Дай мне знать, когда твой отец окажется на воле и в безопасности, ладно?

– Ладно. Только как?

Сара на ходу приподняла свою трубку:

– У тебя есть мой номер.

– Разве?

– А разве нет?

Лейла взглянула на Сару пристально и поняла: номер она знает. А поняв это, узнала о Саре еще кое-что. Симпатией к ней она прониклась не зря. Сара была хорошей: доброй, справедливой, юморной. Хотя слегка запальчивой – и быстро теряла терпение с детьми. Все это Лейла сознавала теперь так, будто знала Сару не первый год.

– Если телефон не даст прозвониться, ищи меня через домашнюю страницу «Дневника», – напутствовала Сара, уже удаляясь.

– А что за страница-то? – окликнула Лейла вслед.

Но Сара уже держала у уха трубку и напряженно кого-то слушала, быстрым шагом лавируя через море магазинной мебели.

В пути

– Сколько вообще лететь до Гонконга? – спросил Марк у человека от «Синеко».

– Двенадцать часов, – ответил тот. – В Гонконге вас встретит Пэйтл и обеспечит дальнейшее передвижение.

О-о, значит, и Гонконг еще не конец странствия. Может, «Синеморье» сейчас бороздит просторы Южно-Китайского моря. В самолете надо будет до максимума откинуть спинку кресла и заспать то, что происходило в вип-зале. Как, она сказала, ее зовут? Лола Монтес, как танцовщицу. Имя просто фантастическое.

Воздушный лайнер, к которому они подъехали, казалось, вряд ли мог даже принадлежать кому-то в частном порядке: не по карману. Белоснежный, как лебедь, без единого опознавательного знака, кроме литер на хвосте. «Эйрбас», – определил Марк, всходя по трапу, который плавно выдвинулся из цилиндрического корпуса, как долька из лимона. На середине трапа Марк приостановился и оглянулся на аэропорт со снующими понизу грузовичками, которые отсюда казались игрушечными.

Когда-то в детстве, после того как семью покинул отец и сыновний мир Марка треснул пополам, мама купила ему машинку с дистанционным управлением. Не какую-нибудь там хреновину на проводке, а самую что ни на есть гоночную из магазина моделей – на бензиновом ходу, с надувными резиновыми шинами и всамделишными бамперами. Целый месяц по воскресеньям мама, помнится, брала его, мальчишку, на пустующую парковку торгового центра (там рядом построили новый, а эта пришла в запустение), и уж он там давал гари. Мама только успевала заправлять из бутылочки горючее (изрядная его часть проливалась, и она вполголоса цедила ругательства, которые вслух никогда не произносила, за редкими исключениями). О как они тогда резвились – приятно вспомнить. И как она только догадывалась, что гоночная машинка способна будет принести столько радости? Играли как бы на две команды: у него болельщиками яйца и фруктовые кожурки, у нее – использованные батарейки. На поле мама устраивала полосу препятствий из старых обносков и бесхозных магазинных тележек. Веселья было хоть отбавляй, но вот однажды он примчался домой зареванный и рассказал, что его роскошную гоночную машину умыкнула компания старших ребят из школы; подрезали и смылись. Мать на это проронила всего одну фразу: «Мир несправедлив». И это произнесла она, которая за своего мальчика всегда стояла горой! Марк был потрясен. «Так пойди и сделай его справедливым!» – рявкнул он, в слезливой ярости топнув ногой. А она ответила: «Нет, Марк. Не могу. Он такой, какой есть». Вот так она своего сына и растила: где обласкает, где накричит; но никогда не обещала того, чего не могла обеспечить. И отступала от пустот, которые у него на глазах кидались заполнять другие матери.

Да, может, мир и впрямь несправедлив, но за проступки он иной раз карает. Тем прыщавым мартышкам, что умыкнули у него любимую машинку, сегодня небось за счастье вообще полететь на самолете, пусть хоть сзади, у дверей сортира. Сидят небось, согнувшись над арендованными столами, под вентиляторами, что месят жару в напичканных вредными технологиями частях страны, где высок риск заболевания раком. Марк знал, что мать от его успеха млеет, хотя сама об «Изнанке, явленной наружу» не сказала почти ничего. Вместе с тем все его открытки у нее любовно прикреплены к дверным косякам, а о своем сыне она хвастает в магазинных очередях к кассе; журналы с его фотографиями открыты на той самой странице и уложены где повидней. А когда он приезжает ее навестить, при расставании она произносит одну и ту же фразу: «Сделай так, чтобы я гордилась тобой». Из раза в раз. Вот сейчас бы ее сюда, с ним в этот самолет. Неужто б она не гордилась, не была под впечатлением?

Наверху трапа Марк отдал свой пиджак стюардессе и ступил в салон. Здесь можно было вольготно стоять в полный рост, а впереди тянулся овальный стол орехового дерева, сбоку которого, тоже в орехе, почивали выстроенные по ранжиру коньячные бокалы. Все сиденья были обиты дымчато-коричневой кожей. О, а это что? Пройдя с десяток шагов вглубь, Марк увидел, что никаких спинок кресел здесь откидывать не надо. На этом авиалайнере была спальня. Не успел Марк и глазом моргнуть, как рядом появилась еще одна стюардесса со стаканом ледяной воды.

– Капитан просил вам передать, что мы ждем еще всего лишь одного пассажира.

– Очень хорошо. Благодарю, – степенно кивнул Марк.

«Да чтоб тебя». Оказывается, он летит не один. И придется неловко ерзать, кому из них достанется спальный салон. Если это кто-то из главных подручных Строу, то как пить дать опустят, заставят ютиться на диванчике.

Марк устроился на одном из вращающихся бегемотистых кресел (все равно что сидеть на коленях у Кинг-Конга). Для вида он завозился со своими карманами и саквояжем, пряча зачарованность тем, что летит на таком изумительном белом лебеде. Хотелось сделать полную рекогносцировку – как здесь выглядит туалет? А кухня? Да и в спальню он пока заглянул лишь краем глаза. Можно ли там из лежачего положения смотреть в окно?

В самолет вошел парень помоложе самого Марка. Одет небрежно, но с небрежностью богатства. Мимо Марка он прошел с кивком, буркнув что-то невнятное, и сразу в глубь салона. «Черт», – подумал Марк досадливо, но парень, не доходя до спальни, остановился и устроился на другом сиденье. Марк неторопливо повернул свое кресло, чтобы за попутчиком можно было вполоборота наблюдать. Парень в быстрой последовательности проделал следующие действия: скинул туфли и натянул толстые носки; застегнул пристяжной ремень; воткнул беруши; натянул очки для сна. Через считаные секунды плечи его обмякли, а челюсть приотвисла. Одна из стюардесс убрала из-под него туфли. Другая в это время нажатием кнопки втягивала лимонную дольку трапа.

Марк подверг себя осознанной релаксации: замедлил дыхание, конечности налил тяжестью. Попытался ощутить свои мышцы и кости – пружины и несущий каркас. Самолет покатился вперед, ко взлетной полосе Хитроу. Интересно, похожа ли наземная рулежка самолета на езду в автомобиле. Наверное, нет. И даже наверняка. Когда в задрожавшую кабину стал проникать рев, а самолет, набирая ход, помчался, словно пытаясь оторваться от своего металлического «я», Марк был уже на грани сна. В кресло его нежно вдавила сила гравитации. В самую его глубину, а затем еще глубже, в сон.


Проснулся он от того, что в рот ему кто-то сунул шерстяной носок. Нет, не носок. Жажда, жуткая. Сухой рот. Марк почмокал губами и потянулся к потолочной форсунке вентиляции за струйкой сухого холодного воздуха. Но его кто-то держал, пришпиливая к креслу. А, это ремень. И кресло откинуто. Подоспела стюардесса, которая без слов направила его руку к регуляторам, укрытым кожаной фалдой на ручке кресла. С помощью кнопок Марк направил себе в лицо струю воздуха и стал поднимать спинку.

– Благодарю. Можно стакан воды? – вытеснил он сухим, першистым голосом.

Она принесла, и Марк, омочив горло, снова огляделся. Его попутчик уже не спал. Он сидел за большим овальным столом и трапезничал с фарфора, параллельно работая с планшетом.

Завидев, что на него смотрят, парень обернулся и, приподняв вилку с кусочком мяса, спросил:

– Ягненка?

Марк поднялся с кресла. Стакан он прихватил с собой и, позвякивая в тяжелом на вес стекле кубиками льда, тронулся в глубь салона с выражением спокойной твердости на лице.

– Вы из «Блюберд»? – спросил парень.

– Я работаю на Строу.

– А, ну да. Получается, и я тоже, – кивнул парень и добавил: – Я Симус Коул.

Он положил вилку и протянул руку. В момент рукопожатия Марк глянул на стол и увидел на тарелке возле парня сморщившиеся мелкими пенисами беруши в пятнышках ушной серы и недоеденную булку. Тьфу. То, что перед ним Марк Деверо, этот крендель явно не знал. Как дать ему понять, что в его присутствии так себя не ведут? Наверное, будь он Билл Клинтон или Шон Коннери, такая ситуация была бы исключена.

– Я главный инженер и инфо-архитектор Новой Александрии, – доложился Коул. – Завтра запускаются мои новые киты́ – событие, ради которого я решил появиться на борту. Лично, так сказать, засвидетельствовать.

Из бокала он сделал крупный глоток вязкой на вид коричневой жидкости.

– Марк Деверо, – представился Марк.

– Да вы что, серьезно? – весело удивился Коул. – Тот самый, гуру? А я думал, вы из «Блюберд».

«Блюберд»? Секьюрити по найму? Здравствуйте, приехали».

– Нет, я просто один из советников Строу, – скромно сказал Марк.

– Да уж, конечно. Такой же советник, как Киссинджер.

Непонятно, что он хотел этим сказать. Возможно, сравнение с Киссинджером было комплиментом. Марк, в свою очередь, не решался спросить, что значит «кит»: так он мог выдать, что не в теме. И он сказал:

– А я просто хочу взглянуть на то, о чем пишу.

– Безусловно, – согласился Коул.

Марк спросил стюардессу (учтивейшим образом, чтобы отличаться от Коула), можно ли использовать для небольшого отдыха спальное помещение. Та ответила «конечно», только не желает ли он вначале перекусить? Марк спросил, как ее зовут, и, узнав, что Моника, сказал:

– Моника, большое спасибо, не нужно; а нельзя ли посмотреть у вас кухонный отсек?

И Моника его показала – сплошь хром и никель, мелкие подносики и инструменты, вставленные в стену или приделанные к ней; что-то вроде крутой версии «Фольксвагена» из детства (ту машину мама однажды летом позаимствовала у своих хиппующих друзей и поехала на ней вместе с сыном в Техас, где надо было проведать одного мужчину. Мужчина разочаровал, зато сама поездка вышла просто «ух»).

Спальное помещение оказалось действительно спальней, освещенной мелкими, вделанными в полировку фонариками. Моника показала, где и как нажимаются нужные кнопки. После этого Марк разделся до белья и улегся на настоящую простыню под настоящее покрывало. Подвела лишь подушка, оказавшаяся слегка жестковатой. Марк лежал и взирал на пейзаж из облаков, как на картинах Максфилда Пэрриша, но недолго: вскоре он уже спал.


Спустившись с борта в Гонконге, внизу трапа Марк и Симус оказались встречены деловущим Пэйтлом. Он усадил их в седан (опять же белый), а сам сел впереди рядом с молчаливым шофером. Багаж тоже был перенесен с самолета в машину.

– Вас ждет еще сорок пять минут пути, – сообщил Пэйтл. – Надо поторапливаться. Надвигается атмосферный фронт, а у вертолета есть свои ограничения. Мистер Деверо, мистер Строу ждет вас к обеду.

При перелете слово «обед» теряло смысл, поскольку расплывалось понятие времени. «Обед» мог вмещать в себя все, от раннего завтрака вплоть до позднего ужина.

Ехали минут пятнадцать, на приличной скорости и через два барьера безопасности; у третьего остановились. Пэйтл вышел и какое-то время решал дела в помещении возле барьера. Коул смотрелся нехорошо – лицо опухло; руки перед собой он держал не как свои, а как взятые напрокат. Глаза странно остекленели. Но затем из оцепенения он вроде как вышел и стал снова сознавать себя. Но сфокусировался почему-то на Марке.

– Как спалось-то, ничего? – спросил он с чем-то похожим на упрек.


На вертолете Марк летел впервые. Внутри здесь было как в люксовом минивэне: два сиденья на троих, друг напротив друга и с обивкой под богатых владельцев. Между ними подобие журнального столика. Всюду опять же полировка (ореховые деревья как вид, похоже, существуют не иначе как в страхе перед частной авиацией). Коул тут же налепил себе за уши кусочки драмаминового[64] пластыря и уставился в некую точку за пределами вертолета. Пэйтл, едва усевшись, вынул ручку с дорогим пером и с головой ушел в свой блокнот формата А4. Свое волнение по поводу полета на вертолете Марк пытался усмирить, придав ему иную направленность. Сон на борту определенно пошел Марку на пользу, но сейчас его будоражила взвинченность, а выпивки в вертолете не предлагалось. Приходилось фокусироваться на полете, на море за окном, на положении своего корпуса. Переживания насчет работы, денег, долгов вкупе со скверными привычками и отставанием по книге – тратить на них силы сейчас было попросту неуместно. Лучше попросить – а вернее, мягко потребовать у своего мозга воздержаться от тревожных мыслей, концентрируясь вместо этого на облаках и упоительном изумлении от того, что он сейчас под звонкий стрекот вертолетных лопастей курсирует по воздуху к мегаяхте.

В целом получалось. И вообще в плане воздухоплавания полет на вертолете ощущался явственней и волнительней, чем на самолете. В минуту взлета Марк ощущал приятное обмирание сердца; точно упругие волны возносили его тело вверх, в горнюю высь – плавно, не то что на ревущих самолетных турбинах. Марку вспомнился Томас Салливан, вертолетчик из «Частного детектива Магнума» – сериала, который он смотрел самозабвенно (кажется, он шел по четвергам). Для Марка-подростка телик был своеобразным магнитом, от которого голова набивалась множеством сумасбродных мальчишеских фантазий. И вот сейчас он представлял, что эту винтокрылую машину пилотирует именно Томас Салливан.

Вместе с тем тягостные мысли до конца не развеивались. Что-то неладное происходит с сердцем; дорогу он, может статься, по жизни выбрал не ту; мать им все-таки не гордится; удача может вскоре отвернуться, а умрет он в одиночестве, никем не любим.

Мысли возвратились к панораме за окном. Что ни говори, а из вертолета вид лучше, чем из авиалайнера – там иллюминаторы размером с тарелку, а здесь как-никак широкие прямоугольные окна. Сейчас вертолет летел под слоем облаков, нагнанных ленивым дыханием пассата; скользил над серебристо-свинцовой гладью с барашками волн, масштаб которых скрадывался высотой – непонятно даже, барашки это или буйная пена водных валов, омывающих многокилометровые рифы. Марк вновь исподволь оглядел своих попутчиков. Коул выглядел довольно пришибленно, сидел и делал мелкие частые вдохи. У тех, кто плохо переносит езду (не важно, по суше, морю или воздуху), на лице выступает характерная прозелень. Пэйтл активно что-то помечал на полях просторного документа – вполне возможно, что для вида (уловка, Марку более чем знакомая). Когда постепенно стал набирать силу дождь, вертолет заметно снизился. Отчетливей были видны белые пенные венцы на тяжелых гребнях волн.

На более низкой высоте четче различалось и то, как стремительно поглощает расстояние вертолет. Спустя какое-то время продвижение вперед резко замедлилось, а затем прекратилось вовсе. Они находились над чем-то вроде… танкера, что ли? Марк оглядел горизонт в поисках «Синеморья», но ничего не увидел. Это что, остановка на дозаправку?

Посадить вертолет на корабль было, видимо, не так-то просто. Винтокрылая машина зависала над палубой довольно продолжительное время, а остаток высоты сдала одним ощутимым толчком, от которого Коул испуганно моргнул, после чего вздохнул от облегчения, что не облевался. Снаружи вертолета уже суетились люди, фиксируя шасси, а кто-то открывал дверцу.

«Это, что ли, и есть «Синеморье»?» – недоуменно подумал Марк, вслед за Пэйтлом вылезая из кабины и ставя ногу на штампованный металл огромной, как футбольное поле, передней палубы этого исполина (наверное, транспортное судно). На дистанции в два-три квартала, не меньше, высилась корабельная надстройка, окна которой вспыхивали и переливались в лучах закатного солнца. Коул последовал за Марком, и они втроем двинулись к рулевой рубке величиной с офисное здание. Идти оказалось не так-то близко, но белых гольфмобилей здесь, судя по всему, не предусматривалось. Где же чередование изящных палуб и солнечных соляриев с шезлонгами? Где сияющие хром и медь, флажки и вымпелы, туго трепещущие на ветру? Где тиковое и ореховое дерево? Корабль был, безусловно, серьезный, но какой-то аскетически-брутальный: сплошь заклепки, лебедки и кабели; тяжелые порталы, замкнутые на массивные механические замки; здесь и там крупные трафаретные надписи «не курить». Вот из овальной, похожей на люк двери рулевой рубки показался, видимо, член экипажа. Но не обаяшка в снежно-белой униформе, а какой-то полинезиец в синем комбинезоне и с кобурой на поясе. Дверь перед вновь прибывшими он открыл пошире, цепко глянув при этом вниз, на лестницу.

– Мистер Пэйтл, – обратился Марк прежде, чем переступить высокий порог, – мы ведь не на «Синеморье»?

Губы Пэйтла впервые за все время тронула улыбка.

– Да, мистер Деверо, вы правы, – ответил он. – Мы на борту «Синеморья-2».

Внутри у дверей рубки их ждал невооруженный стюард.

– Я мистер Сингх, – представился он Марку. – Прошу следовать за мной.

За Кроулом пришел еще один стюард и повел его в другом направлении. Пэйтл пошел вместе с Марком и первым стюардом.

С палубы рубка имела вид сугубо функциональный. Внутри же взгляду открывалось наличие декора, свойственного как раз яхте (опять ореховая обшивка и неяркая подсветка; в углу Марк заприметил пианино, у стены вазу с орхидеей, на стене картину в духе Ротко[65], а по корабельным коридорам, похоже, бойко сновал персонал из подчиненных).

Втроем они подошли к двери в каюту, предназначенную, очевидно, Марку. Сингх сказал:

– Через сорок пять минут у вас обед с мистером Строу. Непосредственно перед этим я за вами вернусь. А до этого времени, пожалуйста, прошу не покидать каюты.

– А куда мне идти? На танцпол, что ли? – попробовал пошутить Марк, но ни Сингх, ни Пэйтл даже не улыбнулись.

– Хорошо. Благодарю вас, джентльмены, – чопорно кивнул он Сингху и повернулся к Пэйтлу: – Спасибо, что меня сюда препроводили.

– Это было желание мистера Строу, – пожал плечами распорядитель. В услужении у патрона он состоял не первый десяток лет и, безусловно, поднаторел в умении укалывать, но тут же вынимать жало. Получалось как бы и безобидно.

«Что ж, понятно. Этот тип, случись тебе гореть огнем, тушить тебя не будет». Обаяние Марка основывалось по большей части на лести и было достаточно поверхностным. Работники среднего звена относились к нему без симпатии. Да и ладно. В благословении или в дружбе Пэйтла он не нуждался.

Оставшись один, Марк осмотрел каюту. Простая, почти спартанская. Но простота отнюдь не дешевая: дерево двенадцати сортов, ящики на гладких металлических подшипниках; во всей каюте лишь несколько незакрепленных предметов. В постель нужно влезать по лесенке. У стены возле иллюминатора небольшой письменный стол с дюжиной линованных блокнотов и пучком острых карандашей в утопленном стаканчике. Крохотный, но вполне обособленный санузел с душем, где в желобке лежит брусок мыла, на котором выдавлено «СМ2». Из иллюминатора Марк бросил взгляд на пустынное, сиреневое к ночи море и попробовал ощутить себя Джеком Лондоном.


На ужин была корона из жареных бараньих ребер (Строу любил, чтобы еда была фасонистой), а также море разливанное кларета, который подавал лакей в белых перчатках, горлышко бутылки нянчащий в сложенной белоснежной салфетке, чтобы ни единой капли не пролилось мимо. За ужином присутствовал еще и тот, кого Строу неизменно именовал своим «закадычным другом Паркером» – директор «Блюберд» Паркер Поуп. Да-да, той самой «Блюберд» – охранной фирмы, сменившей недавно название на «Блу Солюшнс/Логистикс». По возрасту Поуп был лет на двадцать младше Строу, но сделан как будто из того же вещества. За столом они вели разгоряченный спор о том, кого все-таки на охоте сложнее завалить, африканского буйвола или белого носорога.

– Нет, что ни говори, а носорога свалить сложнее, – доказывал Строу. – Это ведь все-таки мегафауна.

– Мега-то мегой, только мозги у него с орешек, – парировал Поуп. – А вот мбого[66], тот способен натворить дел. Никогда наперед не знаешь, что он выкинет. И людей он презирает.

Марк при разговоре лавировал из стороны в сторону («я-то сам, хе-хе, не охотник»), но в итоге определился в пользу носорога, из-за того что у него непробиваемая шкура. Чем, похоже, заставил Поупа на себя окрыситься.

– Ты у нас, кажется, прибыл с новым главой технической службы? – уточнил у Марка Строу. – С Симусом Коулом?

Марк сказал, что да.

– Коул говорил, что сумеет отладить дрифтерную сеть, – сказал Поуп Строу, при этом не сводя едких глаз с Марка.

– А, так Коул чинит сети? – съязвил Марк. – Наладчик, стало быть?

Он повернулся к Строу и интимно-вкрадчивым тоном, который использовал на сеансах, спросил:

– Так вот почему, Джеймс, этот сейнер так велик? И этим мы думаем здесь заниматься? Тралить рыбу?

– В известном смысле да, – извернулся Поуп. – Коул у нас ловец человеков. Один из лучших. Хотя им больше нравится, когда их кличут инфогидрологами.

– Марк еще не был внизу, Паркер, – перебил товарища Строу. – И кажется, мы остановились на формулировке «информационный архитектор».

Поуп ернически всплеснул руками (типа «ах, господи ты боже мой, извините»):

– Мне думалось, коли уж ты прочишь Маркуса на пост, то мог бы ему обрисовать проект, хотя бы в общих чертах.

– Я думал сделать это завтра, – кольнул его Строу обиженным голосом ребенка, которому испортили праздник. И легонько вздохнув, сказал: – Хотя чего уж тут. Можно и сейчас. – Он медленно обратил лицо к Марку. – Марк, как тебе должность главного пиарщика «Синеко» – возьмешься?

Марк сидел над чашкой с недопитым шербетом. Шербет он терпеть не мог. Это что, приглашение на должность? Какое в таком случае будет содержание? Если все срастется, надо бы не давать Поупу задирать босса. Вообще отвести его от этого прилипалы.

– Я заинтригован, Джеймс, – сказал Марк вслух, – но сегодня чертовски устал. Давай обсудим это завтра, с глазу на глаз.

В дверь быстро и нервно постучали, вслед за чем в столовую зашла распаренная, мужиковатого вида женщина.

– Прошу простить за вторжение, – сказала она. – Мистер Поуп, в следующий сеанс связи трубку надо будет взять именно вам. Принц крайне раздражен. Просто вне себя.

– Чертов над, – процедил вполголоса Поуп, вероятно имея в виду того раздраженного принца. – Хорошо, Тесса, спасибо. Буду на месте.

Женщина отступила на шаг, но из помещения не вышла, а дожидалась Поупа с видом, недвусмысленно выдающим ее статус первой помощницы. Поуп встал, отодвигая стул.

– Ладно, иду. Джеймс, до завтра. Маркус, поздравляю с постом пиарщика.

Проходя мимо, он в упор поглядел на Марка и ровным голосом сказал:

– Учти, эта работа на твоем веку последняя.


Той ночью Марк очнулся толчком; явственно помнилось, что во сне он дымил сигаретой. Курить действительно хотелось невыносимо. До этого он думал обойтись никотиновыми пластырями (не хотел, чтобы о его вредной привычке знал Строу). Но пластыри словно разжижали кровь, нисколько при этом не разбавляя желание, да и спалось от них из рук вон плохо. Марк принялся расхаживать по каюте. Иллюминатор, казалось, издевательски над ним лыбится. Мучительно хотелось одного: нескольких глубоких, упоительных затяжек на ночном воздухе.

И Марк решился. Разыскав две сигаретки, взятых в фумуаре у израильской бабули, он выскользнул с ними в коридор. Оставалось лишь разыскать какой-нибудь выход на палубу или продольный мостик. Но его тотчас сбил с толку лабиринт этого гигантского корабля. Впечатление такое, будто находишься в исполинском кишечнике. Первым делом Марк отдалился от иллюминатора в своей каюте, затем взял направо и поднялся по пролету металлических ступеней. Бац: ощущение такое, что ты там же, где был полминуты назад. Дежавю, да и только. Сердце начало разгон. Стюард Сингх, проводив Марка после ужина до каюты, не сказать чтобы велел ему оставаться внутри, но сам этот корабль, казалось, полонили зловещие, в духе детективов Агаты Кристи вибрации, словно ужин здесь был конечным событием на дню, а дальше в пригашенном свете начинался комендантский час.

Заслышав за углом коридора недоброе приближение чьих-то шагов, Марк юркнул в ближайшую дверь – движение ловкое и своевременное, за одним лишь исключением: он оказался в каюте той самой помощницы Поупа, что вторглась в столовую. В данный момент она в ночном свободном жакете стояла за столом, склонившись над компьютером.

– Вы сюда влезли просто так или с умыслом? – холодно поинтересовалась она.

Бывают моменты, когда говорить лучше сразу правду.

– Никоим образом. То есть вы правы, – затараторил Марк. – Вообще-то я хотел выбраться наружу, на палубу или куда там еще. Безумно хотелось выкурить эту вот сигарету. – Он их вытянул сразу две, как доказательство. – Но я заблудился. Это судно сущий кошмар. Сон сюрреалиста. А затем я метнулся, чтобы где-нибудь укрыться: в мою сторону кто-то шел, а я, признаться, побаиваюсь того стюарда: подозрительный тип. Понимаю, конечно, что это дурь несусветная…

Судя по виду – «ну-ну, что еще придумаешь?» – все эти россказни ее не убедили.

– Очень, очень прошу меня извинить. – Марк одной ногой вышагнул обратно в коридор, прочь из чужого пространства. Однако дверь за собой не закрыл, а огляделся и, снова повернувшись к хозяйке, спросил: – Вы, случайно, не могли бы мне помочь отсюда выбраться?

Комната Тессы напоминала скорее небольшой зальчик, чем каюту. По площади она вдвое превосходила его собственную. А эта женщина, похоже, обосновалась здесь вовсе не вчера. По углам здесь светились и помигивали четыре лэптопа, а с ними дюжина других технических прибамбасов; на обоих столах громоздились папки с документацией. Все свободные выступы, казалось, были уставлены пустыми чашками и стаканами, а в открытом стенном шкафу виднелись две объемистые сумки. Доподлинным же козырем жилья Тессы был балкон, или как это место называется на корабле. Именно здесь они уселись и закурили, слушая, как десятью палубами ниже о борт с пенным шелестом бьются волны. Тесса курила «Лаки страйк» – на зависть Марку, пыхающему одной из тщедушных израильских сигареток.

– Да, хорош же я был: шарился как дурак по коридорам, – сказал Марк с умом просветленным и успокоенным никотином. – Я так понимаю, мы здесь гости?

– Я б сказала, и да и нет, – ответила Тесса.

Из ее комнаты струился свет, который, впрочем, снаружи гасился темным морем и безлунным небом. Из-за этого ее лицо различалось слабо, и по нему ничего нельзя было определить.

– Давайте поговорим насчет «нет», – предложил Марк. – Вы не против?

Это ее позабавило.

– Вы, я вижу, толком не в курсе дела? – спросила она.

– По большому счету, вы правы. Но зато я, возможно, знаю кое-что из того, чего не знаете вы. Такое ведь тоже может быть?

– Чего я не знаю, так это как вам вообще удалось подняться на такой уровень, – бросила она, но, видимо, спохватившись насчет резкости своей фразы, слегка подалась к Марку и сказала: – У вас, безусловно, есть определенные навыки и опытность: Строу от вас без ума. Хотите нормальную сигарету, а не эту соломинку?

Марк не замедлил угоститься из протянутой пачки.

– Джеймс человек проницательный, умеет читать людей. Мне он сказал, что моя книга вдохновила его начать этот большой новый проект, который он называет Новой Александрией.

– Но вы не знаете, что он конкретно имеет под этим в виду?

– Конкретику мы с Джеймсом как-то не обсуждали; в основном просто цели. Более-менее в абстрактной форме.

– О, так вы как раз тот самый терапевт, который нужен мне, – улыбнулась Тесса.

Ее можно было понять. На одном из недавних сеансов, когда Строу обмолвился, что Новая Александрия будет заниматься сбором информации в беспрецедентном масштабе, Марк согласился, что концепция скапливания знаний сама по себе здрава. Но когда Строу разразился тирадой насчет того, что после коррекции блеять о своих правах на информацию смогут, черт возьми, лишь немногие, Марк примолк. На деле его подмывало сказать: «Постой-постой, о какой такой коррекции идет речь?», но вслух он лишь робко пытался вернуть Строу в русло рассуждений о том, что человечество в целом преуспеет, если взаимодействие и обмены между людьми сделаются прозрачней.

– Завтра вас, по всей видимости, посвятят в рабочую специфику более подробно, – сказала Тесса. – Хотя как наш новый ПП, в эту часть вы постараетесь слишком не вдаваться.

– Как вы сказали – ПП?

– Пиарщик проекта.

– Ах вот как. Я, знаете ли, о своем согласии на эту должность пока не объявлял. Нам с Джеймсом предстоит завтра на эту тему пообщаться.

– Как у вас все непросто.

Замечание, надо сказать, проницательное. Оно ведь и в самом деле непросто, во всяком случае, для него: постоянно разыгрывать из себя смирного почтительного сына, наделенного вместе с тем обязанностью давать советы отцу; управляться с эгоизмом своего патрона. Высказываться в той мере, чтобы показать подвижность своего ума, но не больше, иначе откроется изрядная брешь в осведомленности.

– Вы всегда вот так западаете на мужчин старше себя?

– Не понял? – встрепенулся Марк.

– Ну, в смысле, с такой разницей в возрасте. У меня самой однажды была такая связь. Мне показалось проблематично.

– У Джеймса Строу я советник, – с медленной наставительностью произнес Марк. – И не более.

Тесса подалась вперед, лицом под неверный свет.

– В самом деле? – спросила она с искренней растерянностью.

Марк кивнул.

– Гм, – смущенно отреагировала Тесса. – То есть вы ему не… партнер?

Вот это да. Кто еще так думает? Наверняка такие есть.

– Ориентация у меня, да будет вам известно, самая обычная.

– Теперь, получается, известно, – сказала Тесла со сдержанным сарказмом. – Ну а я лесбиянка. Вы не знали?

– По вам не определишь, – усмехнулся Марк. – А с чего вы вообще решили, что я гей?

– Поуп сказал, что Джек вводит в дело своего мальчика. А поскольку вы ему не сын, я и подумала, что «мальчик» вы в несколько ином смысле.

Ужас какой. Люди думают, что он мальчик этого сверхбогатого старика. Мимолетно представилось, каково бы это было, ублажать Строу – льнуть к его дряблым кожистым бокам, держать старчески-веснушчатую руку.

– Вот ведь странность, – сменила тему Тесса. – Я прочла вашу книгу, но, должно быть, проглядела ту ее часть, где вы отстаивали создание разветвленной дистанционной сети офшорных хранилищ информации.

Дистанционной сети хранилищ информации?

– Возможно, я действительно высказывался в пользу того, что за этим будущее, – уклончиво ответил Марк. – Так сказать, в общих чертах. И что в концепцию вписываются хранилища данных где-нибудь в нейтральных водах.

Эти его слова Тессу явно забавляли. Марк пробовал вытянуть из нее что-нибудь еще насчет охвата и рода деятельности, которую осуществляло это судно, но безуспешно. Тогда он в некотором отчаянии попытался дознаться напрямую:

– Я верно понимаю, что Новая Александрия на сто процентов законна?

То, как Тесса мгновенно осеклась, давало ответ на всё и разом.

А затем она сказала:

– Что-то мы с вами засиделись. А у меня еще работы непочатый край. Наверное, увидимся завтра, после вашей обзорной экскурсии.

Насчет работы эта женщина, похоже, нисколько не лукавила. Приборы в каюте то и дело булькали поступающими сообщениями, а кипы бумаг в пухлых скоросшивателях были явно не бутафорскими. Проводив Марка до двери, Тесса длинными пальцами прочертила в воздухе траекторию обратного пути к его каюте.


Воздух взорвался пронзительным гудением клаксона. Марк подскочил на своей койке, забыв, что она поднята над полом, и по неосторожности подвернул лодыжку. Прихрамывая и шипя ругательства, он в одном белье подбежал к двери и рывком ее распахнул. Снаружи с каменным спокойствием королевского стража стоял Сингх.

– Доброе утро, мистер Деверо, – сказал он довольно громко, поскольку в коридоре клаксон гудел еще громче, чем в каюте.

– Что стряслось: пожар?! – провопил Марк, но на половине фразы клаксон смолк, и вопль прозвучал как минимум нелепо.

– Ничего не стряслось, мистер Деверо, – невозмутимо пояснил Сингх. – Шесть тридцать – время утренней побудки. Через полчаса завтрак.

Завтрак – сардинки на тостах, молочный коктейль с кусочками фруктов – подавался уже не в полированной столовой, а в подобии офицерской кают-компании. Помимо взволнованного Строу, здесь присутствовал Поуп; сидя с краю, он щедро накладывал себе на тост золотистые сардинки. Рядом угодливо суетилась смазливая ассистентка лет на двадцать моложе (Тессе, судя по всему, по званию можно было уже не суетиться).

– Мы с тобой снова встретимся, как только ты обойдешь корабль, – поспешил заверить Марка патрон. – Думаю, днем мы без спешки поговорим, порелаксируем. В порядке отдыха.

Первые полчаса обход корабля возглавлял бородатый мощногрудый грек, которого, похоже, не занимало ничего, кроме спасательных плотов, носовых винтов подруливания и морских миль. Марка, который в уме все еще считал «Синеморье-2» яхтой и использовал местоимение «она», грек бдительно поправлял на мужской род – дескать, «он», «корабль».

Сам Марк был настолько изумлен габаритами судна, что по растерянности даже перестал что-либо вынюхивать. С ходовой рубки судно открывалось во всю свою циклопическую даль и ширь, а за далеким корабельным носом иссиня-серой полоской расплывался морской горизонт. Ощущение было такое, будто «Синеморье-2» – это центр некой вселенной, силой своей гравитации стягивающей все, что есть вокруг.

– А что это там, наверху? – резко спросил Марк, указывая на загадочную конструкцию, полукилометровым стояком торчащую над корабельной надстройкой.

Грек, не оборачиваясь, на ходу пожал плечами.

– Вы не знаете, что несет на себе эта… этот борт? – спросил Марк своего провожатого в спину (в ходе осмотра грек набрал недюжинную скорость).

– Не моя епархия, – ответил тот с такой ледяной непререкаемостью, что сразу стало ясно: разговор на этом кончен.

По счастью, парень, сменивший грека, оказался словоохотливей.

– Марк Деверо? О, какая честь. Ваш ярый, ярый фанат, – дважды повторил Тони, тыча себя в грудь большими пальцами обеих рук.


Они зашли в помещение, которое Марк по ошибке принял за мостик – оно тянулось поперек корабля, с трех сторон было опоясано окнами и гудело как улей голосами людей и жужжанием приборов с экранами; в аллейках между рабочими станциями змеились собранные в жгуты информационные кабели.

Обход Марк действительно начал с корабельного мостика – четырьмя палубами выше, с дюжиной офицеров в элегантных и строгих мундирах с орденскими планками. Те бравые ребята занимались в основном слежением за радиолокацией, измерительными приборами и за окружающим океаном, а на стенах их рубки висели бинокли в кожаных футлярах.

В этом помещении люди к экипажу определенно не принадлежали, хотя и в них было что-то вымуштрованное и подчиненное дисциплине. Напряженная, почти полная тишина, слегка разбавленная мелкими звуками и пощелкиванием клавиатур. Шевелений среди этого скопища мужчин (да, куда ни глянь, одни мужики) тоже не наблюдалось – все как один сидели будто прикованные к своим офисным стульям и молчали, впившись взглядами в экраны (на море ноль внимания).

Деловая серьезность и сосредоточенность были сопоставимы с каким-нибудь центром управления НАСА, только технари здесь не были яйцеголовыми предпенсионниками с ручками в пиджачных карманах. Вокруг сидели по большей части азиаты и белые, с небольшим вкраплением темнокожих – возраст в основном до тридцати или чуть больше, одежда сплошь джинсы и тенниски. Рабочие места с потугой на офисные «кубики» украшены примерно так, как и во всех сугубо мужских цифровых конторах: фотки с памятных уикендов, рожицы мультперсонажей, постеры с журнальными красотками.

В центре обширного помещения, где сейчас находились Марк и Тони, стоял щедро накрытый складной стол с кулером, никелированным кофейником и ассортиментом печений и плюшек. Марк медленно озирался, ошеломленный и растерянный. Это что, и есть Новая Александрия? Уши постепенно начинали воспринимать немолчное, похожее на зуммер пронзительно-тонкое зудение, от которого во рту, казалось, образуется металлический привкус. Чтобы как-то скрыть смятение, Марк налил себе кофе. Тони в это время вел рассказ.

– Питание подается от компьютера, – излагал он, абстрактно указывая куда-то вперед. – В этом зале мы, в частности, занимаемся четырьмя вещами. – Тони указал на четыре угла просторного зала. – Есть у нас свои собиратели, свои упаковщики, смесители и раздельщики. В смысле компиляторы. Вслед за компиляцией данные по частям передаются на обработку и кодировку, а там весь массив поступает на китов и запускается.

– Киты? – переспросил Марк.

Когда окончание фразы повторяется эдак вопросительно, собеседник обычно чувствует себя обязанным обеспечить дополнительную ясность. Марк вытряхнул в кофе пакетик сахара. Искать среди россыпи пакетиков искусственный подсластитель значило выказать, что ум твой занят чем-то другим и вообще ты напряжен и не владеешь собой.

– Да, киты, – жизнерадостно подтвердил Тони. – Но не северные, а серверные. Удаленные донные серверы, или как их там правильно называть. Когда они запускаются, то сравнение напрашивается именно с китами. И по тому, как они всплывают и ныряют, и по звукам, которые издают. А вот и мистер Коул, – прервал свой рассказ Тони.

К ним шел тот самый починщик сетей. Тони начал представлять Марка, но Коул, будучи старшим, его осек. Корпоративная культура «Синеко» поощряла мужскую склонность к доминированию; каждый эпизод взаимоотношений имел верх и низ, так что всё, даже воздух в этом помещении, являлось строго отмеренным сообразно чину: каждый сверчок знай свой шесток. А тот, кто любит рваться вперед, люби и оглядываться: как бы не сделали подножку, не подсидели.

– Как же, как же. Писатель, – произнес Коул так, будто писательское ремесло было чем-то смешным и устарелым вроде должности сокольничего. – Мы уже познакомились на въезде.

– Безусловно. – Марк почтительно кивнул, будто речь шла об историческом событии, а не о вчерашнем перелете, в ходе которого этот аэрофоб чуть не облевался.

– Идемте со мной, – сказал Коул. – Поуп хотел, чтобы вы поглядели, чем занимаются компиляторы.

Коул повел Марка вдоль линии рабочих станций – ни дать ни взять учитель, высматривающий своего любимчика. Вот они поравнялись со столом, за которым на сетчатом стуле развалился толстяк в майке «Ливерпуль Джерси». Заметив краем глаза начальника, он сел чуть прямее. Перед толстяком громоздилось с десяток экранов с клавиатурами по левую руку, как бонги в ударной установке виртуоза. Правая его рука лежала на устройстве ввода – уже другого, не «мышиного» поколения (Марк таких еще не видел). По двум экранам всего лишь пробегали коды, но на такой скорости, что рябило в глазах, и эффект был текучим, как от струек в комнатном фонтане «дзен» (козырь каталогов «Скай Молла»). На глазах у парня был откидной визор, придающий ему сходство с телехирургом. Объекты на экране он как бы выбирал, подцеплял и выдергивал, и все это на скорости, какая Марку и не снилась. Танец дервиша, и только. Загляденье.

– Вы знаете, чем он занимается? – задал вопрос Коул.

«Вообще-то не совсем. Поиском компромата?»

– Примерно, – ответил Марк вслух. – Но ведь это вы у нас инфоархитектор. Взяли бы и сказали?

Коул кивнул – мол, справедливо.

– Материал, с которым эти парни работают, уже обогащен. Но это вам не почтовый каталог и не фотки из отдела транспортных средств. Это соль земли, сливки сливок. Объем, достигающий десяти эксабайт[67] в день.

Слово «эксабайт» он произнес так, будто бы Марк знал, что это такое.

Тем не менее он кивнул, а Коул продолжил:

– Идет глубокий финансовый зондаж, с отмоткой к самому рождению. Полный расклад по состоянию здоровья, со всеми медицинскими выкладками и биосэмплингом. Далее страховка, развертка по родным, близким и просто знакомым; имущественное состояние, политические взгляды. Затем мы зондируем надежды и мечты, страхи и желания, статичные и видеоизображения; почерк, голос и текст…

Перечисляя, Коул каждому своему слову вторил легким взмахом руки с прищелкиваньем пальцев.

– Голос и текст? – переспросил Марк просто так, наугад.

– Всё, что объект когда-либо произнес или написал в цифре.

– Насколько всё?

– Всё значит «всё». Исчерпывающе и обо всем. Делается это легко. То есть не сказать чтобы легко, но… вполне посильно. Это же было извечно осложнено волокитой – законностью, согласовками, толкованиями, организацией, хранением в архивах. Но как только мы с этим совладали, все пошло как по маслу. Ну-ка, наденьте вот это. – Коул протянул Марку визор вроде того, что был на толстяке.

Марк надел. Непосредственно перед глазами он увидел крупный экран в окружении десятка мелких, как в калейдоскопе. Через него по-прежнему просматривалось помещение; вон и свою выставленную руку видно вполне свободно.

– Назовите имя, – предложил Коул, – любое.

Отчего бы и нет. Имя взбрело само собой. Утраченная Подруга. Последний раз он видел ее пять лет назад. Марк назвал ее имя.

– Живет она, кажется, в Нью-Йорке. А работает…

Коул не дослушал. Компилятор поблизости шевельнулся на стуле и порхнул пальцами по клавишам. В считаные секунды на крупном экране перед правым глазом возникла она. И не на каком-нибудь там черно-белом полицейском фото или стоп-кадре видеокамеры.

На секунду ожил один из небольших экранчиков. Звонок по скайпу матери. «Дни T-16», – значилось на экране. Еще один экранчик показывал мать.

Маргарет, все такая же красивая, за кухонным столом с маленькой девочкой. Девочка похожа на Маргарет. Значит, она все же завела ребенка, которого хотела. А затем Маргарет поднялась и расцвела улыбкой, показывая свой округлевший живот матери, Марку, Коулу и толстяку в майке «Ливерпуль Джерси».

– Имени мы пока никому не разглашаем, но тебе могу уже сейчас сказать: это мальчик, а назвать мы его хотим Гершелем.

Гершель. Так звали ее отца. Он умер от сердечного приступа во время пробежки с Маргарет, когда она была еще подростком. И это угнетало ее долгие годы.

– Теперь мотни вперед, где страхи и приоритеты, – распорядился Коул.

Толстяк это сделал, и в кнопочках наушников раздался хруст, как со старой магнитной пленки. Снова ожил один из экранчиков: детский монитор, дочка, муж Маргарет. «Дни Т-3».

Мужчина пел колыбельную: «Лодочка плывет, птичку несет…»

Детский голосок (девочка): «А мама где?»

Мужчина: «Мама сейчас грустит, клопик».

Девочка: «А почему мама грустит?»

Мужчина: «Маме грустно, потому что твой братик к нам не приедет».

Девочка (начинает хныкать).

Мужчина: «Ничего, клопик, мы постараемся, чтобы у тебя появился другой братик или сестренка».

Девочка (плачет): «Я хочу э-этого братика-а…»

Мужчина: «Я тоже этого хотел, клопик. Очень хотел». (Дальше сдавленные рыдания.)

Марк сдернул с головы визор.

Симус Коул смотрел со слегка чванливым любопытством – мол, «ну как, дорогой наш гуру?».

– За каким чертом вы собираете все это дерьмо? – бешено прошептал Марк, поедом глядя на Коула.

– Затем, что это публично. И хранится у нас в сети. Сейчас у нас на это оформляются права.

«Права? У них оформляются права??»

– Но это же противозаконно, так вот шпионить за людьми!

– Информация бесплатная. Доступ открытый. Хранение не лимитировано, – спокойнейшим голосом сказал Коул. – Наша политика конфиденциальности регулярно пересматривается и обновляется, а полномочия насчет сбора прописаны в постановлении о презумпции согласия от две тысячи первого года. И вообще, мы лишь обеспечиваем безопасное складирование такой информации. Вы бы знали, как жутко уязвимы в сравнении с нами другие серверы-гиганты: информацию на них можно легко подтирать.

«Он что, ухмыляется?»

– Правда, это уже не моя епархия.

– А что тогда ваша епархия?

Коул подвел Марка к небольшому лифту, и они вдвоем спустились четырьмя палубами ниже, где прошли через две камеры с пониженным давлением и липнущим к подошвам полом. Время от времени встречно проходили люди в белых бумажных халатах, на ходу снимая их, как симпатичные хирурги в сериалах про больницу. Теперь проходы были округлыми, в толстых жилах кабелей со зловеще мигающими коробочками. В сопровождении Коула Марк зашел на что-то вроде смотровой площадки: помещение со стеклянной стеной. Чтобы толком разглядеть, что там, за стеклом, ему пришлось придвинуться к стене вплотную. Какая-то машина, исполинская. Но какая именно? Генератор лучей смерти? Они стояли с одного ее конца, а сама махина тянулась по всей длине корабля. По ту сторону стекла вдоль машины по невысокому помосту расхаживали люди в бумажных халатах. Машина гудела на какой-то первородной частоте. Гудело и в голове у Марка.

– Что это? – спросил он.

– Зверь, – ответил Коул. – Зверь, состоящий целиком из мозга. Мы скармливаем ему информацию – всю, что передается электроникой все время, по всем имеющимся у нас в распоряжении каналам – а он на ее основе выстраивает модели: прогнозирующие, алгоритмические. На десять, на двадцать ходов вперед, только применительно не к пешкам, а к людям. При этом он извлекает все мало-мальски ценное и делает копию с обоих тех файлов – файла насчет «всего» и файла «всего, что ценно», – записывая их на твердотельные атомные накопители, с которых все запускается дальше и глубже, на океанское дно.

Продолжать скрывать изумление было попросту бессмысленно.

– Охренеть, – выдохнул Марк.

– Согласен. Думаю, Строу захочет от вас что-нибудь вроде рекламной аннотации. Легенды, если хотите. По крайней мере пока мы не заявим о себе в открытую.

«Релаксация», о которой упомянул Строу, оказалась, как Марк и опасался, полной своей противоположностью. Проходила она возле бассейна на небольшой, облицованной кафелем террасе ходовой рубки «Синеморья-2». Посредством какого-то хитрого пульта, от которого одновременно съезжала крыша и у террасы и у Марка, Строу возился с тонированным стеклянным покрытием, устроенным по типу жалюзи, меняющим угол и степень попадания солнечных лучей внутрь крытой аркады. Как только патрон в очередной раз брался менять угол жалюзи, Марка возле бассейна то опаляло, то слепило жгучее тропическое солнце.

– Черт, ну надо же, – серчал Строу, – хоть бы одну вещь сделали с толком.

Он сердито, трижды нажал копку звонка рядом со стаканом чая со льдом. Из-за стеклянной стены поспешил появиться один из членов экипажа в официантской куртке и шортах.

– Задвинь этот хренов балдахин! – гаркнул ему Строу.

Шорты были здесь элементом, можно сказать, декора. На верхней палубе морская тематика сменялась тематикой курортной, и мужской экипаж ходил поголовно в щеголеватых шортах. Чтобы избежать посиделок у бассейна, Марк попробовал было отговориться, что не захватил с собой пляжный костюм, но Строу просил не волноваться – у него здесь есть – и выдал (о ужас) особо укороченный; получалось как бы с намеком.

И вот Марк сидел в шезлонге рядом с шезлонгом патрона, пытаясь тайком выяснить хоть какую-то специфику работы, которую Строу думал ему поручить (старик наверняка не держал и тени сомнения, что Марк согласится).

Проведя год на коротком поводке у Строу, глаголившего что-то туманное о делах и целях «Синеко», Марк до сих пор не мог толком уяснить природу и степень того, что происходит здесь на самом деле. От нечетко сформулированного понятия Строу перешел к неоднозначному выводу, и все это через извилистые, с душком своекорыстия логические дебри.

– Вы, помнится, говорили, что Новая Александрия будет чем-то вроде библиотеки, – напомнил Марк, – которая будет служить интересам общества.

– И будет, непременно будет. Но библиотека также может попросить читателя следовать ее уставу; обязать оформить читательский билет, взыскивать с нерадивых за порчу библиотечного имущества и несвоевременный возврат книг, а также – если это уважающее себя учреждение, к тому же первейшее в мире – платить символическую плату за членство.

– Ну а как быть, если книги, которые библиотека, э-э… коллекционирует, уже и так являются собственностью людей, которым библиотека хочет эти книги, э-э… ссужать? Вот скажем, вы берете нечто, а затем отдаете его обратно изначальному владельцу, но уже за плату и во временное пользование…

Фразу он оставил недовершенной, но Строу, похоже, этот намек пропустил мимо ушей, и Марк решил быть конкретней:

– Джеймс, вы, я думаю, наверняка видите, почему все это, – в свой округлый жест он попытался уместить и корабль, и его миссию, – изложить литературным слогом может оказаться весьма непросто?

– Марк, позволь тебя спросить, – поглядел игриво Строу, – ты можешь мне сказать, где сейчас находится ближайшая черная дыра?

– Что?

– Черная дыра, – повторил Строу. – Ближайшая к нам.

– Даже затрудняюсь ответить. В паре триллионов километров?

– А вот и нет. – Строу вдруг взял и нежно огладил двумя пальцами – большим и средним – лицо Марка. – Она здесь, прямо на твоем лице. В твоих глазах. Это и есть те черные дыры: вбирают свет, впитывают информацию. – Пальцы патрона чуть задержались на скулах Марка в ожидании, что тот оценит глубину его проникновенности. – Такова машина, которую ты сегодня увидел. Не какой-нибудь там комп, куда ты вколачиваешь данные, но орган, нуждающийся в восприятии и осмысленности мира. Ты ведь не желаешь стоять у такого на пути? – Ответа Марка он ждать не стал. – Видимо, поведать имеет смысл о какой-то части, которую можно раскрыть, пока мы сами не заявим о своем продукте во всеуслышание. Причем рассказывать не обязательно всё. Понимаю, это непросто – и именно поэтому мне нужен ты. Потому что ты лучший.

– О каком же конкретно продукте идет речь? – спросил Марк с ноткой отчаяния в голосе.

– Если точно, то это продукт плюс услуга, – гордо констатировал Строу. – Фактически новый жизненный уклад. Мы беремся стеречь и оберегать всю личную информацию наших клиентов, а также их авуары и активы. Только то, что они являются нашей клиентурой де-факто, сами клиенты обнаружат не сразу. И тебе предстоит какое-то время над этой частью поработать. Предупреждаю заранее, Марк, – взгляд Строу был исполнен ласковой строгости, – дело это непростое. С некоторых пор у нас стали наблюдаться кое-какие информационные пробои. Эдакие тревожные звоночки, предупреждающие об опасности. Подробностей я не знаю – ими занимается Паркер. Это его зона действий. Он говорит, что его люди этим занимаются, выявляют и зачищают участки прорыва. Так что если разоблачения последуют до того, как мы заявим о себе в плановом порядке, тебе, вероятно, придется заготовить какие-нибудь промежуточные разъяснения о сути нашей деятельности. Если же мы, как сейчас, продолжим оставаться вне зоны видимости, то ты нам будешь нужен для продолжения и пополнения хроник о «ноуде» как о приборе и явлении. На сегодня результаты по «ноуду» у нас отменные, но насыщенность рынка нужна все равно в сотни раз бо́льшая. Мне нужно, чтобы через пять лет каждый гомосапиенс на этой планете имел при себе «ноуд»; нищие с убогими, так и быть, не в счет. Кроме того, мы запускаем социальную версию, название которой «Синелайф». Ты же знаешь, что нынче молодежь шагу не делает без того, чтобы не обратиться в онлайне за советом к кружку себе подобных? Так вот, нам нужно, чтобы ты развил это дело так, чтобы оно охватило каждого.

Все это Строу произнес единой тирадой, не дожидаясь от Марка даже кивка. Загорелый до желтоватой смуглоты невысокий старичок сидел в шезлонге, а прядки седины на его костлявых плечах, особенно заметные на фоне загара, серебрились.

– Нам нужно от тебя то, в чем ты и без того мастер. Идею продажи эксплуатировать не нужно; налегать нужно на убеждение. Что-нибудь типа «Синелайф» дает вам свободу концентрироваться на том, что для вас действительно важно». Но посыл должен звучать так, как удается именно тебе.

Клиенты, не знающие, что они занесены в клиентскую базу? В этом была некая извращенная, но обаятельная чудинка: план, в котором речь идет не о жертвах маркетинговой агрессии, а лишь о связанных договоренностью клиентах. Ну а затем Строу озвучил Марку размер его начальной зарплаты – сумма такая, о какой Марк не помышлял уже не только наяву, но, пожалуй, и во сне. Упрощающая многие соображения морального порядка. С такой можно смело бросить свой лофт и купить что-нибудь куда более престижное в Трайбеке[68], да еще и начать присматривать себе загородное имение в Аргентине (рубрика недвижимости на задних страницах ежемесячника «Суперяхты»).

Однако вся эта ужасная слежка, шпионаж…

– Скажите мне, Джеймс: это законно? Коул ссылался на какое-то постановление от две тысячи первого года о презумпции согласия – что он имел в виду?

– Законно на сто процентов! – запальчиво воскликнул Строу. – И не только в рамках ППС-2001, но и по сугубо логическим соображениям. Которые бесспорно позволяют мне подбирать и использовать кое-что из того, что другие просто выкидывают за ненадобностью. Ну а поскольку деятельность у нас осуществляется с одной из совершенно автономных параллельных платформ, – Строу рукой окинул корабль, – то мы должны признавать лишь те законы, которыми руководствуемся сами. Кстати, этому меня научил ты.

– …Я? – дрогнувшим от оторопелости голосом выговорил Марк.

– «Стройте мир, частью которого вы желаете быть». Это из тебя, страница семьдесят семь.

Охренеть. Вот во что вылились твои расхожие банальности. Их подняли на знамя, сделали слоганом чудовищной махинации. А ведь он, Марк, в свое время даже настаивал, чтобы эту строчку насчет «мира, частью которого вы желаете быть» из книжки вообще убрали: слишком уж она напоминала по духу какого-нибудь Ганди (во всяком случае, его интернет-версию). Но Марк тогда и не представлял, что его безобидный в общем-то посыл окажется взят за основу фашиствующим концерном, заявляющим о своей свободе от всяких законов и намерении построить на левиафановых габаритов морском чудище информационную клоаку. Опять же вселенских размеров.

Здесь, наверху у бассейна, было сравнительно тихо, но если вслушаться, то тот пронзительный зудящий зуммер пробивался и сюда. Не как нытье комара, а скорее как отдаленная сработка сигнализации, которую забыли отключить.

– Что, звон тебя беспокоит? – неожиданно задал вопрос Строу.

– А? Да. Вы тоже его слышите?

– Я нет. Больше нет. На-ка, попробуй эти контактные линзы. От них звон проходит.

Он протянул Марку круглую мензурку с линзами.

Чтобы покинуть это место у бассейна, Марк не придумал ничего иного, кроме как сделать вид, что его укачивает.

– До ужина, думаю, не мешало бы прилечь, – сказал он.

Подоспевший прислужник проводил Марка в каютный отсек, а внизу Сингх провел к каюте.

В горизонтальном положении, на койке, зуммер пронимал еще сильней, чем на террасе. Отсюда ближе расстояние до зверя. В гудении различалась определенная цикличность, с модуляцией по амплитуде. Марк обжал себе голову подушкой, но зудение будто проникало внутрь.

Ублажать чужую манию величия ему было не в диковинку. Он ведь писатель, а значит, в представлении эгоистов, их хроникер и этнограф, все равно что Маргарет Мид и иже с ней. Правда, здесь речь шла об ином: немолчном коварном слежении за всеми на свете. О мегакомпьютере на помосте; компьютере, напоминающем эрегированный пенис, осеменяющий сонмы компьютеров поменьше, которые затем уплывают с похищенными данными.

Что делать, Марк не знал. Хотелось забыться глухим сном – таким, чтобы, когда он проснется, завтра или через неделю, все бы уже как-то само собой рассосалось, разрешилось, облегчилось. Надежда хитрого, но наивного лодыря. Хотя кто знает: а вдруг получится?


На ужин был лобстер. Сама мысль об этом ракообразном подташнивала. Особенно хруст, с которым разделывался панцирь. Сидящий по соседству Поуп из-за неряшливости забрызгал Марку щеку топленым маслом. К тому же он проявлял склонность к плоским анекдотам с расистским душком, в которых он, как ему казалось, потешно имитировал мексиканский акцент.

– Где я могу найти вашу помощницу Тессу? – спросил Поупа Марк, когда ужин подходил наконец к концу.

– Она мне не помощница. Она юрист. И лезбаянка (это, надо полагать, его «мексовский» акцент). Так что планов не строй.

– Да нет, – сказал Марк, – у меня просто есть кое-какие юридические вопросы, которые я бы хотел с ней обсудить. Если я действительно решу стать здесь пиарщиком, мне лучше убедиться, что я имею четкое представление о нашей деятельности.

Это несмотря на то, что он шесть лет писал рекламные тексты для фирмы биогенетики, не зная различия между геном и аллелем[69].

– Если? – Поуп опустил пухлый кулак, в котором была зажата вилка. – Джеймс, мне казалось, я от тебя слышал, что этот парень наш.

– Да наш он, наш, – досадливо поморщился Строу. – Просто блюдет приличия.

Марку он вручил карточку, похожую на магнитный ключ, – без надписей, всего лишь с красным штрих-кодом и клипсой для пристежки к карману.

– Это от всех помещений на корабле, – сказал он. – Можешь заходить куда хочешь, общаться с кем хочешь.

Марк знал, что его эрудированность здесь без толку, а потому, дождавшись Тессу у двери ее каюты, обратился к ней без обиняков:

– У меня есть кое-какие вопросы. Самые базовые.

– Почему-то я догадывалась, – усмехнулась она.

Лабиринтом корабельных коридоров Марк с Тессой прошли в нечто среднее между столовой и кают-компанией. В помещении находилось с десяток человек – одни ели с пластмассовых подносов, трое резались в карты. Кое-кому из присутствующих Тесса кивнула.

– Есть что-нибудь будете? – спросила она Марка.

Тот хотел было отказаться, но при виде на раздаче тарелочки с рисовым пудингом передумал.

Себе Тесса взяла сэндвич с яичным салатом и кусок пирога, после чего они вместе уселись за одним из пластиковых столов.

– Как это все, по-вашему, будет функционировать? – спросил ее Марк.

– Как и сейчас, собственно.

– Но ведь вас, ребята, могут того… привлечь.

– Интересно, кто? – подняла она невозмутимые глаза, на секунду отвлекшись от пакетика с ярко-желтой горчицей, которой сдабривала свой сэндвич. – Привлекать нас не за что, и аресту ничего не подлежит. Такова наша позиция. Тем более что свою деятельность мы осуществляем уже несколько лет.

– Капитан Константин сказал мне, что этому кораблю всего год, – заметил Марк.

– Кто-кто сказал?

– Константин? Константинос? Константинополь? Короче, капитан.

– А, ну да. Год – похоже на правду. Но до кораблей мы размещались на суше. У нас, кажется, все еще есть наземные пункты базирования – в Бирме и Северной Корее.

– Вызывает вопрос, как вы окупаете свои затраты? Ведь это такие колоссальные вложения – когда же они окупятся? И как?

Тесса отложила свой сэндвич и поглядела на Марка с грустинкой.

– Понять вам будет сложновато, и знаете почему? Потому что вы все еще живете во временной эпохе, где имеется доступ к аналоговому знанию. Но эти времена на исходе. Уже скоро вы не сможете воспользоваться или получить что-нибудь, если оно не в онлайне. На вашем лице я вижу скепсис, но это опять же потому, что вы полагаете: онлайн – это типа когда сидишь перед экраном, пользуясь клавиатурой. Потому что ваше воображение ограниченно, а большинство компьютеров все еще внешне похожи на пишущие машинки. Но мы – мы здесь – находимся на прорывном крае кое-каких технологий, которые все это изменят…

Ах так? Значит, его воображение ограниченно?

– Все здесь, я обратил внимание, изъясняются с эдаким зловещим прищуром – мы вам, мол, блин, покажем. А что покажете-то? Что за технологии изменят все это? Мне вот уже где все эти рассуждения насчет виртуальной реальности; что скоро уже и на реальный пляж можно будет не ходить – он сам к тебе придет, вместе с морем.

Вместо ответа Тесса поманила рукой тех троих, что резались за столом в карты. Один из них – лет под тридцать, симпатичный – непринужденно подошел и вопросительно приподнял подбородок.

– Знакомьтесь, Марк, это Крис, – представила Тесса.

– Райан, – поправил парень.

– Ах да, Райан, извини, – улыбнулась Тесса. – Ты, я помню, у себя в Калифорнии работал в «Инпутсе»?

– Ну да, шесть лет на «Инпутс» отпахал. Сидел в основном на биосэмплинге.

– Расскажи-ка Марку о чем-нибудь передовом, над чем тебе здесь доверили работать.

Райан приподнял брови и украдкой указал на Марка глазами (дескать, «а этот…»)

– Да нормально, – подбодрила Тесса, указывая на Маркову карточку с красным штрих-кодом.

Райан встал прямее.

– Фармпродукты, которые можно передавать, – сказал он. – Тема была интересная. Пока эти гребаные нанотехнологи ее у нас не перехватили. Но у нас все равно круче: контакты через Сеть. Я часть этой лавочки, и то, что мы делаем, – крутизна неимоверная. – В его голосе звучала неподдельная, искренняя гордость.

По неприметному жесту Теслы Райан, прокашлявшись, кивнул и пошел обратно к своим картам.

– Контакты через Сеть – это в каком смысле? – задал вопрос Марк. – Этот парень что, изобрел новый «Линкедин» или «Элитнет»?

– Ни то и ни другое. Речь о контактных линзах, Марк. А называется это технологией визульно-канальной акцептации, которой мы занимаемся вот уже пять лет.

– И кто же будет носить эти самые линзы?

– Допустим, я. Они и сейчас на мне, – сказала Тесса и пристально на него глянула. Контактных линз на ней заметно не было – просто карие глаза с темными крапинками у зрачков. – Ты такого себе, наверное, и не представлял?

Ум плыл. Здесь подают сэндвичи с яйцом и одновременно созидают тайный мир вокруг всего и вся.

– Мы ранние последователи, Марк, – сказала Тесса доверительно. – И мы же пайщики. Мы хотим быть частью того, что за этим последует. А ты разве нет, Марк? Или ты хочешь быть одним из тех, кто тупо твердит: «Не, ребята, я лучше останусь с плодами Великой промышленной революции – ее ткацкими станками и газовыми фонарями». Так, что ли? Хочешь остаться там? Так ведь обойдут и позабудут. – Она взялась за пирог. – Эти корабли – всего лишь малая часть того, что будет дальше. И да, я согласна: сегодня эти самые части идут против того, что привычно именуются «правом на неприкосновенность частной жизни», – Тесса пальцами изобразила кавычки, – понятие, последние тридцать лет достаточно условное, и весомость которого убывает с каждым днем. С таким же успехом можно ратовать за право людей на частные пароходы и дилижансы. Рано или поздно кто-то ведь все равно возобладает правами на совокупность всей информации и всех знаний. Подчеркиваю, всего этого в совокупности. Без чего не может прожить и дня ни один парламент, ни одна корпорация, ни даже какой-нибудь хрен без гроша в кармане. И ты хочешь, чтобы этими обладателями стал кто-нибудь другой? А не жирно ли? Учти: как только все подсядут на нашу Сеть, старый проводной мир сделается ненужным.

– Ну а вы, ребятки, на всем этом заработаете уйму бабла, – хмыкнул Марк, изображая из себя делягу.

– Слово «бабло» с нашей уймой и рядом не стоит, – парировала Тесса.


Когда сон наконец одолел, Марк погрузился в роскошную сценическую драму, где мама не велела ему принимать эту работу. Так и сказала: «Ни в коем случае не принимай!» – величаво отчаливая от «Синеморья-2» на своем стареньком лиловом «Додж Дарте», который вдруг превратился в вертолет. А Марк вернулся обратно в чрево корабля, который был теперь не кораблем, а домом его детства, где он в своей комнате под покрывалом с физиономией Люка Скайуокера взялся неистово совокупляться с Тессой. Соитие было нестерпимо сладостным от волнения, что их за этим делом застукает Джеймс Строу.

«Дрожащие сосны»

– Лео, – тихо и требовательно произнес над ухом Джеймс, – Лео.

Лео проснулся. В воздухе по-прежнему пахло жасмином. Лео заснул в ботинках (спросонья показалось, что колодки; он даже струхнул).

– Здесь твоя сестра.

– Что? Да ну, нет.

– А я говорю, да. В курилке.

Лео сощурился на свет в палате. Спал он, должно быть, меньше часа, если только не провел во сне сутки.

– Да нет, такое невозможно. То есть крайне маловероятно.

– Ну и ладно, – согласился Джеймс. – Тогда, значит, там кто-то выдает себя за твою сестру.

Лео сел, затем встал и деревянной походкой, все еще заспанный и растерянный, вышел из палаты в коридор и двинулся вниз, в холл. Джеймс шел следом и буквально наступал на пятки, вынуждая идти быстрее. Женщина в мужской курилке означала грубейшее, первостатейное нарушение половой сегрегации «Сосен» и, не исключено, запускала какой-нибудь механизм пресечения. Так что счет, возможно, шел на минуты.

– Я оставил ее там, но не мог оттащить от нее Клайва, – торопливо докладывал Джеймс на ходу. – Так что он там сейчас в ударе, думает, что вытянул счастливый билет. Поторопись, иначе он ее там продрюлит глазами, откуда-нибудь сбоку.

Небольшая группа мужчин в холле была уже в курсе, что снаружи находится предполагаемая сестра Лео. Все они как один перешли на тюряжный режим; никто не хотел прослыть стукачом. Получается, Лео здесь любили и опекали хотя бы тем, чтобы прикрыть его и не сделать дерьма. Он пересек холл и вышел в патио; при этом один из мужчин расположился возле коридора на стрёме (вдруг появится кто из персонала), а еще несколько расселись перед выходной дверью и ну строчить в своих потрепанных тетрадках – если что, то усыпляет бдительность и одновременно загораживает незаконное проникновение на территорию.

Там, щурясь под ярким солнцем, Лео в самом деле увидел какую-то девушку. Сейчас с ней разговаривал Клайв. Как и Лео, девушка была темненькая. Хотя пожалуй, темнее. Настоящая, смоляная брюнетка. Очень хороша собой. Но для Крэйнов мелковата. Крэйны все рослые, а эта в сравнении с ними маломерка. Лео остановился на краю патио; то же сделал и Джеймс.

– Ну?

– Нет, это не моя сестра, – покачал головой Лео.

– Правда? – переспросил Джеймс. – Ты уверен? Учти, это важно.

– Я серьезно. Не сестра. Ты сам приглядись.

В эту минуту девушка обернулась и поглядела на Лео.

– Черт. Похоже, ты прав, – рассудил Джеймс. – Но она назвалась твоей сестрой. Давай-ка подойдем туда вместе.

Они приблизились к курилке.

– Клайв, – позвал снаружи Джеймс. – Пойдем, поговорить надо.

– Я сейчас, – откликнулся Клайв нехотя, – еще минуту.

– Никаких минут, Клайв, дело срочняк, – поторопил Джеймс.

Клайв, досадливо цыкнув, завозился и, вынув из нагрудного кармана своей фланельки визитку, с церемонным наклоном головы подал гостье. Джеймс сунул Лео две своих ментоловых сигаретки, после чего повлек Клайва обратно к корпусу.

Одну из сигареток Лео протянул девушке.

– Возьмите, – сказал он. – Как будто б вы курите. – Он изобразил фальшивую затяжку. – Значит, вы моя сестра?

– Ага, – кивнула Лейла, – если вы поверили.

– То есть все же не сестра? – уточнил он.

– Нет, конечно.

– Я знаю. Знаю, что нет. Почему вы тогда сказали Джеймсу обратное?

– Информацией меня невзначай снабдила дама за стойкой. Я поняла, что вы ждете свою сестру. А мне надо было вас увидеть.

– Мы с вами знакомы?

– Нет.

Хоть это слава богу.

– Чем, как говорится, могу?

– Я здесь из-за вашего бюллетеня. Той самой газеты. Вместе с группой людей мы противодействуем тому, от чего вы предостерегали, и хотим знать, что у вас есть на Деверо.

Сигаретку она держала на отлете, как видела в фильмах, и ложные затяжки у нее выходили вполне сносно.

– Вы его читали, тот бюллетень?

– Читала.

Лео заметил, как глазок стационарной зажигалки наливается оранжевым. А также что из крыши медкорпуса, за спиной у девушки, выдвинулась на штативе спутниковая антенна.

– Вы сюда прибыли на машине? – спросил Лео.

– Да.

– И она сейчас на парковке?

– Небольшая черная «Тойота», двухдверка. Рядом с баскетбольным кольцом.

– Что, если я туда через четыре минуты выйду?

– Понято, – ответила Лейла.

Лео развернулся и быстро пошагал через дворик обратно. В ушах звенело лето, душа звенела в порыве. Больше. Новой. Информации. На входе в холл к нему сразу же пристроился Джеймс. Из коридора показался Луковица, принюхиваясь к наэлектризованной ауре помещения. Вид у него был обеспокоенный. Лео по лестнице взбежал обратно в спальное крыло; Джеймс следом.

– Ну что там? – выпалил он, едва закрыв за собой дверь.

– В двух словах не расскажешь, – бросил Лео.

– Ты упаковался?

– Нет. Меня упаковали, – ответил Лео.

Косметичку он бросил в сумку, а сумку жестом бывалого моряка закинул себе на плечо.

– Джеймс, – сказал он, делая шаг к окну, – сейчас я отсюда сигану, с подоконника.

Секунда, и он уже стоял под окном в полуметровой канаве, глинистое дно которой было усыпано древесной корой (даже ров в «Соснах» был ухоженным). Ногу царапнул какой-то колючий кустик – терновник, что ли.

– Увидимся на воле, – приподняв голову, сказал Лео другу.

– Ступай с богом, – напутствовал из окна голос Джеймса Дина.


Жилое крыло Лео стал огибать по ландшафтной зоне. Прежде чем добраться до парковки, пришлось полавировать вправо и влево, вверх и вниз вначале по усыпанному корой внутреннему кольцу, затем по окружающей поросли. Девушка, как и обещала, дожидалась в «Тойоте». Лео кинулся к ней, целясь нырнуть на пассажирское сиденье. Но ручка не поддалась. Лео постучал в окошко, и девушка обернулась – красавица, слов нет; глаза полны стремления.

Было слышно, как сработала разблокировка дверей, но Лео был настолько нетерпелив, что дернул ручку еще раз, прежде чем двери отомкнулись. Между тем на крыльце корпуса появился Луковица и поглядел в его сторону. Лео, чтобы не быть замеченным, резко сел на корточки. В эту секунду девушка открыла дверцу изнутри и припечатала ею Лео по башке.

– Ой, – вякнул он.

– Эй? – окликнула девушка. – Вы там где?

Лео нырнул в кабину и шлепнулся на сиденье – сгорбленно, как подросток, не желающий быть увиденным в обществе своей мамаши.

– Что вы такое делаете? – удивилась девушка.

– Там снаружи от корпуса к нам не идет человек? – спросил Лео.

– Что за человек?

– Голова на луковицу похожа.

– Вообще-то да, идет.

– Тогда отъезжаем, быстрее.

– А кто это? – спросила она.

– Срочно, трогай.

– Вам разве можно отсюда выезжать?

– Эта дурка не закрытого типа. Давай-давай-давай…

Она и дала – по газам, задним ходом. Человек из корпуса ускорил шаг, но машина почему-то не трогалась с места. До девушки только сейчас дошло, что рычаг на «нейтрале», а потому мотор взревывает вхолостую. Луковица с шага перешел на трусцу.

– Тьфу блин, – ругнулась девушка вслух.

Мотор взревел так, что машинка дернулась, и они вылетели на подъездную дорогу, попутно подпрыгнув на «спящем полицейском». Лео разогнулся и впился взглядом в зеркало, глядя, как в нем отдаляются строения «Сосен».

– А что это там, впереди? – внезапно встревоженным голосом спросила девушка.

Лео посмотрел. Со следующим «полицейским» что-то явно происходило. Из него выдвигалось что-то похожее на зубья грабель. Или механическую челюсть. Девушка дала по тормозам, остановив машину всего в метре от этих ощеренных зубов.

– Вы же сказали, что это учреждение не закрытого типа?

– Это я так считал, – ответил Лео, – до сих пор.

В зеркале заднего вида показался Луковица, жмущий во весь опор на сигвее. Вот он уже переехал ландшафтный пригорок.

Девушка проворно сдала назад, выискивая место для прорыва в глубоких скосах дорожных обочин. Наметив одно, после секундного замешательства она резко свернула с дороги. Задача состояла в том, чтобы объехать блоки, крепящие внизу дорожное полотно на манер бетонных заграждений. Но когда машина съехала, стало заметно, что кактусы в горшках рядом с проезжей частью расположены так, чтобы воспрепятствовать проезду понизу. Девушке приходилось, закладывая горнолыжные виражи, пробираться мимо препятствий на замедленной скорости. Ехали едва ли не впритирку, и было видно, что те цветочные горшки имеют вид железобетонных тумб. Между тем сигвей неуклонно приближался.

Двухдверке все-таки удалось протиснуться между тумбами, и обратно на дорогу машина взъехала уже по другую сторону челюстей. Остаток пути по подъездке «Тойота» пронеслась на скорости и, перемахнув железнодорожный переезд, оставила границы «Сосен» позади.


В город они въехали с юга по I-5 – с ветерком по верхнему настилу Маркуам-бридж, нисходящему на том берегу головокружительной глиссадой. Вдали ясно виднелась вершина Маунт-Худ, четкая и многогранная, как обычно бывают горы на пивных этикетках. В салоне машины жарко пахло обшивкой сиденья – новой, на бензоловой основе. Лео опустил стекло. Озорной встречный ветер мгновенно взъерошил волосы, с приятным покалыванием остужая вспотевший лоб.

В памяти вдруг воскресла картина из детства: гонка по магистрали Генри Гудзона на заднем сиденье папиного «Вольво». Был жаркий летний вечер, а под массивной аркой моста Джорджа Вашингтона встречно от сланцевых стен несся местный сирокко. Над темными в сумраке лиственными кронами Риверсайд-парка жаркий городской воздух сливался с более прохладным воздухом от реки, с примесью доминиканских барбекю и насыщенным духом ильмов.

С возвращением в реальность Лео попытался как-то упорядочить свой ум. Первым делом надо убедиться, что эта девушка не галлюцинация. Если да, то имеет смысл наложить на себя руки (об этом он с собой условился). Хотя стоп. Взять, допустим, этот мир, который он вообразил: здесь кипит своя жизнь. Подняло голову зло, и к нему, к Лео, обратились за помощью. Почему для этого противостояния выбрали именно его? И устроят ли в «Соснах» за ним погоню?

Скользя по бетонным каналам фривея, как бревно в лесосплаве, «Тойота» свернула в русло улицы автосалонов, где пестрела реклама машин и дилерских контор. Мимо проплыло здание больницы и предназначенный на снос хлебозавод. Заброшенное, со слепыми окнами строение угрюмо молчало, а рядом на огороженной территории динозаврами замерли экскаваторы и бетоноломы.

– Я вам, извините, не представилась, – сказала девушка на красном свете светофора (кстати, первого по счету). – Меня зовут Лола Монтес.

Странно как-то. На латинку она не похожа, а между именем и фамилией делает паузу.

– Лео Крэйн, – представился и Лео. – Здесь лучше перестроиться в левый ряд. – Так, а как бы на его месте сейчас повел себя вменяемый человек? – Отвезите меня домой, я заварю нам кофе, и заодно поговорим.

Однако на подъезде к дому стало видно, что там кто-то маячит на крыльце, поэтому команду «стоп» он Лоле не дал. Выждав с квартал, Лео попросил ее прижать машину к бордюру, а сам подрегулировал боковое зеркало, чтобы в нем отражался порог.

– Что-то случилось? – спросила Лола.

– Там сзади как раз мой дом. Только почтальон что-то не спешит уходить.

Лола приспособила свое зеркало, и они оба молча понаблюдали.

– Это ваш всегдашний почтальон?

– У меня их несколько. График, видимо, скользящий. Иногда приходит спортивного вида смуглянка. Иногда сикх[70] – классический, при бороде, в этой своей чалме и накидке. Уж не знаю, как на это реагирует его почтовое начальство. Иногда является молодой лоботряс в майке «Slayer». А вот этого я что-то не припомню.

Они молча наблюдали, как почтальон сошел с крыльца, подошел к припаркованному через дорогу почтовому минивэну и открыл заднюю дверцу. На первый взгляд он сортировал там всякие пакеты и бандероли, сверял штрих-коды, как иной раз делают курьеры посреди маршрута. А затем этот парень сел на водительское сиденье, но мотора не завел, а достал упаковку с сэндвичем и взялся за еду.

«Ну а что, – подумал Лео, – обед по расписанию».

– Вы мне расскажете о ваших соратниках? – вслух спросил он Лолу. – Тех, кто, по вашим словам, организует сопротивление?

Лола после вдумчивой паузы заговорила:

– Зовемся мы «Дорогой дневник». Звучит слегка иронично. Я сама из неофитов. Название, понятно, чисто символическое. Мы все в постоянном движении, потоке.

– И вас таких много?

– Десятки тысяч. Вернее, сотни.

– А другая сторона? Те, кому вы противитесь?

– Они именуются Комитетом и выстраивают в обход закона систему платного доступа к данным – глобальную, подминающую под себя целые страны. Их главная цель – насаждение господства толстосумов.

– Вы сказали «система»?

– Типа того. Мол, «эй, ребятки из олигархии, сотая доля процента от богатейшего населения планеты! Подсаживайтесь на наш план защиты данных. Спросите зачем? А затем, что когда мы нагнем всю электронную инфраструктуру, ваше дерьмо останется в целости, в то время как остальные будут курить бамбук».

– То есть все, как я описывал?

– Не совсем. Вы кое-что приукрасили. В частности, саентологи здесь ни при чем. Как и ваши знаменитые предки.

О боже. Он ведь и впрямь бахвалился своими прославленными предками; писал, что они ведут свое начало от американской интеллектуальной элиты. Позорище.

– А вот насчет «Синеко» вы очень даже правы, – словно почувствовав его смущение, подбодрила Лола. – Эту свою империю поиска и хранения Строу в самом деле использует для каких-то весьма неправедных целей.

История поиска и хранения. Да, именно это в свое время всколыхнуло подозрения Лео. «У нас как в сейфе» – звучал, помнится, ключевой слоган новой социальной рекламы «Синеко». А Лола сейчас говорила, что «Синеко» – это всего лишь верхушка айсберга.

– В целом эта структура напоминает сеть или клуб. Кое-какие компании Комитет купил с потрохами. В этом перечне значится не только «Синеко», но и «Блюберд» – почитай что частная армия; а с ними также «Дженерал Системс» – та самая, что производит термостаты, сухие завтраки и самолеты. Помимо этого, существуют сотни и сотни других подконтрольных им активов, на которые они, выражаясь их языком, «имеют виды». Дамбы, шахты, аэропорты, фармацевтические компании, телесети, кластеры медучреждений, а заодно и пара крупных международных неправительственных организаций.

– Клика заговорщиков, – дал свое определение Лео.

– Да, что-то вроде политического объединения.

– Теневое правительство.

– До этого они если еще не доросли, то явно планируют.


В голове словно визжала циркулярная пила. Где оно, плавное течение мыслей? А ведь он так мечтал по расслабленному уму, спокойному и доверчивому, как пони. Теперь же дни уйдут на то, чтобы разобраться со всем услышанным от Лолы Монтес. Чтобы все это отложилось, распуталось; зерна отмежевались от плевел, реальность от домыслов. При этом Лола явно спешила. Но ведь бывает, что и шизанутых флегматиков начинают вдруг будоражить эмоции.

Лео попытался мыслить в направлении, какое ему прошлой ночью задал Джеймс Дин. От пассионарных эмоций он попробовал переключиться на логическое осмысление. «Не гони сюжет впереди себя, а следуй за ним по пятам».

– Но ведь за всем этим, наверное, тщательно следят правоохранители? Да еще и агенты помогают, что сидят в офисных парках и мониторят все со своих планшетов, разве нет? Это же их прямая работа – отслеживать, не вытворит ли чего Северная Корея или ИГИЛ? Или взять журналистов с их социальными расследованиями, других честных слуг народа – кто-то же, наверное, уже бы все разглядел и растрезвонил про этот самый Комитет?

– Если вы насчет общественных разоблачений, то этот поезд уже ушел, – усмехнулась Лола. – А из стай соглядатаев, что дежурят в офисных парках, многие как раз из Комитета.

Почтальон доел сэндвич, запустил мотор и отъехал от обочины.

– А насчет вашего старого друга Деверо вы оказались правы, – сказала Лола. – Он и вправду приближен к Строу и «Синеко». Потому-то мы и хотим знать, какие у вас насчет него изобличающие свидетельства.

– Лео?

– А? Ой, прошу прощения. Задумался.

– О чем, интересно?

– О том, настоящая вы или нет.

Лола, повернувшись на сиденье, взяла его руку и плотно приложила ладонью к своей груди. Эротичным этот жест не был, но зато как-то разом увлек их обоих в воспоминания, у каждого свои. Лео мог ощущать ее сердцебиение, обонять слабоуловимый запах кожи.

– Я настоящая, – сказала Лола.

И он знал, что это так. Никакая галлюцинация так бы себя не вела.

Лола выпустила его руку.

– Но я еще и очень спешу.

Конечно. Это он тоже понимал. Вон она какая, вся как на иголках.

– А я хочу вам помочь, – искренне сказал Лео. – Правда, проблема…

– В чем проблема, Лео? – выждав несколько секунд, спросила Лола.

– Компромат, которым я располагаю на Марка Деверо…

– У вас его нет? Вы это присочинили?

Он мог сказать, что присочинил и что у него ничего нет. Но эта ложь лишь усугубила бы и без того запутанное положение. В этой критической ситуации мир посылает тебе Лолу Монтес, а потому будь добр не шарахаться от правды. А ну-ка давай выкладывай – осмотрительно, шаг за шагом.

– Почему, он у меня есть, – неловко сказал Лео.

Но как, как такое высказать? А вот так, прямиком, как общается она с тобой.

– Это… кусок фильма, Лола. Немого. Супербоевик, из колледжа. Марк на нем… дрочит, делая вид, будто сидит обдолбанный под кайфом. И даже не фильм, а просто отрывок. Минуты на три. Но это три длинных минуты.

Было видно, как она все это усваивает.

– Ваши люди, я так понимаю, занимаются этим? – спросил Лео. – С целью шантажа? Или это делают другие ребята?


«Черт», – досадливо подумала Лейла. Нет, такой компромат просто курам на смех. Она даже не ожидала. Хотя Лео, судя по виду, и вправду стремился помочь. Слово «шантаж» Лейла успешно отгоняла от себя всю дорогу через океан и континент. Нет, это не шантаж, а самый что ни на есть решительный бой, где ставка по максимуму. То, как Лео заявлял в своем бюллетене о компромате на Деверо, позволяло надеяться, что из этого последует разоблачение Комитета, прямое или косвенное, с уличением и обличением в преступлениях. А это… Ну вздрочнул парень; так когда это было – двадцать лет назад?

– Предлагаю ко мне в дом, – сказал Лео. – Почтальон уехал.

Лейле хотелось по-маленькому, к тому же надо было продумать дальнейшие действия. Она из дальних далей добралась сюда и выдернула этого чудака из психушки; кто знает, чем это может обернуться. Цена найденному компромату – ноль без палочки. И что теперь – просто взять и уехать? Дождаться новых инструкций от «Дорогого дневника»? Или взять это кино у Лео и доставить в «Дневник» – пускай сами крутят-вертят? На старенькую «Нокию» ей ничего не поступало с самого момента посадки в аэропорту, где она получила наводку насчет «Сосен». Как теперь, кстати, быть с Лео Крэйном? Подвергает ли он себя из-за побега опасности? Может, если фильма он не даст, просто плюнуть на все и уехать? Хотя нехорошо: посвятила его в секрет и смоталась.

По указанию Лео, квартал Лейла обогнула и к дому подъехала сзади, через аллейку с нестрижеными деревьями. Машину она притопила в зарослях ежевики, так что выбираться обоим пришлось через водительскую дверцу. По поникшему дощатому забору они перелезли в заросший задний двор, где Лео изо рта у жестяной лягушки достал запасной ключ и отпер дверь, через которую они попали на кухню.

Отсюда Лейла направилась в туалет, попутно подмечая, что хозяин-то, оказывается, человек зажиточный, во всяком случае, не бедный. Столько мебели на одного. И живопись на стенах хорошая, в добротных паспарту. А в ванной дорогущие кремы из Германии, органическое мыло и деревянная зубная щетка. Если Лео действительно богач, то он, наверное, вряд ли соблазнится политикой «Дорогого дневника». А впрочем, не реквизирует же «Дорогой дневник» у него эту немецкую косметику? Если на то пошло, Лейла и сама большая транжира, когда речь идет о косметике, так что если вспыхнет революция, то опасаться реквизиций ей надо не меньше: к ней за кре́мами нагрянут сразу после него.

Сидя на унитазе, она вынула из кармана «Нокию» и набила эсэмэску Саре:


«Крэйна из той дурки пришлось вынуть. Компромат на Деверо не бомба, а просто стыд. Жду инфу. Лола».


Когда она вернулась на кухню, Лео там раскладывал на тарелке печенье. На плите булькала турка.

– Яблоко не желаете? – спросил Лео.

Лейла пожелала.

Яблоко он разрезал на дольки, вырезав сердцевинку, и уложил на тарелку с печеньями, а затем вынул из холодильника баночку миндальной пасты и поставил рядом, не забыв положить и ножик для спреда. Все это быстро, с уверенным выдвижением нужных ящиков. Совсем не как у них в семье, где мужчины на кухне чувствуют себя зваными гостями. Папа еще ладно, ему по возрасту и статусу позволительно, но ведь и Дилан туда же.

Лео снял с плиты кофеварку, затем ссыпал в тяжелый кувшин кубики льда с подноса и залил их вскипевшим кофе, под струей которого лед сухо и громко захрустел.

– Так вот я насчет того фильма, – возобновил тему Лео. – Хочу пояснить, по какой такой причине он у меня подзадержался.

– Это не моего ума дело, – отрезала Лейла.

– Да, но я в смысле, что он у меня все это время хранится не из-за каких-то там скрытых гомосексуальных мотивов.

«Да боже ж ты мой. Он, оказывается, беспокоится об этом».

– Меня совершенно не заботит, откуда и почему он у вас, – сказала она.

Вышло как-то резковато. А закусончик он соорудил довольно милый. Вообще довольно пикантно, держать у себя такую видеохронику старого друга.

– Так почему, говорите, у вас эта запись? – противореча сама себе, задала вопрос Лейла и надкусила печенюшку.

Лео в это время разливал кофе со льдом.

– Молока? – спросил он.

– Со льдом нет.

– И я тоже не приемлю! – воскликнул Лео, очевидно радуясь, что они меж собой хоть в чем-то сходятся.

Он сел за столом напротив и повел рассказ.

– Когда мы еще учились в колледже, Марк снесся с одним из банков спермы – назывался он, кажется, «Криогенетика». Там целенаправленно заманивали в доноры студентов по итогам теста на умственные способности. Лично мне все это претило. Казалось зазорным и неумным разбрасывать почем зря свое семя налево-направо. Хотя мужикам, наверное, это свойственно: гордиться своими генами. Дескать, на тебе, мир, будь счастлив: заполучи частичку меня. А я был не таким. Как тогда, так и сейчас. Иногда даже приходил к противоположным выводам: лучше бы цепочку моей родословной взять и вытоптать. Я думал, у Марка на этот счет мысли схожие, и как-то раз его об этом спросил. У нас в ту пору разногласий меж собой почти что не было. Я спросил, гложет ли его мысль об отцовстве ребенка, которого он никогда не увидит. Он сказал: «Да нет, наоборот, классно. По справедливости». Хотя сам, я знаю, при заполнении анкеты в «Криогенетику» прикалывался: добавил себе восемь сантиметров роста, в графе «будущая специальность» указал «гидробиолог». Всякое такое. Я тогда сказал, что покупателям его спермы, если такие найдутся, не мешало б хотя бы знать, что они имеют дело с депрессивного склада кутилой, папаша которого чокнутый иллюзионист, бросивший семью и, кажется, наложивший на себя руки.

С той поры Марк сильно изменился. Тогда он не был ни зазнайкой, ни ханжой; с головой в целом дружил, в ситуациях усматривал обе стороны. По его разумению, людям от него нужно было то, что он собой и представлял: умняга, белый, не пузан. А потом он возьми и скажи: «Знаешь, а ты, наверно, прав. Надо бы дать им более подробный свой портрет». И начал ту лунатическую пантомиму, как актер немого кино. Обвязал себе башку гарвардским шарфом, все равно что мультперсонаж с флюсом, морда набекрень, и давай себе корешок наяривать, поначалу в шутку. А я давай снимать: у меня в тот год было такое увлечение, снимал все подряд, да и прикольно. К тому же мы, скорее всего, были под кайфом. Тогда это для нас было обычным делом. Дальше больше: Марк взял «Уолл-стрит джорнэл» и вперился в него как в какое-нибудь немыслимое порно. Стало еще прикольней. Вот тогда он свой хер выпростал из штанов на самом деле, и начал мастурбировать. Ну а мне что, сидеть скромником и попискивать: «Ой, убери»?

В словах Лео был смысл. Он по-честному излагал, как все складывалось; хотел, чтобы она знала: он не гаденький типчик, исподтишка снимавший дрочку своего приятеля. Все, так или иначе, правдиво.

– Хотя понятно и то, на что это в целом походит, – продолжал Лео. – На то, что два кретина тащатся от своего ума, гоняют лысого и все им побоку. Но один из них при этом скрытый гей, под видом лучшего друга. Быть с этим как-то связанным я не хочу. Но даже не в этом причина, почему я вам эту запись дать не могу, и мы не можем ее использовать против Марка.

– Я знаю, – кивнула Лейла, видя, куда он клонит. – Из того лишь, что она скабрезна, не следует, что она порочна.

– Именно. И мы в таком случае станем не просто шантажистами, а гнусными ханжами с потными похотливыми ладошками.

– Да. А вы к тому же предателем, наносящим другу юности удар со спины тем, что сохранили эту сценку.

– Единственная причина, почему она все еще у меня, так это потому, что затесалась среди материала, который я в тот год наснимал. И не только в тот год, но и дальше, пока у меня не прошло то увлечение. Выкидывать же всю кассету только из-за того, что в ней на три минуты появляется вялый хер моего старого друга – согласитесь, стр