Book: Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2



Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Тайная стража России

Очерки истории отечественных органов Госбезопасности

Книга 2

Автор-составитель А. Ю. Попов

Введение

По замечанию Н. М. Карамзина, «настоящее бывает следствием прошедшего. Чтобы судить о первом, надлежит вспомнить последнее; одно другим, так сказать, дополняется и в связи представляется мыслям яснее». В процессе работы над второй книгой «Тайной стражи России»[1] составители постарались руководствоваться этим положением классика. Настоящий сборник включает работы по широкому кругу вопросов истории органов госбезопасности XIX–XX вв.: об органах политического сыска, разведки и контрразведки последних десятилетий существования Российской империи, по истории создания центральных и местных органов ВЧК, деятельности ОГПУ-НКВД внутри и вне страны Советов, о роли операций, осуществленных органами государственной безопасности, в достижении победы СССР в Великой Отечественной войне и умиротворении сепаратистски настроенной части населения регионов, присоединившихся к Советскому Союзу накануне войны. Завершает раздел, посвященный послевоенной истории органов госбезопасности, статья об участии сотрудников КГБ СССР в организации органов государственной безопасности республики Афганистан в 1979–1991 гг.

В эту книгу вошли два новых раздела: «Методология. Историография. Источниковедение» и «Воспоминания. Сообщения. Интервью». Надеемся, они также заинтересуют читателей. Несмотря на такой разброс материалов и кажущуюся удаленность описываемых событий от дня сегодняшнего, авторы постарались, чтобы книга была полезной и актуальной — позволяла читателям выстраивать причинно-следственные связи между прошлым и настоящим. Это определило хронологические рамки исследований, составивших ее содержание.

История отечественных органов безопасности в период до середины XIX в. не имеет или имеет отдаленное отношение к тому, как эти органы развивались в последующем. Всякие попытки обнаружить специальные учреждения госбезопасности в период до начала XVIII в. являются модернизацией и свидетельствуют о низкой профессиональной подготовленности авторов, выдающих себя за историков. Искать в древнерусском обществе, еще только переживающем период становления государственности, какие-либо признаки деятельности спецслужб, как, впрочем, и вообще ведомства, занимавшиеся подобного рода деятельностью, бесперспективно. Модернизацией является и стремление отдельных авторов представить в качестве сотрудников спецслужб опричников Ивана Грозного. Колоритные черные всадники с метлами и собачьими головами, притороченными к седлам, не имеют никакого отношения ни к политической полиции императорской России, ни к советским спецслужбам, а уж тем более, к ФСБ. Изуверы Ивана Грозного преследовали иные цели и жили в другую историческую эпоху. Не следует превращать в орган госбезопасности и Приказ тайных дел царя Алексея Михайловича — потому только, что в его названии присутствует слово «тайный», придающий личной канцелярии государя пресловутый «ореол таинственности», присущий спецслужбам. С тем же успехом, в силу специфики работы тогдашнего госаппарата, органом государственной безопасности можно счесть любое другое госучреждение XVII в.

В петровские времена специальные органы политического сыска в России, безусловно, уже есть. Однако попытки возводить к ним последующие органы госбезопасности бесплодны. У всех этих «страшных» ведомств — Преображенского приказа и Тайной канцелярии, Канцелярии тайных розыскных дел и Тайной экспедиции при Правительствующем сенате (описание методов и принципов работы которых способны пощекотать нервы даже подготовленных читателей) — слишком размытая компетенция, поскольку пресловутые два (или три) пункта из указа Петра I, которыми они руководствовались в течение целого века, слишком неопределенны. Дело обычно начиналось по воле самодержца и являлось данным им поручением. От воли правителя зависело и существование того или другого органа политического сыска. Многочисленные реорганизации, проводившиеся при смене правителей — тому подтверждение. При абсолютной монархии в основе работы большинства государственных институтов лежал принцип поручений, которые монарх на время (или постоянно) давал кому-нибудь из доверенных лиц. Кроме различия в задачах, органы политического сыска XVIII и XIX вв. заметно отличались и методами работы. Изменения наметились в период правления Екатерины II, при которой, как писал все тот же Н. М. Карамзин, «страхи Тайной канцелярии исчезли, с ними вместе исчез у нас и дух рабства, по крайней мере, в высших гражданских состояниях»[2]. «Смягчение нравов» нарастало, и окончательный перелом наступил в результате двух актов Александра I 1801 г. — «Об уничтожении Тайной Экспедиции и о ведении дел, производящихся в оной, в Сенате» и «Об уничтожении пытки». Согласно первому из них расследование дел по государственным преступлениям должно было быть поставлено на строго законную основу и перейти в ведение судебных учреждений. Смысл и значение второго понятен уже из его названия.

Учреждение III отделения при Собственной его императорского величества канцелярии во времена Николая I стало в известном смысле шагом назад. Император по существу вернулся к опыту первой половины XVIII в., когда органы политического сыска существовали в качестве учреждений при особе государя (в отличие от предлагавшегося А. Х. Бенкендорфом проекта воссоздания Министерства полиции). Неудивительно, что компетенция III отделения была столь обширна — оно занималось всем, что могло заинтересовать императора. Отсюда и легенда, что на вопрос Бенкендорфа о дополнительных инструкциях лично от него, Николай I, вынув из кармана носовой платок и передав его генералу, сказал: «Вот тебе инструкция. Чтобы ни один платок в России не был омочен слезами».

Усилия политической полиции по отыскиванию государственных преступников при Николае I, установившем в стране жесткий политический режим и систематически подавлявшем любые проявления общественного движения, кажутся чрезмерными. Политические дела зачастую создавались из ничего, а антиправительственная деятельность понималась тогда столь широко, что III отделение без работы не оставалось. Пытались пресекать и мысли, «подрывающие основы», и крамольные планы, которые из этих мыслей могли последовать. Текущая же работа сводилась к получению донесений от агентов из числа благонадежных подданных, или доносов от неравнодушных лиц и отработке всех этих сигналов. Опасная практика «подмораживания» России на время принесла плоды (название процессу было дано при Александре III, правда, в результате его усилий страну просто «разорвало» при императоре Николае II Александровиче — правнуке и тезке государя, предложившего «метод»). В первой половине XIX в. запас прочности режима оказался столь велик, что его, с учетом, разумеется, энтузиазма общества по поводу отмены крепостного права и либеральных реформ Александра II, хватило на первое десятилетие царствования государя-реформатора.

Изменения в общественном строе России, вызванные все теми же преобразованиями Александра II, привели к появлению нового социального типа — разночинца — дворянина, выходца из духовенства, мещанина и т. д., получившего (или получающего) образование, не находящегося на службе, предусмотренной продвижением по лестнице чинов Табели о рангах Петра I, чаще всего пытавшегося найти себе применение в земских и иных общественных учреждениях, возникших в ходе реформ. Разночинцы видели свою миссию в служении не государству, а народу. Их энтузиазм остался невостребованным властью, что привело к разочарованию и распространению в этой массе людей оппозиционных настроений. В результате появилась среда, из которой вышел новый тип противника государственного строя — профессиональный революционер.

Усилия тогдашнего главного начальника III отделения П. А. Шувалова приспособить свое ведомство к требованиям нового времени закончились крахом. Начавшееся весной 1874 г. массовое «хождение в народ» молодежи с целью революционной агитации привело к его отставке. П. А. Шувалов пытался навести порядок в привычной организации работы ведомства, в то время как назрела необходимость менять саму эту организацию. Он был последним начальником III отделения, руководившим системой политического сыска России продолжительный период времени — восемь лет. Судьба его быстро сменявшихся преемников показывает, что эта система переживала агонию: А. Л. Потапов (1874–1876 гг.) сошел с ума; Н. В. Мезенцев (1876–1878 гг.) был убит революционерами; Н. Д. Селиверстов (исполнял обязанности врид начальника III отделения полтора месяца в 1878 г.) был уволен в связи с неспособностью организовать работу; А. Р. Дрентельн (1878–1880 гг.) подал в отставку сам, осознав, что ему не удается справиться с революционерами.

В эти годы в России сформировалось хорошо организованное революционное подполье, один за другим начали совершаться теракты, наконец, возникла революционная партия «Народная воля», приговорившая к смерти самого Александра II и открывшая на императора настоящую охоту. III отделение и жандармы оказались не в силах переломить ситуацию. Главным слабым местом была организация агентурной работы. Информация, которую III отделение получало от лояльных правительству лиц, позволяла максимум установить того, кто уже совершил преступление, но не могла предотвратить преступление готовящееся. А учитывая огромную опасность, которую представляли террористы «Народной воли», неспособность органов политического сыска своевременно остановить преступника подрывала к ним доверие правительства. В новых условиях нужна была агентура из среды революционеров, т. е. агентами III отделения должны были стать сами политические преступники или специальные агенты, внедренные в революционное подполье и, следовательно, с точки зрения режима абсолютной монархии, вынужденные совершать преступления. Согласиться с этой необходимостью, а точнее, осознать ее, в III отделении так и не смогли.

В августе 1880 г. последовал указ Александра II об упразднении III отделения. Ее функции переходили в учрежденный в составе МВД Департамент государственной полиции. МВД был передан и Отдельный корпус жандармов. Царь надеялся, что объединение общей и политической полиции в рамках одного ведомства позволит восстановить порядок в стране. Так, в конце концов, и получилось. В том же году были образованы первые «охранные отделения» — в Москве и Санкт-Петербурге. В 1883 г. с целью организации системы политического розыска уже по всей территории Российской империи Александром III было утверждено Положение об устройстве секретной полиции. Тогда же в системе российской политической полиции начала создаваться заграничная агентура для работы в центрах русской революционной эмиграции. В 1880-х гг. политический сыск в Российской империи был коренным образом реорганизован — в кадровом, структурном и прочих отношениях. Изменились и методы работы. В истории органов госбезопасности России начался принципиально новый период, а прежние учреждения политического сыска стали историей, не имеющей отношения к реалиям нового времени. Именно этим и определяется нижний хронологический предел очерков, вошедших в настоящую книгу.

В начале XX века в России начали создаваться и специальные органы контрразведки. К сожалению, так поздно, что к началу Первой мировой войны они не были способны эффективно противодействовать немецкой разведке. Об этом с горечью в своих воспоминаниях, изданных уже в эмиграции (в Берлине!), писал бывший помощник начальника контрразведывательного отделения штаба Черноморского флота С. М. Устинов: «Германия значительно ранее России поняла, каким сильным орудием является шпионаж, и подготовлялась к войне с Россией не только производством усовершенствованных пушек и громадного количества снарядов, но также и организацией шпионажа. Исключительно благоприятные для Германии исторические и политические условия дали ей возможность так опутать всю Россию сетью шпионажа, что, в сущности, вести с ним борьбу было почти невозможно. Россия всегда нуждалась в немцах, которые исстари были ее учителями, и слишком доверяла им, допуская во все отрасли управления и государственного строительства. Германия покрыла всю Россию своими торгово-промышленными предприятиями, проникла через своих агентов во все государственные учреждения, министерства, консульства, частные общества, фабрики и заводы. Ее агенты занимали ответственные должности, ведали делами особой государственной важности, входили в секретные заседания, управляли предприятиями, служили инженерами на заводах, плавали на русских военных судах, занимались торговлей, служили шоферами и лакеями, танцевали в кафешантанах и даже торговали на базарах. Словом, Германия везде имела свои уши и глаза, которые все видели, все слышали. Благодаря сложной организации связи, путем всякого рода шифров и сигнализаций, агенты могли говорить так, что их слышали в Германии. К началу войны Германия имела самые точные сведения по всем вопросам военного вооружения и снабжения русской армии. Она располагала точными картами России с нанесением на них всех топографических сведений и планами всех укреплений. Ее секретные агенты, действующие у нас в тылу, составляли целую армию, которая была еще опаснее, чем открытый вооруженный враг»[3]. Работа российских органов контрразведки начала по-настоящему разворачиваться только в годы войны. Например, контрразведывательное отделение Штаба командующего Черноморским флотом, в котором служил мемуарист, было утверждено только в конце 1915 г. — спустя год после начала войны.

Может показаться, что С. М. Устинов чрезмерно сгустил краски, описывая засилье в России немецких шпионов. Но то, что немецкая разведка и Германия в целом были к войне готовы лучше, общеизвестно. Наглядный пример тому — любопытный эпизод из воспоминаний знаменитого А. А. Брусилова. Летом 1914 г. он вместе с женой отдыхал на немецком курорте в Киссингене. Выбирая место для отдыха, генерал был «твердо убежден, что всемирная война неизбежна», однако он рассчитывал, что «она должна была начаться в 1915 г.», поэтому они с женой и решили не откладывать «лечебной поездки и отдыха и вернуться к маневрам домой». «Расчеты» А. А. Брусилова были чисто теоретическими и «основывались на том, что хотя все великие державы спешно вооружались, но Германия опередила всех и должна была быть вполне готовой к 1915 г., тогда как Россия с грехом пополам предполагала изготовиться к этому великому экзамену народной мощи к 1917 г., да и Франция далеко не завершила еще своей подготовки»[4]. А. А. Брусилов в тот момент командовал армейским корпусом, стоявшим на границе с Австро-Венгрией, следовательно, его подразделение должно было в случае войны оказаться в самой гуще событий. Однако никто не удосужился его предостеречь, а лучше и прямо запретить поездку в страну, с которой вот-вот должна была начаться война. В таком же положении были и остальные русские, лечившиеся на немецком курорте. Сам А. А. Брусилов, узнав об убийстве наследника австро-венгерского престола и ультиматуме, выдвинутом Австро-Венгрией Сербии, спешно выехал в Берлин, а оттуда — на родину. Но ему это не было никем предписано!

Далее генерал пишет: «С трудом добрались мы до вокзала, добыли билеты и ночным скорым поездом уехали на Александрово, куда и прибыли благополучно в 5 часов утра 16 июля. Между прочим, во все время нашего пребывания в Киссингене нашим соседом за табльдотом был бравый, усатый, военного вида кавалер. Он ежедневно приезжал на автомобиле и очень всегда спешил по каким-то делам. На всех прогулках он нам попадался на пути. Садясь в вагон в Киссингене, а затем в Берлине, мы опять его видели. Тут же я сообразил, что это неспроста. Очевидно, он наблюдает за мной и знает, что я — командир русского корпуса, стоящего на границе. Когда в Александрове, в виду наших жандармов, проверявших паспорта, он опять мелькнул среди публики, остававшейся за границей, я не вытерпел и, сняв шляпу, иронически ему поклонился: мне стало очевидно, что я счастливо ускользнул из его рук, — еще два дня, и меня бы арестовали. Нельзя не удивляться и не оценить берлинскую военную разведку, если даже в мирное время они были так предусмотрительны и всех нас грешных, русских генералов-путешественников, наперечет знали». Большинство же русских, «не сообразивших своевременно убраться из Германии, попало в значительно худшее положение и перенесло массу лишений»[5].

Оппозиционные к самодержавию силы, пришедшие к власти в результате Февральской революции 1917 г., упразднили политический розыск как направление деятельности государственного аппарата (о чем потом пожалели). Слабая контрразведка продолжила свое функционирование в прежнем виде вплоть до образования ВЧК. Получив власть, большевики провозгласили полный разрыв с прежней системой организации обеспечения государственной безопасности. Казалось, под сомнение ставятся не только задачи, но и методы и сама потребность в подобного рода учреждениях. Тогда сомневались и в жизнеспособности государства в целом. Однако вскоре лидеры большевиков были вынуждены признать необходимым появление чекистов, постепенно превратив ВЧК в «вооруженный отряд партии», т. е. в партийно-государственную службу безопасности, сделав политический сыск важной составляющей деятельности органа безопасности государства, осуществляющего «диктатуру пролетариата». Постепенно на вооружение ВЧК, а затем и ОГПУ были взяты старые дореволюционные методы работы.



И бывшие сотрудники царской охранки, и советские чекисты отрицали какую-либо преемственность. Так полковник П. П. Заварзин, успевший в последнее десятилетие существования царской России последовательно побывать на должностях начальников Московского охранного отделения, Одесского жандармского управления и Варшавского губернского жандармского управления, в мемуарах, опубликованных в 1924 г. в Париже, доказывал неправильность утверждения о том, что «для современной большевистской „чека“ прототипом явилась „охранка“. Последние были только розыскными органами, „чека“ же является универсальным учреждением розыска, расследования, вынесения смертных приговоров и приведения их в исполнение. Фактически „чека“ даже не учреждение по означенным функциям, а просто орган, при посредстве которого выполняется партийное постановление, имеющее целью: а) уничтожить русскую буржуазию, б) кадровое офицерство и в) в частности, офицеров Отдельного корпуса жандармов, из коих в живых осталось менее 10 %»[6]. Действительно, вплоть до 1956 г. отечественные органы государственной безопасности продолжали оставаться прежде всего карательным органом советской власти, при этом не играя самостоятельной политической роли, часто руководствуясь не законом, а установками и директивами высшего политического руководства. Немалую роль играло и то, что общеобразовательный уровень большей части сотрудников органов тогда был невысок, и действовать, отталкиваясь от несложных и близких начальственных указаний, было проще, чем следовать нормам права. Однако сотрудникам органов (продолжавшим на всем протяжении советского периода истории называть себя чекистами даже тогда, когда мечты о мировой революции, которыми жили Ф. Э. Дзержинский и прочие большевики, остались в далеком прошлом) удалось использовать все самое ценное, что было накоплено в опыте работы органов государственной безопасности дореволюционной России. Но не только! В 1917 г., с образованием ВЧК, в нашей стране начался процесс становления и развития единой системы органов государственной безопасности. Структуры, решавшие разведывательные и контрразведывательные задачи, обеспечивавшие охрану правопорядка и защиту границ, впервые были выстроены в целостную специальную организацию под единым началом.

В осуществлении разведки и контрразведки преемственность несомненна. С. М. Устинов, мемуары которого цитировались выше, ненавидевший большевиков, писал в 1923 г.: «Последняя война показала все громадное значение шпионажа и всю необходимость организованной борьбы с ним. Как бы многочисленна ни была армия, как бы хорошо ни была она вооружена и снабжена, она прежде всего должна иметь глаза и уши. Полководец, который ведет свою армию в бой, должен знать не только где находится противник, но и его количество, и род его оружия. Государство же, которое ведет войну, должно знать не только то, что делается у неприятеля на фронте, но и все, что у него в глубоком тылу. Отсюда понятно, как важно не дать противнику этих сведений о своей армии и сохранение в тайне не только маневров, но и приготовлений к ним. Вовремя предупрежденный преступник может не только парализовать неожиданное нападение, но, подготовившись к нему, и сам перейти в наступление»[7].

Прошли десятилетия, и два генерала советской контрразведки, убежденные коммунисты — В. Н. Удилов и Б. В. Гераскин, — доживая свои дни уже в постсоветский период, писали в своих мемуарных книгах примерно то же самое. Первый: «Главное в контрразведке — это обеспечить безопасность нашего государства, наших военных, научных, промышленных и других секретов. Выявить, предупредить и пресечь устремления вражеских специальных служб и разведок, направленных на подрыв независимости и целостности нашей Родины, независимо от того, какими политическими и личными амбициями наделены пришедшие к власти руководители страны и их аппарат»[8]. Второй: «Задачи органов военной контрразведки корректировались и уточнялись в зависимости от внутриполитической и международной обстановки. В них вносились изменения и дополнения с учетом условий гражданской войны, периода мирного строительства, ожесточенной борьбы с немецко-фашистскими захватчиками в 1941–1945 гг. и последующего развала Советского Союза. Однако главными задачами всегда оставались: ограждение вооруженных сил от всех видов разведки иностранных спецслужб; надежная защита сведений, составляющих государственную и военную тайну; выявление и пресечение террористической и диверсионной деятельности в войсках; оказание содействия командованию в обеспечении боевой и мобилизационной готовности частей и соединений армии и флота»[9].

Если отрешиться от эмоций и оценивать события только с учетом накопленного спецслужбами опыта, становится ясно, что история советских органов государственной безопасности является продолжением истории органов безопасности царской России. Несмотря на отличие социально-экономического строя и идеологии, преемственность методов и задач слишком очевидна — в соответствии с законами диалектики, как сказали бы в советское время. 1917 год оказался для отечественных спецслужб, при полной смене кадрового состава, важной вехой в развитии, началом этапа, на котором органы госбезопасности значительно усовершенствовали свои организацию и методы деятельности. Окажись иначе, в РСФСР вряд ли бы удалось в короткие сроки создать столь эффективно действующее силовое ведомство. Поэтому верхний хронологический предел, которым завершается наша книга исторических очерков, — 1991 г. Дальше — современность.

В 1991 г., когда распался Советский Союз и в нашей стране опять начались революционные социально-экономические и политические преобразования, в обществе, к счастью, не возобладали радикальные «демократические» настроения и с сотрудниками КГБ не стали расправляться так, как это делали большевики с жандармами в годы Гражданской войны. Структура ведомства в основном устояла, а его кадровый состав, используя весь свой опыт, приступил к работе в новых условиях. В 1992 году было законодательно закреплено, что органы государственной безопасности России осуществляют свою деятельность на принципах законности, гуманизма, уважения и соблюдения прав и свобод человека и гражданина. Было четко определено и то, что современные органы безопасности, в отличие от ВЧК-КГБ, не обслуживают какие-либо партийные или групповые интересы, а строят свою работу на основе закона и в интересах обеспечения безопасности личности, общества и государства. В 1995 году, после неоднократной реорганизации и переименований органов госбезопасности, была образована Федеральная служба безопасности России. Задачи поменялись, но люди, структура и методы сохранились. Исходя из этого, мы можем считать, что своими истоками современные российские спецслужбы уходят в последнюю четверть XIX века, а их история насчитывает уже почти 140 лет.

А. С. Королев

На страже трона

Л. С. Яковлев

Зарождение и развитие в дореволюционной России отечественной контрразведки

Контрразведка: что это и когда это?

В начале данного очерка по всей вероятности следует обозначить некоторые отправные точки: о каком временном периоде пойдет речь и что следует понимать под понятием «контрразведка». Начальный период «дореволюционной» России определяется временем возникновения нашего государства. В отечественной политической культуре свидетельством начала зарождения российской государственности может служить уникальный монументальный памятник «1000-летие России», воздвигнутый в месте зарождения древней Руси в Великом Новгороде в 1862 году. Теперь осталось определить окончание дореволюционного периода в России. Ранее в советской историографии было принято считать, что дореволюционный период заканчивался 25 октября (7 ноября) 1917 г. — т. е. «Великой Октябрьской социалистической революцией». Современная историческая наука подходит к обозначению этого рубежа и самого события несколько иначе. Авторы концепции нового учебно-методического комплекса по отечественной истории отказались называть происходившие в России в 1917 г. события терминами Февральская революция и Октябрьская революция и объединили их в одну — Великую российскую революцию. Научный руководитель рабочей группы по созданию концепции, директор Института всеобщей истории РАН Александр Чубарьян подтвердил, что Великая Октябрьская социалистическая революция (как ее называли во времена СССР) переименована в Великую российскую революцию по примеру французской, и теперь это понятие включает в том числе и события февраля 1917 г., и события Гражданской войны как продолжение революции[10]. Разделяя точку зрения ученых Института всеобщей истории РАН, окончание дореволюционного периода в истории России можно соотнести с началом Великой российской революции 23 февраля (8 марта) 1917 г. Таким образом, разговор о российской контрразведке займет у нас период с конца IX в. по февраль 1917 г.

Осталось определиться: что мы понимаем под термином «контрразведка». Большая советская энциклопедия дает такое определение: «Контрразведка — деятельность, осуществляемая специальными органами государства для борьбы против разведок другого государства» (БСЭ, 3-е изд., т.13). Из приведенного определения следует, что контрразведка и по своей сути и по происхождению самого термина («контр», т. е. «против», + разведка) самым непосредственным образом связана с разведкой. Иными словами, где разведка — там и контрразведка. Задача контрразведки защитная: затруднить или сделать невозможным для органов разведки противника сбор информации о важных внутренних функциях и планах, защищаемой социальной структуры, организации и государства в целом. Специальные службы, которые занимаются контрразведывательной деятельностью, часто выполняют ряд смежных функций в области государственной безопасности: охрана вип-персон (глава государства, лица, занимающих важные общественные и политические должности), противодействие терроризму, борьба с коррупцией и внутренним диссидентством (политическое и идеологическое инакомыслие) и многое другое. И в этом случае вольно или невольно функции контрразведки по многим вопросам соприкасаются с функциями, которые возлагаются на органы внутренних дел (МВД, НКВД, органы милиции или полиции).

Вопрос зарождения отечественной разведки и контрразведки, как нам представляется, следует начать с комментирования некоторых материалов, посвященных проблемам разведки и контрразведки, которые широко представлены в настоящее время не только в специальных исследованиях, но и в средствах массовой информации. Так, в книге «Разведка была всегда» авторы в самой аннотации к своей книге утверждают: «В России, как в любом государстве с тысячелетней историей, всегда существовали тайные службы, которые никогда не знали мира и бдительно готовились к войне. Разведка существовала на Руси со времен возникновения пути из варяг в греки…»[11]

Как нам известно, путь из варяг в греки существовал еще до первоначального оформления государственности у восточных славян; тогда выходит, что разведка и контрразведка существовали в условиях протогосударства и даже на этапе классических родоплеменных отношений. Многие авторы в доказывании того, что спецслужбы возникают еще в доисторические времена, нередко обращаются к самой Библии. Так, в Книге Чисел (глава 13) приводится такое утверждение, что Моисей, водивший израильский народ по пустыне (по некоторым данным, это могло быть в конце третьего тысячелетия до н. э.), повелел, когда, наконец, израильтяне приблизились к Ханаанской земле, послать в ту землю двенадцать главных мужей из стана, сказав им: «Пойдите в эту южную страну… и осмотрите землю, какова она, и народ, живущий на ней, силен ли, или слаб… И какова земля, на которой он живет…» Двенадцать соглядатаев (разведчиков) отправились в путь. Сорок дней они осматривали землю Ханаанскую[12]. Теперь нам, с учетом приведенных выше высказываний, следует разобраться в содержании понятий «разведка» и «контрразведка», с которыми авторы связывают те далекие исторические события.

Говоря об этимологическом значении терминов «разведка» и «контрразведка», необходимо иметь в виду, что эти термины могут означать: а) определенную функцию; б) вид специфической деятельности; в) определенную государственную структуру, представленную в виде государственного органа, или органа государства. И тогда становится ясно, что по времени возникновения данные явления, обозначенные этими терминами, никогда не совпадают. В начале, с учетом общественных или государственных интересов, зарождается какая-то новая функция, то есть лишь только определенное направление какого-то вида деятельности: например, знать, что творится у соседей (функция разведки), а как противодействие разведке зарождается функция — оберегать свою территорию, свое население от постороннего глаза, от соглядатаев (функция контрразведки). Эти функции, можно согласиться с приведенными выше высказываниями некоторых авторов, могли возникать еще в условиях до государственного существования человека, когда они осуществлялись властными институтами родоплеменного строя (старейшинами, советом старейшин, вече, избираемым военачальником и т. п.). С возникновением государства эти функции начинают возлагаться на государственные структуры (князь, дружина, воеводы и т. п.), а в некоторых случаях эти функции могли осуществляться (помимо государства) и не государственными организациями (например, церковью в период феодального государства).

Появление и развитие в российском государстве терминов, обозначающих разведывательную и контрразведывательную деятельности, имеют свою историю. Разведка в войске (дружине князя) организационно не была отделена от чисто военного дела. Разведку проводили по поручению военачальника «прелагатаи», «соглядатаи» и «просоки» (отдельные воины или воинские отряды, следившие в период боевых действий за передвижением и расположением противника)[13]. Сама деятельность по выявлению шпионов, то, что в современной терминологии именуется контрразведкой, обозначалась как выявление чужих соглядатаев, лазутчиков. При Петре I с начала XVIII в. эта деятельность начинает именоваться как «уведать» (выявить) шпика (шпига) или шпиона. Официальное употребление слова «шпион» в правовых источниках России впервые упоминается в Артикулах воинских Петра I. «Арт. 129. Если кто уведает, что един или многие нечто вредительное учинить намерены, или имеет ведомость о шпионах или иных подозрительных людях, в обозе или гарнизонах обретающихся, и о том в удобное время не объявит, тот имеет, по состоянию дела, на теле или животом наказан быть[14]. На рубеже XIX–XX вв. деятельность по линии разведки называлась как «разведывательная деятельность», а для обозначения деятельности по линии контрразведки употреблялся термин «разведочная деятельность», и первый специальный государственный орган российской контрразведки, созданный в 1903 г., получил название «Разведочное отделение». Как свидетельствуют архивные материалы фондов РГВИА (ЦГВИА СССР), в России термин «контрразведка» (лат. Contra, т. е. против, + разведка) в официальной переписке появляется в документах, датированных 1905–1906 гг.

Разведка и контрразведка как общественно-политические институты являются составными элементами безопасности любых социумов. Если исходить из теории известного американского психолога и основателя гуманистической психологии А. Х. Маслоу, разработавшего учение о пяти группах потребностей человека, то можно заключить, что «безопасность», «пища» и «жилище» во все времена являются основными потребностями Гомо Сапиенса (лат. Homo sapiens — человек разумный)[15].

Определенные шаги по организационному оформлению внешней разведки и контрразведки в интересах армии и флота начинают предприниматься только Петром I в условиях длительной Северной войны. Впервые в русской армии осуществление функций разведки и контрразведки начинает возлагаться на конкретно определенное структурное подразделение. Это была квартирмейстерская служба в действующей армии. В воинских частях и соединениях учреждались соответствующие должности: квартирмейстеров, обер-квартирмейстеров и генерал-квартирмейстеров. На эту службу, наряду с ее главными задачами по расквартированию личного состава в местах нахождения войск, возлагалась дополнительная обязанность по выявлению «шпиков» в расположении войск и предварительному разведыванию местности, где предполагалось ведение боевых действий. Для выполнения этих задач предписывалось использовать наряду с чисто военными мерами и негласных помощников (агентуру. — Л.Я.)[16]. Юридическое закрепление квартирмейстерская служба нашла в Воинском уставе Петра I.




Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Петр I


Следующий важный шаг в организации внешней разведки и контрразведки в России был предпринят в начале XIX столетия в связи с угрозами, исходившими от наполеоновской Франции. 27 января 1812 г. была введена новая организация военного министерства, в соответствии с которой в министерстве наряду с другими подразделениями учреждались Военно-ученый комитет (ВУК) и Особенная канцелярия при военном министре (бывшая Экспедиция секретных дел при Военном министерстве)[17]. На эти подразделения Военного министерства возлагались обязанности по организации ведения разведки и контрразведки.

27 сентября 1863 г. в результате проведенных военным министром России Д. А. Милютиным преобразований военно-управленческой системы Российской империи было создано Главное управление Генерального штаба (ГУГШ). «Положение и штаты Главного управления Генерального штаба» были высочайше утверждены Александром II. С этого момента, с 27 сентября (9 октября) 1863 г., в России стали существовать «на постоянной основе специальные центральные органы военной разведки»: «3-е (Военно-ученое) и 2-е (Азиатское) отделения ГУГШ»[18].

В середине XIX в. в мировом сообществе появляется институт «военных агентов», в образовании которого принимала участие и Россия. В соответствии с этим институтом Россия получила возможность посылать своих офицеров Генерального штаба во многие иностранные государства в качестве военных атташе. Они официально и гласно представляли Россию и ее военное ведомство в стране аккредитации. А неофициально занимались сбором открытой и закрытой информации разведывательного и контрразведывательного характера в интересах безопасности своего государства.

В военно-морском флоте до 1885 г. руководство зарубежной разведкой возлагалось на Канцелярию Морского министерства, хотя сама по себе она не являлась «центральным разведывательным органом». Главный начальник флота и морского ведомства Российской империи — «генерал-адмирал» осуществлял от имени царя через Канцелярию управление зарубежными силами и средствами военно-морской разведки. В 1885 г. при реформе военно-морского управления был воссоздан Главный морской штаб (ГМШ), в структуре которого предусматривался Военно-морской отдел, ставший «первым центральным органом военно-морской разведки России»[19].

В декабре 1900 г. функции Канцелярии ВУК были переданы от военного министерства в генерал-квартирмейстерскую часть Главного штаба, которой подчинялись вновь созданные Оперативное и Статистическое отделения. Последнее, в частности, стало осуществлять и руководство заграничной разведкой.

Первый специальный орган контрразведки в России

На рубеже нового и новейшего времени (в конце XIX — начале XX столетий) в большинстве европейских государств функции контрразведки начинают приобретать новое качество. Основной причиной тому стал всеобщий мировой и, в частности, европейский кризис, который привел в конечном итоге к Первой мировой войне.

Функция контрразведки начинает меняться с точки зрения временных, пространственных и иных аспектов и в конечном итоге становится самостоятельным видом государственной деятельности. А самостоятельный вид государственной деятельности на практике всегда облекается в форму соответствующего государственного органа. Любому государственному органу присущи определенные признаки, которые отличают его от других государственных структур. И только с появлением органа, отвечающего таким признакам, можно говорить об официальном зарождении того или иного самостоятельного вида государственной деятельности и о рождении соответствующего государственного органа. Методология определения признаков государственного органа является предметом исследования юридической науки — теории государства и права. Профессора Н. И. Матузов и А. В. Малько выделяют следующие основные признаки государственного органа: является самостоятельным элементом механизма государства; образован и действует на основе правового акта; выполняет свойственные только ему задачи и функции; наделен в этой связи властными полномочиями; состоит из государственных служащих и соответствующих подразделений; имеет материальную базу и финансовые средства[20]. Впервые в России орган, который отвечал указанным выше признакам и на который возлагалась исключительно функция контрразведки, появился в 1903 г. Для этого были объективные военно-политические причины.

В конце XIX — начале XX вв. резко обостряются противоречия между империалистическими государствами, угроза войн становится реальностью.

Один из руководителей российской социал-демократии В. И. Ленин писал об этом времени: «Эпоха новейшего капитализма показывает нам, что между союзами капиталистов складываются известные отношения на почве экономического раздела мира, а рядом с этим, в связи с этим между политическими союзами, государствами, складываются известные отношения на почве территориального раздела мира, борьбы за колонии, „борьбы за хозяйственную территорию“»[21].

Россия, как и другие империалистические государства, не могла остаться в стороне от борьбы различных империалистических группировок между собой за передел рынков сбыта, источников сырья, за овладение новыми колониями и сферами политического и военного влияния. Международные отношения этого периода характеризуются невиданными до сих пор противоречиями, которые часто перерастали в военные столкновения. В военных конфликтах между империалистическими государствами огромная роль отводилась их армиям, которые в этот период претерпевают качественные изменения в связи с бурным развитием экономики капиталистических государств и научно-технического прогресса. В конечном итоге качественные усовершенствования в военной технике и вооружении, оказавшие существенное влияние на изменение военной стратегии и тактики, привели к возрастанию роли таких военных факторов, как внезапность, маневренность, мобильность, скрытность. В этих условиях противоборствующие стороны стремились: с одной стороны, всячески скрывать и маскировать от противника свои приготовления к войне, а с другой — любыми способами проникать в тайные замыслы своего врага. В связи с этим военный шпионаж получил в начале XX в. небывалое развитие и перестал, как прежде, носить нерегулярный характер, а сделался постоянным, систематическим, охватывая собою собирание самых различных сведений о состоянии вооруженных сил соседних государств.

Царское правительство в начале XX столетия, в связи с обострившейся внешнеполитической обстановкой, не могло не обратить внимания на возраставшую в условиях будущих войн опасность иностранного шпионажа. Особенно актуально это стало в связи с обострением русско-японских отношений на Дальнем Востоке. Японская разведка еще задолго до развязывания военных действий на Дальнем Востоке вела активную разведывательную деятельность против России с позиций различных территорий: в Европе, на Ближнем Востоке, в других регионах. При этом Япония пользовалась поддержкой некоторых иностранных держав (Германии, Турции, Англии). Как средство борьбы со шпионами, действовавшими под прикрытием иностранных посольств, в России предпринимается первая попытка создать специальный орган контрразведки.

Проект создания такого органа был изложен 20 января 1903 г. в докладе, подготовленном канцелярией ВУК Главного штаба и подписанном военным министром генерал-адъютантом А. Н. Куропаткиным. Составители данного проекта, обосновывая необходимость создания специального органа по борьбе с иностранным шпионажем, указывали: «Совершенствующееся с каждым годом состояние боевой подготовки армии, а равно предварительная разработка стратегических планов на первый период кампании приобретают действительное значение лишь в том случае, если они остаются тайною для предполагаемого противника, поэтому делом первостепенной важности является охранение этой тайны и обнаружение преступной деятельности лиц, выдающих ее иностранным правительствам»[22]. В связи с этим предлагалось учредить особый военный орган, ведающий розыском иностранных шпионов и изменников, и назвать этот орган «Разведочным отделением».

Как видим, основной целью «Разведочного отделения» являлось обеспечение сохранности военной тайны. Это должно было достигаться, по мнению Главного штаба, выполнением таких задач, как ведение наблюдения за деятельностью иностранных военных атташе в Санкт-Петербурге и вообще борьбой с военным шпионажем в этом городе и его окрестностях. Создание «Разведочного отделения» в Главном штабе, а не при Департаменте полиции, составители проекта мотивировали следующими причинами: во-первых, Департамент полиции имеет свои задачи и не может уделить борьбе со шпионажем ни достаточных сил, ни средств; во-вторых, потому что в этом деле, касающемся исключительно военного ведомства, от исполнителей требуется полная и разносторонняя компетентность в военных вопросах.

Таким образом, Николай II, поставив 21 января 1903 г. на докладе военного министра свою резолюцию «Согласен», способствовал тому, что в Российском государстве при ВУК Главного штаба Военного министерства де-юре впервые создавался специальный общероссийский орган контрразведки[23] — «Разведочное отделение». Де-факто «Разведочное отделение» начало функционировать с конца июня 1903 г., и к концу года оно состояло из 13 штатных чинов и 9 нештатных сотрудников: начальника отделения, старшего наблюдательного агента, шести наружных наблюдателей, одного агента-посыльного, двух человек для собирания справок и сведений для установок, двух почтальонов и девяти сотрудников (внутренних агентов). Значительная часть личного состава «Разведочного отделения» ранее или служили в департаменте полиции и корпусе жандармов, или были как-то связаны с этими учреждениями. Во главе «Разведочного отделения» был поставлен бывший начальник тифлисского охранного отделения ротмистр Владимир Николаевич Лавров.

Кто же был этот руководитель первого органа контрразведки?

В. Н. Лавров, русский военный контрразведчик, родился в 1869 г. в Санкт-Петербурге в небогатой дворянской семье. В его послужном списке по-канцелярски сухо записано: «Не имеет недвижимого имущества, родового или благоприобретенного, ни он, ни его жена». На государевой службе он так и не разбогател, хотя и вышел на пенсию в начале 1914 г. в чине генерал-майора.

Военная биография будущего «охотника за шпионами» началась в сентябре 1888 г., когда Владимир Лавров на правах вольноопределяющегося 1-го разряда был зачислен юнкером во 2-е военное Константиновское училище. По его окончании, получив первый офицерский чин хорунжего, в августе 1890 г. он направляется для дальнейшего прохождения службы во 2-й конный полк Забайкальского казачьего войска, где дослужился до казачьего сотника. Решив поступить в академию, он занимается самообразованием. Через четыре года службы Лавров едет в Иркутск и при Штабе округа успешно сдает предварительные экзамены в Петербургскую военно-юридическую академию. Затем летом 1894 г. командируется в родной город для сдачи вступительных экзаменов. Однако, за неимением вакансии, возвращается в полк. Наверное, именно тогда у Лаврова окончательно созревает решение кардинально изменить свою судьбу — поступить на службу в Отдельный корпус жандармов.

Для небогатого офицера, к тому же имевшего склонность к правовым наукам, такое решение не кажется чем-то из ряда вон выходящим. В ноябре 1895 г. сотник Лавров получает приглашение прибыть для прохождения предварительных испытаний в Петербург в Штаб корпуса жандармов. Лавров успешно окончил курсы при штабе ОКЖ и перешел на службу в жандармерию. С 1897 г. проходил службу в Тифлисском губернском жандармском управлении, занимаясь организацией оперативно-розыскной работы. В начале 1901 г. Лаврова утвердили в должности помощника начальника ГЖУ в Тифлисском, Телавском и Сигнахском уездах. Служба его шла успешно, поскольку к лету 1902 г. на мундире ротмистра Лаврова поблескивали два ордена, российский — Св. Станислава 3-й степени и персидский «Льва и Солнца». Последний ему было «высочайше разрешено принять и носить».

С должности начальника Тифлисского охранного отделения по договоренности с министерством внутренних дел он был в 1903 г. переведен на службу в военное ведомство на должность первого начальника Разведочного отделения Главного штаба. Назначение его было продуманным и логичным. Этого офицера знали в Военно-ученом комитете. Тифлисская охранка, возглавляемая Лавровым во взаимодействии с офицерами-разведчиками штаба Кавказского военного округа, активно вела борьбу с иностранным шпионажем в Закавказье — стратегическом регионе, привлекавшем внимание многих иностранных разведок[24].

Первые шаги Разведочного отделения

4 июня 1903 г. приказом по Отдельному корпусу жандармов Лавров был переведен в распоряжение начальника Главного штаба русской армии. Вместе с ним из Тифлиса в Петербург прибыли два наблюдательных агента — запасные сверхсрочные унтер-офицеры Александр Зацаринский и Анисим Исаенко, а впоследствии в составе Разведочного отделения стал работать и старший наблюдательный агент того же охранного отделения губернский секретарь Перешивкин[25].

Наличие представителей органов политического розыска в первом контрразведывательном органе России можно объяснить тем, что военное министерство не располагало специалистами, знакомыми с тайным розыском, без которого контрразведка просто немыслима.

Разведочное отделение с самого начала было задумано как негласное учреждение, так как считалось, что иначе терялся бы главный шанс на успешность его деятельности, именно тайна его существования.

Начальник Разведочного отделения пользовался довольно широкими правами в вопросах розыскной деятельности, связанной с разоблачением шпионов. Для неоднократного перехода границы в служебных надобностях Лавров был снабжен заграничным паспортом, выданным Департаментом полиции. Он имел также специальное удостоверение, которое позволяло ему при задержании какого-либо лица обращаться к чинам наружной и охранной полиции об оказании ему необходимого содействия[26].

При невозможности воспользоваться услугами полиции начальник Разведочного отделения мог лично предъявить лицу, подозреваемому в шпионаже, обвинение в государственной измене и задержать его для помощи органам следствия и суда.

Несмотря на свою малочисленность, Разведочное отделение уже к концу 1903 г. наладило наблюдение за австро-венгерским, германским и японским военными агентами и за некоторыми служащими государственных учреждений, в отношении которых были получены сигналы об их преступной деятельности.

Через внутреннюю агентуру Разведочного отделения уже 22 декабря 1903 г. стало известно о подготовке к отъезду всей японской миссии из Петербурга, о чем было сообщено царю[27]. Таким образом Разведочное отделение заблаговременно предоставило информацию для царского правительства о возможном военном нападении Японии на Россию; другое дело, что этой информации не придали должного значения.

26 декабря 1903 г. японский военный агент Акаши получил по городской почте письмо на русском языке загадочного содержания: «Буду на другой день, то же время. Ваш И.», о чем стало известно сотрудникам Разведочного отделения. Личность неизвестного была установлена. Им оказался исполняющий обязанности штаб-офицера по особым поручениям при Главном интенданте ротмистр Николай Иванович Ивков. Дальнейшим наблюдением было установлено, что ротмистр Ивков контактирует и с французским военным агентом, полковником Мулэном, и еще с каким-то неизвестным лицом, которого он два раза поджидал на Варшавском вокзале.

26 февраля 1904 г. Ивкову в помещении Санкт-Петербургского охранного отделения было предъявлено обвинение в государственной измене[28].

Значение образования Разведочного отделения состояло в том, что по своим задачам это был первый контрразведывательный орган России, хотя и назывался он «разведочным»[29]. Недостатком в организации Разведочного отделения являлось то, что оно было малочисленным, не имевшим периферийных органов, и районом деятельности его являлся в основном Петербург и его окрестности. Конспиративный, негласный характер существования отделения был выигрышным моментом только в самом начале деятельности этого органа при нанесении первого и неожиданного удара по подрывной работе иностранных военных агентов (атташе). Затем негласность положения обрекла Разведочное отделение на изолированность его от других государственных учреждений, участвовавших в борьбе со шпионами.

Японская разведка, предвидя, что с началом русско-японской войны шпионаж в самой России ей будет затруднен, стремилась заранее приобрести разведывательные позиции в других государствах (Китай, Австрия, Бельгия, Швеция, Румыния, Франция, Англия), в которых она могла бы получать сведения о военно-экономическом потенциале русских через посреднические связи. Так, упоминавшийся выше японский военный агент Акаши с началом русско-японской войны обоснуется на заранее подготовленных позициях в Стокгольме, где активно станет искать пути к развертыванию подрывной работы против России. И не без успеха для этих целей будет вербовать агентов среди политэмигрантов-националистов.

Так как само Разведочное отделение для борьбы с японским шпионажем за границей не располагало ни финансовыми, ни штатными возможностями, то для этих целей привлекались отдельные структуры Главного штаба: военные агенты (атташе) и подразделения генерал-квартирмейстерской части. В этом же направлении иногда использовалась Заграничная агентура Департамента полиции, а также находившиеся за границей некоторые подразделения МИД и Министерства финансов. Например, военный агент генерал Десино, находившийся во время войны в Шанхае, добывал сведения разведывательного и контрразведывательного характера для действующей армии и даже вербовал для нее агентов, направляя их в подчинение русским военачальникам. В июне 1905 г. Десино направил троих завербованных американцев-шпионов в распоряжение 1-й Маньчжурской армии с разведывательными и контрразведывательными заданиями[30].

Большими возможностями в проведении контрразведки накануне и в ходе русско-японской войны обладал департамент полиции. В середине 1904 г. в департамент поступили агентурные сведения о том, что Генеральный штаб Японии направил в район Черного моря 22 морских офицера, якобы для организации диверсий против русской Черноморской эскадры. Для проверки этих сведений департаментом полиции был командирован в Турцию подполковник Тржецяк (значился в департаменте полиции под псевдонимом Цитовский). Тржецяк организовал негласное агентурное наблюдение за японцами в Турции, Греции, Болгарии, Румынии и в районе Суэцкого канала. И хотя ему не удалось установить, что японские офицеры имели диверсионные задания, зато было сделано многое для изучения японского шпионажа в Турции и соседних с ней государствах[31].

В 1904 г. Разведочное отделение столкнулось в своей работе с трудностями с той стороны, откуда меньше всего их следовало ожидать: с жесткой конкуренцией со стороны Департамента полиции. Ротмистру Лаврову и его отделению противостояли колоритные личности из департамента: чиновник особых поручений И. Ф. Манасевич-Мануйлов и ротмистр М. С. Комиссаров, назначенный к этому времени начальником спецподразделения ДП — «Совершенно секретного отделения дипломатической агентуры». Это подразделение было создано МВД для противодействия японскому шпионажу и разведкам других держав, симпатизировавших Японии в ее военном конфликте с Россией.

В мае 1904 г. агенты Лаврова, следившие за графиней Комаровской, подозреваемой в шпионаже, заметили организованное за ней параллельное наружное наблюдение. Неизвестные действовали весьма профессионально. Контрразведчики Лаврова решили прекратить наблюдение и доложить о случившемся. Как вскоре выяснилось, «перехватили» Комаровскую филеры тайной полиции. Лавров в своем отчете впоследствии напишет: «Когда факт отобрания состоялся, Департамент полиции объяснил его тем, что он устраивает свою небольшую организацию для наблюдения за морскими военными агентами ввиду оказания помощи адмиралу Рождественскому…» Аналогичные «накладки» в работе Разведочного отделения и секретного подразделения ДП МВД имели место и при разработке других лиц, подозреваемых в шпионаже. В отчете Лаврова по данным фактам было записано: «Возможность повторения подобных случаев, совершенно очевидно парализующих работу Отделения, вызвала необходимость обсудить положение дел, вследствие чего 8 июня и последовало особое по сему поводу совещание». На нем представители ДП предложили устранить образовавшуюся двойственность и объединить усилия подразделения Лаврова с контрразведкой тайной полиции, — «но только на таких началах, — пишет Лавров, — которые неминуемо должны были бы привести к передаче Разведочного отделения и всего дела в ведение названного Департамента». Ротмистр Лавров, ссылаясь на установки руководства Главного штаба, от этого решительно отказался. Тогда пошли на компромисс и разграничили сферу деятельности, установив, что Разведочное отделение занимается наблюдением за «сухопутными» военными агентами, а Департамент полиции — за морскими. Однако данное решение осталось на бумаге. ДП имел бюрократическое преимущество — поддержка шефа жандармов, министра внутренних дел Плеве, а также мощь всего аппарата общей и тайной полиции. Предвидя дальнейшее осложнение ситуации, военное руководство Лаврова пошло на своеобразный маневр. Чтобы вывести его из-под подчинения Штабу корпуса жандармов, которому по административной линии он формально подчинялся, Лавров Высочайшим приказом от 17 июля как офицер ОКЖ был уволен в запас. Одновременно подготовили документы к возвращению его на военную службу, но уже не в Корпус жандармов, а в распоряжение Главного штаба, что и было сделано приказом императора от 14 августа 1904 г.

Организация контрразведки во время русско-японской войны

На Дальневосточном театре во время войны с Японией правовое регулирование борьбы со шпионажем и сама организация русской военной контрразведки имели некоторые особенности. Еще в мирное время с учреждением на Дальнем Востоке из Приамурского генерал-губернаторства и Квантунской области Особого наместничества[32] при последнем был создан Временный военный штаб. Разведывательное отделение этого штаба в качестве одной из обязанностей должно было осуществлять борьбу со шпионажем. С началом военных действий в русской армии вступило в силу «Положение о полевом управлении войск в военное время», которым не было предусмотрено создание какого-либо специального органа по ведению контрразведки. Этот факт дал в свое время повод некоторым исследователям заявить, что русская контрразведка в войне 1904–1905 гг. себя почти никак не проявила. Думается, что это излишне негативная оценка, связанная с общими военными и политическими неудачами в ходе данной войны.

Условно всю борьбу с японской разведкой на театре военных действий (ТВД) можно подразделить на два основных направления: борьба со шпионажем в действующей армии и в ее тылу.

Борьба с подрывной деятельностью японской разведки в действующей армии приобретает наиболее четкие организационные формы с октября 1904 г., когда все сухопутные войска на дальневосточном театре были разделены на три отдельные маньчжурские армии.

Общее руководство контрразведкой в действующей армии стало осуществляться штабом главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке. По свидетельству архивных материалов[33], в данном штабе за борьбу с иностранным шпионажем на театре военных действий отвечало разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера. Этот орган не был чисто контрразведывательным. Его основной задачей являлось руководство и осуществление войсковой и агентурной разведки. В то же время разведывательное отделение управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего проводило значительную работу и по линии контрразведки. Оно занималось обобщением и анализом особенностей подрывной деятельности японских спецслужб и вырабатывало для штабов армий соответствующие циркулярные указания, рекомендации и инструкции по борьбе с противником. Так, в июне 1905 г. штабом главнокомандующего была направлена в штабы армий инструкция для агентов-резидентов, занимавшихся контрразведкой против Японии[34].

Штабы армий являлись нижестоящим, по сравнению со штабом главнокомандующего, звеном организации контрразведки в действующей армии на дальневосточном театре военных действий. При каждом штабе армии Положением о полевом управлении войск в военное время предусматривалось создание для ведения агентурной разведки и контрразведки разведывательного отделения управления генерал-квартирмейстера. Постановка контрразведки в армиях показана К. К. Звонаревым на примере III армии.

Основным элементом контрразведки в армии являлись агенты-резиденты, которые располагались в больших населенных пунктах на важных дорогах. Они вели контрразведку в ближайшей прифронтовой полосе. При отходе русских войск агенты-резиденты оставались на этой территории и уже выполняли функции разведки, сообщая о передвижениях японских войск. Агенты-резиденты осуществляли контрразведку через осведомителей, которые добывали первичную информацию о японских шпионах. К проведению контрразведки привлекались также и агенты-ходоки. В штабе III армии с мая по август 1905 г. работали в интересах контрразведки 21 агент-резидент и 46 агентов-ходоков.

Контрразведка в I и II армиях в общих чертах была такой же, как и в III армии.

Низшим звеном организации контрразведки в действующей армии, как об этом свидетельствует опыт русско-японской войны, являлись штабы корпусов, дивизий и некоторых частей.

В корпусах и дивизиях за организацию контрразведывательной работы отвечали непосредственно сами начальники штабов, а в частях — их коменданты. Начальники штабов соединений и тем более коменданты штабов частей не располагали, согласно утвержденному штату, какими-либо подразделениями, которые бы специально занимались борьбой с иностранным шпионажем. Эту работу указанные выше лица должны были проводить, в буквальном смысле слова, собственными силами, являясь одновременно и организаторами и исполнителями данного рода деятельности. Однако по инициативе наиболее предприимчивых начальников корпусов и отдельных отрядов и с ведома вышестоящего военного начальства в некоторых соединениях (корпусах и отдельных отрядах) создавались «бюро» по борьбе со шпионажем. Во главе этих органов были поставлены офицеры Генерального штаба или военноопределяющиеся — бывшие студенты института восточных языков. Агентурная сеть некоторых «бюро» по своей численности и качеству не уступала агентуре штабов армий.

Несколько обособленно от организации борьбы с японским шпионажем в действующей армии строилась контрразведка в тылу русской армии, где этой деятельностью занимались отдельные должностные лица и подразделения самых разных ведомств, среди которых в первую очередь необходимо иметь в виду армейских должностных лиц. В армии за борьбу со шпионажем в ее тылу несли ответственность начальник управления транспортов штаба главнокомандующего и разведывательные отделения штаба начальника тыла, а также начальник этапов[35] главнокомандующего. Кроме того, контрразведку в тылу армии вели аппарат самого наместника Дальнего Востока, разведывательные отделения военных комиссаров трех провинций Маньчжурии (Гиренской, Мукденской и Хейлудзянской), отчетное и разведывательное отделения штаба обороны Приморской области, охранные отделения департамента полиции и жандармско-полицейские подразделения на Китайской восточной железной дороге[36]. Большую контрразведывательную работу в тылу проводили подразделения пограничной охраны, в частности, разведывательное отделение Заамурского округа отдельного корпуса пограничной стражи.

Степень участия всех перечисленных выше ведомств в контрразведке была различной и во многом зависела от энтузиазма лиц, которые непосредственно вели борьбу с подрывной деятельностью иностранных разведок. Значительных результатов, например, в деле организации контрразведки достигли начальник управления транспортов генерал Н. А. Ухач-Огорович и военный комиссар Мукденской провинции полковник М. Ф. Квецинский.

Ухач-Огорович для руководства агентами привлек Ивана Персица, опытнейшего сыщика, служившего ранее в различных сыскных органах. К июню 1905 г. штат службы Ухач-Огоровича состоял из одного офицера, одного писаря, одного переводчика и примерно из 100 человек агентов, из которых 60 были постоянными, а 40 работали сдельно.

Заслуга мукденского военного комиссара в деле борьбы с японским шпионажем заключалась в том, что он сумел организовать и открыть школу по подготовке агентов-ходоков, с появлением которых заметно улучшилось ведение разведки и контрразведки в интересах русской армии.

Подводя общий итог организации контрразведки в России в начале XX в., необходимо признать, что усиленное ее развитие в данный период было вызвано в первую очередь причинами военного характера, в частности, опасностью возможных военных конфликтов России с другими враждебными государствами. Это заставило Россию пойти на принятие некоторых мер безопасности, которые развивались в основном в направлении, соответствовавшем интересам русской военной оборонческой доктрины.

Русско-японская война 1904–1905 гг. явилась следующим шагом на пути развития в России контрразведывательной службы, но уже применительно к условиям военного времени. Практика организации и ведения боевых действий на Дальнем Востоке убедила командование русской армии в необходимости заниматься контрразведкой во всех основных звеньях армейской системы. Такими звеньями являлись: штаб главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами на Дальнем Востоке, штабы армий, корпусов, дивизий, отдельных отрядов и частей.

Контрразведка в тылу русской армии на дальневосточном ТВД представляла из себя деятельность различных ведомств, почти полностью разрозненных между собой и не связанных тесным взаимодействием с контрразведкой самой действующей армии.

Разрозненность, как болезнь контрразведывательной деятельности, была характерна не только для дальневосточного театра военных действий, но и для русской контрразведки в целом, где бы она ни проводилась. Этот недостаток был вполне закономерен, так как шел процесс организационного поиска в строительстве контрразведывательной службы России.

Основные силы военной контрразведки России в 1904–1905 гг. концентрировались на Дальнем Востоке, в то время как главным направлением деятельности агентуры Департамента полиции являлась Западная Европа. Отдельные контрразведывательные операции русской контрразведкой проводились и на территории самой России, и в областях, граничивших с театром военных действий (Китай, Гонконг, Корея, Сингапур, Япония), а также в странах Западной Европы, на Балканах и на севере Африки.

Военные агенты (атташе) полковник Ф. Е. Огородников в Пекине, генерал К. Н. Десино в Шанхае и их помощники капитаны А. Е. Едрихин, барон С.В. фон дер Ховен, Афанасьев обслуживали в разведывательном и контрразведывательном отношениях в дальневосточном регионе главным образом действующую армию и получали инструкции из штаба наместника на Дальнем Востоке, а после его упразднения — в штабе главнокомандующего.

Разведку и контрразведку на Дальнем Востоке проводили также и другие российские ведомства, находившиеся в годы войны в Китае. По линии МИД — посол П. М. Лессар, консулы К. В. Клейменов, X. П. Кристи, Н. В. Лаптев, П. Г. Тидеман и выполнявший специальную миссию в Шанхае А. И. Павлов. По линии Министерства финансов такую работу проводили: член правления Русско-Китайского банка Л. Ф. Давыдов и коллежский советник Н. А. Распопов[37].

Оценивая опыт организации русской контрразведки накануне и в ходе русско-японской войны, царскому правительству следовало бы признать этот опыт заслуживающим определенного внимания. В военном ведомстве России впервые в условиях локальной империалистической войны были предприняты попытки постановки контрразведывательной деятельности в таком широком масштабе. В организации этой деятельности трудно было избежать недостатков, главным среди которых, на наш взгляд, являлась разобщенность органов в борьбе с подрывной деятельностью противника. Но, как нам представляется, наличие недостатков должно было бы еще в большей мере продиктовать необходимость изучить первый опыт организации контрразведки в условиях войны, выявить и обобщить имевшие место ошибки и сделать соответствующие выводы на будущее. Но руководство России не сумело дать правильной оценки всему тому положительному, что было выработано в организации контрразведки в ходе русско-японской военной кампании. Не были проанализированы и имевшиеся недостатки в этой деятельности, с тем чтобы и в будущем более эффективно использовать приобретенный опыт в борьбе с иностранными разведками.

Забегая несколько вперед, отметим, что только лишь в ходе Первой мировой войны, в 1915 г., руководство военного ведомства России обратилось к опыту постановки контрразведки в 1904–1905 гг. с целью использования его в новой войне. В частности, это нашло свое отражение в подходе к выработке системы органов контрразведки на театре военных действий.

После окончания русско-японской воины и перевода армии на мирное положение органы, отвечавшие за борьбу со шпионажем на театре военных действий, были упразднены.

Единственный орган контрразведки сохранился только в столице, в Петербурге, и это было Разведочное отделение, перешедшее в подчинение Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). В преддверии готовящейся мировой войны работа контрразведывательного подразделения ГУГШа активизировалась. Его сотрудники под руководством полковника В. Н. Лаврова добились существенных результатов в борьбе с военным шпионажем в столице. Венцом его работы на посту начальника Разведочного отделения стало разоблачение шпионской деятельности агента австро-венгерской разведки барона Унгерн-Штернберга. Его «куратор» — военный атташе граф Спанноки был выдворен из страны. В августе 1910 г. В. Н. Лавров, представленный за отличия в службе к правительственной награде, сдал дела своему преемнику подполковнику Отдельного корпуса жандармов В. А. Ерандакову. До начала Первой мировой войны оставалось ровно четыре года.

Деятельность иностранных разведок друг против друга приобретает в этот период повсеместный тотальный характер, и Россия, как никакое другое государство, ощутила это на себе. Встал вопрос о необходимости придания организации контрразведки системного характера. Первые шаги в этом направлении были предприняты на рубеже XIX–XX вв. При штабах Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского, Одесского, Московского, Кавказского, Туркестанского военных округов и Приамурского и Заамурского округов пограничной стражи существовали предусмотренные военными штатами еще в начале XX в. отчетные отделения, главной задачей которых была разведка. На отчетные отделения была возложена обязанность и контрразведки. В июне-августе 1906 г. в штабах военных округов, сначала припограничных, стали формироваться разведывательные отделения. На первых порах они иногда были нештатными. К вновь сформированным отделениям перешли и функции по организации борьбы со шпионажем.

Однако во внутренних военных округах вопросами борьбы со шпионажем продолжали ведать отчетные и строевые отделения[38]. Каждый военный округ, как правило, занимал территорию нескольких губерний. Малочисленные по своим штатам перечисленные выше органы военных округов не могли на всей занимаемой ими территории успешно бороться со шпионажем. В связи с этим обязанность по борьбе со шпионами в этот период по-прежнему пытались возлагать на органы МВД. Но так как полиция и жандармерия своими основными задачами считали политический сыск, а в деле военной контрразведки были не совсем компетентны, то иностранный шпионаж в России опять оставался часто занятием безнаказанным.

Такое состояние борьбы со шпионажем в России очень тревожило высших военных чиновников. Так, например, начальник Генерального штаба в своем отношении от 11 января 1907 г. отметил неудовлетворительную работу жандармской полиции по осуществлению надзора за иностранцами, путешествующими по России с разведывательными целями. Здесь же начальник Генерального штаба приказал возложить эти обязанности на воинских начальников, отвечавших за передвижение войск. Но это приказание не было в дальнейшем подкреплено никакими дополнительными материальными и организационными мерами, поэтому решение данной проблемы с места не сдвинулось. Это было признано и самим управлением военных сообщений, отвечавшим за выполнение данного приказания. В частности, в докладе на имя начальника Генерального штаба в апреле 1909 г. сообщалось, что двухлетний опыт наблюдения за иностранцами положительных результатов не дал: не хватало денег, служащие и чиновники по передвижению войск могли наблюдать за иностранцами только на своих участках, не было своей агентуры и в принципе наблюдение осуществлялось через жандармов, то есть как и ранее[39]. В связи с этим было решено вновь сделать жандармерию ответственной за осуществление контрразведки на транспорте и вернуться, таким образом, к тому, от чего отказались два года назад.

На Дальнем Востоке Военное министерство пыталось усилить дело контрразведки за счет подразделений отдельного корпуса пограничной стражи, но успеха это также не имело.

Возрастание в Европе удельного веса Германии подстегнуло гонку вооружений и обострило противоречия между Антантой и Тройственным союзом. В сложившейся внешнеполитической обстановке Россия занимала особое положение. К ней было приковано повышенное внимание разведывательных служб как потенциальных противников, так и союзников. Активность иностранных разведок потребовала принятия срочных мер по защите секретов, в первую очередь военных.

На повестке дня встал вопрос о создании качественно новой службы — системы органов отечественной контрразведки.

От органа контрразведки к системе контрразведки в России

Министерства и ведомства царской России, имевшие отношение к борьбе со шпионажем, начинают предпринимать попытки к поиску путей более эффективной организации контрразведывательной службы.

Первым начало принимать соответствующие меры армейское командование. В 1908 г. во время киевского съезда старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов была выработана общая система организации контрразведки в мирное время. Согласно этой системе, контршпионажем должны были заниматься чины отдельного корпуса жандармов и пограничной стражи под общим руководством старших адъютантов разведывательных отделений штабов военных округов. Координацию их деятельности предполагалось возложить на 5-е делопроизводство ГУГШ. Эти предложения легли в основу проекта «Инструкции по контрразведке», составленной офицерами Генштаба. Начальник Генерального штаба Ф. Ф. Палицын обратился с письмом в МВД, в котором предлагал порядок координации деятельности всех заинтересованных ведомств. П. А. Столыпин, занимавший должности председателя Совета министров России, министра внутренних дел и шефа жандармов, согласился с необходимостью ликвидации «пустот» в сфере безопасности, но вместе с тем отверг предложение военных о возложении «исполнительных функций всецело на жандармские и полицейские учреждения» при руководящей роли штабов военных округов. Он отмечал, что «контрразведка, в сущности, является лишь одной из отраслей политического розыска» (на наш взгляд, достаточно спорное утверждение. — Л.Я.). Кроме того, по мнению П. А. Столыпина, в штабах военных округов не было квалифицированных кадров, знающих достаточно хорошо «техническую сторону розыска». С точки зрения премьера, эффективное взаимодействие с военными могли бы осуществлять районные охранные отделения. Что же касается финансирования контрразведывательной деятельности, то, по его мнению, расходы розыскных учреждений МВД на наем специальных агентов должно нести военное ведомство.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Ф. Ф. Палицын


Руководители армии согласились с предложениями Столыпина и делегировали своих представителей для участия в работе комиссии, которая была создана 10 декабря 1908 г. под председательством директора Департамента полиции действительного статского советника М. И. Трусевича. В нее вошли исполняющий обязанности вице-директора ДП МВД коллежский советник С. Е. Виссарионов, заведующий особым отделом департамента полковник Е. К. Климович и состоящий при особом отделе подполковник В. А. Беклимишев. Интересы военного ведомства представляли полковник Генерального штаба Н. А. Монкевиц — делопроизводитель Разведывательного отделения, его помощник капитан С. Л. Марков и отвечавший за разведработу в штабе Киевского военного округа старший адъютант Разведывательного отделения полковник А. А. Самойло. Морское ведомство делегировало начальника иностранной части Морского Генштаба капитана II ранга Б. И. Доливо-Добровольского[40].

С этого момента в истории контрразведки начинается этап по созданию системы специальных органов контрразведки и выработке их статуса. Работа по поиску путей формирования системы контрразведки заняла около трех лет.

28 марта 1909 г. комиссия собралась на межведомственное совещание. На этом совещании были рассмотрены материалы, характеризующие огромные размеры шпионской деятельности в России разведок Австро-Венгрии, Германии, Японии и других государств, а также методы и способы получения ими секретных сведений. Комиссия в ходе своей работы впервые выработала определение контрразведки как вида деятельности. «Контрразведка (борьба со шпионством), — по мнению этой комиссии, — заключается в своевременном обнаружении лиц, занимающихся разведкой для иностранных государств, и в принятии вообще мер для воспрепятствования разведывательной работе этих государств в России. Конечная цель контрразведки есть привлечение к судебной ответственности уличенных в военном шпионаже лиц на основании ст. 108–119 Угол. уложения 1903 г. или прекращение вредной деятельности названных лиц хотя бы административными мерами»[41].

Комиссия выработала четыре варианта организации контрразведывательной службы: 1-й — контрразведывательное отделение (КРО) состоит в непосредственном ведении военного командования, а органы Департамента полиции оказывают содействие и помощь; 2-й — контрразведка возлагается на охранные отделения под руководством ДП МВД; 3-й — КРО одновременно подчиняется и штабу военного округа, и охранному отделению; 4-й — КРО учреждается отдельно от охранных отделений и подчиняется ДП[42]. Было принято решение остановиться на 4-м варианте.

Отдав предпочтение этому проекту, совещание тем самым отступило от принципа, который был положен в основу организации Разведочного отделения в 1903 г., то есть образование органов контрразведки при военном ведомстве. Межведомственное совещание здесь допустило ошибку, и это застопорило на некоторое время создание специальных органов контрразведки России.

К середине 1909 г. предполагалось создать: два контрразведывательных отделения в Петербурге, по одному — в Варшаве, Киеве, Вильно, Иркутске и Владивостоке. Содержание этих отделений должно было обходиться казне в 251 520 руб. в год[43]. Эта сумма, по логике, должна была стать добавкой к тому, что выделялось ежегодно в 1906–1909 гг. на секретные расходы (разведку) ГУГШ (344 160 руб. в год). Однако денег у правительства не нашлось ни в 1909, ни в 1910 гг. Поэтому все планы по совершенствованию контрразведки пришлось отложить на неопределенный срок. М. И. Трусевич вскоре был смещен со своей должности, и фактическое руководство русской тайной полицией перешло в руки генерал-лейтенанта П. Г. Курлова — товарища министра внутренних дел и командира Отдельного корпуса жандармов.

28 марта 1909 г., как говорилось выше, состоялось заседание межведомственной комиссии, на котором было выработано «Положение о контрразведывательных отделениях» и «Правила для словесного наставления лиц, руководящих контрразведкой». Однако дальше дело не пошло, и на следующем заседании в марте 1910 г. комиссия признала, что: «Дело организации органов контрразведки, в том числе установление негласного надзора за путями тайной разведки иностранных государств против Российской империи, должным образом не налажено. Функции контрразведывательных органов в настоящее время используются разрозненно, отчасти чинами корпуса жандармов, отчасти ГУГШ, отчасти Морского Генерального штаба (МГШ), а также разведывательными отделениями штабов округов. В связи с этим, с целью усиления мер борьбы с военным и военно-морским шпионажем против Российской империи, введения единоначалия и повышения эффективности органов контрразведки, межведомственная комиссия предлагает соответствующим министерствам и главным штабам этих министерств приступить к разработке и созданию единого органа, который взял бы на себя единолично функцию контрразведки, охраны военных секретов и безопасности Российской империи»[44].

29 июля 1910 г. под председательством генерал-лейтенанта П. Г. Курлова вновь состоялось заседание комиссии при МВД, которая рассмотрела вопрос организации контрразведывательной службы. Ознакомив присутствующих представителей ГШ и МГШ с журналом заседаний межведомственной комиссии в 1909 г., председатель высказался против учреждения контрразведывательных отделений по схеме № 4. Заявление свое он мотивировал тем, что Департамент полиции не обладает специальными знаниями организации русской и иностранных армий и вследствие этого не может эффективно руководить контрразведывательной службой. Курлов предложил наметить организацию контрразведывательных отделений при военно-окружных штабах, но с тем условием, что для руководства ими будут откомандированы офицеры отдельного корпуса жандармов, знакомые с делом розыска и имеющие полномочия по производству обысков и арестов. Таким образом, органы Департамента полиции должны были тесно взаимодействовать с контрразведкой и оказывать ей всяческую помощь. Это предложение было принято членами межведомственной комиссии как очередная рабочая версия.

Следуя решению комиссии от 29 июля 1910 г., Генеральный штаб по согласованию с министерствами внутренних и иностранных дел стал прорабатывать систему организации самостоятельных контрразведывательных отделений в структуре вооруженных сил. По этой схеме в военном ведомстве должны были быть образованы: Петроградское городское, Петроградское окружное, Московское, Виленское, Одесское, Варшавское, Киевское, Тифлисское, Ташкентское, Иркутское и Хабаровское контрразведывательные отделения (бюро). Таким образом, на территории империи учреждалось 11 КРО. Районы деятельности трех отделений не совпадали с территориями округов, при штабах которых они создавались. Одесское отделение должно было действовать в пределах Одесского военного округа и войска Донского, Московское — в районах Московского и Казанского военных округов, Иркутское — на территории Омского и Иркутского округов.

Рассматривая материалы межведомственных совещаний, автор обратил внимание на отсутствие в них какого-либо упоминания о Разведочном отделении ГУГШ. Более того, с молчаливого согласия полковника Монкевица, представлявшего на совещаниях интересы Генерального штаба, комиссия констатировала в своих протоколах, что к моменту ее работы (1908–1910 гг.) в России вообще не существовало какого-либо специального контрразведывательного органа.

Автор не может согласиться с этим утверждением, согласно которому следует, что организация и деятельность Разведочного отделения не были связаны с образованной в 1911 г. системой контрразведывательных органов. Несостоятельность подобного утверждения может быть раскрыта, если доказать что Разведочное отделение было образовано и действовало как контрразведывательный орган, тесно связанный с последующим развитием контрразведки в России. Кроме того, необходимо показать также причины замалчивания на совещаниях факта существования Разведочного отделения.

Однако образованное Разведочное отделение было первым специальным органом контрразведки. Нетрудно доказать, что такую же оценку данному органу давали и представители самого военного ведомства царской России. Для этого достаточно сослаться на «Выписку из отчета Главного управления Генерального штаба за 1906–1907 гг. о контрразведывательной деятельности управления». Отчет был составлен по результатам деятельности Разведочного отделения[45]. Значит, по мнению ГУГШ, Разведочное отделение занималось контрразведывательной деятельностью, а другие задачи на это отделение, согласно проекту об его образовании, на него и не возлагались. Еще раньше, в 1905 г., руководство Главного штаба считало, что после окончания русско-японской войны деятельность Разведочного отделения не будет ограничиваться только территорией Петербургского военного округа, а распространится и на другие округа империи. Забегая немного вперед, отметим, что созданные в военных округах в 1911 г. контрразведывательные органы были тождественны с Разведочным отделением как по принципам их комплектования, так и по принципам их внутренней организации и самой контрразведывательной деятельности. На базе самого Разведочного отделения, по свидетельству архивных материалов, было создано Петербургское городское контрразведывательное отделение. Имеется, например, прямое указание на то, что Петербургское городское контрразведывательное отделение существовало с 1903 г., называлось оно сначала «разведочным отделением» и что 9 августа 1910 г. начальник Разведочного отделения полковник Лавров передал дела по описи полковнику Ерандакову — будущему начальнику Петербургского городского контрразведывательного отделения.

13 августа 1910 г. полковник Лавров за заслуги по руководству Разведочным отделением в «ведении наблюдения за деятельностью иностранных военных атташе в С. Петербурге и по борьбе с военным шпионством в этом городе и его окрестностях» был представлен к правительственной награде. Представление на награждение Лаврова было подготовлено в 5-м делопроизводстве части 1-го обер-квартирмейстера управления генерал-квартирмейстера ГУГШ. Начальник 5-го делопроизводства полковник Монкевиц присутствовал на всех межведомственных совещаниях 1909–1910 гг., но о роли Разведочного отделения как специального органа контрразведки он на этих совещаниях не упоминает. В связи с этим можно сделать вывод, что полковнику Монкевицу были даны указания от ГУГШ не только не афишировать, но и вообще не упоминать о Разведочном отделении.

Одной из причин замалчивания существования Разведочного отделения как органа контрразведки бесспорно могло являться то, что при его образовании в 1903 году в докладной записке, представленной А. Н. Куропаткиным Николаю II, была обоснована необходимость засекретить сам факт его создания. Так, в записке говорилось: «Официальное учреждение сего отделения представлялось бы неудобным в том отношении, что при этом теряется главный шанс на успех его деятельности, именно тайна его существования»[46]

Но, вероятно, могла быть и другая причина замалчивания. В частности, Генеральному штабу, ввиду подготовки царским правительством проекта закона «Об отпуске из государственной казны средств на секретные расходы Военного министерства», выгодно было представить дело таким образом, что контрразведку предстоит создавать в условиях полнейшей ее неорганизованности (на чистом месте). В таком случае легче было заполучить от государственной казны желаемую сумму. Отсутствие до этого специального кредита на контрразведку заметно сдерживало работу Разведочного отделения, которое существовало исключительно за счет внутренних резервов ГУГШ.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

А. Н. Куропаткин


То, что с августа 1910 г. до апреля 1911 г. в архивах не удалось обнаружить ни одного документа о деятельности Разведочного отделения, думается, тоже не случайно. По всей вероятности, Генеральный штаб решил до выхода закона об ассигнованиях на секретные расходы временно не оставлять никаких документов о деятельности Разведочного отделения, с тем чтобы после принятия закона преобразовать его в более мощный контрразведывательный орган. И действительно, Петербургское городское контрразведывательное отделение, созданное впоследствии на базе Разведочного отделения, превосходило последнее по своей численности в 2 раза, а по ассигнованиям на его нужды — в 3,5 раза. Это стало возможным благодаря принятому 7 апреля 1911 г. закону «Об отпуске из государственной казны средств на секретные расходы Военного министерства»[47], согласно которому на разведку и контрразведку выделялось дополнительно 1 443 720 руб.[48]

Независимо от значимости обозначенных выше причин замалчивания существования Разведочного отделения бесспорным фактом остается то, что это был реально существовавший первый орган контрразведки, хотя и строго засекреченный, в силу чего о его существовании знал очень ограниченный круг людей даже среди сотрудников ГУГШ. А если взять во внимание, что и сам термин «контрразведка» среди специалистов стал употребляться только после создания контрразведывательных отделений (КРО) в 1911 г., то становится понятным, почему в советской историографии долгое время, вплоть до начала 80-х гг. XX столетия, существовала точка зрения о том, что датой образования отечественной контрразведки как государственной структуры следует считать именно 1911 г., когда было принято Положение о контрразведывательных отделениях. Данной точки зрения, в частности, придерживался и известный советский деятель органов государственной безопасности, специалист в области исследования истории разведки и контрразведки царской России генерал-майор Иосиф Илларионович Никитинский.

На наш взгляд, такое утверждение не вписывается в методологию определения статуса государственных структур на стадии их становления и развития. Разведочное отделение, с точки зрения общей теории государства, как об этом уже говорилось выше, уже в 1903 году обладало всеми признаками государственного органа. А в 1911 г. государственная организация российской контрразведки приобретает новое качество: в соответствии с «Положением о контрразведывательных отделениях» создается система органов контрразведки.

Создание системы контрразведки по Положению 1911 г.

«Положение о контрразведывательных отделениях» с приложениями: 1) ведомость районов деятельности КРО; 2) штаты КРО; 3) инструкция начальникам КРО; 4) правила регистрации КРО; 5) инструкция начальникам КРО по расходованию сумм и ведению отчетности — было утверждено 8 июня 1911 г. военным министром В. А. Сухомлиновым.

Перед органами контрразведки ставилась цель защищать интересы обороны империи от иностранного «военного шпионства».

На КРО были возложены обязанности по борьбе с деятельностью иностранных разведок, направленной на подготовку в России вооруженных восстаний; создание военных формирований из пограничного инородческого населения; выведение из строя искусственных сооружений; сбор среди неблагонадежного населения империи денежных средств на военные надобности иностранных государств. КРО должны были также расследовать забастовки и стачки на заводах военного и морского ведомств, если они подготавливались иностранными разведками, и выявлять каналы связи разведок со своей агентурой.

В структуре военной контрразведки России по «Положению» 1911 г. предусматривался центральный орган контрразведки и местные КРО.

Руководство всеми этими органами контрразведки осуществлял отдел генерал-квартирмейстера ГУГШ, подчинявшийся непосредственно начальнику Генерального штаба. Все делопроизводство по контрразведывательным отделениям и переписка по вопросам о борьбе с военным шпионажем сосредоточивались в особом делопроизводстве отдела генерал-квартирмейстера Генерального штаба. Особое делопроизводство являлось также связующим органом между отделом генерал-квартирмейстера ГУГШ и местными КРО. Согласно второму параграфу «Положения», при особом делопроизводстве ГУГШ для ведения переписки, организации регистрации шпионов и оказания помощи делопроизводителю особого делопроизводства ГУГШ образовывался центральный регистрационный орган. Этот орган создан 1 ноября 1911 г., и во главе его поставлен подполковник отдельного корпуса жандармов Якубов. В литературе и архивных материалах встречаются самые различные названия этого органа: Центральный регистрационный орган, Центральное регистрационное бюро, Регистрационное бюро, Регистрационное отделение особого делопроизводства ГУГШ (РООД ГУГШ).

Центральное место по решаемым задачам среди создаваемых контрразведывательных органов отводилось Петербургскому городскому КРО, подчинявшемуся отделу генерал-квартирмейстера ГУГШ.

Прослеживая далее историю развития Петербургского городского КРО, мы увидим, что в апреле 1914 г. оно было объединено с Регистрационным отделением особого делопроизводства ГУГШ под общим руководством Петербургского КРО. В результате объединения этих двух органов образовано Контрразведывательное отделение ГУГШ (КРО ГУГШ).

Основу системы военной контрразведки по «Положению» 1911 г. составляли местные КРО, которые образовывались при десяти штабах военных округов. Это были Петербургское, Московское, Виленское, Варшавское, Киевское, Одесское, Тифлисское, Ташкентское, Иркутское и Хабаровское контрразведывательные отделения. Деятельность этих КРО распространялась соответственно на территории: Петербургского военного округа, Московского и Казанского военных округов, Виленского военного округа, Варшавского военного округа, Киевского военного округа, Одесского военного округа и области войска Донского, Кавказского военного округа, Туркестанского военного округа, Иркутского и Омского военных округов, Приамурского военного округа. Во всех этих округах контрразведывательные органы вводились не одновременно и носили неодинаковые наименования.

Контрразведывательные органы непосредственно сами могли устанавливать контакты между собой, с жандармскими и полицейскими властями своего района. С жандармскими и полицейскими властями других районов взаимодействие осуществлялось через соответствующие контрразведывательные отделения, а с военными властями и другими учреждениями — через отдел генерал-квартирмейстера Генерального штаба (по особому делопроизводству).

С жандармскими властями наиболее часто приходилось взаимодействовать по вопросам производства ликвидаций[49] шпионских дел. Исполнителями ликвидаций выступали начальники губернских жандармских управлений и охранных отделений.

Состав всех контрразведывательных отделений определялся прилагаемой к «Положению» специальной ведомостью.

В каждом КРО предусматривались должность начальника и помощника начальника отделения[50]. В зависимости от размеров обслуживаемой тем или иным контрразведывательным отделением территории, в них предусматривалось от 1 до 3 чинов для поручений; от 1 до 4 старших наблюдательных агентов; от 6 до 12 младших наблюдательных агентов.

Казна ежегодно должна была выделять Военному министерству на нужды контрразведки по 843 тыс. руб., однако реально отделения получали меньше на 200–260 тыс. руб. Общая сумма «секретных» расходов Военного министерства в 1911 г. составила 1 947 850 руб., в том числе на разведку — 891 920 руб. и на контрразведку — 583 500 руб.[51]

Выделяемые суммы на контрразведку распределялась следующим образом: на секретную агентуру и оплату ценной информации — 246 тыс. руб., жалованье служащим — 157 260 руб., на служебные разъезды — 63 600 руб., наем и содержание канцелярий — 33 840 руб., услуги переводчиков — 12 600 руб., содержание конспиративных квартир — 12 600 руб.[52] Таким образом, почти 43 % всех денег шли на оплату услуг агентуры, которая являлась важнейшим средством контрразведки. Самая крупная сумма предназначалась Санкт-Петербургскому (городскому) отделению. Этот орган обеспечивал безопасность центральных военных учреждений империи и противодействовал подрывным действиям иностранных дипломатов в столице Российского государства. На втором месте по финансированию находилось Хабаровское КРО, задачей которого являлась борьба с мощной японской разведкой. Варшавское и Киевское отделения, противодействовавшие германской и австрийской разведкам в западных приграничных губерниях, получили третью по объему сумму ассигнований. Четвертую позицию по выделяемым средствам занимало Иркутское контрразведывательное отделение, в зоне ответственности которого находилась огромная территория всей Сибири. На этой территории Иркутское КРО вело борьбу с китайской, японской и другими разведками. Наиболее скромные суммы достались Тифлисскому и Одесскому отделениям. Они противостояли относительно слабым разведслужбам Австро-Венгрии, Турции и балканских государств.

Начальником Генерального штаба генералом от кавалерии Я. Г. Жилинским 6 июня 1911 г. были утверждены штаты КРО. Начальники окружных штабов в течение месяца представили отделу генерал-квартирмейстера ГУГШ кандидатуры начальников КРО. 4 июля начальник Генерального штаба обратился к командиру отдельного корпуса жандармов, заявив, что представляется возможным теперь приступить к формированию контрразведывательных отделений, и просил командировать в распоряжение генерал-квартирмейстера ГУГШ и начальников окружных штабов «намеченных» жандармских офицеров.

Генерал-лейтенант Курлов 12 июля отправил своих подчиненных к их новому месту службы. Среди начальников контрразведывательных отделений 7 начальников имели чин ротмистра и 4 — подполковника, четверо из них до этого состояли на службе в охранных отделениях. По характеристикам своих начальников, все они были опытными и энергичными офицерами. Ротмистр Немысский возглавил контрразведывательное отделение штаба Санкт-Петербургского военного округа, подполковник князь Туркестанов — Московского, подполковник Аплечеев — Одесского, ротмистр Муев — Варшавского, ротмистр Беловодский — Виленского, ротмистр Зозулевский — Туркестанского, ротмистр Куприянов — Иркутского.

Чтобы должность начальника контрразведки выглядела в глазах жандармов более привлекательной, было предусмотрено достаточно крупное «добавочное содержание» — 3600 руб. в год. В общей сложности начальники отделений получали в зависимости от чина 5500–5800 руб. в год, что в 2,5 раза превышало средний годовой оклад жандармского ротмистра и превышало обычное денежное содержание командира пехотной бригады в чине генерал-майора.

Сложнее было найти кандидатов на должности помощников начальников КРО, хотя им также полагалось «добавочное содержание» по 1200–1500 руб. В § 9 «Положения о контрразведывательных отделениях» содержалось требование, чтобы помощниками начальников отделений назначались армейские офицеры и, в крайнем случае, — жандармы.

Кроме того, в каждом отделении предусматривался незначительный обслуживающий персонал. Весь штат работников отделений колебался от 22 человек в Хабаровском КРО и до 10 человек в Петербургском окружном КРО. Наибольшие расходы на служебные и секретные нужды были определены для Петербургского городского КРО.

«Положение о контрразведывательных отделениях» 1911 г. впервые оформило образование системы органов контрразведки России, определило направления развития сил, средств, форм и методов контрразведывательной работы. Это «Положение» не могло не оказать благоприятного влияния на борьбу с иностранным шпионажем.

Некоторые вопросы организации военной контрразведки по «Положению» были сформулированы неудачно, что и вскрылось вскоре в ходе последующей практической деятельности КРО. Одним из недостатков «Положения» являлся вопрос о подборе начальников КРО и их помощников. К этим лицам, которые были представителями отдельного корпуса жандармов, в военной среде относились с большой неприязнью, что, безусловно, влияло на результат работы.

«Положение» умалчивало о характере существования КРО, то есть в документе ничего не говорилось об их гласности или негласности. Практика показала, что здесь пошли по пути негласности КРО, как это было в свое время определено в отношении Разведочного отделения. Усилению негласных принципов в организации КРО должно было способствовать, например, распоряжение ГУГШ о том, что начальники контрразведывательных отделений обязаны носить не жандармскую, а штабную адъютантскую форму. Критикуя в последующем негласность положения контрразведки, некоторые специалисты по розыску утверждали: «Дело борьбы с иностранным шпионажем должно быть популярным, национально-патриотическим, широко охватывающим всё население, все слои общества, все правительственные учреждения, независимо от того, к какому они принадлежат ведомству»[53]. К недостаткам «Положения» надо отнести также малочисленность установленных для КРО штатов и полную зависимость органов военной контрразведки от жандармских и полицейских властей в производстве уголовно-процессуальных действий.

Помимо указанных недостатков, чины департамента констатировали некоторую отчужденность КРО от жандармских управлений и охранных отделений. Она выражалась в том, что начальник КРО в своих требованиях к начальникам ГЖУ и охранных отделений о проведении совместных оперативно-розыскных мероприятий не считал нужным посвящать последних в существо дела. В этих случаях роль жандармерии и охранки сводилась лишь к формальному исполнению ими требований контрразведки. Жандармерия и охранка не имели возможности самостоятельно проводить расследования и оперативные разработки подозреваемых в шпионаже лиц.

В данном случае, видимо, руководство контрразведки не считало нужным посвящать органы жандармерии в свои дела, исходя из того, что в «Положении о контрразведывательных отделениях» (1911 г.) было указано, что начальники КРО подчинены генерал-квартирмейстерам окружных штабов, при которых созданы. Однако начальниками отделений были офицеры Отдельного корпуса жандармов, и они считались прикомандированными к местным жандармским управлениям. В силу этого обстоятельства начальники жандармских управлений были убеждены в том, что офицеры контрразведки обязаны беспрекословно выполнять их приказания. Выходило, что контрразведка в провинции имела двойное подчинение, причем каждое начальство (военное и жандармское) стремилось продемонстрировать свою исключительную власть над контрразведывательным отделением.

Совершенствование организации контрразведки во время I-й мировой войны

В действующей армии на театре военных действий, независимо от органов КРО, образованных по «Положению» 1911 г., была создана дополнительная система контрразведки. В правовом отношении это было оформлено Наставлением по контрразведке в военное время, утвержденном Верховным главнокомандующим 6 июня 1915 г. На театре военных действий была сформирована следующая система органов контрразведки: КРО Ставки (штаба Верховного главнокомандующего); КРО штабов фронтов; армий, входящих в состав фронтов; отдельных армий неместного характера; отдельных армий местного характера; военных округов на театре военных действий.

В сентябре 1915 г. было принято «Положение о морских контрразведывательных отделениях». Учреждались следующие органы контрразведки: Морское КРО Морского Генерального штаба, Финляндское морское КРО, Балтийское морское КРО, Черноморское морское КРО, Беломорское морское КРО и Тихоокеанское морское КРО.

Организация контрразведки после падения царизма

После февраля 1917 г. Временное буржуазное правительство вынуждено было относительно контрразведки освободиться от царских правовых актов и принять новые.

Вместо «Положения» 1911 г. принимается «Временное положение о контрразведывательной службе во внутреннем районе» от 23 апреля 1917 г. Это положение предусматривало создание центральных и местных органов контрразведки во внутреннем районе. К центральным относились: Контрразведывательная часть обер-квартирмейстера, Центральное контрразведывательное отделение, Центральное бюро — все они входили в контрразведывательную службу ГУГШ. Местные органы контрразведки во внутреннем районе состояли из КРО внутренних военных округов.

Наставление по контрразведке 1915 г. было заменено на «Временное положение о контрразведывательной службе на театре военных действий» от 2 мая 1917 г. В соответствии с ним на театре военных действий руководство контрразведкой осуществлял второй генерал-квартирмейстер Ставки. К центральным органам контрразведки относились Контрразведывательная часть и КРО штаба Ставки, а к местным — КРО штабов фронтов, армий и военных округов на театре военных действий.

Сохранялась и морская контрразведывательная служба, которая вела борьбу со шпионажем на флоте. Ее организация и деятельность регламентировалась «Временным положением о морской контрразведывательной службе на театре военных действий».

Выводы относительно проблем организационного развития российской контрразведки дореволюционного периода

Первая проблема, которой во многом и посвящен материал данного очерка, это вопрос о датах возникновения отечественных органов безопасности. Как заявил в одном из своих интервью газете «Комсомольская правда» Н. П. Патрушев, будучи Директором ФСБ России: «Специалисты до сих пор не „сошлись“ на какой-то конкретной дате, с которой необходимо вести отсчет истории национальной безопасности. …Что касается собственно контрразведки, то ее „днем рождения“ в ходе научных дискуссий определено 21 января (по старому стилю) 1903 г. В этот день Николай II принял решение о создании в структуре Главного штаба русской армии первого в истории страны постоянного спецподразделения по борьбе со шпионажем — „Разведочного отделения“. Его первым начальником стал жандармский ротмистр Владимир Николаевич Лавров»[54]. Впервые дата рождения отечественной контрразведки «21 января 1903 г.» была определена автором данного очерка в качестве одного из положений его кандидатской диссертации, защищенной в 1982 г.

Вторая проблема заключалась в решении вопроса: при каком ведомстве было целесообразнее создавать органы контрразведки — или при Департаменте полиции МВД, или при Военном министерстве. В пользу Департамента полиции во внимание бралось одно главное обстоятельство — это наличие в их структурах сотрудников, обладавших профессиональными знаниями и умениями конспиративной агентурно-оперативной работы. В пользу военного ведомства бралось во внимание то, что их специалисты знали организацию русской армии и ее основные секреты, а также имели четкое представление об иностранных армиях и их разведках, то есть знали, что следует охранять и от кого. Именно эти последние обстоятельства и имели решающее значение. Поэтому и первый специальный орган контрразведки (Разведочное отделение в 1903 г.), и система органов контрразведки (КРО) в 1911 г. были созданы при военном ведомстве.

Третья проблема — это определение территории (района деятельности), на которой должна действовать контрразведка.

Определение района деятельности органов контрразведки определялся в зависимости от тех задач, которые государство ставило перед контрразведкой. Так, при создании в 1903 г. первого специального органа контрразведки — Разведочного отделения, основной его задачей являлось наблюдение и разработка сотрудников иностранных дипломатических миссий, занимавшихся сбором разведывательной информации, и разработка российских подданных, имевших с ними подозрительные контакты. А поскольку дипломатические миссии были аккредитованы и находились исключительно в столице Российской империи Санкт-Петербурге, то и районом деятельности Разведочного отделения был определен Петербург и его окрестности.

Активность иностранных разведок в преддверии Первой мировой войны стала приобретать глобальный характер. Иностранный шпионаж начинает охватывать всю территорию России. Это побудило царское правительство в 1911 г. создать систему органов контрразведки, и районом деятельности российской контрразведки уже становится не только вся территория России, но и выполнение определенных задач и за границей.

Четвертая проблема — это социально-государственное положение (статус) контрразведки с точки зрения того, должны это быть легальные органы, известные широкой общественности, или нелегальные, о существовании которых никаких сведений официально не должно было сообщаться.

Самый первый орган контрразведки, Разведочное отделение, с самого начала было задуман как негласное учреждение, так как считалось, что иначе терялся бы главный шанс на успешность его деятельности, именно тайна его существования. Такой же подход сохранялся при создании и деятельности КРО накануне и в начале войны. Негласный характер деятельности органов контрразведки можно рассматривать как парадигму частного характера, которой придерживались руководство и специалисты Военного министерства в вопросах выработки принципов организации контрразведывательной деятельности.

Но последующая практика во время I-й мировой войны показала, что негласность существования органов контрразведки стала приносить больше негативных последствий, чем пользы. Даже большая часть русских офицеров в действующей армии была часто не в курсе того, что где-то рядом с ними могут работать сотрудники военной контрразведки и их агентура. Имели место случаи, когда агентов КРО, возвращавшихся из-за линии фронта и попадавших в поле зрения офицеров строевых частей на передовой, ни при каких обстоятельствах не хотели принимать «за своих», даже если они заявляли о том, что выполняли задание того или иного КРО, ибо строевые офицеры впервые слышали об этих органах. После таких случаев завеса негласности и секретности деятельности КРО понемногу начала спадать. Руководители контрразведки стали рассчитывать на то, что сам по себе патриотический характер деятельности контрразведки, если о ней будет известно общественности, усилит ее связь с населением и сможет дать положительные плоды в выявлении и пресечении подрывной деятельности иностранных спецслужб.

Пятая проблема — это проблема кадрового обеспечения органов контрразведки на стадии их образования и последующих этапах их деятельности.

Когда встал вопрос об образовании системы КРО при военных округах, по мнению П. А. Столыпина, в штабах военных округов не было квалифицированных кадров, знающих достаточно хорошо «техническую сторону розыска». С точки зрения премьера, эффективное взаимодействие с военными могли бы осуществлять районные охранные отделения и сотрудники корпуса жандармов. В этой связи на должности руководителей всех КРО, создававшихся по «Положению» 1911 г. были назначены офицеры из числа охранных отделений или корпуса жандармов. Во время войны в контрразведку стали приходить офицеры армии и флота, имевшие склонность к оперативной работе, что имело положительные результаты, так как они лучше знали тонкости военного дела и лучше представляли объекты угроз, к которым проявляли интерес иностранные разведки.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

П. А. Столыпин


Кадровые вопросы стали для контрразведки проблемой, в собственном смысле этого слова, после февраля 1917 г., когда корпус жандармов и охранные отделения были ликвидированы и стали вне закона.

Шестая проблема — это проблема участия или неучастия органов контрразведки в деятельности по политическому розыску.

На КРО в 1911 г. в качестве одной из задач была возложена обязанность по борьбе с деятельностью иностранных разведок, направленной на подготовку в России вооруженных восстаний. Деятельность контрразведки в данном направлении невольно должна была соприкасаться с деятельностью органов политического розыска МВД России, которым также предписывалось вести борьбу с возможными вооруженными выступлениями внутри государства. Искушение царского правительства на привлечение контрразведки к деятельности по линии политического сыска подкреплялось еще и тем обстоятельством, что руководителями КРО до февраля 1917 г., как правило, назначались офицеры корпуса жандармов и сотрудники охранных отделений, которые до их привлечения к работе в контрразведке как раз и занимались политическим сыском. Но Военное министерство, в ведении которого находились КРО, не поощряло деятельность своей контрразведки по линии политического сыска по нескольким причинам. Во-первых, военные считали для себя политический сыск «грязным делом»; во-вторых, МВД, пользовавшееся у монарха значительно большей поддержкой, ревностно относилось к тому, чтобы позволять кому-либо из другого ведомства вторгаться в сферу своей деятельности; и, в-третьих, финансовое, материальное и кадровое обеспечение контрразведки было настолько скромным, что всего выделенного едва хватало только для борьбы со «шпионством» — основной задачи контрразведки, где же при таких условиях еще заниматься и политическим розыском?!

Седьмая проблема — это проблема «выживаемости» контрразведки при сменах общественного и политического строя в России.

Практика показывает, что контрразведка необходима любому государству и при любых его режимах. Постановка для контрразведки новых задач в условиях военного времени (1914–1917 гг.) позволила более эффективно использовать ее в интересах русской армии, от которой зависел главный успех России в войне.

Сразу после февраля 1917 г., на волне революционных настроений и в условиях установившегося «двоевластия», пошел процесс освобождения от тех карательных органов, с которыми олицетворялся прежний царский режим. Контрразведка среди других спецслужб в этом отношении оказалась в более благоприятном положении, так как ее контрразведывательная деятельность в подавляющей степени носила патриотический характер по отношению к своей стране. Поэтому в России после начала Великой российской революции (февраль-март 1917 г.) слом контрразведки как организационной структуры и отношение к ее сотрудникам проходили постепенно, поэтапно и с максимальным удержанием всего того положительного, что могло бы пригодиться новым властям, новому государству.

А. И. Логинов

Военная разведка и контрразведка Российской империи в 1890-е — 1902 гг.

1890-е годы представляются крайне важными с точки зрения деятельности российских спецслужб по повышению степени готовности Российской империи к отражению внешней агрессии и противодействию деятельности агентов иностранных государств на собственной территории. Фактически именно в 1890-е годы во многом сложился алгоритм взаимодействия различных силовых структур Российской империи, что привело к созданию в 1903 г. единого органа военной контрразведки.

В 1890-е годы деятельность военных агентов и различных служб, связанных с военным разведывательным и контрразведывательным обеспечением, курировал генерал-лейтенант Федор Александрович фон Фельдман (1835–1902).

Происходивший из дворян, Ф. А. Фельдман получил образование сначала в Пажеском корпусе, а затем в Николаевской академии Генерального штаба. После ее окончания он в чине капитана стал старшим помощником начальника военно-учебного отдела при Главном управлении Генерального штаба. Уже через год был назначен начальником этого отдела. В 1872 г. Фельдман был назначен флигель-адъютантом к Его Величеству, а в 1878 г. произведен в генерал-майоры, с назначением в Свиту Его Величества.

С 1876 г. Фельдман был командирован в Вену, где до 1881 г. состоял военным агентом при посольстве. Таким образом, он на личном опыте знал всю работу военного агента. Вернувшись из заграничной командировки, он вновь стал управлять делами Военно-учебного комитета, состоя в то же время членом комитета по мобилизации войск. В 1896 г. Фельдман был назначен директором Императорского Александровского лицея и членом Военного-ученого комитета Главного Штаба.

Фигура Ф. А. Фельдмана является крайне важной в истории отечественных спецслужб во второй половине 1880-х — первой половине 1890-х гг.: фактически именно он в это время создавал, руководил и координировал деятельность различных структур и отдельных лиц по контрразведывательному обеспечению русских войск и военной разведке за границей. Диапазон информации, получаемой Фельдманом, был колоссален — от тайных сведений политического характера и по отдельным агентам западных стран, поступавших от Отдельного корпуса пограничной стражи, до выработки концепций и определения стратегических направлений деятельности. Фельдман был прекрасным организатором, аналитиком, ученым. Должности, которые он занимал, свидетельствуют об абсолютном доверии ему со стороны Императора Александра III.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Ф. А. Фельдман


Фактически под руководством Фельдмана и по его замыслу предпринимается ряд организационных шагов по созданию системы взаимодействия силовых структур, занимающихся обеспечением военной безопасности Российской империи, где важное место занимали военная разведка и контрразведка. Охарактеризовать тенденцию действий Фельдмана можно одним словом — централизация. Фактически именно в 1890-е гг. были заложены основные организационные предпосылки для создания специальной структуры — военной контрразведки Российской империи. Учитывая инертность бюрократического аппарата, номенклатурные противостояния руководителей отдельных ведомств и лиц, приближенных к новому императору Николаю II, замысел Фельдмана административно осуществился спустя десятилетие после системной работы многих отдельных структур по единому принципу — в канун войны с Японией 1904–1905 гг.

Для систематизации информации выделим главные конструктивные элементы организации военной разведки и контрразведки «по Фельдману»:

1. Военно-ученый комитет Главного штаба.

2. Военные агенты в различных странах и связанный с ними агентурный аппарат.

3. Департамент полиции Министерства внутренних дел.

4. Отдельный корпус пограничной стражи.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Александр III


Придерживаясь подобной структуры, постараемся на примерах показать цели, методы, принципы и результаты деятельности специальных служб Российской империи в 1890-е годы и в первые годы XX века.

Военно-ученый комитет Главного штаба

Высочайшим манифестом Императора Александра I от 25 июня 1811 г. было объявлено об издании «Общего учреждения министерств». 27 января 1812 г. было создано особое «Учреждение военного министерства». Тогда же появилась необходимость в создании особого учреждения при военном министерстве, которое могло бы рассматривать целый комплекс вопросов, связанных с законодательным обеспечением, анализом, высшим военным обучением и планированием, стратегическим развитием военного ведомства. В качестве такового учреждения был создан Совет военного министра, который в той или иной форме, с некоторыми отличиями в функциях, существовал в течение ста лет. В 1815 г. был создан Главный штаб Его Императорского Величества.

Для обсуждения вопросов, относящихся до педагогической части военно-учебных заведений, 16 февраля 1863 г. был создан Главный военно-учебный комитет. С 29 марта 1867 г. состоял при Военном совете. Непременными членами комитета были начальник военно-учебных заведений, его помощник и начальники Николаевской академии Генерального штаба, Михайловской артиллерийской и Николаевской инженерной академий (с 1869 г. также Военно-юридической и Медико-хирургической академий). Комитет бы упразднен 7 января 1884 г. с передачей его функций в Главное управление военно-учебных заведений.

В ходе реформ 1860-х — 1870-х гг., боясь получить в лице Главного штаба соперника в управлении военным ведомством, генерал Д. А. Милютин деформировал идею создания Главного штаба по образцу Германии. По его инициативе вместо полноценного центра подготовки к войне был создан подконтрольный совещательный орган — Военно-ученый комитет. Военно-ученому комитету был поручен сбор данных об иностранных государствах. Основные усилия работы Военно-ученого комитета были сосредоточены на Европе. В зависимости от изменения внешнеполитической обстановки Комитет переключался и на азиатское направление. Сбором информации об Азии занималась также Азиатская часть Главного штаба. Таким образом, можно утверждать, что генезис организованной военной разведки в Российской империи происходил как одно из направлений служебной деятельности Главного штаба.

В 1890 году, по аналогии с 1869–1874 гг., была создана Главная распорядительная комиссия по перевооружению армии, которая функционировала до 1897 года. Председателями Комиссии являлись военные министры. На Комиссию было возложено распределение и расходование денежных сумм на изготовление ружей и металлических патронов для русской армии; разрешения всех заготовлений оружия в России и за границей, изменение по соглашению с контрагентами первоначально назначенных цен и сроков исполнения военных заказов и прочее. В отношении разведывательной деятельности важно то, что именно через эту комиссию проходило финансирование расходов, связанных с проведением специальных мероприятий и деятельностью военных агентов[55].

В 1890-е годы в числе главных задач центра анализа и управления сбора разведывательных данных были определение стратегических направлений деятельности, анализ информации и принятие государственных решений в области военного дела, организация и координация деятельности отдельных направлений и особых заданий.

Не будет преувеличением сказать, что многие решения принимались вполне конкретными руководителями, а не коллегиально. Вместе с тем следует подчеркнуть, что сложившаяся система создавала определенную преемственность, что снижало степень зависимости от ошибок конкретных исполнителей.

Военные агенты

Основным звеном в сборе военной информации на территории зарубежных стран являлись военные агенты Российской империи в странах пребывания.

Военные агенты или «лица, их замещающие» были приписаны к Генеральному штабу. Как правило, это были старшие офицеры. Многие из них являлись представителями аристократических кругов Российской империи, так в ряде стран военные агенты выполняли и особые представительские функции.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Р. фон Траубенберг


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Л. А. Фредерикс


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Д. В. Путята


Как правило, военный агент являлся официальным представителем Российской империи в стране пребывания. Его деятельность была направлена как на представительские функции по военной части, так и на сбор необходимой информации военно-политического характера. Среди корреспондентов военного агента были и нелегальные агенты, услуги которых оплачивались. Существенным усилением этого направления были прикомандированные сотрудники, которые выполняли особые поручения по профилю своей деятельности.

Для небольшой характеристики военных агентов приведем списки военных агентов Российской империи по состоянию на 1891 г. Всего на довольствии по линии военных агентов и лиц, к ним приравненных, состояло 16 человек[56].

Как правило, военные агенты служили в стране пребывания по 5 лет, после чего производилась плановая замена. Военные агенты Российской империи были во всех странах мира, с которыми были связаны интересы России — это были ведущие страны Европы, а также страны Азии.

Так, военным агентом в Берлине был Бутаков. Прикомандированным при нем был коллежский асессор Токарев, состоявший при свите прусского короля в распоряжении генерал-майора графа Голенищева-Кутузова. Военным агентом в Вене был полковник Зуев; прикомандированным при нем был чиновник особых поручений VIII класса Мятлев.

Военным агентом в Париже являлся генерал-майор Фредерикс; в Афинах — барон Рауш фон Траубенберг; в Бухаресте и Белграде — подполковник барон фон Таубе, в Брюсселе и Гааге (Гаге) — полковник Чигасов; в Константинополе — полковник Пешков и находящийся в его распоряжении полковник Калинин; в Копенгагене — полковник Блюм; в Берне — подполковник Бертельс и состоящий в гвардии пехоты подполковник Овсяный. В далеком Пекине военным агентом был полковник Путята.

В январе 1891 г. военным агентом в Лондоне стал подполковник Генерального штаба подполковник Николай Сергеевич Ермолов (1853–1924). Военным агентом в Англии он пробыл до 1905 года. 20 февраля 1907 года был вновь назначен военным агентом в Великобританию, где и остался после Октябрьской революции.

Заслуги военных агентов отмечались наградами. Так, 30 августа 1891 года военный агент в Берлине Бутаков был награжден орденом св. Анны II степени. Грамоту к ордену он получил в Берлине 6 декабря того же года, заверив ее получение подписью.

Помимо государственного содержания, для военных агентов существовала касса офицерского вспомогательного капитала. Военные агенты имели право обратиться в нее при возникновении проблем личного характера. Так, военный агент в Брюсселе и Гааге полковник Чигасов задолжал в офицерский вспомогательный капитал с 1887 по 1890 г. сумму 183 руб. 54 коп. Ему было официально предписано погасить долг. Задержку по оплате взносов Чигасов объяснил тем, что он оплатил 2706 франков на поездки и выполнение поручений из собственных средств, которые ему так и не были компенсированы. Он просил вычесть деньги из его образовавшейся задолженности и компенсировать потраченные личные средства[57].

Много или мало потратил полковник Чигасов? В соответствии с приказом № 248 от 1889 года офицерам Генерального штаба при выполнении поручений за рубежом компенсировались порционные деньги (суточные) и проезд в поездах первого класса. Порционные деньги были определены: для генералов — 40 франков в день, для штаб-офицеров — 30 франков, для обер-офицеров — 20 франков[58]. Таким образом, как полковник, Чигасов из личных средств потратил порционные деньги на 3 месяца.

Чем занимались военные агенты Российской империи? Приведем несколько кратких примеров, каждый из которых сам по себе достоин отдельного повествования.

В феврале 1891 г. военный министр поставил задачу сбора информации о скоростях и давлении артиллерийских орудий армий западных стран при стрельбе бездымным порохом. В марте 1891 г. для этих целей от Главного управления Военного министерства в страны Европы был командирован капитан Шмидт фон дер Лауниц — всем военным агентам предписывалось оказывать ему всестороннюю помощь. Для скорейшего достижения целей по сбору научно-технической информации об инновациях в артиллерии военным агентам отпускались специальные средства[59]. Сбор информации об артиллерийских системах стал одной из приоритетных задач для военных агентов всех стран Европы.

Военный агент в Пекине полковник Дмитрий Васильевич Путята (1855–1915) сыграл выдающуюся роль в расширении российского присутствия на Дальнем Востоке и в странах Азии. После участия в русско-турецкой войне, где он отличился, 17 ноября 1878 г. зачислен в Николаевскую академию Генерального штаба. По окончании курса академии в 1881 г. по первому разряду был причислен к Генеральному штабу и назначен в Туркестанский военный округ.

С 18 января 1886 г. подполковник Путята является помощником заведующего Азиатской частью Главного штаба Военного министерства. 23 октября 1886 года он назначается военным агентом в Китае с оставлением в Генштабе. За пять лет службы в Китае получил высшие и лестные оценки от командования, главная и наиболее емкая из которых — «всесторонне изучил Китай»[60].

Венцом китайской миссии Д. В. Путяты стала организация экспедиции на Большой Хинган, для организации которой ему было выделено 6 тыс. руб. из средств Тибетской экспедиции. За успешную организацию экспедиции и достигнутые результаты он был 21 марта 1892 г. пожалован пожизненной пенсией в 500 руб. — очень серьезная, исключительная награда по тем временам. В последующем служил на различных крупных должностях. В 1902–1906 гг. военный губернатор Амурской области.

Необходимо отметить, что деятельность Путяты является образцом преемственности. Точкой отсчета в активизации интереса Санкт-Петербурга к странам Восточной Азии является Кульджинский кризис 1879–1881 гг., когда пришло понимание необходимости считаться с появлением на Дальнем Востоке новых потенциальных военных противников — Китайской и Японской империй.

В качестве примера специальной работы по сбору и анализу военных данных о вооруженных силах вероятного противника мы приведем выдержки из рапорта прикомандированного в Вену как гражданское лицо корнета запаса Мятлева об австрийской коннице[61].

Фактически Мятлев осуществлял свою деятельность «под прикрытием», официально являясь гражданским человеком. Он являлся представителем дворянских кругов российской империи, владел имениями. В 1890 году он был зачислен с кавалерийской службы в запас и был оформлен в гражданскую службу в качестве чиновника для особых поручений VIII класса (всего было 9 классов)[62]. Напомним, что чиновники по особым поручениям состояли при министрах, губернаторах и других начальниках высокого уровня. В должностные обязанности чиновника по особым поручениям могли входить контрольно-инспекторские функции, обязанности, не распределенные между другими чиновниками аппарата управления того или иного ведомства или учреждения. То есть в государственной иерархии, несмотря на скромное армейское звание, Мятлев был далеко не последний человек.

Записка Мятлева является примером всестороннего анализа и длительных по времени наблюдений за одним из главных родов войск Австро-Венгерской империи — кавалерией. Корнет вычленяет два главных слагаемых австрийской конницы — всадника и лошадь, а также анализирует различные аспекты боевой, строевой, тактической подготовки, вооружения, тылового обеспечения кавалерийских частей. Структура записки такова, что в начале каждого тезиса отмечаются преимущества составных частей австро-венгерской кавалерии, а потом дается их критическая оценка. В конце анализа Мятлев особенно отметил то, что ему не удалось в полном объеме и так, как хотелось, наблюдать походную и сторожевую службу австро-венгерских кавалерийских частей.

Очень хорошо отзываясь о качестве австрийских «высокорослых, легких, выносливых» лошадях, российский специалист критично замечает, что в армейские части лошади приходят «сырыми», а не «из кадра». Это неизбежно сказывается на поведении лошади, которой необходимо достаточное время для адаптации.

В целом положительные отзывы Мятлев дает всадникам — «всадник сидит крепко, управляет недурно». Высшие оценки он дает офицерскому корпусу: «Офицеры ездят превосходно, любители этого дела и всего, что этого касается. Выше среднего контингента наших офицеров, но езда их скорее любительская, а не военная»[63].

Говоря об управлении кавалерией, наш наблюдатель замечает, что все равнение в строю идет только на офицера, что делает австрийскую конницу организационно уязвимой в случае выбытия офицера. Мятлев невысоко оценивает тактическую подготовку австро-венгерских кавалерийских частей. «Учения всегда проводятся на очень большой площади. Мне кажется, что приказание произвести ломку фронта на незначительном пространстве поставило бы в затруднение командиров соответствующих частей». Именно поэтому индивидуальная езда лучше фронтовой.

В качестве еще одного недостатка отмечается то, что при повышении по службе офицер не остается в полку, где служил, а переводится в другой полк. Все это негативно сказывается на знании сослуживцев и выработке товарищеского взаимодействия.

Невысокое мнение чиновник особых поручений составил о нижних чинах австро-венгерской кавалерии. В качестве двух главных причин он указал отсутствие опытных унтер-офицеров, чем всегда славилась австрийская кавалерия, и молодость рядового состава («не солдаты, а дети»). «Смотр при императоре происходит только при сведении в полк лучших эскадронов».

Русскому агенту бросилось в глаза то, что сигналы управления в эскадронах подаются редко. «Спешиванию не придают важного значения и производят его беспорядочно и неумело, равно как и стрельбу; видно, что дело это непривычное»[64].

Лестных слов заслужило вооружение австро-венгерских конных частей. Особое значение придавалось использованию пики, которая себя хорошо зарекомендовала в уланских частях и планировалась и для дальнейшего оснащения кавалерийских частей. Основным вооружением всадника были сабля и карабин.

Сабля и седловка отмечаются как соответствующие российским. Оценочное суждение австрийского конного карабина очень лестное — «8,5 мм, очень легкий и дальнобойный, прикладистый». Особо наш агент обращает внимание на использование австрийцами второго ремня для крепления карабина за спиной — это практически исключает передвижение карабина за спиной и исключает удары по спине скачущего всадника. Вместе с тем второй ремень не только не мешает снятию оружия, но делает его более удобным в условиях интенсивного движения всадника на лошади.

Как элемент вооружения Мятлев отмечает использование каждым конником специального ножа «ret-stock», который находится в голенище сапога — левом или правом, в зависимости от того, какая рука является ведущей для конкретного всадника.

«Рубка и фланкировка не отличаются особенной системой и легкостью. Особенно первая, которая сводится к маханию саблей по воздуху, без понятия о защите и правильности удара, вследствие редкого упражнения в рубке чучел на разных аллюрах»[65].

Как примитивная оценивается подготовка кавалеристов для преодоления препятствий. В основном в качестве препятствий для тренировок использовались бревно или канава, что явно обедняло возможные препятствия, которые могли встретиться в боевых условиях.

Главным же недостатком австро-венгерской кавалерии Мятлев считает межнациональные и социальные отношения в австро-венгерской армии. «Еще большее различие представляется в отношениях офицера к солдату в нравственном смысле. О причинах нечего говорить; они общи по всей австро-венгерско-чешско-польско-хорватской армии: разноплеменность, разноязыкость, разноверие». Вместе с тем, оценивая возможности потенциального противника, российский наблюдатель делал вывод о том, что австрийская конница «может явить чудеса храбрости»[66].

Военный агент в Турции подполковник Пешков, помимо сбора военно-политической информации, на протяжении нескольких лет занимался картографической съемкой прибрежной полосы на азиатском берегу Средиземного моря. Для этой работы были привлечены профессиональные военные топографы. Среди них Пешков отметил закавказского татарина мусульманина капитана Вехилова, «человека простого, скромного, непритязательного»[67].

В целях отработки рекомендаций по использованию подручных средств на средиземноморском театре военных действий Пешков выписал из Турции бамбуковые пики и шесты[68].

Военный агент князь генерал-лейтенант Михаил Алексеевич Кантакузин в записке от 31 августа 1894 года сообщал о беспорядках, организованных офицерами афинского гарнизона 20 августа 1894 г.

Причиной беспорядков стала статья в газете «Акрополис», в которой журналисты в очень резких выражениях возмущались тем, что трое офицеров гарнизона избили и «отодрали хлыстами» одного штатского. При этом газетчики не указали того факта, что у штатского отобрали оружие, а при попытке задержания он оказал сопротивление. «Акрополис» и до этого отличался крайне нелестными публикациями в адрес греческих военных, но эта публикация сыграла роль бикфордова шнура. Характеризуя сложившуюся ситуацию, российский военный агент делает особое заключение о том, что вся эта ситуация является прямым следствием того, что в Греции отсутствует прокурорский надзор за деятельностью прессы и что, если бы он был, многих недоразумений можно было легко избежать.

Тон и антиофицерская направленность публикации в «Акрополисе» вызвали возмущение среди офицеров Афинского гарнизона. 20 августа 102 греческих офицера, в числе которых было 11 капитанов, пошли к редакции. За офицерами под командованием унтер-офицеров двигалось около 100 нижних чинов, которые были вооружены дубинками и топорами. Военный агент отметил, что офицеры специально выбрали для движения время сиесты, с 12 до 16 часов дня, когда городские улицы пустынны, чтобы не допустить случайных столкновений. Колонна людей в форме без происшествий добралась до редакции «Акрополиса» и учинила там полный разгром. В редакции никого не было, кроме сторожа. Сам сторож не пострадал. После погрома военные организовано ушли к месту квартирования, а сами офицеры самостоятельно пришли в отделение полиции и назвали свои имена.

Военный министр Греции возбудил следствие по этому инциденту. Редакция «Акрополиса» выставила счет на возмещение убытков в 200 тыс. греческих драхм (ок. 115 тыс. франков), которые все посчитали чрезмерно и бессовестно завышенными. В течение нескольких дней офицеры Афинского гарнизона получили письма поддержки своим действиям из других гарнизонов греческих городов и мест дислокации регулярных частей.

Военный агент князь М. А. Кантакузин сделал вывод о том, что акция прошла с ведома греческих военачальников, которые фактически покрывали действия младших офицеров Афинского гарнизона. Он особенно подчеркнул, что «общественное мнение быстро успокоилось». В резюме своего доклада представитель России сделал также ироничный вывод о боевых возможностях греческих военных, низко оценив эти возможности в случае начала крупномасштабных боевых действий[69].

Завершая рассказ о военном агенте в Греции М. А. Кантакузине, отметим, что в декабре 1894 г. он скоропостижно скончался и был похоронен в Пирее. В похоронах участвовал греческий принц Георг и греческие войска[70].

Таким образом, официальные военные агенты играли и роль аналитиков, обобщая всю информацию, получаемую с помощью своих агентов в стране пребывания.

Российская военная разведка проводила не только мероприятия по контрразведывательному обеспечению приграничных российских войск, но и активные разведывательные мероприятия.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

М. А. Кантакузин


В качестве яркого и дерзкого примера, который может лечь в основу сценария военного приключенческого фильма, приведем пешее «путешествие» подпоручика 109-го Волжского пехотного полка Александра Винтера из Сосновиц в Париж через Австрию, Германию и далее Италию, Сербию и Черногорию, которое он совершил на рубеже 1890–1891 гг. За 38 дней он пешком преодолел 1430 верст (в среднем по 33–37 км в день) по территории центральных западных стран по направлению Сосновицы — Дрезден — Вюрцбург — Мец — Париж. Оценивая этот маршрут, давайте вспомним боевые операции Первой мировой войны и стратегические планы русских войск…

К сожалению, пока мы немного знаем о подпоручике Винтере. Проходя службу в частях Варшавского округа, он должен был, как и ряд других офицеров, в порядке плановой замены отправиться в Приамурский округ для комплектования вновь создаваемых 9-го и 10-го Восточно-Сибирских линейных батальонов. Получив проездные деньги, 24 ноября 1890 г. Винтер официально убывает из Волжского полка.

Но, как мы уже знаем, подпоручик начинает бодро шагать на Запад — как турист, но в военной форме. Передвигался Винтер в мундире пехотного офицера Волжского полка. При этом не передвигался скрытно и лесами — он появлялся в населенных пунктах, ел в трактирах, останавливался на ночевки в гостиницах. Винтер благополучно минует территорию Австрии, Германии и оказывается во Франции. Только 5 января 1901 г. на подступах к Парижу в ходе пешего перехода российский подпоручик был задержан конным нарядом французских драгун.

12 января Винтер в Париже встречается с военным агентом России во Франции Львом Александровичем Фредериксом (1839–1914). Но после встречи с военным агентом подпоручик не отправляется, как дезертир, обратно на территорию Российской империи, а начинает свое движение… в Рим. Правда или нет, но по дороге в Священный город Александр «теряет» деньги. Он обращается в посольскую миссию Российской империи в Риме с просьбой ссудить ему 300 руб. Его просьба удовлетворяется — Винтеру официально выдаются деньги в счет ссуды с последующим удержанием из жалования. Выдача ссуды оформляется посольскими банкирами Наст-Комте и Шумахером.

Далее через Балканы офицер Волжского пехотного полка прибывает в Варшаву и далее — в Ригу. 20 апреля 1901 года он письменно уведомляет посольство в Риме о задержке выплаты взятых средств до получения им казенных денег. Переписка о выделенных средствах идет по линии Особенной канцелярии.

Складывается впечатление, что миссия Винтера была не туристической. Создается мнение, что офицер проводил не столько сбор какой-либо информации военного характера, но — и в первую очередь — выяснял алгоритм действий пограничных и полицейских частей западных стран, характер их взаимодействия с дипломатическим ведомством страны. То есть фактически миссия Винтера была призвана проанализировать алгоритм контрразведывательного прикрытия приграничных округов со стороны западных государств с целью противодействия аналогичным действиям возможной агентуры противника уже на своей территории. Вне всякого сомнения, из подобного путешествия должны были быть сделаны выводы и для российской нелегальной агентуры для действий на территории зарубежных стран.

Анализируя деятельность военных агентов за рубежом, бросается в глаза изменение характера их деятельности со вступлением на престол в октябре 1894 года Николая II Александровича Романова (1868–1918). С одной стороны, увеличивается круг рассматриваемых вопросов. С другой стороны, влияние военных агентов начинает падать — усиливается ведущая роль сотрудников МИД России.

Вместе с тем в 1897–1901 гг. усиливается степень координации действий военных агентов и прикомандированных сотрудников посольств с сотрудниками и агентами департамента полиции, а также представителями Отдельного корпуса пограничной стражи. Так, например, в 1901 г. негласный русский агент Фукс просил содействия русских консулов в Штеттине, Данциге и Кенигсберге при выполнении задания и передачи информации[71].

Департамент полиции Министерства внутренних дел

В 1880 г. Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии было упразднено, а исполнительный орган Отдельный корпус жандармов передан в подчинение Министерства внутренних дел. Министр внутренних дел получил права шефа жандармов.

С 1883 г. Военное министерство начинает координировать работу по противодействию агентам зарубежных стран в западных областях Российской империи. Именно в этом году был впервые возбужден вопрос о настоятельной необходимости не допускать «прочного внедрения иностранных подданных в районах крепостей, железнодорожных узлов, по берегам рек и в ближайших полосах по станциям железных дорог»[72]. Помимо военных представителей, ведущую роль в этом вопросе играл Департамент полиции.

В 1887 г. последовали два новых организационных мероприятия, посвященных этому вопросу. 14 марта вышел указ, который устанавливал пределы владения землей со стороны иностранцев в пределах приграничных областей. 14 апреля вышел новый указ, по которому коменданты крепостей получали право выселять с территории крепостей «ненадежные элементы» — ненадежность «элементов» определялась на основании заключений сотрудников полиции и предоставлялась на утверждение военного руководства.

В 1887 г. в штат крепостей Варшава, Новогеоргиевск, Брест, Ивангород, Ковны, Усть-Двинск и Осовец были введены специальные крепостные жандармские команды.

В 1888 г. местность в приграничной зоне стала делиться на участки, согласно дислокации войск, с привлечением контроля над этой территории и ее охраны со стороны строевых и уездных воинских начальников, а также усиления на ней надзора и проверки лиц со стороны полиции, и сбора сведений по лицам, вызывающим сомнение в благонадежности.

В 1893 г. вышло распоряжение Департамента финансов об оказании материального содействия пограничной страже в деле наблюдения за неблагонадежными и вызывающими сомнение гражданами. Главная роль во всех этих мероприятиях по выявлению, проверке и задержанию неблагонадежных элементов на приграничной территории возлагалась на Отдельный жандармский корпус.

В 1894 г. появляется проект о выделении денежных сумм для обеспечения негласного наблюдения агентов полиции за подозрительными личностями в пограничных областях и зонах. Но этот законопроект не нашел поддержки со стороны министра внутренних дел П. Н. Дурново и так и не получил своего развития вплоть до революционных событий 1905 г.[73]

Начиная с 1896 года, резко активизируется деятельность военных агентов западных стран не только в западных областях Российской империи, но и в портовых городах Юга и Северо-Запада России. Это повлекло за собой разработку особого проекта «Положения о военно-разведочном следовании», по которому выделялись в отдельное производство дела, связанные с военным шпионажем[74].

Крупным успехом русской военной агентурной разведки стала добыча плана действий «Службы тайной разведки во время мобилизации» из Мобилизационного плана XI армейского корпуса австрийской армии с тремя приложениями.

Приложение 1 содержало список тайных австрийских агентов и сборных пунктов их сообщений в Киеве, Жмеринке, Радзивилове, Дубно, Каменец-Подольске, Бродах, Подволочиске, Садагурах, Житомире, Волочиске, Черновцах, Гусятине, Кременце, Ровно, Сатанове, Целковцах и менее крупных населенных пунктах.

Приложение 2 содержало отчетную карту пограничных районов с численностью тайных австрийских агентов. О масштабах деятельности австро-венгерской военной разведки на территории Российской империи говорят некоторые цифры — например, в Жолкиеве было 47 агентов, Злогове — 27, Моностержинке — 24, Черновцах — 13 и т. д.

Приложение 3 содержало список наблюдательных пунктов и краткое описание контактных лиц, включая пароли и отзывы по основным пунктам.

Безусловно, добыча подобного плана была крупным достижением русской военной разведки. Выборочная проверка нескольких лиц подтвердила достоверность сведений. Фактически в руки жандармов поступили готовые данные — они знали, против кого работать!

2 февраля 1900 г. ценный документ в нескольких копиях был доставлен в Санкт-Петербург и в первую очередь — в Канцелярию Военно-ученого комитета. Перевод добытого агентурой документа с оригинала и его анализ осуществлял также лично директор департамента полиции, тайный советник Сергей Эрастович Зволянский (1855–1912).

Спустя некоторое время были сделаны аналитические выводы, из которых в числе ключевых оказались следующие:

1) «тайная агентура активно действует уже теперь»;

2) «подобные сети агентуры действуют и в других приграничных областях в зоне действия смежных армейских корпусов австрийской армии»[75].

Вместе с тем было рекомендовано крайне критично подходить к использованию информации — допускалась вероятность дезинформации со стороны австрийской военной разведки. Были сделаны выводы по организации комплексной работы по всей границе соприкосновения, усилена агентурная работа, была начата работа по разработке указанных агентов и выявлению их контактов. Дополнительно к контрразведывательной работе с соответствующими ориентировками были подключены военные агенты европейских стран.

Впрочем, военным агентам уже не нужно было подсказывать, что делать в случаях появления информации соответствующего характера. Так, военный агент России в Копенгагене сообщил, что к нему явился в марте 1900 г. польский дворянин Лавчинский и предложил сообщить ему «сведения о лицах, в данное время состоящих тайными агентами английского военного министерства в России»[76].

Лавчинский сообщил, что он является тайным агентом Австрии с 1893 г. При ее помощи он получил в 1894 году паспорт в Санкт-Петербурге. Но он прибыл в Департамент полиции и сообщил сведения, которые были переданы в распоряжение генерал-лейтенанта Ф. А. Фельдмана. Лавчинский получил от генерала Петрова 500 руб. денег и предписание выехать за пределы Российской империи и больше в нее не возвращаться. После этого он был в Америке и Англии, пока в феврале 1900 г. не был вновь послан в Россию по заданию лорда Уэльского в качестве одного из главных тайных агентов, даже показав соответствующую записку. Также он назвал имена семи английских агентов, проживающих в Санкт-Петербурге, Севастополе, Одессе, Киеве, Батуми, Варшаве.

Информация Лавчинского была взята в проверку. В результате на стол Фельдмана легла следующая информация: «Мещанин Феофил Феофилович Лавчинский, по имеющимся в департаменте полиции сведениям, личность совершенно безнравственная и не заслуживающая решительно никакого доверия. Отличаясь необычайной лживостью и наглостью, Лавчинский склонен выдавать себя за лицо более или менее высокопоставленное или снабженное какими-либо познаниями. В течение нескольких лет Лавчинский служил во французских войсках в Алжире и Тонкине, в Бельгийском обществе дорог в Конго…»[77]

Как мы видим, в своей деятельности сотрудникам Департамента полиции зачастую приходилось идти по ложному следу. Помимо постоянного столкновения с оговорами, деятельностью авантюристов, сотрудники департамента полиции сталкивались и с заведомо ложной информацией в редакции агентов зарубежных разведок, которые были призваны отвлечь силы русской контрразведки от действительных агентов, направить действия российских сыщиков в тупик.

Но не отреагировать на информацию было нельзя. Приведем один яркий пример этого времени (пунктуация и орфография сохранены по оригиналу).

«Ваше Превосходительство. Из разговора двух жидов в вагоне я узнал что какой-то еврей в городе Беле мендель гольдферб (так называли его жиды между собой) продает заграничным жидам планы мостов на брестском шоссе и крепости Бресте, и берет за эти рисунки большие деньги, и что рисунки эти он достает от какого-то кондуктора Трубицына который служит на варшавском округе путей сообщения, и что с этим человечком Гольдфорб хорошо знаком, бывает у него в гостях и что деньги, которые они получают за рисунки они вместе пропивают и что на днях кондуктор сказался дать еще какие то бумаги для за границы. Так как они продают родину то я пишу вам чтобы им помешать продавать родину. Город Луков крестьянин Иван Филимонов 28 мая 1901»[78].

Как оказалось в ходе проверки, никакого крестьянина Ивана Филимонова в Лукове не оказалось. В 1899 и 1900 гг. еврей Гольдфорб был прорабом на строительстве мостов в районе Бреста и у него остались рабочие схемы и чертежи этих мостов, ни в чем предосудительном замечен не был. За кондуктором Трубициным было установлено дополнительное наблюдение…

Но настоящие шпионы были. И их были не единицы…

2 февраля 1901 г. в Дубно Волынской губернии сотрудниками департамента полиции был задержан офицер австрийской службы Станислав Опель, 43 лет. Он представился лейтенантом запаса ландштурма, занимающимся торговлей. Выяснилось, что Опель 4 месяца передвигался по Дубенскому уезду. При обыске у него были найдены записные книжки с записями расстояний между населенными пунктами и узнаваемыми объектами, готовальня, схемы дорог уезда, подробные карты уезда польского производства[79].

Не так опрометчивы и простодушны были и иностранные агенты. Например, находившийся под негласным наблюдением в Харькове поручик прусской службы Генинг Гейдеберг накануне задержания покинул город и уехал за границу[80].

Следил Департамент полиции и за теми агентами, которые подозревались и в одновременном взаимодействии с разведками других государств. Так, в материалах департамента полиции сохранена серия публикаций суда в Вене летом 1900 г. над неким Карнашом Сориа[81].

Таким образом, Департамент полиции выполнял огромный объем работы по проверке и выявлению подозреваемых лиц, а также непосредственно участвовал в их негласном наблюдении или задержании. При этом департамент также проводил активную агентурную работу.

Отдельный корпус пограничной стражи

В 1893 г. указом Александра III был создан Отдельный корпус пограничной стражи путем выделения в особое военное формирование отделения пограничного надзора Департамента таможенных сборов Министерства финансов России.

Отдельный корпус пограничной стражи подчинялся министерству финансов, руководитель которого был Шефом корпуса, непосредственное руководство осуществлял командир корпуса, который по статусу приравнивался к начальнику военного округа или начальнику главного управления военного министерства. Первым Шефом Отдельного корпуса пограничной стражи стал министр финансов Сергей Витте, а первым командиром — генерал от артиллерии Александр Свиньин.

Корпус делился по территориальному признаку на округа (было создано 7 округов), бригады, отделы (по 3–4 в каждой бригаде), отряды (по 4–5 отрядов в бригаде), кордоны (по 15–20 человек) и посты. В 1893 году в состав корпуса вошла также Балтийская крейсерская таможенная флотилия.

7 марта 1900 г. в округа из Санкт-Петербурга ушел циркуляр Отдельного корпуса пограничной стражи, направленный на организацию новых местных отделов и активизацию агентурной работы. На основании циркуляра, при выполнении возложенных на них задач, сотрудникам пограничной стражи поощрялось:

1) целесообразное пользование секретным фондом;

2) обращение особого внимания на железнодорожные узлы, станции и дороги в целом;

3) оплата информации агентов без проволочек;

4) нелегальным агентам должна быть гарантирована тайна их имен;

5) оказание содействия специальным чинам Военного министерства в проведении следственных и розыскных мероприятий[82].

Отдельный корпус пограничный стражи также вел свою разведывательную деятельность, направленную на предупреждение действий противников из зарубежных стран. Так, в 1900 г. подполковником Вавилиным был подготовлен план организации службы тайной разведки на территории Румынии. Руководить разведывательной работой на территории Румынии должны были два тайных агента, которые выстраивали свою сеть информаторов и «случайных агентов».

План предусматривал и финансирование разведывательной сети в объеме 5300 руб. в год:

1) постоянное вознаграждение двух главных агентов — 1200 руб. (по 50 руб. в месяц);

2) плата за полугодовые донесения — 700 руб. (50 руб./отчет);

3) периодический вызов главных агентов в центральное управление — 200 руб.;

4) на разъезды главных агентов — 200 руб.;

5) на наем и посылку частных/случайных агентов — 1000 руб.;

6) вознаграждение за особо важные сведения — 2000 руб.[83]

Как очень симптоматичное и закономерное явление отметим, что в 1901 г. на базе Охранной стражи Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) был создан Заамурский пограничный округ. Именно военнослужащие этого округа в начале войны с Японией вступили в бой с врагом.

Особым направлением в деятельности Отдельного корпуса пограничной стражи была работа по фильтрации (проверке на принадлежность к иностранным разведслужбам) дезертиров армий зарубежных стран, к которой привлекались и сотрудники департамента полиции. Например, на 1 января 1901 года водворенными в пределы Российской империи числилось около 900 дезертиров армий иностранных государств: германской — 63 человека, австрийской — 599 человек, румынской — 202 человек (из числа подданных Бессарабской губернии — 200 человек)[84].

Таким образом, сразу несколько российских имперских ведомств занималось контрразведывательной работой по предотвращению деятельности военных разведок иностранных государств. Как бы то ни было, но к началу XX века Российская империя формально не имела единого специального органа борьбы со шпионажем на своей территории со стороны других государств. Контрразведывательные функции выполняли Военное и Морское министерства, Отдельный корпус жандармов МВД, Департамент полиции, Отдельный корпус пограничной стражи, подразделения Министерства иностранных дел. Межведомственная разобщенность, дефицит ресурсов и квалифицированных кадров, отсутствие единого координационного центра отрицательно сказывались на обеспечении безопасности империи. Во многом это обстоятельство сказалось на неудовлетворительном результате для нашей страны русско-японской войны 1904–1905 гг.

Хотелось бы подчеркнуть, что сотрудники российских специальных служб в сложившихся условиях просто не могли всеобъемлюще контролировать процессы, которые резко активизировались в российском обществе с приходом к руководству Российской империей Николая II Романова. Вместе с тем необходимо подчеркнуть успешную работу российской военной разведки и контрразведки по целому ряду направлений. Невидимая работа тысяч людей в погонах различных охранных ведомств принесла свои плоды в годы Первой мировой войны.

К началу 1900-х годов в высших кругах российского общества происходили неоднозначные и противоречивые процессы. В экономическом отношении они были связаны и с притоком зарубежного капитала в экономику страны. Естественно, что подобное проникание иностранного капитала создавало благоприятные условия для активной разведывательной работы на территории России представителей спецслужб иностранных государств. При этом деятельность многих ведомств и отдельных представителей руководящего звена Российской империи прямо расходилась с интересами контрразведки.

В качестве красноречивого примера приведем реакцию Государя Императора на массовое награждение иностранцев. 28 ноября 1900 г. был подготовлен приказ о пожаловании высших орденов Российской империи значительной группе лиц, являвшихся представителями других государств. 2 января 1901 г. на этом приказе Николай II собственноручно написал А. Н. Куропаткину: «Такою щедростью я боюсь, что наши высшие ордена потеряют свое значение и обесценятся в глазах иностранцев. Поставьте об этом в известность наших представителей»[85].

В начале 1900-х годов российская разведка значительно усиливает свою деятельность в азиатском регионе. Важнейшее значение из них приобретает деятельность военных агентов в Бомбее и Токио[86]. Агентура военных агентов обеспечивает их информацией, которая не может не настораживать. В свою очередь, по своим каналам военные агенты отправляют информацию в Москву, откуда она поступает первым лицам государства.

Подобная независимость представителей специальных служб вызвала неудовольствие посланника Министерства иностранных дел в Японии С. С. Извольского. 3 июля 1902 г. он в ультимативной форме через старшего начальника попросил военных агентов согласовывать с ним всю информацию, которую они готовят для отправки в Санкт-Петербург. Любопытно, что письмо это было подготовлено на французском языке. Не менее красноречив и циркуляр, которые получили военные агенты из столицы уже от своего старшего руководителя: «ставить в известность или докладывать». При этом им разрешалось, в зависимости от характера информации, принимать решение на свое усмотрение[87]. Таким образом, среди представителей различных ведомств были налицо взаимное недоверие и ревность к деятельности друг друга, что не шло на пользу общему делу.

5 марта 1902 г. военный министр А. Н. Куропаткин (1848–1925) и начальник генерального штаба генерал-лейтенант В. В. Сахаров направили письмо министрам: «В последнее время были случаи, когда учреждения гражданского ведомства, желая по существу обсудить проектируемые Военным Министерством мероприятия, запрашивали от вверенного мне Министерства сведения, относящиеся до обороны страны или до боевой готовности армии… Государь Император в 12 день февраля сего года высочайше соизволили повелеть: документы секретного характера, касаемые обороны государства и расчетов приведения армии в боевую готовность, сохранять в строгой тайне, не допуская передачи их в те управления, в область ведения которых не входят специальные вопросы по подготовке вооруженных сил государства к войне»[88].

Показательно, что первым дал ответ на письмо Министр иностранных дел граф В. Н. Ламсдорф, начинавший службу в 4-м отделении Собственной Е. И. В. Канцелярии. В своем письме Куропаткину он отвечал, что сотрудникам министерства уже дано указание по этому поводу[89]. Ответы от других министерств в адрес Куропаткина поступили значительно позже, а от некоторых не поступили и вовсе.

На наш взгляд, именно события марта 1902 г. можно считать непосредственной отправной точкой к созданию единой контрразведывательной службы спустя очень короткое время. Это явилось следствием длительного процесса, который уходит своими истоками в начало 1890-х годов.

Таким образом, в 1890-е годы и первые годы нового XX века российскими специальными службами проводилась активная деятельность по защите национальных интересов государства. Именно в эти годы сложились основные схемы и механизмы взаимодействия различных ведомств, деятельность которых была подчинена единой цели — обеспечению безопасности страны. Представители спецслужб Российской империи использовали широкий комплекс мероприятий, направленных на защиту интересов Российской империи. В число этих мероприятий входили агентурная и политическая разведка, обеспечение противодействия деятельности иностранных спецслужб, проведение специальных мероприятий, дезинформирование противника и проч.

Во многом определяющую роль в этом процессе сыграли военные агенты, которые добывали и аккумулировали ценнейшую информацию оперативно-тактического, политического, военного, научного военно-прикладного значения. Сопоставление информации из различных регионов позволяло российскому военно-политическому руководству вырабатывать правильную линию поведения и предпринимать более взвешенные решения. Появление новых структур и формирование механизма взаимодействия привело к складыванию оптимальной формы организации военной контрразведки в условиях того времени.

Фактически в 1890-е и первые годы нового XX века завершился процесс предпосылок формирования единой централизованной службы военной контрразведки, который привел к созданию в 1903 г. новой структуры.

Ю. Ф. Овченко

Политический розыск в императорской России: методы и средства

«Святая святых» политического розыска — секретная агентура

Наиболее важной и секретной частью политической полиции была служба внутреннего наблюдения. В Инструкции по организации и ведению внутренней агентуры указывалось, что «единственным, вполне надежным средством, обеспечивающим осведомленность розыскного органа о революционной работе, является внутренняя агентура»[90]. В ее состав входили лица, непосредственно состоявшие в какой-либо антиправительственной организации или соприкасавшиеся с ней, а также лица, косвенно осведомленные о внутренней жизни организации и отдельных ее членов.

Лица, состоявшие членами преступных сообществ и входившие в постоянный состав такой агентуры, именовались «агентами внутреннего наблюдения» или «секретными сотрудниками». Лица, соприкасавшиеся с такими организациями, постоянно содействующие делу розыска, исполнявшие различные поручения и доставлявшие для разработки материал по деятельности партии, назывались «вспомогательными агентами»[91]. Лица, доставлявшие постоянные сведения, но за плату за каждую информацию, назывались «штучниками».[92]

Следует отметить, что уже С. В. Зубатов обратил внимание на недобросовестность работы этой категории агентов. Поучая подчиненных, он говорил: «Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать»[93]. Ему вторила Инструкция. «В правильно поставленном деле, — говорилось там, — штучники нежелательны, так как, не обладая положительными качествами сотрудников, они быстро становятся дорогим и излишнем бременем для розыскного органа[94].

Так, в практике работы розыскных органов сложилось две основных категории агентов: первая — осведомители, «вспомогательные агенты», которые обеспечивали охранку оперативной информацией, и вторая категории — «секретные сотрудники», осуществлявшие разработку интересовавшего охранку объекта. В революционной среде каждый, кто соприкасался с политической полицией, презрительно назывался «провокатором». Это определение получило широкое распространение в начале 80-х гг. XIX в. в связи с делом С. Дегаева.

В исторической литературе бытует мнение, что в 1883 г. начальник петербургского охранного отделения подполковник Г. П. Судейкин совершил «одну из самых гнусных провокаций», известную как «дегаевщина»[95]. Есть основания усомниться в этом и уточнить происшедшее в далеком 1883 г.[96]

20 декабря 1882 г. С. П. Дегаев, член военного центра «Народной воли» был арестован. Товарищи по партии, а вслед за ними исследователи стали обвинять его в малодушии, беспринципности, трусости[97]. Безусловно, используя эти качества, Судейкин мог его завербовать. Но истинным мотивом сотрудничества Дегаева с охранкой стал арест его жены, которая была арестована одновременно с ним и от страха или растерянности рассказала полиции все, что знала. Для Судейкина безусловный интерес представлял Дегаев. Поэтому начальник охранки решил сыграть на чувствах арестованного. Он предоставил супругам кратковременное свидание, после чего Дегаев дал согласие на сотрудничество. У него был выбор: пренебречь личными чувствами и страданиями любимого человека во имя идеи и товарищей по партии или же пожертвовать ими ради семейного счастья.

Став секретным сотрудником, Дегаев добился освобождения жены, хотя это еще не означало освобождения от зоркого ока Судейкина. Дегаеву необходимо было получить его доверие, а уже потом пытаться обрести свободу. Он стал «сдавать» своих единомышленников. За четыре месяца своей работы в охранке Дегаев выдал Военный центр партии «Народная воля» и местные военные группы. Арестовано было 200 офицеров и десятки штатских членов партии, в том числе В. Фигнер — последний член Исполнительного комитета. Добившись ценой предательства доверия у охранника, Дегаев якобы для выяснения «зловещих замыслов» русской эмиграции убедил Судейкина откомандировать его вместе с женой в Париж. Это ставило ее в «пределы недосягаемости» охранки. Поняв, что он запутался, Дегаев решил «раскрыться» в содеянном перед заграничным представителем Исполнительного комитета Л. А. Тихомировым. Члены Исполнительного комитета (ИК) «Народной воли» посчитали возможным сохранить Дегаеву жизнь, видимо, не зная об истинных масштабах его предательства. Перед ним была поставлена задача спасти от расправы известных Судейкину революционеров и организовать его убийство. Оставив заложницей свою жену, Дегаев возвратился в Петербург. Его отношения с Судейкиным были довольно двусмысленны. Видимо, Дегаев был не до конца уверен в успехе своей затеи и искал пути к отступлению. Собравшись с духом, Дегаев 16 декабря 1883 г. заманил к себе на квартиру Судейкина, где его убили народовольцы Н. П. Стародворский и В. П. Коношевич[98].

Для того чтобы полиция и революционеры были заинтересованы в Дегаеве, он должен был представлять планы противников в наиболее опасном для них ракурсе. Судейкину он рассказывал о зловещих планах революционеров по подготовке террористических актов, а революционерам — о намерениях охранника создать террористическое подполье во главе с Дегаевым. Это нужно было Судейкину якобы для того, чтобы при помощи террористов наносить удары по правительству, а затем при помощи охранки устранять убийц. Таким образом, Судейкин намеревался террором привести в повиновение правительство, а террористов — охранкой[99].

Только не зная и не понимая работы тайной полиции, можно поверить в реальность подобного плана. Судейкин, безусловно, был заинтересован в масштабности революционного движения, так как это способствовало усилению политического розыска и его личному продвижению по службе (он стал инспектором тайной полиции), но провоцировать политические убийства не было смысла. Народовольцы были разгромлены, секретный сотрудник находился почти в центре организации, и масштабная провокация могла привести к провалу не только агента, но и всей операции, да и в ДП к провокации относились настороженно. К тому же строить планы разработки с малоизученным агентом едва ли разумно.

Скорее всего, Дегаев вел какие-то беседы с Судейкиным о продвижении его в центр организации и для устрашения полиции интерпретировал их в выгодном для себя свете. Создавая «зловещий» образ Судейкина, Дегаев подталкивал народовольцев к его убийству и таким образом обретал свободу.

Но в его действиях усматривается двурушничество, двойное предательство и соучастие в убийстве. В его поведении прослеживается определенная логика, но вряд ли это был до конца продуманный план действий. Скорее всего, Дегаев исходил из реальных обстоятельств и интуитивно использовал их. Поэтому «дегаевщина» не может рассматриваться как «полицейская провокация», а, скорее, это было «крупномасштабное предательство»[100].

Оценивая деятельность секретной агентуры как провокацию, революционеры не стремились разобраться в сущности вопроса. Причины тому вскрыл в своей речи в Государственной Думе 11 февраля 1909 г. П. А. Столыпин. «Во-первых, — говорил он, — почти каждый революционер, который улавливался в преступных деяниях, обычно заявляет, что лицо, которое на него донесло, само провоцировало его на преступление, а во-вторых, провокация сама по себе есть акт настолько преступный, что для революции небезвыгодно, с точки зрения общественной оценки, подвести под это понятие действия каждого лица, соприкасающегося с полицией»[101].

Столыпин подчеркивал, что правительство считает провокатором только такое лицо, которое само принимает на себя инициативу преступления, вовлекая в это преступление третьих лиц, которые вступили на этот путь по побуждению агента-провокатора»[102].

Достаточно строго относились к провокации некоторые чиновники полиции и офицеры Отдельного корпуса жандармов. При разработке материалов полицейской реформы 1902 г. в «Свод правил, выработанных в развитие утвержденного господином министром внутренних дел 12 августа текущего года „Положения о начальниках розыскных отделений“» был включен пункт о провокации. Он гласил: «провокация в смысле подстрекательства или побуждения других лиц к свершению преступлений и созданию, таким образом, дел не может быть допустима. Поэтому, например, сотрудники не должны склонять непричастных к революционной организации лиц к свершению каких-либо преступных действий или давать им нелегальные поручения. Но с другой стороны сотрудники не должны отказываться от принятия на себя таких поручений от лиц, уже принимающих участие в революционных организациях, если только этим путем они могут содействовать целям розыска»[103].

Подходивший более утилитарно к вопросам розыска министр внутренних дел В. К. Плеве вычеркнул этот пункт. У министра были на то свои основания.

В конце 1901 — начале 1902 гг. из региональных объединений и отдельных народовольческих организаций возникла партия эсеров. ДП отмечал, «что социал-демократы в липе РСДРП с ее комитетом за границей и местными в России и партийным органом „Искра“ получили в лице своих теоретических противников социал-революционеров крупную силу, содействующую достижению ими революционных задач»[104].

Для борьбы с террористической угрозой расширялись административные права полиции, и использовалась провокация как средство предупреждения политических убийств. Хорошо знавший приемы работы тайной полиции Л. Меньщиков отмечал, что существовало несколько категорий агентов-провокаторов[105]. К ним относились агенты-пропагандисты, агенты-типографщики, агенты-террористы и агенты-экспроприаторы, вокруг них группировались революционеры, создавая по воле полиции необходимые улики, что позволяло полиции расправляться с ними в судебном порядке.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Воспоминания Л. П. Меньщикова


Обнаружить печатный станок было мечтой «синего мундира» от юного поручика до седого генерала. Подобная «ликвидация» повышала значимость охранника. «Ликвидация с типографией» — это подарок к празднику, повышение в чине, новый орден. Поэтому, чтобы отличиться таким образом, жандармы стали «открывать» типографии на казенные деньги. Меньщиков отмечал, что охранники и жандармы в одинаковой степени содействовали постановке технических революционных предприятий, но у охранников это выражалось в более скрытых, замаскированных формах, чем у жандармов. У первых типографии ставились с «ведома» секретных сотрудников, а у жандармов почти всегда с «непосредственным участием агента». Это иной раз приводило к скандалам, и ДП настоятельно рекомендовал местным органам организовывать работу так, чтобы наибольшая осведомленность агентуры обязательно сочеталась с наименьшим активным участием ее в легальных предприятиях[106].

Таким образом, Меньщиков усматривал провокацию не в подстрекательстве, а в активном участии агента в революционной жизни.

Как оперативно-тактический прием провокация использовалась полицией для предупреждения преступлений, особенно связанных с террором, и создания недостающих улик при проведении ликвидаций и идеологических диверсий, направленных на дестабилизацию положения. Чем острее был политический кризис и мрачнее политическая реакция, тем масштабнее применялась провокация политических преступлений и наоборот — со стабилизацией обстановки в Праге к провокации прибегают реже. Важным моментом в провокации преступлений была сама личность, ведающая розыском, ее образованность и профессиональная подготовленность. Меньщиков вспоминал, что Зубатов тоже использовал провокацию. Но она имела такой утонченный вид, что оставалась почти незаметной и не принимала зачастую такой явно преступный и даже скандальный характер, как у его учеников и последователей[107].

Но Зубатов и некоторые его коллеги составляли исключение. Проверки ДП свидетельствовали о плохой постановке розыска на местах.

В делах Чрезвычайной следственной Комиссии отложилась «Инструкция по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» 1907 г.[108]

В ней приводится специальный пункт о провокации. Он тем более интересен потому, что инструкция создавалась в период первой Российской революции, когда провокация преступлений стала составной частью правительственного террора[109].

В Инструкции говорилось, что, состоя членами революционных организаций, секретные сотрудники ни в коем случае не должны заниматься «провокаторством», т. е. сами создавать преступные деяния и подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших в этом деле второстепенные роли. Хотя для сохранения своего положения в организациях агентам приходится не уклоняться от активной работы, возлагаемой на них сообществами, но они должны на каждый отдельный случай испрашивать разрешения лица, руководившего агентурой, и уклоняться, во всяком случае, от участия в предприятиях, угрожающих серьезной опасностью. В то же время лицо, ведающее розыском, обязано принять все меры к тому, чтобы совершенно обезвредить задуманное преступление, т. е. предупредить его с сохранением интересов сотрудника. В каждом отдельном случае должно быть строго взвешено, действительно ли необходимо для получения новых данных для розыска принятие на себя сотрудником возлагаемого на него революционного поручения, или лучше под благовидным предлогом уклониться от его исполнения. При этом необходимо помнить, что все стремления политического розыска должны быть направлены на выявление центров революционных организаций и уничтожение их в момент проявления ими наиболее интенсивной деятельности. Поэтому не следует «срывать» дело розыска только ради обнаружения какой-либо подпольной типографии или мертво лежащего на сохранении склада оружия, помня, что изъятие подобных предметов только тогда приобретает особо важное значение, если они послужат изобличению более или менее видных революционных деятелей и уничтожению организации[110].

Из этого пункта видно, что агент должен был руководствоваться оперативной целесообразностью, определяемой высшим руководством. Именно в участии в революционной работе не из «государственных», а из «личных» мотивов усматривала охранка провокацию. Агенты, зарекомендовавшие себя с отрицательной стороны, изгонялись со службы, а сведения о них сообщались в ДП и местные розыскные органы. К этой категории «агентов, не заслуживающих доверия» относились «шантажисты» и «провокаторы»[111]. «Шантажистами» охранники считали агентов, дающих вымышленные сведения с целью получения вознаграждения, а под «провокаторами» понимали таких агентов, которые совершали не предусмотренные заданием различные политические акты без ведома и согласия охранки. Сведения, поступавшие от таких лиц, зачастую были провокаторскими и просто «дутыми» поэтому к ним следовало относиться с большой осторожностью и тщательно проверить их всеми способами. Не заслуживали доверия и изгонялись из охранки лица, раскрывшие свои связи с полицией.

Расширяя агентурную сеть, Судейкин направил в Москву своего секретного сотрудника С. К. Белова, работавшего под псевдонимом «Константинов». По его данным в Москве были арестованы народники В. Яковенко и А. Буланов, принадлежащие к чернопередельческой организации. Вскоре Судейкин передал своего агента в московское охранное отделение, но там Белов долго не продержался. Как отмечал начальник московской охранки Н. С. Бердяев, Белов своим поведением показывал причастность к полиции, что не позволяло использовать его для агентурной работы[112].

В марте 1903 г. заведующий заграничной агентурой А. Ратаев сообщал Зубатову о том, что секретный сотрудник Загорский (агентурная кличка «Полевой») известен как беспринципный человек, не гнушающийся никакими средствами для достижения целей, и с ним охранка прекратила связь.

Квалификация понятий «провокатор» и «провокация» по существу началась после февральской революции 1917 г., когда перед новой властью встал вопрос об ответственности должностных лиц свергнутого режима за преступления по службе.

В Петрограде были созданы Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих должностных лиц и Комиссия по разбору дел бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений, в Москве — Комиссия по обеспечению безопасности нового строя, в Париже — Комиссия по заведованию архивом заграничной агентуры ДП. На периферии создавались местные комиссии. Основное внимание комиссии уделяли деятельности должностных лиц и разоблачению секретной агентуры[113].

В материалах «Особой комиссии для обследования деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений за время с 1905 по 1917 гг. при Министерстве юстиции Временного правительства» выделялось две категории агентов: активных, находящихся в революционной среде, — «провокаторов» (по терминологии охранников «секретных сотрудников»), и пассивных — «осведомителей» (здесь мнение Комиссии и охранников совпадает). Юристы и историки, принимающие участие в работе Комиссии, сходились на том, что понятие «провокатор» довольно расплывчато и не отражает истинную картину деятельности агента[114].

Так, М. А. Осоргин отмечал, что термин «провокатор» и «провокация не всегда соответствовали действительности[115]. Многие агенты не занимались подстрекательством, а были простыми доносчиками. С. Членов, принимавший активное участие в разработке архивов политической полиции, тоже был вынужден признать неопределенность понятия «провокация». Разоблачая деятельность секретной агентуры, Межпартийный совестной суд определил некоторых секретных сотрудников, как «осведомителей, с оттенком провокации»[116].

С установлением Советской власти материалы «Особой комиссии по обследованию деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных ему учреждений (районных охранных отделений, охранных отделений, жандармских управлений и розыскных пунктов) за 1905–1917 гг.» были переданы в «Особую комиссию при секретном отделе историко-революционного архива в г. Петрограде». Ее возглавил революционер-народник Н. С. Тютчев. В условиях «красного террора» и последующее время Комиссия и сменившие ее структуры действовали в интересах политического розыска Советской власти ВЧК-ГПУ — ОГПУ-НКВД. Они ориентировали архивные учреждения на выявление провокаторов, секретных сотрудников и примыкавших к ним категорий лиц, «не заслуживающих доверия». Архивное управление НКВД выпускало специальные сборники, служившие оперативно-розыскным целям со списками разыскиваемых жандармов, охранников, полицейских и секретных агентов. На страницах «Вестника ВЧК» печатались списки тех, кого уже покарал «меч революции»[117].

Вопрос о «провокации преступлений» стал разрабатываться советскими правоохранительными органами в связи с практической деятельностью спецслужб и необходимости правовой регламентации этой деятельности. Поднимая вопрос об ответственности за провокацию преступления, А. Ф. Возный определил, что под провокатором понимается полицейский агент, который своими действиями побуждает, подстрекает разоблачаемых лиц к невыгодным для них действиям с целью их разоблачения и ареста независимо от личных или государственных соображений.

В современном уголовно-правовом смысле провокация — разновидность подстрекательства, т. е. уголовно наказуемые действия, заключающиеся в склонении одним лицом (подстрекателем) другого лица к совершению преступления путем уговора, подкупа, угрозы или другим способом[118].

Такое понимание провокации позволяет правильно понять и оценить деятельность полиции, секретной агентуры и революционных деятелей, установить то, что провокация преступлений является тактическим приемом полиции, применяемым в конкретном случае, и отражает состояние уровня развитости оперативно-розыскной деятельности.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Е. Ф. Азеф


Исходя из этих определений, можно пролить свет на «темного, как ночь» Е. Азефа. В общественной и революционной среде и у подавляющего большинства исследователей за Азефом прочно закрепилась репутация «провокатора». Но председатель Совета министров и министр внутренних дел П. А. Столыпин, отвечая на запрос Государственной Думы по делу Азефа, отмечал, что тот «такой же сотрудник полиции, как и многие другие»[119]. Это мнение поддерживает американская исследовательница А. Гейфман, считающая Азефа «обыкновенным агентом полиции»[120].

Разоблачитель Азефа, бывший директор ДП А. А. Лопухин, объясняя свой поступок суду, заявил, что «поступил так во исполнение долга каждого человека не покрывать молчанием гнуснейшее из преступлений, к числу которых относятся совершенные Азефом»[121].

Несколько ранее свое отношение к Азефу он высказал в беседе с начальником петербургского охранного отделения генералом А. В. Герасимовым, который встречался с Лопухиным для того, чтобы спасти от разоблачения своего агента. «Вся жизнь этого человека, — говорил Лопухин, — сплошные ложь и предательство. Революционеров Азеф предавал нам, а нас — революционерам. Пора уже положить конец этой преступной двойной игре»[122].

Генерал Спиридович видел в Азефе «сотрудника-провокатора». Он писал: «Азеф — это беспринципный и корыстолюбивый эгоист, работавший на пользу иногда правительства, иногда революции; изменявший и одной и другой стороне в зависимости от момента и личной пользы; действующий не только как осведомитель правительства, но и как провокатор в действительном значении этого слова, т. е. самолично учинявший преступления и выдавая их затем частично правительству, корысти ради»[123].

Оценивая деятельность Азефа, следует учитывать, что он был одним из организаторов Партии социалистов-революционеров, отдавший 500 руб. на создание «Боевой организации», глава последней после ареста полицией Г. Гершуни. Как агент, он стоял в центре революционной организации, а это означало, что он не мог в полной мере отказаться от активных действий. В партии эсеров закрепился принцип, что жизнью революционера можно пожертвовать, если он решил поставленную задачу, совершил террористический акт. ЦК партии эсеров поддерживало и культивировало идею террора, но Азеф практически не участвовал в теоретических дискуссиях. Мрачный, он сидел особняком и обычно повторял: «главное террор!» Желающих провести террористический акт было предостаточно, и ему, как главе боевой организации, предстояло выбрать «достойную» кандидатуру. Кроме того, все террористы знали о последствиях, так что они не были спровоцированы «к невыгодным для них действиям». Элемент побуждения здесь, безусловно, присутствовал, но он отражал линию ЦК. С. Балмашов, Е. Сазонов, И. Каляев и другие хорошо представляли последствия своей деятельности.

Кроме того, террористов арестовывали после покушения, а не до него. Азеф позволял совершаться преступлению, а затем с оговорками извещал об этом полицию. Он не столько подстрекал, сколько предавал своих «товарищей». Следует обратить внимание на такой факт: террористические акты проводились не только против реакционеров и консерваторов, но и тех, кого в революционных кругах считали антисемитами. Были убиты консерваторы-антисемиты — министры внутренних дел Д. Сипягин и В. Плеве, которого в еврейских кругах считали инициатором кишиневского погрома. После этих событий Азеф явился к Зубатову и стал обвинять правительство в расправе над мирным населением. Зубатов доказывал обратное, но Азеф его не слушал, его просто трясло, — вспоминал Зубатов и, разругавшись, они расстались[124]. Вскоре был убит московский генерал-губернатор вел. кн. Сергей Александрович. Американский исследователь Г. Роггер утверждает, что вел. кн. Сергей был «архиреакционер» и «архиантисемит»[125]. Расправа с ним была вызвана еще и тем, что перед Новым 1905 г. он отдал приказ о расправе с революционными выступлениями.

Показательна беседа Азефа с Б. Савинковым, когда он поинтересовался, почему Савинков стал революционером. Савинков стал говорить об идеях справедливости, равенства и т. п., на что Азеф только криво улыбнулся. Тогда с этим же вопросом к Азефу обратился Савинков. Тот ответил: «ну я же еврей…»[126]

Таким образом, есть основания полагать, что мотивами двурушничества Е. Азефа были не только корыстолюбие, но и соображения идейного характера. В его действиях просматривается организация, пособничество, приготовление к совершению преступления с элементами подстрекательства, а также двурушничество и предательство в своих интересах.

Одновременно с постановкой и организацией секретной агентуры формировались отраслевые принципы деятельности полиции. К ним следует отнести конфиденциальность, конспиративность, правильную расстановку агентуры, сочетание их работы с конфидентами, соблюдение законности, ответственность агентов и их руководителей за проводимую работу, независимость их деятельности. Вырабатывались специфические принципы в работе секретной агентуры.

До 1902 г. инструкции по ведению агентуры не существовало, и охранники руководствовались «охранным принципом» — накопленным опытом и циркулярами ДП. Практическим руководством стала Инструкция 1907 г. Ее пытался дополнить и переработать П. П. Заварзин, по это вызвало недовольство начальства. Заварзин нарушил режим секретности, что было недопустимо в работе с агентурой[127]. Не нашли применения «Наказ по ведению политического сыска», подготовленный подполковником Энгбрехтом в 1914 г., и Инструкция 1916 г., составленная полковником В. К. Поповым[128].

Такой авторитетный исследователь, как З. И. Перегудова, отмечает, что судьба этих документов не вполне ясна, но есть все основания полагать, что материалы этих инструкций были использованы ВЧК для составления аналогичной инструкции в 1918 г.[129]

Хотя многие материалы не получили юридического оформления, но они являются важным свидетельством развития агентурной работы и выработки принципов ее организации.

На приобретение, правильную организацию, функционирование и сбережение агентуры были направлены силы чиновников и офицеров розыска. Для решения этого вопроса необходимо было тщательно подобрать и подготовить руководителей розыска. Подбор кадров был важным принципом в работе полиции, и по мере развития революционного движения ДП этому вопросу уделял все больше внимания. Помимо повышенных требований к личности чиновников и офицеров, занимающихся розыском, от них требовалось знание истории революционного движения, программ политических партий, изучение нелегальной печати и «техники розыска».

Важным принципом в работе с секретной агентурой было то, что заведующие агентурой должны были руководить ею, а не следовать ее указаниям. Ввиду того, что интеллигентный и занимающий видное положение в партии секретный сотрудник нередко пытался оказать давление на систему розыска, считалось нежелательным, чтобы агент обладал более сильным характером и интеллектом. Но если это случалось, то заведующему розыском предписывалось для сохранения отношений с сотрудником оставить его в убеждении в своей значимости. Но всякое увлечение сотрудниками вело к отрицательным результатам, и нужно было, не ущемляя самолюбия агента, требовать от него точного выполнения задания. Малейшая резкость, неосторожность, поспешность или неосмотрительность со стороны руководителя агентурой вызывали «решительный отпор» во время вербовки или отказ от сотрудничества завербованного агента.

В работе с сотрудниками рекомендовалось сохранять определенную дистанцию, не раскрывать плана и хода розысков и не давать излишней информации. Исходя из общего плана расследований, рекомендовалось давать конкретные задания сотруднику, но таким образом, чтобы они не повторялись для «перекрестной» агентуры. Этим агент предохранялся от провала.

Начальным этапом в организации секретной агентуры была ее вербовка — «заагентурение», как говорили охранники. Жандармы отмечали, что это задача довольно трудная и требующая значительного промежутка времени для положительного решения. Считалось, что из среды революционеров трудно завербовать секретного сотрудника, на которого можно было вполне положиться. Поэтому к предложениям о сотрудничестве инструкция рекомендовала относиться весьма осторожно[130].

Наиболее надежным считалось заагентурение лиц по патриотическим мотивам. Как правило, эти лица были преданы самодержавию, у них не появлялись сомнения в своей деятельности, и именно из этой категории выходили наиболее ценные агенты. Этот «патриотизм» регулярно поддерживался охранкой денежными вознаграждениями. Меньщиков отмечал, что агентов, которые отказывались от вознаграждения и работали только по идейным соображениям, он не знал[131].

Начальник Киевского охранного отделения ротмистр Астафьев считал, что доброкачественные агентурные сведения можно было получить от лиц, близко не соприкасавшихся с революционной деятельностью, но частично о ней знающих. Такие сотрудники при надлежащем руководстве могли быстро оказаться в центре революционного движения и стать очень полезными охране своими сведениями[132].

Преданность охранке продемонстрировала секретная сотрудница З. Ф. Гернгросс-Жученко. При встрече с «добровольным шефом революционной контрразведки» В. Л. Бурцевым она сказала: «я не открою вам ничего, что повредило бы нам, служащим в Департаменте полиции… Я служила идее…» И фанатик-революционер Бурцев ответил: «как человеку честному, жму вашу руку»[133].

Мужественно держалась на суде «Мамочка» московской охранки — А. Е. Серебрякова. Скрыв прошлое, она открылась перед судом только в той его части и в том направлении, которые были нужны ей для изложения своей собственной версии о ее связи с Бердяевым и Зубатовым, — писал следователь И. В. Алексеев[134]. А Зубатов считал, что Серебрякова «была вполне сознательной и убежденной защитницей отстаиваемых ею национально-государственных начал».

Второй причиной, побуждавшей к сотрудничеству с полицией, было корыстолюбие. Нужда, легкость наживы, желание «пожить всласть» толкала некоторых беспринципных и безразличных к судьбам окружающих людей на сотрудничество. Получать несколько десятков рублей в месяц за сообщение два раза в неделю каких-либо сведений о своей организации — дело не трудное, — отмечал Спиридович[135].

Так, в 1893 г. студент политехнического института в Карлсруэ Е. Ф. Азеф предложил свои услуги по агентуре. Он был принят на службу секретным сотрудником с окладом 50 руб. в месяц. К моменту своего разоблачения Азеф получал больше, чем директор ДП.

Но большинство секретной агентуры вербовалась после ареста. Трусость, малодушие, страх ответственности или бесславной гибели, дача откровенных показаний и боязнь расплаты толкали людей в сети охранки.

Весной 1879 г. за связь со Стешевским, подозревавшимся в укрывательстве террориста Л. Ф. Мирского, после его покушения на шефа жандармов А. Р. Дрентельна, П. И. Рачковский был арестован. Находясь под следствием, Рачковский согласился оказать полиции агентурные услуги.

Знакомство его с князем Черкасским, секретным сотрудником полиции, давало возможность охранке контролировать действия вновь завербованного сотрудника. Впоследствии Рачковский сделал блестящую карьеру: он возглавил заграничную агентуру, а затем политический отдел ДП.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

П. И. Рачковский


Зубатов дал согласие сотрудничать после вызова в Московское охранное отделение. Во время встречи начальник охранки Н. С. Бердяев рассказал ему о роли библиотеки Михиных для осуществления революционных связей. Библиотека находилась в ведении тестя Зубатова. Сюда приходила масса молодежи, среди которой были народовольцы, в том числе и нелегальные. Бердяев обвинил Зубатова в участии в революционном движении. Зубатов стал доказывать, что революционным целям он не сочувствовал и не знал, что библиотека использовалась для конспиративных встреч. Он был «глубоко возмущен тем пятном, которое, помимо его желания, налагала на него партия», а «потому был рад случаю снять раз и навсегда сомнение в своей политической неблагонадежности»[136].

Под псевдонимами «Сергеев» и «Лебедев» Зубатов начал работу среди московских народовольцев.

Во время дознания по делу киевских социал-демократов в сети ГЖУ попал П. Руденко. Ротмистр Ерундаков, проводивший дознание, выяснил, что юноша влюблен. Он достал фотографию девушки, путем шантажа добыл показания и склонил Руденко к сотрудничеству. Впоследствии за свое падение Руденко отомстил начальнику киевской охранки А. И. Спиридовичу, тяжело ранив его.

«Смертник» С. Ушерович вспоминал, что, для того чтобы сломить дух арестованных, их нередко помещали в смежные камеры с ожидающими казни[137]. Это был явный прием психологической обработки, которая все чаще стала применяться полицией.

Не все приговоренные к смерти могли выдержать и владеть собой в мучительном ожидании смерти. Более стойкие смертники — политические — поддерживали и утешали смертников из уголовных или более слабых из политических. Отчаянные мольбы и слезы простодушных крестьян-аграрников и бьющиеся в истерике уголовные так влияли на окружающих заключенных, что многие не только лишались сна, но теряли рассудок, сходили с ума[138].

Так, не выдержав условий заключения, свои услуги полиции предложил один из убийц Судейкина Стародворский, но его предложение было отклонено.

Для «обработки» политических заключенных через тюремную агентуру — «лягавых» — в камере создавался определенный «микроклимат». После такой обработки в камеру приходил жандарм и обещал «покровительство» в обмен на предательство или сотрудничество.

Желаемой категорией для вербовки были «откровенники». Опасаясь разоблачения своего предательства, они всеми силами стремились заслужить доверие и предавали своих товарищей. Однако откровенные показания и оговоры Рысакова своих товарищей, предложение сотрудничать не спасли его от эшафота[139].

Среди малосознательных рабочих имела место месть. Спиридович вспоминал: «повздорит с товарищем в кружке, обидится на что-либо и идет к жандармскому офицеру. Один такой сознательный бундовец раз явился ко мне, притащил кипу прокламаций и рассказал, в конце концов, что не более двух месяцев разносит по району литературу, что ему обещали купить калоши, но не купили. Пусть же знают теперь! Озлобленность его на обман с калошами была так велика, что я, прежде всего, подарил ему именно резиновые калоши. И проваливал же он потом своих товарищей, проваливал с каким-то остервенением. Вот что наделали калоши!»[140]

Подходящей категорией для вербовки считались бежавшие из мест высылки и направляемые в ссылку.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

А. И. Спиридович


Установив мотивы, побуждавшие к сотрудничеству, охранники определяли приемы вербовки. Это могли быть обещания помощи, свободы, покровительства, материальная поддержка, награды или шантаж, запугивание и угрозы. Начальники московской охранки Бердяев, а затем Зубатов прибегали к «душеспасительным» беседам за стаканом чая. Н. Э. Бауман рассказывал, что Зубатов говорил арестованным, что он «сам социал-демократ, только не разделяющий революционных методов борьбы. На прощание он просил выпущенных заходить к нему попросту, чайку попить, о теории поговорить, и некоторые действительно ходили к нему»[141].

Из этой среды выходили не только агенты, но и доверенные лица, поддерживающие охранку. Опора на массы являлась одним из главных принципов агентурной работы и успеха розыска в целом, средством обеспечения осведомленности полиции.

Приемы вербовки также являлись составной частью разработки революционера, направленной на то, чтобы добыть у него нужные сведения, а затем по возможности использовать его в качестве секретного сотрудника. Кандидата в агенты проверяли через «перекрестную» агентуру и филерские «проследки», а через полицию делались необходимые «установки». Агент давал подписку о желании сотрудничать и получал один или несколько псевдонимов или номер, под которыми он фигурировал в документах охранки. На Совещании 1902 г. было предложено, чтобы кличка агента начиналась с его инициалов и сам начальник отделения подписывался псевдонимом, но это предложение не нашло применения на практике.

Во «Временном положении об охранных отделениях» 1904 г. рекомендовалось о более важных секретных агентах сообщать директору ДП частными письмами, без черновиков и занесения в журнал отделения, сообщая при этом имена, отчества и фамилии агентов, а также сведения об их звании и общественном положении, псевдониме[142]. Это вело к полной или частичной расшифровке агента, что могло иметь далеко идущие последствия.

Агентов разоблачали на страницах печати, причиняли травмы, обливали серной кислотой или убивали. Раскрытие агента отрицательно сказывалось на моральном состоянии секретных сотрудников, вызывало недоверие к руководителям розыска.

Поэтому в Инструкции 1907 г. и последующих материалах говорилось о том, чтобы секретного сотрудника никто, кроме непосредственно с ним работающих охранников, в лицо не знал. Типы учреждения, имевшие дело с агентурными сведениями, должны были знать агентов по псевдонимам или номерам. Их сведения хранились с особой осторожностью и в строжайшей тайне.

Сведения, получаемые от секретного сотрудника, оформлялись в агентурную записку, которая первоначально представляла собой сводку информации от сотрудников, работающих по одному объекту. Но раскрытие агентуры Меньщиковым, Бакаем и др. привело к созданию в 1910 г. в составе Особого отдела «сверхсекретного» агентурного отдела. Это повысило засекречивание агентуры и изменило порядок ее отчетности. Агент писал свое донесение от третьего лица, с указанием на самого себя как на участника революционных событий, и подписывал его псевдонимом. Для обезличивания агентурной записки, она перепечатывалась на машинке, и в таком виде с ней знакомились другие должностные лица.

ДП уделял большое внимание конспирации, но не у всех охранников были одинаковые взгляды на конспирацию агентуры. Зубатов, поучая своих коллег, говорил: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотверженно». Но в вопросах конспирации Зубатов зашел так далеко, что Ратаев сделал ему внушение. В одном из писем к Зубатову он писал: «конспирация вещь прекрасная и необходимая, но ведь и самыми хорошими вещами злоупотреблять не следует. Есть пределы, за которыми конспирация становится несерьезна, а просто комична»[143].

Развивая свою мысль, Ратаев определил место агентуры в системе розыска, указывая, что агентура «не цель, а средство». В противном случае это спорт и притом дорогостоящий[144].

На каждого сотрудника заводилась особая тетрадь — личное дело агента, куда заносились все поступающие от него сведения. В конце тетради находился алфавитный указатель лиц, проходящих по донесениям агента, и по этим лицам делались установки.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

С. В. Зубатов


Все сведения о лице, заинтересовавшем охранку, сосредотачивались в одном месте, а сведения о членах одной организации нанизывались на отдельный регистр, на котором давались все поисковые данные. Так формировался банк данных.

Задачей заведующего агентурой была постоянная забота о личности агента. Заведующие агентурой должны были исключить формальное отношение с сотрудником, учитывать, что роль сотрудника была обыкновенно очень тяжела, что «свидания» часто были в жизни сотрудника единственными моментами, когда он мог отвести душу и не чувствовать угрызения совести за свое предательство, и что только при соблюдении этого условия можно было рассчитывать на приобретение преданных людей.

Наставляя своих подчиненных, Зубатов говорил, что «в работе сотрудника, как бы он ни был вам предан и как бы он честно ни работал, всегда рано или поздно наступит момент психологического перелома. Не прозевайте этого момента. Это момент, когда вы должны расстаться с вашим сотрудником. Он больше не может работать. Ему тяжело. Отпустите его. Расставайтесь с ним.

Выведите его осторожно из революционного круга, устройте его на легальное место, исхлопочите ему пенсию, сделайте все, что в силах человеческих, чтобы отблагодарить его и распрощаться с ним по-хорошему.

Помните, что, перестав работать в революционной среде, сделавшись мирным членом общества, он будет полезен и дальше для государства, хотя и не сотрудником; будет полезен уже в новом положении. Вы лишаетесь сотрудника, но вы приобретаете в обществе друга для правительства, полезного человека для государства»[145].

Зубатов хорошо понимал, что невнимание к агенту может привести его к предательству, двурушничеству или террору против своего «хозяина». Так, попавшись на шантаже, П. Руденко решил отомстить начальнику Киевского охранного отделения А. И. Спиридовичу. Первая попытка не вызвала у Спиридовича достаточного внимания, и он отпустил Руденко. Во второй раз агент встретил начальника охранки на Бульварно-Кудринской, почти рядом с отделением, и на глазах жены Спиридовича разрядил в него свой пистолет.

Подобные случаи были отнюдь не исключением, что хорошо помнил Зубатов и стремился всячески поддержать своих агентов.

Находясь в отставке, Зубатов в 1907 г. ходатайствовал перед ДП о предоставлении Серебряковой единовременного пособия в 10 тыс. руб. В представлении на Серебрякову Зубатов писал, что она «являлась не только глубоко преданным агентурным источником, но и компетентным советчиком, а иногда и опытным учителем в охранном деле».

Следует отметить, что в агентурной работе Зубатов усматривал государственную службу. В этом отношении показательно его ходатайство перед ДП о поощрении агента М. Гуровича («Приятель»). Зубатов писал: «Он (Гурович) идейный, а не наемный охранник. Отдавая всю душу, он вправе ожидать, что и к нему отнесутся от души и чистого сердца. Похлопочите об этом, облагородьте агентурный принцип и пусть всякий работающий на правительство сотрудник чувствует, что он честный и высоко полезный труженик, а не рвач и прощелыга. Это дело, помимо пользы „Приятелю“, имеет громадное принципиальное значение для агентурного дела вообще»[146].

Агенты никогда не появлялись в здании розыскных органов. Встречи с розыскными офицерами или чиновниками особых поручений происходили на конспиративных квартирах, в меблированных комнатах, отдельных кабинетах ресторанов. Места встречи подбирались таким образом, чтобы в случае необходимости можно было уйти незамеченными или прийти на встречу, не вызвав подозрений. Хозяин квартиры подбирался из проверенных лиц. В большинстве это были отставшие полицейские. Хозяин квартиры осуществлял проверку подходов, чем обеспечивалась безопасность встречи. Чиновник, как правило, поджидал сотрудника. Не рекомендовалось сидеть сотруднику у окна или зеркала, чтобы, в случае наблюдения за квартирой, не обнаружить себя.

Количество конспиративных квартир зависело от количества населения в городе и развития революционного движения.

Например, петербургское, московское и варшавское охранные отделения имели по четыре конспиративных квартиры. И Киеве их было три.

Главная квартира в Москве числилась за Зубатовым. Здесь он встречался с наиболее важными сотрудниками. Этой квартирой заведовала П. И. Иванова.

Еще слушательницей женских курсов она была завербована А. С. Скондраковым, а затем перешла к его преемнику Н. С. Бердяеву. Зубатов поручил ей заведовать конспиративной квартирой. Оценивая ее деятельность, Зубатов писал, что Иванова превратилась не только в «чудесную квартирную конспиративную хозяйку, но и прекрасную воспитательницу молодых агентурных сил»[147].

Конспиративные квартиры периодически менялись, чем обеспечивалась секретность отношений между охранниками и агентами. Было замечено, что систематические отношения обращают на себя внимание. Потому встречи происходили чаще в гостиницах, меблированных комнатах, отдельных кабинетах ресторанов. Следует отметить, что конспиративные квартиры содержались агентами и в качестве квартир-ловушек. Сюда приходили нелегальные, а затем в сопровождении филеров раскрывали революционные явки. Такой квартирой-ловушкой была квартира А. Е. Серебряковой, где останавливались революционеры.

Отправляясь на встречу, жандармы и чиновники переодевались в гражданскую одежду. Вопрос о переодевании в свое время был поднят еще в 1880-е гг. Скондраковым, который ходатайствовал перед руководством о разрешении ему вместо жандармского мундира одевать форму кавалериста.

Инициатива встреч исходила от охранника или агента. Встречи происходили по мере накопления материала или важности объекта разработки.

Передача сведений носила характер беседы, вопросов-ответов или монолога со стороны агента, изредка прерываемого вопросами охранника. Иногда вопросы носили характер целого повествования, которое агенту оставалось подтвердить[148].

До 1910 г. индивидуальных записок агентов не велось. Составлялась агентурная записка по данным нескольких агентов, что усложняло проверку данных и учет личного вклада агента в проведение разработки. Особенностью агентурной работы было то, что агенты в корыстных или карьерных целях могли сообщать «полуправду», т. н. такие сведении, которые нельзя было проверить. Зная об этом, охранники стремились обзаводиться надежной агентурой.

Данные, поступающие от агентов, проверились через «перекрестную» агентуру и наружное наблюдение.

Считалось, что самое прочное, хотя и не всегда продуктивное положение сотрудника есть то, когда он находится в организации в роли пособника и посредника в конспиративных делах, т. е. когда его деятельность ограничивается сферой участия в замыслах или приготовлениях к преступлению, что фактически неуловимо формальным дознанием и следствием и даст возможность оставлять на свободе сотрудника и близких к нему лиц.

Не рекомендовалось, чтобы секретные сотрудники знали друг друга или догадывались об агентурной работе товарища по партии. Это могло иметь тяжелые последствия.

Так Азеф, узнав о том, что Н. Ю. Татаров — секретный сотрудник, который мог составить ему конкуренцию в агентурной работе, санкционировал его убийство, чем повысил свой авторитет в партии и доверие ДП, как единственный источник информации. Но были случаи, когда на службу друг друга привлекали родственники. Так, в киевском охранном отделении работал секретный сотрудник «Пятаков» — Василенко И. Д. Он втянул в работу своего дядю — Мусиенко И. Д., который с 1903 г. освещал рабочее движение на Южно-Русском заводе и заводе Грегтера[149].

Спиридович отмечал, что в конце XIX в. в борьбе с революционным движением на местах практиковались два метода. Один из них состоял в том, что организации давали сплотиться и затем ликвидировали ее, чтобы дать прокуратуре сообщество с большими, по возможности, доказательствами виновности. В то время, когда П. И. Рачковский заведовал политической частью ДП, сложился порядок, что в делах, освещаемых секретными сотрудниками, к арестам приступали только в последнюю минуту, накануне или в самый день покушения, чтобы дать участникам как можно больше себя скомпрометировать и позволить полиции собрать о них как можно больше сведений. Таким образом, первоисточник этих сведений мог быть скрыт, и от сотрудника отметались возможные подозрения.

Второй метод заключался в систематических ударах по революционным деятелям, с целью мешать их работе, не позволять сорганизоваться, проваливать их в глазах их же товарищей как деятелей не конспиративных, что влекло удаление от работы, и т. д., иными словами, действовать путем предупреждения преступлений. Если сравнить названные методы, то можно заключить, что первый был более эффективен по результатам, второй более правильный по существу[150].

Обычно метод и оперативно-тактические приемы по его обеспечению вырабатывались в зависимости от розыскных задач. На практике арсенал оперативно-тактических приемов был более широк, чем предлагался инструкцией.

Понятно было, что агент, находившийся в центре организации, мог принести пользы больше, чем десятки агентов, находящихся в низовых звеньях.

Поэтому инструкция рекомендовала продвигать агента в верхи организации, для чего следовало арестовывать более сильных работников, окружавших агента. Для выявления всех членов организации и сочувствующих применялся прием «на разводку». Суть его заключалась в том, что при ликвидации организации следовало возле сотрудника оставлять несколько «более близких и менее вредных» лиц или дать возможность секретному сотруднику заранее уехать по делам партии. В крайнем случае разрешалось арестовать агента, освободив впоследствии с близкими к нему наименее вредными лицами по недостатку улик. О предстоящем аресте сотрудника необходимо было согласовать действия с ним самим[151].

Зубатов использовал «ловлю на живца», когда в рабочую среду внедрялся агент. Он обращал на себя внимание агитатора, задавая ему вопросы, или высказывал отношение к конкретным событиям. На «сознательного» рабочего обращал внимание революционер и начинал с ним «работать». Этим он раскрывал себя.

Широко применялась камерная разработка. В камеру к арестованному делалась «подсадка», через которую полиция получала сведения об организации и ее членах, формировала определенный микроклимат, оказывала давление на мировоззрение арестованного.

Для успешного внедрения в организацию, партию или просто для установления контакта отрабатывалась линия поведения, составной частью которой было «легендирование». Оно заключалось в том, что агенту придумывалась «революционная биография», к которой прилагались подтверждающие документы: виды на жительство, паспорта и т. п. Например, при вхождении в революционную среду Зубатов представлялся «сочувствующим» народовольцам.

В 1901 г. по России прокатилась волна арестов социалдемокра-тических организаций. В руки полиции попали документы о том, что к «Американцам» — Северному комитету РСДРП — должен приехать представитель заграничного центра с инспекторской проверкой. Получив этот документ, ДП предложил внедрить в Ярославский комитет охранника. Выбор пал на чиновника особых поручений московской охранки Л. П. Меньщикова.

В свое время Меньщиков входил в один из революционных кружков Москвы, но был выдан Зубатовым, а затем и завербован в охранку. «Сумрачный в очках блондин», он хорошо подходил на роль представителя «партийной элиты», и как «революционный Хлестаков» он объехал революционные организации Севера, чем нанес тяжелый удар по революционным организациям[152].

Завершающим моментом в работе секретной агентуры было ее «прикрытие». Оно заключалось в выводе агента из организации и конспирации его перед официальными органами и революционерами.

При проведении «ликвидации» охранка оставляла «на разводку» несколько менее опасных революционеров, среди которых находился и секретный сотрудник. Если это сделать было нельзя, то агента арестовывали, привлекали к дознанию и высылали. Так, будучи секретным сотрудником московской охранки, Зубатов был привлечен по делу Терешковича к дознанию. Из-за отсутствия возможности скрыть его связи с охранкой, он был легализован и продолжил службу в качестве заведующего агентурой.

Его агент З. Ф. Генгрос, работавшая по «Русско-кавказскому» кружку, была арестована и выслана на Кавказ. Прикрывая даму «Туз» — А. Е. Серебрякову — Зубатов стремился скомпрометировать ее подругу М. Н. Корнатовскую. Она отвела подозрения от Серебряковой, посеяла подозрительность среди революционеров и была сама скомпрометирована[153].

Но конспирировать агентуру приходилось не только от революционеров. Даже жандармы из ГЖУ не должны были знать истинную роль агента в организации. Поэтому, прежде чем передать материалы в ГЖУ для возбуждения дознания, охранка тщательно просеивала материалы. Дневники наружного наблюдения переписывались, и из них выбрасывались материалы, компрометирующие агента.

Разоблаченных агентов охранка старалась поддержать. Многие из провалившихся агентов становились филерами и уже в таком качестве продолжали свою службу.

В местностях, где жандармские и охранные структуры отсутствовали, задачи обеспечения безопасности возлагались на губернские власти, в частности, на общую полицию.

В связи с созданием в 1901 г. сыскного отряда в канцелярии псковского губернатора была разработана «Инструкция о действиях отряда по сыскной части в Псковской губернии». На отряд возлагались задачи осуществления уголовного и политического розыска. В 1908 г. был принят Закон «Об учреждении сыскной части в Российской империи», a в 1910 г. — «Инструкция чинам сыскных отделений», которые расширяли компетенцию общей полиции. Так, начальник псковского сыскного отделения И. Р. Янчевский, опираясь на агентуру, которая совершенно отсутствовала в уездах у жандармерии, сумел раскрыть эсеровское подполье в Порохове и Великих Луках. Он получил «доверительные сведения» о готовящихся терактах и «эксах» и принял необходимые меры.

Таким образом, формировался принцип взаимодействия, координации и объединения усилий в борьбе с антигосударственной деятельностью. Однако деятельность секретной агентуры не давала полной информации. Агентура была ограничена тем местом, где она находилась.

Революционеры создавали систему конспирации, значительно усложнившую работу агентов. Разрабатывая социал-демократов, Зубатову удалось арестовать одного из организаторов первого съезда РСДРП в Минске Б. Эйдельмана. У него была изъята инструкция по ведению конспирации. По этому поводу Зубатов доносил в ДП: «Вы читали, вероятно, катехизис по конспирации, отобранный у Эйдельмана. По-моему, это такая вещь, которую не грех переиздать и разослать провинциальным жандармам, да и для начинающих жандармов вещь эта далеко не будет бесполезной»[154].

На II съезде РСДРП были разработаны правила поведения на следствии. В них говорилось, что всякие показания, даваемые революционерами на жандармском следствии, независимо от воли революционеров, служат в руках следователей главным материалом для обвинения и привлечению к следствию новых лиц и что отказ от показаний, если он широко применяется, будет содействовать в сильной степени воспитанию пролетариата. Поэтому РСДРП рекомендовал всем членам партии отказываться от каких бы то ни было показаний на жандармском следствии.

Но любопытно отметить, что на съезде присутствовал секретный сотрудник, который изложил полиции содержание съезда. К тому же жандармам легко было распознать профессионального революционера, и поэтому революционеры, не следуя строго инструкции, давали показания о тех деяниях, очевидность которых было бессмысленно отвергать.

В процессе революционной борьбы у революционеров выработались свои принципы конспирации. Считалось, что без необходимости не следовало рассказывать о своей деятельности или о деятельности товарищей посторонним и товарищам по партии. Следовало постоянно проверять партийный состав, учитывая систему провокаторства. Это привело к созданию у эсеров и социал-демократов своей службы «контрразведки».

У эсеров «добровольным шефом революционной контрразведки» был редактор журнала «Былое» В. Л. Бурцев. У большевиков «контрразведкой» занимался Ф. Э. Дзержинский. В борьбе с агентурой полиции эсеры и большевики обменивались информацией.

В августе 1911 г. Ф. Э. Дзержинский собирал сведении о Рынкевиче — секретном сотруднике Варшавского охранного отделения, работавшем по социал-демократам под псевдонимом «Сергеев». Он стремился выяснить внешний вид, возраст, место службы, семейное и имущественное положение, адрес, а также вступление на службу в охранку агента. Дзержинский стремится установить личные контакты с Л. П. Меньщиковым для дальнейшей разоблачительной работы[155].

В качестве конспирации рекомендовалось свести до минимума записи и делать их шифром, ключ которого следовало держать в памяти. Рекомендовалось, по возможности, чаще менять паспорта и с особой осторожностью относиться к освобожденным, так как освобождение могло быть произведено полицией для дальнейшего наблюдения за связями революционеров. Революционеры должны были знать, что за квартирами может вестись наблюдение с противоположной стороны улицы, а встречные прохожие могут быть филерами. Важным моментом революционной конспирации была психологическая подготовленность к обыску и аресту.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Ф. Э. Дзержинский


Знание конспиративных приемов позволяло охранке реализовывать такой важный принцип работы секретной агентуры как ее правильная расстановка. Это означало сочетание осведомления с агентурной разработкой. Именно этот прием позволил Зубатову, используя осведомительную сеть, определить Москву как связующее звено с периферией и поставить в центр этих связей секретных сотрудников.

Таким образом, секретная агентура была важным, но не всемогущим и единственным средством агентурной разработки. «Техника розыска», приемы агентурной разработки зависели в немалой степени от массовости, организованности, теоретической подготовленности, нравственных качеств революционеров.

Служба наружного наблюдения

Важное место в осуществлении работы политического розыска занимала служба наружного наблюдения. В ее задачи входило развитие данных агентуры, сбор сведений, наведение формальных справок, проверка домовых книг и в особых случаях осуществление следственных действий. Помимо наблюдения за революционерами, она использовалась для сбора сведений за лицами, подозревающимися в шпионаже и для осуществления охраны высокопоставленных особ. По мере развития революционного движения увеличивался штат филеров и усложнялась система наблюдения. Их опыт обобщался, и на его основе разрабатывались инструктивные материалы, позволяющие вырабатывать единые и комплексные меры для борьбы с революционным движением.

Первоначально филеры находились в составе 3-ей экспедиции III-го Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а затем были переданы в 3-е делопроизводство ДП. Периодически наружное наблюдение включалось в наблюдение за собственными сотрудниками в целях проверки их благонадежности.

Заведующий 3-ей экспедицией III-го Отделения Г. Г. Кириллов стал подозревать, что среди его сотрудников есть предатель. Дело в том, что народовольцы на страницах своей прессы разоблачали агентов полиции. В № 1 листка «Народная воля» от 1 октября 1879 г. появилось объявление от «Исполнительного комитета» о том, что бывший судебный следователь в Пинеге, сотрудник газет «Новости» и «Русский еврей» П. И. Рачковский состоит на жалованье в III-м Отделении. Его приметы: рост высокий, телосложение довольно плотное, волосы и глаза черные, кожа на лице белая с румянцем, черты крупные, нос довольно толстый и длинный, на вид лет 28–29. Усы густые, черные. Бороду и баки в настоящее время бреет. Исполнительный комитет просит остерегаться шпиона. Также были разоблачены агенты К. И. Беланов (выдал А. К. Преснякова), В. М. Воронович (выдал Г. Л. Лопатина), В. А. Швецов и др. Наиболее опасных агентов народовольцы уничтожали.

Петербургский слесарь, член «Северного союза русских рабочих» Н. B. Рейнштейн выдал организатора «Северного союза» В. Обнорского, провалил московский филиал Союза и напал на след типографии «Земли и воли». По заданию центра «Земли и воли» 26 февраля 1879 г. в номере московской гостиницы Мамонтова революционеры убили Рейнштейна. Та же судьба постигла наборщика типографии «Черного передела» А. Жаркова, который был арестован с транспортом газеты «Народная воля». Он согласился сотрудничать и был выпущен на свободу. Редактор «Черного передела» О. Аптекман поделился своими подозрениями с членом Исполнительного комитета «Народной воли» М. Ошаниной о том, что с такой уликой арестованному легче было взойти на эшафот, чем выйти на свободу. Ошанина обратилась к Н. В. Клеточникову, внедренному в III-е Отделение А. Д. Михайловым и осуществлявшему революционную контрразведку в недрах политического розыска. Клеточников установил агента, и вскоре тот был убит. Провалы агентуры и недвусмысленное заявление газеты «Народная воля» о том, что «у правительства постоянно хватает ума и сообразительности ровно настолько, чтобы запирать конюшню, когда лошадь уже уведена», потребовали от Г. Г. Кириллова и его заместителя В. А. Гусева приложить массу усилий к проверке своих сотрудников. Борьба с террористами активизировала деятельность полиции. Помимо III-го Отделения расширились права петербургского градоначальника по осуществлению следственных и розыскных действий, что создавало не только параллелизм в работе, но и обеспечивало подстраховку действий центрального аппарата. За Клеточниковым было установлено наружное наблюдение. Не подозревая о слежке, он вывел филеров на конспиративные квартиры, а затем попал в засаду и был арестован.

Еще в декабре 1878 г. Н. В. Клеточников встретился с А. Д. Михайловым — «стражем и опорой» «Земли и воли». Тот предложил Клеточникову поселиться у А. П. Кутузовой, которую подозревали в сотрудничестве с полицией. Она содержала меблированные комнаты, которые сдавала только студентам и курсисткам. Жильцов ее постоянно арестовывали, и перед Клеточниковым стояла задача выяснить истинную роль Кутузовой в этом деле. Вскоре после встречи с Михайловым Клеточников поселился в доме № 96/1 на углу Невского проспекта и Надеждинской улицы, заняв комнату недавно арестованного жильца. Клеточников вошел в доверие к Кутузовой и выяснил, что она является хозяйкой квартиры-ловушки, а затем по ее протекции был устроен в III-е Отделение. 734 дня находился Клеточников в недрах политического розыска, спасая своих товарищей от провалов и арестов, но, потеряв в лице Михайлова руководителя, он не смог долго продержаться на свободе[156].

Революционному энтузиазму политический розыск противопоставлял еще не совершенную, но все-таки систему наружного наблюдения.

Служба наружного наблюдения как комплекс мер борьбы с развивавшимся революционным движением стала создаваться при розыскных и охранных отделениях, жандармских управлениях, пограничных пунктах.

Жандармский генерал А. И. Спиридович дал следующее определение: «Филер — это агент наружного наблюдения, находящийся на службе и получающий жалование по ведомостям, которые идут в контроль»[157].

Филер, в отличие от секретного сотрудника, был официальным представителем охранного отделения во взаимоотношениях с розыскными органами и имел соответствующее удостоверение, но в целях конспирации проходил по штату полиции.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Карманный альбом филера


Форма удостоверения сложилась не сразу. В начале деятельности московского розыскного отделения филерам в качестве удостоверения его начальник Скондраков выдавал свои визитные карточки. Он уведомил полицию, что лица с его визитными карточками действуют по его заданию, и требовал от полиции содействия им в решении розыскных задач.

В жандармских управлениях наблюдательная служба практически отсутствовала. Жандармские унтер-офицеры, осуществлявшие наблюдение, одеваясь в гражданскую одежду, иной раз забывали снимать шпоры.

Школой наружного наблюдения стала московская охранка. Это было обусловлено не только тем, что здесь сошлись мастера политического розыска, такие как С. В. Зубатов и E. П. Медников. Это было вызвано местом и ролью Москвы в революционном движении. Менялась тактика революционной борьбы, совершенствовалась конспирация, и возможности секретной агентуры ограничивались. С развитием революционного движения на местах Москва становится связующим звеном между отдаленными районами империи, что значительно повысило подвижность революционеров и ограничило возможности секретной агентуры. Для развития революционных связей использовалось наружное наблюдение.

Подбор кадров был предметом особого внимания ДП. Поэтому требования, предъявляемые к филерам, были достаточно высоки. В филеры набирались добровольцы — ушедшие в запас унтер-офицеры армии, гвардии и флота, по представлению ими отличных рекомендаций от войскового начальства. От них требовалось быть политически и нравственно благонадежными, обладать крепким здоровьем, иметь хорошее зрение, слух и память. Высоко ценились такие качества, как твердость в убеждениях, честность, смелость, ловкость, трезвость, развитость, сообразительность, правдивость, откровенность, дисциплинированность, выдержанность, уживчивость, умение хранить служебную тайну и т. д. Но в практике работы охранникам приходилось встречаться с ушедшими в запас военнослужащими, в основном бывшими крестьянами, которые не особо отличались эрудицией и развитостью. Поэтому при вербовке филеров рекомендовалось обращать внимание на полуинтеллигентных лиц, не выделявшихся из окружающей среды.

Филеру разъясняли, кто такой враг «царя и отечества», а затем учили искусству шпионажа. Он изучал город, обращая особое внимание на проходные дворы и пустыри, которые революционеры использовали для проверки «хвоста». Филеры изучали таблицы для составления примет по системе «совместного портрета». В Инструкции 1902 г. указывалось, что приметы должны сообщаться в следующем порядке: возраст, рост, телосложение, лицо (глава, нос, уши, рот, лоб), растительность на голове и лице, цвет и длина волос, одежда, особенности в походке или манерах.

Спиридович вспоминал, что лучше медниковских филеров не было, хотя выпивали они здорово и для всякого постороннего взгляда казались недисциплинированными и неприятными. Но вместе с тем у медниковского филера не было сознания собственного профессионального достоинства. Он был отличный специалист-ремесленник, в то время как провинциальные унтер-офицеры из ГЖУ понимали свое дело как государственную службу[158].

Сам Е. П. Медников, полуграмотный мужик-старообрядец, в 1881 г. был зачислен сверхштатным околоточным надзирателем полицейского резерва Московской городской полиции с откомандированием в охранное отделение простым филером. Благодаря упорству и трудолюбию он быстро продвинулся по службе. Природный ум и «русская сметка» вскоре выделили его из общей массы филеров. В самом начале службы ему удалось выследить и задержать паспортное бюро и склад оружия у нелегальных И. Калюжного и Н. Смирновой. Вслед за этим был арестован народоволец Златовратский. За успехи в розыскной деятельности Медников был произведен в коллежские регистраторы[159].

Много сил и труда потребовалось Медникову, чтобы выследить и задержать руководителей подпольной народовольческой типографии в Туле Н. Богораза и С. Когана. Возможно, здесь и пересеклись пути Медникова и Зубатова, который как секретный сотрудник работал по выявлению Тульской типографии. За успешную деятельность в ведении розыска Медников был назначен заведующем наблюдательным составом Московской охранки. Этот штат состоял всего из 20 наблюдательных агентов, тем не менее они успешно вели наблюдение и в других городах. Их командировки становились все более длительными. В 1893 г. Медникова вызывают в Петербург, где он заведует местными филерами, руководит деятельностью своих филеров в других городах.

До конца остается неясным вопрос, кто был инициатором создания Летучего отряда филеров. В 1894 г. Медников принимает активное участие в его создании, но он, как следует из мемуаров, был теоретически недостаточно подготовлен, и инициатива создания отряда исходила, скорее всего, от Зубатова. Отсутствие подготовленных филеров на местах и практика московской охранки по наблюдению в других городах натолкнули ДП на мысль создать в 1894 г. на базе московского охранного отделения Особый отряд наблюдательных агентов для командирования в помощь местным силам в те города, где замечалось особо усиленное развитие революционной агитации. Для наблюдения в других городах штат Отряда был увеличен на 30 человек.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Е. П. Медников


Заслуги Медникова были высоко оценены Александром III: в 1891 г. за охрану «высочайших особ» он был награжден золотым перстнем с рубином и бриллиантом, а в 1893 г. — золотыми часами и золотой цепью. Он был кавалером орденов Станислава 3-й, а затем, «вне правил», и 2-й степени. В 1901 г. Медников получил чин надворного советника и орден Владимира 4-й степени, что давало право на потомственное дворянство. Когда Спиридович прибыл в московскую охранку, то Медников был занят оформлением дворянства и составлением родового герба. Позаботился он и об устройстве «дворянского гнезда». В деревне Малеево находилось «именьице с бычками, коровками и уточками, был и домик». Имелись и даровые руки. Четыре филера во главе со старшим Новиковым строили дом, да так и остались работать по хозяйству. Правда, жалование они получали от охранки. Медников устраивал им командировки по наблюдению, а Зубатов подробностями не интересовался. «Сколотить капиталец» и «выстроить домик» на жалование старшего чиновника для поручений Медников не мог. Взяточничество и казнокрадство позволяло Медникову обеспечить необходимые средства.

При Медникове была заведена практика, что филер, представлявший финансовый отчет по наблюдению, писал его в двух экземплярах. В первом подробно указывались все расходы по наблюдению, а во втором — проставлялась только подпись. Начальник наблюдения вписывал в него завышенные расходы, а разницу клал себе в карман.

Обычно филер получал жалование 50–60 рублей в месяц, да розыскных 10–15 рублей. Кроме этого нерадивые филеры выплачивали штрафы, дополняемые зуботычинами. Получал Медников и взятки. Так, со старшего филера Попова при назначении его на должность Медников получил 7000 рублей. Вместе с тем Медников зорко следил за тем, чтобы лишняя копейка не попала в карман филеров. Просматривая и проверяя отчеты, он обычно одобрительно кивал головой и говорил «ладно», «хорошо», но, найдя приписку, обрушивался на филера. Филер «скидал» приписку, зная, что Евстратий прав, да и спорить с ним было бесполезно[160].

С переводом Медникова и Петербург в ДП разразился скандал по поводу злоупотреблений в московской охранке. Доведенные до отчаяния филеры написали коллективное письмо директору ДП А. А. Лопухину, где горько жаловались на поборы. Учитывая то, что письмо дает четкое представление о нравах, господствующих в полицейской среде, и уровне его составителей, приводим его полностью.

«Ваше превосходительство!

Мы служащие московского охранного отделения просим вашего заступничества: нас крайне стесняют во всех отношениях. Как то: в жаловании и расходных деньгах. Когда бывают случайные поездки по командировке, то старший, т. е. Попов платит по усмотрению, не понравится рожа человека то делает скидку со счетов, пометит синим карандашом и велит на чистом листе написать имя и фамилию, а счет остается не переписанным у него. Сбрасываемое бывает от 4 и до 13 руб. приблизительно. Спрашиваем, почему со счетов скинули, а Дмитрий Васильевич говорит, что он сполна выдал Попову. Мы же принуждены писать по приказанию старшего.

Еще доносим вам, что присланная к празднику награда на отделение то из этой суммы было взято на покупку пролеток 1500 руб. Наградных денег тоже давали по усмотрению Попова. Что касается начальника Василия Васильевича Бердяева[161], говорили: Бердяев пьяница, но этот начальник, как говорится „не пролей капельки“ не пропускает ни скачек, ни бегов. Мы не видим его в сборной никогда, чтобы доложить начальнику. Попов жалование со старых служащих скинул и притесняет крайне во всем. Сам начальник купил именье, Попов дачу, а служащие ходят голодные, Расход тоже по усмотрению. Полагается 50 коп. в сутки, но и этого не бывает. Положительно во всех делах стесняет. На фабриках бывают инспектора, а у нас такое учреждение и не найти правды. Правда у нас должна быть более чем на фабрике.

Что касается Попова: не только ему старшим быть, ему нельзя доверить пасти стадо свиней.

Ваше превосходительство!

Будьте добры, улучшите наше положение. Уничтожьте притеснения старшего. Мы только в самом уже крайнем притеснении решились прибегнуть и просить вашего превосходительства заступничества и ходатайства.

Ваше превосходительство!

Что касается Медникова и его хитрости, он выбрал тех людей, у которых брал деньги на покупку своего имения, что касается Попова, то он, Попов давал ему 1000 руб. За это Попов получил Станислава крест и большие награды и потому попал в Московское охранное отделение старшим.

Еще указание: Грулько получает пенсию 600 руб. в год тоже давал деньги Медникову 6500 руб.

Сачков тоже давал 7400 руб. Вообще старшие были назначены, которые давали подачи малыми суммами и кумовство. Что касается (фамилия не установлена. — Ю.О.) он жил на казенной квартире и помещался Медников сын, потому он хорош. А Крашенинников потому, что жена хороша, что Мошков и Крашенинников горчайшие пьяницы, но чем-то угодили Медникову. Новиков потому — что жил и четыре еще человека строили имение. И это в продолжении 1,5 года и теперь один живет у него в имении и получает жалование из охранного отделения.

Кажется, этого не полагается, последние копейки отнимает у служащих беззащитных.

Трудишься день и ночь, только одно слышишь: „Если тебе мало, убирайся вон!“ Двоих уволили беспричинно. И Попову переданы права, что хочет, то и делает! Ему хорошо, напился и в кусты, потому, что у нас есть Медников, он нас научит, как делать, наживать покаместь можно идите по моим стопам, давите тех, которые беззащитные люди, потому что мы за ихнюю службу получаем чины и награды. Куй железо пока горячо, покупай имение когда денег много без контрольных…

Опросите поведение Попова и других старших, которые на пунктах вам скажут петербургские филеры Антонов, Гурьянов, Вавилин, Бажин, Михайлов, но наши, конечно не могут потому, что будут уволены.

Прибегаем к вашим стопам, просим ваше превосходительство разобрать дело. Все просим и кланяемся вам до земли, ваше превосходительство. Помогите нам, заступитесь»[162].

Поражает беспомощность и наивная вера простых служащих в справедливость и надежду на помощь. Корыстолюбие должностных лиц наносило серьезный удар по работе политической полиции, парализовало ее изнутри, но по данному письму пока не обнаружено мер по пресечению произвола. Документ не попал к Лопухину, а осел в Особом отделе. Его начальник Зубатов, видимо, не захотел выносить сор из избы и вредить своему приятелю, потому что способности Медникова он высоко ценил.

Спиридович отмечал, что Медников, «работая за десятерых», требовал полной отдачи в работе и от своих подчиненных. Нередко он ночевал в охранном отделении на большом кожаном диване, чтобы доложить Зубатову сводки наблюдения. Медников так был поглощен работой, что многие годы не ходил в отпуск. В наблюдательном деле Медников создал свою, «Евстраткину» школу.

Он сам подбирал кандидатов на службу, подолгу беседовал с ними, а затем, поставив под агентурное наблюдение и сделав установку, принимал решение о приеме на работу. Предпочтение отдавалось выходцам из крестьян. Они, как считали в охранке, были более патриархальны и покладисты. Случалось, что в филеры зачислялись провалившиеся агенты. В свое время за противоправительственную агитацию среди рабочих в поле зрения охранки попал М. И. Поддевкин[163]. Его арестовали, подвергли трехмесячному заключению, а затем подчинили гласному надзору полиции. Зубатов решил использовать Поддевкина в качестве секретного сотрудника. Филеры схватили его на улице и доставили в охранное отделение. Вскоре новый агент «Тулупьев» внедрился в рабочую среду. Его связи охватили Москву, Рязань, Екатеринослав. Последовали аресты, и на Поддевкина пало подозрение в «провокаторстве». За помощью он обратился к начальнику московской охранки В. В. Ратко, преемнику Зубатова. Медников, возглавлявший в это время наружное наблюдение в империи, решил перевести его в Киев. В киевском розыскном отделении наружным наблюдением заведовал бывший подчиненный Медникова Зеленов, который помог провалившемуся агенту[164].

Убедившись в благонадежности и профессиональной пригодности, нового сотрудника зачисляли в штат городской полиции и прикомандировывали к розыскному учреждению, а затем приставляли к старшему группы для обучения технике розыска. Филер должен был знать трактиры, рестораны, кабаки, все злачные места города, расписание поездов, маршруты конок, а затем трамваев. Особое внимание обращалось на пустыри и проходные дворы, которые революционеры использовали для проверки «хвоста». В инструкции революционерам, отобранной у Эйдельмана, отмечалось, что для выявления наблюдения следовало выйти на пустырь и «хорошо набить морду» агенту, поэтому филеры должны были обращать внимание на приемы революционной конспирации. Наблюдение велось группой в 2–4 человека, один из которых был старшим. На группу возлагались задачи по установлению и выяснению наблюдаемых лиц, их связей и мест, ими посещаемых. При выборе «лидера наблюдения», т. е. лица, которое представляло наибольший интерес для «проследки», учитывался его внешний вид и наличие в руках свертков, книг, корзинок, где революционеры могли прятать типографские принадлежности или бомбы.

При работе по Русско-кавказскому кружку в поле зрения филеров попал его руководитель М. Егупов. Не имея навыков конспирации, он раскрыл практически все явки. «Я Губов» — называл его Зубатов, намекая о роли Егупова в провале товарищей.

Групповые «проследки» повышали конспиративность в работе, что позволяло развивать наблюдение. Искусство шпионажа заключалось в том, чтобы выявить как можно больше связей и адресов, оставшись при этом незамеченным. Филеру запрещалось приближаться к революционеру, обнаруживать себя или вступать с ним в контакт. Помимо расширения наблюдательных возможностей конспирация ограждала филера от революционного влияния. Но в целях срыва революционных контактов филеры «раскрывались», т. е. тем или иным образом обнаруживали себя, и революционеры не могли передать необходимые сведения, литературу или типографские принадлежности.

На гражданскую одежду филерам охранка выделяла специальные средства, гардероб подбирался сообразно месту и времени. Филеры одевались лотошниками, ремесленниками, монахами, солдатами и т. п. Впоследствии появилась инструкция о применении грима в сыскном деле[165]. В ней рекомендовалось учитывать, что в большом городе из-за многообразия населения костюм можно подбирать любой, т. к. люди одной профессии зачастую не знают друг друга, а в малом — следовало учитывать возможности встречи с коллегой по профессии, где люди обычно знакомы. Потому в малом городе желательно было, чтобы филеры маскировались под посыльных, носильщиков, извозчиков, мастеровых, швейцаров, дворников, поваров, лакеев. Не вызывали внимания окружающих солдаты, крестьяне и ищущие работу, что следовало учитывать при маскировке.

Помимо переодевания филеры использовали грим. Рекомендовалось изучать манеры тех, кого хотели изобразить филеры. При гримировке извозчиком следовало учитывать, что извозчик большую часть жизни проводит на козлах, ходит некрасиво, тихо, вразвалочку, говорит медленно и односложно. Учитывалась даже такая деталь, что извозчик плюет в сторону, чтобы не попасть на коня. При «перевоплощении» в приказчика следовало учитывать «пошиб на ловкость» приторную предупредительность и угодливость. При гримировании следовало учитывать время суток и погодные условия[166].

Не рекомендовалось носить бороду там, где ношение ее было не принято: в Польше, Литве, на Украине. Вообще филер своим видом не должен был привлекать внимание.

С появлением Летучего отряда масштабы деятельности филеров расширились. Филеры действовали в других городах тайно, нередко дублируя, а иногда противопоставляя свою работу местным органам. Старший филер вначале не имел права обращаться к местным розыскным властям за содействием. Затем, с ростом революционного движения, командировки летучих филеров становились все более длительными, и они постепенно стали обзаводиться секретной агентурой. Более крупная агентура оставалась за московской охранкой, а мелкая передавалась местным розыскным органам.

По этому поводу Зубатов докладывал в ДП, что он договорился с начальником Екатеринославского ГЖУ полковником Кременецким о том, чтобы тот стал вербовать на Юге России для Летучего отряда секретную агентуру. Зубатов считал, что для Летучего отряда это будет хороший агентурный центр и убедил ДП в необходимости того, чтобы старший филер встречался на конспиративной квартире с Л. Кременецким и докладывал ему о результатах наружного наблюдения, а тот, в свою очередь, информировал старшего филера о работе секретной агентуры. Полученные агентурные сведения Летучий отряд должен был докладывать в ДП. Таким образом, Летучий отряд стал превращаться в подвижное розыскное отделение, которое помимо наружного наблюдения занималось формированием агентуры центрального подчинения.

Для получения агентурных данных филерам рекомендовалось вступать в доверительные контакты с бродягами, проститутками, нищими.

После создания сети розыскных и охранных отделений старший филер Летучего отряда пользовался конспиративными квартирами старших филеров тех городов, куда он приезжал по делам службы. Потому в охранке имелись адреса старших филеров других городов.

Работа Летучего отряда вызывала недовольство у тех розыскных органов, где розыск был поставлен слабо. Особо неистовствовал по поводу работы Отряда и деятельности Зубатова начальник Киевского ГЖУ, «краса и гордость» Корпуса жандармов генерал В. Д. Новицкий. Он искренне считал Зубатова революционером и буквально засыпал ДП доносами.

В 1896–1897 гг. в Москве и Петербурге были введены участковые и вокзальные надзиратели. Они, по требованию офицеров и чиновников охранки, наводили справки об интересующих охранку лицах, делали выписки из домовых книг, расспрашивали гостиничную администрацию о проживающих, их деятельности и т. п., докладывали дежурному по охранке обо всех происшествиях на их территории.

Вокзальные надзиратели передавали филерам наблюдаемого, получали от них данные о сборе материалов для составления формальных справок. Они участвовали в охране высокопоставленных особ, вели наблюдение за происходящим на вокзалах, присутствовали при прибытии и отправлении поездов, содействовали филерам при их отъездах с наблюдаемыми, принимали и отправляли грузы охранного отделения, вызывали для охранников извозчиков. С появлением вокзальных надзирателей часть функций старшего филера перешла к ним, что освободило наблюдательный состав от бумажных дел.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Филер Летучего отряда


Работа в охранном отделении требовала четкого взаимодействия всех служб и подразделений. Этого не всегда можно было достичь приказами. Нужны были взаимоотношения, побуждавшие к поддержке и взаимовыручке. Специфика работы «агентурной» и «наблюдательной» служб, их взаимозависимость подталкивали их руководителей Зубатова и Медникова к сближению.

То, что не получалось у секретной агентуры Зубатова, «дотаптывалось» медниковыми филерами и наоборот. Собственно, эти два человека, Зубатов и Медников, составляли суть московской охранки. Разные по воспитанию, образованию и мировоззрению, эти люди в розыске составляли единое целое и дополняли друг друга[167].

Зубатов доверял Медникову и передал в его руки кассу. Прямых доказательств о нечистоплотности Зубатова нет. Однако покупка для отделения коляски на резиновом ходу — по тем временам шик, обеды с петербургским начальством в лучших и дорогих ресторанах наталкивают на мысль, что Зубатов тоже имел отношение к «комбинациям» Медникова.

Зубатов доверил Медникову связь с рабочей агентурой. У любовницы Медникова, шансоньеточной певички, находилась конспиративная квартира, где проходили встречи с важными лицами и особо секретными агентами.

В связи с готовившейся реформой в 1901 г. отряд был увеличен на 20 человек, но реорганизация наружного наблюдения была проведена после создания в августе 1902 г. розыскных отделений.

По созданию при розыскных органах наблюдательного штата потребность в командировках московских филеров отпадает. В то же время возникает необходимость координации действий филеров, централизации управления ими, сосредоточении их внимания на наиболее важных делах.

С переходом в Петербург на должность заведующего Особым отделом Зубатов «перетащил» туда и Медникова, который стал «главным филером» Российской империи.

Недостаток образования не позволял Медникову занять штатную должность. Тогда Зубатов определил его по вольному найму. При этом он приложил массу усилий для того, чтобы выхлопотать Медникову пенсию. В представлении на имя московского оберполицмейстера он описал заслуги Медникова, его непосильный труд в борьбе с крамолой и «болезненное состояние», вызванное тяготами филерской службы.

Как свидетельствует сослуживец Медникова Л. Меньщиков, в то время Медников никакими заболеваниями не страдал и обладал крепким здоровьем. Но Зубатов делал все возможное, чтобы рядом с ним был «свой» человек. «Свои» люди были направлены старшими во вновь созданные розыскные отделения. Старший филер, с ведома своего начальства, направлял два раза в неделю сводки наблюдений, а частным письмом на имя Зубатова или Медникова информировал о делах в охранке. Таким образом осуществлялся негласный контроль за охранниками.

На основании доклада от 10 октября 1902 г. Летучий филерский отряд был упразднен, а на его основе был создан Центральный отряд филеров. В его состав вошли наиболее опытные наблюдательные агенты из 20 человек. Остальные филеры были распределены по вновь образованным розыскным пунктам. С учреждением Центрального отряда филеров штат наблюдательных агентов был увеличен до 60 человек[168].

Опыт работы филеров Летучего отряда и московской охранки лег в основу «Свода правил, выработанных в развитие утвержденного господином министром внутренних дел 12 августа 1902 г. „Положения о начальниках розыскных отделений“ и Инструкции филерам Летучего отряда и филерам розыскных и охранных отделений» от 31 октября 1902 г. При ГЖУ для усиления агентурной работы были созданы агентурно-наблюдательные унтер-офицерские пункты.

По «Своду правил» способы внешнего наблюдения определялись распоряжениями ДП и начальники отделений за них не отвечали. Начальники отделений указывали старшим филерам лиц, подлежавших наблюдению, а выполнение технической стороны наблюдения лежало на старшем филере[169]. Но по существу все пункты «Свода правил», касающиеся деятельности филеров, были направлены на то, чтобы вывести их из подчинения охранке и поставить в прямую зависимость от ДП. Этим ДП стремился сосредоточить в своих руках наружное наблюдение.

В Инструкции подробно были расписаны документы текущего наблюдения: установки и выяснение наблюдаемых и мест, ими посещаемых, появление в сфере наблюдения новых лиц, о перемене наблюдаемыми места жительства, об их выбытии куда-либо, о сходках, конспиративных свиданиях, появлении у наблюдаемых подозрительных предметов и их передаче. Особо важные сведения докладывались немедленно.

При сопровождении наблюдаемого в другой город филер при удобном случае сообщал об этом своему начальнику и Медникову и если там останавливался, то сообщал своему руководству свой адрес. Из практики работы московской охранки был взят прием конспирации, когда о наблюдении под видом торговой корреспонденции в «контору» на имя Е. П. Серебрякова или «Павлова» (Медникова) приходили телеграммы «торговых людей»:

«Товар Черного везу Тулу» или «Товар Кашинский встречайте 27 января Николаевский вокзал 9 вечера вагон 3-го класса» и в ДП знали, что В. Л. Бурцев (филерская кличка «Кашинский») приезжает в Москву. При передаче наблюдения телеграмма гласила: «Товар Кашинский сдан московским приказчикам».

Инструкция требовала, чтобы филер подписывал телеграммы своей фамилией, но на практике филеры пользовались псевдонимами. Так, старший филер московской охранки Ершов, взявший под наблюдение Эйдельмана и выследивший 1-й съезд РСДРП, проходил в розыскных документах под кличкой «Сычев». Он сообщил в «контору», что в Минске проходит «свадьба». Состав Зубатов выяснит на дознании.

Своему начальству и Медникову филер ежедневно сообщал заказными письмами о результатах наблюдения. Рекомендовалось сдавать письма на вокзалах или опускать в почтовые ящики поездов. Все письма из одной местности должны были иметь общую порядковую нумерацию и указание, когда и где они составлены и заверены подписью.

Проходящие по наблюдению лица получали кличку, под которой фигурировали в документации охранки. Кличку рекомендовалось давать короткую, из одного слова. Она должна была характеризовать внешность наблюдаемого или выражать впечатление от него. Кличка давалась такая, чтобы по ней можно было определить, к кому она относится, к мужчине или женщине. Не рекомендовалось давать одинаковых кличек и следовало использовать первоначальную кличку.

Например, В. И. Фигнер носила кличку «Березовая», Б. В. Савинков — «Театральный», И. И. Рябушинский — «Кошелек», А. Ф. Керенский — «Скорый», М. И. Ульянова — «Баба Мишке» (видимо, кличка была связана с тем, что Ульянова проживала в доме Мишке).

Лицо, попавшее впервые под наблюдение, должно было быть подробно описано, и сообщены обстоятельства, при которых оно появилось. Описания проводились согласно «словесного портрета».

О наблюдаемых домах, помимо адреса и фамилии владельца, сообщалась квартира, входы, этаж, флигель, окна и другие подробности. Особое внимание следовало обращать на посещение наблюдаемыми магазинов и мастерских с указанием адреса и их владельца.

С карточек, находящихся у входов, рекомендовалось списывать все данные о владельце дома. В целях конспирации не рекомендовалось обращать на себя внимание, ходить заметно тихо и не оставаться на одном месте в течение продолжительного времени.

Сведения по наблюдению филер заносил в филерский листок, где подробно, с точностью до минут, указывал все сведения. Особое внимание обращалось на передачу наблюдаемого и уход его из-под наблюдения. Групповые «проследки» позволяли маскировать наблюдение. В особо людных местах филеры почти вплотную подходили к наблюдаемому, когда людей было мало, они «отпускали» наблюдаемого на расстояние и по возможности чаще менялись на маршруте. «Передавая» друг другу поднадзорного, филеры уменьшали вероятность провала. Для обнаружения «хвоста» революционеры использовали прием, когда революционер проходил мимо спрятавшегося революционера. Следовавший за ним господин мог оказаться филером. Таким образом, революционеры для выявления наблюдения использовали «стационарные посты». Такой прием стационарного наблюдения применялся филерами для наблюдения за типографиями, динамитными мастерскими, квартирами нелегальных. Подбирались квартиры, чердаки, подвалы, позволяющие следить за нужным объектом. Этим целям в определенной мере служили участковые и вокзальные надзиратели, которые ориентировали филеров о продвижении революционеров.

Впервые стационарное наблюдение на местности применил Г. П. Судейкин, расставивший филеров по маршруту прохождения народовольцев.

В случае появления нового лица у революционера группа делилась, сопровождая революционера и его связь.

В ресторанах, трактирах, кофейных и других общественных местах филеры «запирали» выходы. Они устраивались у дверей и под видом обывателей незаметно наблюдали за своим клиентом. Для повышения оперативных возможностей филера ему выдавалась «гармошка» — фотографии революционеров с их словесным портретом.

Вспомогательным звеном в наблюдении были извозчики. «Ваньки» использовались для доставки филеров за поднадзорными, если те пытались уйти от наблюдения, служили стационарным постом наблюдения и обслуживали чиновников охранки. Содержался конный двор негласно. Оплата за экипажи, лошадей, фураж, квартиру, промысловый налог и сбор в пользу города проводились по счетам, представляемым в охранное отделение старшим извозчиком от имени частных лиц. Инициатором их создания был Медников. Спиридович отмечал, что филер стоял извозчиком так, что самый профессиональный революционер не мог признать в нем агента.

Возглавляя наружное наблюдение империи, Медников сумел организовать и направить работу на совместное решение розыскных задач. Он вел переписку со своими бывшими сослуживцами, давал советы по организации розыска. Оживленная переписка завязалась у Медникова с начальником симферопольского, а затем киевского охранного отделения ротмистром Спиридовичем. Доброжелательные отношения у них сложились еще в московской охранке, куда Спиридович прибыл для прохождения службы. Их внимание было сосредоточено на задержании террористов-эсеров М. М. Мельникова и Г. А. Гершуни. О Мельникове Медников пишет: «он — все, он боевая сила, он и член Боевой организации, и всякая в нем блажь — он и сам может работать ножом и револьвером прекрасно»[170].

На его задержании было сосредоточено все внимание ДП. В Киев был направлен почти весь Летучий отряд. В случае неудачного задержания на юге, что Медников считал недопустимым, ближе к северу Мельникова ждала «рамочка» — наблюдение с четырех сторон.

В январе 1903 г. Спиридович приехал в Киев. Совершенно случайно его филеры наткнулись на Мельникова, но не арестовали его. Это был провал, и Спиридович разнес филеров. На следующий день филеры опять встретили Мельникова, который бросился от них бежать и в одном из дворов закрылся в уборной. Филеры взломали дверь и взяли его. За успешно проведенное задержание Медников получил орден Анны, Спиридович был награжден орденом Станислава 2-ой степени, а 8-ми филерам на вознаграждение выделялось 2000 руб.

Особое беспокойство у ДП вызывал глава Боевой организации партии эсеров Г. Гершуни. Под его руководством было осуществлено покушение на Д. С. Сипягина, убит уфимский губернатор Н. М. Богданович, готовились покушения на Победоносцева и Клейгельса. Секретный сотрудник Е. Азеф, находившийся в близких отношениях с Гершуни, сообщал о нем самые общие сведения. Медников ориентировал Спиридовича о том, что Гершуни якобы на Кавказе, но предполагал, что он в Киеве или где-то рядом. На Гершуни «вышел» Спиридович. После убийства уфимского губернатора Спиридович усилил наблюдение за конспиративной квартирой киевских эсеров. Это была лечебница на Бессарабском базаре. Сняв номер гостиницы окнами на лечебницу, филеры установили за ней круглосуточное наблюдение. Секретный сотрудник «Конек» (Розенберг) сообщил, что местным комитетом получена телеграмма. Он был испуган и чего-то не договаривал, но Спиридович предположил, что разговор касается Гершуни. Спиридович получил копию телеграммы: «Папа приезжает завтра, хочет повидать Федора. Дарнициенко»[171].

Спиридович предположил, что «Папа» — Гершуни, «Федор» — киевская связь, а «Дарнициенко» — станция Дарница. Вместе со старшим филером Зелениным Спиридович направил наряды по маршруту Киев-1, Киев-2, Дарница, Боярка. Остальные филеры усилили наблюдение за киевскими эсерами.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Д. С. Сипягин


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Н. М. Богданович


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Герш-Исаак Гершуни


Спиридович вспоминал, что «около шести часов вечера дежурившие на станции Киев-второй филеры встретили шедший в Киев пассажирский поезд. Когда поезд остановился, из вагона вышел хорошо одетый мужчина в фуражке инженера с портфелем в руках. Оглянувшись рассеянно, инженер пошел медленно вдоль поезда, посматривая на колеса и буфера вагонов. Вглядевшись в него, наши люди стояли не двигаясь. Поезд свистнул и ушел. Инженер остался. Как будто бы — „он“, думали филеры, но сходства с карточкой нет! Вдруг инженер остановился, нагнулся, стал поправлять шнурки на ботинках и вскинул глазами вкось на стоящих поодаль филеров. Этот маневр погубил его…» «Шляпа» был взят под наблюдение и на безлюдном участке арестован. За это задержание Спиридович был произведен в подполковники.

Сообщая Спиридовичу о ходе розысков в империи, Медников рекомендует ему: «дорогой, займись хорошенько „Искрой“, она даст пламя»[172].

При всех успехах филеров, они допускали оплошности, вызванные поспешностью в работе, перегруженностью, усталостью или небрежностью.

Это вызвало необходимость у ДП дать разъяснения по поводу соблюдения осмотрительности. Департамент рекомендовал начальникам розыскных учреждений заблаговременно давать указания о сопровождении наблюдаемых. К ним относились заведомо нелегальные, специально указанные ДП, подозреваемые в террористических актах и лица, установленные как революционеры.

При сопровождении наблюдаемого в другой город филеры сообщали шифрованной телеграммой начальнику местного охранного отделения число, номер поезда, вагон, класс, пункт следования их подопечного, установку личности, если такая имелась, кличку наблюдения и сопровождающих. Сказывались меры, которые следовало к нему применить: неотступное наблюдение, установка личности, задержание.

Агент иносказательным языком извещал свое начальство о продвижении наблюдаемого и обо всех изменениях его маршрута. О прибытии наблюдаемого лица в течение суток извещался соответствующий начальник охранного отделения и ДП. В целях обеспечения успеха не рекомендовалось вести наблюдение группой менее двух человек.

В период первой российской революции возрастает роль наблюдения на местах, и центральный филерский отряд становится громоздким и дорогим средством, чисто физически не успевающим вести наблюдение. Оперативные возможности отряда понижаются. Более целесообразным становится четкое взаимодействие территориальных органов, что ведет к закреплению такого принципа, как взаимодействие всех звеньев полиции и жандармерии.

Трудно согласиться с предположением З. И. Перегудовой о том, что «у директора Департамента не было желания руководить деятельностью Летучего отряда, обрабатывать его информацию»[173].

Отрядом управлял заведующий наружным наблюдением под руководством заведующего Особого отдела. Директор осуществлял общее руководство, а информацию обрабатывали его подчиненные. В записке от 28 марта 1906 г. говорилось, что содержание отряда стоит дорого, и он был прикомандирован к Петербургскому охранному отделению. Численность его сократилась с 60 до 15 человек, а содержание уменьшилось с 52 тыс. до 13,5 тыс. руб.[174]

Но уже в мае 1906 г. Э. И. Вуич предлагал восстановить Летучий отряд. С назначением директором ДП М. Трусевича на филеров петербургской охранки стали возлагать «наиболее ответственные поручения» вне Петербурга.

Сказывалась кадровая политика в подборе наблюдательного состава: низкий образовательный уровень, недостаточная профессиональная подготовка, часто отсутствие опытного руководители.

Трусевич поднимает вопрос о создании центральной школы для подготовки филеров. Помимо крепкого здоровья и выносливости филеры должны были знать организацию революционных партий, приемы конспирации революционеров, технику наблюдения и способы задержания[175].

Первоначально филерский состав состоял исключительно из мужчин. Лишь с большим трудом в филеры была принята женщина. Практика показала целесообразность приема на службу женщин. Они менее заметны в толпе, кроме того, на женщин не так настороженно реагировали мужчины-революционеры.

В феврале 1907 г. П. А. Столыпин утвердил Инструкцию по организации наружного наблюдения, состоящую из 75 параграфов. Несколько позже разрабатывается Инструкция начальникам охранных отделений, касающаяся их деятельности по организации наружного наблюдения. Инструкции развивали и уточняли Инструкцию 1902 г. Высокими оставались требовании к физическим и нравственным качествам агентов. Вводился возрастной ценз в 30 лет и запрещался прием на службу поляков и евреев. Предпочтение по-прежнему отдавалось унтер-офицерам, ушедшим в запас.

Сложным было служебное положение филеров. Для придания их службе статуса государственной начальники ряда охранок зачисляли их околоточными надзирателями. Учитывая то, что московская городская полиция могла иметь неограниченным штат околоточных надзирателей, на эти должности были назначены старшие филеры других охранок с откомандированием их в распоряжение начальников местных органов. Младшие филеры оплачивались из средств ДП.

Такое положение филеров нередко вело к трениям с местными властями, расшифровке агентов и общественной огласке. С возникновением районных охранных отделений на начальника возлагалась организация наблюдения в пределах района. Входящие в состав районного отделения местные органы имели свой наблюдательный состав, но в особо важных случаях вызывались филеры районного отделения.

Новым источником филерских кадров стали унтер-офицеры жандармских пунктов, упраздненных в конце 1907 г. Это привело к усилению наблюдательного состава на местах и упразднению Центрального филерского отряда. В пределах 60–80 филеров было в столичных охранках, по 30 было в Иркутской и Тифлисской, 25 — в Киевской, 24 — в Лифляндской, по 20 — в Томской и Финляндской, 16 — в Эстляндской, по 15 — в Виленской, Екатеринославской, Одесской, Саратовской, Харьковской, по 12 — в Бакинской, Енисейской, Минской, Нижегородской и Пермской охранках[176].

Расширяются приемы наблюдения. В трамваях, появившихся в 1903 г., филерам рекомендовалось «запирать входы и выходы, для того чтобы соскочить с трамвая вслед за наблюдаемым». Применялось «параллельное» наблюдение, когда филеры шли не за наблюдаемым, а по параллельной улице, проверяясь на перекрестках.

В октябре 1909 г. вице-директор ДП Курлов поднял вопрос о реорганизации наружного наблюдения. Он предложил восстановить центральный филерский отряд, разработать новую инструкцию по наружному наблюдению и усовершенствовать школу филеров. Под председательством начальника Петербургского охранного отделения генерала А. В. Герасимова в ноябре 1909 г. была создана особая комиссия по реорганизации наружного наблюдения. Она отклонила вопрос о школе филеров, но разработала ряд инструкций[177].

В декабре 1910 г. при Петербургском охранном отделении Центральный филерский отряд был восстановлен. На него возлагались задачи по ведению наблюдения за революционерами и осуществление охраны императорских величеств.

В этот период активизируется деятельность террористических организаций. В январе 1911 г. ДП направил начальникам ГЖУ, охранных отделений и пограничных пунктов циркуляр, где извещал их о предполагаемом прибытии в Россию боевиков для свершения террористических актов первостепенной важности. Среди террористов с паспортом на имя Августа Манберга должен был приехать Б. В. Савинков. Опасность террористических актов против августейших особ — выдвигает перед Центральным филерским отрядом первостепенные задачи охраны им императорских величеств.

Исполняли филеры и «деликатные» поручения по наблюдению за членами императорской фамилии.

По заданию Николая II начальнику Петербургского охранного отделения А. В. Герасимову было поручено расстроить венчание четы «Брасовых». Под этой кличкой в филерских документах проходил брат царя вел. кн. Михаил Александрович и его сожительница Вульферт. Герасимов выехал в Париж. В его распоряжение поступила группа филеров во главе со старшим Г. Бинтом.

Несмотря на то, что консьержка информировала охранку о внутренней жизни четы «Брасовых», Михаил сумел дезинформировать свое окружение, вместо Ниццы поехал в Вену, после чего обвенчался в сербской церкви[178].

Если по каким-то причинам вести открытое наблюдение было нельзя, то его маскировали под охрану. На царскую чету большое влияние приобрел Г. Распутин. В период Первой мировой войны он высказывался в пользу сепаратного мира с Германией, и 9-е делопроизводство ДП заподозрило его в шпионаже. Для проверки своих подозрений под видом охраны к Распутину были приставлены наблюдательные агенты. Они внимательно следили за «Темным», проживающим по улице Гороховой, д. 64. Агенты, приставленные к Распутину, не только фиксировали его контакты, но устанавливали содержание телеграмм, вступали в беседы. С начала 1915 г. сохранились дневники наружного наблюдения, свидетельствующие о неотступном наблюдении за «Темным»[179].

Тогда возникает вопрос, почему филеры не сопровождали Распутина к дому князя Ф. Юсупова. От его решения зависит понимание закулисных игр, в которые была втянута Россия.

Помещики, на территории которых велись или могли вестись боевые действия, были заинтересованы в прекращении войны и искали пути реализации своих планов. Через Распутина они пытались довести свои надежды до царя. Но существовала и другая группировка, заинтересованная в войне «до победного конца» и исполнении союзнических обязательств. Ее поддерживала Англия, которая видела в Распутине определенную угрозу и стремилась к его устранению.

Пока не откроются архивы английских спецслужб, нельзя с уверенностью сказать, подсказали ли заговорщикам идею убийства английские спецслужбы или использовали антираспутинские настроения, но их присутствие в этом деле вполне очевидно.

В Петербурге, в гостинице «Астория», находилась английская миссия. Сотрудник спецслужбы Джон Скейл оставил записку об убийстве Распутина. Там упоминается О. Рейнер, который сделал три выстрела в голову Распутина уже после того, как тот был смертельно ранен. Это наталкивает на мысль, что в снятии наблюдения были заинтересованы какие-то должностные лица ДП, стремившиеся не допустить разрыва договора между Россией и Антантой.

Делопроизводство наружного наблюдения было громоздким. Закрепленные за столом наружного наблюдения писцы переписывали множество бумаг со сведениями по наблюдению по каждой организации, создавая сводки данных наблюдения и разрабатывая их в графические схемы. Первичная информация заключалась в филерском листке, куда агент заносил все данные по наблюдению. На их основании создавался дневник наружного наблюдения и, когда их данные входили в сводку наблюдений и использовались как улики, материалы уничтожались.

Графические схемы строились в виде концентрических кругов, где 1-й круг составляли учреждения, которые посещал наблюдаемый, 2-ой — лица, с которыми он встречался. Здесь составлялись алфавитные списки домов, состоящих под наблюдением с выписками из домовых книг. В этом отделе хранились адреса старших филеров других охранок.

Во времена Медникова встреча с филерами проводилась в охранном отделении. Спиридович вспоминал, что когда над первопрестольной сгущались сумерки, в свете тусклых фонарей мелькали крадущиеся к Гнездниковскому переулку какие-то тени. Это филеры спешили с докладами в охранку. Такая практика способствовала раскрытию наблюдательного состава, и впоследствии жандарму для встречи с филером полагалось иметь конспиративную квартиру.

Осуществляя наблюдение, филеры не знали, ведут ли они «подметку» — секретного сотрудника или революционера. Но если наблюдаемый часто попадал в поле зрения и были указания на невозможность ареста, то филеру было ясно, что перед ним агент. Охранное начальство разрабатывало общий план наружного наблюдения, по которому за филерами закреплялись участки наблюдений. После получения «наряда» филеры приступали к исполнению заданий. Помимо наблюдения филеры принимали участие в осуществлении следственных действий, что являлось недоходным элементом в проведении дознаний.

Таким образом, на основании рассмотренного материала можно сделать следующие выводы.

Наружное наблюдение являлось важной составной частью в осуществлении политического розыска. Его усилия были направлены на развитие данных внутреннего наблюдения, проведение следственных действий и охраны.

От «охранной традиции» наружное наблюдение переходит к разработке нормативных материалов, что свидетельствует о совершенствовании самого наружного наблюдения и возрастании его роли в политическом розыске. Наружное наблюдение становится самостоятельной составной и неотделимой частью розыскного процесса.

Роль и место дознания в осуществлении политического розыска

Завершающим звеном розыска была «ликвидация». Она проводилась, когда деятельность организации и ее членов была достаточно «освещена»: выявлены руководители, явочные квартиры, печатная техника, тайники с литературой, типографскими принадлежностями или оружием, а также преступные намерения, требующие немедленного вмешательства.

Результаты «ликвидации» являлись основанием для возбуждения дознания. Дознание являлось начальным этапом уголовного судопроизводства, имеющим целью возбудить, обнаружить, собрать основные данные для того, чтобы установить, во-первых, что известное событие составляет деяние, запрещенное законом, во-вторых — для установления виновных этого деяния.

Цель дознания состояла в собирании сведений, удостоверяющих, действительно ли деяние совершилось и имеются ли в нем признаки преступления. От предварительного следствия дознание отличалось тем, что предшествовало ему. Кроме того, целью дознания был сбор сведений, осведомление и разведывание, тогда как предварительное следствие осуществляло проверку сведений, добытых дознанием, сбор новых доказательств и облечение их в известную форму.

С развитием революционного движения участие розыскных органов в уголовном судопроизводстве возрастало. Уже с принятием Закона 19 мая 1871 г. все дела политического характера были переданы из общей подсудности в ведение жандармерии. И на основании Временных правил 1 сентября 1878 г. дознание по политическим делам могла производить общая полиция.

В 70–80-е гг. XIX в. дознание играло по отношению к агентурной работе ведущую роль. Действия полиции были направлены на предоставление органам дознания материалов для возбуждения уголовного дела. В этот период широко применялись облавы, в результате которых люди арестовывались не потому, что имелись улики, а для того чтобы их собрать. «Арестовать впредь до выявления причин ареста», говорилось в предписаниях того времени[180].

Но развитие конспиративных приемов в революционной деятельности выдвигало на первый план работу секретной и наружной агентуры, а через дознание реализовывались секретные дачные, которые при переводе их на язык протокола принимали значение улик.

После принятия Закона 19 мая 1871 г. о порядке действий Корпуса жандармов по исследованию преступлений установились правила, по которым все чины дополнительного штата ГЖУ и уездных жандармских управлений обязаны были сообщать местному прокурорскому надзору и полиции о всяком происшествии (преступлении или проступке), подсудном общим судебным установлениям.

Если до прибытия охранников или жандармов следы преступления могли быть уничтожены, а сам подозреваемый скрыться, то чины общей полиции обязаны были это предотвратить.

Дознание по государственным преступлениям отличалось от дознания по общим преступлениям тем, что в первом случае Закон предоставлял офицерам Корпуса жандармов широкие права судебной власти, т. е. жандармы имели право производить главнейшие следственные действия, не ограничиваясь случаями крайней необходимости, как это было представлено Законом для исследования общих преступлений, руководствуясь ст. 249–488, 1038 и 1039 Устава уголовного судопроизводства.

Компетенция дознавателей определялась статьями 233, 234, 266, 257 указанного Устава, к которым добавились постановления о дознаниях по государственным преступлениям, возложенных на специально назначаемых лиц. Они производились под наблюдением министра юстиции, шефа жандармов и при личном присутствии прокурора судебной палаты. По дознаниям, производимых в округах двух или нескольких палат, Министерство юстиции прокурорские обязанности возлагало на одного из прокуроров.

Независимо от извещения прокуратуры полиция была обязана сообщать в ГЖУ обо всех обнаруженных в круге ее ведомства нарушениях, содержащих признаки государственного преступления. При отсутствии жандармерии полиция самостоятельно осуществляла расследование.

Подобный подход формировал такие важные принципы в работе, как взаимозаменяемость и непрерывность розыскного процесса.

Дознаватели производили следственные действия: осмотры, освидетельствования, обыски (с опечатыванием бумаг), выемки. При производстве этих действий они руководствовались Уст. угол. суд. по производству предварительного следствия.

Дознаватели немедленно оформляли протокол за подписью допрашиваемых и понятых, если таковые имелись. Согласно ст. 398 Уст. угол. суд. судебный следователь обязан был допросить обвиняемого немедленно и никак не позже суток после его задержания. Но в законодательстве не определялись сроки допроса и полиции. Подобное умолчание в законе открывало полиции широкие возможности задерживать арестованного до привода его к следователю на несколько дней для того, чтобы соответственным образом «подготовить» его к допросу[181].

Полиция обязана была исполнять все требования дознавателей, а административные власти оказывали зависящее от них содействие.

Сложившиеся в ходе дознания затруднения решались министром юстиции по согласованию с шефом жандармов. Ими принимались решения по результатам дознания: производство предварительного следствия, прекращение производства или решение дела в административном порядке.

Вопрос о взаимоотношениях агентурного наблюдения и дознания рассматривался на совещании под председательством тов. министра внутренних дел М. С. Каханова[182]. Комиссия пришла к выводу о необходимости пересмотра существующего законодательства, но оставила приоритет за Законом 19 мая 1871 г. о производстве дознаний и выработала правила взаимоотношений ГЖУ и охранного отделения[183].

После покушения на Александра II 2-е делопроизводство ДП приступило к разработке чрезвычайного законодательства. Особая комиссия составила проект, который после рассмотрения в Комитете министров был 14 августа 1881 г. утвержден Александром III и обнародован как «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Причина составления Положения об охране заключалась в том, что «в изданных разновременно узаконениях для облегчения борьбы с крамолой сущность и пределы полномочий административных начальств указаны с недостаточностью, в сем отношении, определенностью»[184].

С введением в действие Положения 14 августа прекратили свое действие все прочие исключительные узаконения. Указом Сената от 4 сентября 1881 г. отменялось 21 узаконение и правительственное распоряжение, изданное в 1870 г.[185]

«Положение об охране», как для краткости именовали новый документ, состояло из пяти разделов и включало в себя Общие правила, Правила о «Положении усиленной охраны», Правила о «Положении чрезвычайной охраны», Правила для местностей, не объявленных в исключительном положении, и Правила об административной высылке. Впоследствии «Положение об охране» составило второе отделение Устава благочиния и безопасности (1916 г.).

Положение 14 августа было введено в качестве временной меры сроком на три года, но отдельные его части сохраняли свое действие вплоть до революции 1917 г. На протяжении всего своего существования «Положение об охране» дополнялось и совершенствовалось, при этом зона применения Положения расширялась. Введение исключительного положения предусматривалось в тех случаях, когда проявление преступной деятельности лиц против государственного порядка и общественного спокойствия принимало в отдельных местностях столь угрожающий характер, что вызывало необходимость особых мероприятий. «Положение об охране» предусматривало две формы исключительного положения: состояние «усиленной и чрезвычайной охраны».

Право объявления местности на положении усиленной охраны принадлежало министру внутренних дел, а в губерниях — генерал-губернатору. Положение чрезвычайной охраны вводилось решением Комитета министров, утвержденным царем.

Через год после введения положения усиленной охраны и полугода после введения чрезвычайной охраны Комитет министров, по представлению министра внутренних дел, по необходимости мог продлить срок действия чрезвычайных мер. Состояние усиленной охраны вводилось при нарушении общественного спокойствия в определенном районе преступными посягательствами на существующий государственный строй или безопасность частных лиц и их имущества в случае, если применение действующих законов окажется недостаточным. Чрезвычайная охрана применялась, когда население вводилось в «тревожное состояние», вызывающее необходимость принятия исключительных мер.

Нетрудно видеть, насколько расплывчато закон формулировал введение исключительного положения и его форм, и тем самым предоставлял властям широкий простор для его толкования. В результате чрезвычайным мерам был придан несвойственный им характер постоянного орудия управления, что имело пагубные последствия, т. к. утрачивалось представление о правомерности.

В разделе «Положение» «Правила для местностей, не объявленных в исключительном положении» речь шла, по сути, об усилении режима. Местные полицейские и жандармские власти могли подозреваемых лиц подвергать аресту сроком до семи суток и производить у них обыски и выемки. Губернаторам и градоначальникам предоставлялось право утверждать и увольнять должностных лиц, служивших в земских, городских и судебных учреждениях. Дела о государственных преступлениях по согласованию с министрами внутренних дел и юстиции передавались на рассмотрение военного суда.

Бывший министр внутренних дел Д. А. Толстой в 1888 г. отмечал, что полномочия «Положения об охране» понимались столь широко, что должностные лица приостанавливали действие постоянных законов и использовали чрезвычайные, зачастую не связанные с их прямым назначением[186]. Сенатор Кузьминский в докладе о ревизии Бакинской губернии отмечал легкомысленное отношение к чрезвычайным полномочиям администрации, которая без видимых оснований лишала граждан свободы на сравнительно продолжительное время[187].

Генерал-губернаторам, губернаторам и градоначальникам в период действия положения усиленной охраны предоставлялось право издания обязательных постановлений по предупреждению нарушений общественного порядка и государственной безопасности. Они обладали правом запрещать народные, общественные и частные собрания и закрывать торговые и промышленные заведения, воспрещать отдельным личностям пребывать в районе усиленной охраны. Нарушая принцип независимости суда, министр и генерал-губернаторы имели право требовать от прокурора предоставления для просмотра «каждого отдельного следственного производства и дознания», не представленных в суд.

Соблюдая внешне законность, власти прикрывались ею для осуществления репрессий, подменяя судебную расправу административной. С каждым годом число административно-поднадзорных росло, что явно свидетельствует о кризисе политического режима, уже неспособного к обычным мерам и прибегающего к чрезвычайным.

При введении положения чрезвычайной охраны все правила, действующие при усиленной охране, сохранялись, и дополнялись более жесткими, а местные органы наделялись рядом полномочий. Генерал-губернатор или специально назначенный «главноначальствующий» могли учреждать для содействия полиции «особые военно-полицейские команды», отстранять от должности чиновников, налагать секвестр на недвижимое и арестовывать движимое имущество и т. д.

«Положение об охране» расширяло административные права полиции и возрождало многие положения Временных правил 1 сентября 1878 г. В условиях действия «Положения усиленной охраны» местным начальникам полиции, начальникам ГЖУ и их помощникам на основании ст. 21 «Положения об охране» предоставлялась возможность производить задержания при наличии «основательных подозрений» в совершении государственных преступлений, прикосновении к ним или в принадлежности к противозаконным сообществам. Им разрешалось производить обыски в любое время суток и во всех помещениях, фабриках, заводах и т. п.[188]

Прокурор Харьковской судебной палаты С. С. Хрулев отмечал, что администрация пользовалась правом ареста не только политически неблагонадежных или подозреваемых в государственном преступлении, но и в отношении уголовников и лиц, не совершивших никаких преступлений[189].

Вопреки прямому требованию закона, аресты и обыски нередко производились становыми и полицейскими приставами и даже околоточными надзирателями и урядниками без предписаний исправников и полицмейстеров[190].

Формулировка задержаний на основании «подозрения» способствовала проявлениям произвола. Резкое осуждение «Положения об охране» было высказано директором ДП (1902–1906 гг.) А. А. Лопухиным. Он писал, что «Положение» «поставило все население России в зависимость от личного усмотрения чинов политической полиции», ибо для ареста «вместо объективных признаков виновности, было признано достаточным присутствие у любого жандармского чина субъективного впечатления подозрения в виновности лица»[191].

Но вместе с тем «подозрение» закрывало истинные мотивы ареста. Это были агентурные данные, которые полиции необходимо было скрыть и осуществить расправу административным путем.

В случае такого ареста полиция и жандармерия составляли постановление об аресте, копия которого направлялась в прокуратуру. Информировался также губернатор или градоначальник. По их распоряжению срок ареста мог продлеваться от двух недель до одного месяца[192].

В разъяснении к ст. 21 указывалось, что если производящее дознание лицо сомневается, на основании какого законоположения возбуждать дознание: в порядке 1036 (1–16) ст. Уст. угол. суд. или по «Положению 14 августа», — то целесообразнее сделать это по «Положению об охране».

ГЖУ производило дознание на основании Уст. угол. суд. и «Положения об охране», а охранка только на основании «Положения об охране», что привело к различию в их практической деятельности. При наличии улик ГЖУ производило дознание на основании 1036 ст. Уст. угол. суд. Розыскные и охранные отделения производили дознания в порядке «Положения об охране». Это было обусловлено тем, что в районе действия охранок агентурное наблюдение выводилось из компетенции ГЖУ.

Там, где отсутствовали охранки, ГЖУ занимались помимо дознания негласным наблюдением за местным населением с целью предупреждения и пресечения преступлений. Данные наблюдения были необходимы для производства дознания в порядке «Положения об охране», что и привело к разделению компетенции охранок и ГЖУ в производстве дознания.

Дознание, производимое только на основании агентурных данных, давало возможность охранке «закрывать» агентуру и оперативно реализовывать данные наблюдения. Для производства дознаний к охранке прикомандировывались жандармские офицеры.

В целях правильного использования «Положения об охране» 2-е Делопроизводство ДП 5 сентября 1882 г. разослало губернаторам, обер-полицмейстерам, начальникам ГЖУ и начальникам жандармско-полицейских управлений железных дорог циркуляр. В нем говорилось о возможности административной власти «свободно проявлять свою охранительную деятельность» не только на основании постановлений, но и в результате сложившихся обстоятельств. В циркуляре давались комментарии к ст. 21 «Положения об охране». Согласно «разъяснениям» полиция получала права, ранее предоставляемые Временными правилами 1 сентября 1878 г. жандармерии.

Обыски и аресты служили средством сбора улик для возбуждения судебного преследования по обвинению в государственном преступлении. При установлении факта преступления возбуждалось формальное дознание в порядке Закона 19 мая 1871 г. Если улик было недостаточно, то устанавливалась политическая неблагонадежность заподозренного лица, и тогда к нему применялись административно-принудительные меры.

Когда улик недоставало, то в порядке 21 ст. «Положения об охране» начиналась «переписка». Это был способ собрать необходимую информацию для возбуждения дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., где требовались улики. Формально ими являлись протоколы, составленные в порядке 21 ст. «Положения об охране». Для их составления охранка направляла запросы в различные органы.

О каждом аресте и обыске полиция и жандармерия составляли мотивировку, где указывались законные основания производимых действий.

В местностях, не объявленных на исключительном положении, полиция и жандармерия действовали исходя из общих оснований, по которым они должны были освободить задержанного, если в течение семи дней ему не были предъявлены причины задержания.

Охранка стремилась сосредоточить в своих руках дознание в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. Это значительно упрощало и ускоряло осуществление следственно-розыскных действий. Охранке не приходилось переписывать в целях дознания дневники наружного наблюдения, которые использовались ГЖУ в качестве улики. Допрос филеров проводился тайно в охранном отделении, что обеспечивало их конспирацию. Сами филеры давали показания своему начальству, а не жандармам, пренебрегавшим их конспирацией.

Попытку сосредоточить в охранке дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. и 21 ст. «Положения об охране» предпринял С. В. Зубатов. В 1897 г. в московской охранке производилось дознание о Рабочем союзе. Его осуществлял жандармский ротмистр В. В. Ратко. Ему достаточно быстро удалось разобраться в обстоятельствах дела и подготовить материалы для суда. Этому способствовало то, что дознание производилось сразу по двум статьям и те данные, которые охранка не могла получить в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., она получала по ст. 21 «Положения об охране» и наоборот. В связи с этим Зубатов стал убеждать ДП предоставить охранке возможность производить дознания в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд., но ДП отклонил предложение Зубатова. За московской охранкой по-прежнему осталось дознание в порядке «Положения об охране», а ГЖУ занималось дознанием в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд.

Из этого явно следует то, что жандармерия и охранка являлись не только розыскными, но и карательными органами. Должностные лица, привлеченные ЧСК для дачи показаний о свергнутом режиме, стремились скрыть эту функцию. Причем жандармерия в плане расправы превалировала над охранкой.

С учреждением в 1902 г. розыскных, а впоследствии охранных отделений расширилась осведомительная база охранок. Начальники ГЖУ были обязаны предоставлять начальникам охранок доступ ко всем делам, в том числе производимым в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд.

Совершенствование конспиративных приемов революционеров и потребность в скорейшей расправе побуждали жандармов все чаще прибегать к показаниям филеров. В связи с этим в 1903 г. Особый отдел начал дело «По вопросу о привлечении наблюдательных агентов в качестве свидетелей к дознаниям, следствиям и суду по делам о государственных преступлениях»[193].

В документе, направленном начальникам губернских и областных жандармских управлений, говорилось о том, что в ДП поступают сведения о том, что начальники жандармских управлений предъявляют начальникам охранных отделений требования о командировании в жандармские управления наблюдательных агентов для допроса их в качестве свидетелей по делам о государственных преступлениях. При этом привлечение наблюдательных агентов к дознаниям производится без крайней на то необходимости. Более того, производящие допрос офицеры не ограничиваются установлением обстоятельств деятельности революционеров, а вносят в протокол сведения о служебном положении и деятельности агентов, а также способах наблюдения.

В целях сохранения в тайне личного состава наблюдательных агентов признавалось нежелательным допрашивать их в здании ГЖУ. ДП рекомендовал привлекать наблюдательных агентов в качестве свидетелей только в исключительных случаях, их допрос производить в охранных отделениях и во время допросов не касаться служебной деятельности, приемов наблюдения и возможных взаимоотношений с секретной агентурой[194].

Так, когда начальник московского ГЖУ генерал К. Ф. Шрамм обратился в ДП за разрешением привлечь к дознанию наблюдательных агентов московской охранки по делу «Центрального комитета» РСДРП, затем «О типографии московской группы социал-революционеров» и о «Социал-демократическом сообществе, организованном в Москве заграничным центром „Искры“», ДП рекомендовал генералу привлекать филеров в качестве свидетелей очень осторожно и при крайней необходимости[195].

В целях упорядочения привлечения наблюдательных агентов к дознанию 7 июня 1904 г. был принят закон, объединяющий и развивающий положения различных циркуляров по этому поводу[196]. Использование должностных лиц в качестве свидетелей расширяло возможности расправы за счет фальсификации данных наблюдения.

И все же дознание в порядке 21 ст. «Положения об охране» служило реализации розыскных данных — прикрытию секретной агентуры, являлось основанием для возбуждения формального дознания при ГЖУ и обеспечивало административную расправу.

Дознание в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. в известной степени также прикрывало данные розыска, но его конечной целью была уголовная расправа.

Для осуществления следственных действий необходима была соответственная подготовка низших полицейских чинов и жандармерии. Учитывая, какую роль играли «законные» действия со стороны полиции, ДП требовал соблюдения правил и предписаний. Он систематически направлял циркуляры на места, где разъяснял неправильные действия полиции по применению «Положения об охране». П. П. Заварзин писал, что «всякая незаконность и бездействие властей — показатель слабости и их дискредитирует»[197].

Отсутствие единообразия и жесткого контроля со стороны ДП толкали наиболее дальновидных охранников самостоятельно укреплять дисциплину в производстве дознаний.

Так, под руководством Зубатова была разработана «Инструкция участковым приставам московской городской полиции по производству обысков, арестов и выемок по делам о государственных преступлениях»[198].

Чего-то принципиально нового в инструкции не было. Она лишь разъяснила нижним чинам полиции уже имевшиеся предписания по осуществлению следственных действий.

19 сентября 1899 г. Зубатов представил эту инструкцию московскому обер-полицмейстеру Д. Ф. Трепову. В сопроводительном письме говорилось, что составление инструкции было вызвано «давним злом» — неосведомленностью полиции в осуществлении следственных действий. Письмо по этому поводу Зубатов направил А. Л. Ратаеву, где тот оставил пометку, что директору ДП представлена записка об образовании при ДП комиссии для выработки общей для полиции инструкции[199]. Впоследствии инструкция, разработанная Зубатовым, распространилась на всю империю.

Инструкция определяла порядок осуществления полицией обысков, арестов и выемок по делам политического характера, производимых на основании 21 ст. «Положения об охране». Эти меры служили средством сбора данных для возбуждения преследования в порядке 1035 ст. Уст. угол. суд. или установления политической неблагонадежности заподозренного лица.

Охранное отделение являлось организатором и координатором следственных действий. Особое место уделялось соблюдению секретности. За разглашение секретных сведений полагалось отрешение от должности, исключение со службы или заключение в тюрьму сроком от четырех до восьми месяцев. Инструкция определяла порядок производства следственных действий в церквях, монастырях, учебных заведениях, а также во дворцах, где пребывает император или члены его семьи[200].

Наряд собирался в участковом управлении. Делалось это конспиративно и сообщалось должностным лицам в самый последний момент перед выходом на задание, соответственно подбирались понятые. Они должны были быть благонадежны, грамотны и способны дать, при необходимости, показания в суде[201].

Обычно, когда наступала глубокая ночь, к дому, где находилось «известное лицо», двигались крадущиеся фигуры. Это полицейский наряд в сопровождении дворника, голос которого был известен хозяевам, направлялся на обыски. Дворник под благовидным предлогом, соответствовавшим месту и времени, просил открыть дверь. Как правило, он сообщал о «телеграмме», и полиция быстро и без шума старалась проникнуть в квартиру.

Для того чтобы подозреваемый не сбежал или не выбросил вещественных доказательств, под окнами и у черного хода по возможности скрыто расставлялись полицейские.

Проникнув в квартиру, полиция объявляла обыскиваемому о предписании охранки, но самого не предъявляла как секретного.

После личного осмотра полицейские проводили осмотр комнат, занимаемых обыскиваемым. Здесь тщательно осматривались все вещи. Особому вниманию подвергались постель, одежда, белье, мягкая мебель, где революционеры обычно зашивали нелегальщину. Тайники искали в печах, дымоходах, отдушниках, вентиляции и окнах. Тщательно осматривались шторы, драпировки, шкафы, комоды, сундуки, ящики и т. д. в целях обнаружения двойных стенок. С особым вниманием осматривались библиотеки, так как обычно в корешках книг революционеры тоже делали тайники. Внимательно осматривали также стены и полы для выявления пустот, где могли быть спрятаны вещественные доказательства.

В завершение осматривалась вся квартира и подсобные помещения, а также лица, находившиеся у обыскиваемого.

При обыске и досмотре отбирались записи, переписка, фотографические и визитные карточки, адреса, рукописи, книги и т. д. Вещи, не вызывавшие подозрений, и имущество передавалось тем лицам, которых указывали сами обыскиваемые. Вещественные доказательства, по возможности, пронумеровывались, укладывались и опечатывались с обозначением принадлежности и номера в описи. По результатам обыска и осмотра составлялся протокол, к которому прилагалась опись вещественных доказательств.

При взятии обыскиваемого под стражу принимались меры к сохранению его имущества. Личные документы отбирались, на них составлялась подробная опись, которая прилагалась к протоколу. По окончании следственных действий арестованный отправлялся в место заключения в сопровождении полицейского. Материалы следственных действий направлялись в охранное отделение.

Если обыск производился в отсутствии подозреваемого лица, то за квартирой устанавливалось наблюдение. Полицейский должен был доставить интересующее охранку лицо в участковое управление. Инструкция требовала от полицейского выражать свои требования в спокойной и вежливой форме, но в случае отказа использовать принудительные меры.

Как правило, полиция избегала единичных арестов, за исключением, когда в ее руки попадали руководители организации. Массовые аресты позволяли привлечь к дознанию сочувствующих, которые не были связаны партийной дисциплиной и заповедями конспирации и были более откровенны со следователями. Их было легче уговорить и запугать. После проведения задержания и следственных действий полиция приступала к допросу. Допрашиваемых рассредоточивали в разных помещениях, и следователи по определенному плану задавали вопросы. Иногда следователь сам излагал события, которые арестованный должен был подтвердить, или задавал вопросы.

При разработке на дознании использовался целый арсенал различных приемов. Секретный сотрудник Б. М. Долин вспоминал, что в 1903 г. он был приглашен в жандармское управление. Там «при помощи довольно искустного допроса» жандармам удалось получить подтверждение имени приятеля-бундовца Долина, которого жандармы подозревали в распространении литературы. Жандарм объявил Долину, что этот бундовец уже арестован и сам дал показания о распространении им нелегальщины и хранении ее у Долина на квартире (товарища Долина арестовали позже, взяв его с поличным).

Уже через две недели Долина опять вызвали в жандармское управление и, шантажируя тем, что расскажут арестованному бундовцу о предательстве Долина, предложили ему сотрудничать, и тот согласился[202].

Несогласованность ответов давала почву для дальнейших расспросов. Для того чтобы «расколоть» арестованного, использовался перекрестный допрос, во время которого дознаватели задавали разные вопросы.

Польский революционер Ф. Я. Кон приводил такой пример следственной разработки. Дознаватель задавал вопрос: «Не вели вы агитации среди рабочих, делая упор на чинимые полицией безобразия?». «Нет» — следовал ответ. «Одно вы уже признали: агитацию вели, но упора на безобразия полиции не делали»[203].

Зачастую допросы проходили одновременно с агентурной разработкой. К арестованному делалась «подсадка». Данные агентуры использовались следователями для направления допросов. Одним из самых обычных приемов жандармов было запугивание арестованных революционеров, а затем торжественное обещание полнейшей свободы. Когда жертва была достаточно «использована», т. е. дала «откровенные показания», и представляла оперативный интерес для полиции, ей предлагали перейти на службу в охранку в качестве сексота[204].

Но были случаи и другого рода. В 1938 г. органами НКВД была арестована, как примыкавшая к бухаринско-троцкистскому блоку, Дора Соломоновна Соловейчик. Член РСДРП с 1903 г., активный участник революции и Гражданской войны, которую закончила комиссаром полка, затем работавшая следователем ВУЧК, она даже не подозревалась в связях с охранкой.

До революции Дора была в ближайшем окружении семьи Ульяновых, и в первые годы советской власти ЧК тщательным образом исследовала все окружение семьи, зная по материалам охранки, что около Ленина находился источник информации, но кто именно — ЧК так и не узнала.

Поскольку Соловейчик была в числе приближенных к семье Ульяновых, следователь НКВД между прочим спросил, что известно Доре об агенте охранки в окружении Ленина. Ответ был ошеломляющим: «Это я. Но сразу же должна заявить, что семья Ленина из-за меня тогда не пострадала и не могла пострадать»[205].

И ходе следствия было установлено, что Дора считалась настолько ценным агентом охранки и ее так тщательно оберегали, что в агентурной картотеке на нее не было учетной карточки. Когда Дору следователь спросил, почему она призналась, она ответила, что «зная о своем конце — это расстрел», так что «лучше сразу все поставить на свои места, а смерти я не боюсь»[206]. В том же 1938 г. Соловейчик расстреляли. Но для нас представляет интерес не троцкистско-бухаринские взгляды Соловейчик, а приемы ее вербовки. Совсем юной девушкой Дору арестовали, и в ходе дознания жандармский офицер вел вербовку агентуры для разработки семьи Ульяновых и самого Ленина. Особо охранку интересовали каналы поступления из-за границы марксистской литературы и, особенно, газеты «Искра».

Вербовал Дору «внешне симпатичный и обаятельный жандармский подполковник с юридическим университетским образованием», в высшей степени образованный и интеллигентный.

Перед отправкой этих материалов в архив КГБ в Москву они попали в руки молодого следователя киевского Комитета госбезопасности, Г. З. Санникова, который много лет спустя воспроизвел события тех лет в своих мемуарах. Учитывая значимость его оценок, приводим их полностью.

«Жандарм оказал на молодую революционерку ошеломляющее впечатление своей молодостью, эрудицией, интеллектом, искренней вежливостью, даже галантностью, уважением к ее мыслям и политическим убеждениям. Он рассказал ей, что, еще будучи студентом Киевского университета, серьезно увлекся марксизмом и тщательно изучал его по всем имевшимся в то время источникам.

Тогда это была новая, увлекающая образованную молодежь теория революционной борьбы. Он, казалось, знал все, что было известно о марксизме самой Доре, и даже больше и лучше ее. Жандарм владел немецким и английским в достаточной степени, чтобы читать в оригинале „Капитал“ Маркса и другие работы новых теоретиков. Он знал и прочитал Плеханова. Он в подробностях знал все теоретические выкладки Кропоткина и Бакунина, был хорошо знаком с теориями западных философов и экономистов. Был обаятельным и располагающим к себе собеседником и воспринимал собеседника с противоположными политическими взглядами на равных. Он произвел на молодую Дору впечатление блестяще и всесторонне образованного марксиста, отвечающего всем ее внутренним человеческим, женским и даже идеологическим постулатам и полностью разделяющим ее неолитические взгляды. Он говорил ей (он вел с ней беседы, не допросы, и не в тюрьме, а на явочной квартире, но под охраной, и не с тюремной похлебкой, а с обедами и ужинами из знаменитого своей кухней лучшего в Киеве ресторана „Континенталь“), что считает марксизм самым современным учением. Однако при всем этом он оговаривал, что указанные в „Капитале“ и „Манифесте“ революционные теории сегодня в России слишком преждевременны, „что час России еще не пробил“, что всем своим патриархально-крестьянским укладом живущая общинным строем огромная страна, в которой должен в силу этого и еще не одно столетие почитаться царь-батюшка, своим историческим развитием еще не подготовлена к тому, к чему так настойчиво призывают нынешние социалисты-революционеры, коммунисты. Задача российский интеллигенции заключается в том, чтобы не допустить в России кровавую смуту, защитить еще так нужное на долгие годы самодержавие. „Поверьте мне, у нас еще будет, может быть, и республика, как во Франции, и свой Российский парламент, — говорил ей опытный жандарм, — но обязательно с царем, как в Англии с королем, ибо другого русскому народу не дано, поверьте мне, — убеждал Дору жандарм. — Мы должны вместе с вами, молодыми революционерами, сегодня защищать наш строй, не доводить народ до бунта, держать под контролем работу революционеров и, если хотите, даже как бы и помогать им тем самым, чтобы мы, защитники нашего строя, нашего царя, его верных слуг, губернаторов, судий, чиновников, смогли бы в нужное время отвести удар, который созовете сегодня вы, молодые революционеры, не понимающие, что ваш удар вызовет ненужные ответные меры, кровь“, — внушал „защитник царя и Отечества“.

Дора вела с ним длительные политические дискуссии, все больше и больше раскрываясь перед ним, и совершенно незаметно для нее проговорилась о некоторых своих товарищах и известном ей канале связей с заграницей, через который получала корреспонденцию и литературу в Киеве семья Ульяновых. „Конечно, — твердил Доре жандарм, — если вы откажитесь нам помогать, имеющихся у нас материалов более чем достаточно для отправки вас в ссылку в очень далекие края и вечного наблюдения за вами как неблагонадежным элементом. Вся ваша последующая жизнь будет проходить под нашим контролем. В случае согласия сотрудничать с нами вы нашему делу принесете пользу, и государству Российскому окажете помощь. Подумайте, у вас еще есть время и выбор, мы вас не торопим. Конспирация гарантирована. Ну, а если вы откажетесь, — заключил вежливый подполковник, — мы будем вынуждены предать вас суду, который в лучшем случае определит вам ссылку в Сибирь. И тогда я вам уже не смогу помочь“»[207].

И Дора сдалась. Она уже встречалась с революционерами-каторжанами, ссыльными. Слушала их рассказы. И ей очень не хотелось, такой молодой, нежной, еще не любившей, еще не жившей по-настоящему и так любящей своих родителей, очутиться в ссылке. «Хорошо, — ответила она подполковнику, — я согласна, но при одном условии. Кроме полной и гарантированной конспирации я хочу, чтобы не пострадали семья Ульяновых и сам Владимир Ульянов. Я действительно нахожусь на линии связи поступающей из-за границы нашей литературы. И буду показывать ее вам для ознакомления, изучения, снятия копии с переписки. Коли вы конфискуете хоть одну почту, я прекращу с вами работать и буду готова идти на каторгу. И последнее — я хочу, чтобы со мной работали только вы. Лично».

И действительно, подполковник выполнил все ее требования — семья Ульяновых, с которой встречалась Дора в то время, не пострадала. Охранка знала содержание почты, проходившей через Дору, и ни разу не конфисковала ее. Этот наверняка незаурядный и талантливый жандарм работал с Дорой до 1917 г.

Отвечая на вопросы следователя, Соловейчик подчеркнула: «Нашему вождю я никакого вреда не причинила, а вот многих наших товарищей-большевиков из-под удара вывела, помогла им избежать ареста или других неприятностей. В этом помог мне мой руководитель в охранке. Фамилия его мне не известна…»[208]

Знакомившийся с ее делом Г. З. Санников отмечал, что показания Доры запомнились ему на всю жизнь. Она писала: «Если бы я родилась мужчиной, то стала бы обязательно летчиком-истребителем. Я всегда любила острые ощущения, я не могла жить без них. Да, я авантюристка, но это как наркотик, как кокаин, который я нюхала во время Гражданской войны, сильнее наркотика… — чувствовать остроту жизни… Я знаю, меня расстреляют как троцкистку… Я не отрицаю свою принадлежность к великим идеям великого революционера нашей эпохи Троцкого… Когда меня вербовала охранка, я просто была слишком молодой и очень хотела жить. Должна заявить, что вербовавший меня жандарм выполнил все мои условия — он ни разу не задержал никого из семьи Ульяновых, ни разу не конфисковал зарубежную революционную почту, ни разу не арестовали одного связника, знавшего меня. Он очень ценил меня и по моей просьбе неоднократно буквально отводил от ареста моих хороших друзей-подпольщиков. Когда мы с ним расстались в 1918 г., он сказал: „Дорочка! Нас не должна мучить совесть, мы оба выполнили свой долг, мы оба служили великой России. Будьте спокойны, ваши друзья-большевики в архивах следов о нашей работе не найдут. Я об этом позаботился“. Больше с ним не встречалась, наверное, погиб в Гражданскую».

Подводя итоги прожитой жизни, ветеран СВР Санников писал: «Всю жизнь помнил я это дело и его главных действующих лиц — Дору Соломоновну Соловейчик и ее руководителя, не отдавшего на связь другому работнику охранки своего ценного агента. „А какая конспирация! Профессионал! Честь и хвала ему! Умел, мерзавец, работать“, — довольно часто говорил я себе, вспоминая этих давно ушедших из жизни людей. Спустя много лет я узнал, и это поразило меня, что жандармский корпус формировался царским правительством не из негодяев, подонков и других омерзительных личностей, занимавших в „моральной табели о рангах“ самую низкую ступень общества, а наоборот. Это была элита царского общества. В корпус жандармерии принимали, как правило, дворян с высокими моральными качествами, соответствующими духу того времени, и, конечно, очень образованных политических сыскарей. Разумеется, работали в охранке и „выходцы из народа“, но это были личности, умом своим, профессионализмом и трудом достигнувшие в этом очень сложном политическом ведомстве высоких служебных вершин. Таким, в частности, был руководитель закордонной агентуры охранки некто Гартинг[209], еврей по национальности, из бывших агентов, сумевший до 1917 г. внедрять свою агентуру в большое количество действующих за границей российских революционных групп разного политического толка. Обработанные Гартингом зарубежные материалы внимательно читались Николаем II, от которого тщательно скрывалась национальная принадлежность самого Гартинга. Можно представить, какое возмущение могло бы быть у российского царя, узнай он, что зарубежной агентурой такого архиважного политического ведомства великой России, как Охранное отделение, то бишь зарубежным политическим сыском, руководит еврей»[210].

От себя добавим, что в жандармы поляки и евреи не принимались, но в полиции они могли служить.

Революционеры стремились выработать меры противодействия полиции. В конце XIX в. революционеры отказывались от дачи показаний, поэтому жандармам легко было отличить профессионального революционера от сочувствующего. Такой прием революционной конспирации осложнял положение революционера, и постепенно выработалась практика, когда революционер не отрицал явных и доказуемых вещей.

В следственной практике, так же как и розыскной, применялись приемы психологической разработки. Они обобщали уже имевшийся опыт о поведении революционеров, подыгрывая или запугивая их. Многие революционеры, готовые на смерть перед народом, ломались, когда узнавали, что о них никто не узнает. Спиридович отмечал, что более открытыми были эсеры, тогда как социал-демократы, бундовцы, националисты были более конспиративны.

На ухищрения жандармов революционеры отвечали повышением конспирации. Для того чтобы жандармы не могли использовать противоречивость показаний, рекомендовалось не называть каких бы то ни было фамилий без крайней необходимости. Называть следовало тех знакомых, которые были общеизвестны и легальны. Нелегальные связи следовало отрицать.

Рекомендовалось в качестве свидетелей привлекать как можно меньшее число лиц, даже посторонних. Революционеру надо было помнить, что среди свидетелей всегда может найтись человек, который чистосердечно расскажет все, что ему известно.

При обнаружении в ходе обыска нелегальных книг, брошюр, прокламаций оправдываться следовало незнанием того, как они попали, кто их настоящий хозяин и т. п. Арестованный должен был стремиться к тому, чтобы всеми силами скрыть свое участие в революционном деле и «самым легальным образом» объяснить свои и чужие поступки и свалить всю ответственность на какие-то третьи лица. Это не означало, что жандармы должны были поверить, но они лишались главного доказательства — признания виновности.

Даже при задержании с поличным не следовало признавать вину и ссылаться на случайность и совпадение. Не рекомендовалась бравада и излишняя смелость, которые жандармы могли использовать в своих целях. Революционерам советовалось хорошо обдумывать свои ответы, не доверять жандармам, даже если они предъявляют показания других арестантов. Если окажется, что кто-либо из заключенных выдаст других, то предлагалось в его показаниях найти неточности и ложь, что уменьшает достоверность показаний.

Отвечать на вопросы рекомендовалось однозначно и сдержанно. При подписании протокола нужно остерегаться всяких двусмысленностей и неточностей, а свою подпись ставить рядом с последними словами протокола, в противном случае жандармы могли сделать запись после подписания протокола. В правилах поведения разоблачался такой прием полиции, как «подсадка». Рекомендовалось осторожно относиться к новому человеку, т. к. это мог быть шпион или переодетый жандарм. Следовало проявлять выдержку при очной ставке, предъявлении фотографий и т. п.

Впоследствии революционеры при аресте стремились как можно дольше скрывать себя, для того чтобы товарищи обезвредили его квартиру.

Считалось, что если в течение 15–20 минут революционер не выходил на явку, то это означало, что он арестован, и бумаги сжигались.

Для предупреждения об аресте товарищей использовалась сигнализация.

На случаи внезапного вторжения в квартиру к стеклу окна приклеивалась листовка или прислонялось какое-нибудь нелегальное издание. Ворвавшись в квартиру, жандармы хватали его в качестве вещественного доказательства и таким образом снимали сигнал безопасности[211].

Если на допросе не была установлена вина арестованного, его отпускали на свободу или на поруки. Для этого нужно было разрешение прокурора и жандармерии. Вносился залог, величина которого зависела от степени виновности, состоятельности подсудимого и его семьи, а материалы выносились на рассмотрение администрации.

Генерал-губернаторам и губернаторам при разрешении дел административным путем разрешалось действовать на основании «общего смысла соответствующих узаконений» до издания МВД и Министерством юстиции Особых правил.

К числу правил «Положения усиленной охраны» относится право администрации «запрещать отдельным личностям» пребывать в местностях, объявленных на положении этого вида охраны. Администрация, осуществляющая высылку, избирала сообразно возрасту, семейному и общественному положению и т. п. один из двух способов выселения: добровольный или принудительный. При этом определялось, должно ли высылаемое лицо быть выселено вообще из пределов местности, объявленной в положении усиленной охраны, или его присутствие недопустимо в каком-то городе, поселении, уезде или губернии. В случае избрания добровольного способа выселения высылаемому предоставлялось право избрать самостоятельно место жительства. У высылаемого отбирались документы, удостоверяющие его личность, а вместо них выдавались проездное или проходное свидетельство для следования по оговоренному маршруту в определенный срок. Для выбытия устанавливался срок от одних до семи суток. У высылаемого бралась подписка с обязательством выехать в определенный срок, что в случае его неисполнения делалось принудительно. Это относилось к лицам, не принадлежащим к крестьянам и мещанам. Последние отправлялись в распоряжение своих общин. В каждом из этих случаев уведомлялось полицейское начальство той местности, куда отправлялся высылаемый.

Высылаемые отравлялись этапным порядком или в сопровождении полицейской стражи за казенный счет или за счет высылаемого.

Полицейский, занимающийся высылкой, составлял протокол, который должен был храниться в делах учреждения, распорядившегося о высылке. Это же учреждение извещало о высылке МВД[212].

Вопрос о высылке арестованного решался министром МВД по предоставлению сведений о неблагонадежности. Министр МВД ставил под контроль «целесообразность осуществления приемов» местного начальства по каждому преступлению и требовал информации для дальнейшего согласования с Министерством юстиции.

По правилам об административной высылке, дела о выдворении лиц под надзор полиции в определенной местности с точными и обстоятельными сведениями об этих лицах передавались Особому совещанию при министре МВД для определения сроков высылки.

По этому поводу создавалось «особое производство по исследованию вредного направления известного лица». Такое производство возбуждалось на основании Правил 1 сентября 1878 г. «Особое производство» должно было включать в себя точную установку личности, обстоятельства высылки, данные опросов и результаты следственных действий. Административная высылка применялась к политически-неблагонадежным и уголовным элементам. Высылкой считалось направление в определенное место без права отлучки. В докладе министра МВД от 7 декабря 1895 г. высылка рассматривалась как постоянная мера борьбы с неблагонадежными. В отличие от высылки ссылка применялась в любой местности как средство удаления из своей среды порочных членов. По Закону 10 июня 1900 г. ссылка как мера принуждения к исполнению законов была отменена.

Мерой пресечения преступной деятельности иностранцев было выдворение их за пределы империи. До 1893 г. высылка иностранцев не регламентировалась и осуществлялась по усмотрению МВД. 26 мая 1893 г. был принят закон об удалении иностранцев за пределы России. Правом высылки пользовались генерал-губернаторы и губернаторы. Иностранцы этапировались до иностранного пограничного пункта и там передавались иностранным властям. Иностранцы, совершившие уголовные преступления, несли соответствующее наказание. В ряде случаев они могли быть высланы на 3 года в другие местности России.

1 марта 1882 г. Александр III утвердил секретное «Положение о негласном полицейском надзоре», а 12 марта того же года — «Положение о полицейском надзоре, учреждаемом по распоряжению административных властей»[213].

На основании ст. 416 Уст. угол. суд. учреждался особый полицейский надзор. Это была мера пресечения способов уклонения от следствия и суда, которая устанавливалась по распоряжению судебных властей. У подследственного отбирался вид на жительство или подписка о невыезде, передача на поруки, взятие залога, взятие под стражу и заключение под домашний арест. Но полиция толковала его по-своему. По отзывам Калужского, Орловского, Новочеркасского и др. окружных судов полиция брала подписку о невыезде, обязывала являться в полицейское управление в определенные дни и часы, поручала полицейским наведываться к поднадзорному. Но этот вид надзора, «не имеющий почти никакого практического значения», применялся очень редко[214].

Негласный (секретный) полицейский надзор не являлся самостоятельным полномочием полиции. В Положении указывалось, что негласный надзор являлся «одной из мер предупреждения государственных преступлений посредством наблюдения за лицами сомнительной политической благонадежности»[215]. Являясь мерой секретной, негласный надзор осуществлялся способами, которые не должны были стеснять наблюдаемого в передвижении, образе жизни, выборе занятий и т. п.

Негласный полицейский надзор учреждался ДП по представлению местных властей. В Москве и Петербурге этот надзор осуществляла полиция, а в других местностях — ГЖУ по согласованию с губернаторами, градоначальниками или обер-полицмейстерами. Но во всех случаях общая полиция оказывала жандармерии необходимое содействие. Способ наблюдения определялся в каждом отдельном случае. Но следует отметить, что составной частью надзора было агентурное наблюдение.

При выезде негласно-поднадзорного за границу ГЖУ немедленно сообщало в ДП номер и дату выдачи заграничного паспорта.

Данные, собираемые путем негласного надзора, часто являлись основанием для отказа о выдаче свидетельства о политической благонадежности, требуемой для поступления в вуз или на службу. Последующие циркуляры развивают и конкретизируют Положение. В препроводительном циркуляре к «Положению о негласном надзоре» от 9 апреля 1882 г. расширялся круг лиц, подлежащих надзору. Без разрешения ДП местные власти устанавливали надзор за студентами, исключенными из высших учебных заведений, просрочившими уплату за слушание лекций и неодобрительное поведение, за лицами, возвратившимися из административной ссылки и освобожденными от гласного надзора полиции.

Негласный надзор устанавливался за воспитанниками средних учебных заведений, достигших 16-летнего возраста и замеченных в «неодобрительном поведении». В циркуляре от 19 июня 1882 г. министр МВД предписывал Петербургскому градоначальнику, Московскому обер-полицмейстеру и начальникам ГЖУ при призыве негласно-поднадзорных на военную службу сообщать об этом воинским начальникам. Основания для снятия негласного надзора были весьма ограничены. Это могло быть осуждение, подчинение гласному надзору, «особые» заслуги перед полицией (как правило, переход на службу в полицию в качестве секретного сотрудника) или смерть.

После казни Софьи Перовской ее мать Варвара Степановна переехала в Крым. В ее доме бывали народовольцы С. М. Гинзбург, Л. В. Орочко и др. Это побудило ДП подчинить ее негласному надзору. 2 января 1890 г. вице-директор ДП Н. А. Сабуров направил начальнику Таврического ГЖУ телеграмму, где говорилось: «Ввиду сведений, имеющихся в Д-те о сомнительной политической благонадежности жены действ. ст. сов. Варвары Степановой Перовской, проживающей в имении Беловодской при деревне Бурлюк, и на основании Положения о негласном надзоре Департамент полиции имеет честь просить Вас, милостивый государь, учредить за означенной личностью негласный надзор». В этот же день было заведено дело «О жене действительного статского советника Варваре Степановой Перовской»[216]. Само появление такого «дела» свидетельствует о том, с какой тщательностью охранители обеспечивали «незыблемость» самодержавия.

До 1904 г. существовала особая «полицейская» форма негласного полицейского надзора. Циркуляром МВД от 10 января 1904 г. № 253 эта форма надзора была отменена, но вместе с тем начальникам ГЖУ было поручено в целях подсчета лиц, «вредных в политическом отношении», вести списки не только лиц, состоящих под внутреннем и наружным наблюдением, но и с сомнительным образом жизни. На основании данных надзора полиция могла приступить к агентурной разработке.

На основании этого можно сделать вывод, что негласный надзор являлся осведомительной базой политической полиции для проведения разработки, средством учета и контроля за умонастроениями населения.

Гласный полицейский надзор учреждался как мера предупреждения преступлений против существующего государственного порядка над лицами вредными для общественного спокойствия в порядке ст. 32–36 «Положения об охране» и ст. 1045 Уст. угол. суд. Это положение не применялось к лицам, отданным под надзор полиции по судебному приговору.

Местные власти должны были направлять представления согласно поднадзорных в Особое совещание при министре МИД, возглавляемом тов. министра, заведующим полицией. Надзор устанавливался сроком не более 5 лет по месту отбывания высылки. Надзор устанавливался и жандармскими властями взамен особого надзора, как меры пресечения уклонения подозреваемого от следствия.

В случае высылки лица в определенную местность полицейский надзор устанавливался в силу самого «водворения». У поднадзорного отбирались документы о его звании, если таковое имелись, вид на жительство. Взамен последнего предоставлялось свидетельство на проживание в определенной местности, где он был обязан неотлучно находиться[217].

По особо уважительным причинам допускались отлучки. Разрешение на них в пределах уезда делал местный начальник полиции, в пределах губернии — губернатор, в другие губернии — министр внутренних дел. Поднадзорному запрещалось останавливаться в пути следования за исключением чрезвычайных обстоятельств, о чем поднадзорный извещал полицию. Отлучки предоставлялись на конкретный срок и в точно определенный город, село, посад и т. п. Для проезда выдавалось проходное свидетельство, где указывались установочные данные, место и срок отлучки, а также обязанность поднадзорного явиться не позднее суток с момента прибытия в местную полицию для регистрации. Там же полицией из места следования делалась пометка об убытии-прибытии. По возвращении поднадзорный обязан был немедленно явиться в местную полицию, где возвращал проходное свидетельство и маршрут следования[218].

По первому требованию поднадзорный был обязан являться в полицию. В любое время суток полиция имела право входа в квартиру поднадзорного. Ей разрешалось производить обыски и выемки с обязательным составлением протокола, где указывались причины и последствия следственных действий.

Поднадзорные не могли состоять на государственной или общественной службе, но допускались к письменным занятиям в правительственных и общественных учреждениях по найму с разрешения министра МВД. Они не могли быть учредителями, председателями и членами частных обществ и компаний и других учреждений. С разрешения министра гласно-поднадзорные могли быть опекунами и попечителями.

Следует отметить, что поднадзорным с разрешения губернатора можно было хранить охотничье оружие, что с точки зрения антитеррористической борьбы является недопустимым. Трудно сказать, чем вызвано такое решение, но, видимо, сами поднадзорные не представляли угрозу подобного рода.

Поднадзорным запрещалась всякая педагогическая деятельность, чтение публичных лекций и участие в научных обществах, сценической и вообще в любой публичной деятельности. Запрещалось содержать типографии, литографии, фотоателье, библиотеки, а также участвовать в их работе, торговать книгами и произведениями тиснений. Исключалось содержание питейных заведений и торговля напитками.

Таким образом, поднадзорный изолировался от общественной деятельности, что лишало его идеологического влияния на окружающих. Гласный надзор полиции нарушал систему революционной агитации и пропаганды, существенно тормозил развитие революционной борьбы, но вместе с тем способствовал укреплению связей с периферией.

По соглашению с учебным начальством и разрешению министра МВД поднадзорные могли приниматься в учебные заведения. Вся остальная деятельность, разрешенная законом, контролировалась губернатором, имевшим право в случае надобности ее запретить[219].

Министр обладал правом запрета переписки. Получаемая и отправляемая корреспонденция просматривалась в губернских городах начальником ГЖУ, в уездных — местным уездным исправником. Предосудительная корреспонденция задерживалась и направлялась в ГЖУ. Почтовые и телеграфные ведомства получали списки поднадзорных, которым запрещалось получение корреспонденции.

В случае благопристойного поведения поднадзорные освобождались от ограничений или надзора. Начальник уездной или городской полиции мог арестовать на срок до трех суток, губернатор — до семи дней и министр МВД — до одного месяца. За нарушение режима поднадзорного могли судить и определить наказание в порядке ст. 63. Уст. о наказ. налаг. мировыми судьями.

Лица, (а также семьи, последовавшие за ними), не имеющие средств к существованию, получали пособие на существование, одежду, белье и обувь и лечение за счет казны[220]. Поднадзорные, уклоняющиеся от занятий по лености, дурному поведению или привычке к праздности, лишались права на получение пособия. При окончании надзора поднадзорному возвращались его документы, и согласно высочайшего повеления от 10 января 1881 г. он в случае отсутствия средств получал пособие от казны.

Негласный и гласный надзор являлись средством предупреждения политических преступлений. Действия по осуществлению надзора носили профилактический и репрессивный характер, являлись основанием для ведения разработки или привлечения к уголовной ответственности. Вместе с тем надзор позволял учитывать и анализировать «состояние умов» и империи. Он являлся важным источником осведомления политической полиции.

Таким образом, дознание реализовало данные розыска, превращая секретную информацию агентурных донесений в протоколы дознания. Оно позволяло уточнить и развить имеющую информацию. В дознании просматриваются две стороны. С одной — оно служило для прикрытия и развития розыскных данных, а с другой — обеспечивало судебное разбирательство.

На основании данных дознания осуществлялась судебная или не судебная расправа: гласный или негласный надзор. Их материалы являлись осведомительным источником для охранки, ориентиром для дальнейшей работы по этому лицу. Отсюда следует, что политический розыск — это не только обнаружение, разработка, учет розыскных данных, но и их оперативная реализация и политический контроль за «состоянием умов». Он являлся важнейшей функцией политической полиции, направленной на обеспечение безопасности существовавшего политического режима. В своем развитии «политический розыск» прошел сложный путь становления и развития. Отдельные оперативно-розыскные действия формировались в стадии или этапы, создавая тем самым «розыскной процесс».

Развитие революционного движения вызывало к жизни потребность управлять политическими процессами и народными массами, прибегая к созданию «параллельных» организаций, проведению идеологических диверсий и специальных операций.

Важной составной частью розыска является формирование информационно-аналитической службы, создание системы различных учетов. Все это приводит к выводу о том, что к моменту свержения самодержавия в России сложился, хотя теоретически не оформился, «политический розыск» как многогранная функция политической полиции, направленная на обеспечение безопасности политического режима самодержавия.

Политическая полиция действовала вполне эффективно, но конечный результат ее деятельности зависел от политического режима и поддержки его народными массами.

Е. И. Щербакова

«Неурожай от Бога, а голод от правительства»

Департамент полиции и крестьянский мир

Фраза, вынесенная в заголовок, приводится в документах Департамента полиции как цитата из оппозиционной прессы[221], но вполне адекватно отражает крестьянское восприятие действительности. Правительству и помещикам, как проводникам его воли на селе, не доверяли, в самых, казалось бы, благих намерениях власть предержащих искали подвох. Это проявилось и во время отмены крепостного права и во время осуществления следующей масштабной аграрной реформы — столыпинской.

Всеподданнейший отчет III отделения за 1861 г. сообщает: «…Крестьянами постоянно выражалась непоколебимая вера в Царскую волю. Одно опасение уклониться от оной и вновь подвергнуться крепостной зависимости доводило их до ослушания по сомнению вообще в помещиках и чиновниках, которых они во многих местах обвиняли в сокрытии настоящего Манифеста. Это сомнение подкрепили впоследствии разнесшиеся повсюду слухи, что по истечении 2-х летнего срока будет объявлена новая полная воля с дарованием земли, и что этого права будут лишены те, которые согласятся на предлагаемые теперь помещиками условия»[222]. Реализация столыпинской реформы тоже, как известно, была связана с немалыми трудностями. Причем исходили они не от бюрократических препон, как это обычно случается в нашем царстве-государстве, а от самой деревни, усугубляясь различными слухами, которые, как и раньше, могли носить самый фантастический характер.

Политическая полиция, всегда озабоченная этим предметом, слухи тщательно фиксировала, и в нашем распоряжении имеется чрезвычайно информативный источник — отчеты о настроениях населения, которые составлялись в 1909–1915 гг. (Ф. 102. Оп. 255. Д. 54–58). Эти отчеты (или отзывы) ежемесячно направляли в Департамент полиции губернаторы в связи с распоряжением председателя Совета министров и министра внутренних дел П. А. Столыпина (циркуляры от 8 мая и 16 ноября 1907 г. за № 290 и 695).

И если мы сравним данные начала XX века с той информацией, которая приводилась в нравственно-политических отчетах III отделения, мы увидим, как мало, в сущности, изменилось. К примеру, в отчете за 1839 год имеются сведения о весьма распространенном в России бедствии — пожарах и о тех объяснениях, которые давала им народная молва. «Пожары сии приписывались … поджогам. …Распространились слухи, что поджоги производят помещики для разорения своих крестьян, которые назначены быть вольными или отданными в приданое ее императорскому высочеству Великой Княгине Марии Николаевне. Говорили о появлении покойного Великого Князя Константина Павловича; о казни дворянам и наконец поверили, что поджигает правительство для переселения усадеб по новому плану. …Говорили, что Его Высочество Наследник женится на дочери турецкого султана, и на радостях сожгут три губернии. Крестьяне верили!»[223]

«При каждом новом царствовании, при каждом важном событии при дворе или в делах государства издревле и обыкновенно пробегает в народе весть о предстоящей перемене во внутреннем управлении и возбуждается мысль о свободе крестьян»[224], — отмечают аналитики из III отделения. В начале XX столетия речь идет уже не о свободе, а о земле, еще одной непременной составляющей народных чаяний.

Нормативную базу аграрной реформы составляли положения о землеустройстве от 9 ноября 1906 г. и от 14 июня 1910 г. 9 ноября 1906 года Столыпин, не дожидаясь созыва II Думы, царским указом провел отмену закона 1893 года о неприкосновенности общины. Отныне крестьяне получали право выхода из общины с закреплением в личную собственность причитающейся им части общинной земли. Для поощрения выхода из общины указ предусматривал льготы: излишки сверх нормы душевого надела можно было получить по выкупным ценам 1861 г., если же в данной общине переделы не производились в течение 24 лет, то бесплатно. Крестьянин имел право требовать выделения всех угодий к «одному месту» в виде хутора или отруба. Для этого требовалось согласие сельского схода, однако если в течение 30 дней сход согласия не давал, то выдел производился распоряжением земского начальника. 14 июня 1910 года положение «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении» появилось уже в качестве закона, принятого Государственной Думой, одобренного Госсоветом и утвержденного императором Николаем II. И, наконец, 29 мая 1911 г. был издан закон «О землеустройстве», который существенно детализировал вышедшие ранее положения. На его основе 9 июня 1911 г. был опубликован «Наказ Землеустроительным комиссиям». И тут началось…

Собственно, началось все практически сразу, уже в 1909 г. чинам Департамента полиции было очевидно, что «выделение надельных земель на отруба может вызвать недовольство крестьян, остающихся в общине»[225]. В 1910–1912 гг. в большинстве общин должен был произойти очередной передел пахотной земли. Размер семейного надела определялся по ревизским мужским душам. То есть если за 12 лет, прошедших с последнего передела, семья уменьшилась, фактический размер душевого надела увеличивался, и — наоборот. Те крестьяне, у которых получился «прибыток» земли, были обеспокоены грядущими неизбежными отрезками, и закрепить излишки оказавшейся в их распоряжении общинной земли в собственность по новому закону о землеустройстве представлялись им хорошим выходом из ситуации. Они-то и стремились выйти на отруба. Кроме того, при выделе участков им была предоставлена возможность укреплять в собственность лучшие общинные земли. Естественно, это не могло не задевать интересы остальных общинников, в особенности тех, кто ожидал прирезки земли.

В 1909–1910 гг. волнения фиксируются по всей центральной России, особенно в конце весны и летом, когда погода в нашей зоне рискованного земледелия позволяет проводить землеустроительные работы. Самой неспокойной оказалась Нижегородская губерния. В течение лета неоднократно наблюдались случаи сопротивления землемерам, которые межевали землю для выделяющихся из общины[226]. Перепадало на орехи и самим «отрубщикам». Например, в селе Сюкееве Тетюшского уезда Казанской губернии «по постановлению сельского схода толпою крестьян сломаны изгороди у 70 домохозяев, укрепивших свои наделы в собственность, но вместе с тем и самовольно захвативших общественную землю». В Тамбовской губернии толпа крестьян пыталась «силою поделить отрубной участок их односельца». Но это случаи нетипичные; для того, чтобы вызвать гнев односельчан, выражавшийся, прежде всего, в «мордобитии» и поджогах имущества, достаточно было и простого стремления выделиться из общины.

В Департаменте полиции отмечали также нежелание части крестьян укреплять в собственность свои наделы, объясняя это явление не пропадающей у крестьян надеждой получить помещичьи земли даром. Кроме того, Департамент признавал, что спокойным настроение населения можно было признать «лишь по видимости», и «затаенная злоба беднейшей части крестьян в отношении состоятельного класса населения не прекращается». Память о 1905 годе была еще слишком свежа, чтобы можно было сбрасывать со счетов возможные последствия крестьянского недовольства.

Искали и внешние источники, подогревающие напряженность в деревне. Среди них «возвращение на родину административно-высланных»[227] — заведомо вредоносных элементов, и слухи о предстоящем в 1912 г. «отобрании земли у помещиков», которым оставят одни лишь усадьбы. Этот слух впервые зафиксирован летом 1911 г. все в той же беспокойной Нижегородской губернии. К сентябрю 1911 г. слух конкретизировался. В Тверской губернии говорили, что «крестьяне-общинники получат дополнительные наделы и что на эти наделы будут обращены казенные, удельные и помещичьи земли». С распространением этой молвы связывали ухудшение отношения крестьян к крупным земельным собственникам.

Представляется, что, так же как и много лет назад, крестьяне ждали улучшения своего положения от щедрот царя-батюшки в связи с различными юбилейными датами, которых на ближайшее время приходилось целых две — 100-летие Отечественной войны 1812 г. и 300-летие Дома Романовых. Ждали как минимум «сложения недоимок»[228], такое действительно случалось, например, при восшествии на престол нового императора. Однако Департаменту полиции удалось обнаружить форменную диверсию со стороны Всероссийского комитета партии крестьян — организации со штаб-квартирой в Москве, которая возникла, как и многие другие вполне легальные общества, после Манифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего свободу собраний и союзов.

В Департаменте полиции предполагали, что «означенные толки появились, по-видимому, вследствие рассылки из Москвы Всероссийским комитетом партии крестьян, объединенных на почве Высочайшего Манифеста 17 октября, анкетных листков»[229]. В анкетах, которые были распространены по волостным правлениям в количестве 30 000 экземпляров, на сельских и волостных сходах предлагалось обсудить вопросы, «совершенно недопустимые и могущие вызвать смуту в крестьянской среде», а именно — малоземелья, обременительности податей, отношения к крупным землевладельцам. Крестьяне должны были сообщить о результатах обсуждения «Всероссийскому комитету партии крестьян, объединенных на почве Высочайшего Манифеста 17 октября» и уведомить, пришлет ли то или иное сельское общество делегатов на съезд партии, который планировалось провести в январе 1912 г. В предисловии к анкете говорилось, что крестьянам необходимо объединиться для выборов в IV Думу и послать туда своих представителей.

Партию, как угрожающую общественному спокойствию, естественно, немедленно закрыли. А на места полетел циркуляр от 12 сентября 1911 года г. за № 58977, в котором губернаторам настоятельно рекомендовалось не допускать распространения этих анкет и обсуждения их на крестьянских сходах.

Во Владимирской губернии тревожные слухи приобрели новый аспект. Там рассуждали о том, что «будто бы депутаты Государственной Думы передавали летом, что ими внесен законопроект о принудительном отчуждении помещичьей земли в пользу крестьян, но законопроект этот нынешней Думой „положен под сукно“, новою же Думой будет рассмотрен в первую очередь»[230]. Действительно, грядут думские выборы и брожению в крестьянской массе можно найти еще одно объяснение — предвыборную агитацию. К примеру, в Воронежской губернии циркулировали слухи о предстоящих в 1912 г. повсеместных забастовках, с помощью которых социал-демократическая партия при содействии «настроенных будто бы против правительства войск» выведет крестьян из угнетенного положения.

Между тем слухи ширились и усложнялись, приобретая все более тревожный характер. В Тамбовской губернии на фоне продолжающихся беспорядков при землеустроительных работах и пожаров в помещичьих имениях ходили упорные толки о разделе помещичьих земель в связи с предстоящим в 1912 г. восстанием. Под влиянием этих известий крестьяне отказывались от укрепления за собой земли даже на самых выгодных условиях, «опасаясь лишиться по случаю выхода из общины дополнительного надела»[231]. Местные власти сообщали, что слух этот идет из соседней Воронежской губернии, — так делали нередко, чтобы снять с себя ответственность. Но Департамент полиции волновало общее состояние дел: губернаторам, капитанам-исправникам и земским начальникам, независимо от местонахождения, было предписано при каждом удобном случае разъяснять крестьянам вздорность этих слухов. Секретным циркуляром министра внутренних дел от 19 января 1912 года за № 7566 губернаторам предлагалось издать «обязательное постановление» следующего содержания: «Воспрещается публичное разглашение или распространение имеющего общегосударственное значение ложного, возбуждающего общую тревогу слуха о правительственном распоряжении, общественном бедствии или ином событии»[232]. Кроме того, Департамент настаивал на необходимости установления путей распространения подобных слухов. И теперь в отчетах с мест мы регулярно видим не просто констатацию факта, но и попытки объяснить происхождение беспокойной молвы.

Рассуждая о жизни крестьянского мира, нельзя сбрасывать со счетов такие явления, как неурожай или, наоборот, урожайный год, страда и т. п. факторы бытия деревни. В 1911 г. Поволжье постиг неурожай, и в Казанской губернии возникли совершенно фантастические слухи, «будто бы Государь Император намерен отказаться от престола и выехать за границу; что Государыня Императрица пред рождением Наследника Цесаревича дала обет наделить крестьян землей, но Его Величество не позволил исполнить это, ввиду чего Государыня Императрица уже три года тому назад выехала за границу, к своему Августейшему Родителю, с Наследником Цесаревичем, не просвещенным даже св. крещением…»[233]. В Тверской губернии говорили, «будто бы у Государя Императора родился второй сын, остающийся второй месяц некрещеным, ввиду нежелания Государыни Императрицы Марии Федоровны согласиться на необходимость дополнительного наделения крестьян землей по случаю этого события». Рассуждали, что «в 1912 году предстоит наделение крестьян землей и если таковое не состоится почему-либо, то надо ожидать беспорядков, подобных бывшим в 1905 г.; что совпадение первого дня Св. Пасхи с днем Благовещения является в этом отношении предзнаменованием весьма важного значения, и т. п.»[234]. Крестьяне пытались найти объяснение своим бедам, так же как Департамент полиции пытался обнаружить источники будоражащих народные умы толков.

Причем рядом с вышеприведенными слухами, не менее сказочными, чем те, которые ходили в народе в предшествующем столетии (см. выше), и которые изобличают всю наивность представлений крестьян о жизни «в верхах» общества, в Департамент полиции поступали данные, свидетельствующие об осведомленности низших слоев населения не только о домашних российских делах, но и о внешнеполитических событиях, не имеющих к ним, казалось бы, прямого отношения.

В отчете за ноябрь 1911 г. сообщается, что накануне выборов в Думу «крестьянское население волнуется распускаемыми, по-видимому, оппозиционной интеллигенцией и прессой слухами о предстоящем крупном противоправительственном выступлении», а также «в связи с ходом политических событий в Китае, Турции и Персии»[235]. В Китае в 1911 г. началась Синьхайская революция, в результате которой империю Цин сменила Китайская республика. Что касается Турции, то, вероятно, имеются в виду события, связанные с младотурецкой революцией (1908–1909 гг.), которая привела к свержению Абдул-Хамида II. Парламент избрал новым султаном Мехмеда V, и у власти оказалась партия реформаторов. В Персии с 1905-го по 1911 год разворачивалась так называемая Конституционная революция, в итоге которой страна стала конституционной монархией. Наверное, сообщения прессы обо всех этих новшествах вселяли в русских крестьян надежду на радикальные перемены и в нашем государстве, которые, по их мнению, должны были привести к улучшению положения народа. К примеру, среди крестьян южных уездов Томской губернии (в Сибири, избежавшей крепостного права, народ всегда был достаточно грамотным) прямо говорили о предстоящем в 1912 г. изменении государственного строя.

И снова парадокс — крестьяне в курсе мировых событий, что совершенно не мешает им верить сомнительным личностям, смахивающим на самозванцев, только гораздо более «мелкотравчатых», чем их предшественники, на которых так щедра была русская история XVII и XVIII столетий. В Донской области под влиянием агитации «повара Великой Княгини Ольги Александровны» Ковалева крестьяне отказывались платить недоимки[236]. В Тверской губернии «осведомленные» люди рассказывали, что «Великий Князь Михаил Александрович будет добиваться силою оружия, с помощью крестьян и солдат, восстановления утраченных прав на престолонаследие, которых Его Высочество лишен своими врагами, и в награду за помощь будет бесплатно раздавать помещичьи земли»[237].

В общем, крестьян Московской, Нижегородской, Орловской, Тверской, Новгородской, Рязанской, Смоленской и прочих губерний не покидала надежда разжиться помещичьей землей, для чего создаст условия всеобщая экономическая забастовка. Видимо, 1905 г. ясно показал эффективность подобных мер воздействия на правительство. Чем дальше, тем больше расчет на «Всемилостивейшие Манифесты 1912 и 1913 гг.» уступает место угрозам: всеобщая забастовка, революционные выступления, «всеобщий российский пожар», «предстоящее избиение чинов полиции и других должностных лиц» и, наконец, «политико-экономический переворот в пользу крестьян». К концу 1911 г. слух о том, «что последует революция, которая освободит крестьян от притеснений других сословий, что помещики лишатся принадлежащей им земли, которая будет разделена между крестьянами»[238], стал устойчивым.

Кроме того, крестьяне поговаривали, что в 1912 г. и столыпинские законы о землеустройстве, которыми они оказались не слишком довольны, будут отменены. «Зажиточные крестьяне, — сообщали из Воронежской губернии в январе 1912 г., — агитируя против землеустроительного закона 14 июня 1910 г., рассказывают, что закон этот издан правительством не для улучшения крестьянского быта, а для удобства господ и управления»[239]. В Миргородском уезде Полтавской губернии говорили даже о том, что Столыпин «противился увеличению крестьянского землепользования» и после его гибели этот вопрос получит «благоприятное направление, что к весне будет новая нарезка земли и столь высокое обложение ее, что богатые люди принуждены будут отказаться от земли, которую казна поделит между всеми, что поэтому покупку земли у помещиков надо прекратить, так как впоследствии ее будут раздавать даром». «Осведомленные» люди уточняли, что «Государь Император после убийства Статс-Секретаря Столыпина уехал в Крым, оставив управление государством, так что ныне некому управлять страной»[240].

В верхах не на шутку обеспокоились. Широта распространения тревожащих народ слухов, действительно, впечатляла, но в Департаменте полиции обнаружили, что «отзывы» о настроении населения присланы не из всех губерний. По распоряжению министра внутренних дел директор Департамента направил уличенным в небрежении губернаторам настоятельное требование отчитаться. На основании поступивших сведений был составлен дополнительный отчет за 1911 год. Но, если прочитать только его, создается впечатление, что все спокойно, о слухах сообщают ненавязчиво, вскользь, пытаются объяснить их действиями агитаторов, демонстрируют принятые меры. А главное, убеждают вышестоящее начальство, что никакой серьезной опасности нет, ибо «благоразумные крестьяне» этим вздорным слухам не верят[241].

В Департаменте, однако, губернскому прекраснодушию не поддавались. Губернаторам, начальникам Губернских жандармских управлений и Охранных отделений велено было за настроением населения неусыпно наблюдать, слухи пресекать и непременно выявлять источники их распространения.

Обычно составители отчетов с мест пытаются переложить вину за появление тревожных слухов на какой-нибудь пришлый элемент или на соседей. В Новгородской и Псковской губерниях считали, что слухи возникают «по-видимому, под влиянием административно-высылаемых из Петербурга и бродячих элементов», а также возвратившимися с заработков; из Орловской сообщали, что слухи «идут из южных губерний и один из распространителей их, говоривший, что в Ростове на Дону имеется, будто бы, 24 тысячи человек готовых к бунту, арестован»; нижегородцы обвиняли «иногороднюю прессу левого направления»[242].

Самое толковое объяснение состоянию крестьянского мира поступило от подведомственных Департаменту полиции учреждений Киевской губернии, которые серьезно проштрафились в сентябре 1911 г. в связи с убийством Столыпина и наверняка были не прочь загладить вину: «Настроение крестьянского населения может быть признано наружно спокойным; внутренней политикой оно не интересуется и лишь мечтает об увеличении своего землепользования, будучи убеждено в том, что обладает исключительным правом извлекать доход из земли. Поэтому по всей губернии существует скрытое, все возрастающее раздражение крестьян против помещичьего класса и недоверие к правительственной власти, защищающей будто бы помещиков за подкуп, и в случае появления ловких агитаторов события революционного времени неминуемо повторятся»[243]. Кроме того, снова была изобличена «диверсия» со стороны абсолютно лояльных властям, но, вероятно, недалеких представителей черносотенного «Союза русского народа». «В отчетном месяце, — докладывали из Киева, — отделы союза русского народа начали среди крестьян нескольких уездов агитацию, обещая записывающимся в союз надел землями, принудительно отнятыми от помещиков»[244]. Вскоре усилиями местных властей эта порочная предвыборная агитация была прекращена.

В течение 1912 г. в крестьянском мире явно нарастает тенденция к радикальному решению насущных проблем без участия правительства. Сначала крестьяне ждут «Всемилостивейший Манифест», потом решают, что пора жечь помещичьи усадьбы, а заканчивается все насильственными действиями по отношению к своим же односельчанам.

В Воронежской губернии в январе 1912 г. среди крестьян ходили слухи об «особом „народном“ правительстве, которое весной, во время всеобщей забастовки отберет всю землю от помещиков и крестьян, вышедших на отруба, и отдаст таковую общинникам, помещиков же и отрубщиков будут жечь, что нечего покупать землю при посредстве банка, так как впоследствии земля будет раздаваться всем даром, что весной не надо сеять хлеб, так как явится вооруженная боевая партия, которая возьмет верх над господами, ограбит их и раздаст все крестьянам, которым хватит дарового пропитания на целый год». Подобный «передел» имущества, как минимум «отнятие земель у богатых и раздача ее бедным», наверняка был бы с энтузиазмом встречен наименее состоятельной частью крестьянства. Причем кто-то действительно этим слухам верил — Департамент полиции фиксировал «случаи отказа … от покупки земель у частных владельцев, не смотря на выраженное ранее согласие»[245].

К весне 1912 г. снова активизировались толки о том, что перемен надо ждать на Пасху — в страстную субботу предстоит разгром помещичьих усадеб и ожидается «отобрание помещичьей земли в пользу крестьян общинников». Возобновились и фантастические известия, которыми особенно отличалась Тверская губерния (возможно, потому, что расположение между двух столиц делало ее перекрестьем путей разнообразных «приближенных ко двору» проходимцев). В городе Осташкове «распространяется слух, — говорится в отчете, — о несогласиях между Государыней Императрицей и вдовствующей Государыней Императрицей из-за желания ее Величества возвести на престол Великого Князя Михаила Александровича»[246]. Вероятно, недовольство в народной среде вызывал не только Столыпин, но и Николай II. О Михаиле Александровиче как о претенденте на российский престол и народном благодетеле в Тверской губернии уже поговаривали (см. выше).

Чрезвычайно содержательный «отзыв» о настроениях населения был получен в феврале 1912 г. из Саратовской губернии. «Настроение крестьян в общем спокойное, но прочному успокоению их мешает недовольство новыми формами землеустройства и почти повсеместный неурожай, которого следует ожидать и в текущем году. По донесению начальника местного ГЖУ революционное настроение крестьян с 1905 г. не ослабевало, но революционная агитация в настоящее время ведется не слабыми попытками отдельных пропагандистов и не работой отдельных революционных организаций, которых в губернии нет, а общим развитием самосознания крестьянства, интересующегося не только местными, но и мировыми событиями, почему среди крестьян все более и более распространяются газеты и особенно ходкие слухи, подрывающие те принципы, которым крестьянство привыкло раньше верить, причем измышлению слухов способствуют некоторые неудачи в деле землеустройства и борьбы с недородом, проистекающие от отсутствия предварительной разработки этих вопросов, а также планомерности и порядка в их осуществлении»[247].

Если довести мысль автора отчета до логического завершения, получится, что чем народ темнее, тем он спокойнее. Наверное, в сущности, так оно и есть, недаром еще древнекитайские легисты руководствовались в своей деятельности принципом «слабый народ — сильное государство». Действительно, как уже упоминалось, крестьяне были в курсе мировых событий и вполне могли подвергнуться влиянию антиправительственной агитации левой прессы. В Казанской губернии была «задержана группа местных крестьян, певших марсельезу», а также «пришлый из Симбирской губернии портной, распространявший слух о предстоящем „бунте, как в Китае“»[248].

Не раз проскальзывали в крестьянской среде и слухи о возможной войне с Китаем или с Турцией. Возможно, это связано с тем, что вооруженное вмешательство Российской империи сыграло большую роль в подавлении Конституционной революции в Персии, и крестьяне могли решить, что подобных мер от российских властей потребуют события в Турции и Китае. К тому же любая война напрямую касается крестьянства, как основы армии.

Что же касается отношения крестьян к выборам в Государственную Думу как проявления их сознательности и «политической грамотности», отчеты с мест сообщают довольно противоречивую информацию. Киевляне вообще путаются в показаниях. В отчете за февраль 1912 года сказано, что «к предстоящим выборам в Государственную Думу крестьяне относятся безразлично, в среде же фабричных рабочих, наоборот, замечается пробуждение интереса к таковым». Отчет за март того же года гласит: «Предстоящие выборы начинают интересовать крестьянство, недовольное III Государственной Думой, не оправдавшей его надежд на проведение земельных реформ, но стремления к блоку с другими сословиями пока не замечается. Рабочие выборами мало интересуются»[249]. Ближе к лету интерес к выборам падает повсеместно, ибо в народе «считают, что IV Дума будет походить на свою предшественницу»[250].

Слухи же о долгожданном «Всемилостивейшем Манифесте» постепенно затихают, появляясь все реже и реже лишь в некоторых губерниях, например, в Московской, Новгородской, Херсонской и Черниговской. Причем теперь, весной 1912 г., исполнение народных чаяний переносится уже на 1913 г.

Вообще, в это время года крестьянам точно не до политики — начинаются полевые работы. В середине лета в Поволжье опять случился неурожай, и «интерес крестьянских масс сосредоточился на стремлении покрыть продовольственную потребность». Именно это позволяет местным властям с удовлетворением заключить, что «общее настроение сельского населения, все внимание которого сосредоточено на полевых работах, было спокойное»[251].

Но зато именно весной и летом всегда активизировалось противодействие столыпинскому землеустройству. В Суздальском уезде Владимирской губернии был случай самовольного запахивания крестьянами общинниками земель их односельчан-отрубников. Наблюдалась и агитация против выхода домохозяйств на отруба, и оскорбления землемера, и уничтожение межевых знаков. В Казанской губернии «среди крестьян разных уездов проявилось в резких формах недовольство правительственными мероприятиями по землеустройству, выразившееся в сопротивлении выходу односельцев на отруба, противодействии работам землемеров, оскорблениях должностных лиц … и угрозах по адресу отрубщиков. В Козьмодемьянском уезде такое движение охватило 77 селений, противодействовавших вымежеванию нескольких деревень из общего владения… В общем однако крестьяне в предвидении хорошего урожая держатся большею частью спокойно». В южных губерниях — Херсонской, Черниговской, Киевской, Волынской — отмечены подстрекательство к отказу от выхода на отрубные участки, сопротивление чинам межевого ведомства, недовольство выходом односельчан на хутора и деятельностью Землеустроительной комиссии, поджоги частных имений, потравы и пограничные столкновения, самовольный выпас скота и рубка леса в землевладельческих угодьях[252].

Самый вопиющий случай обострения отношений в деревне в связи с проведением столыпинской реформы произошел в селе Аннино Лебединского уезда Харьковской губернии. «Оказывавшееся ранее пренебрежение к хуторянам сменилось … насильственными действиями, вылившимися в форму порчи воды в колодцах и поджогов имущества отрубщиков. Во время одного из пожаров крестьяне, крича „не тушите, пусть горит, это за отруба“, не позволяли ввозить во двор пожарные трубы и бочки, а в другом случае они пытались бросить в огонь самого отрубщика». Успокаивать беспорядки пришлось лично губернатору. По мнению губернских властей, «враждебное отношение к крестьянам, выделившимся из общины», является следствием преступной агитации. «Пресечь же подобные явления в самом корне весьма затруднительно, ибо распоряжением Статс-Секретаря Столыпина от 12 мая минувшего (1911) г. губернатору воспрещено принимать в порядке охраны меры в отношении лиц, агитирующих против землеустройства». Столыпин хотел, чтобы крестьяне все решили сами, без участия и тем более насилия со стороны властей. «…Настоящее распоряжение сделалось уже известным большинству крестьянского населения, благодаря чему агитаторы чувствуют себя в полной безопасности»[253].

В 1913 г. слухи о долгожданном «Всемилостивейшем Манифесте» окончательно затихли. 300-летие Дома Романовых прошло, ничего не изменилось, и стало окончательно ясно, что власти крестьян не облагодетельствуют. Теперь все проблемы на селе были связаны уже с вполне реальными «недоразумениями на аграрной почве» и «деятельностью землеустроительных учреждений». В Новгородской и Астраханской губерниях спорили о месте и качестве участков, которые выделяли хуторянам. В Рязанской жгли усадьбы помещиков, чтобы вынудить их продать свои земли по дешевым ценам, — а значит, на даровую раздачу земли уже не надеялись. Во Владимирской губернии отмечено сопротивление землемеру, в Вологодской — «самовольные порубки и вторжения на частные земли». Причем если раньше подобные известия сыпались буквально валом, то теперь они носят эпизодический характер. «Все внимание крестьянского населения сосредоточено на вопросах землеустройства, улучшения своего хозяйства и организации мелкого кредита», — на протяжении нескольких месяцев сообщали из Пензенской губернии.

Довоенный 1914 г. не принес ничего нового. Изредка повторяющиеся конфликты общинников с хуторянами и отрубщиками, никакой политической активности… А вот с началом войны ситуация изменилась. Несмотря на подъем патриотических чувств и «единение общества», жены призванных в армию повсеместно требовали приостановления землемерных работ до возвращения их мужей. В Воронежской губернии «разверстку довели до конца под охраною отряда стражи». И там же возникли толки о предстоящем после войны «черном переделе», так как «в виде награды за понесенные … во время войны жертвы» крестьянам будет передана вся частновладельческая земля. Кроме того, напряженность подогревали промелькнувшие в печати сведения «об ожидаемом отобрании земельной собственности от немцев-колонистов»[254].

В 1915 г. эта ситуация получила дальнейшее развитие. Сопротивление женщин землеустроительным работам не ослабевало; тем, кто уже получил землю по столыпинской разверстке, они упорно не позволяли пользоваться своими участками. В Нижегородской губернии солдатские жены «под влиянием писем своих мужей разгромили 14 принадлежащих хуторянам домов»[255]. Вероятно, во многом из-за этого проведение столыпинской аграрной реформы с 1 мая 1915 г. было приостановлено.

В сущности, мысль о наделении землей не покидала крестьян никогда, активизируясь при каждом случае, который народное сознание воспринимало в качестве значимого исторического события. «Продолжительный мир и продолжительная война, две крайности, производят в людях одинаковые последствия: колебания умов, жажду перемены положения, а это самое производит толки, из которых образуется мнение общее»[256], — заметили в III отделении еще в 1839 г. Именно лозунг «Землю крестьянам!» принес большевикам победу в аграрной России. И читая о том, как в начале войны обеспокоенные крестьянки сообщали солдатам, что в деревне делят землю, не приходится удивляться, что в 1917 г., когда этот процесс стал неудержимым, русская армия развалилась. Постфактум всегда рассуждать легко, но мне кажется, что хотя бы из чувства самосохранения элите российского общества, в буквальном смысле составляющей тонкую пленку на поверхности крестьянского моря, стоило бы пожертвовать помещичьим землевладением.

В том же 1915 г. в Тамбовской губернии зафиксирован слух о том, что «возвратившиеся с войны солдаты будут завоевывать крестьянам землю и без того не положат оружия». Департамент полиции счел этот слух «ложным». Однако через два года он оказался правдой.

Н. С. Кирмель

В годы Первой мировой…

Из жандармов — в контрразведчики

В начале 1913 г. по заданию Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) штабы Варшавского, Виленского и Киевского военных округов подготовили предложения по созданию новых контрразведывательных отделений (КРО) на случай войны, суть которых сводилась к увеличению штата существовавших отделений или прикомандированию к ним необходимого количества сотрудников для заблаговременного изучения обстановки на предстоящих театрах военных действий. Предлагаемая мера, по их замыслу, позволила бы с началом войны быстро создать костяк новых контрразведывательных органов на театре военных действий (ТВД)[257]. Однако эти здравые предложения так и остались на бумаге. Принятое в июле 1914 г. «Положение о полевом управлении войск в военное время» не предусматривало формирование КРО в штабах фронтов и армий. Задачи по борьбе со шпионажем возлагались на помощников начальников разведывательных отделений, которые назначались в основном из числа офицеров Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ). Жандармы также получили назначения на должности начальников КРО штабов военных округов на ТВД.

В июле 1914 г. по мобилизации в действующую армию был направлен 21 жандармский офицер с оставлением в штате корпуса[258]. Так, высочайшим приказом от 21 июля 1914 г. ротмистр Н. Н. Кирпотенко был назначен и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения штаба 11-й армии, а подполковник М. М. Федоров — в разведывательное отделение штаба 6-й армии[259].

Заполнение вакантных должностей в разведывательных отделениях офицерами ОКЖ продолжалось и в августе-сентябре. Подполковник П. А. Иванов приказом по армиям Юго-Западного фронта от 2 августа № 31 был назначен на должность помощника начальника разведывательного отделения штаба главнокомандующего армиями фронта.

17 сентября 1914 г. в штаб 10-й армии был назначен ротмистр Г. В. Темников — и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения. В этой должности он себя хорошо проявил. За усердную службу 8 июня 1915 г. награжден орденом Св. Анны 2-й степени, а 6 декабря 1916 г. за отличие в службе произведен в подполковники[260].

Ротмистр В. В. Сосновский, которого генерал Н. С. Батюшин характеризовал как энергичного и знающего свое дело офицера[261], высочайшим приказом № 352 от 9 октября 1914 г. назначен и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения штаба 9-й армии.

Поручик Г. А. Кайданов 31 октября 1914 г. назначен на должность и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения штаба 11-й армии, а 6 декабря произведен в штаб-ротмистры. Служил, видимо, хорошо, поскольку за короткий промежуток времени был удостоен двух наград: 14 февраля 1915 г. — ордена Св. Станислава 3-й степени, а 7 марта — ордена Св. Анны 3-й степени.

После объявления мобилизации из состава КРО штаба Варшавского военного округа было сформировано контрразведывательное отделение штаба 2-й армии, которое возглавил ротмистр С. В. Муев, «зарекомендовавший себя в мирное время с самой лучшей стороны». Здесь следует пояснить, что в начале войны при некоторых разведывательных отделениях штабов армий создавались внештатные КРО, на средства, «отпускаемые штабу на секретные расходы»[262].

29 июля 1914 г. ротмистр М. В. Науменко сообщал начальнику Люблинского губернского жандармского управления (ГЖУ) о своем назначении начальником КРО при штабе Минского военного округа на ТВД.

Контрразведывательное отделение штаба 5-й армии возглавил ротмистр Г. К. Красильников, а КРО штаба 8-й армии — ротмистр К. К. Ширмо-Щербинский. Последний хорошо проявил себя при подготовке армии к Брусиловскому прорыву, за что был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. В ходатайстве о награждении офицера написаны следующие строки: «Неустанно напрягал деятельность всех органов контрразведки к установлению в районе армии шпионов и лиц, действовавших во вред армии, за время с января с. г. (1916. — Авт.) по 14 июня вверенным ему отделением произведено 267 расследований, из которых 30 закончилось преданием суду, 94 — высылкой в глубь России, что сильно способствовало очищению района армии от вредных элементов»[263].

В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) хранится послужной список (на 1 июля 1914 г.) 38-летнего ротмистра В. Г. Шредера — будущего начальника КРО штаба Киевского военного округа на ТВД. Его биография типична для офицеров ОКЖ: окончание военного училища, служба в строевых частях, зачисление в корпус. Надо сказать, что Московское пехотное юнкерское училище потомственный дворянин Ковенской губернии окончил по 1-му разряду. В корпус был переведен после 11-летней армейской службы, предварительных испытаний и четырехмесячных подготовительных курсов[264].

В апреле 1910 г. В. Г. Шредер начал службу адъютантом Минского ГЖУ, а в мае уже был назначен врид помощника начальника этого управления в Минском, Борисовском и Игуменском уездах. С мая 1911 г. по январь 1912 г. являлся прикомандированным к Киевскому жандармскому полицейскому управлению железной дороги (ЖПУЖД). 5 января получил назначение помощником начальника Подольского ГЖУ на пограничный пункт в м. Гусятин. С октября 1913 г. служил помощником начальника Волочиского отделения киевского ЖПУЖД. С этой должности был назначен начальником КРО штаба Киевского военного округа на ТВД[265].

Документы свидетельствуют о том, в начале войны на фронт было направлено лишь несколько руководителей контрразведывательных органов западных военных округов. Так, начальник КРО штаба Виленского военного округа подполковник В. В. Беловодский возглавил внештатное КРО штаба 1-й армии, начальник КРО штаба Варшавского военного округа ротмистр С. В. Муев — отделение штаба 2-й армии, начальник КРО Киевского военного округа подполковник М. Я. Белевцов — отделение штаба 3-й армии[266], подполковник Н. Н. Аплечеев продолжал руководить КРО штаба Одесского военного округа, оказавшегося с началом войны на ТВД.

Остальные руководители контрразведки продолжали служить на прежних должностях в тыловых военных округах. Подчеркнем — опытные, знающие свое дело офицеры.

Таковым считался ротмистр Н. П. Попов — начальник КРО штаба Иркутского военного округа. Службу в ОКЖ офицер начал в 1910 г. Будучи прикомандированным к Московскому охранному отделению, в декабре 1911 г. согласился перейти на должность помощника начальника КРО штаба Иркутского военного округа. С декабря 1912 г. фактически являлся начальником отделения. «Второй начальник Иркутского контрразведывательного отделения ротмистр Попов был настоящим энтузиастом контршпионажа, — восторженно пишет о нем профессор Н. В. Греков. — Будучи прирожденным сыщиком и великолепным актером, он не только руководил операциями, но и участвовал во многих из них, нередко рискуя жизнью»[267].

Потомственный дворянин ротмистр А. А. Немысский (по другим данным — Немыский) из жандармов был переведен в контрразведчики в 1911 г. Служил помощником начальника Петербургского городского КРО. В августе 1914 г. с повышением убыл в Хабаровск, где возглавил контрразведывательное отделение штаба Приамурского военного округа.

Первый начальник контрразведывательного отделения штаба Туркестанского военного округа ротмистр А. И. Зозулевский в начале войны также остался на своей должности. На фронт он убыл только в 1915 г., где возглавил Ивангородскую крепостную жандармскую команду.

Подполковник В. Г. Туркестанов (Туркестанишвили) с началом войны продолжал руководить КРО штаба Московского военного округа. В 1915 г. был назначен начальником Центрального военно-регистрационного бюро (ЦВРБ)[268]. После отстранения от исполнения обязанностей начальника КРО ГУГШ полковника В. А. Ерандакова возглавил это отделение.

Полковник В. А. Ерандаков был снят с должности по причине «не вполне удовлетворительною постановкою им специальной отрасли вверенной названному штаб-офицеру контрразведывательной службы…»[269] и получил приказ убыть в 10-й Донской казачий полк действующей армии. Однако «отлучение» от корпуса накануне войны не уберегло полковника В. А. Ерандакова от ареста в 1917 г. Председатель Особой следственной комиссии сенатор В. А. Бальц возбудил уголовное дело по факту «злоупотреблений» в контрразведке вообще[270]. Но затем контрразведчик был освобожден. В Гражданской войне участвовал на стороне белых — в рядах Вооруженных сил на Юге России.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

В. А. Ерандаков


Как следует из вышесказанного, в действующую армию в основном назначались сотрудники территориальных органов безопасности, не имевшие опыта контрразведывательной деятельности, которым новое ремесло приходилось осваивать в динамично меняющейся боевой обстановке.

Одним из тех, кто был хорошо знаком с контрразведывательной деятельностью, являлся начальник разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта полковник Н. С. Батюшин, служивший до войны в разведывательном отделении штаба Варшавского военного округа — на переднем крае борьбы с иностранными спецслужбами. Судя по характеристике окружного генерал-квартирмейстера генерал-майора П. И. Постовского, данной офицеру при аттестации в 1911 г., со своими непростыми обязанностями он справлялся успешно: «Всею душой отдается выполнению трудных обязанностей старшего адъютанта разведывательного отделения. Работает очень много, заставляя усердно работать и своих подчиненных. Всегда самостоятелен во взглядах, вполне способен к личной инициативе и принятию на себя ответственных решений. Вполне здоров. Вынослив. Будет отличным начальником штаба дивизии и командиром кавалерийского полка… Способен стать во главе ответственного отдела в одном из высших военных учреждений»[271]. Однако война внесла коррективы в служебную карьеру полковника: в октябре 1914 г. он возглавил разведотделение фронта, с августа 1915-го по февраль 1916 г. исполнял обязанности генерал-квартирмейстера штаба Северного фронта. Затем был назначен генералом для поручений при главнокомандующем армиями Северного фронта, повышен в воинском звании.

«Произведенный в генералы Батюшин оказался хорошим помощником, и вместе с ним мы подобрали для контрразведывательного отделения штаба фронта толковых офицеров, а также опытных судебных работников из учреждений, ликвидируемых в Западном крае в связи с продвижением неприятеля в глубь империи», — писал в своих воспоминаниях начальник штаба Северо-Западного фронта М. Д. Бонч-Бруевич[272].

Иначе оценивал Н. С. Батюшина генерал-лейтенант П. Г. Курлов, являвшийся в начале войны помощником главного начальника Двинского военного округа: «Его деятельность являлась формой белого террора, так как им подвергались аресту самые разнообразные личности, до директоров банка включительно. Получить сведения об основаниях задержания было затруднительно даже самому министру внутренних дел, что проявилось в деле банкиров Рубинштейна, Добраго и др., которые просидели в тюрьме без всяких оснований пять месяцев. Генерал Батюшин считал возможным вмешиваться и в рабочий вопрос, посылая своих подчиненных для собеседований по общим вопросам с заводскими рабочими, так что труды органов министерства внутренних дел совершенно парализовались, а последствием таких собеседований являлись забастовки»[273]. П. Г. Курлову вторили авторы газетных публикаций, отрабатывавшие гонорары, полученные от банкиров. А вот известный публицист В. Л. Бурцев, в отличие от многих своих коллег, писал: «Власть в России была в руках кучки проходимцев. Прикрываемые Царским Селом, они хозяйничали в России, как в завоеванном крае, отданном им на поток и разграбление. Мародерство, предательство, немецкое шпионство, вот что безраздельно процветало в России… Была только одна комиссия, которая изобличала — хотя и не в тех размерах, как это было желательно, — царивших мародеров и предателей. Это была так называемая комиссия генерала Батюшина»[274].

Насколько Н. С. Батюшин был компетентен в вопросах контрразведки, мы можем судить лишь по его книге «Тайная военная разведка и борьба с ней», в которой он посвятил контрразведке целую главу. Поскольку в годы Гражданской войны генерал воевал на стороне белых, а затем оказался в эмиграции, то его имя на протяжении всего советского периода нашей истории в научных работах упоминалось крайне редко, деятельность на посту руководителя разведки не исследовалась. Интерес к судьбе «опытнейшего и надежного контрразведчика» и его книге проявили в начале 2000-х гг. историки И. И. Васильев и А. А. Зданович, переиздав ее со своим предисловием, в котором о фронтовых буднях генерала написали крайне скупо. Таким образом, военный период биографии Н. С. Батюшина еще ждет своего беспристрастного исследователя.

Мы же вернемся к жандармам. Как следует из письма министра внутренних дел военному министру от 3 сентября 1914 г., к тому времени из частей и управлений Отдельного корпуса жандармов в действующую армию было направлено 88 офицеров[275].

Эта цифра не стала предельной. Жандармы и в дальнейшем продолжали прибывать в действующую армию. И не только в жандармские управления и части, находившиеся на ТВД, но и в армейские штабы. Следует принять во внимание, что 6 июня 1915 г. было утверждено «Наставление по контрразведке в военное время», которое не только узаконило существовавшие внештатные КРО на ТВД, но и явилось правовой основой для формирования новых контрразведывательных отделений, нуждавшихся в профессионально подготовленных офицерских кадрах, которых на фронте не хватало.

Количество жандармов в действующей армии увеличивалось пропорционально расширению прифронтовой полосы, и к середине лета 1915 г. некомплект в Отдельном корпусе жандармов составлял 72 человека. Такая незначительная убыль, по мнению историка К. С. Романова, «не могла привести к серьезным сбоям в работе местных структур ОКЖ»[276].

Согласно сведений о штатном и списочном составе чинов штаба корпуса и 40 жандармских управлений, находившихся вне театра военных действий, в каждом управлении имелся незначительный некомплект офицеров и чиновников — в основном по одному человеку, а в Иркутском ГЖУ со штатной численностью 10 человек, некомплект составлял 3 человека[277].

В отличие от тыловых жандармских управлений в Варшавском охранном отделении по состоянию на февраль 1915 г. кадровая ситуация была еще хуже: из офицеров в нем оставался только начальник, вследствие чего отделение оказалось не в состоянии выполнить все требования, которые предъявлял к нему варшавский генерал-губернатор, поэтому его пришлось формировать заново[278]. Но в обновленном составе варшавская «охранка» просуществовала недолго.

Острым оставался кадровый вопрос и в Бессарабском ГЖУ. На службе в управлении состояло 6 офицеров, 5 вахмистров и 42 унтер-офицера, было прикомандировано еще 5 офицеров и 46 унтер-офицеров. Однако эти чины были распределены по многим участкам. У каждого из них в подчинении была группа унтер-офицеров. Постоянный и прикомандированный личный состав управления нес службу на постоянных и временных пограничных пунктах в Измаиле, Рени, Скулянах, Липканах, Килии[279].

Несмотря на трудности с кадрами в ОКЖ, армейское командование добивалось назначения квалифицированных жандармов в действующую армию. Помощник начальника Тифлисского ГЖУ ротмистр А.Р. фон Морр по ходатайству начальника штаба 5-й армии 5 мая 1916 г. был назначен и. д. штаб-офицера для поручений разведывательного отделения. Он сменил на этой должности ротмистра Н. В. Щербачева, который, по оценке начальника штаба 5-й армии генерал-лейтенанта Е. К. Миллера, хотя и являлся «вполне хорошим и исполнительным офицером, но, как показал продолжительный (с 15 апреля 1915 г.) опыт, к самостоятельному ведению войсковой контрразведки не подготовлен»[280].

Руководство ОКЖ по вполне понятным причинам не всегда отправляло на фронт самых опытных и квалифицированных специалистов. Оказавшись в боевой обстановке, такие офицеры не в полной мере справлялись с обязанностями начальников КРО, о чем, в частности, начальник Люблинского ГЖУ докладывал 25 мая 1916 г. товарищу министра внутренних дел. Однако причину недостаточной подготовки личного состава КРО к розыскной деятельности он видел в том, что руководители отделений назначались по усмотрению военных властей[281].

В письме помощнику по гражданской части наместника Его Императорского Величества на Кавказе князю В. Н. Орлову от 4 мая 1916 г. министр внутренних дел Б. В. Штюрмер сообщал, что с начала военных действий в ряды армии перешли 63 офицера и 17 унтер-офицеров ОКЖ. Усиленную убыль офицеров и чинов корпуса, с его точки зрения, вызывали тяжелые условия службы. Вследствие перевода в действующую армию в территориальных структурах корпуса некомплект составлял 94 офицера и 867 нижних чинов[282]. Доходило дело до того, что некоторые жандармские управления оставались без начальников. Например, в начале января 1916 г. оставались вакантными должности начальников Бакинского, Холмского, Орловского и Вятского ГЖУ[283].

Стремление некоторых офицеров попасть в действующую армию нельзя объяснить карьерными устремлениями, ведь начальники КРО и их помощники являлись прикомандированными к военному министерству и состояли в штате ОКЖ на должностях не выше помощников руководителей ГЖУ (подполковник, ротмистр). Данное обстоятельство мешало армейскому командованию повышать офицеров-контрразведчиков в должности и награждать за отличия в боях или успехи в служебной деятельности. Требовалась длительная процедура согласования со штабом ОКЖ. Только в конце июня 1915 г. состоялось совместное решение командира ОКЖ и начальника штаба Верховного главнокомандующего о распространении на вышеуказанную категорию лиц некоторых привилегий строевых и штабных офицеров. Звание «полковник» являлось для них предельным и присваивалось начальникам КРО ГУГШ и Ставки; руководители контрразведывательных органов в штабах фронтов, армий и военных округов на ТВД могли дослужиться лишь до подполковника. Так, на начало 1916 г. из 23 начальников КРО в действующей армии звание подполковника имели 8 человек, ротмистра — 10, капитана — 4, есаула — 1[284].

Следует отметить, что кадровая проблема в ОКЖ возникла не только из-за перевода жандармов в действующую армию, но и из-за расширения сфер деятельности корпуса в тылу, увеличивших нагрузку на личный состав, что привело к его нехватке[285].

Командование ОКЖ разными способами пыталось заполнить образовавшиеся вакантные должности. Положительно повлияло на решение кадровой проблемы «Великое отступление» русской армии в 1915 г., в результате которого империя потеряла большую часть Галиции и Польши. Находившиеся там жандармские и охранные органы были передислоцированы в Центральную Россию, часть офицерского состава получила назначения в действующую армию[286].

Руководство ОКЖ попыталось решить кадровую проблему среди офицерского состава путем введения «Временного положения об офицерских жандармских курсах, учреждаемых при штабе Корпуса жандармов на время войны». В основу были положены следующие принципы: курсы вводились только на время войны; наибольшее внимание при жандармской подготовке уделялось интересам армии; подготовка офицерского состава была ориентирована на решение конкретных практических задач, а не освоение общего теоретического курса; подготовка производилась не долее, чем в течение восьми недель, и охватывала только основы жандармской службы[287].

Однако, несмотря на предпринимаемые меры, ОКЖ продолжал испытывать недостаток в квалифицированных кадрах. Следует принять во внимание, что подготовка новых кадров как качественно, так и количественно была значительно сокращена. Вместо шестимесячных курсов были введены ускоренные двухмесячные, которые к тому же проводились значительно реже, чем в предвоенный период. Таким образом, как справедливо отмечает К. С. Романов, «уменьшение профессионального уровня жандармских офицеров, составлявших кадровую основу системы политического сыска, было действительно налицо»[288].

По данным заведующего особым отделом Департамента полиции, к концу 1916 г. в действующую армию откомандировано более 100 розыскных офицеров для службы в контрразведке[289].

К январю 1917 г. в 43 тыловых ГЖУ из 218 полагавшихся по штату офицеров в списках числилось лишь 165 человек. Нехватка составляла около 24 %[290].

Систему подбора и подготовки кадров спецслужб царского режима разрушила Февральская революция. После разгона Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов, 11 марта 1917 г. военный и морской министр А. И. Гучков подписал телеграмму об увольнении из органов по борьбе со шпионажем всех жандармских офицеров и лиц, ранее работавших в охранных отделениях и общей полиции. «Нужна контрразведка. Генеральный штаб это дело наладит. Граждане и воины, не спутайте этих верных людей с агентами сыска былого режима. Новой власти сыска не нужно», — писал он в революционном запале[291].

Однако ярлыки «жандарм» и «охранник» навешивались на всех без исключения сотрудников спецслужб, поэтому не только жандармы, но и некоторые контрразведчики, не дожидаясь в отношении себя репрессивных мер, посчитали благоразумным скрыться, используя, по возможности, фиктивные документы. Такие меры предосторожности в революционные дни были отнюдь не лишними. «Те зверства, которые совершались взбунтовавшейся чернью в февральские дни по отношению к чинам полиции, корпуса жандармов и даже строевых офицеров, не поддаются описанию… — писал К. И. Глобачев. — Городовых, прятавшихся по подвалам и чердакам, буквально раздирали на части: некоторых распинали у стен, некоторых разрывали на две части, привязав за ноги к двум автомобилям, некоторых изрубали шашками. Были случаи, что арестованных чинов полиции и жандармов не доводили до мест заключения, а расстреливали на набережной Невы, а затем сваливали трупы в проруби. Кто из чинов полиции не успел переодеться в штатское платье и скрыться, тех беспощадно убивали»[292].

Не являлись застрахованными от репрессий новой демократической власти и высококвалифицированные руководители из числа бывших жандармов. Например, несмотря на заслуги в борьбе с немецким шпионажем, ходатайство военных и лояльность, был отстранен от должности с зачислением в резерв чинов Петроградского военного округа начальник ЦВРБ ГУГШ полковник В. Г. Туркестанов[293]. Контрразведчик был лишен пенсии и каких-либо средств к существованию. «Начинать в настоящее время какую бы то ни было службу, обеспечивающую материально на склоне лет меня и мою семью, я по годам (в феврале 1917 г. ему было 45 лет. — Авт.) и по здоровью уже не в силах, — писал он второму обер-квартирмейстеру ГУГШ, — личных средств я никаких не имею и не могу я допустить мысли, чтобы Главное управление Генерального штаба не нашло средств для справедливого разрешения вопроса по отношению к дальнейшему моему существованию». Нищенской пенсии офицер смог добиться лишь через несколько месяцев[294].

Несколько больше повезло экс-начальнику штаба ОКЖ генерал-майору В. П. Никольскому. После отстранения от должности состоял в резерве чинов Петроградского военного округа по декабрь 1917 г. Большевики его отправили в отставку, как ни покажется странным, с мундиром и пенсией[295].

Поскольку чины упраздненного ОКЖ составляли около 90 % от общего числа руководителей КРО и их помощников[296], то такое решение весьма негативно отразилось на кадровом потенциале и, соответственно, деятельности контрразведки.

Аналогичная ситуация сложилась и с младшими агентами КРО, обязанностью которых являлось ведение наружного наблюдения. Они также подлежали увольнению из-за предыдущей службы в Департаменте полиции МВД и его местных органах. Из контрразведки были изгнаны секретные агенты, многих из которых потом репрессировали или расстреляли[297].

Кадровая чистка шла не только в центре, но и на периферии. Анализируя ситуацию с разгоном кадров царского режима, следует согласиться с исследователем А. Г. Егизаровым в том, что «разоблачительство» обернулось трагедией для «всей системы отечественной контрразведки»[298].

Новые власти стремились побыстрее избавиться от жандармов, заменив их генштабистами и юристами. В разрабатываемых временных положениях о контрразведывательной службе (во внутреннем районе и на ТВД) предусматривалось назначение на должности руководителей контрразведывательных органов и их помощников офицеров Генерального штаба и лиц, имеющих юридическое образование, после прохождения ими «по возможности» специальных курсов по контрразведывательной службе.

В период социальных потрясений чины контрразведки и политической полиции оказались наиболее гонимой категорией офицерского корпуса распавшейся империи. После окончания Первой мировой войны часть из них перешла на службу к большевикам в качестве консультантов, вторая часть участвовала в Белом движении, третья скрылась, не приняв участия в борьбе, а четвертая подверглась репрессиям со стороны советской власти.

В 1914–1916 гг. войны основная нагрузка по обеспечению безопасности фронта и тыла легла на офицеров Отдельного корпуса жандармов, которые в большинстве своем не имели навыков контрразведывательной деятельности. Необходимые умения и навыки они приобретали в ходе боевых действий, в активной борьбе с агентурой австро-венгерской и германской разведок на ТВД. Однако по профессиональному кадровому костяку спецслужб нанесла удар Февральская революция — новые власти изгнали из органов контрразведки офицеров Отдельного корпуса жандармов, тем самым лишив ее самых квалифицированных руководителей. Восполнить понесенные потери за несколько послереволюционных месяцев контрразведка уже не смогла. Советская власть, за небольшим исключением, не нуждалась в прежних кадрах.

Наказание за шпионаж: одних — в Сибирь, других — на эшафот

Законодательство Российской империи предусматривало суровое наказание за шпионаж. Согласно высочайшие утвержденному 5 июля 1912 г. «Закону об изменении и дополнении действующих узаконений о государственной измене путем шпионства», пойманные и уличенные шпионы в военное время подлежали наказанию вплоть до смертной казни.

С началом Первой мировой войны русскими спецслужбами на театре военных действий было задержано много лиц, заподозренных в шпионаже и государственной измене. Например, в сводке контрразведывательного отделения штаба 2-й армии за сентябрь 1914 г. сохранились сведения о 98 человеках, подозреваемых в шпионаже, за октябрь — уже о 135, за ноябрь — о 68, и за декабрь — о 35[299]. Таким образом, за 4 месяца войны КРО только одной армии было арестовано 336 человек.

По существовавшей в то время практике контрразведывательные органы занимались лишь поиском шпионов, а следственные мероприятия, наряду с розыском, осуществлялись силами жандармских управлений по месту задержания подозреваемых лиц. Таким образом, «шпионские дела» из контрразведки передавались в жандармские управления, где их, по свидетельству документальных источников, скапливались сотни. Например, в начале декабря 1914 г. лишь Варшавским губернским жандармским управлением в государственной измене обвинялось 289 австрийских, германских и русских подданных, а в конце месяца — уже 542; Варшавским охранным отделением с 16 июля по 15 декабря было задержано 455 заподозренных в военном шпионаже лиц[300].

Исследователь В. В. Хутарев-Гарнишевский подсчитал: с июля 1914 г. по июль 1915 г. Варшавским ГЖУ велось дознание против 3200 человек, подозреваемых в шпионаже и пособничестве противнику[301].

Если собрать сведения по всем жандармским управлениям на ТВД с начала войны до марта 1917 г., то число подозреваемых в шпионаже, надо полагать, возрастет в несколько раз.

Среди сотен арестованных по подозрению лиц жандармам предстояло установить виновных, передать их дела в суд, а невиновных освободить. Однако квалифицированно провести дознание в условиях военного времени оказалось делом трудным. Как поступить в такой ситуации? Выход был найден простой. «…Если расследованием не было выяснено решительно никаких доказательств виновности привлеченного лица в государственной измене, — гласил приказ главкома Северо-Западного фронта генерала Н. В. Рузского № 58 от 7 сентября 1914 г., — то таковое подлежит высылке во внутренние губернии, согласно распоряжения министра внутренних дел»[302]. 25 июля 1914 г. глава МВД телеграммой № 402, в частности, предписывал высылать в глубь России лиц, арестованных «лишь по подозрению в шпионстве, но без определенных улик»[303]. По ходу лишь упомянем другую категорию высылаемых — так называемых неблагонадежных лиц, определяемых властями по национальному признаку, — в основном немцев и евреев.

Вот как описывает ситуацию с высылкой подозреваемых в шпионаже лиц морской контрразведчик капитан С. М. Устинов: «Детальная разработка всех сведений, продолжительное наблюдение, перлюстрация писем, дали возможность установить с несомненностью их работу по шпионажу, но найти явные улики, доказательства их виновности, в большинстве случаев не представлялось возможным. Целый ряд обысков не дали никаких результатов. Следствий было масса, а виновных ни одного. Очень часто приходилось действовать скорее по убеждению, чем на основании прямых доказательств виновности. Чтоб не попасть в преступную ошибку, а с другой стороны не дать маху, нескольких лиц весьма подозрительных пришлось, так сказать, на всякий случай выслать без суда из полосы фронта. Думаю, что некоторые пострадали, быть может, и напрасно…»[304]. Губернаторы, градоначальники и руководители жандармских управлений, не располагая доказательной базой в отношении подозреваемых лиц, в полной мере воспользовались предоставленным им правом. Административная высылка во внутренние губернии страны стала распространенной формой борьбы со шпионажем. Архивные документы свидетельствуют, что, например, из Варшавы с начала войны по 1 июня 1917 г. было выслано 269 человек, за этот же период из Петраковской губернии — 221 человек, из Калишской и Люблинской губерний — 208, из Келецкой, Ломжинской и Люблинской — 168[305]. Всего — 866 человек.

Например, начальник Ломжинского ГЖУ, рассмотрев переписку в порядке военного положения о содержащихся под стражей в варшавской каторжной тюрьме Я.Г. и Л. Г. Шмидтов нашел: «1) что никаких улик против германоподданных Шмидтов по обвинению в военном шпионстве не добыто; 2) что арест их 14 ноября 1914 года был вызван, вероятно, в видах предупредительных, т. к. никаких объяснений со стороны военного начальства о причинах ареста этих лиц в переписке не имеется, за исключением лишь выражения „2 штатских, подозреваемых в шпионстве“ и 3) что допросить нижних чинов 252-го пехотного Хотинского полка, задержавших Шмидтов, не представляется возможным вследствие ухода полка из посада Роман в ноябре, постановил: настоящую переписку представить в штаб главкома армиями Северо-Западного фронта по военно-судной части, при чем полагал бы выслать названных Шмидтов административным порядком в заволжские губернии России как иностранцев»[306]. Какова дальнейшая судьба этих задержанных — точно неизвестно. Вероятнее всего, поехали вглубь страны.

Не было доверия у жандармов и к российским подданным, побывавшим в плену и согласившимся сотрудничать с разведкой противника. Некто И. Мур прибыл в Россию без документов с эшелоном военнопленных и к тому же в их списках не числился. На первом допросе он показал: согласился стать агентом австрийской разведки, чтобы получить свободу. Проверить это объяснение не представлялось возможным, поэтому И. Мура заключили под арест. На другом допросе он сообщил о задании определить состояние железной дороги, собрать сведения о русских войсках за вознаграждение в 4000 руб. 17 декабря 1914 г. начальник минского ГЖУ полковник Н. Ф. Бабчинский обратился с ходатайством к губернатору о препровождении И. Мура во внутренние губернии России под надзор полиции ввиду недостаточности данных к установлению его личности[307].

В данном случае жандармы либо не поверили в правдивость слов немецкого агента, либо поверили, но не захотели брать на себя ответственность за судьбу человека, отправив его подальше от фронта. Не будем спешить с оценкой действий жандармов. Сначала процитируем поучительный фрагмент из книги вышеупомянутого капитана С. М. Устинова: «…в гор. Николаеве… мною был арестован служащий на судостроительном заводе Наваль инженер Д., немец по происхождению, приехавший из Германии и поступивший на завод не более как за год до начала войны. При обыске у него были найдены фотографические карточки всего завода, мастерских и всех строящихся на заводе судов; большая переписка на немецком языке, которая доказывала, что до начала войны он имел постоянные сношения с Германией, но в ней не было ничего преступного, и масса всякого рода чертежей, заметок и цифр на блокноте и календаре, не имеющих определенного значения… Связь его с германским консулом в Николаеве, определенным шпионом, своевременно выехавшим в Германию, но оставившим в Николаеве организованную им шпионскую агентуру, ограничивалась отношениями простых знакомых… должен сказать, что и все остальное имело такое же объяснение и кроме скопления массы косвенных улик никаких доказательств у меня не было. Тем не менее я две недели продержал его под арестом, убежденный, что дальнейшее следствие даст мне желательный результат, но ни химическое исследование писем, бумаг, книг, чернил и пр., ни расшифрование загадочных записей и цифр, ни обыск квартиры и чердака в надежде найти признаки беспроволочного телеграфа, ни постукивание по стенам и мебели, производимое самыми опытными агентами, в надежде открыть тайные хранилища — ничего больше не дали. В конце концов мне пришлось его освободить по предписанию штаба… Прошло много времени. Немцы вошли в Николаев и стали наводить свои порядки… Я отправился в германский штаб, чтобы сдать свой револьвер и получить разрешение на выезд в Киев. Я получил квитанцию в принятии от меня револьвера с точным указанием его системы и номера и вошел в комнату, где сидело несколько немецких офицеров. Среди них спокойно сидел и вместе с ними разбирал бумаги инженер Д. Он встретил меня, как своего хорошего знакомого…»[308].

Приводя этот пример, автор лишь показывает всю сложность борьбы со шпионажем, но отнюдь не пытается доказать, что сотни томившихся в тюрьмах людей являлись агентами австрийской и германской разведок. Наверное, подавляющее большинство из вышеупомянутых 866 человек были ни в чем не повинны и пострадали лишь потому, что оказалось «в ненужном месте в ненужное время». А вот не выявленным агентам противника (среди высланных, возможно, находились и они) повезло — высылка более гуманная мера наказания, нежели расстрел или повешение. Правда, их везенье можно отнести к недоработке русских спецслужб, в первую очередь контрразведки, которая к сбору доказательной базы относилась поверхностно. Более опытные в деле розыска жандармы подходили к делу основательно, что приводило к положительным результатам. Вот тому характерный пример.

Получив первую информацию о подготовке А. Рантом провокации в Осовецкой крепости еще в августе 1914 г., жандармы через секретную агентуру установили за ним негласное наблюдение и стали скрупулезно накапливать сведения о его преступной деятельности. И только собрав всю доказательную базу, жандармы его арестовали. Следствие по этому делу вел опытный начальник Осовецкой крепостной жандармской команды полковник Д. Н. Вишневский. Через два дня, 25 февраля 1915 г., А. Рант был приговорен к расстрелу, а 26 февраля утром — расстрелян[309].

К приговорам к высшей мере наказания военная судебная система Российской империи в годы войны прибегала неоднократно, о чем свидетельствуют архивные документы. Так, к смертной казни были осуждены австрийские подданные Бержанский, П. Лисов (Лысый) (подлежал обмену на корреспондента газеты «Новое время» Янчевецкого), А. Маузер, И. Маузер. Некоторым приговоренным к смертной казни австрийским и германским подданным удалось бежать из-под стражи и тем самым спасти свои жизни[310].

Подвергались суровому наказанию и подданные Российской империи. Так, военно-полевым судом 10-го армейского корпуса 3 ноября 1915 г. приговорен к смертной казни за шпионаж рядовой 114-го пехотного Новоторжского полка Г. Розенберг. 22 января 1916 г. этот же суд приговорил к смертной казни крестьянина Минской губернии А. Аксютовича, 26 марта — рядового 107-го Троицкого полка А. Шишкова. 8 марта 1916 г. военно-полевым судом при штабе 3-й армии осужден за шпионаж рядовой 172-го запасного батальона А. Асмус. Военно-полевым судом 16-го армейского корпуса В-М. Ф. Шулей приговорен полевым судом к смертной казни[311]. Перечисленными лицами количество казненных не ограничивается.

Являлись ли все приговоренные к смертной казни действительно агентами разведок противника, однозначно сказать сложно. Мы не исключаем трагических ошибок или явных подтасовок фактов при проведении дознаний. Некоторые документы дают нам основание усомниться и в объективности военных судов.

Например, 23-летний крестьянин Варшавского уезда Р. К. Клян признан виновным в том, что 26 июля 1914 г. находился в крепости Новогеоргиевск с целью сбора сведений об устройстве и расположении фортов для передачи их противнику. Виновность крестьянина следствию доказать не удалось, однако военный суд 27-го армейского корпуса приговорил Р. К. Кляна к смертной казни за шпионаж[312].

Это отнюдь не единственный трагический случай. До сих пор историки спорят о том, был ли полковник С. Н. Мясоедов немецким шпионом или стал жертвой политических интриг.

Итак, российское законодательство относило шпионаж в военное время к тяжким видам преступлений и предполагало суровое наказание вплоть до смертной казни. Справедливость и неотвратимость наказания за совершенные преступления зависела от слаженной работы триады «розыск-следствие-суд». Однако самодержавие не без основания не было уверено в эффективности работы своей правоохранительной системы, поэтому предусмотрело высылку как «универсальный» вид наказания.

Борьба с диверсантами противника

С началом Первой мировой войны австрийская и германская разведки стали забрасывать свою агентуру в тыл русской армии для совершения диверсий — подрывов железнодорожных мостов, складов, оборонных предприятий и других важных объектов. С целью подготовки руководителей диверсионных групп в Германии были открыты специальные курсы, где их обучали подрывному делу, поджогам и пр.[313] Поскольку линия фронта являлась серьезным препятствием для заброски диверсантов, их засылали через нейтральные страны — Румынию, Швецию и Китай.

Противодействовали спецслужбам противника военные агенты (атташе) в нейтральных странах, КРО ГУГШ, Ставки, штабов фронтов, армий и военных округов, а также территориальные органы безопасности — охранные отделения, ГЖУ и ЖПУ ЖД во главе с Департаментом полиции (ДП).

В архивных фондах встречаются материалы о замыслах австрийской и германской разведок совершить диверсии в ближнем и глубоком тылу русской армии. Как правило, такого рода информацию Департамент полиции или высшие органы военного управления — ГУГШ и Ставка — получали от своих заграничных источников. Иногда эти сведения были весьма скудными. Например, штаб Верховного главнокомандования (ВГК) получил информацию о планах противника взорвать мосты. В документе говорилось, что для решения этой задачи диверсионная группа получила взрывчатые вещества в германском консульстве в Бухаресте[314]. Согласитесь, данное сообщение вызывало много вопросов. Смогли ли контрразведчики получить дополнительные сведения и предотвратить диверсии — неизвестно. Такие бездоказательные сообщения не являлись исключением.

18 февраля 1916 г. исполняющий должность начальника штаба Минского военно-окружного управления на ТВД сообщал начальнику Московского ГЖУ о намерении австрийских властей «в ближайшее время» командировать в Россию под видом бежавших из плена несколько десятков русских военнопленных во главе с неким З. Головановым «со специальной целью порчи железных дорог, мостов, заводов и воинских складов»[315]. Воплотили ли австрийцы в жизнь свое намерение — тоже остается неизвестным.

Агентов-диверсантов из числа военнопленных иногда случайно задерживали при переходе линии фронта и на допросах узнавали, с какой целью они пытались проникнуть в тыл русских войск. Так, арестованные в Ровно 2 сентября 1914 г. 5 человек (4 из них — военнопленные) по заданию начальника разведывательного бюро обер-лейтенанта Шиллера должны были взорвать железнодорожный мост через р. Гуска[316].

Случайные разоблачения австрийских или германских диверсантов на ТВД бывали и в других местах. Так, арестованные в июне 1916 г. вблизи Изборской крепости два юноши во время допроса признались, что под видом беженцев были посланы в Псков с заданием взорвать склад с боеприпасами или мост, однако, испугавшись, решили взорвать сарай рядом с крепостью, в котором, по их предположению, могло находиться военное снаряжение[317].

Исполняющий должность начальника штаба Минского военно-окружного управления на ТВД 3 мая 1916 г. предупреждал начальника Московского ГЖУ о направленном немцами в Россию большом количестве агентов, «снабженных шведскими паспортами для производства беспорядков и покушений на заводах». Далее он сообщил, что их приезд назначен на 28 апреля, просил усилить наблюдение за прибытием в район Московской губернии лиц с указанными паспортами, а при обнаружении таковых — выяснить цель их приезда и устанавливать за ними наблюдение[318]. Предположительно, аналогичного содержания телеграммы были направлены начальникам жандармских управлений других губерний империи. Таким образом, каждый приезжавший в Россию со шведским паспортом попадал под подозрение и становился объектом наблюдения со стороны спецслужб. Однако вести наблюдение за всеми подозрительными иностранцами у охранки и жандармерии не было сил, поскольку подобного рода телеграммы, как свидетельствуют архивные документы, руководители территориальных органов безопасности получали регулярно.

Военное командование и руководители спецслужб понимали, что, располагая скудной информацией о немецких диверсантах, найти их на необъятных просторах империи будет невероятно сложно, поэтому для предотвращения диверсий принимали меры предупредительного характера. В частности, главный начальник Одесского военного округа, получив в начале сентября 1914 г. сведения о том, что немцы направили в Россию 200 молодых людей, переодетых в форму русских учебных заведений, для взрывов железнодорожных мостов, приказал принять следующие меры: всех подозрительных, особенно в форме учебных заведений лиц, появляющихся в железнодорожных районах, задерживать, обыскивать, устанавливать подданство и благонадежность; осматривать суда, направлявшиеся к мостам; на всем протяжении реки установить наблюдение за работами на судах во избежание приспособления их как брандеров для взрывов мостов и т. д.[319]

При получении достоверной информации о намерениях австрийской и германской разведок русская контрразведка и жандармерия иногда перекрывали каналы заброски диверсионных групп на территорию России.

В январе 1916 г. Бессарабским ГЖУ были получены агентурные сведения о намерении находившегося в Бухаресте австрийского разведывательного бюро, временно которым руководил некий Финклер, командировать в Одессу своего агента для взрывов в местном порту трех транспортов. 21 января Финклер, его сожительница А. Буголцан и бежавший из Варшавы поляк М. Славинский, прибыли в приграничный румынский г. Галац и привезли с собой 10 кг взрывчатого вещества, предназначенного для взрывов 3 транспортов, а также железнодорожного моста через Днестр. После чего временно исполняющий должность начальника Бессарабского ГЖУ ротмистр Васильев получил сведения о том, что вышеупомянутая троица доставила в Галац взрывчатое вещество «игразит», которое предназначалось переправить в Россию 24–26 января для взрыва не только трех транспортов и трех железнодорожных мостов, расположенных на пути переброски войск в Бессарабию, но и двух подводных лодок и находящихся у г. Рени пароходов.

Однако 25 января Финклер был вызван в Бухарест и по возвращении оттуда сообщил о задержке с отправкой взрывчатки на неопределенное время. Ротмистр Васильев отправился в Галац, где при посредстве русского вице-консула Клименко поставил в известность местные власти о местонахождении диверсионной группы, которая была арестована. В двух чемоданах полиция обнаружила 32 кг взрывчатого вещества[320].

Однажды фортуна улыбнулась и иркутским контрразведчикам в оперативной игре с германской разведкой, осуществлявшей организацию диверсий на железных дорогах, особенно на Китайско-Восточной железной дороге (КВЖД), с целью срыва поставок Антанты в Россию[321].

Приехавшие летом 1915 г. в Иркутск из Шанхая бывший капитан-артиллерист П. А. Кавтарадзе и его товарищи заявили местной контрразведке, что посланы в Сибирь немцами для совершения диверсий. Начальник Иркутского КРО ротмистр Н. П. Попов им поверил, перевербовал и направил П. А. Кавтарадзе снова в Шанхай с целью восстановить свои прежние связи с немецкой организацией и разведать ее планы относительно диверсий на КВЖД. Руководить операцией в Шанхай был послан под видом комиссионера капитан А. Титов, бывший адъютант разведывательного отделения штаба Заамурского округа пограничной стражи. Принимая все меры предосторожности, он должен был проверять работу агентуры, руководить ее деятельностью и лишь изредка пользоваться услугами русского военного агента полковника Кременецкого, английской и французской полиции. В случае провала П. А. Кавтарадзе, А. Титову предстояло самостоятельно выяснить планы немцев, входящих в состав организации, приобрести из них или окружения агентуру.

Несмотря на то, что артиллерист не выполнил задание немцев, ему и его товарищам удалось войти в доверие к руководителям германской организации, добыть ценные сведения, относящихся к ее составу и работе, и передать их куратору. Капитан А. Титов не стал проверять информацию, не дал указаний по работе П. А. Кавтарадзе. В рапорте ротмистру Н. П. Попову он указал, что в Шанхае нет никакой организации, а сведения агента — ложь.

Оказавшись под угрозой неполучения денег, Кавтарадзе и его помощник Вачарадзе обратились к английскому капитану Сину и передали ему все собранные сведения. Немцы были арестованы. 10 марта 1916 г. в газете «Пекин дейли ньюс» появилось сообщение о разборе в Шанхае во французском смешанном суде дела инженера-химика Нильсена, главы немецкой шпионской организации в Шанхае доктора Фореча.

Из дела следует, что немец Эттингер, специалист по изготовлению фальшивых паспортов при особом бюро германского консульства, предложил некому Поповичу (Вачарадзе) отправиться в Сибирь для разрушения железнодорожных путей и мостов. Последний отказался, а двое русских дали согласие взорвать мост недалеко от Иркутска.

По оценке начальника КРО, если бы Титов проверил сведения Кавтарадзе не через русского консула в Шанхае Гроссе, а самостоятельно или при помощи английской полиции, то результаты ликвидации немецкой организации могли быть гораздо выше. Появление в суде еще двух свидетелей — Кавтарадзе и Вачарадзе — и предъявленные ими доказательства (собственноручная записка Нильсена, в которой последний написал бы состав взрывчатых веществ) полнее подтвердили бы планы немцев провести серию диверсионных актов против России и ее союзников. Кроме того, ротмистр Н. П. Попов считал, что капитан А. Титов при разработке информации П. А. Кавтарадзе должен был установить причастность к этой организации наиболее видных представителей германского посольства в Пекине и консульского корпуса, скомпрометировать их на судебном заседании. После суда, при подобающем раскладе, население Шанхая могло потребовать от правительства выселения немцев на их концессии, где наблюдать за ними при помощи английской и французской полиции было бы удобно и тем самым устранить опасность от всяких выступлений в будущем[322].

Так, в апреле 1916 г. в Шанхае секретной агентурой КРО штаба Иркутского военного округа, при содействии начальника харбинского сыскного отделения капитана Гладышева, полицмейстера Харбина подполковника Арнольда и английских властей была ликвидирована немецкая организация, ставившей своей целью совершения диверсий на Китайско-Восточной, Сибирской и Забайкальской железных дорогах. После ее частичной ликвидации в течение восьми месяцев не было ни одной попытки со стороны немцев организовать новые диверсии[323].

По некоторым данным, за время войны германской разведке удалось сжечь лишь один железнодорожный мост на КВЖД и пароход «Сибирь» на р. Сунгари[324].

Сибирский исследователь Н. В. Греков считает, что степень угрозы военным объектам и коммуникациям в Сибири со стороны германской разведки несколько преувеличена русскими дипломатами, военными и жандармами. «За время войны в рамках отношений ГУГШ и окружных штабов сформировался их особый стиль взаимного дезинформирования, — пишет ученый. — Центру периодически требовался предлог для того, чтобы привлекать повышенное внимание округов к охране железных дорог. Окружные штабы, продемонстрировав свою бдительность и усердие, поставляли в столицу сфабрикованные доказательства активности противника в глубоком тылу. На основании полученной информации ГУГШ, в свою очередь, строго предписывал окружным штабам усилить охрану дорог»[325].

В целом соглашаясь с вышесказанным, хотелось бы обратить внимание, что активность спецслужб империи, усиление охраны стратегических объектов и железнодорожной магистрали могли существенно скорректировать планы германской агентуры в Сибири. Ведь преодолеть с десятками килограммов взрывчатки сотни километров опасного пути, проникнуть незамеченными на территорию охраняемого объекта, заложить ее в определенном месте было непростым делом, требующим от его организаторов и от исполнителей высокой квалификации.

По материалам ГЖУ и ЖПУЖД весьма сложно судить о реальной степени угроз безопасности тыла со стороны разведок противника. Например, в циркуляре Департамента полиции от 6 июня 1916 г. указывалось: «Характер происшедших в текущем году в различных местностях империи пожаров на военных предприятиях, на интендантских складах фуража и в лесопильных заводах, а также взрывов на пороховых заводах и в поездах со снарядами и взрывчатыми веществами дает основание предположить, что некоторые из этих происшествий являются не делом случая, а злоумышлениями со стороны неприятельских агентов, на что указывает также и наблюдаемая планомерность в осуществлении этих злоумышлений»[326]. Из вышесказанного следует, что учреждение, являвшееся органом политического розыска и по совместительству выполнявшее функции контрразведки, не располагало точными сведениями о совершенных противником диверсиях на территории империи.

Особые трудности испытывали жандармы с доказательствами причастности лиц немецкого происхождения к сокращению производства продукции оборонного значения. «В результате излишней доверчивости к заявлениям и недостаточно компетентной разработки сведений получается нежелательное явление, выражающееся в том, что при сообщении Департаменту полиции данных, полученных от чинов жандармского надзора, подлежащих ведомствам, последние легко разбивают их расследованиями, производимыми специалистами, — говорится в циркуляре ДП от 30 января 1917 г. — Таким образом, материал опорочивается вследствие слишком поспешного или недостаточно умелого его использования, а в то же время со стороны заинтересованных лиц и учреждений возникают неудовольствия на вмешательство жандармских чинов в неподведомственные им дела». В связи с вышеизложенным, ДП указывал на необходимость «подвергать тщательной и всесторонней проверке без формальных расследований, исключительно совершенно негласным путем, а в возможных случаях при посредстве агентуры и при сообщении Департаменту полиции сопровождать заключением о степени их достоверности»[327]. Указания были по сути своей правильные, но несколько запоздалые. Департамент полиции и жандармские управления были расформированы новой властью в марте 1917 г.

После ликвидации новой властью территориальных органов безопасности борьбой с разведывательно-диверсионной деятельностью противника занималась лишь военная контрразведка, обладавшая гораздо меньшими силами и средствами по сравнению с расформированными структурами. Революционный хаос и брожение в обществе не могли не отразиться на работе контрразведки. Выявление диверсантов противника носило случайный характер.

7 марта 1917 г. начальник КРО ротмистр Н. П. Попов доложил начальнику Центрального военно-регистрационного бюро полковнику В. Г. Туркестанову об аресте на ст. Байкал финна Ленбума, намеревавшегося взорвать тоннели и ледокол. На допросе он рассказал, что летом 1915 г. был завербован в Швеции неизвестным ему господином Кайнуваром для проведения разведывательно-диверсионных операций в России. После выполнения задания в Петербурге ему дали поручение взорвать мост около Красноярска. Приехав в город 18 ноября 1916 г. и осмотрев мост, финн посчитал, что силы заряда для разрушения опор не хватит. К такому же выводу Ленбум пришел, осмотрев ачинский и минусинский мосты. Приехав в Иркутск, он узнал о революции в Петрограде и хотел отказаться от диверсии, полагая, что Финляндия получила независимость. Однако узнав, что Финляндия остается в составе России, решил выполнить задание немцев, но при попытке осмотреть ледокол «Байкал» был арестован. Контрразведчики изъяли у него 8 взрывных снарядов, план Круго-байкальской железной дороги, револьвер и 8 обойм[328].

Таким образом, разведывательно-диверсионная деятельность противника не представляла серьезной угрозы безопасности тыла русской армии по следующим причинам. Во-первых, большая протяженность коммуникаций, их значительная удаленность от линии фронта и границ во многом затрудняли организацию и осуществление диверсионных акций. Во-вторых, активная деятельность спецслужб России и увеличение численности охраны объектов минимизировали усилия австрийской и германской разведок. В то же время русским органам безопасности не удалось полностью защитить важные объекты от диверсий и провести квалифицированное расследование совершенных преступлений.

Торговали ли немецкие шпионы швейными машинками «Зингер»?

С началом Первой мировой войны в оперативную разработку было взято американское акционерное общество (АО) «Компания швейных машин „Зингер“» (далее — «Зингер»), так как, по данным русских спецслужб, после объявления мобилизации оно собирало сведения о численности мобилизованных в армию нижних чинов[329].

Толчком к началу кампании против АО «Зингер» послужило перехваченное открытое письмо из Германии, адресованное в главное управление компании, в котором было обещано денежное вознаграждение за информацию о внутреннем положении в России, о ходе мобилизации и передвижениях войск. 19 мая 1914 г. начальник КРО штаба Киевского военного округа подполковник М. Я. Белевцов предупредил все контрразведывательные отделения о том, что «германская разведка через бюро „Поставщик международных известий“ рассылает служащим компании „Зингер“ письма с просьбами сообщать за плату сведения о русской армии». Как показали проведенные контрразведчиками и жандармами проверки, подобные письма бюро рассылало и по другим адресам, а служащие компании не имели никакого отношения к шпионажу. Тем не менее у военной контрразведки «Зингер» оставалась под подозрением, поскольку компания имела четкую и разветвленную структуру, а ее директора осуществляли регулярные поездки по стране[330].

Контрразведчики продолжали искать доказательства разведывательной деятельности АО «Зингер», внедрив в некоторые его отделения свою агентуру. Однако предпринятые попытки не выявили никаких признаков участия служащих в шпионаже, кроме маловразумительных показаний свидетелей.

Несмотря на то, что каких-либо серьезных улик спецслужбам собрать не удалось, тем не менее исполняющий должность генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) генерал-майор М. Н. Леонтьев 1 декабря 1914 г. сообщил начальникам окружных штабов о том, что компания АО «Зингер» занимается шпионажем в пользу Германии[331].

В январе 1915 г. в Минское губернское жандармское управление (ГЖУ) пришла ориентировка, из которой следовало, что «Зингер» является чисто немецким предприятием и всем ее служащим вменялось в обязанность собирать те или иные сведения о России, которые могут иметь значение для военных целей. Во время обыска в филиале фирмы жандармы обнаружили бланки с вопросами и ответами, которые рассматривались ими как косвенные улики разведывательной деятельности в пользу Германии. «Конечно, отдельно взятые бланки с вопросами и ответами нельзя рассматривать в качестве прямых улик, — рассуждает белорусский исследователь В. Н. Надтачаев. — А с другой стороны — идет война и не до сантиментов»[332].

Преисполненный решимости найти доказательства шпионской деятельности компании начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-майор М. Д. Бонч-Бруевич приказал провести 6 июня 1915 г. ночные обыски в ее 500 отделениях и магазинах, расположенных в подведомственном 6-й армии Петроградском районе. В течение следующего месяца командование Двинского, Кавказского, Киевского и Петроградского военных округов провело ночные обыски в магазинах и на складах АО «Зингер». 31 июля 1915 г. Бонч-Бруевич приказал немедленно закрыть более 500 магазинов и арестовать их имущество и счета. В результате этой акции было уволено 6 тыс. рабочих и арестовано товаров на 12 млн руб.[333]

Однако обыски и аресты не привели к ожидаемым результатам: только в двух отделениях компании (в Петрограде и Гельсингфорсе) контрразведка нашла документы, «которые можно было условно принять за инструкции по сбору информации о промышленности России». Зато установленный факт уничтожения многих циркуляров правления и центральных отделений «Зингер» в 1913–1914 гг. усилили подозрения военных.

В ночь на 2 августа 1915 г. прошли обыски в помещении иркутского отделения «Зингер», а также на квартирах управляющего Ю. Гейстера, бухгалтера Г. Фридрихса, инспектора фирмы по Восточной Сибири Ю. Латышева и бывшего служащего Ф. Ценнера. Обнаруженные жандармами материалы об урожаях, населенности различных районов, карта городского района с нанесенными на ней железнодорожными сооружениями и зданиями военного ведомства, другие документы послужили основанием для ареста и заключения под стражу вышеназванных лиц[334].

После арестов сотрудников и закрытия магазинов правление компании подало прошение министру внутренних дел с ходатайством «об открытии магазинов, закрытых в разных городах властями с возникновением военного дела». Вмешательство американского посла Дж. Мари и других известных лиц заставило главу «Всероссийского земского союза помощи больным и раненым военным» князя Г. Е. Львова провести неофициальное расследование. Образованная из представителей Земского и Городского союзов комиссия в августе 1915 г. признала, что основанная американскими и британскими подданными фирма не может быть закрыта как германское предприятие[335]. Результаты были опубликованы в специальном отчете, отмечавшем, что из 30 328 служащих компании до войны только 131 были подданными враждебных государств и совсем малое число работников были гражданами союзных или нейтральных стран. В отчете содержалось заключение о том, что компания, основанная в 1897 г. как российская, была изначально американской и получала все руководящие указания из Нью-Йорка, а не из Берлина. «Зингер» уже имела 82 оборонных заказа на 3,6 млн руб., а расследования, закрытия и секвестры грозили их невыполнением. Американская головная компания приказала кораблям, на борту которых находились основные компоненты для производства авиамоторов на Подольском заводе, развернуться, возвратиться в Нью-Йорк и оставаться там до тех пор, пока не прекратятся закрытия и секвестры, а также не будет снят запрет на перевод денег из России в Соединенные Штаты[336].

И магазины АО «Зингер» возобновили торговлю. Однако после поднятого в столичной прессе шума, правительство передало дальнейшее расследование Министерству юстиции, которое 10 августа 1915 г. поручило производство предварительного следствия судебному следователю по особо важным делам, коллежскому советнику П. Н. Матвееву, а наблюдение за расследованием министерство возложило на товарища прокурора Варшавской судебной палаты действительного статского советника В. Д. Жижина.

По результатам расследования В. Д. Жижин 3 октября 1915 г. рапортом доложил министру юстиции о том, что компания «Зингер» не может быть заподозрена в организации шпионажа в пользу Германии, так как для этого «не имеется никаких данных». Только двум агентам компании (Т. Грасгофу и О. Кельпину) были предъявлены обвинения в государственной измене. Вместе с тем в рапорте было отмечено, что присутствовавшим в правлении компании немецким подданным имелась «возможность систематизировать материалы, поступавшие из провинции, и таким образом изучать Россию в военном отношении»[337].

«…Благодаря группе В. Д. Жижина были собраны ценные документы, которые позволили его современникам (прежде всего высокопоставленным представителям военного министерства и министерства юстиции) и последующим поколениям соотечественников… усомниться в безупречной репутации отдельных филиалов компании „Зингер“, — справедливо отмечает историк В. О. Зверев. — Документы эти оказались в распоряжении следователей совершенно случайно. Их попросту не успели уничтожить заинтересованные лица»[338].

В «Памятной записке о существе и обстоятельствах дела, выясненных предварительным следствием о некоторых служащих компании „Зингер“, обвиняемых в организации шпионажа в России», датированной 9 ноября 1915 г., В. Д. Жижин приводит факты, свидетельствующие о том, «что в некоторых отделениях агентами компании собирались сведения не только статистического характера, но и непосредственно относящиеся к вооруженным силам России и ее обороне».

Чтобы понять, какого рода сведения относились «к вооруженным силам и обороне», процитируем несколько выдержек из памятной записки: «Так, в копировальной книге центрального отделения в Архангельске найдена копия письма на немецком языке от 21 июля 1914 г. в правление в Москву о том, что призыв запасных начался. В следующем письме от 9 декабря 1914 г. тому же правлению доносят, что „мобилизация в нашем районе прошла в усиленном размере и новая мобилизация ожидается со дня на день“. В письме от 5 января 1915 г. из Архангельска в правление сообщается, что „в районе нашего центрального отделения в настоящее время призваны ратники ополчения 1-го разряда за 16 лет с 1899 года по 1914-й“. В следующем письме от 14 января 1915 г. Центральное отделение доносит правлению в Москву что „в этом году ввиду военных действий, хотя они касаются района нашего центрального отделения только по части мобилизации, население привыкнуть к положению никак не может, ибо неоднократные мобилизации прошли не без заметного для нас следа“…

Таким образом, по Архангельской губернии в правление доносятся не только подробные сведения о мобилизации, но и об отношении населения к последней и о положении края вследствие усиленных призывов запасников и ратников — т. е. сведения, безусловно, ценные для неприятеля…

При обыске в конторе компании в Горках Могилевской губернии обнаружено удостоверение Масалыкского сельского старосты от 11 октября 1914 года. В этом удостоверении сказано, что крестьяне Саевской волости 11 октября 1914 г. на тринадцати подводах возили в Оршу ратников ополчения 1 разряда, призванных по мобилизации…

При обыске в Гродно у агента компании „Зингер“ Ходона Френкеля в копировальной книге обнаружены оттиски писем в центральное отделение, в которых приводятся сведения о расположении фортов гродненской крепости, о состоянии постройки фортов, о возможности доступа агентам фирмы как на готовые, так на строящиеся форты. У сборщика фирмы Хаима Корецкого обнаружено 7 карт Гродненской губернии — издания военно-топографического отделения ГУГШ. Возбуждено предварительное следствие»[339].

«Наличие широко раскинутой по России сети агентов фирмы давало возможность немцам — сторонникам Германии — параллельно с заботами о торгово-финансовом преуспевании фирмы предпринять ряд мер к систематическому, под видом чисто коммерческих соображений, изучению России путем сбора о ней как всевозможных сведений статистического характера, наглядно рисующих неприятелю экономическое, финансовое и промышленное состояние ее и, следовательно, возможную сопротивляемость при вооруженном столкновении, так и сведений специально военного характера, как то: о состоянии путей сообщения, численном составе армии, количестве мужского населения, а следовательно, о количестве запасных и ополчения, о вооружении, о степени интенсивности работ в военно-промышленных заведениях и вообще о подготовленности России как к войне, так и к дальнейшему сопротивлению усилиям неприятеля, — пишет в заключительной части документа В. Д. Жижин. — Присутствие в составе правления германского подданного Альберта Флора, которому непосредственно были подчинены все агенты фирмы, давало возможность объединять работу отдельных сторонников Германии и систематизировать доставлявшиеся ими материалы, способствовавшие изучению России в военном отношении. В каком виде могла происходить эта систематизация сведений о России в правлении фирмы в лице Флора и других германских подданных, для предварительного следствия решить затруднительно, т. к. в Москве в правлении и в отделениях фирмы, расположенных в районе Московского военного округа, обыски 6 июля 1915 г. произведены не были»[340].

Поскольку сводные документы компании «Зингер» оказались уничтожены, то следствию не удалось добыть прямых доказательств передачи статистических сведений ее сотрудниками германской разведке. Рядовые работники, собиравшие сведения по указанию старших агентов, даже не подозревали о предназначении собираемой информации. А те служащие, чью причастность к шпионажу удалось доказать, уехали из России еще до войны. Таким образом, судить было некого. Следователи отказались от обвинения всей компании «Зингер», так как для этого не имелось «никаких данных», обвинения в «содействии неприятелю» могли быть предъявлены только отдельным служащим»[341].

18 сентября 1915 г. состоялось заседание по вопросу о принятии особых мер в отношении АО «Компания швейных машин „Зингер“», на котором Совет министров нашел, что до окончания расследования, предпринятого судебным ведомством, принятие в отношении компании «Зингер» каких-либо репрессивных мер было бы преждевременно и едва ли оправдывалось действительной необходимостью. Правда, деятельность отдельных агентов компании носила явно подозрительный характер, однако вопрос в том, должна ли указанного рода деятельность быть отнесена на счет преступных задач и целей самой компании или же она являлась результатом личной инициативы отдельных ее представителей, действовавших в этом случае самостоятельно и независимо от указаний центрального управления, — «не допускает немедленного решения и должен быть неизбежно отложен впредь до выяснения результатов производимого ныне следствия»[342].

Уклонение от репрессивных мер высший орган исполнительной власти Российской империи мотивировал тем, что немедленное закрытие торговых «точек» неблагоприятно отразится на интересах русского населения, которому фирма при продаже своих изделий оказывала самый широкий кредит, и на общественном мнении в США, которое якобы нанесет ущерб российским интересам в этой стране. Правительством была принята лишь предупредительная мера: во все главные отделения компании назначены на общем основании чиновники.

Совет министров дал указание военному министру и начальнику штаба Ставки ВГК о приостановке дальнейшего закрытия магазинов и отделений компании «Зингер», равно как об открытии ранее закрытых учреждений названной фирмы в тыловых военных округах и на ТВД.

Такому решению правительства военные были вынуждены подчиниться, однако с ним были не согласны и предпринимали попытки добыть доказательства шпионской деятельности американской компании.

Начальник Генерального штаба генерал от инфантерии М. А. Беляев отдал распоряжение о ведении наблюдения за деятельностью «многочисленной агентуры» «Зингер», «чтобы данные, могущие характеризовать в нежелательных для наших военных интересов направлениях, независимо от сообщений установленным порядком ГУГШ, передавать находящемуся в Москве следователю по особо важным делам коллежскому советнику П. Н. Матвееву, проводящему предварительное следствие о деятельности агентов компании, подозреваемых в шпионаже»[343].

П. Н. Матвеев и В. Д. Жижин, пытаясь выяснить, какие данные являются секретными, обратились к военным экспертам. 30 января 1916 г. генерал-майор Н. М. Потапов и полковник А. М. Мочульский дали свое заключение по ряду интересовавших следствие пунктов. Например, на вопрос «Могли ли иностранные государства использовать во вред обороне России и в интересах успешности своих военных против России планов всесторонние, во всей их совокупности систематизированные, сведения статистического характера, собранные на пространстве всей России как до войны, так и во время военных действий и наглядно рисующие неприятелю численное экономическое, финансовое и промышленное состояние русского государства, его подготовленность к войне и возможную сопротивляемость его при вооруженном столкновении?..» эксперты дали следующий ответ: «Взятые сами по себе для какого-либо отдельного населенного пункта, отдаленного от ТВД, упомянутые сведения не имеют вредного значения для обороны государства. Но те же сведения, систематизированные во всей их совокупности и собранные на пространстве всей империи как до войны, так и во время военных действий, и при том наглядно рисующие неприятелю численное, экономическое и промышленное состояние России, — являются секретными»[344].

Однако данная экспертная оценка, судя по всему, не стала основанием для новых судебных разбирательств с целью доказательства шпионской деятельности американского АО «Зингер» в пользу Германии.

Таким образом, предпринятые контрразведчиками и жандармами усилия оказались напрасными с точки зрения борьбы со шпионажем. Органы безопасности Российской империи так и не смогли выйти на германскую агентурную сеть, якобы действовавшую под «крышей» американской компании «Зингер». Низкая результативность деятельности спецслужб объясняется тем, что многие контрразведчики военного времени не обладали должными знаниями, навыками и опытом борьбы со шпионажем и действовали, скорее всего, больше полагаясь на свою интуицию, нежели на профессионализм. В результате охота шла на мнимых шпионов, в то время как реальные австрийские и германские разведчики, с удовлетворением наблюдая за развивающимися событиями, продолжали беспрепятственно наносить ущерб России.

Против отторжения Украины от России

Австро-Венгрия и Германия вынашивали идею расчленения России и прилагали усилия для ее практического воплощения.

«Работа велась в трех направлениях — в политическом, военном и социальном, — пишет генерал-лейтенант А. И. Деникин. — В первом необходимо отметить совершенно ясно и определенно поставленную и последовательно проводимую немецким правительством идею расчленения России. Осуществление ее вылилось в провозглашение 5 ноября 1916 г. польского королевства, с территорией, которая должна была распространяться в восточном направлении „как можно далее“; в создании „независимых“, но находящихся в унии с Германией, — Курляндии и Литвы; в разделе белорусских губерний между Литвой и Польшей, и, наконец, в длительной и весьма настойчивой подготовке отпадения Малороссии, осуществленного позднее, в 1918 г. Поскольку первые факты имели лишь принципиальное значение, касаясь земель, фактически оккупированных немцами, и предопределяя характер будущих „аннексий“, постольку позиция, занятая центральными державами в отношении Малороссии, оказывала непосредственное влияние на устойчивость важнейшего нашего Юго-Западного фронта, вызывая политические осложнения в крае и сепаратные стремления в армии»[345].

По словам военного цензора в Ставке Верховного главнокомандующего М. К. Лемке, «немцы очень заняты противорусской пропагандой среди магометан и украинцев. С этой целью они создали у себя особые лагеря для наших военнопленных, где и обрабатывали их всякими способами, включительно до голодовок и побоев протестующих…»[346].

Противник привлекал к ведению пропаганды против России не только военнопленных, но и мазепинцев[347], выступавших за создание «самостийной» Украины. Поэтому к ним жандармы проявили интерес с началом войны, после занятия русскими войсками значительной части Галиции. Сотрудники временного жандармского управления (ВЖУ) на территории генерал-губернаторства Галиция детально изучили идеи, цели, задачи, организацию и этапы становления украинской (мазепинской) группы, включавшей в себя социал-демократическую, радикальную и национал-демократическую партии и Союз освобождения Украины (СОУ), а также организацию сокольских дружин и «Сечевых стрельцов». 15 января 1915 г. начальник ВЖУ полковник А. В. Мезенцов представил руководству подробный отчет. Генерал В. Ф. Джунковский в воспоминаниях сожалел, что это было единственное донесение, так как дальнейшему изучению мазепинцев воспрепятствовало начавшееся в мае 1915 г. отступление русской армии из Галиции[348].

В документе жандармами выделяются два главных течения в мазепинском движении, которые «были крайне враждебны, непримиримы» к России и выступали за отторжение Украины от Российской империи. Однако при этом сторонники одного из авторитетных украинских политиков, президента украинского клуба в австрийском парламенте К. А. Левицкого, намеревались учредить «Украинское королевство» под протекторатом Австро-Венгрии, а партия М. С. Грушевского стремилась к восстановлению «самостийной Украины», независимой от какой-либо империи[349].

Профессор Грушевский был арестован в Киеве в декабре 1914 г. по обвинению в шпионаже в пользу Австро-Венгрии. По постановлению главного начальника Киевского военного округа его выслали в Симбирск. Позже он поселился в Казани. В апреле 1915 г. за М. С. Грушевским был учрежден гласный полицейский надзор. В сентябре 1916 г. ему разрешили поселиться в Москве, где он проживал до Февральской революции, после которой вернулся в Киев.

Был арестован и находился в ссылке под надзором полиции и другой видный сторонник идеи независимости Украины — предстоятель Украинской греко-католической церкви, верховный архиепископ Львовский, митрополит Галицкий Андрей (в миру граф Роман Шептицкий). В июле 1914 г. он присутствовал на состоявшемся в Вене тайном совещании под руководством главы МИД Австро-Венгрии графа Л. Бертхольда, утвердившем план действий по «украинскому вопросу». Ему было дано поручение подготовить рекомендации для австро-германского командования на случай оккупации юго-западной части российской империи. «Как только победоносная австрийская армия пересечет границу Украины, перед нами встанет тройная задача: военной, социальной и церковной организации страны, — говорится в документе, подготовленном митрополитом Андреем (Шептицким). — Решение этих задач должно… содействовать предполагаемому восстанию на Украине, но также и тому, чтобы отделить эти области от России при удобном случае как можно решительнее, чтобы придать им близкий народу характер независимой от России и чуждой царской державе национальной территории. Для этой цели должны быть использованы все украинские традиции, подавленные Россией. Надо возродить их в памяти и ввести в сознание народных масс так метко и точно, чтобы никакая политическая комбинация не была в состоянии ликвидировать последствия нашей победы»[350].

Когда в начале августа 1914 г. русские войска вошли во Львов, митрополит Андрей не ушел вместе с отступающими австро-венгерскими частями, а остался в своем кафедральном соборе Св. Юра. Вскоре русскому командованию начали поступать сведения о распространяемых в городе и в сельских приходах воззваниях главы Униатской церкви. Сначала к нему были применены меры морального воздействия. «Я его потребовал к себе с предложением дать честное слово, что он никаких враждебных действий против нас предпринимать не будет; в таком случае я брал на себя разрешить ему оставаться во Львове для исполнения его духовных обязанностей, — вспоминал генерал А. А. Брусилов. — Он охотно дал мне это слово, но, к сожалению, вслед за сим начал опять мутить и произносить церковные проповеди, явно нам враждебные»[351]. Например, 21 августа 1914 г. в Успенском соборе митрополит призвал верующих приграничных сел воевать против России, поскольку униаты «идут в бой за святую веру, божьей милостью связанные с австрийским государством и династией Габсбургов»[352]. По одной из версий, во время молебна в храме присутствовал жандармский ротмистр К. К. Ширмо-Щербинский, который доложил о проповеди митрополита военному губернатору Львова, и его судьба была предрешена[353].

Исследователь А. Ю. Бахтурина считает, что решение об аресте митрополита Андрея было принято раньше, поскольку его активная деятельность по распространению в России католичества восточного обряда еще в начале войны привлекло внимание МВД. В качестве доказательства она приводит справку Департамента полиции от 15 сентября 1914 г., в которой о деятельности митрополита говорилось, что он предпринимал попытки «восстановления унии в России (вербовка русских православных священников и старообрядческого духовенства в орден Базилиан); посредством подставных лиц занимался скупкой земель в пограничных с Галицией губерниях и в Белоруссии с целью переселения туда русских униатов из Галиции и пропаганда унии», в Галиции «подвергал жестоким насилиям и преследованиям местных галицко-русских священников, принадлежащих к русской народной организации» и, наконец, «организовал на свои средства украинско-мазепинские организации, направляя их деятельность против России, делал доклады императору Францу-Иосифу в противорусском духе и перед самой войной обмундировал целый отряд мазепинских стрелков»[354]. В связи с чем МВД было принято решение о розыске и аресте Шептицкого и передано начальнику штаба Ставки Верховного главнокомандующего генералу Н. Н. Янушкевичу для реализации[355].

Так или иначе, 19 сентября 1914 г. митрополит был арестован русскими военными властями за антироссийские проповеди и выслан в Киев. Затем его переправили в Новгород, Курск, Ярославль, а позже — в почетное заключение в Спасо-Евфимиевский монастырь в Суздале. В ссылке он находился под строгим надзором полиции. Необходимость пристального наблюдения Департамент полиции объяснял тем, что Шептицкий, «будучи австрийским подданным, осмеливается рукополагать для русской католической церкви священников» и даже, «находясь в плену, продолжает негласно управлять не принадлежащей ему паствой через посредство своего иподьякона»[356].

В феврале 1915 г. в подвале митрополичьего дома во Львове был обнаружен тайник, в котором «оказалось 18 зарытых ящиков, заключающих в себе различные священные и драгоценные предметы, старинные рукописи, а также переписка графа Шептицкого и документы современного политического значения…». Особый интерес вызвало послание австрийскому императору Францу-Иосифу, в котором Шептицкий излагал свой план переустройства «русской Украины» после вступления «победоносной австрийской армии» на территорию России. В существе своем он сводился к созданию на Украине марионеточного военно-политического режима под контролем австро-немецкой военной администрации.

Кроме записки «О мерах по отторжению Русской Украины от России», в руки контрразведки попали также списки лиц, которых австро-венгерское правительство должно было назначить на административные посты после оккупации Украины. Это произошло как раз в тот момент, когда Ватикан завершал переговоры с царским правительством о разрешении митрополиту Андрею (Шептицкому) выехать в Ватикан или в какую-либо нейтральную страну, или об обмене его на какого-нибудь пленного русского журналиста. Один из чиновников при военном губернаторе Галиции 28 апреля 1915 г. написал начальнику Канцелярии министра иностранных дел барону М. Ф. Шиллингу, что найденные во Львове секретные документы безусловно подтверждают «связь Шептицкого с Берлином и его деятельность в интересах австрийского генштаба». Тогда МИД России удовлетворило просьбу Ватикана предоставить документальные основания для дальнейшего содержания Шептицкого в качестве интернированного. После чего этот вопрос больше не поднимался[357].

Арестованный архив был вывезен в Петроград в распоряжение Департамента полиции. Изучение хранящихся в нем документов лишь усилило претензии к его владельцу. В обобщенной записке, поданной императору Николаю II, в качестве инкриминируемых Шептицкому «политических преступлений» перечислялось следующее: связь с т. н. «русскими католиками»; нелегальное посещение России; насаждение подпольных униатских центров и эмиссаров; возглавление политического движения т. н. «украинофильства», ставящего своей задачей борьбу с Россией; поддержка «украинского сепаратизма», направленного на расчленение России» и т. д. В 1917 г. Временное правительство сняло с митрополита все ограничения.

Как справедливо отметил украинский исследователь Р. Пришва, аресты М. С. Грушевского и митрополита Андрея (Шептицкого) «поставили точку в намерениях галичан», опиравшихся на австрийцев и немцев, «создать на карте мира новое национальное государство», а также провалили намерения «Центрального блока развить новую „весну народов“ на территории России»[358]. Вместе с тем, как отмечает А. Ю. Бахтурина, арест митрополита не привел к ожидаемому властями массовому переходу униатов Восточной Галиции в православную веру[359].

В основном же деятельность спецслужб России была направлена на сбор информации об украинских сепаратистах и противодействие их пропаганде, ведшейся на протяжении всей войны, но особого успеха не имела[360]. Например, в начале 1916 г. КРО штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта в сводке агентурных сведений писало следующее: «Австрия и Германия в целях ослабления России решили использовать сепаратистские стремления украинофилов, командировали в Россию эмигрантов из Малороссии для пропаганды идеи о предстоящей возможности после поражения России выделении из ее состава малороссийских губерний для образования из этих губерний с присоединением к таковым Галиции, автономного под главенством Австрии Украинского королевства.

Ныне для более широкой популяризации украинской идеи „Союз освобождения Украины“ начал выпускать воззвания, брошюры и книги на малороссийском наречии и рассылать по разным городам своих агентов с целью разжигания в малороссах националистических стремлений.

Революционные организации России, которые считают, что именно во время нынешней „освободительной“ войны Украина при содействии Австрии и Германии может „одним махом добыть себе волю“ и для этого во что бы то ни стало необходимо вызвать в России революцию и, не входя ни в какие соглашения с русским правительством, вести гражданскую войну.

Из зарубежных украинских организаций особо энергично действует в этом направлении партия украинских социалистов-революционеров, субсидируемая австрийским правительством, которое старается при посредстве русских „украинских“ организаций, а также через специально посылаемых в Россию пропагандистов влиять на население и войска в Южной России в благоприятном для австро-германцев духе, причем снабжает русских революционеров с целью сплотить их к оказанию услуг по разведке»[361].

В 1916 г. Департамент полиции подготовил развернутую аналитическую записку о деятельности мазепинцев во время войны. В частности, в ней говорилось следующее: «На территории всей Южной России ведется яростная пропаганда идей украинского сепаратизма. Многочисленные агитаторы, как закордонные, так и здешние, всеми способами и с громадной настойчивостью доказывают, что малороссы — это совершенно особый народ, который должен иметь самостоятельное существование, как культурно-национальное, так и политическое. Планы мазепинцев заключаются в том, чтобы оторвать от России всю Малороссию до Волги и Кавказа и включить ее в состав Австро-Венгрии на федеративных началах в качестве автономной единицы. Вся эта деятельность мазепинцев, открыто направленная к разрушению единства и целостности Российской империи и опирающаяся на австро-польский галицийский Пьемонт, не встречает абсолютно никакого противодействия со стороны русского правительства»[362].

После улучшения положения войск Юго-Западного фронта умеренно настроенные украинские политические круги обратились к русским властям с расчетом получить уступки по национальным требованиям, более скромным, чем предъявлялись до этого Австрии. Причина такого подхода заключалась в том, что «подчинение России означает для них территориальное объединение Украины, то есть высшую цель национальных стремлений, ради которых можно поступиться многим». Российское внешнеполитическое ведомство ответило, что императорское правительство не предполагает общих репрессивных мер к украинцам[363].

Февральская революция привела к заметному усилению украинского сепаратизма. 4 марта 1917 г. несколько социалистических партий (Украинская социал-демократическая рабочая партия, Украинская партия социалистов-революционеров и другие) создали Центральную раду (украинский парламент). Ее исполнительным органом стала Малая рада. 10 июня Центральная рада издала свой первый Универсал (декрет), по которому Украина получала автономию, «не порывая с державой российской», и создавалось ее новое правительство, Генеральный секретариат.

Тем временем германская разведка вела активную пропагандистскую работу о необходимости отделения Украины от России. Однако ей противостоять было уже некому, поскольку Временное правительство разрушило органы безопасности Российской империи.

На переломе эпох

Ю. Ф. Овченко

Использование опыта тайной полиции императорской России в работе советских органов госбезопасности

Теория государства и права предполагает, что государства, особенно супердержавы, стремятся к паритету сил в военном, экономическом и политическом отношении. Это значит, что по своему статусу они должны соответствовать друг другу. Даже если не сложились объективные предпосылки подобного соответствия, государство декларирует их, часто выдавая желаемое за действительное. Для поддержания своего престижа государства широко используют опыт своих соседей в организации дипломатии, разведки, контрразведки, политического розыска, общей полиции и т. д.

Такая практика не была исключением для российского самодержавия. Появились министерства, департаменты, жандармерия. Для организации наружного (филерского) наблюдения во Францию посылались чиновники. В тесном контакте с французской полицией работал заведующий заграничной агентурой П. И. Рачковский. При разработке чрезвычайного законодательства М. Т. Лорис-Меликов изучал исключительное законодательство Бисмарка. Неоднократно проводились совещания русской и зарубежной полиций по разработке мер для борьбы с анархией.

С установлением советской власти и созданием ЧК перед ее руководством возникли задачи по организации и регламентированию деятельности вновь созданного органа. Дзержинский сам занимался разработкой нормативных актов, но без специальных знаний это было сделать довольно трудно. У председателя ЧК возникла идея привлечь к сотрудничеству царских специалистов[364].

Беседуя со своим заместителем Я. Х. Петерсом, Ф. Э. Дзержинский сетовал на низкий общий и профессиональный уровень чекистов. Он отмечал, что без опыта охранных отделений, Особого отдела ДП, жандармских управлений не обойтись. Следует отметить, что одной из причин падения Временного правительства было пренебрежение опытом охранных отделений.

Дзержинский и Петерс стали перебирать кандидатуры охранников, пригодных для сотрудничества с ЧК. Такие одиозные фигуры, как С. Белецкий и С. Виссарионов, были сразу отклонены. Дзержинский остановился на личности В. Ф. Джунковского. Бывший московский губернатор, пользовавшийся большим авторитетом среди населения[365], не мог не привлечь внимания принципиального чекиста. Дзержинский знал, что именно благодаря Джунковскому был выведен из состава Госдумы секретный сотрудник Р. Малиновский[366]. Он же запретил вербовать агентуру среди учащейся молодежи и нижних чинов в армии. Это был высоконравственный поступок, хотя с точки зрения розыска далеко не верный. В офицерской среде агентура не насаждалась. Считалось, что присягнувший офицер не может изменить. Это было тоже неверно, и революционно настроенных офицеров вычисляла агентура, работавшая в революционной среде.

Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

С. П. Белецкий


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

В. Ф. Джунковский



Принципиально поступил Джунковский и в деле Распутина. Он подал царю записку об оргиях Распутина в Москве, чем вызвал недовольство экзальтированной Александры Федоровны, и слабовольный Николай II отправил его в отставку. Неудивительно, что Дзержинский считал Джунковского человеком честным.[367] Смоленским чекистам последовал приказ доставить Джунковского из своего имения в Москву, и тот был препровожден в тюрьму ВЧК, а затем представлен Дзержинскому.

Историки колеблются в догадках, какие мотивы побудили Джунковского к контакту с советскими спецслужбами. Э. Макаревич считает, что причины контактов Джунковского с ВЧК были куда более вескими, чем страх. Устрашение не вписывалось в масштаб личности Джунковского[368]. Он, убежденный монархист и глубоко верующий человек, идет на контакт со своими врагами. Но для Джунковского Россия и Родина значит больше, чем его личные убеждения.

Постреволюционная действительность с разгулом бандитизма, спекуляции и коррупции не могла не возмущать порядочного и честного офицера. Выпущенные на свободу «птенчики Керенского» наводили ужас на простых обывателей. Требовались радикальные меры.

Среди старого поколения москвичей в 70-е годы ходила легенда, что якобы Джунковский явился к Ленину и заявил: «Господин Ульянов, я не разделяю ваших убеждений, но не могу мириться с беспомощностью ваших органов в борьбе с преступностью и готов помочь вам». Это, конечно, легенда, но она свидетельствует, сколь высоки были нравственные качества жандарма и насколько его авторитет сохранился в памяти москвичей.

Некоторые исследователи считают, что Джунковский работал в ВЧК. А. Дунаева доказала, что сотрудником ВЧК Джунковский не был[369]. Ему была отведена более скромная роль консультанта или советника при ВЧК. Сама партийно-государственная система не могла допустить бывшего командира Корпуса жандармов в свои ряды. При всем уважении к Джунковскому Дзержинский не мог оградить его от репрессий.

Джунковский дал общее направление развитию советских спецслужб. При его содействии разрабатывались инструкции и положения, они касались административно-правовой деятельности. К концу 1918 г. все четче вставал вопрос о специальных методах работы ЧК. Сразу после революции ЧК отказалась от агентурной работы, рассчитывая на сознательность пролетариата. Недостаток осведомительной сети компенсировался за счет повальных обысков и арестов. Потребность в создании агентуры привела к разработке инструкций по работе секретными сотрудниками. В связи с этим были использованы инструкции ДП. Есть основания полагать, что в основу агентурной инструкции ВЧК легла инструкция ДП 1914 года. Предстоит немалая работа по выявлению трансформации опыта ДП в работе наших спецслужб. Попутно хотелось бы отметить, что наши органы отказались от административного надзора, но в 1960 г. МООП вернулся к опыту царской полиции, восстановив его.

Царские инструкции были несколько упрощены. Вместо термина «секретный сотрудник» появился термин «осведомитель». Сами осведомители стали называться «доверенными лицами». Категория «штучников» была упразднена.

После создания в составе Особого отдела ДП сверхсекретного агентурного отдела изменилась практика фиксации агентурной информации. Ранее офицер или чиновник особых поручений записывал все сведения, полученные от агентов. Получалась сводка агентурных данных. С созданием агентурного отдела агент сам отчитывался за проделанную работу по конкретному лицу или организации. Он составлял донесение от третьего лица, указывая и на себя, как члена организации. И хотя это загружало информационную систему, но мера не была излишней, так как способствовала конспирации агента. В советское время практика составления донесения была упрощена, и агент на себя не указывал. Донесение подписывалось псевдонимом. Указывались сведения: кто принял донесение и сам источник информации. На основании сведений нескольких источников по разрабатываемому вопросу создавалось агентурное донесение. После создания КГБ донесение переименовали в сообщение. Считалось, что советский человек не доносит, а сообщает. Этим поднимался моральный статус осведомителя.

Джунковский дал подробную информацию об организации охраны августейшей четы во время путешествий. Во второй половине 20-х годов он консультировал начальника охраны членов Политбюро, а потом и охраны Сталина, — К. В. Паукера. Он пишет записку для Паукера об организации личной охраны высокопоставленных особ. Охрана Сталина была построена на тех же принципах, что и охрана Николая II[370]. Таким образом, 9-е управление правительственной охраны, а затем и ФСО обязаны своим существованием царскому генералу.

После революции остро стоял вопрос об организации отношений с контрреволюционной интеллигенцией. Ленин рекомендовал высылать антисоветский элемент, прежде всего меньшевиков, за границу.

Благодаря Джунковскому, Дзержинский разрабатывает новую технологию в отношении интеллигенции. Теперь помимо разложения интеллигенции вырабатывалась политико-воспитательная линия, направленная на привлечение последней к сотрудничеству с советской властью. Для облегчения учета вся интеллигенция разделялась по группам: беллетристы, публицисты, политики, экономисты, инженеры, агрономы, врачи, генштабисты и т. д. Долгое время в практике органов использовались цветные карточки, позволяющие оперативно находить нужную информацию.

Линия, направленная на профилактику преступлений и антисоветской деятельности, всячески поддерживалась Дзержинским. После его смерти спецслужбы вступили на путь репрессий и террора. Только после создания в 1967 г. 5-го управления КГБ, занимавшегося идеологической контрразведкой, начался постепенный отход от прежних штампов. В управлении шла борьба двух линий: административно-репрессивной и профилактической. С приходом в КГБ Ю. В. Андропова и в 5-е управление Ф. Д. Бобкова традиции Дзержинского несколько были возобновлены, но существенно переломить ситуацию не удалось. Острая борьба началась между партийными функционерами и КГБ по вопросу диссидентской деятельности Солженицына. Политбюро было настроено радикально. Н. В. Подгорный и А. Н. Косыгин требовали ареста Солженицына и ссылки его в Сибирь. Андропов и Филиппов понимали, что это не выход из положения. Арест писателя активизировал бы диссидентское движение на Западе и внутри страны, сковал бы курс на разрядку и вызвал обострение отношений между лидерами стран. Непосредственно делом Солженицына занимался начальник отделения 9-го отдела управления В. С. Широнин, который закончил журналистский факультет МГУ и обладал редкостным талантом журналиста. Впоследствии Широнин возглавил управление «А» 2-го главного управления КГБ, а незадолго до смерти написал книгу «Под колпаком контрразведки» о закулисных играх в период перестройки.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Ю. В. Андропов


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Ф. Д. Бобков



Решение о высылке Солженицына было принято, и его отправили в ФРГ. Солженицын имел охрану и доказывал, что за ним охотятся агенты КГБ. В действительности он опасался украинских националистов, против которых он «работал» в лагере под псевдонимом «Ветров».

Уже в 1922 г. Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение о привлечении в органы ГПУ бывших жандармов и охранников. Правда, впоследствии многие из них были репрессированы. Большое внимание советские спецслужбы придавали подбору и изучению специальной литературы. Г. Ягода отмечал, что в советских органах должны быть свои Спиридовичи.

Но помимо консультаций и различных рекомендаций некоторые охранники становились в ряды чекистов. Примером могут служить жизнь и деятельность В. И. Кривоша и И. А. Зыбина. Зыбин преподавал на курсах жандармов технику дешифровки документов. Его математические способности позволяли ему раскрывать самые мудреные шифры. Рассказывали, что при работе по дешифровке он полностью погружался в работу, ни на что не отвлекаясь, и, казалось, забывал о внешнем мире. Не менее яркой фигурой был Кривош. Знание языков и протекция графа Н. П. Игнатьева привели его в цензуру. Кривош занимается стенографией и криптографией, а затем отправился в Париж изучать перлюстрацию. С декабря 1904 г. по август 1906 г. он состоял при секретном отделении ДП в качестве переводчика-дешифровщика, а затем работал в Особом делопроизводстве Морского Генерального штаба для заведования агентурой. Во время русско-японской войны Кривош раскрыл три ключа, благодаря чему разбиралась перехваченная корреспонденция. В 1915 г. его заподозрили в военном шпионаже и отправили в Иркутск. Впоследствии это позволило Кривошу трактовать свою ссылку как результат «самодержавного произвола». 4 декабря 1818 г. Кривош подал заявление начальнику Отдела военного контроля Управления Реввоенсовета республики Розенталю с просьбой принять его на службу. В заявлении подчеркивалось знание языков, стенографии, шифровального дела и криптографии. К заявлению были приложены две рекомендации: от члена РКП(б), служащего Совета народного хозяйства Северного района, М. Калистратова и от сотрудника военного комиссариата 1-го Городского района Петрограда Семенюка. 9 декабря Кривош был назначен переводчиком военного контроля. С этого дня на протяжении почти 17 лет Кривош был сотрудником советских спецслужб[371].

В его биографии имелись отнюдь не лицеприятные сведения, что дало основания заведующему Активной частью Петроградской ЧК на справке о его деятельности наложить резолюцию: «арестовать». Но в результате Кривош становится сотрудником Особого отдела Петроградской ЧК.

В условиях низкой грамотности и профессиональной неподготовленности чекистов Кривош был яркой звездой в системе политического розыска.

В июне 1919 г. Кривош был переведен в Москву в Особый отдел ВЧК в качестве переводчика-дешифровальщика. Непосредственное руководство Особым отделом осуществлял Ф. Э. Дзержинский. За время службы в советских спецслужбах Кривош открыл 120 шифровальных ключей и сделал переводы с 14 языков. Он помогал заполнять анкеты иноземцам, принимал участие в допросах, консультировал в области фотографирования и химической тайнописи. Его услугами пользовались различные ведомства, что делало Кривоша поистине незаменимым. 28 июня 1920 г. Кривош за взятку был арестован. Его приговорили к расстрелу, замененного 10 годами тюрьмы. Но 14 апреля 1921 г. Президиум ВЧК постановил освободить Кривоша из-под стражи и направить на работу в Спецотдел при ВЧК в качестве эксперта.

Все государственные учреждения были обязаны исполнять распоряжения Спецотдела по вопросам шифрования документов. В дальнейшем перед отделом была поставлена задача по ведению радиоразведки и противодействию спецслужбам противника. Руководителем отдела стал член Коллегии ВЧК Г. И. Бокий.

На поприще дешифровки и криптографии успешно трудился и сын Кривоша — Роман. Только их профессионализм при всех перипетиях судьбы спас их от окончательных репрессий.

Так, при помощи бывших сотрудников ДП была создана советская система шифровки, дешифровки и криптографии, что явилось основой деятельности 8-го Главного управления КГБ (связь и шифровальная служба) и 6-го отдела, занимающегося перехватом и перлюстрацией корреспонденции.

При разработке материалов о создании КГБ СССР руководство обратилось к опыту ДП и из ЦГАОР СССР (ныне ГАРФ), было затребовано Положение об Отдельном корпусе жандармов, а вскоре появился приказ 00178 о создании нового ведомства.

Приемы конспирации агентуры, в частности применения грима в сыскном деле, советские чекисты позаимствовали от царской охранки. Показательно дело Ф. Д. Огородника, известного широким массам по фильму «ТАСС уполномочено сообщить». В фильме имеется ряд неточностей. О вербовке советского дипломата чекистам стало известно из сообщения Карела Кехера (Кочер), внедренного разведкой ЧССР в ЦРУ, а не из подброшенного письма. Далее «Трионон» отравил любовницу и завязал связи с дочерью секретаря ЦК КПСС К. В. Русакова — Ольгой. После того как он покончил с собой, встал вопрос о дальнейшей разработке американских спецслужб. Выход был найден. Подобрали похожего чекиста и загримировали его под «Трионона». Была проведена операция «Сетунь» и на Краснолужском мосту при закладке тайника была задержана сотрудница посольства США Марта Петерсон. На связь вместо показанного в фильме атташе вышла совсем хрупкая женщина. Правда, ругалась она совсем не по-женски. Ее объявили persona non grata и выслали из СССР. Впоследствии она была резидентом в одной из европейских стран.

Но, помимо организации подразделений и формирования служб, главным в работе органов являлась, да и является сейчас, оперативно-розыскная деятельность (ОРД).

На сегодняшний день ОРД включает в себя легальную и нелегальную деятельность и состоит из осведомления, информационно-аналитической службы (фиксации и обработки сведений), разработки через различные спецсредства, оперативную реализацию розыскных данных и проведение специальных операций.

Этот процесс сложился далеко не сразу и прошел сложный путь совершенствования составных частей и слияния их в единую систему. Начало формирования ОРД следует отнести к 80-м годам XIX в., когда М. Т. Лорис-Меликов осуществил полицейскую реформу.

В это время теоретическая мысль по ОРД была развита слабо, и в деятельности спецслужб главное место отводилось дознанию. Агентурной работе придавалось второстепенное значение. Агенты собирали сведения для дознания. В этот период закрепилась формула: «арестовать, вплоть до выяснения причин заарестования», т. е. арестовывались не потому, что имелись улики, а для того чтобы их собрать. Поэтому неразвитость работы агентуры подменялась массовыми обысками и арестами. В начале своего существования так же поступала и ЧК, пока не был создан институт секретной агентуры. С развитием революционных связей и совершенствования конспирации на первое место выдвигалась работа секретных сотрудников. На ее значение обратил внимание начальник Петербургского охранного отделения Г. П. Судейкин. Особое значение секретной агентуре придавал С. В. Зубатов. Не случайно в приемной его кабинета висел портрет инспектора секретной полиции. Сбор информации, в том числе и политического характера, осуществляла общая полиция, а также различные учреждения и ведомства. Были свои осведомители у охранок и ГЖУ, осуществляющие надзор «за состоянием умов». Однако возможности секретной агентуры были ограничены. Революционные связи расширялись, и революционные кружки шли по пути создания организаций и партий. Укреплялись связи между периферией и революционными центрами, такими как Москва, Петербург, Киев, Варшава. Секретная агентура не могла охватить все стороны революционной жизни, поэтому для развития ее данных использовались агенты наружного наблюдения — филеры, которые колесили по всей России. Источником информации служили и «черные кабинеты», занимающиеся перлюстрацией. Поступающую информацию нужно было проверить и зафиксировать. Для этого существовала обширная система картотек.

В советское время появились «дела оперативной проверки» и «оперативной разработки». На особо важных лиц заводились «формуляры». В царское время существовало «дело по наблюдению», куда стекалась вся поступающая информация. Информация изучалась, анализировалась, после чего составлялись справки, обзоры, циркуляры, на основании которых велись дальнейшие розыски.

Источником осведомления и разработки были данные дознаний. Кроме того, дознание служило прикрытием оперативной информации. Реализация дела (по терминологии охранки — ликвидация) позволяла прикрыть агентуру и перевести данные розыска на языки протоколов. Согласно царского законодательства дознание проводилось на основании ст. 1035 Уст. угол. суд., когда имелись улики. Если их не было, то дознание производилось на основании ст. 21 «Положения об охране». В советском судопроизводстве оно было значительно упрощено.

Важным моментом в работе советских органов было то, что розыск и дознание в МВД и КГБ были сосредоточены в своих ведомствах. Только Джунковский ввел в состав ГЖУ (хотя и не все) охранные отделения на правах розыскных отделов. Это был важный шаг в развитии взаимодействия розыскной и дознавательной служб.

В полиции складывались и основные принципы ОРД. Это взаимодействие розыскных органов, плановость в работе и одновременность в проведении розыскных мероприятий, конспиративность, разведывательная активность, сочетание легальных и нелегальных приемов работы, конфиденциальность, подотчетность и подконтрольность в деятельности, персональная ответственность и др. Эти принципы применяются и в деятельности современных спецслужб.

Следует обратить внимание на то, что Зубатов впервые поставил перед розыском новую задачу: управление политическими процессами. Это означало, что работа с народными массами, и прежде всего с рабочими, отвлечение их от политической борьбы, проведение идеологической работы, создание легальных организаций среди населения и интеллигенции являются важным элементом в политическом розыске. Так, к чисто розыскным задачам добавились политические.

Создание «параллельных» организаций широко применялся на Западе. Использовался он в работе советских органов. Классическими примерами можно считать операции «Трест», «Синдикат-2», «Дело 39» и др. Этот опыт широко применялся в радиоиграх, таких как операция «Монастырь» 1941–1944 гг. и др. Из работников НКВДНКГБ создавались псевдонационалистические организации для борьбы с бандами ОУН-УПА и т. д.

Таким образом, мы видим, что советские органы, особенно в начале своей деятельности, использовали опыт царской полиции и ее сотрудников. Это было закономерным явлением в истории становления и развития отечественных спецслужб.

А. С. Соколов

Штрихи к портрету руководителя органов Всероссийской чрезвычайной комиссии

Одной из проблем историографии Всероссийской чрезвычайной комиссии (далее — ВЧК) является персонификация истории ВЧК. Основы изучения биографий представителей органов ВЧК были заложены еще в советское время. В этом процессе обозначились две тенденции проблемного свойства. Во-первых, имело место гипертрофированное внимание к фигуре председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского[372]. Во-вторых, исследования, посвященные биографиям чекистов, носили научно-популярный, а чаще всего художественный характер[373]. К сожалению, персонификация истории органов государственной безопасности не так далеко ушла в своем развитии с советских времен. В современной России выпущен ряд изданий справочного характера, где можно найти информацию по персоналиям чекистов[374]. Есть работы, где предметом изучения являются биографии руководства ЧК, как в центре[375], так и на местах[376]. Но по-прежнему мнение о невысоком качестве исследований и избирательном освещении персоналий чекистов является актуальным. Такие фигуры, как В. А. Аванесов, Н. Н. Зимин, М. С. Кедров, И. К. Ксенофонтов, М. И. Лацис, С. А. Мессинг, Я. Х. Петерс и И. С. Уншлихт, до сих пор исследованы фрагментарно и поверхностно. Имена целого ряда сотрудников, которые были на вторых ролях в органах ВЧК, но выполняли очень важные задачи, неизвестны вообще.

Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

В. А. Аванесов


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

И. С. Уншлихт


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

С. А. Мессинг



В обобщающих научных трудах по кадровому составу ВЧК персоналия самих чекистов, как правило, остается на втором плане[377]. Определенные попытки дать типологический портрет сотрудника ВЧК были предприняты О. М. Санковской. Автор пришла к выводу, что в период деятельности ВЧК были заложены основные профессионально-важные качества ее сотрудников, составившие в комплексе профессиональный портрет типичного чекиста: преданность партии, стойкость, верность идеям и идеалам революции, восприятие окружающего мира с позиции «белое — черное», «свой — чужой»[378]. В то же время нет основания говорить о глубоком анализе биографий чекистов, т. к. отсутствует исследование условий формирования их личности. Между тем одним из фундаментальных факторов, определяющих мировоззрение человека, является та среда, в которой он вырос и где получал знания и профессию. В детские годы происходит формирование социальных навыков и норм поведения. В этом отношении изучение биографий руководителей органов ВЧК помогает понять причины многих событий периода Гражданской войны. Ведь именно личностные качества в этих условиях оказывали большое влияние на принимаемые решения.

Одним из ключевых моментов, определяющих актуальность исследования коллективного портрета чекиста, является тот факт, что в современной историографии имеют место ангажированные работы по истории органов ВЧК, изложение материала в которых носит тенденциозный характер. В трудах А. Г. Теплякова, И. Симбирцева образ сотрудника ЧК представлен в виде «маньяка, кровавого убийцы и алкоголика»[379]. Но дальше всех пошел российско-американский историк Ю. Г. Фельштинский, который в 1992 г. в Лондоне издает сборник документов и материалов «Красный террор в годы Гражданской войны»[380]. Впоследствии этот сборник переиздается несколько раз уже в России в соавторстве с советско-украино-американским историком, доктором исторических наук Г. И. Чернявским[381]. На основе документов Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков, созданной главнокомандующим Вооруженными Силами Юга России генералом А. И. Деникиным, авторы делают очень серьезные выводы для отечественной истории. Так, они утверждают, что «публикуемые … документы свидетельствуют, что для „красного террора“ были характерны не просто массовые бессудные убийства, но также массовый извращенный садизм, насилия и надругательства над людьми». Они добавляют, что в сборнике «читатель встретит массу данных об обилии среди большевиков бывших уголовных преступников (воров, грабителей, убийц), о коррупции в правившем лагере, о пьянстве и разврате в его среде, о тенденции покровительства большевиков „социально родственным“ уголовникам»[382].

Биографические исследования представляют собой культурно-исторический феномен эпохи. В этом отношении они имеют хороший потенциал для расширения методов исследования истории органов государственной безопасности. В контексте исследования типологического портрета руководителя органов ВЧК интересен метод просопографии, предложенный итальянским ученым Джованни Леви. Он интересен тем, что отражает модель поведения определенной социальной группы, как правило, многочисленной[383]. Биографические данные используются с целью иллюстрации этой модели поведения. Совокупность проявления отдельных индивидуальных качеств формирует «стиль» той социальной группы, к которой принадлежат индивидуумы.

Для полноты исследования анализ мировоззренческих позиций, на основе автобиографий и трудов чекистов, дополняется систематизированными показателями из базы данных «Кадры ВЧК». База представляет собой таблицу, в которой представлена информация о возрасте, национальности, социальном происхождении (по рождению), образовании и занимаемых должностях по каждому представителю элиты ВЧК. В качестве источников использованы архивные документы Фонда № 3524 (Комиссия по проверке служащих и сотрудников советских учреждений при ВЦИК) Государственного архива РФ[384], а также Фондов № 17 (ЦК РКП(б)) и № 124 (Всесоюзное общество старых большевиков) Российского государственного архива социально-политической истории[385]. Большую помощь в создании базы «Кадры ВЧК» оказали сведения из работ О. И. Капчинского, Н. В. Петрова, К. В. Скоркина, А. А. Плеханова и А. М. Плеханова[386]. В результате по представителям руководства центрального аппарата, местных чрезвычайных комиссий, особых отделов армий и войск ВЧК удалось собрать информацию на 408 человек.

Для использования базы данных «Кадры ВЧК» биографические параметры были переведены в числовые показатели (закодированы). Это позволяет применить методы математического анализа и статистики в Excel или SPSS (Statistical Package for the Social Sciences).

Программа Excel не только значительно упрощает подсчет показателей, но и позволяет провести глубокий анализ отдельных категорий кадрового состава центрального аппарата ВЧК. К примеру, применение функции сортировки в Excel дает возможность выделить в отдельную группу представителей любой национальности с соответствующими им характеристиками по возрасту, образованию, социальному происхождению и партийному стажу. Это при том, что из 408 руководящих работников ВЧК к центральному аппарату принадлежали 148. Из них, к примеру, сотрудников славянской национальности было 58, из которых 5 были в возрасте до 25 лет. Очевидно, что на подобные расчеты без Excel ушло бы большое количество времени, а вероятность ошибки была бы значительной.

Между тем необходимо отметить целый ряд факторов, влияющих на репрезентативность показателей базы «Кадры ВЧК». Во-первых, не все биографии удалось установить в полном объеме. Так, в 1918 г. заведующим отделом по контролю складов ВЧК был А. Антонов, о котором практически ничего неизвестно[387]. Также большой проблемой является установление биографических сведений руководителей местных ЧК. Во-вторых, большинство данных основаны на материалах партийной переписи, либо анкет Всесоюзного общества старых большевиков, которые заполнялись вручную сотрудниками ЧК. Подобная информация требует проверки и уточнения, в связи с чем возникла необходимость использования разных источников по биографии каждого из руководителей. К примеру, председатель Абхазской ЧК С. И. Кухалейшвили в анкете Общества старых большевиков указал дату рождения 1882 год[388]. Однако, по результатам проверки самого общества[389] и дополнительным сведениям К. В. Скоркина, выяснилось, что Севериан Илларионович родился в 1884 году[390]. В-третьих, в результате «чехарды» в руководстве ЧК частым явлением было занятие целого ряда должностей, вследствие чего один сотрудник мог быть председателем нескольких губернских ЧК или занимать руководящие должности в центральном аппарате, местных органах и Особых отделах. Так, В. И. Савинов был секретарем и членом коллегии ВЧК, а также председателем Донской областной ЧК, Севастопольской окружной ЧК, Ставропольской и Тверской губернских ЧК[391], С. С. Шварц — председателем Киевской, Харьковской и Витебской губернских ЧК[392], а И. Б. Генкин был председателем Саратовской губернской ЧК и начальником Особого отдела 10-й армии[393]. Несмотря на указанные проблемы, сравнительный анализ биографий руководителей ВЧК позволил прийти к интересным выводам.

Подавляющее большинство в руководстве ВЧК принадлежало мужчинам, так как только 9 (2,2 %) женщин представлены среди 408 человек. Между тем новым явлением для России был именно тот факт, что среди руководителей органов государственной безопасности встречались представительницы прекрасного пола. Более того, женщины являлись руководителями не только в административных структурах, но и в органах ЧК, осуществляющих непосредственную деятельность. Так, Н. А. Рославец-Устинова заведовала секретно-оперативным отделом МЧК[394], а В. Н. Яковлева была членом Коллегии ВЧК и заместителем председателя Петроградской ЧК[395].


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

В. Н. Яковлева



Анализ данных показывает, что сотрудники ВЧК в возрасте до 35 лет составили более 70 % от всего руководства. Более того, в органах ВЧК почти 15 % чекистов находилось на командных должностях в возрасте до 25 лет. Яркими примерами, иллюстрирующими этот факт, являются биографии И. Б. Альперовича, ставшего в 19-летнем возрасте председателем Якутской губернской ЧК[396], и М. Б. Корнева, бывшего заместителем председателя Одесской губернской ЧК в 20 лет[397]. Такое положение дел логично объясняется тем, что в основе ядра ВЧК были представители РСДРП(б), самой молодой по возрасту своих членов из политических партий России начала XX века[398].

Сравнительный анализ возраста сотрудников ВЧК и наркоматов РСФСР наглядно показывает, что руководящие кадры ВЧК были одними из самых молодых в Советской России[399]. В то время как среди служащих наркоматов каждый третий был в возрасте более 40 лет, в чекистской среде каждый второй — моложе 30 лет.

Определение национального состава ВЧК вызывает наибольшие затруднения среди исследователей. В анкетах партийной переписи, которые заполнялись вручную, сотрудники указывали национальность, исходя из своих представлений. Так, заместитель начальника особого отдела ВЧК А. Х. Артузов писал в графе национальность «швейцарец», «итальянец» или «русский»[400], а председатель Ферганской областной ЧК С. С. Турло был из белорусско-литовской семьи, что также вносило неразбериху в анкетные данные[401]. К тому же в базе «Кадры ВЧК» имеет место высокий процент руководителей, национальность которых не установлена, что снижает репрезентативность выборки. Необходимо отметить, что этот процент условно можно отнести к русской национальности, исходя из фамилий, имен и отчеств. В то же время сведения о руководящем составе центрального аппарата ВЧК являются более полными, т. к. информация о национальности отсутствует в 6 % биографий.

Анализ базы данных позволяет говорить, что среди руководящего состава органов государственной безопасности Советской России преобладали представители русских, белорусов и украинцев. Это объясняется тем, что доля «восточнославянского трио» была более 50 % в среде эсеров, большевиков и анархистов[402]. Между тем численность русских в «Отчете» М. И. Лациса в размере 38 648 человек (77,3 %) не отражает реального положения дел с национальным составом ВЧК[403]. Дело в том, что эти цифры актуальны к концу 1921 г., когда в течение года в органы ЧК вступило 28 994 сотрудников, что заметно подкорректировало показатели.

Очевиден тот факт, что за первое время деятельности органов государственной безопасности Советской России в их составе численность представителей нерусских национальностей была внушительной[404]. Это особенно бросается в глаза, если взять информацию из базы «Кадры ВЧК» о национальном составе руководителей центрального аппарата. В этом случае евреи, латыши и поляки будут превосходить количество лиц славянской национальности. И совсем очевиден, в любом случае, тот факт, что представительство национальных меньшинств в органах ВЧК не соответствовало национальному составу России в начале XX века. Представители еврейской и латышской национальности заметно превышали долю этого сегмента в населении страны[405].


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

А. Х. Артузов-Фраучи


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

С. С. Турло



Говоря о партийной принадлежности, необходимо отметить, что абсолютное большинство в органах ВЧК принадлежало представителям большевиков, 90 % которых занимало руководящие посты. Доминирование коммунистов указывает на особый статус органов государственной безопасности в структуре аппарата власти Советской России. Особенно ярко такое положение дел выглядит на фоне статистики наркоматов РСФСР, среди которых большевиков было 13,2 %[406]. К аналогичным выводам приходит и О. И. Капчинский, отмечая, что в НКВД и НКЮ представителей правящей партии было 64 и 31 % соответственно[407]. Стоит также пояснить, что указанные в графике данные из Отчета ВЧК касаются 72 членов съезда чрезвычайных комиссий, которые, по словам М. Лациса, представляли «верхушку» ЧК[408].

Если рассматривать распределение коммунистов по партийному стажу, то очевидно, что каждый второй из руководителей органов государственной безопасности Советской России вступил в партию в период Октябрьской революции, либо после нее. В то же время, по сравнению с наркоматами РСФСР, в ВЧК было в два раза больше руководителей с партийным стажем до Первой русской революции[409].

Заметен и тот факт, что до вступления в ряды РКП(б) многие состояли в партиях эсеров, меньшевиков или анархистов. Если учитывать это обстоятельство, то ряды большевиков пополнили 42 (10,3 %) таких сотрудника. К примеру, до вступления в РКП(б) заместитель начальника Управления ОО ВЧК Я. С. Агранов был эсером[410], а член Коллегии и Президиума ВЧК Т. П. Самсонов (Бабий) был анархо-коммунистом[411]. В общей массе речь идет о представителях социалистических партий, но не исключено, что многие примкнули к большевикам, как к правящей партии.

По социальному происхождению элита ВЧК являлась наглядной иллюстрацией изменений, происходивших в стране. В ее рядах преобладали представители крестьян, рабочих и выходцев из мещан, которых было 253 (62 %) человека. И наоборот, меньшинство в руководстве органов ВЧК принадлежало выходцам из дворянской и купеческой среды — 21 (5,2 %) сотрудник. Между тем дворянские корни имели председатель ВЧК Ф. Э. Дзержинский, его заместитель В. А. Александрович, члены Президиума В. Р. Менжинский, М. С. Кедров, а из купеческой семьи происходили член Президиума С. Г. Могилевский и член ВЧК, председатель Петроградской ЧК М. С. Урицкий[412].

Определенное промежуточное положение в органах государственной безопасности занимали служащие, доля которых в центральном аппарате в 1920 г. составляла 26,4 %[413]. В целом, по данным М. И. Лациса, в органах ВЧК на 1921 г. числилось рабочих 13 843 (27,69 %), землепашцев 7801 (15,6 %) и 16 751 (33,5 %) служащих[414].

Образовательный уровень руководства ВЧК был низким, т. к. среди ее сотрудников было 36,6 % лиц без образования или с начальным образованием. Особенно это бросается в глаза, если сравнить его с аналогичными показателями руководителей наркоматов РСФСР, среди которых 57 % имели высшее образование. Во многом такое положение дел опять же объясняется партийным влиянием большевиков, 40 % которых не имели или получили только начальное образование. Причем характерная особенность для радикальных партий, связанная с незавершенностью среднего и высшего образования, проявилась и в органах государственной безопасности. Из 119 и 73 руководителей со средним и высшим образованием имели незаконченное 9 и 38 соответственно. Как правило, продолжение обучения становилось невозможным из-за вовлечения лиц в революционную деятельность. К примеру, председатель Иваново-Вознесенской и Самарской губчека В. Н. Наумов и начальник ОО Юго-Восточного и Кавказского фронтов Н. А. Скрыпник не смогли завершить обучение в вузах, т. к. были отчислены за революционную деятельность.

Интересно и то, что среди руководителей органов ВЧК с высшим образованием была, что вполне естественно, определенная прослойка обучавшихся на юридических факультетах. Из 73 руководящих сотрудников 24 имели высшее юридическое образование, из которых 11 обучались в Московском университете. Так, к примеру, в рядах старинного вуза страны юридическому делу обучались Н. Н. Зимин, Р. П. Катанян, И. С. Кизельштейн и В. Н. Манцев.

Если перейти к анализу мировоззренческих позиций, условий формирования социальных навыков и норм поведения, среди руководящих работников органов ВЧК можно условно выделить два типа людей. К первому можно отнести сотрудников, которые выросли в неблагополучной среде. Как правило, это выходцы из бедных семей. Условия жизни были таковы, что многие будущие чекисты шли работать с детских лет. Председатель Донецкой и Тамбовской губчека Иван Игнатьевич Николаенко отмечал в автобиографии, что трудиться он начал в кузнице отца с 8 лет, а с 13 уже работал в трубопрокатном цехе паровозного завода[415]. Начальник ОО 12 армии и Южного фронта Борис Абрамович Бреслав на одиннадцатом году от роду поступил в сапожную мастерскую[416]. Член коллегии, заведующий секретно-оперативным отделом ВЧК Мартын Иванович Лацис указывает, что «отсутствие средств к существованию заставило родителей» определить его в «пастухи с 7-летнего возраста»[417]. Аналогичная ситуация просматривается и в биографии члена Президиума ВЧК Яна Давыдовича Ленцмана, материальное положение семьи которого дало возможность «пойти в школу две зимы», а после с 8 лет поступить на заработок пастухом[418]. И такое положение дел было в большинстве рабоче-крестьянских семей, выходцы из которых преобладали в ВЧК.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Б. А. Бреслав


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Я. Д. Ленцман



Среда, в которую попадали эти дети, была далека по своим реалиям от той, в которой нормально должен развиваться ребенок или подросток. Борис Абрамович Бреслав описывает свою жизнь в сапожной мастерской следующим образом: «В этой мастерской работало до 30–35 человек подмастерьев и все они были по обыкновению горькими пьяницами. Наряду с обучением ремеслу, они обучали и пьянству. Эта мастерская была крупной, хозяин был богачом. Подмастерья все были на его харчах, и нравы царили самые патриархальные. Мальчиков лупили шпандырями и заставляли водку пить чайными стаканами, приговаривая каждый раз: „если не научишься водку пить и шпандыри получать — мастером не будешь“. В праздничные и послепраздничные дни, когда подмастерья напивались до потери облика человеческого, их жестокое обращение с мальчиками не знало границ»[419]. Председатель Саратовской губчека и Башкирской ЧК Семен Семенович Лобов вспоминал: «Окружавшая меня обстановка: пьянство, драки, игра и все прелести прошлого таких скитальцев, масса таких случаев, когда из тысячи рабочих был один или два трезвые, заставляла меня искать выход из этого положения. От общего состояния пьянства удержало меня тяжелое положение семьи»[420]. Как представляется, такие условия формирования личности порождали такие качества, как жестокость и ненависть к привилегированным сословиям.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

С. С. Лобов



Классовая ненависть находила серьезную подпитку в той обстановке, которая окружала рабоче-крестьянский класс. Посеянные зерна ощущения несправедливости в детстве давали свои всходы в период начала трудовой деятельности у будущих чекистов, вовлекая их в революционную стихию. Председатель Вологодской губчека, Ферганской областной ЧК Станислав Турло в автобиографии отмечал: «Вступить в партию меня побудило сознание того, что вне партии нельзя успешно бороться ни с капитализмом, ни с царизмом, на борьбу с которым меня толкало материальное положение. События 1905 г. застали меня на Балтийской холщевой мануфактуре, где я зарабатывал 37,5 копеек в день, т. е. в две недели 4 рубля 40 копеек, чего не хватало на пищу и квартиру, а об одежде и обуви и думать не приходилось, зиму и лето бегал в деревянных туфлях и рваном пиджаке; к тому же администрация оскорбляла нас вплоть до побоев. Короче жизнь казалась каким-то беспросветным рабством, перед которым меркли рассказы стариков о крепостном праве»[421]. Председатель Самарской губчека Иоганн Генрихович Бирн вспоминал: «Уже в первые дни работы на этом заводе я убедился, что здесь дело обстоит не лучше, чем у прежнего заводчика. Здесь также учеников сначала использовали на разные побочные работы, вроде молотобойцев.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

И. Г. Бирн



В отношении санитарных условий и рабочего времени здесь было еще хуже — работать приходилось с 6 утра до 7 часов вечера. Помещения завода были постоянно полны каменноугольным и нефтяным дымом, а зимой при наличии разбитых окон никогда не отапливались»[422]. «Летом 1899 г. в Витебске произошел следующий случай, — пишет Борис Абрамович Бреслав, — оказавший решающее влияние на меня, на всю мою жизнь и на весь уклад моих понятий и моего несложного тогдашнего мышления. Убийство рабочего-слесаря Кивинсона в полицейском участке. Полиция, порвав на нем рубашку, повесила его на лохмотьях этой рубашки, симулируя самоубийство. Но запекшиеся синяки на всем теле и в особенности половых органах указывали на действительную причину смерти. Это событие, с быстротой молнии разнесшееся по ремесленникам, взбудоражило их до последних низов. … Непосредственные схватки с полицией, которые были во время похорон, чувство солидарности и твердой спаянности рабочих в такие минуты озлобления, сознание того, что где-то есть таинственная, разумная и дружественная рука, направляющая эту борьбу, превращая в ясное сознание нашу мутную ненависть…»[423]

Другой тип руководящего сотрудника ВЧК представлял человек из благополучной семьи, получивший, как правило, неплохое образование. На первый взгляд, материальная стабильность создавала хорошую основу для дальнейшего будущего таких детей, но наличие проблем разного рода в то же время влияло на их протестное поведение. Член коллегии, начальник секретного отдела ВЧК Сергей Герасимович Уралов родился в семье крестьянина, впоследствии ставшего купцом. Это была, по его признанию, «типичная семья с мещанско-патриархальным укладом и домостроевским режимом, пропитанным религиозным фанатизмом»[424]. Как вспоминал Сергей Герасимович: «До 14 лет жизни у отца мне никаких книг, кроме учебников, читать дома не разрешалось и „светские“ книги, как выражались дома, отбирались и заменялись если не учебником, то евангелием, псалтырем или житием святых. Но по пословице „запретный плод сладок“, и потому все строгости вызывали еще большую тягу к чтению „светских книг“, но украдкой»[425]. Назревающий конфликт в семье закончился тем, что в конечном итоге С. Г. Уралов уходит из семьи[426].

Член коллегии ВЧК, заместитель председателя Петроградской ВЧК Варвара Николаевна Яковлева родилась в московской мещанской семье. Ее отец был высококвалифицированным специалистом в золотолитейном деле и сторонником сурового воспитания. Заботясь о строгом следовании семейным устоям, Николай Николаевич Яковлев не разрешал детям уходить из дома без своего согласия. А о том, чтобы выйти на прогулку после восьми часов вечера, не было и речи[427]. Такой порядок встретил сопротивление дочери, стремившейся еще с юности вести самостоятельный образ жизни. Вера Николаевна по вечерам тайком через окно ходила преподавать в школу для рабочих чугунолитейного завода.

Член коллегии, начальник транспортного отдела ВЧК Николай Николаевич Зимин, родившийся в семье преподавателей духовного училища, разрывался в детстве на два дома. Так как родители вскоре после его рождения разошлись, он проживал то в одной семье, то в другой[428]. Семья помощника управляющего делами ВЧК Якова Давыдовича Березина была зажиточной, но, по воспоминаниям его сына, трагедия была в другом: «в раздоре между матерью и отцом, между моими бабушкой и дедушкой. Трудно понять, как могло такое произойти: мать семейства, любящая и любимая жена, женщина многодетная, обеспеченная и благополучная вдруг начинает эту самую „обеспеченность“, достаток, благополучие … ненавидеть! Бедных и нищих жалеть, а богатство презирать»[429]. Заведующая регистрационным отделом Елена Густавовна Смиттен была дочерью дворянина, управляющего таможней, но проживала с дедушкой, в результате чего пользовалась довольно большой свободой в выборе занятий, товарищей и книг. Член Президиума, начальник ОО ВЧК Вячеслав Рудольфович Менжинский родился в семье кандидата исторических наук, преподавателя Петербургского кадетского корпуса. Внешне он был тихим и спокойным мальчиком, проводившим все свободное время за чтением книг. Именно книги оказали огромное влияние на становление личности Менжинского. Постепенно, с осознанием окружающей его общественной реальности, в душе Вячеслава Рудольфовича формируется протестное настроение. А как иначе объяснить тот факт, что в 16 лет Менжинский перестал ходить в церковь и верить в бога, а в гимназические годы, как вспоминала его сестра, не раз думал уйти из семьи, из дома и жить своим трудом[430].


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

В. Р. Менжинский



Большое влияние на вовлечение в революционную деятельность выходцев из благополучных семей оказывали родственные узы и главным образом среда учебных заведений. Самым распространенным явлением, когда молодые люди примыкали к социал-демократам, была их вербовка в студенческой среде. Жизненный путь Якова Давыдовича Березина определил директор Коммерческого училища, в котором он обучался, Григорий Иванович Подоба, член социал-демократического кружка. С гимназической и университетской скамьи начали свою революционную карьеру Н. Н. Зимин, М. С. Кедров, В. Н. Манцев, В. Р. Менжинский.

Вовлечение в революционную деятельность нередко происходило через родственные узы. Елена Густавовна Смиттен в 16 лет была введена своим старшим братом, студентом Петербургского университета, членом РСДРП, в кружок молодежи, находящийся под руководством местной социал-демократической организации[431]. По воспоминаниям брата Артура Христиановича Фраучи, именно член коллегии ВЧК М. С. Кедров оказал сильное влияние на будущего заместителя начальника особого отдела ВЧК, которому приходился дядей[432].

Одной из ярких особенностей психологического портрета руководителей ВЧК является наличие сильного характера и отсутствие конформизма. Борис Абрамович Бреслав не стал мириться с порядками, царившими в сапожной мастерской, и «после одной жестокой схватки с подмастерьями, возникшей на почве его непослушания» ушел от хозяина. Близкой по содержанию была ситуация и у Василия Ивановича Савинова, уволенного с Путиловского завода «за неподчинение своему прямому начальству»[433], и у Иоганна Генриховича Бирна, ушедшего из механического завода из-за возникшего конфликта с предпринимателем. Можно говорить о том, что будущие чекисты в силу своего характера не хотели мириться с тяжелым положением рабочих и шли на конфликт, который в конечном счете приводил к их увольнению. Выбирая между «бесправным» положением, но с каким-то материальным обеспечением, и вольной жизнью без средств к существованию, они останавливались на последнем. Идентичная ситуация наблюдается и у выходцев из обеспеченных семей. Ведь многие из них могли, закончив образование, сделать неплохую карьеру, а они, исходя из своих внутренних убеждений, шли наперекор судьбе, связывая ее с революционным движением. Яков Давыдович Березин после окончания училища работал экономистом на писчебумажной фабрике. Он молод, образован — знал французский, немецкий, молдавский языки. Он мог бы сделать хорошую карьеру и оказаться по другую сторону «баррикады»[434]. Хорошим стартом для Вячеслава Рудольфовича Менжинского, сразу после окончания университета, была должность по судебному ведомству при Петербургском окружном суде. Ну и уж тем более ярким примером был поступок Михаила Сергеевича Кедрова, который, получив свою долю от значительного состояния в качестве наследства, передал все деньги на дело революции.

Бросается в глаза и тот факт, что многие из руководителей ВЧК были отчаянными молодыми людьми, такими «бунтарями» своего времени. Бреслав активно вступил в революционную борьбу, участвуя в различных стычках и забастовках. В 1901 г. Бориса Абрамовича в первый раз арестовала полиция, когда он совместно с тремя товарищами, по постановлению Витебского комитета «Бунда», насильно снимал с работы штрейкбрехеров на табачной фабрике. В ходе стычки он нанес одному из провокаторов тяжелые побои железным прутом[435]. Этот эпизод характеризует будущего председателя Московской ЧК, как человека жесткого, подчас жестокого и в то же время сильного по характеру. Также участвовали в боевых дружинах М. И. Лацис, начальник войск ВЧК М. И. Розен и председатель Самарской губчека Д. Морозов. Последний в одной из стычек был сильно избит черносотенцами, а Михаил Иосифович был ранен в период руководства боевой дружиной в событиях Первой русской революции. Следовательно, руководители ВЧК представляли тип людей, которые не боялись брать на себя ответственность, в том числе в делах с риском для жизни, в борьбе с контрреволюцией, в жесточайшем противостоянии. Семен Семенович Лобов пишет в своей автобиографии о том, что когда возникла необходимость «двинуть рабочих на чехословаков», он выступил с предложением «зачистки Невского» в тылу, чтобы не получилось ситуации, как в Ярославле. Тогда его как инициатора послали работать в «чека проводить это». Как пишет в дальнейшем заместитель председателя Петроградской ЧК: «пошел и провел, в одну ночь. Около трех тысяч арестовали и разрядили атмосферу»[436].

Из последней характеристики выходит еще одна закономерность, влияющая на коллективный портрет сотрудника ВЧК. Все чекисты были сидельцами, отбывая наказание либо в тюрьме, либо в ссылке. К примеру, около 6 раз арестовывался и подвергался различным наказаниям председатель Всеукраинской ЧК Исаак Израилевич Шварц, около 5 раз — Михаил Иосифович Розен, а председатель МЧК Иосиф Степанович Уншлихт с 1900 по 1916 гг. — 7 раз[437]. Из такого положения дел видна очень важная черта личности, которая оказывала воздействие на последующую деятельность руководителей ВЧК. Очевидно, что тюремная среда не способствовала формированию гуманистических взглядов у чекистов. Более того, это был один из факторов, влияющих на карательную политику большевиков. Соблазн поквитаться с представителями господствующего класса, бывшими надзирателями был очень велик. Да, и сама политика партии этому активно не препятствовала. Чекист К. Я. Круминь, вспоминая о своей беседе с председателем Владимирской губчека Гортинским во время поступления на службу, писал: «Он предложил мне пойти к нему работать по борьбе с контрреволюцией. При этом он сказал: „Ты много пережил на каторге, нам таких людей, как ты, и надо“. Я давно жаждал активной борьбы с врагами Советской власти и от души обрадовался предложению»[438].

Представления руководителей ВЧК отчетливо прослеживаются в официальных изданиях первых лет, а также выходивших в 1918 г. журналах «Еженедельник ЧК» и «Красный террор». Анализ текста статей и книг позволяет дать социально-психологический портрет их авторов.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

М. И. Розен


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

М. И. Лацис



Самым крупным публицистом по истории ВЧК был Мартын Иванович Лацис. Главной целью своих работ М. И. Лацис считал отстаивание необходимости существования Чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией. В этом отношении он, как большевик, двигался в рамках концепции В. И. Ленина, в основе которой лежал классовый подход и безусловное признание диктатуры пролетариата. В условиях острой классовой борьбы красный террор стал неизбежным и являлся ответом на белый террор. Проводником репрессивной политики большевиков и, по сути, защитником достижений революции стала ВЧК. Между тем в текстах, написанных Мартыном Ивановичем, содержится много моментов, характеризующих его как человека.

Наиболее очевидно в работах М. И. Лациса прослеживается его отношение к террору и к врагам революции. «Мы не боремся против отдельных личностей, мы уничтожаем буржуазию как класс. Это должны учесть все сотрудники Чрезвычайных комиссий… — подчеркивал Мартын Иванович. — Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть Красного террора»[439]. Очевидно, что для автора врагом выступает не отдельно взятый человек с его мотивами и поступками, а целый класс. Этот тезис находит свое подтверждение и в других работах Мартына Ивановича: «Трехгодичная борьба Советской власти с отечественной и заграничной контрреволюцией с очевидной ясностью всем доказала, что нет уже только отдельных контрреволюционных личностей, а что контрреволюционные целые классы»[440]. Автор главным врагом определяет «буржуазию», отмечая, что «контрреволюция таится и в среде мелкой буржуазии. … Юнкера, офицеры старого времени, учителя, студенчество и вся учащиеся молодежь — ведь это все в своем громадном большинстве мелко-буржуазный элемент, а они-то и составляли боевую силу нашего противника, из нее-то и составлялись белогвардейские полки»[441]. Отношение к таким врагам, для М. И. Лациса, определяется, через призму состояния общества, следующим образом: «гражданская война, это — война не на жизнь, а на смерть, война в которой пленных не берут и соглашений не устраивают, а противника добивают. Как не может быть дружбы между волком и ягненком, так не может быть примирения между буржуазией и рабочими. Волка как ни бей, он все серым останется, так и буржуазия не бросит своей натуры». Автор пишет, что «горбатого могила исправит, так и с нашей сворой убежденных контрреволюционеров. Их недостаточно изолировать от общества, их необходимо уничтожать». Более того, автор конкретизирует, что в «самом начале необходимо проявить крайнюю строгость, неумолимость, прямолинейность»[442]. Отношение Мартына Ивановича к врагам революции проявляется и в использовании в тексте уничижительных слов: «старый царский сброд», «политический мертвец Савинков», «черносотенная шайка» и т. д.

В то же время в работах М. И. Лациса наряду с утверждением «строгая железная рука требует меньше жертв, чем мягкотелость» присутствует предостережение: «Но чересчур строгие меры также не достигают своего назначения». Поэтому автор кроме расстрела приводит такую репрессивную меру, как «изоляция от общества путем заключения в концентрационные лагеря». Такая мера, с точки зрения Мартына Ивановича, применима к меньшей угрозе в лице почти всех правых и левых эсеров, части активных меньшевиков и анархистов[443].

Интересным в работах М. И. Лациса является расстановка акцентов. Исходя из своих представлений о главных проблемах советского общества и власти, а также наличия целевой аудитории в лице рабоче-крестьянской среды, автор определил болевые точки, которые проходят сквозной линией через весь текст. Одной из таких точек являлась материальная проблема. Мартын Иванович, часто с одной стороны, в тексте обращает внимание на денежную сторону в деятельности контрреволюции. К примеру, говоря о «деле Локкарта», он указывает, что на «организацию восстания в Москве и захват Совета Народных Комиссаров» было выделено иностранными державами 10 миллионов рублей. В деле «Монархическо-эсеровской организации» автором отмечалось, что на эсеров «некий Ткаченко» получил 80 000 рублей[444]. Формированию негативного образа врагов революции способствовал и сюжет о саботаже чиновников, в результате которого «железнодорожники гоняли продовольственные грузы из одного города в другой, не направляя по назначению», отчего «эшелон с продовольствием, отправленный из Саратова голодающему Петербургу, сделал два конца туда и обратно и снова очутился в Саратове»[445]. С другой стороны, подавалась читателю информация о том, что ВЧК «обнаружено и конфисковано в одной Москве за последние месяцы: Стали для 1 Ѕ милл. поперечных пил. Сахара 13 вагонов. Ниток 3.000 гросс. Мануфактуры 120 кип (на 19.000.000 рублей). Спичек 26 вагонов…»[446].

Другой, не менее важной, болевой точкой являлся национальный и конфессиональный вопрос. В пассаже о «Черносотенном заговоре в Велиже» М. И. Лацис не забыл упомянуть о планах устроить грандиозный еврейский погром, а в очерке «Святейшая контрреволюция» — о найденных в покоях митрополита Макария документах, свидетельствовавших о контрреволюционной деятельности. Среди последних, с точки зрения Мартына Ивановича, был самым выдающимся по «гнусности, это — призыв к еврейскому погрому»[447].

Одной из интересных характеристик личности М. И. Лациса, как публициста, является отсутствие нарциссизма. В работах мало мест, где речь идет непосредственно о нем и его роли в деятельности ВЧК. Это говорит о том, что автор интересы революции ставит выше личных. Правда, от соблазна подчеркнуть достоинство собственного народа Мартын Иванович не удержался: «Благодаря неподкупности латышских частей и бдительности Чрезвычайной комиссии была устранена грозящая опасность надолго»[448].

Таким образом, особое положение ВЧК в структуре органов власти Советской России предопределило наличие особенностей ее этнического и социального состава. Среди руководящих сотрудников подавляющее большинство принадлежало представителям большевиков. Тот факт, что в этой однородной по политическому составу среде присутствовали лица, принадлежавшие в прошлом к другим социалистическим партиям, указывает на особое отношение власти к процессу назначения на руководящие должности ВЧК. Это и подтверждает наличие весомой прослойки чекистов с партийным стажем до Первой русской революции.

Значительная концентрация большевиков в руководстве ВЧК определила их относительно невысокий образовательный уровень, молодой возраст, а также заметное представительство выходцев из рабоче-крестьянской и мещанской среды. В то же время необходимо отметить наличие прослойки специалистов юридического профиля в руководящих рядах ВЧК. Одной из особенностей состава чекистов было небольшое представительство выходцев из дворянских и купеческих семей, среди которых преобладали сотрудники, занимавшие ключевые посты в органах государственной безопасности Советской России.

Русские, украинцы и белорусы имели самый большой удельный вес в элите ВЧК. Между тем в общей массе они проигрывали всем остальным национальностям, а в пропорциональном соотношении к населению страны представительство евреев, латышей и поляков было очевидно не в пользу восточнославянской группы. Это особенно ярко проявилось в центральном аппарате ВЧК.

Среди большинства руководителей ВЧК было закономерностью наличие бедного детства, неблагоприятной среды для формирования гармоничной личности, несправедливого с их точки зрения положения, граничащего с беспросветным рабством. Это привело к формированию жесткого типа руководителя, в сознании которого с детства была заложена классовая ненависть к привилегированным сословиям.

В формировании личности будущих сотрудников ВЧК, которые были выходцами из благополучных семей, наличествовал либо внешний, либо внутренний конфликт. Если первый изначально, так или иначе, противопоставлял эту личность семье, ее порядкам и устоям, то второй вызревал постепенно, создавая основу для протеста против окружающих общественных порядков. С одной стороны, говорить о созревшей в детские и юношеские годы ненависти к угнетающему классу не приходится, а с другой — нет сомнения, что у таких лиц формировалась на смеси хорошего образования и сильных личностных качеств идейная основа будущих революционеров. На процесс радикализации взглядов выходцев из благополучных семей заметное влияние оказывали родственные узы и главным образом среда учебных заведений.

Одной из ярких особенностей коллективного портрета руководителя ВЧК является наличие сильного характера и отсутствие конформизма. Сочетание этих качеств с идейной основой большевиков предопределило появление людей, которые не боялись брать на себя ответственность, в том числе в делах с риском для жизни, преданных делу революции.

Весомое влияние на развитие личности сотрудника ВЧК оказывало тюремное прошлое. В годы царской России значительная часть будущих чекистов прошла через тюрьмы и каторгу за революционную деятельность. Очевидно, с одной стороны, что ставить их в один ряд с уголовниками нельзя, но и с другой — что тюремное прошлое не способствовало формированию гуманистических взглядов у чекистов. Это был один из факторов, влияющих на карательную политику большевиков. Тем более что представление о классовой борьбе и неизбежности красного террора, который был ответом на белый террор, являлось основополагающим в сознании большевиков и их сторонников.

Анализ работ М. И. Лациса показал, что он, являясь одним из идеологов красного террора, призывал к уничтожению буржуазии как класса. При этом говорить о мягкотелости и толерантности одного из первых историков-публицистов ВЧК не приходится. Такая ситуация отчасти объясняется происхождением самого Мартына Ивановича. Будучи выходцем из бедной крестьянской семьи, он на своем примере испытал вся тягости положения этой категории населения. Поэтому М. И. Лацис хорошо понимал чаяния бедных, акцентируя внимание в своих трудах на материальных, национальных и конфессиональных аспектах в противостоянии чекистов и представителей белого движения. Важно отметить, что эмоциональность изложения материала, отсутствие нарциссизма указывают на то, что автор увлечен своим делом и интересы революции ставит выше личных. Для М. И. Лациса, как и для других руководителей ВЧК, характерна глубокая преданность делу революции.

А. В. Седунов

Псковский губернский отдел ВЧК в годы немецкой оккупации и Гражданской войны

Псковская губерния в 1918 году стала одним из важнейших регионов послереволюционной России, где решались судьбы страны. Защита суверенитета, безопасности государства от внешних и внутренних врагов на псковской земле происходила в условиях немецкой оккупации и начинавшейся Гражданской войны, поэтому в обеспечении безопасности огромную роль сыграли не только специальные органы, но и другие государственные и общественные структуры.

В первые послереволюционные месяцы 1917 года функцию обеспечения безопасности и порядка, а также борьбы с контрреволюционными выступлениями выполняли Военно-революционные комитеты (ВРК), созданные при местных советах[449]. В начале 1918 года, в период немецкого наступления, создаются чрезвычайные структуры, обеспечивающие безопасность в прифронтовых областях и вдоль демаркационной линии. Деятельность этих структур наложила существенный отпечаток на функционирование органов государственной безопасности в приграничных районах не только в период «поиска организационных форм и методов работы»[450], но и в более позднее время.

Еще 28 декабря 1917 года «Известия ВЦИК» обратились к местным Советам с предложением создавать чрезвычайные комиссии[451] для противодействия «контрреволюционным выступлениям буржуазии». Однако именно угроза немецкой оккупации укорила создание чрезвычайных органов Советской власти и органов государственной безопасности Советского государства.

18 февраля 1918 года начинается немецкое наступление по всей линии фронта от Карпат до Балтики. За первые же дни передовые отряды германских войск на Северо-Западе продвинулись более чем на 200 км. Немецкое командование, осуществляя свой план «Фаустшлаг», стремилось быстрыми и молниеносными ударами разгромить русские войска и выйти к Петрограду. На этом направлении было сосредоточено около 16 дивизий и наступление происходило по железнодорожным путям. Старая русская армия к тому времени уже три года провела в войне, революции, и катаклизмы 1917 года вызвали усталость и нежелание воевать. Кроме этого, шла демобилизация многих полков, и к 16 февраля порядка 40 % старой армии уже была распущено. Фронт был, в сущности, обнажен, и полки были отведены на резервные позиции. Не встречая сопротивления, немцы продвигались по 50–70 км в день.

«Армии не стало — есть огромная, усталая, плохо одетая, с трудом прокармливаемая, озлобленная толпа людей», — писал генерал Посохов в штаб Северного фронта. М. Д. Бонч-Бруевич сообщал о полном расстройстве фронта, «обороняться некем и нечем»[452]. «Армия бросилась бежать, бросая все, сметая все на своем пути», — писал об этих днях первый советский главнокомандующий русской фронтовой армией Н. В. Крыленко.

В феврале 1918 года, в условиях массового дезертирства и ожидания немецкого наступления, задачи по борьбе с внутренней контрреволюцией были возложены на Чрезвычайный военно-революционный штаб при Управлении войсками Северного фронта, который находился в Пскове. Согласно Приказу № 1 от 15 февраля 1918 года, штаб запрещает всякие уличные манифестации, митинги, лекции и собрания, а виновные в организации «контрреволюционных действий» будут «нести ответственность по всей строгости революционного закона»[453]. 19 февраля, после получения известий о наступлении немцев, постановление «о защите революции» издает Псковский губисполком, предлагая «обезвредить руководителей контрреволюции в лице бывших офицеров, чиновников, священников, монахов и прочих, изолированием их и высылкой из пределов губернии»[454]. В этих условиях СНК принял решение о решительном сопротивлении, об организации отпора там где возможно. 21 февраля СНК принял воззвание «К трудящемуся населению всей России», а чуть позже был провозглашен декрет «Социалистическое отечество в опасности», которые призывали к вооруженному сопротивлению захватчикам.

Псков был центром всего Северного фронта, а в феврале 1918 он стал первостепенным стратегическим пунктом на пути к столице. В это время даже возникло понятие «Псковский фронт». Немецкие дивизии 21–22 февраля заняли Остров и Пыталово и быстро продвигались к Пскову и Петрограду.

Декрет СНК «Социалистическое отечество в опасности!», написанный В. И. Лениным, определил способы борьбы с контрреволюцией «для спасения изнуренной и истерзанной страны» — уничтожение имущества, хлеба, мобилизация населения «на рытье окопов», закрытие «противодействующих революционной обороне» изданий и «расстрел на месте преступления» всех шпионов, хулиганов, «громил», спекулянтов и «неприятельских агентов»[455]. Тем самым этот документ лег в основу многих чрезвычайных мер, направленных против контрреволюции. Уже 2 марта 1918 года член коллегии Управления войсками Северного фронта Б. П. Позерн сообщал секретарю Наркомвоена об арестах 11 спекулянтов и 4-х «подозрительных людей, проводящих контрреволюционную агитацию вблизи пограничной станции Торошино», а в телеграмме от 4 марта 1918 года говорилось о расстреле трех немецких агентов[456], собирающих сведения об обстановке в приграничных уездах и вдоль демаркационной линии.

После заключения 3 марта Брест-Литовского мирного договора демаркационная линия рассекла Псковскую губернию. Псков находился под властью немцев, и советские органы переехали на ст. Дно, а затем в г. Великие Луки. В феврале-марте 1918 года в газетах писалось о задачах ЧК в связи с началом немецкого наступления и деятельностью буржуазных партий. Однако основные задачи по обеспечению безопасности власти в этот период выполнял ВРК Псковского губернского Совета, а также уездные штабы по борьбе с контрреволюцией и временные чрезвычайные военно-революционные суды, положение о которых было принято Губисполкомом 9 марта 1918 г.[457] В этом «Положении о борьбе с контрреволюцией и анархией», принятом Псковским губкомом на станции Дно, куда были эвакуированы советские органы власти после немецкого наступления, определялись контрреволюционные деяния — самосуд, отказ от уплаты в указанный срок чрезвычайных обложений, незаконное приобретение войскового имущества, уклонение от сдачи незаконно имеющихся бомб и оружия, покушения на жизнь руководителей и членов советских органов власти.

М. Н. Петров справедливо пишет, что этот документ был создан в ситуации правового вакуума, когда «шел поиск организационных форм и методов работы» органов, защищавших революцию[458]. Однако, вопреки мнению М. Н. Петрова о том, что этот документ не был претворен в жизнь и «остался в качестве проекта любопытного правового документа первых месяцев советской власти»[459], уездные чрезвычайные штабы в Псковской губернии вели достаточно активную деятельность.

В материалах «Сводок политического отдела комиссара Полевого штаба РВС» сохранился краткий отчет о работе Порховского и Опочецкого «Временного чрезвычайного штаба по борьбе с контрреволюцией и анархией»[460]. В нем указывается, что действия штабов разворачивались в период с марта по май 1918 года и охватывали приграничные районы Псковской губернии. За это время за «контрреволюцию» было арестовано 58 человек (Порховский штаб арестовал 31 человека) и передано в Ревтрибунал 43 человека, для проведения следствия по фактам участия в «контрреволюционных преступлениях». 3 человека умерли в «камере для содержания», а 12 человек были расстреляны, «как злостные враги советской власти»[461]. Еще 19 человек были арестованы за попытку восстания в Новоржевском уезде в апреле 1919 года. Судьба арестованных неизвестна, последующих отчетов не выявлено, а материалы Псковского революционного трибунала не позволяют определить точно указанных лиц. Кроме того, председатель Губисполкома К. В. Гей сообщает в РВС о собранных штабами сведениях о политике немцев на оккупированных территориях.

ВРК в приграничных районах Северо-Запада в течение марта-ноября 1918 года вели активную деятельность по борьбе с внешней и внутренней контрреволюцией. Одним из важнейших направлений деятельности ВРК было проведение разведывательных и контрразведывательных мероприятий. В течение всего периода оккупации и существования демаркационной линии сотрудники ВРК, используя различные способы, проводили разведку в Пскове и на занятой территории, составляя еженедельные отчеты о положении дел. Среди источников информации ВРК использовал опросы перебежчиков, сведения агентов-маршрутников, специально направляемых на оккупированную территорию, и рассказы беженцев. В начале марта и в июле 1918 года были предприняты две попытки внедрения «наших людей в полицию, создаваемую немцами в Пскове». К сожалению, об итогах этих операций ничего не известно[462].

Среди информации, добытой ВРК, выделялись сведения о положении в оккупированных немцами районах. Так, уже спустя два дня после занятия Пскова кайзеровскими войсками[463], член ВРК В. Беркуль, основываясь на разведданных, полученных от очевидцев и разведчиков-маршрутников, подробно рисует картину деятельности немцев в Пскове и его окрестностях. «Немцев в Пскове около четырех тысяч… офицерство русское надело погоны и поражает своим количественным составом, охотно регистрируется у немцев, обезоруживает русских солдат и население»[464].

28 февраля разведчик сообщил о закрытии в Пскове «всех клубов и организаций», об установлении комендантского часа и восстановлении старой Городской Думы. Весной 1918 года Карамышевский ВРК, основываясь на показаниях беженцев, сообщал в Наркомвоен о тарифах, налогах и штрафах, введенных в зоне оккупации, о «вербовке местных жителей на работы в Германию», об установлении твердых цен на продукты в Пскове и его окрестностях[465].

Весной 1918 года ВРК сообщал об обращении псковских помещиков к германскому принцу Леопольду Баварскому с просьбой «занятия всей территории Псковской губернии… сохранения оккупации в уездах губернии… до восстановления в России правильного порядка»[466]. Разведчикам ВРК удалось выяснить авторов этого документа и тех, кто наиболее активно «пропагандировал контрреволюционные воззвания». Также, видимо, в распоряжении ВРК находились списки «активных контрреволюционеров» и членов «белых формирований», составляемые на основании разведданных.

Впоследствии, после освобождения Пскова в ноябре 1918 года, эти сведения станут поводом для ареста части псковской буржуазии, а различные документы, в том числе и текст «Обращения», будут фигурировать на следствии как «доказательство контрреволюционности»[467]. В ноябре 1918 года сотрудниками ГубЧК был арестован Л. Б. Крейтер, бывший мировой судья и активный земский деятель, который вместе с В. В. Назимовым составил «адрес» Леопольду Баварскому, содержащий «призывы к свержению власти Советов и восстановлению царских порядков». Следователь ГубЧК, основываясь на «сведениях, полученных от ВРК», составил обвинительное заключение, и Л. Б. Крейтер был расстрелян за «причастность к белой гвардии и активную контрреволюционность»[468].

В феврале 1918 года ВРК принял активное участие в подавлении «контрреволюционных восстаний» а Новоржевском и Торопецком уезде, арестовав и расстреляв около 40 «контрреволюционеров»[469]. В октябре 1918 года ВРК, задействовав сводный отряд рабочих и подразделения 184-й дивизии, сумел ликвидировать «контрреволюционное восстание крестьян Баронецко-Озерской волости Торопецкого уезда. В восстании принимали участие около четырех тысяч человек, которыми руководили «эсеровские элементы» — студент Келль и братья Торочковы, состоявшие в дореволюционный период в местной организации партии эсеров. Восставшие создали штаб и попытались создать боеспособные формирования, после захвата почты и телеграфа попытались связаться с «контрреволюционными элементами в немецкой зоне». В отчете о подавлении восстания К. В. Гей указал на связь восстания в Торопецком уезде с летними событиями в Москве и Ярославле, откуда будто бы «поступили листовки и брошюры контрреволюционного содержания», и доставил их студент Келль, приехавший из Петрограда, а ранее, по «сведениям» К. В. Гея, он находился в Рыбинске[470]. Однако эти материалы не были подтверждены в ходе разбирательства в революционном трибунале.

С. В. Яров, специально изучавший крестьянские волнения на Северо-Западе России[471], отмечает, что общее число волнений учесть крайне сложно, все подобные события могут быть разделены на дезертирские восстания (напр. Лучанская волость Холмского уезда), «митинговые волнения» (события в Луженской волости Новгородской губернии) и относительно крупные крестьянские восстания (Ручьевская волость Порховского уезда и др.). Для ликвидации практически всех подобных явлений привлекались отряды ВРК, армии и правоохранительных структур.

Кроме того, в мае-июне 1918 года ВРК, стремящийся к сохранению военных тайн, издает приказ о задержании вражеских шпионов, выявленных при проверке документов в приграничной полосе. В результате к 11 июня 1918 года было арестовано 6 человек, имевших «рисованные планы» железнодорожных переездов на станциях Дно, Новосокольники и Великие Луки и собиравшихся перейти демаркационную линию[472].

Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

К. В. Гей



Таким образом, в условиях немецкой оккупации, пограничного положения Псковской губернии и очевидной слабости Советской власти, что признавал и председатель Псковского губисполкома К. В. Гей[473], обеспечение безопасности Советского государства ложилось на плечи разнообразных чрезвычайных органов — революционных штабов, ВРК, чрезвычайных трибуналов. Правовой основой их функционирования зачастую являлось «революционное правосознание» и различные нормативные акты, изданные местными органами власти. В их деятельности были намечены основные направления работы — борьба с внешней и внутренней контрреволюцией, разработку которых впоследствии продолжит ГубЧК.

О весьма сложном процессе формирования губернских и уездных чрезвычайных комиссий в начале 1918 года свидетельствует «Доклад о деятельности Псковской ЧК и уездных ЧК за 1918 год», написанный первым председателем Псковской ГубЧК Г. П. Матсоном в самом начале 1919 года и обнаруженный в фондах ГАПО[474]. В последующем Г. П. Матсон, в подобной же свободной форме, дал обозрение деятельности ГубЧК за 1920 и 1921 год. Эти сведения отличаются по форме от «Обзоров о деятельности ГубЧК», которые составлялись по определенным правилам и направлялись в Секретный отдел ВЧК с августа 1919 года. В «Обзорах» фиксировались силы и средства ГубЧК, оперативная обстановка в губернии, работа, проведенная против контрреволюционных организаций, число обысков, арестов, задержаний, положение дел в тюрьмах, в воинских подразделениях и т. д. «Доклады» Г. П. Матсона рисуют общую картину деятельности губернской и уездных комиссий, рассматривая в общих чертах основные вопросы и направления деятельности комиссий.

В «Докладе» Г. П. Матсона о деятельности комиссии говорится о том, что в период весны 1918 года «деятельность по борьбе с контрреволюцией осуществляли ВРК и чрезвычайные штабы, созданные при Советах». Губернской комиссии создано в этот период не было.

Первым появляется отдел уездной ЧК в Великих Луках, ставший базой для ГубЧК, 15 мая на станции Дно создается Псковская губернская чрезвычайная комиссия. Ее первым председателем становится Г. П. Матсон, которому только исполнилось 23 года. К этому времени этот молодой человек, окончивший церковно-приходскую школу и получивший профессию столяра, считался опытным революционером и большевиком. Он воевал на фронтах Первой мировой, а после октября 1917 года служил в разведотделах подразделений Красной Армии. О деятельности ГубЧК в этот период практически ничего не известно, за исключением сведений о комплектации штатов из числа красноармейцев — большевиков и некоторых работников губернского и уездного исполкомов. С первых же дней существования ЧК партийные и советские органы становились контролирующими и руководящими инстанциями, оказывающими на деятельность ЧК важнейшее влияние.


Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 2

Г. П. Матсон



В «Докладе о деятельности Псковской ЧК и уездных ЧК за 1918 год» Г. П. Матсон писал, что в период с мая по август 1918 года «комиссия работала довольно слабо за неимением подходящего кадра ответственных работников и технической силы, а также за неимением инструкций»[475]. Однако летом 1918 года в ряде уездов Псковской губернии вспыхивают крестьянские волнения. И усилия первых псковских чекистов были направлены на ликвидацию восстаний. Для достижения цели были использованы части действующей армии, а в качестве руководящих документов выступали указания Губкома, Губисполкома и принципы «революционного правосознания». Так, сотрудники ГубЧК и уездные чекисты при поддержке красноармейцев подавили крупное волнение в Торопецком уезде в июне 1918 г. Недовольство крестьян вызывали действия комбеда по реквизиции скота и продовольствия. Лишь с помощью отряда Красной Армии во главе с сотрудниками Торопецкой уездной ЧК удалось ликвидировать восстание и арестовать наиболее активных участников[476].

11–14 июля 1918 года в Москве состоялась 1-я Всероссийская конференция ЧК. Делегатами от Псковской губернии стали Г. П. Матсон и О. Нодев-Беров, будущий руководитель секретного оперативного отдела. Конференция приняла постановление об организации во всех губерниях, на узловых железнодорожных станциях и приграничной полосе «стройной сети» чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. В Москве были определены права и задачи губернских и уездных ЧК, их примерная структура и функции отделов. В составе ГубЧК создавались три ведущих отдела: по борьбе с контрреволюцией, по борьбе со спекуляцией и оперативная часть. Первый из них занимался работой по пресечению противогосударственных акций со стороны организаций и отдельных лиц, производством обысков и арестов, а также следствием, судом и расстрелами. Оперативная часть проводила обыски, аресты, прием и отправку арестованных. В штатах ГубЧК также предполагалось создание революционного полка. При транспортных (железнодорожных) ЧК были организованы военизированные отряды для поддержания порядка и охраны путей сообщения. Подобные формирования впоследствии сыграли важнейшую роль в ликвидации массовых крестьянских волнений, прошедших в уездах губернии в 1918–1919 гг.

Позднее, в сентябре 1918 г., Коллегией ВЧК было принято «Положение о губернских и уездных ЧК». В октябре ВЦИК принимает «Положение о Всероссийской и местных Чрезвычайных комиссиях». «Положения» регистрировали систему подчинения ЧК и ее место и роль в системе местных органов власти, порядок финансирования и действий.

15 августа была созвана губернская конференция ЧК, где «после выявления положения на местах и обмена мнениями» были приняты решения о направлениях деятельности. ГубЧК в этот период проводила следствия и аресты в основном по контрреволюционным, должностным и спекулятивным делам. Г. П. Матсон, впрочем, отмечал, что работа чекистских организаций шла весьма трудно, «иногда тормозилась, выливаясь в неправильные формы». Причину этого руководитель ГубЧК видел в отсутствии «ответственных партийных работников» и регламентирующих указаний. В течение лета происходит создание ЧК не только в уездах, но и в поселках. В августе-сентябре 1918 года были созданы Дновские поселковое и железнодорожное чрезвычайные комиссии. Причем на железной дороге появляется и вооруженный чекистский отряд численностью до 30 человек и действовавший на линии Дно — Новосокольники — Великие Луки[477]. Поселковое ЧК создается в посаде Сольцы. Во всех уездах также появляются чрезвычайные комиссии. Их численный состав был невелик, от 10 до 24 человек. О деятельности псковских ЧК в этот период можно судить по количеству заведенных уголовных дел по обвинению в контрреволюции, спекуляции и иных преступлений. Всего за период май-ноябрь 1918 года было возбуждено около 3 тысяч дел, из них немногим более 800 в отношении контрреволюционеров, 1173 против спекулянтов и 428 за должностные преступления. Цифры явно занижены и отражают лишь те случаи, когда ЧК удавалось выявить виновных и организаторов многочисленных крестьянских волнений, задержать и подтвердить виновность спекулянтов. В «Отчете о деятельности Псковской губчека за 1918 год» совершенно не отражены случаи внесудебной расправы и общее количество арестов и задержаний, осуществленных за отчетный период. Так, в отчете начальника Новоржевской уездной ЧК говорится о «начале борьбы с контрреволюцией» уже летом 1918 года. В деревнях только начали появляться недовольные политикой Советов, и до поступления «указаний из центра были приняты энергичные меры» — было произведено несколько расстрелов, что «положительно повлияло на местную буржуазию». Всего летом 1918 года Новоржевской УЧК было расстреляно более 16 человек, без каких-либо санкционирующих судебных решений.

Летом-осенью 1918 года отличались Новоржевская, Опочецкая, Островская и Порховская ЧК — в районах наибольшей крестьянской активности, а также находящихся вблизи демаркационной линии. В этот же период появляются и первые документы ГубЧК — воззвания и обращения, адресованные местному населению. Они были вызваны ситуацией, возникшей в губернии в связи с разгулом уголовной преступности, крестьянскими выступлениями, началом формирования белогвардейских частей. Так, в «Объявлении», которое появляется, видимо, в августе-сентябре 1918 г. говорится о «массовых обысках, арестах, предпринятых Чрезвычайными комиссиями» в связи с активизацией контрреволюции. Псковская ГубЧК ставила своей задачей «уничтожение как отдельных паразитов, сосущих кровь трудящихся, так и их организаций». Г. П. Матсон, обращаясь к жителям губернии, заверил, что аресты и преследования не коснутся невиновных лиц, а те, кто по случайности все же был арестован, будут немедленно освобождены после выяснения непричастности их к лагерю контрреволюционеров. Эксцессы и ошибки впоследствии объяснялись недостаточностью квалификации работников ЧК и общим хаосом, царившим в губернии.

В этот период происходит и дальнейшее формирование чекистских организаций. Г. П. Матсон в «Докладе о деятельности» за 1918 год пишет, что «с мая по ноябрь при Губчрезвкоме были организованы следующие отделы: 1) спекулятивный, 2) контрреволюционный, 3) железнодорожный, 4) пограничный, 5) финансово-хозяйственный, 6) секретная часть с информационным столом, 7) комендантская часть, 8) следственная комиссия, которая для продуктивной работы была объединена со следственной комиссией Ревтрибунала, получив название Межведомственной следственной комиссии. Иногородний отдел не мог быть сформирован по причине отсутствия подходящих кадров». Но он все же был создан немного позже, на основе расформированной Новосокольнической ЧК.

Численность сотрудников ГубЧК к концу 1918 года составила 92 человека (в июле — 21 человек), без учета уездных и железнодорожных комиссий[478]. К маю 1920 года в связи с развернувшимися боевыми действиями и мобилизацией на польский фронт численность ГубЧК сокращается до 72 человек[479]. Основными проблемами губернской и местных ЧК продолжают оставаться низкий образовательный уровень сотрудников, а также отсутствие элементарных оперативных и следственных навыков.

В сентябре 1918 года в губернии начинается «красный террор». В сентябре в Губком РСДРП (б) и ГубЧК пришел «Приказ о заложниках», подписанный Г. Петровским. В нем говорилось о явной недостаточности и «ничтожном количестве серьезных репрессий» против «контрреволюционной сволочи». Наркомвнуд