Book: Рассказы



Рассказы

Джеймс Блиш

РАССКАЗЫ

«Би-и-ип!»

Пролог

Джозеф Фейбер слегка опустил газету, но, поймав взгляд девушки, сидевшей на парковой скамье, улыбнулся вымученно-смущенной улыбкой почтенного, сто лет женатого ничтожества, пойманного на созерцании птичек, и поспешно сунул нос в измятый лист.

Он был вполне уверен, что выглядит типичным безвредным, неплохо пристроенным гражданином средних лет, наслаждающимся воскресным отдыхом вдали от счётных книг и семейных обязанностей. Кроме того, его не покидала убежденность: несмотря на все инструкции начальства, играй он свою роль даже чуть хуже, вряд ли это имело бы хоть какое-то значение. Задания типа «мальчик встречается с девочкой» он всегда выполняет на все сто! Йо никогда не проваливает такие заказы, к тому же он чувствует себя в подобных обстоятельствах, как рыба в воде.

По правде говоря, материалы газеты, призванной служить всего лишь прикрытием, интересовали его куда больше работы. Десять лет назад, едва став агентом Службы, он был восхищен, как гладко, порой виртуозно, разрешаются действительно сложнейшие ситуации. Опасные ситуации, а не «мальчик встречается с девочкой».

Взять хотя бы дело туманности Черной Лошади. Несколько дней назад газеты и телевидение подняли волну по этому поводу. Йо моментально сообразил: заваривается крутая каша.

И вот сегодня варево перелилось через край: туманность Черной Лошади стала буквально выплевывать корабли — десятками, сотнями, тысячами. Такая массированная атака потребовала не менее века усилий со стороны всего звездного скопления, причем производство велось в условиях тотальной секретности…

И, конечно, Служба оказалась на месте как раз вовремя. С втрое бо́льшим количеством кораблей, расположенных с математической точностью, так, чтобы достойно встретить вражескую армаду в тот момент, когда она вырвется из туманности. Битва превратилась в побоище, атака захлебнулась прежде, чем средний гражданин успел что-либо заметить, — и Добро восторжествовало над Злом!

В чем, впрочем, никто не сомневался.

Фейбер вернулся к действительности, услышав осторожное шарканье по гравию. Он взглянул на часы: 14:58:03. Согласно инструкции, именно в это время мальчик должен встретиться с девочкой.

Агенту был дан строжайший приказ: проследить за тем, чтобы ничто не воспрепятствовало встрече. Свидание должно проходить, как полагается, без всякого вмешательства со стороны Йо.

Разумеется.

Джозеф со вздохом сложил газету, снова улыбаясь парочке, — он и это умел, — и словно нехотя отошел. Интересно, что произошло бы, вздумай он отклеить фальшивые усы, швырнуть газету на траву и умчаться с радостным воплем. Он подозревал, что поступь истории нельзя отклонить в сторону даже вторым потопом, однако экспериментировать не собирался.

Да и в парке было так хорошо! Двойное солнце согревало дорожку и зелень ласковыми лучами. Нестерпимая жара начнется летом. Ничего не скажешь, Рэндолф — наиболее приятная планета из тех, какие ему приходилось посещать. Немного отсталая, это верно, но такая мирная! Душа радуется.

Кроме всего прочего, отсюда до Земли немногим более сотни световых лет. Хорошо бы узнать, как земное управление Службы ухитрилось проведать о свидании мальчика с девочкой в определенном месте на Рэндолфе ровно в 14:58:03.

Или как управлению Службы удалось с микронной точностью перехватить межзвездный флот, без особенной, причем, подготовки, всего лишь с помощью статей в прессе да видеоматериалов из туманности.

Здесь, на Рэндолфе, пресса обладала такой же свободой, что и везде. Всякое из ряда вон выходящее скопление боевых кораблей Службы в районе Черной Лошади или где-то еще было бы замечено и немедленно прокомментировано. Служба не запрещала подобного рода материалы ни по причинам безопасности, ни по каким иным. Хотя о чем тут, собственно, говорить, кроме того, что: а) целая армада без всяких видимых причин вырвалась из туманности Черной Лошади; б) Служба оказалась готова.

Впрочем, все и так хорошо знали: Служба готова всегда. Ни одного промаха вот уже свыше двух столетий. Не было даже простого ляпа[1].

Взмахом руки Йо остановил хоппер. Оказавшись внутри, он немедленно избавился от усов, накладной лысины, морщин на лбу, словом, всего антуража, придававшего ему вид дружелюбный и совершенно безвредный.

Водитель хоппера наблюдал весь процесс в зеркальце заднего вида. Йо поднял глаза и встретился с ним взглядом.

— Простите, мистер, но я посчитал, что вам все равно, видят вас или нет. Вы, должно быть, из Службы.

— Верно. Отвезите меня в офис, хорошо?

— Будет сделано.

Водитель тронул с места машину, и скорость плавно поднялась до предельной.

— Впервые вижу агента Службы вживую. Глазам не поверил, когда увидел, как вы снимаете с себя лицо! Да уж, минуту назад вы выглядели по-другому.

— Иногда приходится, — рассеянно обронил Йо.

— Это точно. Неудивительно, что вы заранее знаете обо всем. Должно быть, имеете по тысяче лиц, так что собственная мамаша иногда не узнает сынка, верно? И вам плевать, что я видел вас в другом обличье? Да еще когда вы что-то вынюхивали?

Йо усмехнулся. Движение мышц вызвало небольшое тянущее ощущение на изгибе щеки, как раз рядом с носом. Йо оторвал забытый кусочек ткани и принялся критически исследовать.

— Конечно, нет. Переодевание — самая элементарная часть нашей работы. Всякий об этом знает. Собственно говоря, мы не часто этим пользуемся, разве что на самых простых заданиях.

— Вот как, — промямлил несколько разочарованный водитель. А он-то полагал…

Несколько минут прошло в молчании. Потом водитель задумчиво протянул:

— Судя по трюкам, которые выделывает Служба, вы должны путешествовать во времени и тому подобное… Вот мы и приехали. Удачи, мистер.

— Спасибо.

Йо направился прямиком в офис Красны. Красна был уроженцем Рэндолфа. И хотя учился на Земле и подчинялся земному отделению, здесь был сам себе хозяином. Тяжеловесное мужественное лицо носило отпечаток непоколебимой уверенности, отличавшей всех сотрудников Службы, даже тех, у кого, строго говоря, вообще не было лиц.

— Мальчик встречается с девочкой, — коротко доложил Йо. — То же время и то же место.

— Хорошая работа, Йо, — похвалил Красна, пододвигая к нему ящичек. — Сигарету?

— Не сейчас. Хотелось бы потолковать с вами, если есть время.

Красна нажал кнопку, и из пола вырос стул, похожий на гриб-сыроежку.

— Так что у вас на уме?

— Ну… — осторожно начал Йо, — я все гадаю, почему вы похлопали меня по спине за несделанную работу.

— Вы сделали работу.

— Ничего подобного, — невозмутимо возразил Йо. — Мальчик встретился бы с девочкой, независимо от того, был я здесь или на Земле. Река истинной любви всегда течет гладко. Так происходило во всех случаях, когда речь шла о свидании, и все равно, выполнял задание я или другой агент.

— Прекрасно, — улыбаясь, кивнул Красна. — Нам нравится, когда дела идут подобным образом. Но, Йо, мы хотели бы, чтобы кто-то из агентов при этом присутствовал. Из тех, кто имеет репутацию человека разумного и предусмотрительного, на случай, если произойдет сбой. Правда, сбоев почти никогда не случается, как вы уже заметили. А вдруг?

Йо презрительно фыркнул.

— Если пытаетесь заранее установить условия на будущее, предупреждаю: всякое вмешательство со стороны агента Службы только испортит конечный результат. Настолько-то я в теории вероятности разбираюсь!

— А что заставляет вас думать, будто мы пытаемся заранее определить будущее?

— Это очевидно даже для водителей хопперов на вашей собственной планете. Обыкновенный таксист знает, что агенты Службы могут путешествовать во времени. Не говоря уж об остальных гражданах, правительствах и целых народах, которых Служба без потерь и сбоев вытаскивала из серьезнейших ситуаций.

Йо передернул плечами и продолжил:

— Человека можно попросить охранять влюбленных на свидании, но достаточно сделать это несколько раз, чтобы понять: Служба охраняет будущих детей, которые могут родиться от этой встречи. Следовательно, Службе известно, какими должны вырасти эти дети, и она имеет основания заботиться об их будущем. Какие иные выводы тут возможны?

Красна вынул сигарету и принялся нарочито медленно ее разминать, явно стараясь оттянуть ответ.

— Никаких, — признал он наконец. — В нашем распоряжении, разумеется, не только предположения, но и точные знания. Невозможно создать столь высокую репутацию исключительно на одном шпионаже. У нас на вооружении разнообразнейшие средства: генетика, например, и оперативные расследования, теория игр, передатчик Дирака. Настоящий арсенал, не так ли? Кроме того, на нас работают превосходные прогнозисты.

— Понятно, — промямлил Йо, ерзая на стуле и соображая, как лучше сформулировать то, что он собирался сказать. Рука его машинально потянулась к сигарете.

— Но все это еще не означает непогрешимости, Красна. Возьмите хотя бы дело с армадой Черной Лошади. В тот момент, когда появляются их корабли, Земля, предположительно, узнает обо всем по передатчику Дирака и начинает собирать свою армаду. Но для этого требуется время, даже если система сообщений срабатывает мгновенно.

Однако армада Службы уже была на месте. Причем военных приготовлений никто не заметил, вплоть до самого сражения. А когда оно началось, население близлежащих планет вздрогнуло. Правда, не очень сильно: Служба всегда побеждает, таковы статистические данные, подтвержденные практикой многих веков. Веков, Крас! Господи Боже, да вы себе не представляете, сколько заняла бы на самом деле подготовка к некоторым кунштюкам, которые мы выкидываем. Дирак дает нам преимущество от десяти до двадцати пяти лет, но не более того.

Йо не заметил, что докурил сигарету до самого кончика, пока не обжег губы, и сердито придавил крохотный окурок.

— Это совсем иное, чем просчитать тактику врага и вычислить, какие дети могут получиться у данной пары по закону Менделя. Это означает: у нас есть способ считывать будущее до малейшей детали. А такой факт, в свою очередь, противоречит всему, чему меня учили… я имею в виду теорию вероятностей. Однако приходится верить своим глазам.

Красна рассмеялся.

— Впечатляющая речь, — заметил он, кажется, искренне довольный. — Думаю, вы помните, что когда еще только были завербованы на Службу, постоянно удивлялись, почему новости никогда не бывают плохими. Теперь все меньше людей обращают на это внимание, такие вещи становятся привычными.

Красна встал и провел рукой по волосам.

— Теперь вы поднялись на следующую ступень. Поздравляю. Вас только сейчас повысили.

— Правда? — недоверчиво протянул Йо. — Я пришел сюда в уверенности, что меня уволят.

— Нет. Обойдите стол, Йо, и я кое-что вам покажу.

Красна откинул столешницу. Под ней оказался небольшой экран. Йо послушно поднялся и уставился в пустой монитор.

— Неделю назад мне прислали стандартную учебную запись. Подразумевалось, что вы будете готовы ее увидеть. Смотрите.

Красна коснулся панели. В центре экрана появилось крошечное световое пятнышко и снова погасло. Одновременно раздался тихий писк, и на экране возникла картинка.

— Как вы и подозревали, — спокойно объяснил Красна, — Служба непогрешима и непобедима. А вот за счет чего она стала такой, рассказывается в истории, начавшейся несколько веков назад.



1

Дейна Лье — отец ее был голландцем, мать — уроженка острова Целебес — уселась на стул, указанный капитаном Робином Вейнбаумом, скрестила ноги и стала ждать. Смоляные волосы поблескивали в свете лампы.

Вейнбаум насмешливо рассматривал ее. Завоеватель-резидент[2], давший девушке чисто европейское имя, поплатился за это, ибо внешность его дочери не имела ничего общего с голландскими представлениями о красоте. Ни светлой кожи, ни белокурых локонов. На взгляд капитана, Дейна Лье была похожа на хрупких дев острова Бали, несмотря на имя, одежду и уверенный вид. Подобная комбинация считалась особенно пикантной для миллионов телезрителей, наблюдавших ее передачу, и Вейнбаум находил ее не менее очаровательной.

— Как одна из ваших последних жертв, — заметил он, — не уверен, что для меня это большая честь, мисс Лье. Кое-какие мои раны до сих пор кровоточат. Но я искренне недоумеваю, по какой причине вы надумали меня навестить вновь. Не боитесь, что я тоже умею кусаться?

— Не имела ни малейших намерений набрасываться лично на вас и не думаю, что отважилась бы на это, — серьезно заметила тележурналистка. — Просто было совершенно очевидно: наша разведка серьезно промахнулась в деле Эрскинов, и моей обязанностью было сказать это вслух. Наверное, как глава бюро вы оскорбились за всю службу, но, поверьте, я не хотела вас обидеть.

— Слабое утешение, — сухо заметил Вейнбаум. — Но тем не менее спасибо.

Евразийка равнодушно пожала плечами.

— Я пришла по другому поводу. Скажите, капитан Вейнбаум, вы когда-нибудь слыхали о конторе, называющей себя «Межзвездной информацией»?

Вейнбаум покачал головой.

— Похоже на агентство по розыску без вести пропавших. Нелегкий хлеб в наши дни.

— Именно об этом я и подумала, когда впервые увидела их логотип, — кивнула Дейна. — Но письмо под ним не похоже на то, какое дал бы частный детектив. Позвольте мне прочитать хотя бы часть.

Тонкие пальцы нырнули во внутренний карман жакета и извлекли оттуда листок бумаги. Вейнбаум машинально отметил, что письмо напечатано на машинке: должно быть, журналистка оставила оригинал дома. Копия, скорее всего, неполная: весьма серьезное обстоятельство.

— Содержание следующее: «Дорогая мисс Лье. Как телекомментатор крупного издательского синдиката, обладающий широкой аудиторией и немалой ответственностью, вы нуждаетесь в самых лучших из доступных источников информации. Мы хотели бы предложить вам услуги нашей службы и надеемся, что вы убедитесь: она превосходит любые другие агентства новостей на Земле. Ниже мы приводим несколько прогнозов, касающихся грядущих событий в созвездии Геркулеса и в так называемых областях Трех Призраков. Если предсказания сбудутся не менее чем на сто процентов, мы предложим кандидатуры своих людей в качестве корреспондентов для этих районов по ценам, которые будут согласованы позднее. Если же предсказания хоть в чем-то окажутся ошибочными, можете забыть о нас».

— Хм-м-м… — отозвался Вейнбаум. — Ничего не скажешь, самоуверенности у них хватает, и… к тому же сочетание довольно странное. Три Призрака — всего лишь небольшая солнечная система, а область Геркулеса включает целое скопление звезд: огромный участок неба. Похоже, данная контора намекает, что в ее распоряжении — тысячи полевых корреспондентов, не меньше, чем у правительства. Гарантирую: они слишком много на себя берут.

— Готова с вами согласиться. Но прежде позвольте прочесть вам один из двух прогнозов.

Бумага неприятно зашуршала в руке Дейны.

— «Ровно в 03:16:10, в День Года 2090, межзвездный лайнер типа Гесса, „Бриндизи“, будет атакован вблизи системы Трех Призраков четырьмя…»

Вейнбаум стиснул подлокотники вращающегося кресла и выпрямился.

— Покажите письмо, — сдавленно произнес он, тщетно пытаясь скрыть тревогу.

— Минуту, — спокойно кивнула журналистка. — Наверное, я была права, уступив внутреннему голосу. Позвольте дочитать: «…четырьмя тяжеловооруженными судами, с опознавательными знаками флота Хаммерсмита II. В этот момент координаты лайнера будут таковы: 88-А-тета-88-алеф-Д, и на секундную погрешность…»

— Мисс Лье, — перебил Вейнбаум, — простите, что снова прерываю, но ситуация просто обязывает немедленно взять вас под арест, как бы громко ни вопили ваши спонсоры. Не знаю, что собой представляет эта «Межзвездная информация» и каким образом к вам попало письмо, которое вы якобы цитируете. Но могу сказать одно: вы обладаете информацией, которую надлежит знать исключительно вашему покорному слуге и еще четверым сотрудникам. Слишком поздно объявлять, что все вами сказанное может быть использовано против вас. По моему мнению, вас давно пора посадить под замок!

— Я так и думала, — ответила посетительница, казалось, нимало не встревожившись. — Значит, этот лайнер действительно окажется в указанном месте и кодированная временная координата соответствует предсказанному Универсальному Времени. Надеюсь, верно также, что на лайнере «Бриндизи» находится сверхсекретное устройство связи?

— Вы намеренно нарываетесь на неприятности? Не терпится попасть в камеру? — процедил Вейнбаум сквозь зубы. — Или разыгрываете спектакль с целью показать мне, что мое собственное бюро протекает по всем швам?

— Могло быть и так, — призналась Дейна. — Но до этого не дошло, Робин. Я была предельно честна с вами. До сих пор вы отвечали мне тем же. Я ни за что не стала бы вводить вас в заблуждение, и вы это знаете. Если неизвестная организация обладает подобными сведениями, вполне может статься, что они получили их оттуда, где это сделать проще всего. От полевых агентов.

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что информация не достигла даже моих агентов и вряд ли могла просочиться с Хаммерсмита II и тем более с Трех Призраков. Письма перевозятся кораблями, как вам известно. Пошли я приказы своему агенту на Трех Призраках ультраволновой почтой, ему пришлось бы ждать их получения триста двадцать четыре года. Корабль же добирается туда менее чем за два месяца. Эти указания отправлены всего пять дней назад. Даже если бы кто-то из членов экипажа вскрыл их, все равно он не смог бы обогнать собственный корабль.

Дейна кивнула темной головкой.

— Хорошо. Какие еще версии, кроме утечки в вашем управлении?

— Вот именно, какие? — мрачно буркнул Вейнбаум. — Лучше скажите, кто подписал это ваше письмо.

— Некий Дж. Шелби Стивенс.

Вейнбаум нажал кнопку интеркома.

— Маргарет, посмотрите в регистрационных списках контор «Межзвездную информацию». Узнайте, есть ли такая и кто владелец.

— Разве вас не интересует остальная часть предсказания?

— Еще бы! Кстати, там указано название прибора связи?

— Да, — кивнула Дейна.

— А именно?

— Коммуникатор Дирака[3].

Вейнбаум со стоном потянулся к интеркому.

— Маргарет, немедленно пришлите доктора Уолда. Велите бросить все и мчаться сюда. Как насчет первого задания?

— Выполнено, сэр, — ответил интерком. — Весь персонал состоит из одного человека, он же и владелец. Дж. Шелби Стивенс. Рико-сити. Зарегистрирована контора только в этом году.

— Арестуйте его по подозрению в шпионаже.

Дверь распахнулась, и на пороге появился доктор Уолд, во всей красе своих шести с половиной футов. Почти белые волосы. Добродушная, смущенная и, прямо скажем, чуть глуповатая физиономия.

— Тор, эта юная леди — наша пресс-немезида, Дейна Лье. Дейна — это доктор Уолд, изобретатель коммуникатора Дирака, о котором вы чертовски много знаете.

— Это уже вышло на свет Божий? — осведомился доктор, угрюмо оглядывая Дейну.

— А вы как думали? — сказал Вейнбаум и, обратившись к гостье, продолжил: — Дейна, в душе вы добрая девочка, и я вам доверяю. Мне следовало бы задержать вас до Дня Года, несмотря на срочные репортажи. Но вместо этого хочу попросить вас молчать о том, что знаете, и сейчас объясню, почему.

— Валяйте.

— Я уже упоминал о том, как затруднены межзвездные сообщения. Приходится пересылать письма кораблями, как это мы делали на Земле до изобретения телеграфа. Средства ускоренной передачи позволили нам обогнать скорость света, но на длинных расстояниях преимущество весьма невелико. Это вам понятно?

— Разумеется, — согласилась Дейна, казавшаяся немного раздраженной, так что Вейнбаум решил выдать ей полную дозу убыстренным темпом. В конце концов, предполагается, что она информирована лучше любого агента.

— Долгое время мы нуждались в мгновенном методе передачи сообщений из одного места в другое. Любой временной лаг, каким бы малым он сначала ни казался, имеет тенденцию увеличиваться по мере удаления объекта. Рано или поздно мы должны получить этот метод, иначе нет никакой возможности соблюдать нашу юрисдикцию в отдаленных районах космоса.

— Погодите, — перебила Дейна. — Я всегда считала, что ультраволны распространяются быстрее света.

— С точки зрения эффективности — да, с точки зрения физики — нет. Вижу, вам непонятно?

Дейна покачала головой.

— В двух словах, ультраволны — это излучение, а скорость всякого излучения в свободном пространстве ограничена скоростью света. Мы утверждаем, что и в случае ультраволн, согласно старой доброй волновой теории, истинная передача энергии происходит со скоростью света, но есть еще такая воображаемая штука, как «фазовая скорость», и вот она-то может превышать скорость света. Однако прирост скорости передачи небольшой: ультраволны, например, переносят послание на Альфу Центавра за один год вместо четырех. Посылать на более длинные расстояния не имеет смысла: не хватает дополнительного быстродействия.

— Нельзя ли его увеличить? — поинтересовалась молодая особа, озадаченно сведя брови.

— Нет. Представьте ультраволновой пучок между Землей и Центавром III в виде гусеницы. Сама гусеница движется довольно медленно, а именно — со скоростью света. Но импульсы, проходящие по телу, движутся вперед быстрее, чем она сама, и если вы когда-нибудь наблюдали за садовой гусеницей, то сразу сообразите, что это правда. Однако есть предел количеству импульсов, прокатывающихся по телу гусеницы, и мы уже достигли этого предела. Поэтому нам необходимо что-то более стремительное. В течение долгого времени наши теории относительности опровергали саму возможность появления нового прибора. Даже скорость ведущей волны в высокой фазе не противоречит этим теориям; она попросту находит в них ограниченную, математически воображаемую лазейку. Но когда Тор начал исследовать скорость распространения импульса Дирака, он нашел ответ. Коммуникатор, иначе говоря, передатчик, изобретенный им, действительно срабатывает на больших расстояниях, любых расстояниях, причем мгновенно, так что вся теория относительности может накрыться медным тазом.

Стоило посмотреть на лицо девушки в этот момент! Ошеломленное неожиданным озарением, оно просто светилось!

— Не уверена, что все технические аспекты мне ясны, — протянула она, — но представляю, что за политический динамит эта штука!

— Которую вы пытались от меня скрыть, — буркнул Вейнбаум. — Хорошо, что пришли… На борту «Бриндизи» — модель коммуникатора Дирака, которой предстоит пройти последний тест на периферии. Оттуда корабль должен связаться со мной в определенное земное время, вычисленное чрезвычайно тщательно, с учетом преобразований Лоренца и Милна и множества других временных феноменов, не имеющих для вас особого значения. Если этот сигнал действительно будет получен в определенное земное время, в этом случае… кроме переполоха среди физиков-теоретиков, которых мы решили просветить, мы получим мгновенный коммуникатор и сможем включить весь освоенный космос в одну временную зону. И будем иметь огромное преимущество над любым нарушителем закона, которому придется полагаться на местную ультраволновую передачу и письма, пересланные с кораблями.

— Ничего этого не будет, — кисло вставил доктор Уолд, — если утечка уже произошла.

— А вот это мы еще посмотрим. Пока неизвестно, какая часть информации просочилась от нас, — возразил Вейнбаум. — Принцип довольно эзотеричен, Тор, и одно лишь название коммуникатора ничего не скажет даже опытному ученому. Насколько я понял, таинственный информатор Дейны не вдавался в детали, так ведь?

— Абсолютно, — заверила та.

— Откройте всю правду, Дейна. Уверен, вы что-то скрываете.

Девушка слегка вздрогнула.

— Ладно… признаюсь. Но ничего особенного. Вторая часть предсказания содержит список и класс кораблей, которые вы пошлете на защиту «Бриндизи». В предсказании утверждается, что их будет вполне достаточно, и… я не хотела говорить, чтобы своими глазами убедиться, так ли это окажется. Если да, я получу неплохого корреспондента.

— Если это так, вы наняли себе арестанта, — пообещал Вейнбаум. — Давайте посмотрим, сможет ли Дж. Как-Его-Там Стивенс столь же хорошо читать мысли из подземелий форта Йапанк.

2

Вейнбаум вошел в камеру Стивенса, запер за собой дверь и, передав ключи надзирателю, тяжело опустился на ближайший табурет.

Стивенс улыбнулся слабой благосклонной улыбкой мудрого старца. И отложил книжку. Книга, как знал Вейнбаум, поскольку его контора уже проверила ее, была всего-навсего сборником приятной, совершенно безвредной лирики поэта по имени Нимз.

— Оказались ли наши предсказания верными, капитан? — поинтересовался Стивенс высоким, мелодичным, почти мальчишеским сопрано.

Вейнбаум кивнул.

— Так и не хотите объяснить, откуда вы все узнали?

— Но я уже все сказал, — возразил Стивенс. — Наша разведывательная сеть — лучшая во всей Вселенной и, как показали события, превосходит даже вашу прекрасную организацию.

— Совершенно верно, превосходит, — хмуро согласился Вейнбаум. — Выброси Дайна Лье ваше письмо в мусоропровод, мы потеряли бы и «Бриндизи», и наш передатчик Дирака. Кстати, в этом послании точно указано число кораблей, которое мы собираемся послать.

Стивенс учтиво кивнул. Аккуратно подстриженная седая бородка чуть шевельнулась, когда он улыбнулся.

— Этого я и боялся.

Вейнбаум подался вперед.

— У вас есть передатчик Дирака, Стивенс?

— Разумеется, капитан. Иначе как же добиться столь эффективной работы моих корреспондентов?

— В таком случае, почему мы ни разу не перехватили сообщений ваших агентов? Доктор Уолд утверждает, что в принцип работы передатчика заложена возможность приема всеми соответствующими устройствами целевого назначения. А на этой стадии игры передач ведется так мало, что мы почти наверняка сумеем обнаружить всякую, которая делается чужими оперативниками.

— Отказываюсь отвечать на этот вопрос и прошу извинить мою невежливость, — проговорил Стивенс слегка дрожащим голосом. — Я старый человек, капитан, и это детективное агентство — мой единственный источник дохода. Если я объясню вам, каким образом оно действует, мы лишимся всяких преимуществ над вашей службой, если не считать ограниченной свободы в получении секретных данных. Я консультировался с компетентными адвокатами, заверившими, что у меня есть полное право открыть бюро частных расследований при наличии соответствующей лицензии и вести дела на любом уровне, какой только предпочту. Мало того, я имею также полное право держать свои методы в секрете, поскольку они являются так называемой «интеллектуальной собственностью» моей фирмы. Если хотите воспользоваться нашими услугами, ради Бога! Мы их предоставим с абсолютной гарантией, что вся информация, которой снабдит вас наше агентство, за соответствующую, естественно, плату, будет абсолютно достоверна. Но наши методы — наша собственность.

Робин Вейнбаум криво усмехнулся.

— Не настолько я доверчив, мистер Стивенс. Наивность не входит в число достоинств таких людей, как я. Вы прекрасно понимаете, что правительство не предоставит вам свободы поставлять совершенно секретные сведения любому, кто может заплатить. Даже если вы добыли эти сведения самостоятельно или посредством шпионажа, в этом еще предстоит разобраться. Если сможете дублировать передачи с «Бриндизи», значит, мы станем вашим эксклюзивным клиентом. Короче говоря, вы будете первым вольнонаемным штатским в моем бюро.

— Ясно, — отечески улыбнулся Стивенс. — Мы это предвидели. Однако у нас заключены контракты с другими планетами, например, с Эрскином. Если нам придется работать исключительно на Землю, в оплату, разумеется, должна быть включена компенсация за ликвидацию остальных счетов.

— С чего это вдруг? Патриотически настроенные слуги народа работают на свое правительство себе в убыток.

— Это мне известно, и я готов отказаться от остальных клиентов. Но требую, чтобы мне платили.

— Сколько? — вопросил Вейнбаум, внезапно обнаруживший, что сильно, до боли, стискивает кулаки.



Стивенс, казалось, размышлял, расслабленно кивая живописной белоснежной гривой.

— Нужно посоветоваться с коллегами. Но, приблизительно могу сказать, что удовлетворюсь суммой ассигнований, выделенных вашему бюро. Впрочем, дальнейшие переговоры вполне возможны.

Вейнбаум подскочил, как ужаленный.

— Ах вы, старый пират! Прекрасно понимаете: я не могу тратить все ассигнования на одно внештатное агентство! Неужели до вас никогда не доходило, что большинство организаций, подобных вашей, работают на нас на условиях «издержки плюс фиксированная прибыль». А вы требуете почти две тысячи кредитов в час, причем от собственного правительства, и одновременно претендуете на легальную защиту от того же правительства, в надежде, что фанатики с Эрскина сделают более выгодное предложение!

— Но цена достаточно разумна, — запротестовал Стивенс. — И услуги стоят каждого истраченного кредита.

— А вот тут вы ошибаетесь! На нас работает сам изобретатель. Менее чем за половину этой суммы мы найдем применение прибору, за который вы торгуетесь, в этом можете быть уверены.

— Опасная игра, капитан.

— Возможно. Скоро увидим, — прошипел Вейнбаум, злобно пялясь в безмятежное лицо старца. — Вынужден объявить, мистер Стивенс, что вы свободны. Мы не смогли доказать, что вы получаете информацию незаконными методами. Но рано или поздно мы возьмем реванш. Будь вы чуточку рассудительнее, могли бы получить выгодный заказ, гарантированный доход и прекрасную репутацию. Теперь же за вашей персоной будет установлена непрерывная слежка… вы и не представляете, насколько это унизительно… но я сделаю все, чтобы вы поняли, почем фунт лиха. Никаких сообщений для Дейны Лье или для кого иного. Я желаю видеть все послания, которые вы отправляете клиентам. Любое слово из тех, что нам могут пригодиться, будет пущено в дело, и вам заплатят за него ровно один цент: столько мы платим за анонимные сплетни. Все, что я найду непригодным, будет стерто и вычеркнуто. Со временем у нас появится та модификация передатчика Дирака, которая уже имеется в вашем распоряжении, а когда это произойдет, вы разоритесь вчистую и уже больше никогда не подниметесь.

Вейнбаум вдруг осекся, потрясенный степенью собственной ярости.

В замкнутом пространстве камеры кларнетом запел необычайно звучный голос Стивенса:

— Капитан, у меня нет сомнений, что вы исполните все свои обещания, пусть и не до конца. Но, верьте мне, ваши усилия бесплодны. Сейчас вы услышите от меня предсказание. Бесплатное. И, как все наши предсказания, гарантированно верное. Вот оно: вы никогда не найдете эту модификацию. Когда-нибудь я сам предоставлю факты, на своих условиях, но вам никогда не отыскать их. И даже силой вам не вырвать у меня секрета. Ну а пока вы не дождетесь от меня ни единого слова, ибо, несмотря на то, что вы рука правительства, я вполне могу позволить себе переждать ураган. Сколько бы он ни длился.

— Блеф! — бросил Вейнбаум.

— Факт. Это вы блефуете: хвастливые речи, подогреваемые смутными надеждами. Я, в противоположность вам, знаю, о чем говорю. Но давайте закончим эту бесплодную и совершенно бесполезную дискуссию. Придется вам усвоить тяжкий урок. Может, после этого поверите в мою правоту. Спасибо за то, что дали мне свободу. Поговорим снова в иных обстоятельствах, а именно… позвольте подумать… ах, да, девятого июня 2091 года. Кажется, этот год вот-вот наступит, не так ли?

Стивенс снова поднял книгу и добродушно кивнул Вейнбауму. Только руки дрожали, выдавая возраст. Вейнбаум, беспомощно глядя в пространство, подошел к двери и сделал знак надзирателю. Когда решетка за ним закрылась, до него донесся голос Стивенса:

— Кстати, капитан, совсем забыл: с наступающим Днем Года!

Вейнбаум ворвался в свой кабинет, разгневанный до такой степени, что разворошенное осиное гнездо в подметки ему не годилось, и в то же время отчетливо сознавая свои перспективы. Если второе предсказание Стивенса окажется столь же феноменально точным, как и первое, капитану Робину Вейнбауму скоро придется торговать целой кучей разнообразных мундиров «секонд-хенд».

Он вызверился на Маргарет Соумс, свою секретаршу. Она ответила столь же злобным взглядом: слишком долго знала она своего шефа, чтобы испытывать священный трепет.

— Ну? — рявкнул он.

— Доктор Уолд ждет вас в кабинете. Пришло несколько отчетов полевых агентов и пара сообщений с передатчика Дирака. А как там старый мерзавец? Упорствует?

— Это, — уничтожающе прошипел он, — совершенно секретные сведения.

— Ха! То есть в переводе на нормальный язык это означает, что никто, кроме Дж. Шелби Стивенса, до сих пор не знает ответа.

Вейнбаум внезапно словно развалился на глазах.

— Вы правы, все именно так. Но мы отомкнем и этот сейф, дайте срок.

— Ничего другого не остается, — кивнула Маргарет. — Что-нибудь для меня?

— Нет. Скажите служащим, что я отпускаю их с полудня, и сами сходите в стерео, или в кондитерскую, или куда-нибудь в этом роде. Нам с доктором Уолдом нужно потянуть за несколько личных нитей и, если я не ошибаюсь, опустошить личные запасы аквавита[4].

— Идет, — согласилась секретарша. — Выпейте и за меня, шеф. Насколько я понимаю, аквавит лучше всего догонять пивом — я велю прислать несколько банок.

— Если вдруг вернетесь после того, как я окончательно налижусь, — сообщил Вейнбаум, чувствуя себя гораздо лучше, — я поцелую вас за заботу. Это должно задержать вас в стерео по крайней мере до конца третьего фильма.

Он направился к кабинету. Вслед тихо донеслось:

— Разумеется, должно.

Однако стоило Вейнбауму закрыть за собой дверь, настроение его резко упало; он стал таким же мрачным, как полчаса назад. Несмотря на относительную молодость — ему только исполнилось пятьдесят пять, — Вейнбаум находился на этой службе много лет, и ему не нужно было разъяснять возможные последствия того обстоятельства, что коммуникатор Дирака находится в руках частного лица.

— Привет, Тор, — угрюмо проворчал он. — Передай бутылку.

— Привет, Робин. Я так понимаю, дела наши хуже некуда. Рассказывай.

Вейнбаум коротко объяснил, как прошла встреча.

— И отвратней всего, — закончил он, — что сам Стивенс предсказал наше бессилие найти модификацию Дирака, которую он использует, и что нам предстоит, так или иначе, купить ее по назначенной цене. Воображаешь реакцию Конгресса, когда придется доложить, что нужно истратить все ассигнования на одну внештатную контору? Меня немедленно вышибут из бюро.

— Возможно, это не окончательная цена, — возразил ученый. — Просто Стивенс решил поторговаться.

— Так-то оно так, но, откровенно говоря, до смерти не хочется давать старому нечестивцу даже единственный кредит, — вздохнул Вейнбаум. — Ладно, посмотрим, что пришло с поля.

Тор Уолд молча отодвинулся от стола Вейнбаума, пока тот раскладывал столешницу и настраивал экран Дирака. Рядом с ультрафоном, устройством, которое Вейнбаум всего несколько дней назад считал безнадежно устаревшим, лежали упомянутые Маргарет записи. Он заправил первую в Дирак и повернул основной переключатель в положение, обозначенное «Старт».

Экран немедленно побелел, и динамики испустили оглушительный визг, именуемый сигналом, который, как уже знал Вейнбаум, создавал непрерывный спектр от приблизительно тридцати циклов в секунду до более чем восемнадцати циклов в секунду. Потом и свет, и звук бесследно исчезли, сменившись знакомым лицом и голосом шефа локальных операций в Рико-сити.

— В офисе Стивенса не найдено никаких необычных передатчиков, — без предисловий заявил оперативник. — И никакого штата, если не считать стенографистки. А она глупа, как пробка. Все, что мы смогли из нее вытянуть: «Стивенс такой милый старичок!» Больше ничего не дождались. Никакой надежды на то, что она притворяется. Невероятная дура: такие рождаются раз в сто лет. Из тех, кто искренне считает, будто Бетельгейзе — что-то вроде боевой раскраски индейцев. Мы искали нечто похожее на таблицу кодов или список, который мог бы дать представление о штате полевых агентов Стивенса, но снова уперлись лбом в стену. Теперь установили круглосуточное наблюдение из бара напротив. Приказы?

Вейнбаум продиктовал:

— Маргарет, когда в следующий раз пришлете сюда записи Дирака, отрежьте сначала чертов сигнал. Скажите мальчикам в Рико-сити, что Стивенс освобожден и что из соображений безопасности я приказываю поставить подслушивающие устройства на его ультрафон и местные линии: это единственный случай, когда я смогу убедить судью в необходимости прослушивания. Кроме того, — и, черт возьми, вам лучше убедиться в том, что это закодировано, — передайте: я требую начать прослушивание немедленно и продолжать, независимо от того, одобрит это суд или нет. Всю ответственность за действия агентов принимаю на себя. Ни в коем случае нельзя цацкаться со Стивенсом — слишком велика потенциальная опасность, черт бы все это побрал!.. Кстати, Маргарет, пошлите ответ кораблем и распространите для всех заинтересованных лиц инструкции — не пользоваться Дираком, за исключением тех случаев, когда время и расстояние исключают применение иных средств связи. Стивенс уже признал, что получает копии сообщений с Дирака.

Он отложил микрофон и тупо уставился на завитки прекрасного эриданского орнамента, украшающего столешницу. Уолд вопросительно кашлянул и подвинул к себе бутылку.

— Извините, Робин, — побормотал он, — но я думал, что передатчик работает и в обратную сторону, если можно так выразиться.

— Я тоже так считал. И все же мы не смогли уловить даже шепота ни от Стивенса, ни от его агентов. Не понимаю, как они это проделывают, и все же факт остается фактом.

— Что же, обдумаем заново проблему, может, и решим что-то. Не хотел говорить это в присутствии вашей юной леди, по вполне очевидным причинам, — заметил Уолд. — Я, разумеется, имею в виду не Маргарет, а мисс Лье, но дело в том, что схема Дирака, в принципе, крайне проста. Серьезно сомневаюсь, что с него можно отправить послание, которое нельзя было бы перехватить, и пересмотр теории с учетом этого фактора может дать нам нечто новое.

— Какого именно фактора? — не понял Вейнбаум. Последнее время Тор выражался слишком заумно, и ему часто приходилось переспрашивать.

— Того, что передача с Дирака не обязательно идет во все коммуникаторы, способные ее принять. Если это верно, тогда причина, почему это верно, должна выходить из самой теории.

— Ясно… продолжайте в этом же духе. Пока вы говорили, я просмотрел досье Стивенса. Абсолютный нуль. Ничего существенного. До открытия конторы в Рико-сити он словно вообще не существовал. И при первом разговоре не постыдился ткнуть меня носом в то обстоятельство, что использует псевдоним. Я спросил его, что означает «Дж.», и он эдак небрежно бросил: «Ну, пусть будет Джером». Хотел бы я знать, что за человек кроется за этим именем.

— А что если он попросту пользуется своими собственными инициалами?

— Ни в коем случае, — решительно возразил Вейнбаум. — На это отважится только последний дурак. Многие еще переставляют буквы или каким-то образом сохраняют хотя бы часть собственного имени. Такие типы подвержены серьезнейшим эмоциональным срывам. Стараются загнать себя в безвестность и в то же время буквально горстями рассыпают улики и следы, ведущие к обнаружению их истинной личности… и эти-то следы в действительности представляют собой отчаянный крик о помощи. Просьба их обнаружить. Разоблачить. Открыть всему миру, кто есть кто. Разумеется, мы работаем и над этой версией: нельзя ничем пренебрегать, но, уверен, что Дж. Шелби Стивенс вовсе не тот случай.

Неожиданно Вейнбаум вскочил:

— Ладно, Тор, что стоит первым пунктом в вашей технической программе?

— Ну… думаю, стоит начать с проверки используемых нами частот. Мы исходим из положений теории Дирака, и это прекрасно срабатывает. Согласно этому положению, позитрон, проходящий через кристаллическую решетку, сопровождается появлением волн де Бройля[5], являющимися трансформами волн электрона, движущегося где-то во Вселенной. Таким образом, если мы контролируем частоту и путь позитрона, тем самым контролируем и размещение: заставляем его, что называется, появляться где-то в цепях коммуникатора. После этого прием становится всего лишь вопросом усиления взрывов и считывания сигнала.

Уолд насупился и покачал головой.

— Однако если Стивенс отправляет послания, которые мы не в силах перехватить, я вправе предположить: он использует схемы тонкой настройки куда более точные, чем наши, и передает свои сообщения под прикрытием наших. Единственный способ, которым это возможно сделать, на мой взгляд, достаточно фантастичен. Для этого Стивенс должен найти точный частотный контроль своей позитронной пушки. Если это так, логическим выводом для нас служит решение вернуться к началу наших опытов и пересмотреть дифракции, чтобы решить, нельзя ли уточнить измерения позитронных частот.

Излагая все эти соображения, ученый мрачнел на глазах, и к концу его речи волна безнадежности захлестнула Вейнбаума.

— Похоже, вы не рассчитываете, что ваши помощники обнаружат что-то новое, — сочувственно пробормотал он.

— Нет. Видите ли, Робин, ныне дела в физике обстоят иначе, чем в двадцатом веке. Тогда ее возможности считались безграничными. Недаром столь широко цитировалось изречение Вейля: «Природа истинных вещей неистощима по содержанию». Теперь мы знаем, что это не так, если не считать абстрактных, не связанных с практикой рассуждений. Физика в нашем понимании — весьма точная и замкнутая в себе наука. Ее возможности по-прежнему огромны, но мы больше не считаем их безграничными. Красноречивее всего физика частиц. Половина всех бед физиков прошлого века кроется в эвклидовой геометрии. Отсюда можно вывести причину, почему они развивают так много усложненных теорий относительности: это геометрия линий и, следовательно, может подразделяться бесконечно. Когда Кантор доказал, что бесконечность действительно существует, по крайней мере с точки зрения математика, это побудило к рассуждениям о возможности существования истинно бесконечной физической Вселенной.

Глаза Уолда затуманились. Тяжело вздохнув, он прервался, чтобы с громким хлюпаньем прихлебнуть глоток сдобренного лакрицей аквавита.

— Помню, — задумчиво продолжал Уолд, — человека, много лет назад обучавшего меня в Принстоне теории соответствий. Он обычно говаривал: «Кантор учит нас, что существует много видов бесконечности. Старик просто спятил!»

Вейнбаум поспешно отодвинул бутылку.

— Продолжайте, Тор.

— О! — промямлил Уолд, часто мигая. — Итак, мы знаем, что геометрия, применимая к критическим частицам, таким, как позитрон, вовсе не является эвклидовой. Скорее, пифагоровой. Это геометрия не линий, а точек. Как только мы измеряем одну из этих точек, становится безразличным, какое количество придется измерять позже: начало положено и можно идти дальше, пока хватит сил. С этого места Вселенная действительно выглядит бесконечной, и никаких уточнений не требуется. Я сказал бы, что наши измерения частот позитрона уже дошли до этого пункта. Во всей Вселенной нет элемента плотнее плутония, и все же мы получаем те же значения частот при дифракции как сквозь кристаллы плутония, так сквозь осмий: ни малейшей разницы. Если Стивенс оперирует всего лишь долями этих значений, он, по-видимому, делает то, что органисты назвали бы «игрой воображения», то есть вы можете воображать все, что угодно, но в реальности такое невозможно. У-уп!

— У-уп? — недоумевающе переспросил Вейнбаум.

— Простите. Икота.

— Вот как… А что, если Стивенс переделал орган?

— Только если одновременно перестроил метрические рамки Вселенной, чтобы организовать собственное агентство по розыску пропавших без вести, — твердо ответил Уолд. — Не вижу причин, почему мы не можем воспрепятствовать ему… у-уп… объявив весь космос несуществующим.

— Ладно-ладно, — ухмыльнулся Вейнбаум. — Я не собирался доводить ваши аналогии до абсурда. Расспрашивал без всякой задней мысли. Но, так или иначе, нужно действовать. Нельзя сидеть, сложа ручки, и позволить этому Стивенсу наглеть. Если частотная версия окажется такой безнадежной, как кажется, попробуем что-нибудь еще.

Уолд вожделенно таращился на бутылку с аквавитом.

— Весьма интересная проблема, — сказал он. — Кстати, я когда-нибудь исполнял для вас песню «Нат-ог-Даг», которую поют у нас в Швеции?

— У-уп, — к собственному изумлению, ответил Вейнбаум тонким фальцетом. — Простите. Нет. Готов послушать.

3

Компьютер занимал целый этаж здания бюро Безопасности. Идентичные ряды блоков шли вдоль усовершенствованного патологического состояния «заполняющей пространство кривой» Пино. На рабочем конце линии находилась главная панель управления с большим телевизионным экраном в центре. Здесь расположился доктор Уолд. За ним стоял Вейнбаум, молча и встревоженно вглядывавшийся в изображение через плечо ученого. Рисунок на экране удивительно напоминал сучок в куске хорошо отполированного красного дерева, если не считать различия в цветах: светло-зеленого на темно-зеленом фоне. Снимки подобных рисунков были сложены стопкой на столе, справа от доктора Уолда. Несколько глянцевых листочков выскользнули и рассыпались по полу.

— Ну вот, — вздохнул наконец Уолд. — Не стану ныть «я же вам говорил». Вы заставили меня вновь подтвердить половину основных постулатов квантовой физики. Поэтому у меня и ушло столько времени, хотя мы только приступили к исследованиям.

Он рассерженно выключил экран.

— Дж. Шелби ведет тонкую игру. Прекрасное исполнение. Ни одной неверной ноты. Это точно.

— Если бы вы сказали «ни малейшей фальши», получилось бы что-то вроде шутки, — кисло буркнул Вейнбаум. — Послушайте… неужели нет ни малейшей вероятности ошибки? Если не вашей, Тор, то хотя бы компьютерной? В конце концов, мы работаем исключительно с поправками, введенными современной физикой. Не имеет ли смысл отсоединить блоки, которые содержат эти поправки, прежде чем машина выполнит команды, имеющие отношение к частицам заряда?

— Отсоединить! Он говорит отсоединить! — простонал Уолд, судорожно вытирая лоб. — Эти поправки введены во все блоки, друг мой. Потому что функционируют повсюду, на одних и тех же единичных зарядах. Дело не в том, чтобы вывести из строя блоки. Наоборот, придется добавить еще несколько, но уже со своими собственными поправками, чтобы исправить те, которые уже имеются. Техники и без того считали меня безумцем. Теперь, пять месяцев спустя, я это доказал.

Вейнбаум невольно усмехнулся.

— А как насчет других версий?

— Все отработаны. Мы проверили все записи Дирака, сделанные с той минуты, как вы освободили Дж. Шелби из Йапанка. Пытались отыскать признаки интермодуляций, маргинальных сигналов или чего-то подобного. Ничего, Робин, абсолютно ничего. Это наш конечный результат.

— Что возвращает нас именно на то место, откуда мы начали, — возразил Вейнбаум. — Все версии зашли в тупик. Но я сильно подозреваю, что Стивенс не желает рисковать, отправляя послания полевым агентам из своей конторы… хотя он вполне уверен, что мы не перехватим его сообщения… Так оно и вышло. Даже наша прослушка не выявила ничего, кроме звонков секретарю Стивенса с просьбой назначить свидания различным клиентам, как существующим, так и потенциальным. Любая продаваемая информация' передается лично и с глазу на глаз, потому что «жучки» работают день и ночь, а мы ничего не слышим.

— Должно быть, диапазон его операций невероятно сократился, — заметил Уолд.

Вейнбаум кивнул:

— Вне всякого сомнения. Но, похоже, это ничуть его не беспокоит. Старикашка ничего не сообщил на Эрскин, потому что наша последняя стычка с этими фанатиками обернулась успехом, хотя пришлось воспользоваться Дираком, чтобы передать приказы нашему тамошнему гарнизону. Если он и подслушал нас, то даже не попытался их предупредить. Держит слово. Выжидает. Испытывает наше терпение…

Вейнбаум осекся.

— Погодите-ка, сюда идет Маргарет. И судя по решительной походке, у нее на уме нечто особенно омерзительное.

— Как вы догадались? — злобно прошипела Маргарет Соме. — Если я права, затевается грандиозный скандал. Команда опознавателей наконец прижала Дж. Шелби Стивенса. И сделала это всего лишь с помощью голосового компаратора.

— Как это получилось? — заинтересованно вмешался Уолд.

— Блинк-микрофон, — нетерпеливо пояснил Вейнбаум. — Изолирует модуляции на простых ударных слогах и гармонирует с ними. Стандартная система поиска опознавателей в подобных случаях, но занимает столько времени, что мы обычно получаем результат другими средствами. Ну же, Маргарет, не стойте, как соляной столп. Кто он?

— Он, — съязвила Маргарет, — ваша милашка, королева видеоволн, мисс Дейна Лье.

— Да они рехнулись! — ахнул Уолд, таращась на нее. Потрясение Вейнбаума было так велико, что потребовалось некоторое время, прежде чем он немного опомнился.

— Нет, Тор, — выговорил он наконец, — это вполне естественно. Если женщина собирается принять другое обличье, вернее, сыграть мужчину, у нее есть две возможности: юноша и глубокий старик. А Дейна — хорошая актриса: тут для нас ничего нового нет.

— Но почему она выкинула такое, Робин?

— А вот это я и собираюсь выяснить прямо сейчас. Так значит, мы не сумеем сами сделать новые модификации Дирака? Ладно, плевать на физику частиц, есть и другие способы получить ответы на загадку! Маргарет, вы выписали ордер на арест девчонки?

— Нет, — ответствовала секретарь. — Хотелось бы, чтобы именно этот каштан вы вытащили из огня своими руками. Как только отдадите приказ, я пошлю ордер. Но не раньше.

— До чего же злопамятна! В таком случае, немедленно высылайте ордер и наслаждайтесь моим зубовным скрежетом. Пойдемте, Тор, применим к этому каштанчику щипцы для орехов.

Когда они выходили из компьютерного зала, Вейнбаум внезапно замер и что-то пробормотал себе под нос.

— Что это с вами, Робин? — удивился Уолд.

— Ничего. Просто вспомнил чертово предсказание. Какое сегодня число?

— М-м-м… девятое июня. А что?

— Точная дата встречи, которую предсказал «Стивенс», дьявол бы его унес. Сдается мне, дело не так просто, как кажется.

4

Если Дейна Лье и имела некоторое представление о том, что ее ждет, то не выказала ни малейшего страха. Спокойная, как всегда, она сидела напротив стола Вейнбаума, с вечной сигаретой в пальцах, и выжидала. Соблазнительная коленка с ямочкой едва не упиралась офицеру в нос.

— Дейна, — начал Вейнбаум, — на этот раз мы собираемся получить все ответы, причем любыми, не самыми мягкими методами. На тот случай, если вам это неизвестно, должен заявить: существуют некоторые законы, карающие дачу фальшивых сведений офицеру безопасности. По этим законам вы можете провести в тюрьме пятнадцать лет и даже больше. Раскрытие государственной тайны, использование средств связи в целях мошенничества, плюс местные законы против трансвестизма, вымышленных имен и тому подобное… так что по совокупности всех статей мы можем держать вас в Йапанке до тех пор, пока вы в самом деле не обзаведетесь бородой. Так что советую раскалываться, да побыстрее.

— Поверьте, ни о чем другом я и не помышляю, — заверила Дейна. — И знаю практически каждое слово нашей предстоящей беседы: какую информацию я собираюсь вам сообщить, когда именно и сколько вы за нее заплатите. Знала это много месяцев назад. Так что мне нет смысла скрывать от вас что-либо.

— Так вы утверждаете, мисс Лье, — устало заметил Тор, — что будущее определено заранее и вы способны читать книгу Судеб?

— Совершенно верно, доктор Уолд. И то, и другое — чистая правда.

Последовало неловкое молчание.

— Так и быть, — вздохнул Вейнбаум. — Говорите.

— Так и быть, капитан Вейнбаум, — спокойно парировала Дейна, — платите.

Вейнбаум презрительно фыркнул.

— Напрасно, — отреагировала Дейна. — Я вполне серьезно. Вы так и не пронюхали, что мне известно о коммуникаторе Дирака. И никто не заставит меня объяснить подробности — даже под угрозой тюремного заключения. Видите ли, я точно знаю, что вы не собираетесь сажать меня за решетку, давать «сыворотку правды» или что-то в этом роде. Зато обязательно согласитесь заплатить, так что нужно быть последней дурой, чтобы развязать язык. В конце концов, вы покупаете великое открытие. Едва я открою тайну, вы сможете так же легко, как я, читать будущее, но для меня информация потеряет всякую цену.

Вейнбаум от возмущения лишился дара речи.

— Дейна, у вас сердце истинного офицера, — выдавил он наконец. — И нечего соблазнять меня своими коленками. Я уже сказал, что не собираюсь швыряться деньгами, независимо от того, что на этот счет высечено в будущем. Не собираюсь, потому что мое правительство, как, впрочем, и ваше, не одобряет подобных расходов. Неужели это ваша реальная цена?

— Совершенно верно… но существует и альтернатива. Назовите это моим капризом. Вместо запрошенной суммы, я желаю: а) быть принятой на службу в ваше бюро в качестве офицера по особым поручениям и б) стать женой капитана Робина Вейнбаума.

Вейнбаума словно ветром сдуло с кресла. Ему вдруг показалось, что из каждого его уха вылетает язык огня длиной не менее фута.

— Такой наглости… — начал он, но предательский голос подвел его.

С того места, где стоял Уолд, раздалось нечто вроде оглушительного хмыканья, правда, немедленно и жестоко задушенного в зародыше. Сама Дейна вроде бы слегка улыбнулась.

— Видите ли, — пояснила девица, — я не показываю свою лучшую и, можно сказать, точеную коленку каждому встречному мужчине.

Вейнбаум снова уселся, на этот раз медленно и осторожно.

— Спокойно, без паники, идите к ближайшему выходу, — пробормотал он. — Женщины и инфантильные офицеры первыми. Мисс Лье, вы, кажется, пытаетесь убедить меня, будто разыграли весь этот головоломный спектакль… борода и все такое… из пламенной страсти к моей неуклюжей и плохо оплачиваемой персоне?

— Не совсем, — честно призналась Дейна Лье. — Кроме этого, я хочу служить в бюро. Позвольте еще раз обратить ваше внимание, капитан, на тот факт, который вам, похоже, покажется весьма незначительным. Вы согласны, что я могу детально предсказывать будущее, и это означает, что будущее определено заранее?

— Поскольку Тор молчит и, вероятно, смирился с этим, думаю, я тоже… условно…

— В этом нет ничего условного, — решительно запротестовала Дейна. — Когда я впервые наткнулась на эту штучку, то прежде всего установила, что мне удастся затея с Дж. Шелби Стивенсом, я смогу втереться в бюро и выйти за вас, Робин. Сначала я удивилась, потом возмутилась. Я вовсе не хотела состоять в штате бюро. Мне гораздо больше нравилась вольная жизнь видеокомментатора. Кроме того, месяц-другой я противилась браку с вами. И, самое главное, маскарад казался мне просто вздором.

Но факты упрямая штука. И я поняла, что пройду через все это. Никаких альтернатив, идиотских «ответвлений времени», никаких поворотных пунктов, которые можно изменить, внеся тем самым поправки в будущее. Мое будущее — как ваше, и доктора Уолда, и остальных — определено заранее. И моральные соображения тут ни при чем. Мне все равно предстояло это сделать. Причина и следствие, как я поняла, просто не существуют. Одно событие следует за другим, потому что события так же неразрушимы в пространстве-времени, как материя и энергия.

И эта пилюля оказалась самой горькой. Много лет уйдет у меня, да и у вас тоже, на то, чтобы ее переварить. Думаю, доктор Уолд придет в себя намного быстрее. В любом случае, как только я твердо убедилась, что все именно так и случится, пришлось позаботиться о собственном рассудке. Я знала: невозможно изменить того, что предстоит сделать, и мне пришлось обзавестись соответствующими мотивами. Иными словами, дать всему разумное объяснение. Это, по крайней мере, нам по силам: сознание наблюдателя просто пронзает время и не может изменить события. Зато может комментировать, объяснять, изобретать. И это большое счастье, потому что никто из нас не способен предпринимать действия, совершенно свободные от того, что мы считаем личной значимостью.

Поэтому я и обзавелась очевидными мотивами. Поскольку я собираюсь выйти за вас и не могу избежать этого, пришлось убедить себя, что я люблю вас. Теперь это именно так и есть. И раз уж мне все равно надлежит оказаться в штате бюро, я попробовала отыскать в этой работе хоть какие-то преимущества, по сравнению с моим теперешним занятием, и, представьте, набрался солидный список! Вот и все мои мотивы.

Однако вначале никаких мотивов не было. Мало того, за действиями вообще нет мотивов. Все действия определены заранее. То, что мы называем мотивами, это всего лишь рассуждения беспомощного созерцательного сознания, достаточно умного, чтобы учуять наступление события и убедиться в его неизбежности.

— Вот это да! — невежливо, но достаточно выразительно перебил доктор Уолд.

— Либо «вот это да», либо «чушь собачья», не могу решить, что именно, — вставил Вейнбаум. — Мы оба знаем, что Дейна — актриса, так что восхищаться рано. Я приберег действительно разящий вопрос напоследок. Вот он, этот вопросик: как?! Как вы наткнулись на модификацию передатчика Дирака? Помните, мы знаем вашу биографию, пусть нам ничего не известно о Дж. Шелби Стивенсе. Вы не ученый. Среди ваших дальних родственников есть выдающиеся умы, но и только.

— На этот вопрос вы получите несколько ответов. Выберите тот, который больше понравится. Они все верны, хотя в чем-то противоречат друг другу. Начать с того, что вы правы насчет родственников. Но если вы снова проверите свое досье, сразу обнаружите, что так называемые «дальние родственники» до недавнего времени были последними остававшимися в живых членами моей семьи, если, разумеется, не считать меня. Умирая, эти троюродные и четвероюродные братья, седьмая вода на киселе, завещали мне свое имущество, и среди документов я отыскала чертеж возможного коммуникатора для мгновенной передачи информации, основанного на инверсии волны де Бройля. Правда, набросок был очень приблизительный, и принципа я не поняла, поскольку, как вы изволили указать, учили меня не тому. Но почему-то стало интересно. Я смутно сообразила, чего может стоить эта штука, причем не только в деньгах.

Мой интерес подогревали два обстоятельства из тех, которым не могут соответствовать причина и следствие, но которые все равно происходят в мире неизменяемых событий. Большую часть своей взрослой жизни я провела в информационной среде, правда, в основном, на видеостудии. Вокруг меня были самые разнообразные средства связи, и я каждый день пила кофе с пончиками в компании инженеров. Сначала я усвоила жаргон, потом кое-какую теорию, и, наконец, дело дошло до практики. Некоторые вещи нельзя было узнать другим способом, другие, доступные только таким высокообразованным людям, как доктор Уолд, дошли до меня случайно: в вихре развлечений, между поцелуями и всяческими путями, вполне естественными для моего образа жизни.

Вейнбаум, к собственному невероятному изумлению, обнаружил, что при словах «между поцелуями» его сердце неприятно защемило.

— А другое совпадение? — резко вырвалось у него.

— Утечка в вашем бюро.

— Дейна, вот это можете рассказывать кому-нибудь другому!

— Как изволите.

— Так и изволю, — хмуро буркнул Вейнбаум. — Я работаю на правительство. Так этот предатель доложил обо всем непосредственно вам?

— Сначала нет. Поэтому я все время твердила вам, что такая утечка может произойти. Потом стала намекать на это открыто, чуть ли не в каждой программе. Надеялась, что вы сможете законопатить швы, прежде чем произойдет непоправимое. Когда мне не удалось спровоцировать вас на принятие срочных мер, я рискнула сама встретиться с этим человеком, и первое же сообщение из той секретной информации, которую он мне выдал, было последней каплей, заставившей меня задействовать коммуникатор Дирака. Когда он был собран, оказалось, что дело не ограничивается передачей сообщений. Он предсказывает будущее. И я могу сказать, почему.

— Странно, но не так уж трудно с этим согласиться, — задумчиво протянул Вейнбаум. — Если убрать философские рассуждения, даже дело Дж. Шелби Стивенса приобретает некий смысл. Полагаю, рекламируя старого джентльмена как личность, знающую о передатчике Дирака куда больше, чем кто-либо в мире, и человека, который не прочь поторговаться с теми, у кого водятся денежки, вы полностью изолировали предателя, вернее, вынудили общаться исключительно с вами, вместо того, чтобы передавать сведения непосредственно враждебным правительствам.

— Именно так и вышло, — кивнула Дейна. — Но создание персонажа под именем «Стивенс» все же преследовало иные цели. Я уже объясняла, как все получилось.

— Ну а теперь назовите-ка мне вашего информатора, прежде чем он успеет сбежать.

— Только после оплаты, ни минутой раньше. Кстати, и без того слишком поздно препятствовать побегу. Ну а пока, Робин, я хочу дать вам еще один ответ на вопрос о том, каким образом я, в отличие от вас, смогла раскрыть пресловутый секрет Дирака. До сих пор все мои ответы были основаны на причинах и следствиях, то есть давались в более привычных для вас терминах. Но я хочу, чтобы вы поняли: все очевидные причинно-следственные связи случайны. Нет такой вещи, как причина. И нет такой вещи, как следствие. Я обнаружила разгадку, потому что ее обнаружила: это событие было заранее предопределено, некоторые обстоятельства, вроде бы объясняющие в старой, причинно-следственной терминологии, почему я обнаружила ее, совершенно не важны. Точно так же и вы со всем вашим сверхсовременным оборудованием и логическим мышлением не нашли ее по одной-единственной причине: потому что не нашли. История будущего гласит: так оно и было.

— Значит, я плачу деньги, окончательно и бесповоротно? — с сожалением вздохнул Вейнбаум.

— Боюсь, что так, и, поверьте, мне это нравится не больше, чем вам.

— Тор, какого вы мнения обо всем этом?

— Несколько неправдоподобно, — серьезно заметил ученый, — однако все сходится. Детерминистская вселенная, которую описывает мисс Лье, была типичной деталью старых теорий относительности, а как чистое предположение имеет еще более долгую историю. Если ее метод предсказания будущего можно продемонстрировать, тогда остальное становится совершенно правдоподобным, даже философия. Если же нет, можно считать, что мы посмотрели превосходный спектакль одного актера, неравнодушного также к метафизике, что хоть и весьма интересно, но отнюдь не оригинально.

— Это подводит итог так же четко, как если бы я сама вас натаскивала, доктор Уолд, — заметила Дейна. — Только хотелось бы указать еще кое на что. Если я могу читать будущее, значит, Дж. Шелби Стивенс не нуждался ни в каких полевых агентах. И ему ни к чему посылать сообщения, которые вы могли бы перехватить. Все, что ему остается, это делать предсказания, основанные на своих выводах, которые, как известно, безупречны. И никакая шпионская сеть не требуется.

— Понятно, — сухо обронил Вейнбаум. — Хорошо, Дейна, давайте говорить начистоту: я вам не верю. Кое-что из того, что вы утверждаете, возможно, справедливо, но в основном все это выдумки. С другой стороны, если ваши слова — чистая истина, вы, несомненно, заслуживаете места в штате бюро: было бы чертовски опасно не перетащить вас к нам. А вот что касается брака — это дело куда менее важное и зависит исключительно от нас обоих. Вам самой не хочется ставить условия, а мне — продаваться. Поэтому, если вы скажете, откуда идет утечка, мы посчитаем эту часть переговоров завершенной. Я ставлю это условие не в качестве оплаты. Просто не желаю иметь дело с человеком, которого в течение месяца расстреляют, как шпиона.

— Вполне справедливо, — согласилась Дейна. — Робин, ваш изменник — Маргарет Сомс. Она агент Эрскина и, уж поверьте, умнее нас с вами. Инженер высокой квалификации.

— Да будь я проклят! — изумленно ахнул Вейнбаум. — Значит, она уже успела смыться, поскольку первая объявила, что вы изобличены. Должно быть, и взялась за это для того, чтобы подготовить путь к бегству.

— Так и есть. Но послезавтра вы ее поймаете. И теперь вы сами попались на крючок, Робин Вейнбаум.

Из горла доктора Уолда вырвалось очередное сдавленное хрюканье.

— Я с радостью принимаю уготованную мне судьбу, — заверил Робин, не сводя глаз с круглой коленки. — А теперь, если объясните свой провидческий трюк, и дело обернется так, как вы обещали в письме, я сделаю все, чтобы вас приняли в бюро и сняли обвинения. Иначе, возможно, мне придется поцеловать невесту сквозь прутья тюремной решетки.

— Секрет очень прост. Дело в сигнале, — улыбнулась Дейна.

Челюсть Вейнбаума рефлекторно отвалилась.

— Сигнал? Это «би-и-ип» Дирака?

— Именно. Вы не обнаружили этого, так как сигнал вас раздражал до такой степени, что мисс Сомс было приказано отсечь его, прежде чем посылать вам записи. Мисс Сомс, имевшая некоторое представление о назначении противного писка, была более чем счастлива исполнить приказ, оставив считывание сигнала на долю Дж. Шелби Стивенса, который, по ее мнению, собирался пойти на службу Эрскина.

— Объясните! — встрепенулся Тор.

— Как вы и предполагали, каждое сообщение, посланное с передатчика Дирака, ловится любым приемником, способным его засечь. Любым, от самого первого, созданного вами, доктор Уолд, до сотен тысяч по всей галактике двадцать четвертого века и до миллионов, которые будут существовать в тридцатом. Сигнал Дирака — это одновременный прием каждого из посланий, которые были и будут когда-либо посланы. Однако кардинальное количество этих посланий сравнительно невелико и, разумеется, имеет конечное число, куда ниже действительно больших конечных чисел, таких, как число электронов во Вселенной, даже если разбить каждое на отдельные «биты» и сосчитать все.

— Ну да, — тихо выдохнул доктор Уолд. — Конечно! Но мисс Лье, каким образом вы ловите индивидуальное послание? Мы пытались задействовать частичные частоты позитронов, но ничего не вышло.

— Я не знала даже, что таковые существуют, — призналась Дейна. — Нет, это настолько просто, что любой удачливый непрофессионал вроде меня способен до такого додуматься. Вы выделяете отдельные послания из сигнала, посредством временного лага. Все послания прибывают в тот же момент: в мельчайшую частицу времени, называемую «хронон».

— Верно, — оживился доктор Уолд. — Это время, за которое электрон продвигается с одного квантового уровня на другой. Пифагорова единица измерения времени.

— Благодарю вас. Очевидно, ни один большой приемник не способен зарегистрировать столь короткое послание, по крайней мере я так считала сначала. Но поскольку в самом аппарате существуют реле, различные формы обратной связи и тому подобное, сигнал прибывает на выходное устройство в виде сложного импульса, «разбрызганного» вдоль временных осей на целую секунду или более. Этот эффект можно усилить, записав «разбрызганный» сигнал на высокоскоростную дейту, таким же способом, как вы записываете любое событие, которое желаете изучить в замедленном режиме. Потом настраиваете различные моменты отказа в приемнике, чтобы, усилив один, свести к минимуму все остальные отказы, и используете шумоподавляющую аппаратуру, отсекая тем самым фоновые шумы.

— Но насколько я понял, — нахмурился Тор, — у вас было еще немало сложностей. Предстояло отбирать послания…

— Именно так я и поступила. Та небольшая лекция Робина насчет ультраволн натолкнула меня на идею. Я решила узнать, каким образом ультраволновой канал способен переносить столь много посланий одновременно, и обнаружила, что люди отбирают импульсы каждую тысячную долю секунды и передают один короткий сигнал, только когда волна определенным образом отклоняется от средней. Я не совсем верила, что это сработает с сигналом Дирака, но оказалось, все получается: девяносто процентов как доступных, так и исходных передач после этого проходило через устройства устранения импульсов. Я уже достаточно разобралась в сигнале, чтобы осуществить свой план, но теперь каждое голосовое сообщение было не только понятно, но и отчетливо слышно. Если каждую тысячную секунды выбирать три коротких сигнала, можно даже разобрать вполне ясную передачу музыки… несколько фальшивую, но все же достаточно разборчивую, чтобы определить инструменты, входящие в состав оркестра, а это самый надежный тест любого прибора связи.

— Но я что-то не совсем понимаю, — вмешался Вейнбаум, для восприятия которого технические детали становились все более сложными. — Дейна, вы говорите, что знали, по какому руслу потечет наша беседа, и все же она не была записана коммуникатором Дирака, и я не вижу причин, по которым она может быть вообще записана потом.

— Совершенно верно, Робин. Однако, выйдя отсюда, я сама сделаю такую передачу на своем собственном коммуникаторе. Обязательно сделаю, потому что уже считала ее с сигнала.

— Иными словами, вы уже несколько месяцев назад собирались позвонить сами себе.

— Именно! — воскликнула Дейна. — Это не такой универсальный метод, как вы могли вообразить с самого начала, поскольку опасно делать подобные передачи, пока ситуация еще находится на стадии развития. Вы можете спокойно «отзвонить обратно» только после того, как ситуация уже устоялась, и по терминологии химиков «реакция завершена». Однако едва вы поймете, что, пользуясь Дираком, имеете дело со временем, как сможете извлечь из инструмента самые неожиданные вещи.

Помедлив, она улыбнулась.

— Я слышала голос президента нашей галактики в 3480 году. Он объявил о создании федерации Млечного Пути и Магелланового Облака. Слышала командира крейсера мировой линии, путешествующего из 8873-го в 8704 год вдоль мировой линии планеты Хатсфера, вращающейся вокруг звезды на орбите ИСС 4725. Несчастный просил помощи сквозь одиннадцать миллионов световых лет, но о какой именно помощи он взывал или будет взывать — выше моего понимания. Когда вы лучше поймете мой метод, услышите и не такое. И тоже будете гадать, что все это значит.

Вейнбаум и Уолд ошарашенно переглянулись.

— Большинство голосов, звучащих в сигнале Дирака, именно таковы: мольбы о помощи, которые вы перехватили за десятилетия или века, прежде чем их обладатели попали в беду. Вы почувствуете себя обязанными ответить на каждый, броситься на спасение несчастных. Будете слушать и спрашивать себя: мы успели? Добрались вовремя? Поняли все, как надо?

И чаще всего не получите ответа. Узнаете грядущее, но не поймете смысл событий. И чем дальше заберетесь в будущее, тем непонятнее станут послания, так что придется твердить себе, что время покажет и пройдет немало лет, прежде чем текущие события прояснят эти послания издалека. Но даже по прошествии столетий мы, по моему мнению, не будем обладать совершенным знанием. Наше сознание, вытекающее целиком из временного потока, позволяет рассматривать совершающееся лишь односторонне. Эффект же Дирака таков, что частица сознания скользит из настоящего на определенное расстояние. Какое именно? Нам еще предстоит узнать, то ли это пятьсот, то ли пять тысяч лет. На этом этапе вступает в силу закон уменьшающихся эхо-сигналов, или, если хотите, коэффициент помех начинает перевешивать информацию, и наблюдатель вынужден путешествовать во времени с прежней скоростью. Он всего лишь чуточку обгоняет себя.

— Вижу, вы много над этим размышляли, — медленно выговорил Уолд. — Не хочется думать, что случилось бы, узнай свойства сигнала менее порядочный человек.

— Такого в книгах Судьбы не было, — заверила Дейна.

В наступившей тишине Вейнбаум почувствовал слабое иррациональное ощущение разочарования, словно ему обещали больше, чем дали. Он распознал это чувство — обычные эмоции охотника, когда охота не удалась; профессиональная реакция прирожденного детектива, провалившего дело. Однако стоило как следует вглядеться в улыбающееся лицо Дейны Лье, как на душе стало почти легко.

— И еще одно, — заметил он. — Не хочу показаться неисправимым скептиком, но не мешало бы увидеть, как работает эта штука. Тор, можем мы установить устройство отбора и подавления импульсов и провести тест?

— Через четверть часа, — пообещал доктор Уолд. — Прибор почти собран на большом ультраволновом передатчике, но не потребуется никаких усилий, чтобы добавить устройство высокоскоростной записи. Сейчас будет сделано.

Он вышел. Вейнбаум и Дейна уставились друг на друга, совсем как впервые встретившиеся коты. Потом офицер безопасности поднялся и с угрюмой решимостью схватил невесту за руки, предвидя сопротивление.

Первый поцелуй получился довольно официальным. Но к тому времени, когда Уолд вернулся в офис, буква была полностью и самым решительным образом заменена духом. Ученый хмыкнул и сложил свою ношу на стол.

— Ну, вот и все, — пропыхтел он, — только пришлось перерыть всю библиотеку в поисках записи Дирака, где еще сохранился сигнал. Минута, и я все подсоединю…

Вейнбаум использовал передышку, чтобы вернуться к реальности, хотя ему и не вполне это удалось. Потом перемотка зажужжала, и душераздирающий визг сигнала наполнил комнату. Уолд остановил прибор, перенастроил, и стирающая лента начала очень медленно вращаться в противоположном направлении.

Из динамика донесся отдаленный гул голосов. Вейнбаум подался вперед, как раз вовремя, чтобы услышать один, очень четкий и ясный.

— Привет, Земное бюро. Говорит лейтенант Мэтьюз со станции Геркулес, НГК 6341, дата передачи 3-22-2091. Осталась последняя точка на кривой орбиты, данная вашими секретными агентами. Сама кривая указывает на небольшую систему, находящуюся примерно в двадцати пяти световых годах от здешней базы и пока не имеющую названия. Разведчики утверждают, что главная планета укреплена, по крайней мере, вдвое сильнее, чем мы предполагали, поэтому понадобится еще один крейсер. В сигнале имеется ваше разрешение, но мы ждем приказа, чтобы получить его в настоящем. НГК 6341. Конец связи.

После первого мгновения полного потрясения, ибо никакая готовность принять сообщенное Дейной как факт не могла подготовить их к самим поразительным реалиям, Вейнбаум схватил карандаш и принялся лихорадочно записывать. Когда голос затих, он отбросил карандаш и взволнованно уставился на доктора Уолда.

— До этих событий осталось целых семь месяцев, — выдохнул он, сообразив, что ухмыляется, как последний идиот. — Тор, вы знаете, сколько у нас было проблем с этой иголкой в стоге сена! Эта штука с кривой орбиты — именно то, что Мэттьюзу еще предстоит обдумать: по крайней мере, ко мне он с такого рода речью еще не обращался, и ситуация никоим образом не располагала к тому, что дело будет закрыто через шесть месяцев. Компьютеры утверждают: пройдет еще не менее трех лет!

— Это новые данные, — серьезно согласился доктор Уолд.

— Только, ради Бога, не останавливайтесь. Давайте послушаем еще.

Доктор Уолд повторил ритуал сначала, на этот раз быстрее. Из динамика донеслось:

— Нозентемпен. Эддеттомпик. Беробсилом. Эймкаксечос. Санбе-тогмау. Датдекамсет. Доматрозмин. Конец связи.

— Боже, — удивился Уолд, — а это еще что?

— Об этом я и толковала, — вмешалась Дейна. — По крайней мере половину того, что можно выделить из сигнала, понять нельзя. Думаю, это то, что произойдет с английским через много столетий.

— Ну уж нет, — возразил Вейнбаум, продолжая писать, несмотря на сравнительную краткость сообщения. — Только не этот образец. Это, леди и джентльмены, шифр. Ни один язык не может состоять только из четырехсложных слов, уж поверьте мне. Более того, это вариант нашего кода. Не могу расшифровать его полностью, для этого нужен эксперт, но общий смысл и дата ясны. 12 марта 3022 года. Началась массовая эвакуация. В послании содержатся указания по выбору маршрутов.

— Но почему используется шифр? — удивился Тор. — Значит, предполагается, что кто-то, имеющий передатчик Дирака, может нас подслушать? Ну и путаница!

— Да уж, — покачал головой Вейнбаум. — Но скоро мы все поймем. Давайте попробуем еще раз.

— Может, попытаться получить картинку?

Вейнбаум кивнул. Минуту спустя он, не отрываясь, смотрел в зеленокожее лицо создания. Хотя у существа не было рта, из динамика Дирака отчетливо неслось:

— Привет, шеф. Это Таммос, НГК 2287, дата передачи Гор, 60, 302 по моему календарю, 2 июля 2973 года — по вашему. Паршивая планетка. Отовсюду несет кислородом, совсем как на Земле. Но главное, что туземцам нравится. Ваш гений благополучно родился. Подробный отчет позднее. НГК 2287 Таммос отключается.

— Хотел бы я получше знать свой Новый Генеральный Каталог, — посетовал Вейнбаум. — Это не М-41 в созвездии Большого Пса, там, где красная звезда в центре? Там мы используем негуманоидов. И кто это создание? Неважно, прокрути ленту еще разок.

Доктор Уолд послушался. У Вейнбаума уже немного кружилась голова, и поэтому он перестал делать заметки. Ничего страшного, все это можно сделать позже. Сейчас он хотел только смотреть и слушать послания из будущего. Это куда лучше аквавита.

Эпилог

Учебная запись кончилась, и Красна коснулся кнопки. Экран Дирака потемнел и бесшумно сложился.

— Они не предвидели, чем все это завершится, — заметил Красна. — Не знали, например, что когда одна часть правительства, пусть и самая малая, делается почти всезнающей, вскоре это свойство становится присущим остальным членам правительства. Потом бюро превращается в Службу и вытесняет все остальные. С другой стороны, эти люди привыкли опасаться, что всевидящее правительство может превратиться в жестокую диктатуру. Такого не могло случиться и не случилось, потому что чем больше вы знаете, тем более динамичное и подвижное общество вам необходимо. Как может косное общество завоевать другие звездные системы, не говоря уже о других галактиках? Невозможно.

— А я считал, что возможно, — медленно проговорил Йо. — В конце концов, если вы знаете заранее, что произойдет и что каждый должен делать…

— Но мы не знаем, Йо. Это распространенное заблуждение, если хотите, отвлекающий маневр. В конце концов, не все, что делается в космосе, можно узнать, слушая передатчик. Мы способны уловить только те сообщения, которые посылаются через Дирак. Вы заказываете свой ланч по Дираку? Разумеется, нет. До сегодняшнего дня вы и слова не сказали в микрофон Дирака. Мало того, все диктатуры основаны на том предположении, что правительство каким-то образом может контролировать мысли народа. Теперь нам известно, что сознание наблюдателя — единственная свободная вещь во Вселенной. До чего же глупо мы выглядели бы, пытаясь управлять сознанием, когда вся физика показывает, что подобное невозможно? Вот почему Служба не имеет никакого отношения к полиции мысли. Нас интересуют исключительно действия. Мы — Полиция Событий.

— Но почему? — допытывался Йо. — Если вся история заранее предопределена, зачем напрягаться, отслеживая свидания? Так или иначе, они произойдут.

— Разумеется, — немедленно согласился Красна. — Но поймите, Йо, интересы нашего правительства и правительственных служб зависят от будущего. Мы действуем так, словно будущее настолько же реально, как и прошлое, и пока это приносило свои плоды: работа Службы успешна на сто процентов. Но и в самом успехе кроются предостережения. Что произойдет, если мы прекратим наблюдать за событиями? Мы не знаем и не смеем рисковать. Несмотря на все доказательства того, что будущее предопределено, приходится брать на себя роль смотрителя неизбежного. Мы верим, что все и дальше будет катиться по наезженным рельсам… но следует придерживаться известной философии: история благоволит только тем, кто помогает себе. Именно поэтому мы приглядываем за огромным количеством свиданий, начиная от самого первого и до заключения брачного контракта. Мы обязаны убедиться, чтобы каждая персона, упомянутая в послании Дирака, появилась на свет. Наши обязанности как Полиции Событий — позаботиться о том, чтобы все события будущего стали возможными, потому что эти эпизоды, даже самые, казалось бы, незначительные, являются решающими для нашего общества. Поверьте, это грандиозная задача, и с каждым днем становится все важнее. Очевидно, так будет всегда.

— Всегда? — переспросил Йо. — А как насчет людей? Рано или поздно они что-то пронюхают. Доказательства накапливаются с неумолимой скоростью.

— И да, и нет, — усмехнулся Красна. — Многие люди чуют это прямо сейчас, совсем как вы. Но число новых агентов, в которых мы нуждаемся, растет гораздо быстрее, и всегда превышает количество непрофессионалов, способных докопаться до правды.

Йо набрал в грудь воздуха.

— Вы так говорите, будто это так же просто, как яйцо сварить, — выпалил он. — Неужели вы никогда не удивляетесь тем вещам, которые вытаскиваете из сигнала? Той штуке, например, которую Дейна Лье извлекла из созвездия Гончих Псов, по поводу корабля, путешествующего назад во времени? Как это возможно? И какова цель всего этого? Неужели…

— Стоп, стоп, — перебил Красна. — Не знаю и знать не хочу. И вам не следует. Это событие произойдет в таком отдаленном будущем, что не нам о нем тревожиться. И контекст неизвестен, так что не имеет смысла пытаться его понять. Если англичанин семнадцатого века узнает об американской революции, то посчитает это трагедией. Англичанин середины двадцатого столетия будет о ней совершенно иного мнения. И мы в их положении. Послания, получаемые из отдаленного будущего, не имеют для нас смысла.

— Кажется, до меня дошло, — буркнул Йо. — Со временем привыкну, после того как немного поработаю с Дираком. Надеюсь, моя новая должность это позволяет.

— Позволяет. Но сначала я хочу изложить вам правило этикета Службы, которое никогда не нарушается. Исключений нет и быть не может. Вас не подпустят к микрофону Дирака, пока каждое слово не запечатлеется в вашем мозгу.

— Слушаю, и очень внимательно.

— Прекрасно. Правило состоит вот в чем: дата смерти сотрудника Службы никогда не упоминается в передачах с коммуникатора Дирака.

Йо моргнул, чувствуя, как по спине ползет холодок. За этим правилом, несомненно, стоят веские основания, хотя гуманизм и такт очевидны.

— Не забуду, — кивнул он. — Мне и самому понадобится такая защита. Крайне благодарен, Крас. А теперь о моем новом задании.

— Начнем, — ухмыльнулся Красна, — с самой простой работы, которую я когда-либо давал агенту, прямо здесь, на Рэндолфе. Из кожи вон лезьте, а найдите мне того таксиста, который упомянул о путешествиях во времени. Он неприятно близок к правде, ближе, чем были вы. Отыщите и приведите ко мне. Служба давно нуждается в новом, необученном, но смышленом рекруте!

Перевод: Т. Перцева

Стиль предательства

1

«Карас», хрупкий транспространственный корабль — на самом деле всего лишь паром, только удостоившийся названия — подрагивая, вышел из межпространства в систему Флос-Кампи с опозданием на сутки, окутанный радужным шаром, и увлекая за собой два ярких следа псевдофотонов, будто мотылек, который не может освободиться от кокона. Корабельный календарь указывал, что сегодня 23 ийоня 5914 года, ошибаясь, по-меньшей мере, лет на десять; однако, никто, кроме знатока в этом стиле датировки, не мог бы назвать точной даты; «Карас» прибыл на день позже срока, а на какой именно день — в лучшем случае, местная условность.

В салоне, Саймон де Кюль вздохнул и вновь разложил карты. До Бодейсии, четвертой, самой большой, планеты системы Флос-Кампи и нынешнего порта назначения Саймона, оставалась еще неделя в ур-пространстве, а он уже устал. На то были причины. Его попутчики оказались невообразимо скучны — поскольку абсолютно незнакомы — за исключением типа, который провел весь рейс в своей каюте, опечатанной дипломатической печатью с изображением паука; и Саймон подозревал, что они утомили бы его, даже если бы ему не пришлось представиться разочарованным мистиком из созвездия Стрельца, озлобленным на себя за былую веру в то, что Тайна, лежащая (или не лежащая) в центре галактики, однажды выплывет и приведет в порядок остальную вселенную, а следовательно, настолько непредсказуемым в своем настроении, что с ним не стоило и пытаться быть учтивым. Предположительно, даже возможно, и некоторые другие пассажиры пытались быть столь же неприветливы к незнакомцам, как Саймон, но эта вероятность не сделала их более занимательными.

Но конечно, ничего из всего этого — ни корабль, ни опоздание, ни пассажиры, ни его поза — не было даже косвенной причиной его усталости. В эти дни предательства, вежливости, легких путешествий и бесконечно неослабевающих физических сил каждый чувствовал усталость, самую чуточку, но постоянно. Вскоре стало трудно вспомнить, кого каждый человек должен изображать — а уж вспомнить, кем он был на самом деле, практически невозможно. Даже Крещеные, которые подверглись стиранию памяти, а затем восстановлению воспоминаний только последнего столетия — этих людей опытный глаз мог определить — мучились в недоумении, как будто еще пытаясь отыскать в недвижных водах свое «я», от которого не осталось даже следа. Невозможно было утаить значительное количество самоубийств среди Крещеных, и Саймон не считал, что причина (как настаивали теоретики и проповедники) связана с каким-то мелким несовершенством метода, которое со временем будет преодолено.

Слишком много времени в распоряжении, вот в чем загвоздка. Люди жили, черт знает, как долго, слишком долго, вот и все. Стирание следов на лице и в памяти не отматывало годы назад; стрела энтропии всегда указывала в одном направлении; девственность это факт, а не просто состояние плевы или памяти. Елена, проснувшаяся в египетской постели Аитры и лишенная воспоминаний, могла на какое-то время ввести Менелая в заблуждение, но всегда найдется другой Парис, и очень скоро — прошлое всегда присутствует в настоящем, как сказал Эзра-Цзе.

Эта аналогия десятитысячелетнего возраста легко всплыла в его памяти. Он считался, и на самом деле был, уроженцем Великой Земли; а от нынешней его персоны жителя Стрельца (бывшего) следовало ожидать знания подобных мифов, чем больше стертого временем, тем лучше — отсюда, по сути, и его бесконечный карточный пасьянс здесь на борту. В этом автоматическом сохранении роли и заключалась его природа и высочайшее мастерство.

И конечно же, он не позволил себя Крестить, хотя его сознание и подвергалось многочисленным менее серьезным изменениям в процессе работы на Великую Землю, и может подвергнуться куда более сильному, если его миссия на Бодейсии провалится. Многие из воспоминаний причиняли боль, и все они болезненно перемешались; но они принадлежали ему, и именно это, прежде всего, придавало им ценность. Некоторые профессиональные предатели ценились за то, что у них не было и быть не могло кризиса индивидуальности. Саймон знал без тщеславия — слишком поздно для тщеславия — что у Великой Земли не было более выдающегося предателя чем он, и именно потому, что такие кризисы случались с ним ежегодно, но он всякий раз их преодолевал.

— Прошу снисхождения, ваше преподобие, — раздался голос за спиной. Белая рука, ухоженная, но мускулистая, протянулась из-за его плеча и переложила Дурака на Падающую Башню. — С моей стороны это беспардонное вмешательство, но я не мог видеть, как этот ход просто напрашивается. Боюсь, я несколько навязчив.

Голос был незнаком, а следовательно, принадлежал человеку, до сих пор находившемуся в уединении дипломатической каюты. Саймон обернулся, готовый на грубость.

Следующим его побуждением было вскочить и бежать. Вопрос о том, кто это, испарился при виде того, что это за существо.

На первый взгляд, перед ним стоял человек с желтой прической пажа, в бледно-фиолетовых чулках, коротких желтовато-коричневых бриджах и более темном фиолетовом камзоле, на боку висел выкидной нож, оружие, предпочитаемое преимущественно дамами. На левой стороне груди золотым гербом сверкал паук, копия паука с печати на двери. На первый взгляд; поскольку Саймону посчастливилось — он не понимал, каким образом — проникнуть под эту кажущуюся оболочку.

Этот «дипломат» был вомбисом, или тем, что в тех же мифах, которые недавно припомнились Саймону, именовалось Протеем: существом, способным в совершенстве копировать почти любую форму жизни, соответствующую ему по размеру. Или почти в совершенстве, ибо Саймон, так же как и один из, пожалуй, пяти тысяч его коллег, обладал чувствительностью к подобным существам, будучи даже не в состоянии определить, чего именно им не хватает при копировании человека. Другие люди, даже люди иного пола, нежели тот, который принимали вомбисы, не могли найти в них ни малейшего изъяна. Отчасти потому, что они не возвращались в исходную форму, будучи убитыми, ни один человек никогда не видел их «настоящего» облика — если таковой у них имелся — хотя, конечно, легенд ходило немало. Этот дар мог бы сделать их идеальными агентами-двойниками, если бы им можно было доверять — но это была чисто академическая теория, поскольку вомбисы всецело являлись ставленниками Зеленого Экзарха.

Третьим побуждением Саймона, как и любого другого человека в подобных обстоятельствах, было убить его на месте, но этот путь имел слишком много очевидных недостатков, из которых наименее существенным являлся нож. Вместо этого Саймон произнес с весьма умеренной грубостью:

— Неважно. Я все равно зашел в тупик.

— Вы крайне любезны. Можно, я сяду?

— Раз уж вы здесь.

— Спасибо. — Существо изящно расположилось напротив Саймона. — Вы впервые летите на Бодейсию, ваше преподобие?

Саймон не говорил, что он направляется на Бодейсию, но в конце концов, это указано в списке пассажиров, доступном обозрению каждого.

— Да. А вы?

— О, я направляюсь не туда, а глубже в скопление. Но вас ждет интересный мир — особенно эти изменения в освещении; уроженцу планеты, имеющей только одно, стабильное солнце они кажутся ирреальными, как сон. Ну, и еще она очень старая.

— Все планеты стары.

— Я забыл, что вы с Великой Земли, которой все остальные миры действительно должны казаться молодыми. Тем не менее, Бодейсия достаточно стара, чтобы иметь много прелюбопытных народов, все отчаянно независимые, и культурную традицию, которая перевешивает все местные различия. Ей все бодейсианцы в сильнейшей степени верны.

— Достойно похвалы, — сказал Саймон, а затем угрюмо добавил, — хорошо, когда у человека есть вера, к которой можно припасть.

— Вы очень точно заметили, — сказал вомбис. — Но все же основная гордость Бодейсии, при окончательном анализе, проистекает из неверности. Население считает, что это первая колония, порвавшая со Старой Землей, в далекие времена появления имажионного двигателя. Они стараются, чтобы это вероломство не забывалось.

— Почему? — удивился Саймон, пожав плечами. — Мне также говорили, что Бодейсия очень богата.

— О, чрезмерно; некогда она представляла собой большое искушение для грабителей, но народы объединились против них и весьма успешно. Но, конечно же, богатство вас не интересует, ваше преподобие?

— Частично, да. Я ищу какое-нибудь тихое место, чтобы поселиться и заняться наукой. Естественно, я хотел бы найти покровителя.

— Естественно. Тогда я посоветовал бы вам обратиться в во владение Руд-Принца. Оно невелико и стабильно, климат, по слухам, мягкий, и Принц славится своей библиотекой. — Существо поднялось. — Учитывая ваши цели, я избегал бы Друидсфолла; жизнь там, как и в большинстве больших городов, может оказаться слишком беспокойной для ученого. Желаю успеха, ваше преподобие.

Церемонно положив руку на усыпанный драгоценными камнями нож, существо слегка поклонилось и удалилось. Саймон продолжал смотреть в свои карты, думая хладнокровно, но быстро.

Что все это означало? Во-первых, что его легенда раскрыта? Саймон сомневался в этом, но в любом случае, это не имело большого значения, поскольку сразу после посадки он будет действовать почти в открытую. Но если предположить, что он раскрыт, тогда что хотело сообщить это существо? Явно не только, что жизнь в Друидсфолле для предателя будет еще более беспокойной, чем для бывшего богослова. Естественно, оно понимало, что Саймон это знает; в конце концов, Друидсфолл являлся центром предательского промысла на Бодейсии — именно потому Саймон туда и направлялся.

Или, что обычному предателю будет трудно купить Бодейсию, или что ее вообще не продать? Но то же можно было сказать о любой мало-мальски стоящей планете, и ни один профессионал не поверил бы такой репутации, не проверив ее, и уж конечно же, не принял на веру необоснованные заявления первого встречного.

Кроме того, Саймон не был ни обычным предателем, ни традиционным агентом двойником. В его задачу входило купить Бодейсию, притворяясь, что он продает Великую Землю, но сверх того, замышлялось предательство куда более высокого ранга, с которым вряд ли справились бы объединенные Гильдии Предателей обеих планет: ниспровержение Зеленого Экзарха, под чьим невидимым бесчеловечным ярмом половина человеческих миров не смела застонать, даже погибая. Для такого предприятия богатство Бодейсии являлось необходимым условием, поскольку Зеленый Экзарх получал дань от шести павших империй, каждая из которых была старше человека — богатство Бодейсии и ее созданная вомбисами репутация первой планеты, порвавшей со Старой Землей.

И подобный замысел не мог не вызывать чрезвычайного интереса у ставленника Экзарха. И все же его тайна вряд ли могла быть раскрыта. Саймон отлично знал, что люди, в отношении которых ранее возникало предположение, что они путешествуют с подобной целью, погибали ужасной смертью; тем не менее, он был уверен, что не раскрыт. Что же тогда?..

Стюард неторопливо прошел по салону, ударяя в гонг, и Саймон на время оставил эту проблему и собрал карты.

— Друидсфолл. Через час Друидсфолл. Пассажирам, следующим до системы Флос-Кампи, приготовиться к выходу. Через час Друидсфолл; следующий порт захода Флорити.

Дурак, подумал Саймон, лег на Рухнувшую Башню. Следующей картой мог запросто оказаться Висельник.

2

Бодейсия действительно оказалась интересным миром, и несмотря на то, что Саймон заранее читал о ней и готовился, заметно выбивала из колеи, как и предрекал вомбис.

Ее солнце, Флос-Кампи, представляло собой девяностоминутную микропеременную звезду, на расстоянии светового года от которой располагалась бело-голубая звезда типа Ригеля, стоявшая — во всяком случае в исторические времена — в высоких южных широтах. Поэтому каждая точка планеты имела свой цикл смены дня и ночи. В Друидсфолле, например, полутьма наступала всего на четыре часа, и даже тогда небо в самое темное время скорее имело цвет индиго, чем черный — и как правило, сверкало сияниями, из-за почти беспрестанных солнечных бурь.

Все в городе, и вообще на Бодейсии, обуславливалось крайней важностью мимолетного света, в том числе и быстро меняющаяся погода, очень непривычная после яркого, как в пустыне, сверкания Великой Земли. Следующий день после того, как «Карас», вибрируя, опустился, начался с туманного утра, но легкие порывы холодного ветра рассеяли туман, и появился медленно пульсирующий солнечный свет; затем набежали облака и заморосил дождь, превратившийся потом в снег, а затем в дождь со снегом — погода на дню менялась чаще, чем над минаретами Джидды, официальном родном городе Саймона, за полгода. Меняющееся освещение и влажность наиболее поразительным образом проявлялись в городских садах, успевавших зарасти, стоило повернуться спиной, они, по-видимому, требовали не столько прополки, сколько настоящего сражения с сорняками. Деревья находились в постоянном движении, следуя за девяностоминутным солнечным циклом, ударяясь своими замысловатыми цветами о стены, которые повсюду крошились от многих веков этих мягких беспрестанных ударов. Половина зданий в Друидсфолле блестела от их листьев, покрытых таким количеством сусального золота, что они прилипали ко всему, куда их приносил ветер — богатство Бодейсии издревле основывалось на огромных запасах урана и других металлов, источников энергии, в ее почве, из которой растения извлекали неизбежно сопутствующее золото в качестве радиационной защиты своих якобы нежных генов. Каждый человек, встречавшийся на улицах Друидсфолла или другого подобного города, являлся результатом того или иного рода мутации — если только не пришельцем из другого мира — но за несколько дней на ветру они все становились наполовину желтыми, ибо летающие листья вымазывали всех золотыми чешуйками как маслом. Каждый был раскрашен с бессмысленной роскошью — простыни, и те поблескивали чешуйками золота, от которых невозможно было избавиться; а брюнеты — особенно учитывая замысловатые прически мужчин — красовались вовсю.

Собственно Друидсфолл представлял собой обычное скопление невысоких обшарпанных каменных особняков, чуть меньшего количества древних трущоб и невыразительных контор, но тот факт, что он также являлся городом, где размещалась Гильдия — то есть очень удобным, если не благоприятным для Саймона — придавал ему своеобразие. У предателей был свой собственный архитектурный стиль, характеризующийся строениями, собранными преимущественно из обломков статуй и окаменевших тел, подогнанных друг к другу, как части головоломки или детали карты. Предатели на Бодейсии в течении семисот лет принадлежали к привилегированной социальной группе, и их дома свидетельствовали об этом.

Об этом же свидетельствовала их манера вести дела. Саймон посетил Верховного Предателя планеты с приличествующей незамедлительностью, надев пряжку, выдававшую в нем брата, хотя и с другой планеты, представился и изложил свою миссию с почти полным чистосердечием — намного более полным, чем того требовал обычай. Принявший его тип, Валкол «Учтивый», дородный, мордастый мужчина в черном просторном балахоне, украшенном лишь пряжкой, с добрым и веселым выражением на лице и глазами, похожими на два кусочка айсберга, выпроводил его из Управления Гильдии с минимальной вежливостью, строго требуемой правилами братского протокола — то есть, дал двенадцать дней, чтобы убраться с планеты.

Пока что, по крайней мере, вомбис оказался прав относительно бодейсианцев, точка в точку. Их дух еще предстояло проверить.

Саймон отыскал гостиницу, где ему предстояло зализывать свои раны и готовиться к отъезду. Валкол разрешил ему остановиться именно в ней. Конечно, Саймон не собирался уезжать; он просто готовился к предстоящему делу. Тем не менее, раны для зализывания у него были. После всего лишь четырех разной длительности дней на Бодейсии его уже заставили сменить гостиницу, методы работы и личность. Унизительное начало.

3

Теперь методы. Машинально прислушиваясь, ожидая непрошенного вторжения, Саймон выливал яды в канализацию и иронически наблюдал за легкими струйками темно-красного дыма, поднимавшимися из ржавого унитаза. Ему было жаль расставаться с этими старыми, хоть и ядовитыми друзьями; но методы выдают человека не хуже, чем отпечатки пальцев, а теперь следовало считать, что Валкол послал за досье Саймона, и вскоре оно окажется на его столе. Досье окажется не соответствующим действительности, но неизвестно, в чем именно; а следовательно, яды и все подобное нужно выбросить из своего арсенала. Самое первое правило при принятии нового облика: «Оголись!».

Почти стершаяся марка изготовителя на унитазе гласила: «Джулиус, Бодейсия». Вещи, изготовленные на этой планете, обычно маркировались так неконкретно, будто любое место в мире похоже на другое, но это было и так и не так. Друидсфолл был чисто бодейсианским городом, но как главный город предателей имел и свое особое лицо. Например, эти здания, облицованные окаменевшими трупами…

К счастью, обычай теперь, когда первые формальности безрезультатно закончились, позволял Саймону держаться подальше от этих зловещих памятников и самому заботиться о крове и пропитании. Говорили, что в старых, бескорыстно дружелюбных гостиницах Друидсфолла звуки непонятных ударов и громкие крики на чужих языках — смерть ли там, любовь или торг — заставляли постояльцев вздрагивать в своих постелях и вспоминать собственные грехи. Разумеется, все гостиницы таковы, но тем не менее, предатели предпочитали селиться там, а не в Домах Гильдии, принадлежавших братству: там им гарантировалось уединение и одновременно они могли чувствовать, что еще живы. Что-то мешало им вести дела в стенах, сложенных из каменных конечностей, голов и торсов людей, некоторые из которых, без сомнения, были еще живы, когда закладывался фундамент, и возводились леса.

Итак, здесь в «Скополамандре» Саймон мог спокойно ожидать следующего контакта, теперь, когда он избавился от ядов. Этот контакт — если он произойдет — должен, конечно, произойти до конца периода его неприкосновенности. Термин «карантин», пожалуй, подходил лучше.

Нет, сколь ограниченной не была его неприкосновенность, в ее реальности сомневаться не приходилось, поскольку будучи предателем с Великой Земли, Саймон имел особый статус. Великая Земля, считали бодейсианцы, не обязательно Старая Земля, но не обязательно и не она. По крайней мере, Саймона не убьют из чистого консерватизма, хотя ни одно официальное лицо не рискнет иметь с ним дело.

Ему оставалось еще восемь дней — мрачная перспектива, так как он уже завершил все приготовления к делу, пикантность ей придавал лишь тот факт, что он до сих пор не знал официальной продолжительности дня. Ритмы Флос-Кампи не давали никаких намеков на этот счет, понятных его настроенным по Солнцу суточным ритмам. В настоящий момент, единственным светом в окне комнаты было сияние, похожее на завесу из оранжево-голубоватого пламени. Наверняка, радио, а возможно и электроснабжение, очень часто выходит из строя из-за таких сильных магнитных бурь. Это может пригодиться; он запомнил эту мысль.

Тем временем, Саймон избавился от последнего яда. Он вылил воду из амфоры в унитаз, который тут же зашипел, как дракон, только что вылупившийся из яйца, и изверг гриб холодного синего пара, от чего Саймон закашлялся. «Осторожнее!» — подумал он; сначала воду, потом кислоту, а не наоборот — я забываю элементарнейшие вещи. Нужно было использовать вино. Пора выпить, за здоровье Гроу!

Он подхватил плащ и вышел, не дав себе труда запереть дверь. У него нечего красть, кроме чести, а она в правом заднем кармане. О, и конечно, Великая Земля — она в левом. Кроме того, Бодейсия богата: невозможно повернуться, чтобы не споткнуться о груду сокровищ, редкостей тысячелетнего возраста, которые никто не разбирал уже лет сто, и даже не собирался. Никому и в голову не придет красть у бедного предателя что-нибудь меньше короля, а еще лучше, планеты.

В таверне на первом этаже к Саймону тут же подошла девица.

— Угощаешь сегодня, экселенц?

— Почему бы нет? — Он и вправду был рад встрече. Эта пышная блондинка смотрелась куда привлекательнее сухопарых женщин Почтенных, которых мода заставляла выглядеть так, будто они страдают какой-то нервной болезнью, начисто лишившей их аппетита. Кроме того, с ней не нужно вести традиционную вежливую бодейсианскую беседу, состоявшую преимущественно из сложно закрученных шуток, над которыми не принято смеяться. Поэтому вся манера бодейсианского разговора строилась так, чтобы игнорировать собеседника; дебюты были высоким искусством, но эндшпили проигрывались. Саймон вздохнул и дал знак принести рюмки.

— На тебе пряжка предателя, — сказала она, усаживаясь напротив, — но золота с деревьев немного. Ты приехал, чтобы продать нам Великую Землю?

Саймон даже глазом не моргнул; он знал, что этот вопрос всегда задают любому чужаку его профессии.

— Может быть. Я сейчас не на службе.

— Ну, конечно, нет, — серьезно сказала девушка, перебирая пальцами что-то вроде четок с двумя серебряными фаллосами. — Но все равно, желаю удачи. Мой сводный брат предатель, но ему удается отыскать на продажу только мелкие секреты — как делать бомбы и все такое. Неважная профессия; я предпочитаю свою.

— Может ему следует работать на другую страну.

— О, его страна вполне годится для продажи, но у него плохая репутация. Продавцы и покупатели не особенно ему доверяют — думаю, все дело в стиле. Кончится тем, что он продаст какую-нибудь колонию за пригоршню бобов и рыбную котлету.

— Тебе не нравится он — или его ремесло? — спросил Саймон. — В конце концов, оно не так уж отличается от твоего: человек продает то, что ему на самом деле не принадлежит, но в результате сделки, все же, кое-что имеет, если обе стороны держат язык за зубами.

— Ты не любишь женщин, — спокойно сказала девушка, будто просто констатируя факт, а не бросая вызов. — Но все в мире временно — не только девственность и доверие. Зачем жадничать? «Обладание» богатством столь же иллюзорно, как «обладание» честью или женщиной, а доставляет намного меньше удовольствия. Лучше тратить, чем копить.

— Но ведь есть и иной подход, — возразил Саймон, зажигая дурманящую палочку. Он был невольно заинтригован. Гедонизм являлся самой распространенной философией в цивилизованной галактике, но было пикантно слышать, как гулящая девица щеголяет избитыми клише с такой серьезностью.

— Иначе мы не смогли бы отличить добро от зла, и плевали бы на все.

— Ты любишь мальчиков?

— Нет, это не в моем вкусе. А, ты хочешь сказать, что я не осуждаю любителей мальчиков, и что ценности, в конечном итоге, вопрос вкуса? Я так не считаю. Сочувствие постепенно проникает в нравы.

— Значит, ты не станешь совращать детей, а пытки вызывают в тебе протест. Но это твой взгляд. Некоторые мужчины не столь ограничены в подобных ситуациях. Я очень часто встречаю таких. — Рука, держащая бусы, сделала еле заметный непроизвольный жест отвращения.

— Я думаю, что ограничены они, а не я — большинство планет рано или поздно отправляют на виселицу своих моральных имбецилов. Но как насчет предательства? Ты не ответила на этот вопрос.

— У меня в глотке пересохло… спасибо. Предательство, ну — это искусство; но опять же, вопрос вкуса или предпочтения. Все решает стиль; поэтому мой сводный брат ни на что не годится. Если бы вкусы изменились, он процветал бы, как и я, родись я с синими волосами.

— Ты можешь покраситься.

— Что, как Почтенные? — она рассмеялась, коротко, но непосредственно.

— Я то, что я есть; маска не станет мной. Мастерство, да — это другое дело. Я продемонстрирую тебе, когда захочешь. Но никаких масок.

Мастерство тоже может тебя подвести, подумал Саймон, вспоминая то мгновение в Гильдии Предателей, когда предмет его гордости, пояс из ядовитых раковин, пожалованный за заслуги, мгновенно лишил его всякого преимущества перед местными профессионалами, на которое он рассчитывал. Но он лишь повторил:

— Почему бы нет?

Этот способ провести время не хуже любого другого; а когда истечет срок его неприкосновенности, он уже не сможет доверять ни одной девице на Бодейсии.

Она действительно оказалась очень искусной, и время шло… но нерегулярные псевдодни — часы в таверне и в его комнате показывали разное время и никогда даже приблизительно не соответствовали показаниям его выставленного на Великой Земле хронометра и физиологическим часам организма — его подвели. Однажды утром/днем/ночью он проснулся и увидел, что лежащая рядом с ним девушка постепенно чернеет в последних объятиях грибного токсина, яда, который Саймон с удовольствием пожелал бы Императору созвездия Гончих Псов или самому отъявленному злодею в истории человечества.

Период неприкосновенности закончился, началась война. Его уведомляли, что если он еще хочет продать Великую Землю, ему сначала придется продемонстрировать свое мастерство, выстояв против холодной злобы всех предателей Бодейсии.

4

«Неизвестно, каким образом удавалось сохранять целостность Экзархии или межзвездных империй дочеловеческого периода, но в истории человечества, во всяком случае, бюрократические проблемы руководства крупными звездными владениями из единого центра оказались неразрешимыми. Ни ультрафон, ни имажионный двигатель не позволили расширить гегемонию человека за пределы области радиусом десять световых лет, факт, который колонии, находящиеся вне этой сферы, не замедлили оценить и использовать. К счастью, примерно единообразная структура межзвездной экономики сохранилась, благодаря негласному соглашению, и после политического распада, поскольку ни тогда — ни сейчас — в полной мере не осознавалось, что эта намного более старая система может править гораздо эффективнее, чем любая личная или партийная автократия.

В этой связи, дилетанты часто задают вопрос: „Почему различные миры и страны прибегают к услугам профессиональных предателей, если известно, что они предатели? Зачем вверять предателям какие-либо секреты, достаточно ценные, чтобы быть проданными третьей стороне?“

Ответ один, и оружие одно: деньги. Предатели выступают в роли брокеров на нескончаемой межзвездной бирже, где каждая планета стремится заполучить финансовое преимущество над другой. То есть, новичок не должен воображать, что какой-то секрет, попавший ему в руки, является именно тем, что сказано, особенно, если он имеет якобы военное значение. Ему следует также опасаться правителей, стремящихся склонить его к личной лояльности, которая подрывает ткань экономики, а потому должна всецело оставаться прерогативой непрофессионалов. Для профессионала лояльность является инструментом, а не самостоятельной ценностью.

На типичный же вопрос дилетанта, приведенный выше, отвечать, разумеется, не следует.»

Лорд Гроу: Наставления, Кн. I, Гл. LVII

Саймон действовал быстро и решительно, начав с укола преобразующей сыворотки — безумно опасного средства, поскольку это вещество меняло не только его внешность, но и саму наследственность, вызывая в голове массу ложных воспоминаний и ложных черт характера, полученных от неизвестных доноров этой сыворотки, вступающую в противоречие не только с его целями, но даже с его вкусами и побуждениями.

При допросе он распался бы на болтающую толпу случайных голосов, беспорядочно перемешанных, как и его кариотипы, группы крови, узоры сетчатки и отпечатки пальцев. На вид его физический облик в целом казался бы размытой, лишенной характерных черт смесью многих ролей — некоторые из них возникали из ДНК людей, умерших сотню лет назад или, во всяком случае, за много парсеков отсюда.

Но если он в течение пятнадцати дней Великой Земли не введет антисыворотку, он забудет сначала свою миссию, затем навыки, и наконец, собственное «я». Тем не менее, он считал нужным идти на этот риск, поскольку, какими бы неуклюжими ни казались некоторые местные предатели (Валкол Учтивый не в счет), они, несомненно, вполне способны раскусить менее мощное прикрытие — и столь же несомненно, что настроены они серьезно.

Следующая проблема, как выполнить саму миссию — для этого недостаточно просто остаться в живых. Великая Земля не обращала провалившихся предателей в камень и не замуровывала их в стены, но у нее были свои способы выразить неудовольствие. Кроме того, Саймон чувствовал некоторое обязательство перед Великой Землей — не лояльность, упаси Гроу, но назовем это, скажем, профессиональной гордостью — которая не позволяла ему проиграть такой дыре, как Бодейсия. Ну и наконец, у него имелись давние причины ненавидеть Экзархию; а ненависть Гроу почему-то забыл запретить.

Нет: Саймон не мог бежать от бодейсианцев. Он прибыл сюда, чтобы одурачить их, что бы они в данный момент ни думали о таком плане.

Тут имелась одна сложность: Бодейсия, вслед за другими колониями, впала в своего рода осенний каннибализм. Вопреки тому высказыванию Эзра-Цзе, окраины пытались уничтожить центр. Именно этот культ независимости, а вернее, автономии, сделал измену делом не только допустимым, но почти благородным… а теперь незаметно кастрировал ее, как статуи, стоявшие в Друидсфолле повсюду, у которых время и климат стерли лица и половые признаки.

Сегодня, хотя все истинные бодейсианцы были по происхождению колонистами, они очень гордились дочеловеческой историей планеты, будто они не истребили аборигенов почти начисто, а являлись их потомками. Немногие уцелевшие коренные жители созвездия Возничего слонялись по улицам Друидсфолла, окруженные ритуальными почестями, тщательно изолированные от реальной власти, но демонстративно уважаемые при малейшей возможности, когда это могло быть замечено кем-нибудь с Великой Земли. Тем временем, бодейсианцы продавали друг друга с изысканным энтузиазмом, но для Великой Земли — которая не обязательно Старая Земля, но и не обязательно не она — все врата были официально закрыты.

Только официально, считали Саймон и Великая Земля, так как жажда предательства, как жажда разврата, только растет при удовлетворении и становится все менее разборчивой. Бодейсия, как все запретные плоды, уже наверняка созрела настолько, чтобы ее мог сорвать человек, владеющий ключом от ее запущенного сада.

Ключ, привезенный Саймоном, огромная взятка, которая должна была отпереть Валкола Учтивого, как детскую копилку, временно был бесполезен. Ему придется выковать другой, какие бы грубые инструменты не пришлось использовать. Единственным таким инструментом, доступным Саймону в данный момент, являлся слегка презираемый сводный брат мертвой девицы.

В настоящее время, Саймон выяснил это без особого труда, он носил имя Да-Уд-ам-Альтаир и являлся Придворным Предателем в небольшом религиозном княжестве у залива Руд, на Инконтиненте, на другой стороне планеты относительно Друидсфолла. Припомнив, что говорил вомбис на борту «Караса» о библиотеке Руд-Принца, Саймон снова принял обличье усталого, ищущего покровителя богослова из Стрельца, уверенный, что его голос, осанка и манеры не имеют ничего общего с персоной, которую он представлял на корабле, и ступил на борт флаера, направлявшегося на Инконтинент, приготовившись насладиться путешествием.

А насладиться было чем. Бодейсия была довольно большой планетой, диаметром примерно десять тысяч миль, и могла похвастать не только денежным богатством. За много веков выветривание и вулканическая деятельность разбили ее на множество экологических зон, еще большее разнообразие которым придавала уникальность климата в каждой точке планеты и непостоянство ритма Флос-Кампи в сочетании с неподвижностью второго солнца относительно других фиксированных звезд — а также обычаи и цвета многочисленных волн пионеров, обосновавшихся в этих зонах и пытавшихся воплотить свое личное представление о земном рае. Это был изумительно прекрасный мир, если бы удалось забыть о своих проблемах достаточно надолго, чтобы как следует его рассмотреть; а флаер летел низко и медленно, и это нравилось Саймону, несмотря на то, что сыворотка подсознательно заставляла его спешить.

Однако, после посадки у залива Саймон вновь изменил свои планы и свой наружный облик; ибо расспросы показали, что одной из обязанностей Придворного Предателя здесь являлось пение Руд-Принцу перед сном под аккомпанемент саре, своего рода арфы — первоначально инструмента аборигенов, плохо приспособленного для человеческих пальцев, на котором Да-Уд играл хуже, чем большинство бодейсианцев, владеющих этим искусством. Поэтому Саймон появился во дворце Руд-Принца, немного напоминавшем по форме птицу, в обличье торговца балладами и в качестве такового был принят с энтузиазмом, его попросили составить каталог библиотеки; Да-Уд, сказал Руд-Принц, поможет ему, по крайней мере в том, что касается музыки.

Саймону удалось быстро продать Да-Уду с дюжину древних песен Великой Земли, сочиненных им накануне вечером — подделывание народных песен не требует особого таланта — и через час завоевать полное доверие Да-Уда; это оказалось столь же просто, как дать конфету ребенку. Успех дела закрепили бесплатные уроки традиционной манеры их исполнения.

Когда отзвучал последний фальшивый аккорд, Саймон тихо спросил Да-Уда:

— Кстати… (прекрасно спето, экселенц) …вам известно, что Гильдия убила вашу сводную сестру?

Да-Уд уронил дешевую копию настоящей местной арфы, которая издала звук, похожий на звук лопнувшей пружины в заводной игрушке.

— Джиллиту? Но она была всего лишь проституткой! Почему, во имя Гроу…

Тут Да-Уд спохватился и уставился на Саймона с запоздалым подозрением. Саймон смотрел на него и ждал.

— Кто тебе сказал? Черт возьми… ты Палач? Я не… я ничего не сделал, чтобы заслужить…

— Я не Палач, и мне никто не говорил, — ответил Саймон. — Она умерла в моей постели в качестве предупреждения мне.

Он достал из-под плаща свою пряжку и щелкнул ей. Маленький аппарат на мгновение расцвел ослепительной фиолетовой вспышкой и вновь закрылся. Пока Да-Уд еще прикрывал руками слезящиеся глаза, Саймон мягко произнес:

— Я Верховный Предатель с Великой Земли.

Теперь Да-Уд был поражен не вспышкой значка. Он опустил руки. Все его худое тело содрогалось от ненависти и рвения.

— Что — что вы хотите от меня, экселенц? Мне нечего продать, кроме Руд-Принца… но это жалкая личность. Вы, конечно, не продадите мне Великую Землю; я сам жалкая личность.

— Я продал бы тебе Великую Землю за двадцать риалов.

— Вы смеетесь надо мной!

— Нет, Да-Уд. Я прибыл сюда, чтобы иметь дело с Гильдией, но они убили Джиллиту — и это, на мой взгляд, лишает их права именоваться цивилизованными профессионалами, и вообще, людьми. Она была приятна и умна, я обожал ее — а кроме того, хотя я не задумываясь иду на убийство при определенных условиях, я не переношу, когда бросаются невинными жизнями ради дешевого драматического эффекта.

— Я полностью согласен, — сказал Да-Уд. Его негодование, по крайней мере наполовину, казалось искренним. — Но что ты намереваешься делать? Что ты можешь сделать?

— Я должен выполнить свою миссию, любой ценой, кроме смерти — если я погибну, никто не доведет ее до конца. Но в процессе ее выполнения я с величайшим удовольствием буду обманывать, позорить и ввергать в страх Гильдию, если, конечно, мне это удастся. Мне нужна твоя помощь. Если мы уцелеем, я прослежу, чтобы ты тоже не остался внакладе; деньги здесь не первая моя цель, а теперь даже и не вторая.

— Я берусь, — не задумываясь, сказал Да-Уд, хотя он явно перепугался, что, впрочем, было вполне естественно. — Что конкретно ты предлагаешь?

— Прежде всего, я снабжу тебя бумагами, подтверждающими, что я продал тебе часть — не все — самой важной вещи, имеющейся у меня на продажу, что дает любому, кто ими владеет, влияние в Совете Министров Великой Земли. Они показывают, что Великая Земля замышляет заговор против нескольких крупных держав, все они человеческие, с целью сравняться в могуществе с Зеленым Экзархом. В бумагах не сказано, о каких именно мирах идет речь, но там достаточно информации, чтобы Экзархия хорошо за них заплатила — а Великая Земля, еще больше, лишь бы заполучить их обратно. Ты дашь понять, что недостающая информация также продается, но у тебя не хватило денег.

— А вдруг, Гильдия не поверит?

— Они никогда не поверят — извини за откровенность — что ты смог позволить себе купить все; они поймут, что я продал тебе эту долю только потому, что у меня к ним недоброе чувство, можешь так им и сказать — хотя, на твоем месте, я не стал бы говорить, чем это чувство вызвано. Если бы они тебя не знали, они могли бы заподозрить, что ты это я в ином обличье, но к счастью, они тебя знают и… а, ладно… пожалуй, склонны тебя недооценивать.

— Мягко сказано, — усмехнулся Да-Уд. — Но это не помешает им заподозрить, что я знаю твое местонахождение или имею способ с тобой связаться. Они подвергнут меня допросу, и конечно же, я скажу им. Я их тоже знаю; промолчать не удастся, а я предпочитаю избавить себя от ненужных мук.

— Конечно — ни в коем случае не следует идти на риск допроса, скажи им, что хочешь продать и меня вместе с секретом. Это покажется им логичным, и я думаю, у них должны быть законы, запрещающие допрашивать члена Гильдии, который делает предложение продать; в большинстве Гильдий Предателей такое правило есть.

— Это так, но они будут соблюдать закон только пока верят мне; это тоже обычное правило.

Саймон пожал плечами. — Тогда старайся быть убедительным, — сказал он. — Я уже говорил, что предприятие будет опасным; я полагаю, ты стал предателем не для того, чтобы наслаждаться безопасностью.

— Нет, но и не для самоубийства. Но я не сверну с курса. Где документы?

— Проведи меня к топоскопу-скрайберу твоего Принца, и я их изготовлю. Но сначала — двадцать риалов, пожалуйста.

— Минус два риала за пользование собственностью Принца. Сам понимаешь, взятки.

— Твоя сестра ошибалась. У тебя есть стиль, хотя и несколько близорукий. Хорошо, восемнадцать риалов — и давай приступим к делу. Мое время мне не принадлежит — ни один век.

— Но как мне потом с тобой связаться?

— Эта информация, — ласково произнес Саймон, — обойдется тебе в те два риала, и это еще дешево.

5

Лаборатория мозговой диктовки Руд-Принца далеко не соответствовала стандартам Гильдии, не говоря уже о стандартах Великой Земли, но Саймон был удовлетворен, считая, что созданные им документы выдержат любое испытание. Они были абсолютно подлинными, а у каждого опытного предателя есть чутье на это качество, независимо от таких технических дефектов, как нечеткое изображение или неуместные эмоциональные обертоны.

Покончив с этим, он честно приступил к делу, за которое взялся, а именно, составлению каталога библиотеки Руд-Принца. Уклонись он от этого, он скомпрометировал бы Да-Уда и привлек к себе ненужное внимание. К счастью, работа оказалась достаточно приятной. Помимо обычной порнографии, Принц владел рядом книг, которые Саймон давно мечтал увидеть, в том числе полный текст «Яблок Айдена» Вилара и все двести кантов поэмы Мордехая Дровера «Тамбурмажор и Маска», с изумительными гравюрами Брока, раскрашенными вручную. Там находились статуи работы Лабьюерра и Халворсена; а среди музыки, последняя соната Эндрю Карра… и все это, как водится, среди огромного количества хлама; впрочем, это характерно для любой библиотеки, большой или малой. Был ли у Руд-Принца вкус или нет, но деньги у него явно водились, и часть из них, при ком-то из прошлых библиотекарей, была потрачена с толком.

Занимаясь всем этим, Саймон одновременно обдумывал, как встретиться с Да-Удом, когда игра войдет в соответствующую стадию. Договоренность с Да-Удом, естественно, была обманом, более того, двойным обманом; но сами несовершенства этого плана придавали ему достоверность — то есть, он выглядел так, будто может сработать, и он действительно должен работать до определенного момента, иначе ничего не выйдет. А затем придется устранить намеренно заложенные в этом плане ошибки. Итак…

Однако, Саймон начал замечать, что ему трудно думать. Преобразующая сыворотка постепенно оказывала свое действие, и в его черепе крутились предательства, не имеющие никакого отношения к Да-Уду, Руд-Принцу, Друидсфоллу, Бодейсии, Зеленому Экзарху и Великой Земле. Хуже того: они не имели никакого отношения и к Саймону де Кюлю, речь шла о дурацких мелких провинциальных интригах, абсолютно его не интересовавших — но вызывавших раздражение, злость и даже болезненное состояние, будто муки ревности к какому-то предшественнику, с которыми разум не может справиться. Зная их причину, Саймон упорно боролся с ними, но он знал, что они будут усиливаться, несмотря на всю его решительность; они проистекали из генов и крови, а не из его некогда остро отточенного, а теперь туманящегося сознания.

В этой ситуации он не мог надеяться, что сможет просчитать очень много чрезвычайно запутанных вариантов, так что лучше отбросить все, кроме самого необходимого. В итоге он решил, что лучше встретиться с Да-Удом в Принципате, как и было договорено, и приберечь обман на более крайний случай.

С другой стороны, было бы глупо слоняться по Принципату в ожидании, рискуя стать жертвой непредвиденного случая — например, предательства в результате возможного допроса Да-Уда — в то время как у него были дела, которые можно выполнить в любом другом месте. Кроме того, неизменно туманная теплая погода и обрывочная показная религиозность Принципата раздражали его и вызывали порывы противоречивых восторгов и преданности у нескольких личностей, которые явно были неуравновешены, будучи цельными, а теперь их кусочки составляли фиктивное «я» Саймона. Особенно ему не нравился девиз выбитый над входом во дворец Руд-Принца: СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ. Этот взгляд, явно заимствованный у какой-нибудь колониальной исламской секты, был прекрасной доктриной для культуры, погрязшей в изменах, поскольку оправдывал почти любое предательство на том основании, что оно ставило своей целью справедливость (выступавшую в образе той любви, что гласит: «Я делаю это для твоего же блага; мне это причиняет большую боль, чем тебе»). Но Саймон, смутно припоминаемые родители которого часто предавали его именно из этих соображений, находил такую точку зрения слишком уж удобной. Кроме того, он с подозрением относился ко всем абстракциям, выраженным в виде «А есть Б». По его мнению, ни справедливость, ни милосердие не имели очень тесной связи с любовью, и уж тем более не были ей тождественны — иначе зачем бы иметь три слова вместо одного? Метафора это не тавтология.

Помимо этих мелочей, Саймону казалось, что есть смысл вернуться на некоторое время в Друидсфолл и покрутиться неподалеку от Управления Гильдии. В худшем случае, его местопребывание будет неизвестно Да-Уду, анонимность в большом городе обеспечить проще, меньше вероятность, что Гильдия распознает его, даже если заподозрит — а этого наверняка следует ожидать — в подобной смелости. В лучшем случае, он сможет раздобыть какую-нибудь полезную информацию, особенно если миссия Да-Уда вызовет какое-то необычное шевеление.

Ну, хорошо. Вручив Руд-Принцу объемистую стопку перфокарт и пообещав вернуться, Саймон добрался флаером до Друидсфолла, где старался держаться подальше от «Скополамандры».

Некоторое время он не замечал ничего необычного, что само по себе вселяло некоторую надежду. Либо Гильдию не насторожили неуклюжие предложения Да-Уда, либо она скрывала свою тревогу. Несколько дней подряд Саймон наблюдал, как Верховный Предатель Бодейсии приходит и уходит, иногда со свитой, а чаще лишь с одним рабом. Все казалось нормальным, хотя Саймона ощущал слабую непонятную дрожь, тем более раздражающую, что он не знал, с какой из его персон эта дрожь связана. Явно не с его основным «я», поскольку, хотя Валкол и был врагом, с которым ему предстояло встретиться, он не казался более страшным, чем другие, которых Саймон победил (правда, находясь в своем полном и истинном сознании).

Затем Саймон узнал «раба»; и тут он бросился бежать. Это был вомбис, тот самый, что путешествовал под видом дипломата на борту «Караса». Создание даже не потрудилось изменить свое лицо для новой роли.

На этот раз Саймон мог бы убить его легко со своего наблюдательного поста, и скорее всего, ускользнул бы беспрепятственно, но опять имелись причины этого не делать. Просто избавлять вселенную от одной из протейских сущностей (если в этом вообще был смысл, ибо никто не знал, как они размножаются) вряд ли стоило, учитывая, что это вызовет погоню. Кроме того, присутствие агента Экзархии так близко к центру этого клубка наводило на мысли и могло быть как-то использовано.

Конечно, вомбис мог находиться в Друидсфолле по совершенно другому делу или просто совершать визит вежливости, возвращаясь из мест, находящихся «глубже в скоплении»; но Саймон не спешил делать столь опасных предположений. Нет, куда более вероятно, что Экзарх, который еще вряд ли мог узнать о прибытии и позоре Саймона, просто в общих чертах представлял, насколько важна Бодейсия в любых планах Великой Земли — кроме всего прочего, он был умным тираном — и направил сюда своего ставленника, чтобы следить за происходящим.

Да, эту ситуацию можно использовать, если только Саймону удастся держать под контролем свой распадающийся мозг. К числу его нынешних преимуществ следовало отнести и тот факт, что его маскировка была лучше, чем маскировка вомбиса, чего тот, наверняка, не мог заподозрить в силу склада своего ума, созданного всей его эволюцией.

Зловеще посмеиваясь, и надеясь, что впоследствии ему не придется об этом смешке пожалеть, Саймон летел обратно к заливу Руд.

6

Да-Уд встретил Саймона в Поющих Садах, огромном регулярном лабиринте, нечасто посещаемом последнее время даже любовниками, поскольку Руд-Принц в приступе какого-то нового религиозного каприза позволил ему беспорядочно зарасти, так что приходилось постоянно отбиваться от навязывающихся цветов. В лучшем случае, это затрудняло даже простую беседу, и ходили слухи, что в самом центре лабиринта внимание цветов к посетителям носит более зловещий характер.

Да-Уд ликовал, проявляя почти маниакальный энтузиазм, что не облегчало понимание, но Саймон терпеливо слушал.

— Они купились, как ягнята, — говорил Да-Уд, упомянув жертвенное животное Великой Земли так небрежно, что одна из персон Саймона содрогнулась. — Некоторые сложности возникли с мелкими сошками, но меньше, чем я ожидал, и я дошел до самого Валкола.

— Какие-нибудь признаки интереса со стороны?

— Нет, никаких. Я не сказал ни одного лишнего слова, пока не добрался до Его Учтивости, а потом он наложил на все печать секретности — в присутствии других говорить только о погоде. Послушай, Саймон, я не хочу учить тебя вести дела, но мне кажется, я знаю Гильдию лучше, чем ты, и по-моему, ты недооцениваешь свои карты. Эта штука стоит денег.

— Я так и говорил.

— Да, но я думаю, ты и не представляешь, сколько. Старик Валкол согласился с моей ценой без звука — так быстро, что я пожалел, что не запросил вдвое больше. Чтобы показать, насколько я во всем этом уверен, я хочу все деньги отдать тебе.

— Не нужно, — сказал Саймон. — Если я не смогу завершить свою миссию, деньги мне не понадобятся. Мне сейчас нужны средства только на текущие расходы, а на это их у меня достаточно.

Да-Уд явно и надеялся на такой ответ, но Саймон подозревал, что обернись дело иначе, молодой человек и впрямь мог бы отказаться от половины денег. Его энтузиазм рос.

— Ладно, но это не значит, что мы должны выпустить из рук целое состояние.

— Сколько?

— О, по меньшей мере, пара мегариалов — я имею в виду, каждому, — с важностью сказал Да-Уд. — Мне кажется, подобная возможность подворачивается не часто, даже в кругах, к которым ты привык.

— Что нужно сделать, чтобы их заработать? — спросил Саймон с тщательно рассчитанным сомнением.

— Играть с Гильдией честно. Им очень нужен этот материал, и если мы не будем пытаться их надуть, мы будем находиться под защитой их же собственных законов. А имея такую кучу денег, ты найдешь сотню мест в галактике, где сможешь жить, не боясь Великой Земли до конца своих дней.

— А как насчет твоей сводной сестры?

— Ну, жалко упускать такой случай, но надув Гильдию, сестру не вернешь, ведь так? Каким-то образом, ведь эстетически лучше отплатить им за Джиллит исключительной честностью. Знаешь, «Справедливость есть Любовь», и все такое.

— Не знаю, — раздраженно бросил Саймон. — Я полагаю, самое сложное определить, что такое справедливость — ты не хуже меня знаешь, что ею можно оправдать самые изощренные измены. И на вопрос «Что ты называешь любовью?» тоже нелегко ответить. В конце концов его приходится отбросить, как чисто женский, слишком личный, чтобы иметь смысл в мужском мире — не говоря уже о государственной политике. М-м-да-а.

Это мычание имело своей целью создать впечатление, что Саймон еще пытается собраться с мыслями; на самом деле, он принял решение несколько минут назад. Да-Уд сломался; от него нужно избавиться.

Да-Уд слушал с выражением вежливого недоумения, не вполне скрывавшим проблески зарождающегося торжества. Уклонившись от раструба лианы, пытавшейся как-бы увенчать его колючками, Саймон наконец добавил:

— Может ты и прав — но нам придется быть крайне осторожными. Здесь, в конце концов, может оказаться и другой агент с Великой Земли; в делах такой важности они вряд ли чувствовали бы себя спокойно всего лишь с одним патроном в патроннике. Это означает, что тебе нужно в точности выполнять мои инструкции, иначе мы не успеем потратить и одного риала из вырученной суммы, просто не доживем.

— Можешь на меня положиться, — заверил Да-Уд, отбрасывая волосы со лба. — В этот раз я все проделал неплохо, так? И наконец, это моя идея.

— Конечно. Первоклассная мысль. Ну, ладно. А теперь я хочу, чтобы ты вернулся к Валколу и сказал ему, что я тебя предал и продал вторую половину тайны Руд-Принцу.

— Но ты, конечно, на самом деле не сделал бы подобной глупости!

— О, сделал бы, и сделаю — к тому времени, как ты вернешься в Друидсфолл, сделка будет завершена, и за те же двадцать риалов, что ты заплатил за свою половину.

— Но цель?..

— Простая. Я не могу явиться в Друидсфолл со своей оставшейся половиной — если там находится другой землянин, я буду застрелен еще на ступеньках Управления. Я хочу, чтобы Гильдия объединила обе половины так, чтобы это выглядело, как не имеющая отношения к этому делу стычка между местными группировками. Ты дашь им это понять, сказав, что на самом деле я ничего не продам Руд-Принцу, пока не узнаю от тебя, что ты получил остальные деньги. Чтобы эта мысль сразу дошла, когда будешь говорить Его Учтивости, что я тебя «предал» — подмигни.

— Как мне дать тебе знать на этот раз?

— Надень этот перстень. Он имеет связь с приемником в моей пряжке. Через него я все узнаю.

Перстень — который на самом деле был обычным перстнем и ничего ни с кем не мог связать — перешел из рук в руки. Затем Да-Уд отсалютовал Саймону с торжественной радостью и ушел в ту нишу истории — и в стены Управления Гильдии Бодейсии — которая отведена для предателей без стиля; а Саймон, переломив стебель куста лиры, опутавший его ноги, удалился успокаивать свое бормочущее, ворчащее сознание и ничего больше не делать.

7

Валкол Учтивый — или агент Экзарха, неважно, кто именно — не терял времени. С наблюдательного пункта на единственной пригодной для этой цели горе Принципата Саймон с одобрением и некоторым удивлением наблюдал за их стилем ведения военных действий.

По правде, в самом маневрировании рука Экзархии не чувствовалась, да в этом и не было необходимости, поскольку вся кампания производила бы впечатление символической демонстрации, вроде турнира, если бы не несколько жертв, пораженных, казалось, почти нечаянно. Но и среди них, насколько мог судить Саймон, убитых было немного — во всяком случае, по меркам битв, к которым он привык.

Естественно, что никто из важных лиц ни с одной стороны убит не был. Все это напомнило Саймону средневековые войны, в которых почти голых пехотинцев и всадников бросали в первые ряды, чтобы они резали друг друга, в то время как рыцари в тяжелых доспехах держались далеко позади, оберегая свои драгоценные персоны — разве что в данном случае рева труб было куда больше, чем резни. Руд-Принц, демонстрируя храбрость, более показную, чем необходимую, развернул на равнине перед своим городом несколько тысяч всадников с флажками на копьях; им не с кем было сражаться, кроме горстки пехотинцев, на которых Друидсфолл — по крайней мере, так показалось Саймону — особенно и не рассчитывал. Тем временем, город был взят со стороны залива эскадрильей летучих субмарин, вырывавшихся из-под воды на четырех жужжащих крыльях, как стрекозы. Эффект походил на налет двадцать первого века на тринадцатый в представлении человека двадцатого века — полное ощущение сна.

Субмарины особенно заинтересовали Саймона. Некий бодейсианский гений, неизвестный остальной галактике, решил проблему орнитолета — хотя крылья этих аппаратов были не перистыми, а мембранными. При зависании машины вращали крыльями со сдвигом по фазе на сто восемьдесят градусов, но при движении крылья описывали восьмерку обеспечивая подъемную силу ударом вперед и вниз, а движущую силу ударом назад. Длинный, похожий на рыбий, хвост придавал устойчивость, а под водой, несомненно, имел и другие функции.

После потешного сражения орнитолеты приземлились, а войска разошлись; а затем дело приняло более скверный оборот, о чем свидетельствовали глухие взрывы внутри дворца Руд и повалившие оттуда клубы дыма. Очевидно, шел поиск предположительно спрятанных документов, которые, считалось, Саймон продал, и этот поиск не давал результатов. Звуки взрывов, а временами и публичные казни через повешение, могли означать только, что максимально пристрастный допрос Руд-Принца не помог обнаружить бумаги и не дал к ним концов.

Саймон сожалел о происходящем, так же как сожалел о гибели Да-Уда. Обычно он не был столь безжалостен — сторонний эксперт назвал бы его работу в этом деле угрожающе близкой к небрежности — но сумятица, вызванная преобразующей сывороткой и теперь быстро нарастающая по мере приближения срока, помешала Саймону контролировать каждый фактор так тонко, как он первоначально надеялся. В неприкосновенности остался только главный замысел: теперь возникнет мысль, что Бодейсия неуклюжим образом предала Экзархию, и у Гильдии не останется другого выхода, кроме как полностью капитулировать перед Саймоном, со всеми дополнительными унижениями, которые, по его мнению, не поставят под угрозу миссию, ради Джиллит…

Что-то вдруг заслонило ему вид на дворец. Он в тревоге оторвал глаза от бинокля.

Предмет, возникший между ним и заливом, оказался всадником — вернее, аптериксом с головой идиота, на котором сидел человек. Саймон был взят ими в кольцо, острия их копий целили ему в грудь, флажки волочились по пыльной виоловой траве. Одна из персон Саймона припомнила, что флажок нужен для того, чтобы не дать копью пройти тело насквозь, и оружие можно было легко вытащить и вновь использовать, но внимание Саймона было поглощено более непосредственной угрозой.

Флажки украшала эмблема Руд-Принца; но все воины отряда были вомбисами.

Саймон покорно встал, символически прорычав что-то скорее для себя, чем для впечатляющих протейских существ и их толстых птиц. Он удивился, как ему никогда раньше не приходило в голову, что вомбис может так же чувствовать его, как он чувствует их.

Но сейчас это больше не имело значения. Небрежность наконец дала свои столь запоздалые плоды.

8

Его поместили голым в сырую камеру: узкое помещение, по стенам которого, покрытым пожелтевшей штукатуркой, беспрерывно сочилась вода и стекала вниз, уходя в водостоки по краям. Он мог определить, когда наступал день, так как в каждой из четырех стен имелись мутные окошки с толстыми стеклами, в которых возникал и исчезал наружный свет. По частоте этих изменений он мог бы с точностью рассчитать, в каком именно месте на Бодейсии он находится, будь у него хоть малейшее сомнение, что он в Друидсфолле. Сырая камера представляла собой обратный вариант подземной темницы, помещенной высоко над поверхностью Бодейсии, скорее всего гипертрофированный зубец одной из башен Управления Предателей. По ночам с потолка сияло пятое окошко, за которым находилась натриевая лампа, окруженное легким облачком пара от пытавшейся сконденсироваться на нем влаги.

Побег был бессмысленной фантазией. Вознесенная в небо сырая камера даже не имела традиционного облика стен этого здания, не считая одного пятна на штукатурке, которое могло сойти за нижнюю часть детской ступни; в остальном прожилки на стенах были издевательски бессмысленными. Единственный выход вел вниз, в отверстие, через которое его засунули сюда, и которое теперь было заткнуто, как дырка неработающего туалета. Если бы ему удалось голыми руками разбить одно из окошек, он оказался бы голый и исцарапанный на самой высокой точке Друидсфолла, с которой не было выхода.

А он был гол. Они не только выдернули ему все зубы в поисках спрятанных ядов, но и разумеется, забрали его пряжку. Он надеялся, что они начнут экспериментировать с пряжкой — это означало бы верную смерть для всех — но они, очевидно, оказались умнее. Что касается зубов, они вырастут, если он не погибнет, в этом одно из немногих положительных свойств преобразующей сыворотки, но пока что его голые десны невыносимо ныли.

Они не заметили противоядия, находившегося в крошечной гелевой капсуле в мочке левого уха и замаскированного под сальную кисту — левого, потому что к этой стороне обычно относятся небрежно, как будто она всего лишь зеркальное изображение правой стороны человека, производящего досмотр — и это немного успокаивало. Уже через несколько дней гель растворится, Саймон лишится своих многочисленных ложных обликов, и ему придется признаться, но пока он мог чувствовать себя спокойно, несмотря на холод осклизлой, ярко освещенной камеры.

Он использовал время, пытаясь извлечь пользу из недостатков: в данный момент используя свои единственные внутренние ресурсы — бессмысленное бормотание других своих личностей — стараясь угадать, что они некогда означали.

Кто-то говорил:

— Но, я подразумеваю, вроде, понимаешь…

— Куда они направляются?

— Да.

— Не послать ли их — ха-ха-ха!

— Куда?

— Во всяком случае, ну, ах.

Другие:

— Но мамин день рождения 20 июля.

— Ведь он знал, что неизбежное может случиться…

— У меня от этого череп затрещал и кровь свернулась.

— Откуда у тебя эти безумные идеи?

А другие:

— Оправдать Сократа.

— До того, как она чокнулась, она была замужем за мойщиком окон.

— Я не знаю, что у тебя под юбкой, но на нем белые носки.

— А потом она издала звук, как испорченный круговорот.

А другие:

— Пепе Сатан, пепе Сатан алеппе.

— Ну, это смог бы любой.

— ЭВАКУИРУЙТЕ МАРС!

— И тут она мне говорит, она говорит…

— …если он склонится к этому.

— Со всей любовью.

А… но в этот момент затычка начала поворачиваться, а из разбрызгивателей наверху, прежде поддерживавших сырость, повалили густые клубы какого-то газа. Им надоело ждать, пока Саймон устанет от себя, и они решили начать вторую стадию допроса.

9

Его допрашивали, одетого в больничный халат, настолько изношенный, что в нем было больше крахмала, чем ткани, в личном кабинете Верховного Предателя — обманчиво пустой, только трубчатые стеллажи и кожаные кресла, приветливой комнате, которая могла бы успокоить новичка. Их было только двое: Валкол, в своем обычном балахоне, и «раб», ныне в одеждах высокородного аборигена созвездия Возничего. Выбор костюма казался странным, поскольку считалось, что аборигены свободны, и таким образом, становилось не ясно, кто из них на самом деле хозяин, а кто раб; Саймон не думал, что эта идея принадлежит Валколу. Он также заметил, что вомбис по-прежнему не дал себе труда изменить лицо, по сравнению с тем, что носил на борту «Караса», выражая тем самым полнейшую самоуверенность, и Саймон мог только надеяться, что она окажется неоправданной.

Заметив направление его взгляда, Валкол сказал:

— Я попросил этого джентльмена присоединиться ко мне, чтобы убедить тебя, если вдруг у тебя возникли бы сомнения, в серьезности этой беседы. Я полагаю, тебе известно, кто он.

— Я не знаю, кто «он», — ответил Саймон с чуть заметным ударением. — Но полагаю, что будучи вомбисом, он представляет Зеленого Экзарха.

Губы Верховного Предателя слегка побелели. Ага, значит он этого не знал!

— Докажи, — сказал он.

— Мой дорогой Валкол, — вмешалось существо. — Умоляю, не позволяй ему отвлекать нас на пустяки. Подобное нельзя доказать без сложнейших лабораторных анализов, это всем известно. И это обвинение служит ответом на наш вопрос, то есть, он знает, кто я — иначе зачем бы он пытался меня дискредитировать?

— Слушайся хозяина, — сказал Саймон. — В любом случае, давайте продолжим — в этом халате холодновато.

— Этот джентльмен, — продолжал Валкол, будто и не слышал ни одного из четырех предыдущих высказываний, — Чаг Шарани из Экзархии. Не из Посольства, а прямо от Двора — он является Заместителем Подстрекателя Его Величества.

— Годится, — пробормотал Саймон.

— Мы знаем, что сейчас ты именуешь себя «Саймон де Кюль», но что важнее, ты утверждаешь, что являешься Верховным Предателем Великой Земли. Документы, имеющиеся в моем распоряжении, убеждают меня, что если ты на самом деле и не являешься этим чиновником, ты настолько близок к тому, чтобы быть им, что разницы нет. Возможно, человек, которого ты заменил, дилетант с дурацким поясом из ядовитых раковин, действительно был им. В любом случае, ты тот человек, что нам нужен.

— Вы мне льстите.

— Вовсе нет, — возразил Валкол Учтивый. — Нам просто нужна остальная часть тех документов, за которые мы заплатили. Где они?

— Я продал их Руд-Принцу.

— У него их нет, и его не удалось заставить припомнить подобную сделку.

— Конечно, нет, — с улыбкой сказал Саймон. — Я продал их за двадцать риалов; неужели вы думаете, что Руд-Принц может вспомнить такой пустяк? Я появился под видом торговца книгами и продал документы его библиотекарю. Полагаю, вы сожгли библиотеку — варвары всегда поступают так.

Валкол взглянул на вомбиса. — Цена совпадает с… показаниями Да-Уда ам Альтаира. Как ты считаешь?..

— Возможно. Но рисковать не следует; например, такой поиск займет много времени.

Блеск в глазах Валкола стал ярче и холоднее.

— Действительно. Возможно самым быстрым путем будет передать его Общине.

Саймон фыркнул. Община представляла собой добровольческую организацию, на которую Гильдии традиционно возлагали определенные функции, на которые у Гильдии не хватало времени и людей, в основном жестокие физические пытки.

— Если я действительно тот, кем вы меня считаете, — сказал он, — этот путь ничего вам не даст, кроме непривлекательного трупа — непригодного даже для каменной кладки.

— Действительно, — нехотя согласился Валкол. — Не думаю, что тебя можно склонить — вежливо — к честному сотрудничеству с нами, уже поздно. Но ведь мы заплатили за эти документы, и не какие-то жалкие двадцать риалов.

— Я денег не получил.

— Естественно, нет, поскольку несчастного Да-Уда держали тут, пока мы не решили, что он больше не нужен для этого дела. Однако, если соответствующая клятва…

— Великая Земля самый старый клятвопреступник из всех них, — оборвал его Подстрекатель. — Мы — то есть, Экзархия — не располагаем временем для подобных экспериментов. Допрос должен быть проведен.

— Похоже так. Хотя мне претит такое обращение с коллегой…

— Ты боишься Великой Земли, — сказал вомбис. — Дорогой Валкол, позволь напомнить тебе…

— Да, да, гарантия Экзарха — я все знаю, — огрызнулся Валкол, к удивлению Саймона. — Тем не менее — мистер Де Кюль, вы уверены, что у нас нет другого пути, кроме как отправить вас в Камеру Болтунов?

— Почему бы нет? — сказал Саймон. — Мне даже нравится слушать собственные мысли. По правде сказать, именно этим я и занимался, когда ваши стражники прервали меня.

10

Естественно, Саймон далеко не испытывал той смелости, что звучала в его голосе, но у него не оставалось выбора, кроме как положиться на преобразующую сыворотку, от которой его сознание трепетало и кружилось на грани, грозившей лишить их всех троих того, к чему они стремились. Конечно, об этом знал только Саймон; и только он знал кое-что похуже — что, насколько могло судить его все более ухудшающееся чувство времени, противоядие должно было поступить в его кровеносную систему в лучшем случае через шесть часов, а в худшем, всего через несколько минут. После этого ставленник Экзархии станет единственным победителем — и единственным оставшимся в живых.

И когда он увидел топоскопическую лабораторию Гильдии, он подумал, сможет ли даже сыворотка защитить его. В ней не было ни одного хоть в малейшей степени устаревшего прибора, ничего подобного Саймон не встречал даже на Великой Земле. Оборудование Экзархии, сомнений нет.

И оборудование его не разочаровало. Оно вонзилось прямо в подсознание с непреодолимым равнодушием острия, протыкающего воздушный шарик. И тут же несколько динамиков над его распростертым телом ожили многоголосой жизнью:

— Это какой-то трюк? Ни у кого, кроме Беренца, нет разрешения на перевод…

— Теперь переполненное второе «я» должно болтать и дать мне…

— Ви шаффен зи ес, зольхе энтфернунген бай унтерлихтгешвиндиг-кайт цурюкцулеген?

— ПОМНИ ТОР-ПЯТЬ!

— Пок. Пок. Пок.

— Мы так устали брести в крови, так устали пить кровь, так устали видеть кровь во сне…

Последний голос перешел в вопль, и все динамики резко отключились. Валкол, озадаченный, но еще не встревоженный, склонился над Саймоном, вглядываясь в его глаза.

— Так мы ничего не добьемся, — сказал он какому-то невидимому технику. — Ты наверно опустился слишком глубоко; ты, видимо, извлекаешь прототипы.

— Чушь. — Голос принадлежал Подстрекателю. — Прототипы звучат совершенно иначе — чему ты должен радоваться. В любом случае, мы прошли только самую поверхность коры мозга, посмотри сам.

Лицо Валкола исчезло. — Хм-м. Да, что-то не так. Может у тебя слишком широкий зонд. Попробуй еще раз.

Острие вернулось на место, и динамики возобновили свою многоголосую болтовню.

— Носентампен. Эддеттомпик. Беробсилом. Аймкаксетчок. Санбетогмов…

— Дит-люи ке ну люи ордоннон де ревенир, ан вертю де ля Луа дю Гран Ту.

— Может ему следует работать на другую страну.

— Не может ли мамочка лестница космолет нормально подумать, пока, до встречи, две ветреные папочка бутылки секунды…

— Нансима макамба йонсо какосилиса.

— У звезд нет острых лучей. Они круглые, как шарики.

Звук вновь отключился. Валкол раздраженно сказал: — Не может быть, чтобы он сопротивлялся. Ты просто что-то делаешь не так, вот и все.

Хотя вывод, сделанный Валколом, не соответствовал действительности, он явно показался Подстрекателю бесспорным. Последовала довольно долгая тишина, лишь иногда нарушаемая негромким гудением и звяканьем.

Лежа в ожидании, Саймон вдруг почувствовал постепенное облегчение в мочке левого уха, как будто слабенькое, но противоестественное давление, с которым он давно свыкся, начало уменьшаться — в точности, как будто прорвалась киста.

Это был конец. Теперь у него оставалось лишь пятнадцать минут, в течение которых топоскоп еще будет извергать белиберду — становящуюся все более связной — а уже через час перестроится и его физический облик, что уже не будет иметь ни малейшего значения.

Настало время воспользоваться последней возможностью — сейчас, прежде чем зонд проникнет сквозь кору мозга и лишит его возможности управлять своей речью сознательно. Он сказал:

— Оставь, Валкол. Я дам тебе то, что ты хочешь.

— Что? Во имя Гроу, я не собираюсь давать тебе…

— Тебе ничего не нужно мне давать; я ничего не продаю. Ты сам видишь, что эта машина не поможет тебе заполучить материал. И любая другая подобная тоже, могу добавить. Но я пользуюсь возможностью перейти на вашу сторону, по законам Гильдии, что обеспечивает мне безопасность, этого достаточно.

— Нет, — раздался голос Подстрекателя. — Это невероятно — он не испытывает мук и обманул машину; с какой стати он должен сдаваться? К тому же, секрет его сопротивляемости…

— Замолчи, — вмешался Валкол. — Меня так и подмывает спросить, не вомбис ли ты; на этот вопрос машина, без сомнения, сможет ответить. Мистер Де Кюль, я уважаю закон, но вы меня не убедили. Причину, пожалуйста?

— Великая Земля еще не все, — сказал Саймон. — Помнишь Эзра-Цзе? «Последняя измена это последнее искушение… поступить честно из ошибочного побуждения». Я лучше буду честен с тобой, а потом буду долго стараться стать честным по отношению к себе. Но только с тобой, Валкол. Зеленому Экзарху я не продам ничего.

— Понимаю. Чрезвычайно интересная сделка, согласен. Что тебе понадобится?

— Часа три чтобы прийти в себя от последствий сопротивления вашему допросу. Потом я продиктую недостающий материал. В данный момент он совершенно недоступен.

— В это я тоже верю, — с сочувствием согласился Валкол. — Ну, ладно…

— Нет, не ладно, — почти взвопил вомбис. — Эта сделка полное нарушение…

Валкол повернулся и посмотрел на существо так сурово, что оно само замолчало. И вдруг Саймон понял, что Валколу больше не нужны проверки, чтобы сделать вывод, кем является Подстрекатель.

— Я и не думал, что ты это поймешь, — сказал Валкол очень мягким голосом. — Это вопрос стиля.

11

Саймона перевели в комфортабельные апартаменты и оставили одного намного больше чем на те три часа, которые он просил. К тому времени перестройка его тела завершилась, хотя требовался по меньшей мере день, чтобы исчезли все остаточные ментальные эффекты воздействия сыворотки. Когда Верховный Предатель наконец явился в апартаменты, он даже не попытался скрыть ни свое изумление, ни свое восхищение.

— Отравитель! Великая Земля по-прежнему мир чудес. Позвольте спросить, что вы сделали со своим, э-э, перенаселенным приятелем?

— Я от него избавился, — сказал Саймон. — У нас предателей хватает и без него. Вот ваш документ; я написал его от руки, но вы можете получить топоскопическое подтверждение, когда вам будет угодно.

— Как только мои техники освоят новое оборудование — мы, конечно, застрелили этого монстра, хотя я не сомневаюсь, что Экзарх будет негодовать.

— Когда вы увидите остальной материал, вы перестанете беспокоиться о том, что думает Экзарх, — сказал Саймон. — Вы увидите, что я привез вам прекрасный союз — хотя Гроу очень колебался, прежде чем предложить его вам.

— Я начал подозревать подобное. Мистер Де Кюль — я полагаю, что вы все еще он, иначе можно сойти с ума — этот акт сдачи был самым элегантным жестом, который мне довелось видеть. Одно это убедило меня, что вы действительно Верховный Предатель Великой Земли и никто иной.

— Разумеется, я им и был, — сказал Саймон. — Но теперь, если вы позволите, я, пожалуй, готов стать кем-нибудь другим.

С учтивостью и тревогой Валкол оставил его. И очень вовремя. У Саймона появился противный привкус во рту, не имевший никакого отношения к мучениям… и, хотя никто лучше него не знал, насколько бессмысленна любая месть, неодолимые воспоминания о Джиллит.

Возможно, подумал он, и впрямь «Справедливость есть любовь» — дело не в стиле, а в духе. Он надеялся, что все эти вопросы исчезнут, когда противоядие полностью подействует, унесутся в прошлое вместе с людьми, которые сделали то, что они сделали, но они не исчезли; они были частью его самого.

Он победил, но видимо, от него теперь уже никогда не будет пользы Великой Земле.

Почему-то это его устраивало. Человеку не нужна преобразующая сыворотка, чтобы помимо своей воли раздвоиться; ему предстояло покаяться еще во многих грехах, и не такая уж долгая жизнь, чтобы успеть это сделать.

А пока, в ожидании, возможно, он сможет научиться играть на саре.

Перевод: Ю. Барабаш

Знак с небес

«И корабль с восемью парусами

И пятьюдесятью пушками

Исчез вместе со мной…»

Дженни-пират: «Трехгрошовая опера»

1

Карл Уэйд медленно приходил в сознание, ощущая тупую боль в голове, как после приема снотворного — что, учитывая обстоятельства, не исключалось. Он сразу вспомнил, что был одним из людей, изъявивших желание подняться на борт чужого космического корабля, неподвижно висевшего над Сан-Франциско в течение последнего месяца. «Волонтером-дилетантом», как оскорбительно назвал его один из сотрудников Пентагона. И весьма вероятно, что чужаки накачали его лекарствами, поскольку для них он являлся всего лишь подопытным экземпляром, к тому же, возможно, опасным….

Но что-то в этом предположении не сходилось. Он почему-то не мог сосредоточиться. Насколько он припоминал, он вообще не поднимался на корабль. Вечером перед тем, как его должны были включить в группу добровольцев, он, чтобы отметить приближающуюся мученическую гибель — как он сам любил об этом думать — и несколько приятелей из местного Общества Хоббитов, включая новенькую девушку, поднялись на велосипедах на Телеграф-хилл, намереваясь взглянуть на огромный корабль. Но тот по-прежнему висел без огней, без движения, без каких-либо признаков активности, кроме слабого лунного свечения, как было все время с его первого внезапного появления в небе над Беркли — он реагировал только на ответы на свои собственные радиограммы, только на ответы, и никогда на вопросы — и скоро всем надоел.

А что потом? Отправились они куда-нибудь, чтобы напиться? Удалось ему добраться до постели, и теперь он страдает от очередного похмелья? Или он находится в камере за уличную драку?

Ни одно из этих предположений не вызвало отголосков в его памяти, не считая старых; а настойчивое подозрение, что он все-таки находится на космическом корабле, пугало его, не давая открыть глаза. Надо же было настолько сбрендить, чтобы записаться в добровольцы, подумал он, и уж совсем чокнулись эти пентагоновцы, выбрав его из всех остальных, помешанных на космосе и летающих тарелках.

Легкий звон, приглушенный, металлический, привлек его внимание. Он не мог определить его природу, но почему-то возникла мысль о хирургии. Это соответствовало стоявшей вокруг тишине, чистому прохладному воздуху и несмятой, тоже, без сомнения, чистой койке, на которой он, судя по всему, лежал. Он находился не в тюрьме, и не на хате у кого-то из своих знакомых. С другой стороны, он не чувствовал себя достаточно больным, чтобы оказаться в больничной палате, просто слегка одуревшим. Изолятор в колледже? Нет, чушь, его выгнали из колледжа в прошлом году.

Короче, он должен находиться на корабле, просто потому, что сегодня должен быть день после вчерашнего. От этой мысли глаза его закрылись еще плотнее. Через мгновение дальнейшие размышления были прерваны незнакомым женским голосом, одновременно приятно сексуальным и неприятно хладнокровным, но явно человеческим. Голос произнес:

— Я вижу вы дали нам его язык, а не наоборот.

— Это давит… исключает… избегает… устраняет необходимость остальным на борту следить за тем, что они говорят, — ответил мужской голос. — О, мне действительно пришлось порыться в поисках этого слова. У него словарный запор, а не запас; слова он знает, но ненавидит их.

— Это тоже к лучшему, — ответил женский голос. — Раз он сам не может точно обращаться к себе, не так важно, что ему скажем мы. Но что он прикидывается, Бранд? Он явно очнулся.

В ответ на это Карл открыл глаза и рот, чтобы с негодованием возразить, что он не прикидывается, понял свою ошибку, попытался их снова закрыть, но вместо этого лишь глотал ртом воздух и таращился.

Он не видел женщины, но мужчина по имени Бранд склонился прямо над ним, глядя ему в лицо. Бранд походил на робота — нет; вспомнив презрительное замечание Бранда о его словарном запасе, Карл поправился: он походил на прекрасную серебряную статую, на серебряную копию Талоса, Бронзового Человека — вот удивился бы факультетский куратор Карла, узнай он, как быстро Карл это придумал! Металл ярко сверкал в голубом освещении похожей на операционную комнаты, но он не походил на листовой металл. Он вообще не выглядел твердым. Когда Бранд шевелился, металл, будто кожа, изгибался, обрисовывая движение мышц под ним.

Но почему-то, Карл голову готов был дать на отсечение, что это не кожа, а какая-то одежда. Из металлических глазных щелей смотрели карие человеческие глаза, и Карл даже различал тонкую паутинку кровеносных сосудов в их белках. Также, когда Бранд говорил, во рту была видна обычная слизистая оболочка — черная, как у вороны, а не красная, но явно не металлическая. С другой стороны, и это смущало Карла, рот, будучи закрыт, исчезал полностью, то же происходило и с глазами при моргании; металл сливался так же быстро, как расходился.

— Вот так-то лучше, — сказал человек. — Проверь его реакции, Лавель. Он еще выглядит немного накачавшимся. Проклятый язык.

Он отвернулся, и в поле зрения без всякой спешки появилась женщина — ее имя несомненно прозвучало как Лавель. Она тоже была металлической, но из черного металла, а глаза серо-зеленые. Оболочка чрезвычайно походила на кожу, но увидев ее, Карл проникся еще большей уверенностью, что это либо одежда, либо телесная маска. Спустя мгновение он заметил, что либо у нее нет волос, либо покрытие ее черепа — или как еще это назвать — обтягивало его очень плотно, глядя на мужчину, он об этом на задумался.

Она пощупала пульс Карла, затем профессионально заглянула под верхние веки.

— Легкая дурь, вот и все, — сказала она, поразив Карла сверкнувшим розовым языком. Но впрочем, это удивило его меньше, чем говоривший Бранд, поскольку розовый рот в черном лице больше соответствовал его опыту, чем какой угодно рот в серебряном лице. — Его можно отправлять в клетки хоть сейчас.

Клетки?

— Сначала демонстрация, — рассеянно бросил Бранд, находившийся теперь вне поля зрения.

Карл попробовал слегка повернуть голову и обнаружил, что его головная боль представляет собой всего лишь слабую боль в одном ухе, непонятно откуда взявшуюся. Это движение также показало ему размеры комнаты, которая не превышала обычной жилой комнаты — примерно двенадцать на тринадцать футов — и была выкрашена в почти белый цвет. Кое-где стояли какие-то электронные приборы, но не больше, чем Карл видел на хатах у некоторых знакомых хай-фай фэнов, и на его взгляд, немногим более интересные. В углу виднелась складная койка, очевидно такая же, как та, которую сейчас занимал он. Над овальной металлической дверью — единственным, что соответствовало образу корабля — находился циферблат, большого барометра или часов, но цифр с того места, где он лежал, разобрать было нельзя, они были слишком малы и слишком близко расположены.

Вновь появился Бранд. Спустя мгновение блестящая черная женщина по имени Лавель встала в нескольких футах позади него и слева.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Бранд Карлу. — Ты можешь догадаться, просто по нашему виду, что тебе не стоит на нас кидаться… нападать на нас. Ты врубаешься… ты это понимаешь?

— Ясное дело, — согласился Карл, с несколько большей готовностью, чем намеревался. Не очень здорово для первого слова.

— Ну, ладно. — Бранд положил руки ему на бедра, чуть ниже пояса, и как будто слегка напрягся. — Но в этом заложено гораздо больше, чем ты поймешь сейчас. Смотри внимательно.

Мгновенно, серебряный человек и Лавель поменялись местами. Все произошло так неожиданно и без всяких промежуточных стадий, что в первую секунду Карл даже не заметил того, что ему показали. Ни один из двух металлических людей даже не шелохнулся. Просто каждый из них стоял там, где раньше стоял другой.

— А теперь… — сказал Бранд.

Моментально, он оказался на прежнем месте, а поблескивающая черная женщина — ух, какой сексуальный прикид! — стояла далеко у овальной двери. И вновь, ни шепота, ни намека, ни малейшего движения в комнате.

— И еще раз…

На этот раз результат был намного более ошарашивающим. Казалось, что металлические чужаки переместились, но через секунду Карл сообразил, что переместились не они, а он. Перемена оказалась такой резкой, что ему на мгновение показалось, что они — все трое — находятся в другой комнате; даже стрелки на циферблате казались другими. Но на самом деле, произошло всего лишь то, что он теперь находился на другой койке.

Эта перемена разрушила гипотезу, которую он только-только начал строить: что металлическая кожа или костюмы дают возможность Бранду и Лавель меняться местами или перепрыгивать куда угодно, с помощью какой-то телепортации. Если дело обстоит так, то Карл мог бы просто стянуть один из этих блестящих костюмов, а потом, раз! и…

…И без всякого костюма, черного или белого, он лежал на другой койке, погребенный под развалинами своей теории и чертовски напуганный. На экране электронно-лучевого осциллографа, находившегося теперь в его поле зрения, пульсировали извилистые кривые, не иначе, показывавшие с абсолютной точностью, до какой степени он напуган; он всегда подозревал, что подобные приборы могут читать его мысли. Это подозрение обратилось в ярость и унижение, когда Лавель взглянула на дисплей машины и рассмеялась понижающимся арпеджио, как колоратурное сопрано.

— Он выводит мораль, — сказала она.

— Возможно, — согласился серебряный человек. — Однако, на сегодня хватит. Пора перейти к следующему предмету. Теперь можешь встать.

Последняя фраза, как-будто, адресовалась Карлу. Он на мгновение замер, непроизвольно ожидая, что либо металлические люди, либо комната — либо он сам — исчезнут, но поскольку совсем ничто не изменилось, он осторожно соскользнул на пол.

Взглянув на свои ноги, а затем переведя взгляд выше, насколько возможно, чтобы не показаться тщеславным, он обнаружил на себе те же стоптанные кроссовки и грязные джинсы, которые были на нем во время велосипедной поездки с толпой Хоббитов, разве что и одежда и сам он под ней, оказались тщательно выстиранными. Это открытие его оскорбило, но не очень сильно. Неужели между той экспедицией на Телеграф-хилл и нынешним кошмаром действительно не было других событий?

— Я нахожусь на корабле? — спросил он. Ему стоило труда произнести эту фразу.

— Разумеется, — сказал серебряный человек.

— Но я так и не присоединился к официальной партии — во всяком случае, мне кажется…

— Никто не поднимется на борт с официальной партией, Джек. Мы отобрали немногих на свой вкус из тех болтунов, которых назначили ваши люди. Остальным придется дожидаться всю жизнь.

— Тогда что мне…

— Слишком много ответов, — оборвала его Лавель.

— Неважно, — успокоил ее серебряный человек. — Скоро это не будет иметь значения, киска. Пойдемте, мистер… Уэйд?.. да; мы побеседуем с вами позже и тогда ответим на некоторые из ваших вопросов, если сочтем нужным. Лавель, останься здесь и приготовь все для нового живого экземпляра. И еще одно, мистер Уэйд: если в вас проснутся амбиции, имейте в виду…

Обтянутые металлической кожей люди поменялись местами, бесшумно, мгновенно, без всякой начальной или конечной стадии.

— …что мы действуем чуть быстрее вас, — закончил Бранд со своего нового места ровным голосом, но этот голос ударил в другое ухо Карла, как окончательное оскорбление. — Мы не нуждаемся в другом оружии. Врубился?

— А то, — сказал Карл. Да, последнее слово оказалось не многим лучше первого.

Человек в обтягивающем одеянии вывел его через овальную дверь.

2

Считавший себя нечувствительным ко всему, кроме собственных опасений, Карл удивился своему удивлению перед обширностью того, что они назвали «клетками». Его отсек этих «клеток» напомнил ему скорее номер-люкс, вернее его представление о таком номере — большая спальня на одного, гардеробная, ванная и нечто вроде кабинета с письменным столом, небольшим телеэкраном и оголовьем, напоминавшим помесь фена для сушки волос и шумозащитных наушников.

Сюда его в полном молчании привел серебряный человек. Они шли длинным коридором, где встретили других металлических людей, проходивших мимо безмолвно, с глазами лишенными всякого выражения, как у Маленькой Сиротки Энни. Однако, когда они пришли в клетку, Бранд стал приветлив, показал ему все оборудование, там имелся даже запас чистого белья, и наконец, усадил его за стол.

— Я еще поговорю с тобой, когда будет больше времени, — сказал серебряный человек. — В данный момент мы еще ведем набор пополнения. Если тебе понадобится еда, можешь заказать ее по тому телефону. Надеюсь, ты знаешь, что убежать невозможно. Если ты слиняешь из клетки, тебе некуда будет рвануть.

Бранд потянулся к столу и что-то нажал. Под ногами Карла круглая часть пола размером с пластмассовую тарелку для катания со снежных гор стала прозрачной, и Карл обнаружил, что смотрит на район Залива, от которого его отделяют миль десять или больше. Даже от небольшой высоты у него всегда кружилась голова; он вцепился в край стола и уже готов был брякнуться в обморок, когда пол вновь стал сплошным.

— Я хотел, чтобы ты увидел, — сказал Бранд, — что действительно находишься на борту нашего корабля. Кстати, если захочешь снова взглянуть туда, вот кнопка.

— Спасибо, — выдавил Карл, припоминая одну из своих самых вежливых шуток, — не благодарю.

— Как вам будет угодно. Хотите еще что-нибудь, прежде чем мы вновь встретимся?

— Ну… вы сказали, что доставляете сюда и других, ну, землян. Если бы вы могли доставить мою жену, я был бы?..

Ответ на этот вопрос представлял для Карла лишь чисто академический интерес. Они с Би разошлись больше года назад, после скандала из-за колледжа; и в целом все прошло безболезненно, поскольку они были достаточно цивилизованы, чтобы пожениться в первую очередь потому, что так принято, да и то немного случайно. Но было бы мило иметь здесь кого-то знакомого, хотя бы просто с нормальной розовой кожей.

Серебряный человек сказал:

— Увы. Ни один из других мужчин, которых мы собираемся принять на борт не знаком с тобой, или друг с другом. Мы стараемся придерживаться этого правила и в отношении женщин, чтобы избежать претензий и собственничества.

Он встал и направился к двери, имевшей обычную форму, а не овальную, как предыдущая. Он по-прежнему казался достаточно любезным, но у двери обернулся и добавил:

— Мы хотим, чтобы ты с самого начала понял, что тут, наверху, тебе никто не принадлежит — и ты не принадлежишь никому, кроме нас.

И с этими словами, в последнем безмолвном жесте высокомерия он канул в пустоту, оставив Карла пялиться остекленевшими глазами на неоткрывавшуюся дверь.

Конечно, никакой запрет не мог помешать Карлу, да и кому угодно с уровнем развития, превышающим нематоду, думать о побеге; и Карл, поскольку его выбрали в качестве одного из волонтеров-дилетантов для посещения космического корабля, видимо потому, что он иногда думал или читал о космических кораблях, считал, что он в состоянии придумать какой-то план — если конечно на пару минут перестанет нервничать. Чтобы собраться с мыслями, он разделся, влез в казенную пижаму — впервые за десять лет он надел подобный наряд — и заказал (по телефону на столе) бутылку мускателя, которая незамедлительно появилась из отверстия в центре стола. Чтобы проверить доброжелательность корабля, он заказал еще пять сортов напитков и получил их все, некоторые из них он, гордясь своим самообладанием, вылил в туалет.

Затем он подумал — рассеянно смешивая роскошный коктейль, бурбон с имбирной; звякание льда почему-то успокаивало — какого черта пентагоновцы из стольких претендентов выбрали в качестве «волонтера-дилетанта» именно его? Чужой корабль попросил образцы людей, чтобы взять к своей далекой звезде, и хотел, чтобы один из них был человеком, не имеющим абсолютно никакой специальности — во всяком случае специальности, которую корабль хотел бы указать. Пентагон подобрал своих специалистов, которым, наверняка, было приказано стать «добровольцами»; но «волонтер-дилетант» дело другое.

Как и все остальные, Карл не сомневался, что на самом деле Пентагон хотел бы иметь «волонтером-дилетантом» самого профессионального из всех профессиональных шпионов, не какого-нибудь Джеймса Бонда, а нечто вроде Лимаса, человека, который мог сойти за кого-угодно; но оказалось иначе. Пентагон утвердил Карла, бездельника, не имеющего средств к существованию и выгнанного из колледжа, который верил в чудеса и космические корабли, но — посмотрим правде в лицо, монстры и джентльмены — вряд ли представлял особый интерес как для чужаков, так и для людей, в равной мере.

Почему, к примеру, «волонтером-дилетантом», необходимым чужакам, не мог оказаться какой-нибудь бэрчист, Черный мусульманин, коммунист или ротарианец — короче, какой-нибудь фанатик, считающий что имеет дело с реальным миром — а не юноша, помешанный только на воображаемых существах, зовущихся хоббитами? Даже обычный поклонник научной фантастики подошел бы лучше; почему человек, увлекающийся книгами о рыцарях и колдунах, должен ломать голову, как выбраться из классического заточения на космическом корабле?

Понемногу он начал чувствовать — болезненно и только краешком — что этому есть объяснение. Он встал, начал расхаживать повсюду, и оказался в спальне. Попав туда, он нервно присел на кровать.

Тут же погас свет. Решив, что он нечаянно сел на выключатель, он снова встал; но темнота не исчезла.

Неужели металлические люди опять читают его мысли — и пытаются помешать ему думать дальше? Неплохой способ. Он устал, да и вообще отвык думать. Ладно, можно лечь и притвориться спящим. Может быть это их….


Вспыхнул свет.

Хотя он был абсолютно уверен, что не засыпал, он чувствовал себя отдохнувшим. Он вспомнил, что когда взглянул в дырку под столом, вокруг Залива зажигались фонари. Стиснув зубы и сглотнув, чтобы подавить ожидаемую тошноту, он подошел к столу и дотронулся до кнопки.

К счастью, одного взгляда хватило. На Земле стояло утро. Ночь прошла.

А что за мысль он упустил? Он не мог вспомнить. Корабль его перехитрил — легко, будто щелкнув выключателем.

3

Он заказал завтрак; корабль выполнил заказ. Он заметил, что бутылки и стаканы убраны. И оскорбительная деталь, корабль вновь вымыл его, хотя он ванну не заказывал. Он смирился с этим, поскольку не видел преимуществ разгуливать тут грязным; это произвело бы так же мало впечатления, как хождение с плакатом вокруг этой дырки. Бритвы он не обнаружил; очевидно корабль не имел ничего против бороды.

Затем он поискал сигареты, не нашел, и наконец, начал понемногу заводиться, что было несложно, учитывая его положение, но почему-то не доставляло обычного удовлетворения. «Я им покажу» думал он, но что он покажет? Они выглядели неуязвимыми — а кроме того, он понятия не имел, зачем он им нужен; все официальные версии лопнули, а замены никто не представил.

Может приударить за Лавель? Но как до нее добраться. Карл ничего не знал о сексуальных табу этих людей; возможно, им вообще не до того, как большинству земных людей, находящихся в рейсе. А кроме того, девчонка казалась совершенно недоступной. Но зато, вот был бы прикол ее трахнуть.

У него заболел живот, и он встал, чтобы пройтись. Проблема в том, что ему нечем произвести впечатление на Лавель, кроме своего сложения, но Бранд был сложен ничуть не хуже. Его энциклопедические знания привычек хоббитов вряд ли кого здесь потрясут и умение спеть «Фоллаут-блюз» в двух разных тональностях тоже. Черт побери, они не оставили ему ничего, с чем можно работать! Так нечестно.

Вспомнив вдруг о вчерашних напитках, он остановился у стола и попытался попросить сигареты. Они мгновенно материализовались. Слава богу, чужаки хоть не были пуританами — это обнадеживало. Только ему не нужна податливая Лавель; это никому ничего не докажет, и в первую очередь ему самому. В потаскушках особого кайфа нет.

Но если ему дают выпивку и курево, ему могут позволить и пошастать по округе. Может тут найдется кто-то еще, с кем можно развлечься, или другой пленник, который его в чем-то просветит. Почему-то мысль о выходе из клетки вызвала панику, но он подавил ее, представив, что корабль всего лишь обычный отель, и попробовал открыть дверь.

Она открылась легко, как дверь в туалет. Он задержался на пороге, прислушиваясь, но не услышал абсолютно ничего, кроме ожидаемого гудения механизмов. Теперь вопрос, предположим, дверь открылась случайно, разрешено ли ему шастать по кораблю? Но это их проблема, не его; у них нет оснований ожидать, что он будет подчиняться их правилам. Кроме того, как говаривал Бак Роджерс в подобных обстоятельствах, есть только один способ узнать.

Выбирать направление не приходилось, оба конца коридора были одинаково неизвестны. Двигаясь почти бесшумно — единственное настоящее достоинство кроссовок — он мягко проскользнул мимо ряда дверей, ничем не отличавшихся от его собственной, все они были закрыты, и не было смысла гадать, кто или что находится за ними. Однако скоро он заметил, что коридор плавно поворачивает вправо, и повернув, Карл оказался на краю парка.

В изумлении он отпрянул, затем, крадучись, двинулся вперед с еще большей осторожностью. Уклон вел в обширное пространство, длинный куполообразный зал овальной формы длиной, наверно, с десять городских кварталов, а шириной в два в том самом широком месте, куда выходил проем коридора. Высота в середине составляла этажей десять, а пол был покрыт травой и кустарником. Зал окаймляли маленькие одинаковые внутренние дворики — один из которых, сообразил Карл, совершенно не удивившись, как во сне, должен был граничить с его собственной клеткой. Все это неприятно напомнило ему один из тех современных зоопарков, где животным позволяют бродить, пользуясь иллюзорной свободой, в «экологической декорации», окруженной непроходимым рвом.


В то время как он разглядывал парк, послышался длинный идущий ниоткуда вздох, похожий на шепот металлических листьев, и двери в глубине двориков открылись. Медленно начали выходить люди — розовые люди, не металлические. Карл почувствовал досаду и разочарование; останься он в своей клетке, его сейчас автоматически выпустили бы в парк, и ему не пришлось бы нервно и бессмысленно красться по коридору.

Но все равно, как он и рассчитывал, он отыскал собратьев-пленников, и безопаснее находиться там внизу, чем здесь наверху. Он вприпрыжку помчался вниз.

Пологий пандус, по которому он бежал, проходил между двумя двориками. Один из них занимала девушка, сидевшая в совершенно обычном складном кресле и читавшая. Он свернул, сбавляя скорость.

— Эй, там, привет! — окликнул он ее.

Она подняла взгляд, вежливо улыбнулась, но вовсе не выразила, как он мог бы ожидать, удовольствия при виде другого заключенного. Она была миниатюрной, изящной и смуглой, с высокими скулами и черными волосами — видимо латиноамериканская индианка, но без застенчивости, на которую Карл обычно рассчитывал, общаясь с девушками такого типа.

— Привет, — ответила она. — За что тебя взяли?

Это он понял; обычный вопрос в тюряге.

— Я должен быть местным поклонником фантастики, — сказал он, в необычном для себя приступе скромности. — Во всяком случае, я понял так. Меня зовут Карл Уэйд. А вы специалист?

— Я Джанетт Хилберт. Я метеоролог. Но что касается причины моего нахождения здесь, она явно вымышленная — тут столько же погоды, как в ангаре для цеппелина. Очевидно, та же история со всеми нами.

— Сколько вы уже здесь?

— Я полагаю, недели две. Не могу поклясться в этом.

— Так долго? Меня сцапали только этой ночью.

— Не будь так уверен, — сказала Джанетт. — Время тут странная штука. Эти металлические люди, похоже, прыгают в нем взад-вперед — или же могут что угодно делать с твоей памятью.

Карл вспомнил перемену на циферблате часов, когда Бранд и Лавель демонстрировали ему свои способности. Несмотря на эту деталь, ему и в голову не приходило, что здесь может быть замешано скорее время, чем пространство. Он пожалел, что мало читал Хаббарда — что-то насчет переноса «тэта-вектора» от одной магнитоэлектростатической сущности к другой — нет, он не мог припомнить идею, впрочем, она никогда не казалась ему понятной. Коржибский? Мадам Блаватская? К черту все это. Он сказал:

— Как ты попала на борт?

— Неожиданно. Меня взяли прямо из моей квартиры на следующий день после того, как НАСА включило меня в список добровольцев. Очнулась здесь, в электроэнцефалографической лаборатории, где снимали характеристики моего мозга.

— Я тоже. Ну и ну. Был между этим период оглушенности?

— Нет, но это ничего не доказывает. — Она пристально, не спеша, оглядела его, причем не особенно одобрительно. — Поклонники фантастики всегда так одеваются?

Он вдруг испытал радость, что его джинсы и рубашка, по крайней мере, чисты, хоть и помимо его воли. — Рабочая одежда, — объяснил он.

— О, а что за работа?

— Фотография, — бросил он, скрывая секундное замешательство за одной из своих самых обаятельных улыбок. Обычно эта выдумка срабатывала: большинство девушек мечтают попозировать. — Но они не захватили сюда мои камеры и прочее барахло, так что, пожалуй, я тут так же бесполезен, как и вы.

— О, — сказала она, вставая, — я не думаю, что я так уж бесполезна. Я не захватила свой барометр, но голова-то по-прежнему при мне.

Бросив книгу в кресло, она повернулась и ушла в клетку, двигаясь в своем простом платье, как гибкая тростинка.

— Эй, Джанетт… я не хотел… просто…

Изнутри донесся ее голос:

— Через час двери опять закрывают.

И как бы в насмешку, дверь за ней закрылась, одна из всех.


От нечего делать он шагнул во дворик и взял в руки ее книгу. Она называлась «Планирование эксперимента», некоего сэра Рональда Фишера, и первая фраза, на которую наткнулся Карл, гласила: «Действительно, можно утверждать, что вероятность того, что искомое математическое ожидание данной выборки не превышает некоторого заданного предела, в точности равна P, а именно Pr(u < x + ts) = P, для всех значений P, где t заранее известно (и табулировано в функции P и N).» Карл торопливо бросил тонкую книжку. Интересно, лениво подумал он, Джанетт захватила книгу с собой, или ее предоставил корабль, но тут же выбросил эту мысль из головы. Начинало казаться, что все девчонки, с которыми он встречался на корабле, рождены для того, чтобы испортить ему настроение.

Огорченный собственной незначительностью он вспомнил предостережение девушки и быстро обернулся к проходу, по которому пришел сюда. Проход уже был закрыт. Неужели он отрезан? В парке внизу находились люди, с которыми он не прочь был бы поговорить — но конечно, не сейчас. Он помчался по эспланаде.

Он отыскал свою клетку почти интуитивно и вбежал туда буквально за пять минут до того, как дверь во дворик задвинулась. Теперь ему было о чем подумать, но он не решался к этому приступить, не только потому, что эти размышления вызывали тягостное чувство, но и потому, что несмотря на теории Джанетт насчет времени и памяти, он по-прежнему опасался, что Лавель и ее приятель могут читать его мысли. В конце концов, опыт пока что подтверждал все три теории.

А как насчет другой двери? Ему все больше начинало казаться, что она для него не предназначалась. Ему сказали, что он не может покидать клетку, и доступ в парк на один час был всего лишь доступом в клетку большего размера, а не разрешением слоняться повсюду. Наверняка, наружная дверь оказалась незапертой случайно. А если так, и если она до сих пор открыта, он еще может ей как-то воспользоваться….

Он застыл, ожидая, что чужаки, читающие его мысли, сейчас перебросят его в другой день. Но ничего не случилось. Наверно, они могли читать мысли, но не делали этого в данный момент. Не могут же они читать мысли каждого весь день напролет; они пришельцы, и очень могущественные, но во многих важных аспектах они явно похожи на людей. Ну ладно. Попробуем наружную дверь еще раз. Ему ужасно не хотелось этого делать, но ситуация начинала его бесить, а заменить мужество он мог только яростью.

И в конце концов, что ему сделают, если поймают, вышвырнут отсюда? Ну их к черту. Вперед.

И снова дверь с готовностью открылась.

4

Коридор был пуст, как всегда; пандус, ведущий в парк уже закрыт. Он двинулся дальше по длинному, плавно поворачивающему коридору, явно огибавшему парк и расположенные вокруг него клетки. Один раз он остановился и приложил ухо к одной из дверей. Он ничего не услышал, но заметил кружок с тремя отверстиями, похожий на схематическое изображение кегельбанного шара, как раз в том месте, где у обычной двери располагался бы замок для кого-то ростом с Бранда.

Это заставило его задуматься. Он, крадучись, двинулся дальше. Значит металлическим людям нужны ручки и замки! То есть, они не могли прыгать в пространстве так уж чудесно, а только хотели заставить вас думать, что они это могут. В чем бы ни заключался трюк, это не телепортация и не перемещение во времени. Это просто иллюзия, или что-то иное, связанное с сознанием, как и подозревали Карл и Джанетт: стирание памяти или чтение мыслей. Но что именно?

Он прошел примерно с милю, когда эллиптический коридор сделал поворот и начал расширяться. Освещение тоже изменилось: свет казался ярче и естественнее. Он входил в какую-то другую зону, но почему-то не стал останавливаться, чтобы осмотреться — отметил только, что внутренний изгиб коридора остался справа, но это ни о чем не говорило — он чувствовал, что приближается к передней части корабля.

Вскоре после того, как он заметил эту перемену, перед ним предстало ответвление: узкая невысокая металлическая лестница, ведущая к подвесному мостику вдоль левой стены. Он инстинктивно свернул — перед лицом неизвестности нужно прятаться и подглядывать исподтишка!

По мере того, как он шел по изгибающемуся наружу мостику, пространство перед ним становилось все обширнее, и через несколько минут он увидел, что не ошибся, предположив, что идет к носу корабля. Мостик уходил наверх и огибал большое помещение, имеющее форму веера, открытого с этого конца, и заканчивающееся огромным панорамным окном, сквозь которое на бесчисленные приборы лился дневной свет. В правой части комнаты располагался отдельный небольшой пульт управления, с тремя группами кнопок, размещенных в виде трех овалов, а над всем этим высился большой циферблат, похожий на тот, что Карл заметил, впервые очнувшись в электроэнцефалографической лаборатории корабля. Сходство с кабиной пилота реактивного авиалайнера не давало возможности усомниться: это была корабельная рубка.

Но его взору предстало нечто более важное. Бранд — или кто-то очень на него похожий — сидел перед главным пультом управления в одном из двух массивных вращающихся кресел, его серебряная кожа отбрасывала падающий из окна свет маленькими зайчиками на стены по обе стороны от него. Время от времени он наклонялся и что-то нажимал, но в основном, он, похоже, сейчас не был перегружен работой. У Карла возникло впечатление, только усиливаемое редкими движениями, что он чего-то ждет — как кошка, следящая за резиновой мышкой.

Интересно, подумал Карл, как давно он тут находится. Судя по освещению, заканчивалось утро, или начинался день — угадать было невозможно, а разобраться в чужих часах Карл не мог.

Движение справа привлекло внимание обоих мужчин. Это появилась черная металлическая женщина: Лавель. Тут уж Карл не сомневался ни капельки, в свое время он рассмотрел ее куда лучше, чем ее приятеля. Подняв в приветствии руку, она подошла и уселась в другое кресло, и парочка начала тихую беседу, иногда прерываемую негромким смехом, от которого Карлу почему-то становилось не по себе, он не пытался анализировать почему. Хотя он мог разобрать часто повторяющиеся последовательности звуков, а иногда и целую фразу, но язык не был английским, испанским или французским, а он мог узнать только эти языки; он был достаточно плавным, в отличие от германских или славянских языков. Несомненно, корабельный язык, подумал Карл.

Их тени на палубе постепенно становились длиннее, значит перевалило за полдень. Эти две прогулки по коридору заняли больше времени, чем он предполагал. Он уже начинал чувствовать голод, когда произошло нечто, заставившее его напрочь забыть о своем желудке.

По мере разговора голоса металлических людей становились все тише и чуть более хриплыми. Вдруг Бранд наклонился вперед и вновь коснулся пульта, и мгновенно, как распускаются цветы при покадровой съемке, металлические костюмы — ага, это все-таки костюмы! — раскрылись и будто растворились в креслах, оставив их обоих абсолютно обнаженными.

Вот сейчас бы на них наброситься, но Карл был совершенно уверен, что ему не справиться с обоими. Вместо этого он просто наблюдал, благодарный за место в ложе. Что-то в девушке тревожило его, помимо наготы, и вскоре Карл понял, что именно. Если не считать отсутствия волос, она очень походила на самую первую девушку, с которой он провел время, прикинувшись фотографом, это сходство усиливалось ее позой в кресле.

Очевидно, эта поза подействовала и на Бранда тоже. Мягким движением он встал, и взяв девушку за руку, заставил встать и ее. Она, не сопротивляясь, прильнула к нему, но через мгновение со смехом вырвалась и указала на меньший пульт управления, тот, что с часами. Бранд раздраженно бросил что-то, усмехаясь, направился к пульту и…


…В помещении было темно и пусто. В изумлении моргая, Карл попробовал пошевелиться и обнаружил, что его мышцы затекли, будто он пролежал на металлическом карнизе в одной позе всю ночь.

Похоже, в руках у него теперь был ключ к разгадке.

Он начал разминать затекшее тело, начиная с пальцев рук и ног, одновременно оглядывая рубку. В помещении стояла не абсолютная темнота; на пультах управления поблескивало множество маленьких звездочек, а в огромное окно заглядывал очень бледный рассвет. Большая стрелка на циферблате часов переместилась на полные девяносто градусов.

Почувствовав, что он готов принять бой, если придется — не считая голода, с которым он ничего не мог поделать — Карл вернулся к лестнице и спустился в рубку, направляясь прямиком к меньшему из двух пультов. Теперь он нисколько не сомневался, что означали эти три овала кнопок. Если он и разбирался в каких-то диалогах, неважно на каком языке, так это в диалогах житейских. Ясно как день, что последние две фразы обнаженных металлических людей звучали примерно так:

ЛАВЕЛЬ: А вдруг кто-нибудь (мой муж, командир, доктор, босс) войдет?

БРАНД: О, черт, я (запру дверь, сниму телефонную трубку, выключу свет) сейчас!

Отключка.

Бранд сделал вот что: усыпил всех на борту. Без костюмов он и Лавель, несомненно, не были подвержены тому воздействию, которое он применил, и могли вволю наиграться в свои игры. Классный трюк; Карл был бы не прочь ему научиться — и он считал, что сейчас сделает это.

Поскольку сам Карл сейчас бодрствовал, ясно, что и другие пленники тоже не спят; возможно они освобождались автоматически по часам утром и также автоматически погружались в сон после ужина. Также не было сомнений, что воздействие на пленников не зависело от наличия на них металлических костюмов или нахождения их в клетках, ведь Карл отключился прямо на трапе, и о его присутствии почти наверняка не подозревали. Костюмы, по-видимому, служили командиру средством управления экипажем — а это означало, что Бранд (или Бранд и Лавель) хозяин этой лавочки, поскольку пульт был слишком могущественным средством, чтобы позволить кому попало баловаться с ним. Карл потер руки.

Один из этих трех овалов должен означать экипаж, другой клетки, а третий — ну, черт знает, кем управляют эти кнопки — может быть экипажем и пленниками одновременно. Но овал посредине состоял из наименьшего числа кнопок, так что, наверно, можно держать пари, что он управляет клетками. Но как это проверить?

Глубоко вдохнув, Карл методично нажал все кнопки до последней в левом овале. Ничего не произошло. Поскольку сам он сейчас не валялся на палубе без сознания, можно было предположить, что экипаж вновь крепко спит — за неизбежным исключением тех, кто снял свои костюмы, любовников, например.

Теперь к тому овалу, где кнопок меньше. Стараясь напоминать себе, что теперь в его распоряжении куча времени, Карл, до боли напрягая память и считая на пальцах, прикинул, где находится кнопка, соответствующая его клетке. Затем, начиная с кнопки через одну от нее, он вновь прошелся по всему кругу и остановился за одну кнопку до той, которую считал своей.

Прошло немало времени, и сошло немало пота, прежде чем он заставил себя прикоснуться к этим кнопкам, но наконец, затаив дыхание, он нажал их обе одновременно, следя при этом за часами.

Он не упал, и стрелки часов не изменили положения.

Корабль принадлежал ему.

У Карла не было ни малейших сомнений, как им распорядиться. У него были миллионы старых счетов, которые следовало свести, и он собирался чертовски при этом повеселиться. Никакая сила на Земле не сможет его остановить, когда у него в руках такой инструмент.

Конечно, ему понадобится помощь: чтобы кто-то с ним вместе разобрался в пульте управления, кто-то с научным складом ума и техническими навыками, вроде Джанетт. Но помощника надо выбирать осторожно.

Мысль о Джанетт заставила его почувствовать себя мерзавцем, но это чувство почему-то доставило ему удовольствие. Она чересчур задавалась. В других клетках тоже могут оказаться женщины; а прерванная сцена вчерашнего вечера привела его в еще большее расстройство. Ну, ладно; сначала займемся женщинами, к старым счетам вернемся потом.

5

Утро было в разгаре, когда он вернулся в рубку, но прошло не так много времени, как он ожидал. Он начал с Джанетт. Пришлось разбираться, как работает тот замок с тремя дырками в ее двери.

Это оказалось совсем не простым делом. Он ковырялся с замком час, прежде чем тот неожиданно ушел внутрь под рукой и дверь открылась.


Женщин в клетках оказалось немного, но либо они от клетки к клетке становились все менее привлекательными, либо недавнее возбуждение и стресс отняли у него больше физических сил, чем он думал. Иначе, без сомнения, он смог бы запросто завершить свою программу, может даже пройтись по второму кругу. Ну ладно, времени у него полно. Сейчас ему нужна была помощь.

Первым делом следовало каким-то образом отключить часы. Это оказалось легко: красная клавиша под ними просто остановила их. Поскольку, очевидно, никто не входил в рубку за время его отсутствия, весь корабль теперь находился в постоянной коме.

Затем он отсчитал кнопку Джанетт и нажал ее. Это должно было разбудить девушку.

Джанетт уже оделась и смотрела на него с удивлением.

— Как тебе это удалось? — спросила она. — Что случилось с телефоном? Где еда? Ты сделал какую-нибудь глупость?

Он чуть не обругал ее, но сообразил, что не время затевать ссору, и вместо этого изобразил свою лучшую улыбку из серии «хозяин положения», как если бы только-только начинал ее обхаживать.

— Не совсем, — бросил он. — Но я взял на себя управление кораблем. Не возражаешь, если я войду?

— Управление кораблем? Но… ну, конечно, входи. Ты все равно уже вошел.

Он прошел вперед и уселся за ее стол. Она отпрянула от него, лишь чуть-чуть, но довольно явственно.

— Объясни, — потребовала она.

Он не стал этого делать, а изложил всю историю вкратце с самым честным и искренним видом, какой мог изобразить. Как он и ожидал, она стала задавать конкретные технические вопросы, от большинства из которых он уклонился, и ее манера превосходства постепенно сменилась сильным интересом.

Но все равно, стоило ему сделать малейшее движение, чтобы встать, она слегка отступала от него, по ее лицу пробегало выражение замешательства, но затем вновь исчезало, по мере того, как он сообщал ей новые подробности. Он, в свою очередь, недоумевал. Хотя навязанный кораблем сон ослабил ее реакцию — а на самом деле, Карл догадывался, сон только помог — он был уверен, что утром она не проснулась ни на секунду, а следовательно, ей не в чем было его винить. Но, без сомнения, она знала, где-то в подсознании, что с ней что-то произошло, и связывала это с Карлом. Что ж, может это, в конце концов, и к лучшему; надрезанный пирог черствеет быстро.

Когда он закончил, она с неохотой выдавила:

— Ты очень наблюдательный и быстро соображаешь.

— Не так уж быстро. У меня ушло на это все утро.

Вновь промелькнуло выражение замешательства. — Ты получил нужный ответ вовремя. Быстрее и не требуется. Ты разбудил кого-нибудь еще?

— Нет, только тебя. Я здесь никого не знаю, и я решил, что ты сможешь мне помочь. Кроме того, я не хотел, чтобы толпа вырвавшихся на свободу пленников носилась по кораблю, пиная экипаж и нажимая кнопки.

— Да-а-а. Вполне разумно. Должна сказать, ты меня удивляешь.

При этих словах Карл не мог сдержать ухмылки, но постарался придать ей застенчивый вид. — Ну, что, по-твоему, мы должны сейчас сделать?

— Следует разобраться в главном пульте управления. Посмотреть, сможем ли мы управлять кораблем без помощи кого-нибудь из экипажа — и сколько помощников из клеток нам для этого понадобится.

— Да, — сказала она, подумав. — Мне кажется, что главный пульт управления должен быть так же рационален, как пульт сна. И эти два человека — Бранд и Лавель — при необходимости могли оттуда управлять кораблем одни; в противном случае, угроза отключения остального экипажа не имела бы достаточного веса. Интересная же, должно быть, у них социальная система. Не нравятся они мне.

— Мне тоже, — с энтузиазмом согласился Карл. — Ненавижу людей, которые бьют своих слуг.

Брови Джанетт в удивлении поднялись. — Экипаж не может состоять из слуг. Они носят металлические костюмы — мощный инструмент в чьих угодно руках — и могут снимать их, когда заблагорассудится, если хотят уклониться от принудительного сна. Но по-видимому, они этого не делают. Они не могут быть слугами; скорее они покорные рабы, которые даже не помышляют изменить свой статус, разве что сменить хозяев. Но это не самая важная проблема.

— А какая самая важная?

— Почему эти кнопки заставляют спать нас? Мы же не носим костюмов.

Поскольку именно эту загадку Карл очень хотел решить тайно и только для себя, он ужасно не хотел, чтобы Джанетт об этом думала; но так как у него не было ни малейших догадок на этот счет, он решил, по крайней мере, осторожно выяснить ее мнение, прежде чем пытаться отвлечь ее от этой мысли. Он спросил:

— Есть какие-нибудь соображения?

— В данный момент нет. Да… у тебя болела голова, когда ты впервые проснулся здесь?

— До сих пор болит, — сказал он, слегка похлопывая себя за ухом. — А что? Это что-нибудь означает?

— Вряд ли, мне нужно взглянуть на пульт, вот и все. Нужно внимательно его изучить.

— Конечно. Сюда.

Она изучала пульт очень тщательно, вызывая раздражение Карла. Он уже давно был уверен, что осмотрел все, что можно, а она снова и снова возвращалась к какой-то небольшой группе приборов, которую уже разглядывала раза три-четыре, и вновь изучала ее, будто видела впервые. Она не делилась своими выводами, лишь иногда выражая удивление или интерес; на его вопросы она отвечала одно и то же, «Я пока не знаю». Лишь один раз, после того, как она минут двадцать простояла, склонившись над панелью с движущимися магнитными лентами, Карл удостоился другого ответа, «Не заткнешься ли ты секунд на десять?»

Тем временем, солнце двигалось к полудню, и Карл начал болезненно чувствовать, что он ничего не ел со вчерашнего завтрака. Каждая лишняя минута без пищи усиливала его раздражение, снижала внимание и подтачивала терпение. Может девушка получала какие-то результаты, а может и нет, но он проникался все большей и большей уверенностью, что она его просто дурит. Она что, не понимает, кто здесь хозяин?

Может она думает, что ей удастся броситься к панели сна и отключить его? Пусть только попробует, он собьет ее с ног. Он старался не отходить далеко от панели; он был настороже.

Вдруг она выпрямилась и села в одно из массивных вращающихся кресел. Оно тут же начало сдирать с нее одежду. Хотя Карл ничего не рассказал ей об этом фокусе, она вскочила так быстро, что материя успела лишь в клочья порваться по краям. Она задумчиво осмотрела кресло, но ничего не сказала. Почему-то это молчание особенно обеспокоило Карла.

— Что-нибудь нашла? — резко спросил он.

— Пожалуй, да. Для управления требуется три человека, но в крайнем случае, справятся и двое. Я думаю, обычно они используют пятерых, но двое из них находятся в резерве.

— А один человек справится?

— Исключено. Тут три поста: пилот, инженер, штурман. Если очень нужно, пилотом и штурманом может быть одно лицо. Но без инженера нельзя. Корабль работает от генератора на эффекте Нернста, весьма сложном виде ядерного водородного синтеза. На холостом ходу генераторы работают без проблем, но когда они развивают полную мощность, за ними нужно следить — более того, требуется поистине рука настоящего музыканта, чтобы на них играть.

— Ты смогла бы?

— Не хотела бы даже пробовать. Может быть после месяца осторожных муравьиных шажков. Но если эта штука взорвется на такой высоте, она разнесет все Западное побережье — как минимум. В Тихом океане жуткое количество водорода; даже представить трудно, что может натворить нернстовская шаровая молния.

— Хорошо.

Она повернулась к нему, сдвинув брови. — Что в этом хорошего? Что ты, вообще, задумал?

— Ничего особенно страшного, — сказал он, стараясь ее утихомирить. — Я сейчас скажу. Самое главное, ты выяснила, как достать жратву? Я умираю с голода.

— Да, как раз для этого предназначен третий овал на панели сна — блокировка телефонной связи. У края пульта находится потенциометрическая система, с помощью которой можно управлять чем угодно — подачей пищи, телефонами, дверями, и так далее. Если ты на секунду отойдешь, я тебе покажу.

— Минутку, — сказал он. — Не то, что я тебе не доверяю, Джанетт, но ты знаешь, такое дело — сейчас эта штука в моих руках, и мне не хотелось бы ее выпускать.

— Резонно. И что ты намереваешься с ней делать?

— Не знаю, нужно сначала в ней получше разобраться. Во-первых, как оглушают пленников без всяких костюмов?

— Нет, — сказала она.

— Что значит, нет? — рявкнул он, чувствуя, как в нем снова нарастает раздражение. — Послушай, девочка…

Он спохватился, но понял, что уже поздно. Она со спокойным любопытством наблюдала, как он пытается успокоиться, а потом сказала:

— Продолжай. Это был настоящий хохот гиены.

Он сжал кулаки, но снова заставил себя расслабиться, зная, что она наблюдает за происходящим. Он выдавил:

— Извини. Я устал и голоден. Постараюсь больше на тебя не рычать. О'кей?

— О'кей. — Но больше она не сказала ни слова.

— Так как насчет эффекта отключки?

— Извини. Я больше не буду отвечать на вопросы, пока не услышу ответ на свой. Всего один и очень простой. Когда ты действительно овладеешь кораблем — а без меня тебе это не удастся — что ты собираешься с ним делать? Ты все время повторяешь, что скажешь «сейчас». Вот и скажи.

— Ладно, — сказал он с раздражением. — Ладно. Но помни, ты сама об этом попросила. Если тебе не понравится — я не виноват. Я хочу воспользоваться этим кораблем, чтобы навести порядок. Поджигатели войны, пуритане, легавые, снобы, жлобы, бюрократы, вояки, бэрчисты, фашисты… все кто выступает против чего-либо, свое получат, прямо по сусалам. Я собираюсь разнести всех власть имущих, отсюда до Токио. Если они меня поддержат, о'кей. Если нет, к черту! Не смогу усыпить их, взорву. Я буду сражаться за свободу для всех, полную свободу и сразу. Лучшего случая не представится. Лучшего оружия, чем этот корабль, не будет. И лучшего человека, чем я, не найдется.

Его голос чуть упал. Мечта обретала почву под ногами.

— Ты чертовски хорошо знаешь, что случится, если я дам захватить этот корабль Пентагону или легавым. Они утаят его — спрячут — сделают из него оружие. Холодная война еще больше усилится. А эта сонная штуковина — они с ее помощью будут управлять всей нашей жизнью. Будут за нами следить. Шляться по нашим хатам. Шпионить. И все такое прочее. Теперь у нас есть шанс установить справедливость. Именно это я и собираюсь сделать!

— Почему ты? — спросила Джанетт. Голос ее звучал очень рассеянно.

— Потому что я знаю, какова жизнь неудачника. Я через все это прошел. Меня унижало каждое дерьмо, которое ходит по земле. А у меня долгая память. Я помню каждого из них. Каждого. В голове у меня есть имя каждого, прозвище каждого и адрес. С такой штукой, как этот корабль, я могу отыскать любого из них и расплатиться. Никаких исключений. Никакой пощады. Только Справедливость. Реальная, чистая, простая штука.

— Звучит неплохо.

— Еще бы.

— А как насчет Советов? Я что-то не заметила их в твоем списке.

— О, конечно; я ненавижу коммунистов. А также милитаристов — именно Пентагон, для начала, втянул нас в эту кашу, ты же знаешь. Свобода для всех — одним ударом!

Казалось, она обдумывала сказанное. — Женщин тоже?

— Конечно, женщины! К чертям двойной стандарт! С обеих сторон!

— Я не вполне понимаю тебя, — удивилась она. — Я думала, что двойной стандарт имеет только одну сторону — мужчинам можно, а женщинам нельзя.

— Знаешь, это не так. Именно женщины хозяева положения — им всегда можно, именно они всегда говорят «нет». Настоящая свобода у них.

— И как ты собираешься это исправить? — спросила она каким-то сонным голосом.

— Я… ну, у меня не было случая подумать об этом…

— Мне казалось, что ты довольно много об этом думал.

Джанетт уверенно пошла от пульта управления к коридору. Изорванное платье развевалось полосами. Карл положил палец на ее кнопку.

— Стой!

Она остановилась и обернулась, прикрывая рукой бедра, смешная скромность, учитывая все обстоятельства.

— Что?

— Мне наплевать, что ты думаешь. Если ты не врубилась, твоя забота — извини, начальник. Но ты мне нужна, и я тебя получу.

— Нет, не получишь. Ты можешь усыпить меня, но ты меня не получишь.

— Получу. Я могу тебя разбудить. Я не дам тебе еды. Ты всю жизнь проведешь в своей клетке — голодная и без сна. А тем временем я поиграю с пультами. Может быть, я разбужу кого-нибудь еще, кто захочет помочь. Может даже кого-то из экипажа. А может я ошибусь и все взорву — если ты не вешала мне лапшу насчет этого. Подумай об этом некоторое время. Помогай, или взлетишь к чертовой матери! Как тебе?

— Я подумаю, — ответила она и пошла прочь.

Карл в ярости прикусил язык и повернулся к главным пультам. Эти доброхоты. Все они, по сути, одинаковы. Дай им возможность сделать что-то, как у них поджилки трясутся.

Теперь он сам должен был принимать решения. Неплохо бы узнать, где найти Лавель. Но было приятнее считать, что Джанетт в нем чертовски ошибалась. Теперь у него появилась цель, и он был выше подобной ерунды, во всяком случае, сейчас. Когда он покорит мир, он найдет и получше, чем любая из них.

Злясь от голода, он царапнул ногтями по ярким маленьким лампочкам.

6

Но в конце концов ему пришлось признать, что большинство его угроз были просто бравадой. Приборы и органы управления на панели явно располагались логичными группами, но не имея технической подготовки, он не мог даже в общих чертах понять их назначение; и хотя везде были надписи, сам их шрифт представлял для него такую загадку, как осциллограмма — на которую они сильно походили.

Кроме того, его умственные способности отнюдь не улучшились от того, что он больше суток провел без пищи. Он решил, что лучше быть благоразумным. Единственным другим выходом было разбудить кого-то из членов экипажа, надеясь, что случайный выбор падет на раба, а не на офицера, и попытаться заставить его прочитать надписи; но риск был очевиден, и Карл боялся. Если только он действительно не хотел взорвать эту лавочку — а он таких намерений не имел — ему ничего не оставалось, кроме как еще раз попытаться поладить с Джанетт.

Она не выглядела такой изможденной, как он надеялся, но все-таки, она и ела и спала не так давно, как он. Одновременно осознавая, что он не только изможден, но и грязен, он сделал еще одну попытку внушить доверие.

— Послушай, мне очень жаль, что я тебя напугал. Я устал, голоден, и вообще, на пределе. Давай все обсудим еще раз, спокойно, как цивилизованные люди.

— Я не разговариваю с уголовниками, — холодно сказала она.

— Я тебя не виню. С другой стороны, пока ты сопротивляешься, мне придется как-то тебя держать в рамках. Ты единственный из пленников, который знает столько же, сколько и я. Черт, о некоторых вещах ты знаешь больше меня.

— Последнее, что я слышала, ты не просто собираешься держать меня взаперти. Ты собирался меня мучить.

— Что? Я такого не…

— Без сна, без еды — как еще это называется? Наказание? Убеждение?

— Ну, ладно, — сказал он. — Я был неправ. Почему бы не начать сначала? Ты скажешь мне, как снова включить доставку еды, и я это сделаю. Тут нет ничего страшного. Мы оба только выиграем.

— Верно, ты же голоден. Ладно, нужно повернуть ручку на краю пульта сна, как я тебе говорила. Я не уверена, но по-моему, третье деление влево — то есть, против часовой стрелки.

— Хорошо. Я прослежу, чтобы тебя накормили, а потом, возможно, поболтаем еще.

У двери он резко обернулся. — Но если ты меня обманула, если это третье деление разбудит всех, или что-нибудь подобное…

— Гарантий дать не могу, — холодно сказала Джанетт. — Это только мое предположение. Но я не больше тебя хочу, чтобы экипаж проснулся. Ты не мед, но они мне нравятся еще меньше.

Сказанное прозвучало особенно оскорбительно из-за своей прямоты. Вернувшись в рубку, он установил ручку, как было велено, и помчался в свою клетку проверить результат. Корабль незамедлительно доставил заказанные блюда, и Карл до отвала наелся. В дополнение он заказал бутылку бренди. Он пока был полон решимости разобраться в панелях управления самому, а при такой усталости немного смазки пошло бы только на пользу.

Проходя мимо двери Джанетт, он постучал, но ответа не дождался.

— Джанетт! — закричал он. — Джанетт, столовая работает!

По-прежнему, тишина. Может металлическая дверь не пропускает звук? Затем он разобрал еле слышное всхлипывание, потом еще.

Он пошел дальше, удовлетворенный. Он слегка удивился, обнаружив, что она может плакать — до сих пор она казалась твердой, как гвоздь, кроме как во сне — но это только пойдет ей на пользу. Опять же, приятно было знать, что у нее есть предел; в конечном итоге это поможет ее убедить. А пока что она слышала, как он объявил о включении подачи пищи, и должна изменить мнение о нем в лучшую сторону.

Он шагал по коридору, весело насвистывая «Фоллаут-блюз» сразу в двух тональностях.

В окно рубки заглядывала глубокая ночь, и уже давно, когда он решил признать свое поражение — временное, конечно. Бренди немного убавил ему торопливости и прибавил самоуверенности, но не добавил ни технических знаний, ни разумных идей. И вдруг все поплыло перед глазами, и его неудержимо потянуло в сон. К тому же усилилась головная боль.

Не будет никакой опасности, если немного вздремнуть. Все остальные и так спят, кроме Джанетт, а она заперта. Конечно, она крепкий орешек и может придумать способ выбраться. Лучше бы ее отключить. Она и сама, наверняка, только обрадовалась бы. Это даст ему два плюса для начала следующего разговора.

Он нажал кнопку, которая управляла Джанетт, а затем, избегая стриптизных кресел, удобно свернулся под большой панелью.


Проснулся он медленно и естественно; он почти забыл это ощущение, насильные пробуждения корабля вызывали у человека чувство резкого выскакивания из небытия, и некоторое время просто наслаждался им. В конце концов, никакой опасности не было. Корабль принадлежал ему.

Но нынешнее утро оказалось непривычно шумным: отдаленный рев двигателей, а иногда, еще более отдаленный шум голосов…

Голоса! Он в тревоге вскочил.

Он уже не находился на борту корабля.

Он увидел залитую солнцем маленькую комнату, явно казарменного вида, с зарешеченным окном, единственную обстановку которой составляла узкая койка, с которой он только что вскочил. Он был одет в пижаму военного госпиталя, а коснувшись лица, обнаружил, что чисто выбрит — от бороды не осталось и следа — и по-солдатски коротко подстрижен. В ногах постели лежал аккуратно сложенный казенный темно-бордовый больничный халат.

Снаружи снова взревел двигатель самолета. Сыпля проклятьями, Карл бросился к окну.

Он действительно сидел под замком возле военного аэродрома, какого именно, кто знает, но во всяком случае американского. Это был большой аэродром с интенсивным движением.

А прямо перед Карлом, на земле, стоял чужой космический корабль. Он находился милях в трех, но все равно был столь огромен, что закрывал большую часть горизонта.

Он был захвачен — а вместе с ним и Карл Уэйд.

Карл не стал терять время на догадки, как это случилось, и на оплакивание своих рухнувших фантазий, в которые, как вдруг стало ясно, он никогда по-настоящему не верил. Единственное, что занимало его в данный момент — выбраться!

Он метнулся к двери, убедился, что она заперта, и стал ее в ярости трясти.

— Эй! — отчаянно орал он. — Выпустите меня! Вы не имеете права… я гражданский человек… гражданин…

Замок щелкнул у него под рукой, Карл отпрыгнул, раздался громкий звук отодвигаемого засова. Дверь распахнулась, и вошла Джанетт в сопровождении двух здоровых бесстрастных настороженных полисменов Военно-воздушных сил. Девушка выглядела свежо и мило, но ее волосы тоже были коротко подстрижены с одной стороны, и под этим ухом виднелась приклеенная липкой лентой повязка.

— Доброе утро, — произнесла она.

Он продолжал отступать назад, пока не уселся на койку.

— Мне следовало догадаться, — сказал он. — Итак, ты взяла верх и продала.

— Продала? — удивилась она, сверкая глазами. — Мне нечего было продавать. Я не могла должным образом управлять кораблем, и передала его людям, которые могли. Моим людям — кому же еще?

— Ну, ладно, значит струсила, — сказал Карл. — Это одно и то же. Что вы собираетесь сделать со мной?

— Мне сказали, что тебя допросят и отпустят. В твоих кругах вряд ли кто поверит твоим рассказам. На случай, если к тебе заявится какой-нибудь репортер, Пентагон уже договорился об интервью с «Таймом». Они охарактеризуют твои высказывания, как чистую фантастику, и это сведет тебя на нет, как свидетеля.

— И это все? — удивился он.

— Достаточно. Тебя не обвиняют ни в каких преступлениях. Конечно, я подозреваю, что ты совершил преступление в отношении меня — но учитывая, что я при этом даже не проснулась, его можно рассматривать как чисто символическое; так, ребячество.

Это был слишком уж сильный удар по его гордости, но он не собирался учить ее уму-разуму в присутствии этих двух здоровенных лбов. Он спросил угрюмо:

— Как тебе это удалось?

— Я выяснила, как металлические люди погружали нас в сон без костюмов. Когда нас доставили на борт, они хирургическим путем установили маленький приемник сонных волн, прямо на черепе — за правым ухом. От этого и головная боль.

Карл машинально потер шею. Головная боль исчезла; остался лишь аккуратный безболезненный шрам.

— И что ты сделала?

— Я удалила его, с твоей помощью. Когда ты снова включил подачу пищи, я заказала жесткий бифштекс и получила с ним вместе острый нож. Если бы металлические люди не спали, они, наверняка, не допустили бы этого, но у компьютеров нет мозгов. И я вырезала это устройство. Как только мне удалось остановить кровотечение, я отправилась в рубку, нашла тебя спящим под панелью управления и нажала твою кнопку. Остальное было очень просто.

Он вспомнил тихие всхлипывания, которые слышал тем вечером, проходя мимо ее двери. А он думал, что она раскисла!

Хуже всего, что в подобных обстоятельствах, он никогда не сделал бы такого. Он боялся крови, особенно собственной.

— Джанетт… почему ты это сделала?

Она долгое время молчала и наконец спросила:

— Ты веришь в бога?

— Конечно, нет! — воскликнул он с негодованием. — А ты?

— Я не знаю, верю или нет. Но в одном я была уверена, с самого начала: из тебя вышла бы чертовски плохая замена богу.

Операция на планете Саванна

Французы, как известно, умеют хорошо готовить, равно как и итальянцы, которые и научили их этому. Умеют готовить и немцы, и скандинавы, и голландцы. Греческая кухня хороша, если вы любите острые приправы, хороша и армянская, если вам по вкусу бараний жир и мед. Испанская кулинария просто великолепна, если только ваш испанский повар найдет, из чего ему готовить; впрочем, это условие распространяется и на большинство азиатских и иных кулинарных рецептов.

Но корабельный кок космического корабля ООН «Брок Чизхолм» был англичанин. Он варил все, что ему подвернется. Иногда нам подавались всякие предметы в натуральном виде, обвалянные в москитной сетке; иногда, для разнообразия, мы получали их в испаренном состоянии — конденсированные пары подавались с гарниром из обрывков вялых листьев салата, почерневших от старости.

Последнее блюдо иногда называлось супом, иногда — чаем.

Это всего лишь одна из наиболее обычных невзгод, с которыми сопряжено исследование межзвездных пространств; я слышал, правда, что за последнее время с этим стало полегче, но не могу сказать, что имел возможность лично в этом убедиться. На «Чизхолме» капитан Мотлоу не раз обвинял меня в излишнем угодничестве перед моим желудком, что было явно несправедливо.

— Источник боеспособности армии — в ее желудке, — утверждал я, — а я военный человек. Я мирюсь с тем, что должен сам ухаживать за своим оружием, что ординарец не знает, как отутюжить форменный китель, и даже с тем, что мне приходится тетешкаться с доктором Рошем. Все это входит в обычные тяготы полевой службы. Но…

— Да-да, — сказал капитан Мотлоу, высокий, тощий человек, который выглядел, если не считать подбородка, торчавшего наподобие кормы, так, будто он был вырезан из куска дубленой кожи. — Предполагается, Ганс, что вы, кроме всего, еще и астрогатор. Не угодно ли вам будет переключиться с мечты о жарком под кислым соусом к решению очередной задачи?

Я глянул на экраны, на которых светилась наша планета, и слегка скорректировал курс в направлении третьего ее спутника- крохотной иззубренной глыбы плотных скальных пород с ретроградным вращением и сильным эксцентриситетом. Учесть его влияние без дополнительных наблюдений, на которые мы просто не имели времени, было очень нелегко. И я, конечно, в эту минуту вспомнил кое о чем.

— Задача решена, — сухо сказал я, показывая на табло пульта, где светились вычисленные мной цифры коррекции курса. Капитан повернулся в своем кресле и глянул на них. — Не могу сказать, что мне это легко далось. Сколько еще продержится «Чизхолм», если его астрогатор со дня старта не получает витаминов В, не считая тех крох, какие ему удалось выдрать из запасов доктора Биксби? Астрогация требует крепких нервов… а тот кусок окаменелости, который был подан нам вчера в обед, похож на жаркое не больше, чем я.

— Не искушайте меня, лейтенант Пфейфер, — сказал капитан Мотлоу, — там, внизу, мы можем докатиться до людоедства. Если вы твердо уверены, что мы можем вывести «Чизхолм» на эту орбиту, мы пойдем послушаем доктора Роша. В промежутках между завтраком, обедом и ужином надо ведь еще и поработать немного.

— Конечно, конечно, — согласился я.

Мотлоу одобрительно кивнул и, повернувшись к пульту, нажал кнопку «Исполнение команды». Табло погасло, цифры с него исчезли, провалившись в блоки запоминающих устройств, «Чизхолм» застонал и содрогнулся, разворачиваясь на круговую орбиту вокруг планеты, которая была целью нашего полета. Надо отдать должное Мотлоу в одном: когда я говорил ему, что курс вычислен правильно, он верил мне и никогда не имел повода раскаиваться в этом.

К тому же он отнюдь не единственный капитан, который заставлял меня думать, что офицерам полевой службы просто-таки нравятся тушеные подметки.


* * *

Другим моим мучителем на борту «Чизхолма» был доктор Арман Рош, но он был настолько типичен как принадлежность всякой спасательной миссии ЮНРРА в дальнем космосе, что мне трудно особенно жаловаться на него, В конечном счете космические спасательные миссии — это крест, который несет все человечество и будет нести, может быть, еще несколько столетий. Это расплата за непредусмотрительность первых исследователей дальнего космоса, за их беспомощность в применении науки, именуемой гнотобиозом.

Возможно, их вовсе не следует винить в этом, поскольку они и слова такого не слыхали. Это наука о жизни в условиях полного отсутствия микробов, иными словами, наука о санитарии и мерах охраны здоровья в их максимально мыслимом выражении. В первые дни эры космических путешествий никто и не подозревал, что дело зайдет так далеко. Конструкторы первых автоматических ракет, как смогли, предусмотрели стерилизацию внутренности ракет. Мысль о том, что загрязнение других планет земными живыми организмами нецелесообразно и помешает научным исследованиям, была сформулирована в нескольких международных соглашениях. Но что сам человек может быть носителем такого загрязнения, додумались, когда уже было поздно.

Собравшиеся в кают-компании сосредоточенно внимали доктору Рошу. Этот маленький человечек в помятом костюме с обманчиво ласковым выражением лица умел вкладывать немалую страстность в свои речи, когда подвертывался удобный случай.

Фактически сам термин «гнотобиоз» появился впервые на страницах «Всемирного Медицинского Журнала» еще в марте 1959 года. Это была одна из многих важных и значительных идей, которые в изобилии рождались в те дни в Организации Объединенных Наций, не получая ни малейшей поддержки у человечества в целом. Уже тогда были люди, понимавшие, как тяжка будет ответственность за внесение бацилл туберкулеза, вирусов бешенства и энцефалита, спор сибирской язвы на другую планету…

— Не понимаю, почему? — не удержался светловолосый развязный сержант Ли, командир отделения морской пехоты. — Всем известно, что люди не могут заразиться болезнями других организмов, а животные не болеют человеческими болезнями. У них другой химизм.

— Это одна из тех «всем известных» вещей, которые не имеют ничего общего с истиной, — ответил доктор Рош. — По вашему лицу я вижу, что вы и сами это знаете. А за наводящий вопрос спасибо. Я подобрал приведенные мной примеры специально для того, чтобы затронуть этот момент. Все болезни, которые я назвал, относятся к числу так называемых зоонозов, то есть болезней, свободно распространяющихся среди многих различных видов живых существ на Земле. Бешенство, например, поражает практически все виды теплокровных животных и переходит от одного к другому беспрепятственно. Наиболее серьезные паразитарные болезни, наподобие бильгарциаза или малярии, передаются улитками, армадилами, комарами, козами; словом, назовите мне живое существо, и я тут же вам выложу, какой зооноз оно распространяет. Болезни человека возбуждаются бактериями, грибками, простейшими, вирусами, червями, рыбами, цветущими растениями и так далее. А болезни многих из этих организмов возбуждаются человеком.

— Вот уж не слышал, чтобы растение заболело от человека, — удивился солдат морской пехоты Оберхольцер.

— Значит, вы никогда не видели мимозы, а такими примерами можно исписать целую книгу. Более того, микроорганизмы, безвредные на Земле, вполне могут стать опасными на другой почве для других рас — что, по существу, уже неоднократно случалось. Собственно говоря, именно поэтому мы с вами оказались на орбите вокруг этой планеты…

— Мы что, их корью заразили?

— Не смешно, — процедил сквозь зубы доктор Рош. — Европейские исследователи привезли корь на Полинезийские острова, где ее никогда раньше не было, и она оказалась для неиммунизированных взрослых опаснейшей болезнью с массовым смертельным исходом. Сифилис из Вест-Индии в Европу импортировала, вероятно, экспедиция Колумба: в течение двух последующих столетий он косил европейцев беспощадно, как гангрена. Только когда антитела против этого микроорганизма оказались в крови всего населения Европы, сифилис принял позднейшую медленно протекающую форму. Вполне возможно, что вина за множество смертей, за страдания, утраты и позор, испытанные людьми в последующие столетия, пока не были найдены радикальные средства лечения, лежит только на каком-нибудь одном матросе флотилии Колумба. Так что риск тут страшнейший, однако первые исследователи дальнего космоса пошли на него, хотя им следовало бы поостеречься, — а мы до сих пор расплачиваемся за это. Наша экспедиция — часть этой расплаты.

— Выходит, если я чихну, когда буду в патруле, — сострил Оберхольцер, — мне вкатят наряд вне очереди на кухню? Ли свирепо глянул на него.

— Нет, тебя пристрелят, — сказал он. — А пока заткнись и слушай.

(Раздражительность Ли была вполне объяснима. Он хотел напомнить Оберхольцеру и другим «зеленым» парням, что все мы, включая доктора Роша, были выращены на родильных фермах, и тем самым дать повод Рошу пресечь реплики, подобные тем, в каких упражнялся Оберхольцер. Сержант был естественно раздосадован неудачей своего весьма примитивного экскурса в область полемического искусства.)

Рош, однако, продолжал терпеливо объяснять. Земля еще не была и, вероятно, никогда не будет стерилизована. Даже сейчас никто всерьез не поддерживал идею полного нарушения общей экологии родной планеты ради защиты миров и рас, удаленных от Земли на многие световые годы или даже вообще еще не открытых. Но определенный промежуточный этап в этом направлении был достигнут, и, строго говоря, Рошу можно было об этом и не упоминать.

(Например, во всех животноводческих хозяйствах на Земле — уже на протяжении ряда столетий — каждая голова скота была гарантированно свободна от каких бы то ни было болезнетворных начал. Это обеспечивалось тем, что весь приплод извлекался из материнского чрева хирургическими методами и выращивался в специальных стеклянных сосудах.

Равным образом люди, находившиеся на борту «Чизхолма», как и все остальные космонавты, были досрочно извлечены из материнской утробы и помещены в абсолютно стерильную среду, которую они продолжали носить в себе; подобная же среда окружала их и на кораблях.)

Впрочем, я, может быть, требую слишком многого от солдата морской пехоты, впервые участвующего в спасательной миссии (да и вообще в космическом полете). Видимо, я сужу по себе. Депо в том, что по традиции астрогатор на корабле, выполняющем спасательную миссию, является одним из двух офицеров, составляющих интеллектуальную компанию для штатского деятеля ЮНРРА, возглавляющего обычно такую миссию. Второй офицер — судовом врач. Традиция эта исходит, видимо, из той предпосылки, что все остальные титаны ума, которые могут оказаться на корабле, будут слишком заняты. В этом есть зерно истины. Конечно, когда астрогатор занят, то работы у него по горло, но все дело в том, что работа эта по самому своему характеру сосредоточена в начале полета и в его конце, а между ними лежит долгая мертвая пауза. Благодаря этому я очень много читаю, больше поэзию. Ну, а докторская практика, как известно, вообще — «часом густо, часом пусто», в особенности когда обслуживаемый контингент сводится к малочисленному экипажу космического корабля, на котором едва ли отыщется один микроб (во всяком случае по идее).

Поэтому, хотя доктора Роша я слышал впервые, я наслушался уже много подобных речей. Все, что он рассказал до сих пор, я мог бы без труда поведать сам, да притом еще одновременно сыграть недурную партию в шахматы. Однако сейчас он переходил к вопросу, по которому никто, кроме него, не мог сказать ни слова: к характеристике конкретной обстановки на планете, которая была целью нашей миссии.

— Первые исследователи, высадившиеся на этой планете, назвали ее Саванна, хотя Тундра или Вельд были бы, наверно, более к месту, — рассказывал доктор. Это мир с высокой гравитацией, диаметром около семи тысяч миль, сложенный из плотных пород. Поверхность его представляет собой преимущественно плоские травянистые равнины, рассеченные кое-где горными хребтами вулканического происхождения и несколькими небольшими океанами.

Экспедиция не сумела детально разведать планету по причинам, о которых я скажу дальше. Она очень быстро установила контакт с туземцами, охарактеризовав их как дикарей, но дружелюбных к пришельцам. Однако по данным ее отчета, ни один ксенолог не согласился бы назвать их дикарями. В основном они охотники, но занимаются также скотоводством и земледелием. Им известно ткачество, они строят лодки и водят их по звездам. Кроме того, они обрабатывают металлы, проявляя большую техническую изобретательность; их успехи в металлургии пока что ограничены отсутствием источников энергии для осуществления в больших масштабах высокотемпературной плавки и ковки металлов.

У них существуют институт семьи и мелкие национальные общности типа племен. В трудные годы между племенами вспыхивают междоусобные войны. Эти обстоятельства сыграли свою роль в провале первой экспедиции на Саванну. Дело в том, что земляне неумышленно заразили этот народ, первоначально дружелюбный к нам, весьма заурядным земным вирусом, который оказался смертельно губительным для мужской части населения Саванны. Женщины гораздо более устойчивы к нему, хотя полного иммунитета не было и у них.

Этот мор вконец разрушил привычную структуру семей, что, в свою очередь, поставило под угрозу традиционные группировки и соотношение сил между племенами. Короче, туземцы быстро сообразили, что всему виной чужеземные гости, и однажды ночью, без малейшего предупреждения, напали на лагерь экспедиции. Очень немногие из высадочной группы вышли живыми из этой схватки. Раненых среди них не было.

— Отравленные дротики? — с любопытством спросил сержант Ли.

— Нет, — хмуро ответил Рош. — Стрелы. Ли изумленно взметнул брови.

— Тяжелые, металлические стрелы, — пояснил доктор Рош. — Они мечут их из арбалетов с такой скоростью, что стрела наповал убивает человека одной силой удара, куда бы она ни попала. Это я к тому, чтобы вы заранее знали, что даже полный бронекостюм вам предоставит здесь сомнительную защиту. Нам надо спланировать все таким образом, чтобы не потерять ни одного из наших — и не убить и не ранить ни одного туземца. А решить, как это сделать, я вынужден просить вас.

Ли пожал плечами. Он привык к головоломным задачам.

— Ладно, — продолжал Рош. — Нам-то здесь нужно не так уж много. Мы должны захватить несколько туземцев, имеющих определенный вес у своих земляков, воины несомненно подойдут. Далее, нам нужно будет немного получше изучить их язык, завоевать их доверие и объяснить им, что у нас есть лекарство от мора. Самое главное, нам надо удержать их от естественного первого желания — дать антивирус своим воинам и князькам. Это бесполезно, они уже безнадежны. Антивирус надо будет давать только беременным особям женского пола.

— Уговорить их будет непросто, — сказал капитан Мотлоу.

— Согласен. Но меня и послали сюда главным образом поэтому. И это еще не все. Мы ограничены во времени. В отличие от людей, у жителей Саванны есть определенный строго фиксированный брачный сезон в году, так что все дети у них рождаются практически одновременно. Мы вылетели со всей мыслимой срочностью, как только узнали о случившемся, но добрались сюда уже к началу сезона рождений. Если мы не сделаем инъекции возможно большей части беременных особей женского пола, — а своими силами мы это не поднимем, нам нужна помощь туземцев, — раса мыслящих саваннян будет стерта с лица планеты. Все дети мужского пола умрут еще в младенческом возрасте, и это будет смертью расы.

Вот все, что знаю я и что известно вообще о положении на планете. На этом я и завершаю свое сообщение — это все, из чего мы вынуждены исходить.

Плотный пожилой человек с седой головой, корабельный врач Клайд Биксби поднял руку.

— Полагаю, доктор Рош, вы упустили один факт. По моему мнению, он представляет определенный интерес. Почему бы не сказать уважаемому собранию, что именно явилось возбудителем эпидемии?

— Ах да! Ну, конечно! Этот вирус табачной мозаики.

В первое мгновение ему никто не поверил, если не считать доктора Биксби, что было вполне естественно, поскольку он единственный разделял с доктором Рошем преимущество осведомленности. Но все же большинство сидевших в кают-компании с омерзением бросили свои сигареты на пол и раздавили их каблуками, словно это были ядовитые змеи. Рош рассмеялся.

— Не тревожьтесь, — сказал он. — Одна из причин, почему табачная мозаика так распространена на Земле, и заключается в полной ее безвредности для человека. А что касается табаководов, то на плантациях она поддается контролю-не полному искоренению, а именно контролю — с помощью опрыскивания стрептомицином.

— Это любопытно само по себе, — ввернул Биксби, — ведь ни на какие другие вирусы стрептомицин не действует.

— Он и на табачную мозаику действует не радикально, — ответил доктор Рош. Но сейчас это нам не важно. Суть дела такова: для табака табачная мозаика самая остро заразная болезнь из всех известных человеку. В отличие от большинства вирусов, поражающих человека, ее носитель не живой организм, пусть крохотный, но довольно сложный. Это просто некое химическое соединение. Его можно получить в кристаллической форме так же легко, как, скажем, каменную соль или сахарный леденец. Пока он не попал в клетку растения, он не живой, а жизнь, которая возникает в нем после попадания в клетку, целиком «заимствована» у клетки-хозяина. Химически он достаточно прост, так что большинство реагентов, как химических, так и физических, не разрушает его структуру.

В результате, если вы войдете в теплицу, где растет табак, куря сигарету, изготовленную из листа растения, пораженного табачной мозаикой, большинство растений в теплице заболеют этой болезнью. Они заразятся ею буквально от дыма. Именно это, судя по всему, произошло с саваннянами. Они заразились от сигарет, которыми угостили их первые исследователи.

— Своего рода трубка мира, — подал голос Биксби.

— Вполне возможно. И если это так, то перед нами грандиозный пример, какую кашу можно заварить, если слишком далеко распространить аналогию.

— Но почему они оказались такими восприимчивыми? — спросил я.

Рош развел руками.

— Один бог знает, Ганс. Им еще повезло, что мы знаем, как действует этот вирус. Он проникает непосредственно в хромосомы через клеточную мембрану и вызывает такие изменения в генах, что дочерние клетки становятся восприимчивыми к болезни в ее открытой или «клинической» фазе. Вот почему он убивает младенцев намного быстрее, чем взрослых, — у детей гораздо быстрее протекает деление клеток.

— Еще бы, — добавил док Биксби, — у людей клетки полностью обновляются на протяжении жизни в среднем десять раз, из них восемь раз за период от зачатия до двух лет!

— Главное, мы относительно легко можем обезвредить этот вирус, — сказал в заключение доктор Рош, — и саваннянам повезло, что мы можем это сделать, если успеем сделать вовремя. А сейчас, я полагаю, самое лучшее будет приступить к делу.

Лицо сержанта Ли, выражение которого в ходе беседы поминутно менялось, окаменело так мгновенно, что мне даже послышался щелчок.


* * *

Мы сели на Саванну этой же ночью на высадочной ракете, поскольку сам «Чизхолм» ни на эту планету, ни на другую посадить было невозможно. Я оказался на ее борту потому, что в мои служебные обязанности входило пилотирование этой разболтанной, неуклюжей, трудноуправляемой посудины. К тому же мне пришлось вести ее в полной темноте над местностью, знакомой мне в самых общих чертах, и я имел приказ посадить ее бесшумно, что практически почти невозможно на суденышке, оснащенном всего двумя ракетными двигателями (для космоса) и двумя воздушно-реактивными (для атмосферы).

Конечно, я не намеревался использовать ракеты при посадке, а воздушно-реактивные двигатели можно было легко выключить, когда надо. Я так и сделал, но мое суденышко пошло камнем вниз по крутой наклонной. Вообще-то у него были все признаки самолета, но поверхность несущих плоскостей была чрезвычайно мала, так что приписать ему способность планировать можно было только в порядке особой любезности (проявить которую мог лишь посторонний наблюдатель, которому это ничем не угрожало).

Тем не менее я отважно попытался сладить с суденышком. В чернильной тьме я вывел его, судя по приборам, на высоту около пятидесяти футов над участком вельда, который был выбран сержантом Ли для посадки. Затем прикрыл дроссели, чтобы сбросить скорость ниже минимальной аэродинамической, и выключил их совсем, надеясь вывести наш кораблик до поверхности грунта раньше полной потери инерции.

В общем, все так и вышло, но коряво. Мы были ближе к поверхности, чем показывали приборы, так что двигатели я вырубил, наверно, всего в нескольких дюймах от грунта. Так или иначе, бесшумной посадки не получилось — визг и шипенье влажной травы, испаряющейся под полозьями нашей колымаги, мы слышали сквозь двухслойную оболочку корпуса.

К тормозам я даже не прикоснулся. У меня не было ни малейшего желания останавливаться, пока мы не откатимся как можно дальше от места, где мы наделали столько шума. Я вообще терпеть не могу шумных посадок. К тому времени, когда наш кораблик окончательно остановился, мы оказались милях в двадцати от намеченной точки посадки, и лица у всех нас были достаточно бледны-у меня, вероятно, больше, чем у остальных.

Я не против быть первооткрывателем, строго говоря, но надеюсь, что в следующий раз мне дадут лошадку попослушнее. Я даже не заметил, что высказал все это вслух, но, наверно, так оно и было, потому что следом сержант Ли кисло пробурчал:

— Надеюсь, в следующий раз, когда мне придется садиться на планете с высокой гравитацией, мне дадут пилота половчее.

Я продолжал хранить величественное молчание, как и подобает кадровому офицеру. Через несколько мгновений я услышал позади слабый лязг снаряжения солдаты морской пехоты отстегивали привязные ремни и проверяли свой боевой убор. К этому времени я тоже счел себя достаточно оправившимся от встряски и приступил к проверке своего костюма, шлема, баллона с воздухом, огневого стерилизатора и, наконец, самого главного маленького приборчика — переносного пульта, с помощью которого мы захлопнем нашу западню, если все сработает как надо. Пульт оказался в полном порядке, так же как и несколько реле на приборной доске, которые должны были принимать сигналы от пульта и реагировать надлежащим образом, Этими ответными действиями занимался сержант Ли; я знал, что ему можно было это доверить.

— Все в порядке, лейтенант Пфейфер?

— Вроде все. Пошли.

Я погасил все огни, загерметизировался и вслед за солдатами прошел через шлюз и спрыгнул в высокую траву. Небо над нами было темно-фиолетовое, звезды мерцали на нем словно светлячки — таким зрелищем космонавту не часто приходится наслаждаться. Мне показалось, что если бы я постоял немного и глаза привыкли бы к темноте, я смог бы даже распознать несколько созвездий из тех, что лучше всего мне знакомы. Отсюда, должно быть, можно узнать Орион и угадать искаженные очертания того созвездия, в котором наблюдается наше Солнце с больших расстояний, созвездия Попугая. Вообще-то выделить созвездия в далеком космосе может только ЭВМ, невооруженному глазу видны просто звезды, несметные тучи звезд, сверкающих и недвижных…

Однако у меня хватило ума не увлекаться всякими грезами наяву при выполнении служебного задания. Я закрыл люк шлюза, включив тем самым автоматику, и прислонился шлемом к наружной обшивке послушать, включатся ли огневые стерилизаторы. Они сработали как надо, с характерным звуком — это было нечто среднее между низкой нотой контрабаса и шумом запускаемого мотора. Более или менее удовлетворенный, я пошел прочь, продираясь сквозь высоченную траву.


* * *

Как-то одиноко почувствовал я себя, ступив на чужую планету. Мой обзорный радар помогал мне не терять из вида наше суденышко и не сбиваться с нужного направления, но рядом со мной не было никого; все солдаты поодиночке расходились по радиусам, все дальше и дальше от меня. Каждый из нас должен был занять свое место на намеченном периметре.

Возможно, меня уже заметили. Если наблюдатель присел ниже верхушек травы, радар его не засечет, так что я ничего сделать не мог. А надо мной все так же полыхал звездами фиолетовый небосвод. Луны не было — мы позаботились выбрать подходящее время для высадки, но и облачности не было тоже. Если у туземцев острое зрения, как и положено быть у охотников, они легко увидят отблеск звездного сияния на моем шлеме и даже на плечах скафандра. Сильно давал себя чувствовать вес. Каждый шаг был труден, словно ноги у меня стали слоновые. И я признался безмолвной чужепланетной ночи, что для воина, готовящегося принять бой, я нахожусь не в очень хорошей форме.

Мой огневик был укреплен на скафандре. Ни при каких обстоятельствах нам не разрешалось использовать их для самообороны; впрочем, если и захотеть нарушить приказ, то пока его отцепишь, надобность в нем отпадет. Так что как оружие они были бесполезны и назначение их было одно — стерилизация скафандров при входе в корабль на случай, если откажет стационарная система огневого стерилизатора в шлюзе.

Мне показалось, что я сделал целый миллиард шагов — каждый из них давался мне труднее предыдущего, и я обливался потом, — пока мой экран кругового обзора показал мне, что я прошел положенные две с половиной мили. Я переключил радар на ретрансляцию и увидел картину, наблюдаемую локатором нашей посадочной ракеты. Несколько всплесков по кругу могли означать наших солдат. Когда локатор показал мне дальнюю сторону круга, за ракетой, там некоторые солдаты еще продолжали шагать к намеченному рубежу. Меня это обрадовало — сам не знаю почему…

Наконец, все добрались до своих мест, и каждый всплеск, один за другим, вспыхнул красным огоньком — это они переключали на себя ретрансляцию, и, значит, теперь каждому стало ясно, где находятся остальные. Я посчитал их… десять, одиннадцать и, считая меня, двенадцать. Порядок!

Пока туземцев не было ни видно, ни слышно. Но они были тут, и мы к этому приготовились. Радар их не обнаруживал, глаза и инфракрасный снайперскоп мне тоже не открывали ничего, кроме глубокой ночи и волнующегося моря травы. Но доктор Рош заверил нас, что они будут тут, а теория игр проникает сквозь мглу стратегической неизвестности лучше любого наблюдательного прибора, живого или неживого. Я включил индивидуальный сигнал опознавания, мой всплеск на экране на мгновение вспыхнул зеленым, и в ответ мне все остальные замигали зелеными огоньками. Они приняли мой сигнал.

Настал момент поглядеть вокруг своими глазами. Я включил один из тумблеров на своем пульте, и в центре нашего круга возник белый, почти нестерпимо слепящий корпус нашего кораблика, а над ним — три мощные осветительные ракеты, рвущиеся в небо.

И тут я увидел аборигенов.


* * *

В течение трех секунд, пока светились ракеты, они сидели, замерев на своих шестиногих «скакунах», стиснув коленями их бока, непропорционально длинные туловища их были напряжены, длинные лысые головы откинуты назад, взгляд устремлен на сияющие ракеты. Мохнатые коричневые животные с хищными клювовидными мордами, на которых они сидели, тоже глядели в небо, вытянув свои длинные как у верблюдов шеи.

В моем секторе круга их было четверо. Один был так близко, что я сумел даже разглядеть слабый зеленоватый оттенок на его яркой темно-красной коже. Ноги его были обнажены, но туловище прикрывала грубая ткань, стянутая металлическим поясом, на котором были отчетливо видны вычеканенные изображения, похожие на тотемистические эмблемы.

Конечно, я не могу поручиться за точность красок, увиденных мной. Свет у ракет, как известно, слепящий и неестественный, да к тому же я слишком долго был в полной темноте. Но так или иначе, необычная окраска кожи туземца запечатлелась у меня именно такой, как я ее описал.

Еще я заметил у него арбалет, заряженный и взведенный, и колчан, полный толстых стрел. Стоило ему только оглянуться, и он увидел бы меня всего в десяти ярдах, неподвижно прикованного к земле словно снежная баба…

Но ракеты догорели и упали, оставив белые дымовые следы, извивавшиеся и вытянувшиеся почти горизонтально в тепловом потоке реактивных струй. Ровно через три секунды вспыхнули все прожекторы нашего кораблика.

Длинные, округленные головы мгновенно пригнулись. В то же мгновение их «лошади» издали истошный рев и взвились в прыжке так высоко, что сначала показалось, будто они летят. Они атаковали наш корабль, не помедлив ни секунды. Это было странное, невообразимое, потрясающее зрелище. Их шестиногие, чем-то похожие на лам, «кони» мчались во весь опор; казалось, они просто парят над травой, то взвиваясь, то немного опускаясь плавно и волнообразно, словно их нес на своих крыльях ночной ветер. Туземцы уверенно сидели на их спинах, как раз над средней парой ног, опираясь на короткие стремена, но без поводьев. Ничто не связывало их с яростно ревущими головами их «коней». Посадка их была настолько прочной, что всадник и зверь сливались в одно существо из какого-то страшного мифа — два кентавра, сросшиеся наподобие сиамских близнецов. Обязанность переднего из них — скакать и реветь, заднего — метко стрелять из арбалета. Скачка была великолепна, рев — устрашающ, а стрелы — стрелы все попадали в цель.

Первым они поразили один из прожекторов по правому борту, за ним-второй. Еще несколько секунд мне было видно двух всадников в моем секторе в отраженном свете прожектора левого борта, но затем погас и он. Немного больше времени они потратили на вращающийся прожектор, укрепленный наверху корпуса. Он был расположен немного впереди вертикального стабилизатора, и поразить его было труднее — его защищали и само вращение и кривизна корпуса. Но они разбили и этот прожектор, хотя им пришлось повозиться. Каждый раз, как его луч отворачивал в сторону, они стреляли по его валу, пока не заклинили его, а когда он перестал вращаться, в упор одной стрелой разбили его вдребезги.

Кромешная тьма. Нет, хуже тьмы, потому что она была заполнена плавающими как амебы фиолетовыми остаточными изображениями на сетчатке…

Я остался стоять, где стоял, и мне казалось, что я врос в грунт чуть ли не до пояса и не могу сдвинуться. Когда я решил, что смогу разобрать что-нибудь на своем экране, я включил ретрансляцию, хотя был почти уверен, что не смогу засечь никого из туземцев — они все сейчас в «мертвом пространстве», близ корпуса. Но я вообще не получил никакого кругового обзора с корабельного радара. Видимо, они сбили и антенну тоже, как только подошли поближе и увидели, что она вращается. Раз она крутится- стреляй в нее!

Пришлось ждать. Больше ничего не оставалось делать. Пока что прогноз доктора Роша оказался верным, во всяком случае в основных чертах, так что следующий этап придется начинать строго через определенное время, по часам.

После прекрасной ярости атаки это второе ожидание казалось просто бесконечным. Мне приходилось раньше участвовать в боевых схватках, где было больше и опасности и дела, в схватках, где я был вынужден защищать свою жизнь и защищал ее, но ничего похожего на эту атаку аборигенов Саванны я не видел и не надеюсь увидеть.


* * *

А в глазах все продолжали плавать фиолетовые пятна. Вдруг на одном из них дрожащими белыми буквами отпечаталось слово «конестога». Я даже зубами заскрипел. Привязалось ко мне это название, сил моих нет. Нельзя слишком далеко распространять аналогию, как сказал д-р Рош. Хуже всего то, что никто из состава нашей экспедиции и не помышлял ни о каких аналогиях. Просто кто-то не очень удачно пошутил, и шутка оказалась трагически уместной…

Мои часы дали сигнал. Время поворачивать назад. Казалось, целая вечность прошла, пока ко мне вернулась способность видеть звезды. В полумиле от нашего судна мне с неохотой пришлось снова отказаться от созерцания неба — я коснулся кнопки на моем пульте, и вверх взвилась четвертая осветительная ракета.

Большинство шестиногих «коней» мирно паслись. Два туземца стояли на страже снаружи, держа своих скакунов один у носа, другой у входного люка. И тут я прикоснулся к пульту в третий раз. Судовая сирена, включенная мной, завыла вибрирующим воем децибел на двадцать, и все шестиногие кони мигом сорвались и унеслись за горизонт, словно их катапультировали. Мне это не совсем понравилось. Уж не ошибся ли малость д-р Рош, черт возьми?

Но пока все было в порядке. Шестеро туземцев были уже внутри судна, как мы и ожидали, и крепко заснули, усыпленные газом по моему сигналу, как и их часовые, которых морская пехота уложила газовыми гранатами. Конечно, внутри гости принялись все крушить, но их за люком встретили несколько весьма активных кукол-автоматов, которые были предусмотрительно поставлены д-ром Рошем. Ни на что другое у них времени не хватило; они так и остались в камере-ловушке, специально собранной для их размещения и изолированной от стерильных отсеков корабля. Мы аккуратно уложили их, как нам было предписано, закрыли герметическую дверь и наружный люк и пошли через другой люк и шлюз к себе, предварительно прокалив свои костюмы огневым стерилизатором.

Впрочем, пользы от этой стерилизации было мало. Во внутренней обшивке торчали шестьдесят четыре головки стрел. Видно, мало кто из туземцев промахнулся… Мы срезали головки и наложили пластыри поверх их; но все равно на «Чизхолм» нам пришлось возвращаться, не снимая скафандров. Герметичность отсеков судна мы восстановили полностью, но в гнотобиотическом смысле оно было безнадежно разгерметизировано.

Мы латали эти пробоины весь остаток ночи и чуть было не прозевали расчетное время старта для рандеву, но д-ра Роша это, похоже, ничуть не тревожило.

Нашу посудину он приказал уничтожить, сняв с нее только камеру с туземцами. Я подозреваю, что он с самого начала именно так и решил сделать. Мне-то было не жалко. Я ненавидел эту «конестогу». Беда со мной в одном — я не могу забыть ее, точнее- это название. Глупо, конечно, когда память о большом деле омрачается какой-то мелочью. Но я ничего не могу поделать. Да и не такая уж это мелочь… Когда мы, наконец, проделали все процедуры стерилизации и дезинфекции, предписанные Рошем, и меня с сержантом Ли впустили в рубку управления, он только буркнул нам что-то невнятное. Он просматривал фильмы и, видно, уже не в первый раз, хотя когда он успел их подготовить, просто непонятно. Вид у него был, прямо скажу, невеселый. Капитан Мотлоу тоже был явно озадачен и раздосадован. Они были слишком заняты, и им было не до нас, я обиделся, а лицо сержанта Ли начинало все больше и больше походить на снеговую шапку гор Митчелла на Марсе.

— Что-то здесь не ладно, — пробормотал наконец д-р Рош себе под нос, — никак не пойму, в чем загвоздка.

— Все исполнено согласно плану, — сухо сказал Ли. Ему явно показалось, что его критикуют.

— Да-да, я не о том. Там все было в порядке. Они реагировали на стимулы, как и следовало ожидать от народа их уровня культуры. Уравнения теории игр не подводят, когда хватает данных по всем параметрам.

На физиономии сержанта Ли появилось выражение, какое и должно появиться у служаки корпуса морской пехоты, когда его роль в боевой операции низводится до какого-то параметра в уравнении. Рош, конечно, ничего не заметил.

— Нет, поведение их тут ни при чем. Мне непонятно что-то другое. Вся беда в том, что я никак не ухвачу, что именно.

В рубку вошел д-р Биксби. Рош повернул голову от экрана.

— А-а, это вы. Вы наблюдали за ходом операции. Скажите, вы не заметили чего-нибудь — ну, странного, что ли? Не хотите посмотреть фильм?

— Нет, — сказал д-р Биксби, загадочно улыбаясь. — Я знаю, о чем вы говорите, и могу ответить на ваш вопрос. Я только что осмотрел наших пациентов. Они пришли в сознание и чувствуют себя хорошо, так что как только вы будете готовы говорить с ними…

— Я готов, — сказал д-р Рош, вставая со стула. — Но я хотел бы все-таки узнать, что именно я упустил из виду. Объясните, пожалуйста.

— Проблема эволюции, — сказал док Биксби. — Мыслимы ли такой путь эволюции, такие мутации, при которых на одной и той же планете могут существовать одновременно четвероногие и шестиногие позвоночные?

Рош был ошеломлен. Он испустил глубокий вздох, помолчал и наконец произнес:

— Вот оно что. Это меня и сбивало с толку. Я смотрел и не видел. Длинные торсы! У них под одеждой рудиментарная средняя пара конечностей! Так ведь?

— Да. Только не рудиментарная, а вполне функционирующая.

— Любопытно. Ну, я очень рад, что все прояснилось. Я боялся, как бы не открылось что-нибудь существенно влияющее на нашу программу.

— Открылось, — сказал док Биксби все с той же странной улыбкой на лице. Рош метнул на него подозрительный взгляд и поспешил в камеру, где были туземцы. Биксби и Ли последовали за ним.


* * *

Я задержался в рубке. Мне все равно предстояло рано или поздно рассчитать орбиту отрыва от Саванны, и я решил, что можно заняться этим сейчас. Работы хватало как раз на то время, пока Рош будет изучать язык туземцев. Современная эвристика позволяет изучить совершенно незнакомый язык примерно за восемь часов, но эта чертовски кропотливая и нудная процедура — тяжкое испытание для изучающего и абсолютно нестерпимое зрелище для праздного наблюдателя.

Капитан Мотлоу весьма подозрительно поглядывал на это необычное для меня проявление предусмотрительности, но меня на сей раз это не занимало. Открытие дока Биксби может и разрешило недоумение доктора Роша (хотя глядя на физиономию Биксби, я почуял, что Роша обязательно ожидает еще один конфуз), но, увы, не избавило меня от назойливого словечка, которое никак не уходило из моей памяти. Я говорю, конечно, опять о «конестоге».

Как я уже упоминал, это название появилось случайно, без всякой связи с операцией на Саванне. Обычно корабельные высадочные суда либо вовсе не имеют названий, либо носят название своего корабля-матки. Но во время первого испытательного рейса «Чизхолма» один из младших офицеров пошутил насчет «тропы Чизхолма»[6], а другой тут же вспомнил про «конестогу» — тип фургона, специально созданный для переходов по западным прериям, с большими колесами и широкими ободьями, рассчитанными для езды по рыхлому грунту. А высадочное судно рассчитано для удобства управления в атмосфере, а не в вакууме. Оно больше смахивает на самолет, чем на космический летательный аппарат. И им пришло в голову назвать нашу посудину «Конестогой». Потом эта кличка всем надоела, как надоедает избитая шутка, которая лезет в голову всякий раз, когда на глаза попадается вполне заурядный предмет. О ней забыли. И вот вдруг она вспомнилась мне.

Я пытался понять, что именно меня тревожит, какая ассоциация с этим словом? Кстати, название нашего корабля не связано вообще с «тропой Чизхолма». Его назвали в честь первого и, вероятно, самого выдающегося директора Всемирной медицинской ассоциации. И конестога тут вообще ни при чем. Но это не все, есть что-то еще. И я, как и д-р Рош, никак не мог ухватить, в чем же здесь загвоздка.

А если бы и ухватил, что я, собственно, мог бы сделать? Я ведь не доктор Рош, а всего только астрогатор. Впрочем, и Рош тут ничего бы не сделал со всей своей теорией игр. Слово, которое тревожило меня, относилось к слишком далекому прошлому, в котором ничего уже исправить нельзя…

Так думалось мне в тот момент, но я, как и большинство людей, недооценивал живучесть прошлого — то единственное, что поэты пытаются вдолбить в наши безмозглые головы с тех самых пор, как были изобретены слова.

Все узнаем из слов, а знаем лишь одно,

Что повторяется история нередко.

Связь этих строк с тем, что произошло на Саванне, пришла мне на ум много позднее, когда во время одной из моих «рабочих пауз», посвященных чтению, эти стихи попались мне на глаза.

Пока же мне оставалось только отбросить назойливую мысль о конестоге и продолжать мои расчеты.

Я так погрузился в работу, что прозевал свисток, приглашавший пожевать чего-нибудь. Капитану Мотлоу пришлось посылать за мной вестового.

Терпение у доктора Роша было просто феноменальное, особенно если принять во внимание, как подпирали его сроки. Но он добился своего, и как только смог начать разговаривать с нашими пленниками, сразу же попытался разъяснить им, какова ситуация. Оказалось, однако, что у них нет ни малейшего желания верить его словам.

Да и трудно было осудить их за это. Их заманили в какую-то лоханку. Правда, Рош постарался обеспечить в ней все их потребности, какие только мог предусмотреть, но все равно обстановка не только слишком резко отличалась от знакомой им среды, но просто была для них за пределами мыслимого. А Рош был для них огромным лицом на светящейся стене — лицом, похожим на лица тех демонов, которые принесли с собой мор их народу, только очень уж большим и с зычным голосом, который звучал неизвестно откуда. Рош позаботился, чтобы никто из нас — так сказать, демонов-ассистентов, — не попал в поле зрения телекамеры, но это не помогло. Туземцы уже решили, что их уволокли не иначе как в преисподнюю. Они стояли, скрестив свои верхние пары рук на узкой груди и с мрачной гордостью глядели в лицо архидемону, ожидая страшного суда. Правда, они вступили в диалог с этим потусторонним существом, что позволило Рошу немного освоить их язык, и даже назвали свои имена. Они выпалили их несколько раз трескучей скороговоркой по очереди, каждый раз в одном и том же порядке:

— Укимфаа, Мвензио, Куа, Джуа, Найе, Атакуфаа, Куа, Мвуа. Д-р Рош что-то коротко сказал им, получил в ответ молчание и выключил экран, отирая лоб платком.

— Упрямые черти. Я ожидал нечто подобное, но… Никак не могу сладить с ними. О детях говорить не хотят.

— У двух одинаковые имена, — заметил док Биксби.

— Да, почтеннейший. Они все родня. Клан и одновременно боевая единица. «Куа» означает «если-то», то есть связь друг с другом по крови и по долгу. В этом-то и вся трудность.

— А другие имена тоже имеют какой-то смысл? — спросил я.

— Конечно. Типично для этого уровня общественного развития. А все вместе они составляют функциональную боевую единицу. Но у меня слишком мало данных, чтобы разобраться в характере их взаимных связей. Будь у меня такие данные, я мог бы сообразить, кто из них старший и сосредоточить все внимание на нем. Пока что я могу уверенно сказать только одно — ни один из Куа не может быть вожаком; тут, видимо, только скрещивание линий двоюродного родства.

Я чуть было не подавил в себе следующий вопрос, который у меня возник. Но Рош был явно в замешательстве, и я решил, что не поврежу ничему, если подбавлю малость шума.

— А не может она иметь грамматическое выражение? Я имею в виду связь между ними.

— Что? Чепуха! Не та культура… Г-м… Постойте-ка! С чего вдруг вы задали такси вопрос, Ганс?

— Да потому, что каждый раз они называли себя в одном и том же порядке. Вот я и подумал, если имена их являются значащими словами, может из них слагается предложение, имеющее определенный смысл.

Рош прикусил губу и помолчал. Потом сказал:

— Верно, черт возьми. Есть смысл. Правда, предельно лаконично выраженный. Погодите-ка минуту…

Он подтянул к себе блокнот и принялся очень медленно, с крайним напряжением, писать. Потом долго глядел на написанные им слова.

— Вот: «Дождливый сезон (кто-то) помощь (ему) если-то сухой сезон (может быть) ты». Господи, это же…

— Золотое правило, — тихо сказал Биксби. — Теория игр, первая теорема ненулевой суммы.

— Больше того… Впрочем, нет, не больше, а важнее для нас! Все слова связаны между собой. Это невозможно передать на нашем языке — язык саваннян отличается сильно развитой флективностью. Каждое из восьми слов находится в весьма точной иерархической связи с остальными семью. В уникальной грамматической позиции находится слово «помощь», все остальные дублируются либо по смыслу, либо по грамматической функции.

Он перевел дух и решительным щелчком включил экран.

— Мвензио! — крикнул он в микрофон.

Одно из существ с длинным трубчатым торсом мгновенно распрямилось и шагнуло вперед, гордо откинув пулевидную голову.

— Мпо-кусейя! — громко сказало оно и смолкло.

— Что это означает? — шепотом спросил Биксби за рамкой экрана. Это было грубым нарушением предписания Роша, но тот и сам не сумел сдержаться и шепнул в ответ:

— «Меня не сломить» — вот что это значит.

Туземец и посланец ЮННРА пристально смотрели в глаза друг другу, словно они стояли лицом к лицу, а не перед телеэкранами. Рош начал говорить, и тут, наконец, прорвалось все напряжение, которое он испытывал.

Я сомневаюсь, сумел ли бы я понять диалог между ним и Мвензио, даже если бы и знал язык, но теперь, из записей, я знаю его содержание:

— Воин, я требую, чтобы ты, ради любви к своим детям, выслушал меня. Мы пришли в этот мир не карать. Мы принесли помощь.

— Это мое имя, демон.

— Так пусть имя твое обяжет тебя ради детей твоих, которые, может быть, станут вождями.

— Я в плену. Волшебство есть волшебство. Против него у меня оружия нет. Но дети мои не в твоей власти и никогда не будут.

— Заверяю тебя смыслом имени твоего, что не добиваюсь этого. Я пришел только исправить зло, содеянное мной здесь.

Капитан Мотлоу и док Биксби оцепенели, услышав, что Рош принимает на себя вину первой экспедиции, но Рош уловил их реакцию и отмахнулся решительным жестом, постаравшись, чтобы это не было видно на экране.

— Как мне называть тебя? — спросил Мвензио.

— Называй меня Мботе (Жизнь).

— Ты не лжешь?

— Я не лгу, Мзензио.

Мвензио долго молчал, стоя неподвижно и опустив голову. Наконец он произнес:

— Говори мне, Мботе, твой слуга слушает.

— Слушай же и верь мне, потому что времени у нас мало.

Мы освободим тебя и твоих сородичей, и вы передадите мои слова кланам и племенам. Вы должны убедить своих вождей, что те, кто принес вам смертельный мор, вернулись сюда с лекарством. Но исцеление придет, только если вы все сделаете так, как мы скажем. Самое главное — лечение нужно начать сейчас, пока дети еще не родились. Лучше всего будет, если все матери, все, кто только сможет доехать, приедут туда, где мы вас высадим.

— Мы вот приехали, — сказал Мвензио. — Только уже поздно.

— Не может быть. Во всяком случае, не для всех. Если мы поспешим…

— Никто не может спешить назад, — сказал Мвензио и быстрым движением коротких рук, скрещенных над головой, стянул с себя грубо сшитую тунику и бросил ее на пол. Без всякого сигнала остальные семь воинов одновременно проделали то же самое.

У каждого из них на сложенной у узкого живота средней паре конечностей копошилось от шести до восьми крохотных детенышей, карабкаясь друг через друга в слепой, инстинктивной борьбе за право прильнуть к материнскому соску. Размером они были с бурундучков.

— Мы и есть матери, — сказал воин. — А вот наши дети. Они уже родились. Если еще не поздно, мы вверяем их тебе, Мботе. Исцели их.


* * *

Все знать не дано никому. Сведения, которые привезла с Саванны уцелевшая часть первой экспедиции, были довольно полные- во всяком случае они позволили д-ру Рошу вписать почти все параметры в его уравнения. Но только почти. Первая экспедиция пробыла на Саванне слишком мало времени, чтобы обнаружить, что у аборигенов шесть конечностей, не говоря уже о том, что все воины у них женщины. Мы тоже были не без греха, а больше всех — док Биксби. Он первый установил важнейшие биологические особенности аборигенов и помалкивал ради примитивного и глупого удовольствия полюбоваться, как побледнеет Рош, когда вскроется истинная картина.

Признаюсь, что не раз во время операции на Саванне я ловил себя на желании устроить Рошу что-нибудь подобное, но не могу понять, как наш доктор позволил подвести себя — и всех нас — так близко к катастрофе. Меня Рош просто раздражал своей всеобъемлющей ученостью; Биксби же, видимо, по-настоящему ненавидел его.

Биксби уже нет в живых, так что уточнять теперь все это не у кого. К счастью для него, тогда у него за душой было кое-что, кроме собственно «сюрприза», иначе он был бы списан из состава экипажа «Чизхолма» по возвращении на Землю, да и вообще мог лишиться врачебного патента. Но он позволил себе только одну-две секунды насладиться потрясенностью и отчаянием д-ра Роша, а затем сказал громко и отчетливо:

— Все в порядке. Физически детеныши уже родились, но биологически они еще с месяц будут связаны с организмом матери.

— Что? — переспросил Рош. — Черт возьми, Клайд, вы за это поплатитесь. Если бы вы сказали раньше…

— Я сказал своевременно, — спокойно ответил Биксби, хотя неприкрытая ярость в голосе Роша все же заставила его отшатнуться. — Детеныши эмбриологически еще не созрели, только и всего. С точки зрения их развития, они еще нерожденные плоды. Судя по всему, они извергаются из утробы, как только начинают управлять своей мускулатурой, и вползают на средние конечности матери, где и дозревают до «срока» — наподобие сумчатых на Земле. Я предположил это, как только понял, что у них должно быть два функциональных тазовых пояса. Если они предназначены служить опорами для двух пар задних конечностей — а первоначально так оно и было, о чем можно судить по их «лошадям», — то естественный баланс прочности не позволит им быть одновременно достаточно гибкими, чтобы допустить рождение детенышей, выношенных до конца. Вот я и предположил, что они рожают очень рано и донашивают детей до срока вне утробы. Они, вероятно, рожают больше детенышей, чем могут выносить. Наиболее слабые просто не добираются до своей колыбели — средних конечностей, отпадают и погибают. Неплохая система естественного отбора (жестокая для детенышей, но благотворная для расы). Каждые роды — эволюция.

— Очень похоже на сумчатых, — проговорил Рош глухо и спокойно.

— Что я уже отметил.

— А что дала сумчатым эволюция? Опоссумы и кенгуру — общеизвестно мало жизнеспособные животные. Они отбрасывают своих слабых детенышей таким способом миллионы лет, ну и что? Они ничуть не лучше приспособлены для выживания, чем раньше. Впрочем, ладно — этого-то мы изменить не можем. Я хочу знать вот что: можем мы еще иммунизировать этих детенышей? Можем мы считать их нерожденными в этом смысле? Короче говоря, Клайд, теперь, когда вы вполне усладились вашей шуткой, есть ли еще у нас время? Я дал обещание. Сумею я его сдержать?

— Я не хотел… Да, конечно, сумеете. Я взял кровь и проверил титры антител у одного из детенышей, сразу как их обнаружил. Пока они не «родились», они иммунны; они получают нужные бетаглобулины из молока матери. Вы можете их спасти.

— Не благодарю вас, — сказал Рош резким, колючим шепотом.

— Да, конечно, — сказал Биксби. — Полагаю, не за что. Могу сказать одно если бы было уже поздно, я бы предупредил вас до того, как вы что-либо обещали. А сейчас у вас еще есть время.

В камере воины протягивали своих детей к экрану.


* * *

В конце концов все завершилось благополучно. Ко времени нашего отлета с Саванны заболеваемость резко упала, и Рош в обнимку со своей ЭВМ пришли к убеждению, что в самое ближайшее время болезнь утратит характер серьезной пандемии. Полностью искоренить ее, конечно, не удастся. Вирус обосновался в столь большом числе живых клеток, что будет переходить от поколения к поколению, защищенный в своей внутриклеточной среде от возможной концентрации антител, циркулирующих во внеклеточных соках тела. Но именно эта хроническая инфекция будет поддерживать высокие титры антител, что помешает вирусу вызывать открытую форму заболевания. Иммунитет будет продолжать действовать, чего мы, собственно, добивались и добились.

Вот и вся история с Саванной.

Добавлю к этому: я, наконец, понял, что меня тревожило все время в слове «конестога». Оказалось, что это вовсе не бред, и не причуда. В то мгновение, когда я вскрыл пакет с новым предписанием и обнаружил, что снова назначен астрогатором на «Чизхолм», это вдруг возникло у меня в мозгу во всей своей неотвратимо устрашающей, отталкивающей реальности.

Я вспомнил в это мгновение, что именно фургоны «конестога» занесли к индейцам туберкулез…

А в предписании далее значилось, что «Чизхолм» вновь отправляется на Саванну…

Перевод: Я. Берлин

Произведение искусства

Внезапно он вспомнил свою смерть. Однако он увидел ее как бы отодвинутой на двойное расстояние: будто вспоминал о воспоминании, а не о событии, будто на самом деле он не был там действующим лицом.

И все же воспоминание было его собственным, а вовсе не воспоминанием какой-нибудь сторонней бестелесной субстанции, скажем, его души. Отчетливее всего он помнил, как неровно, со свистом втягивал воздух. Лицо врача, расплываясь, склонилось, замаячило над ним, приблизилось — и исчезло из его поля зрения, когда врач прижался головой к его груди, чтобы послушать легкие.

Стремительно сгустилась тьма, и тогда только он осознал, что наступают последние минуты. Он изо всех сил пытался выговорить имя Полины, но не помнил, удалось ли это ему; помнил лишь свист и хрип да черную дымку, на какой-то миг застлавшую глаза.

Только на миг — и воспоминание оборвалось. В комнате снова было светло, а потолок, заметил он с удивлением, стал светло-зеленым. Врач уже не прижимал голову к его груди, а смотрел на него сверху вниз.

Врач был не тот: намного моложе, с аскетическим лицом и почти остановившимся взглядом блестящих глаз. Сомнений не было: это другой врач. Одной из его последних мыслей перед смертью была благодарность судьбе за то, что при его кончине не присутствовал врач, который тайно ненавидел его за былые связи. Нет, выражение лица у того лечащего врача наводило на мысль о каком-нибудь светиле швейцарской медицины, призванном к смертному одру знаменитости: к волнению при мысли о потере столь знаменитого пациента примешивалась спокойная уверенность в том, что благодаря возрасту больного никто не станет винить в его смерти врача. Пенициллин пенициллином, а воспаление легких в восемьдесят пять лет — вещь серьезная.

— Теперь все в порядке, — сказал новый доктор, освобождая голову пациента от сетки из серебристых проволочек. — Полежите минутку и постарайтесь не волноваться. Вы знаете свое имя?

С опаской он сделал вдох. Похоже, что с легкими все в порядке. Он чувствовал себя совершенно здоровым.

— Безусловно, — ответил он, немного задетый. — А вы свое?

Доктор криво улыбнулся.

— Характер у вас, кажется, все тот же, — сказал он. — Мое имя Баркун Крис; я психоскульптор. А ваше?

— Рихард Штраус. Композитор.

— Великолепно, — сказал доктор Крис и отвернулся.

Мысли Штрауса, однако, были заняты уже другим странным явлением. По-немецки Strauss не только имя, но и слово, имеющее много значений (битва, страус, букет), и фон Вольцоген в свое время здорово повеселился, всячески обыгрывая это слово в либретто оперы «Feuersnot»[7]. Это было первое немецкое слово, произнесенное им с того, дважды отодвинутого мига смерти! Язык, на котором они говорили, не был ни французским, ни итальянским. Больше всего он походил на английский, но не на тот английский, который знал Штраус; и тем не менее говорить и даже думать на этом языке не составляло для него никакого труда.

«Что ж, — подумал он, — теперь я могу дирижировать на премьере „Любви Данаи“. Не каждому композитору дано присутствовать на посмертной премьере своей последней оперы». И, однако, во всем этом было что-то очень странное, и самой странной была не покидавшая его мысль, что мертвым он оставался совсем недолго. Конечно, медицина движется вперед гигантскими шагами, это известно каждому, однако…

— Объясните мне все, — сказал он, приподнявшись на локте. Кровать тоже была другая, далеко не такая удобная, как его смертное ложе (удивительно, до чего легко пришло к нему это слово!). Что до комнаты, то она больше походила на электромеханический цех, чем на больничную палату. Неужто современная медицина местом воскрешения мертвых избрала цеха завода Сименс-Шуккерт?

— Минуточку, — сказал Крис. Он был занят: откатывал какую-то машину туда, где, раздраженно подумал Штраус, ей и следовало быть. Покончив с этим, врач снова подошел к койке.

— Прежде всего, доктор Штраус, многое вам придется принять на веру, не понимая и даже не пытаясь понять. Не все в сегодняшнем мире объяснимо в привычных для вас терминах. Пожалуйста, помните об этом.

— Хорошо. Продолжайте.

— Сейчас, — сказал доктор Крис, — 2161 год по вашему летоисчислению. Иными словами, после вашей смерти прошло 212 лет. Вы, конечно, понимаете, что от вашего тела за это время остались только кости, которые мы не стали тревожить. Ваше нынешнее тело предоставлено вам добровольно. Сходство его с вашей прежней телесной оболочкой совсем небольшое. Прежде, чем вы посмотрите на себя в зеркало, знайте, что физическое различие между нынешним телом и прежним целиком в вашу пользу. Ваше нынешнее тело в добром здравии, довольно приятно на вид, его физиологический возраст — около пятидесяти, а в наше время это поздняя молодость.

Чудо? Нет, теперь чудес не бывает — просто достижение медицины. Но какой медицины!

— Где мы находимся? — спросил композитор.

— В Порт-Йорке, части штата Манхэттен, в Соединенных Штатах. Вы обнаружите, что в некоторых отношениях страна изменилась меньше, чем вы, может быть, ожидаете. Другие перемены, конечно, покажутся вам разительными, но мне трудно предвидеть, какие именно произведут на вас большее впечатление. Неплохо, если вы выработаете в себе известную гибкость.

— Понимаю, — сказал Штраус, садясь в постели. — Еще один вопрос. Может ли композитор заработать себе на жизнь в этом столетии?

— Вполне, — с улыбкой ответил доктор Крис. — Как раз этого мы от вас и ожидаем. Это одна из причин, почему мы… вернули вас.

— Значит, — голос Штрауса зазвучал несколько суше, — моя музыка по-прежнему нужна? В свое время кое-кто из критиков…

— Дело обстоит не совсем так, — перебил его доктор Крис. — Насколько я понимаю, некоторые из ваших произведений исполняются до сих пор, но, откровенно говоря, о вашей нынешней популярности я знаю очень мало. Меня интересует скорее…

Где-то отворилась дверь, и появился еще один человек. Он был старше и солиднее Криса, в нем было что-то академическое, но, как и Крис, он носил хирургический халат странного покроя и смотрел на пациента горящим взглядом художника.

— Удача, Крис? — спросил он. — Поздравляю.

— Повремени, — сказал доктор Ирис. — Важно завершающее испытание. Доктор Штраус, если вы не чувствуете слабости, мы с доктором Сейрдсом хотели бы задать вам несколько вопросов. Нам хотелось бы проверить ясность вашей памяти.

— Конечно. Пожалуйста!

— По нашим сведениям, — сказал доктор Крис, — вы были когда-то знакомы с человеком, чьи инициалы — Р.К.Л.; вы тогда были дирижером венской Staatsoper. — Произнося это слово, он протянул двойное «а» по меньшей мере вдвое дольше, чем следовало, как будто немецкий язык был мертвым и Крис старался правильно воспроизвести классическое произношение.

— Как его звали, и кто это такой?

— Должно быть, Курт Лист: его первое имя было Рихард, но его так никогда не называли. Он был ассистентом режиссера. И не бесталанным; он же учился у того ужасного молодого человека, Берга… Альбана Берга.

Врачи переглянулись.

— Почему вы вызвались написать увертюру к «Женщине без тени» и подарили городу Вене ее рукопись?

— Чтобы избежать уплаты налога за уборку мусора на вилле Марии-Терезы, которую подарил мне город.

— На заднем дворе вашего имения в Гармиш-Партенкирхене был могильный камень. Что на нем вырезано?

Штраус нахмурился. Он бы с радостью не ответил на этот вопрос. Даже если тебе вдруг взбрело в голову по-ребячески подшутить над самим собой, лучше все же не увековечивать шутку в камне, тем более там, где она у тебя перед глазами всякий раз, когда ты чинишь свой мерседес.

Он ответил устало:

— Там вырезано: «Посвящается памяти Гунтрама, миннезингера, злодейски убитого собственным симфоническим оркестром его отца».

— Когда состоялась премьера «Гунтрама»?

— В… минуточку… по-моему, в 1894 году.

— Где?

— В Веймаре.

— Как звали примадонну?

— Полина де Ана.

— Что с ней потом сталось?

— Я женился на ней. — Штраус разволновался. — А ее тоже?..

— Нет, — сказал Крис. — Мне жаль, доктор Штраус, но, для того чтобы воссоздать более или менее заурядных людей, нам не хватает о них данных.

Композитор вздохнул. Он не знал, горевать ему или радоваться. Конечно, он любил Полину. Но, с другой стороны, для него начинается новая жизнь. И вообще-то приятно, если, входя в дом, не надо обязательно разуваться только ради того, чтобы не поцарапать полированного паркета. И наверное, будет приятно, если в два часа дня ему не придется больше слышать магическую формулу, которой Полина разгоняла гостей: «RicНard jetzt komponiert!»[8]

— Следующий вопрос, — сказал он.

По причинам, не ведомым Штраусу, но принятым им как должное, ему пришлось расстаться с докторами Крисом и Сейрдсом сразу же после того, как оба они с удовлетворением убедились в том, что память его надежна и сам он здоров. Имение его, как ему дали понять, давным-давно превратилось в руины (такова была печальная участь того, что было когда-то одним из крупнейших частных владений в Европе), но денег ему дали достаточно: он мог обеспечить себя жильем и вернуться к активной жизни, Ему также помогли завязать полезные деловые знакоместа.

К переменам в одной лишь музыке ему пришлось приспосабливаться дольше, чем он ожидал. Музыка, как он вскоре заподозрил, превратилась в умирающее искусство, которому в ближайшем будущем суждено было оказаться примерно в том же положении, в каком искусство составлять букеты находилось в XX веке. Тенденция к дроблению, отчетливо наметившаяся еще в период его первой жизни, в 2161 году почти достигла логического завершения.

Нынешним американским популярным песням он уделял так же мало внимания, как их предшественницам в своей прежней жизни. Однако было совершенно ясно, что поточные методы, которыми они создаются (ни один теперешний автор баллад не скрывал того, что пользуется похожим на логарифмическую линейку устройством, называвшимся «шлягер-машинка»), применяются теперь почти во всей серьезной музыке.

Консерваторами, например, считали теперь композиторов-додекафонистов. По мнению Штрауса, они всегда были сухой и умствующей кастой, но не в такой степени, как теперь. Их кумиры (Шенберг, Берг, фон Веберн) в глазах любителей музыки были великими мастерами, пусть не очень доступными, но достойными такого же поклонения, как Бах, Брамс или Бетховен.

Было, однако, крыло консерваторов, перещеголявшее додекафонистов. То, что писали эти люди, называлось «стохастической музыкой», там выбор каждой отдельной ноты осуществлялся по таблицам случайных чисел. Библией этих композиторов, их манифестом был том, озаглавленный «Операционная эстетика», а его в свою очередь произвела на свет научная дисциплина, именуемая «теория информации», и было ясно, что книга эта ни единым словом не касается методов и приемов композиции, известных Штраусу. Идеалом, к которому стремилась эта группа, была «всеобъемлющая» музыка, где и следа не осталось бы от композиторской индивидуальности, этакое музыкальное выражение всеобъемлющих законов случая. По-видимому, законам случая свойствен собственный, характерный только для них стиль, но, по мнению Штрауса, это стиль игры малолетнего идиота, которого учат барабанить по клавишам расстроенного рояля, только бы он не занялся чем-нибудь похуже.

Но подавляющее большинство создаваемых музыкальных произведений относилось к категории, явно незаслуженно именовавшейся «научная музыка». Это название отражало лишь темы произведений: в них речь шла о космических полетах, путешествиях во времени и тому подобных романтических или фантастических предметах. В самой музыке не было и тени научности — лишь мешанина штампов, подражаний и записей естественных шумов (часто настолько искаженных, что невозможно было угадать их происхождение), а также стилевых трюков, причем Штраус, к своему ужасу, часто узнавал собственную искаженную временем и разбавленную водичкой манеру.

Самой популярной формой научной музыки была девятиминутная композиция, так называемый концерт, хотя ничего общего между ним и классическим концертом не было; скорее это напоминало свободную рапсодию в духе Рахманинова, но Рахманинова безбожно перевранного. Типичным для этого жанра был концерт «Песнь дальнего космоса», написанный неким Х. Валерионом Краффтом. Концерт начался громким неистовством тамтама, после чего все струнные тотчас же в унисон понеслись вверх по хроматической гамме; за ними, на почтительном расстоянии, следовали параллельными кварт-секст-аккордами арфа и одинокий кларнет. На самой вершине гаммы загремели цимбалы, forte possibile, и оркестр, весь целиком, излился в мажорно-минорном вопле — весь, кроме валторн, которые ринулись вниз по той же гамме (это должно было означать контртему). Солирующая труба с явным намеком на тремоло подхватила контртему, оркестр до нового всплеска впал в клиническую смерть, и в этот миг, как мог бы предсказать любой младенец, вступил со второй темой рояль.

Позади оркестра стояли тридцать женщин, готовые хором пропеть песню без слов, чтобы создать ощущение жути космических пространств; но Штраус уже научился вставать и уходить, не дожидаясь этого момента. После нескольких таких демонстраций он мог быть уверенным, что в фойе его поджидает Синди Нанесс, агент, с которым его свел доктор Крис. Синди Нанесс взял на себя сбыт творческой продукции возрожденного к жизни композитора — сбыт того немногого, что успело за это время появиться. Синди уже перестали удивлять демонстрации клиента, и он терпеливо ждал, стоя под бюстом Джан-Карло Менотти: но эти выходки нравились ему все меньше и меньше, и последнее время он отвечал на них тем, что попеременно краснел и бледнел, как рекламные неоновые огни.

— Не надо было этого делать, — взорвался он после случая с «Песней дальнего космоса». — Нельзя просто так вот покинуть зал во время нового краффтовского концерта. Как-никак, Краффт — президент Межпланетного общества современной музыки. Как мне убедить их в том, что вы тоже современный, если вы все время щелкаете их по носу?

— Какое это имеет значение? — возразил Штраус. — В лицо они меня все равно не знают.

— Ошибаетесь. Они знают вас очень хорошо и следят за каждым вашим шагом. Вы первый крупный композитор, за которого рискнули взяться психоскульпторы, и МОСМ был бы рад случаю избавиться от вас.

— Почему?

— О, — сказал Синди, — по тысяче причин. Скульпторы — снобы. Ребята из МОСМа — тоже. Одни хотят доказать другим, что их искусство важнее всех прочих. А потом ведь существует и конкуренция: проще отделаться от вас, чем допустить вас на рынок. Поверьте мне, будет лучше, если вы вернетесь в зал. Я бы придумал какое-нибудь объяснение…

— Нет, — оборвал его Штраус. — Мне надо работать.

— Но в том-то все и дело, Рихард! Как мы поставим оперу без содействия МОСМа? Это ведь не то что писать соло для терменвокса или что-то, не требующее больших расх…

— Мне надо работать, — сказал Штраус и ушел.

И он работал — так самозабвенно, как не работал последние тридцать лет прежней жизни. Стоило ему коснуться пером листа нотной бумаги (найти то и другое оказалось невероятно трудно), как он понял: ничто из его долгого творческого пути не дает ему ключа к пониманию того, какую музыку он должен писать теперь.

Тысячами нахлынули и закружились старые испытанные приемы; внезапная смена тональностей на гребне мелодии; растягивание пауз; разноголосица струнных в верхнем регистре, нагромождаемая на качающуюся и готовую рухнуть кульминацию; сумятица фраз, молниеносно перелетающих от одной оркестровой группы к другой; неожиданные появления меди, короткий смех кларнетов, рычащие тембровые сочетания (чтобы усилить драматизм) — в общем все, какие он только знал.

Но теперь ни один из них его не удовлетворял. Большую часть своей жизни он довольствовался ими и проделал с их помощью поистине титаническую работу. Но вот пришло время начать все заново. Кое-какие из этих приемов сейчас казались просто отвратительными: с чего, например, он взял (и пребывал в этом заблуждении десятки лет!), что скрипки, мяукающие в унисон где-то на границе с ультразвуком, дают достаточно интересный эффект, чтобы повторять этот прием в пределах хотя бы одной композиции (а уж всех — и подавно)?

И ведь ни перед кем никогда, с торжеством думал он, не открывались такие возможности для того, чтобы начать все сначала. Помимо прошлого, целиком сохраненного памятью и всегда доступного, он располагал несравненным арсеналом технических приемов; это признавали за ним даже враждебно настроенные критики. Теперь, когда он писал свою в известном смысле первую оперу (первую — после пятнадцати когда-то написанных!), у него были все возможности создать шедевр.

И кроме возможностей — желание.

Конечно, мешали всякие мелочи. Например, поиски старинной нотной бумаги, а также ручки и чернил, чтобы писать на ней. Выяснилось, что очень немногие из современных композиторов записывают музыку на бумаге. Большинство из них пользовались магнитофонной лентой: склеивали кусочки с записями тонов и естественных шумов, вырезанные из других лент, накладывали одну запись на другую и разнообразили результаты, крутя множество разных рукояток. Что же касается композиторов, писавших партитуры для стереовидения, то почти все они чертили прямо на звуковой дорожке зубчатые извилистые линии, которые, когда их пропускали через цепь с фотоэлементом и динамиком, звучали довольно похоже на оркестр, с обертонами и всем прочим.

Закоренелые консерваторы, все еще писавшие музыку на бумаге, делали это с помощью музыкальной пишущей машинки. Машинку (этого Штраус не мог не признать) наконец усовершенствовали; правда, у нее были клавиши и педали, как у органа, но размерами она лишь в два с небольшим раза превосходила обычную пишущую машинку, и отпечатанная на ней страничка имела опрятный и приличный вид. Но Штрауса вполне устраивал его тонкий как паутина, но очень разборчивый почерк, и он вовсе не собирался отказываться от давней привычки писать пером, хотя из-за того пера, которое ему удалось достать, почерк стал крупнее и грубее. Старинный способ записи помогал Штраусу сохранять связь с прошлым.

При вступлении в МОСМ тоже не обошлось без неприятных минут, хотя Синди благополучно провел Штрауса через рогатки политического характера. Секретарь Общества, проверявший его квалификацию, обнаружил при этом не больший интерес, чем проявил бы ветеринар при осмотре четырехтысячного по счету больного теленка. Он спросил:

— Печатали что-нибудь?

— Да. Девять симфонических поэм, около трехсот песен, одну…

— Не при жизни, — в голосе экзаменатора появилось что-то неприятное.

— С тех пор, как скульпторы вас сделали.

— С тех пор как скульпторы… О, я понимаю. Да. Струнный квартет, два песенных цикла…

— Хватит. Элфи, запиши: «Песни». На чем-нибудь играете?

— На фортепьяно.

— Хм. — Экзаменатор внимательно оглядел свои ногти. — Ну ладно. Музыку читаете? Или, может, пользуетесь нотописцем, или резаной лентой? Или машинкой?

— Читаю.

— Сядьте.

Экзаменатор усадил Штрауса перед освещенным экраном, поверх которого ползла широкая прозрачная лента. На ленте была во много раз увеличенная звуковая дорожка.

— Просвистите и назовите инструменты, на которые это похоже.

— MusiksticНeln[9] не читаю, — ледяным тоном изрек Штраус. — И не пишу. Я читаю обычные ноты, на нотном стане.

— Элфи, запиши: «Читает только ноты». — Он положил на стекло экрана лист плохо отпечатанных нот. — Просвистите мне это.

«Это» оказалось популярной песенкой «Вэнги, снифтеры и кредитный снуки»; ее в 2159 году написал на шлягер-машинке политикан-гитарист, певший ее на предвыборных собраниях. (В некоторых отношениях, подумал Штраус, Соединенные Штаты и в самом деле почти не изменились.) Песенка эта завоевала такую популярность, что любой насвистал бы ее по одному названию, независимо от того, умел он читать ноты или нет. Штраус просвистел и, чтобы не возникло сомнений в его добросовестности, добавил: «Она в тональности си-бемоль-мажор».

Экзаменатор подошел к зеленому пианино и ударил по замусоленной черной клавише. Инструмент был расстроен до невероятности (нота прозвучала куда ближе к обычному «ля» частотой в 440 герц, чем к си-бемоль), но экзаменатор сказал:

— Точно. Элфи, запиши: «Читает также бемоли». Ну что ж, сынок, теперь ты член Общества. Приятно знать, что ты с нами. Не так уж много осталось людей, которые умеют читать старинные ноты. Многие возражают, будто они для этого слишком хороши.

— Благодарю вас, — ответил Штраус.

— Я лично так считаю: что годилось для старых мастеров, то вполне годится и для нас. По-моему, равных старым мастерам среди нас нет — не считая, конечно, доктора Краффта. Да, великие были люди, эти самые Шилкрит, Стайнер, Темкин, Пэрл… Уайлдер, Янссен…

— Разумеется, — вежливо сказал Штраус.

Но работа шла своим чередом. Теперь он уже кое-что зарабатывал — небольшими пьесками. По-видимому, публика питала повышенный интерес к композитору, вышедшему из лабораторий психоскульпторов; но и сами по себе (на этот счет Штраус не сомневался) достоинства его сочинений неизбежно должны были создать спрос.

Однако по-настоящему важной была для него только опера. Она росла и росла под его пером, молодая и новая, как его новая жизнь, всеведущая и зрелая, как его долгая цепкая память. Сначала возникли трудности: он никак не мог найти либретто. Не исключено было, что в море литературы для стереовидения (да и то навряд ли) можно найти что-нибудь подходящее; но выяснилось, что он не в состоянии отличить хорошее от плохого из-за бесчисленного множества непонятных для него сценических и постановочных терминов. В конце концов, в третий раз за свою жизнь, он обратился к пьесе, написанной на чужом для него языке, и впервые решил поставить ее на этом языке.

Пьеса эта, «Побеждена Венера» Кристофера Фрая, была, как он постепенно начинал понимать, идеальным либретто для оперы Штрауса. Эта пьеса в стихах, названная комедией, со сложной фарсовой фабулой, обнаруживала неожиданную глубину, а ее персонажи словно взывали о том, чтобы музыка вывела их в три измерения: и ко всему этому, скрытое в подтексте, но совершенно определенное настроение осенней трагедии, опадающих листьев и падающих яблок — противоречивая и полная драматизма смесь, именно такая, какой в свое время снабдил его фон Гофмансталь для «Кавалера роз», для «Ариадны в Наксосе» и для «Арабеллы».

Увы, фон Гофмансталя больше нет; но вот нашелся другой, тоже давно умерший драматург, почти такой же одаренный, и прямо просится на музыку! Например, пожар в конце второго акта: какой материал для композитора, для которого воздух и вода — это оркестровка и контрапункт! Или, например, та сцена, когда Перпетуа стрелой выбивает яблоко из руки герцога; одна беглая аллюзия в тот миг могла вплести в ткань его оперы россиниевского мраморного «Вильгельма Телля», который становился всего лишь ироническим примечанием! А большой заключительный монолог герцога, начинающийся словами:

Так будет ли мне жаль себя?

      — вот что меня тревожит

Из-за того, что смертен я,

      мне будет жаль себя.

К небу тянутся деревья,

В дымке бурые холмы,

И озер зеркальных гладь…

Монолог, как будто специально написанный для великого трагического комика вроде Фальстафа; слияние смеха и слез прерывается сонными репликами Рийдбека, и под его звучный храп (тромбоны, не меньше четырех; может быть, с сурдинками?) медленно опустится занавес…

Что может быть лучше? А ведь пьесу он нашел по чистой случайности.

Сначала Штраус хотел написать комико-эксцентрическую оперу-буфф, только чтобы размяться. Вспомнив, что некогда Цвейг сделал для него либретто по пьесе Бена Джонсона, Штраус стал рыться в английских пьесах того периода и наткнулся на героический водевиль «Победила Венеция» некоего Томаса Аутвэя. Сразу за водевилем в предметном указателе шла пьеса Фрая, и Штраус заглянул в нее из любопытства: почему вдруг драматург двадцатого века каламбурит с названием, взятым из века восемнадцатого?

После десяти страниц фраевской пьесы мелкая загадка каламбура перестала его занимать: он был поглощен оперой.

Организуя постановку, Синди творил чудеса. Дата премьеры была объявлена задолго до того, как была закончена партитура, и это напомнило Штраусу те горячие деньки, когда Фюрстнер хватал с его рабочего стола каждую новую страницу завершаемой «Электры» прежде, чем на ней просохнут чернила, и мчался с ней к граверу, чтобы успеть к назначенному для публикации сроку. Теперь положение было еще сложнее, потому что часть партитуры предстояло написать прямо на звуковой дорожке, часть — склеить из кусочков ленты, а часть — выгравировать по старинке, соответственно требованиям новой театральной техники, и порой Штраусу начинало казаться, что бедный Синди вот-вот поседеет.

Но, как бывало обычно со Штраусом, опера «Побеждена Венера» отняла немало времени. Писать черновик было дьявольски трудно, и на новое рождение это походило гораздо больше, чем то мучительное пробуждение в лаборатории Баркуна Криса, скорее похожее на смерть. Однако Штраус обнаружил, что у него целиком сохранилась прежняя способность почти без усилий писать с черновика партитуру; ему не мешали ни сетования Синди, ни ужасающий грохот сверхзвуковых ракет, с быстротой молнии проносившихся над городом.

Он кончил за два дня до начала репетиций. Репетиции должны были идти без его участия. Исполнительская техника в эту эпоху настолько тесно сплелась с электронным искусством, что его собственный опыт (его, короля капельмейстеров!) никому не был нужен.

Он не спорил. За него все скажет музыка. А пока приятно отвлечься от многомесячной работы. Он снова вернулся в библиотеку и стал не спеша перебирать старые стихи, бессознательно ища тексты для песни. Новых поэтов он обходил: они ему ничего не скажут, он это знал. Но американцы его эпохи, думал он, возможно, дадут ему ключ к пониманию Америки 2161 года, а если какое-нибудь из их стихотворений породит песню — тем лучше.

Поиски эти действовали на него необычайно благотворно, и он ушел в них с головой. В конце концов одна магнитофонная запись пришлась ему по душе: надтреснутый старческий голос с гнусавым акцентом, выдающим уроженца штата Айдахо 1910 года — периода юности Штрауса. Поэт читал:

…души людей великих

По временам сквозь нас проходят,

И растворяемся мы в них, и наша суть —

Лишь отражения их душ.

Вот только что был Данте я, и вдруг

Я — некий Франсуа Вийон, король баллад и вор,

Или один из тех, таких святых,

Что их имен не смею написать,

Дабы кощунствующим не прослыть.

Всего на миг — и пламени уж нет…

Вот час, когда мы быть перестаем,

А те, душ повелители, живут.

Он улыбнулся. Сколько твердят об этом со времен Платона! И в то же время стихотворение было как бы о самом Штраусе, оно словно объясняло ситуацию, в которую он оказался вовлечен, и, кроме всего прочего, оно волновало. Пожалуй, стоит сделать из него гимн в честь своего второго рождения и в честь провидческого гения поэта.

Внутренним слухом он услышал торжественный трепет аккордов, от которых перехватывало дыхание. Начальные слова можно дать патетическим шепотом; потом — полный драматизма пассаж, в котором великие имена Данте и Вийона встанут, звеня, как вызов, брошенный Времени… Он начал писать, и только потом, уже кончив, поставил кассету на стеллаж.

«Доброе предзнаменование», — подумал он.

И настал вечер премьеры. В зал потоком хлынула публика, в воздухе без видимой опоры плавали камеры стереовидения, и Синди уж вычислял свою долю от дохода клиента при помощи сложных подсчетов на пальцах; главное правило здесь состояло, по-видимому, в том, что один плюс один в сумме дают десять. Публика, заполнившая зал, была самой разношерстной, как будто собралась посмотреть цирковой аттракцион, а не послушать оперу.

Как ни странно, в зале появилось также около пятидесяти бесстрастных, аристократичных психоскульпторов, одетых в свои облачения — черно-алые робы того же покроя, что и их хирургические одеяния. Они заняли целый ряд кресел впереди, откуда гигантские фигуры стереовидения, которым вскоре предстояло заполнить «сцену» перед ними (настоящие певцы будут находиться на небольшой эстраде в подвале), должны были казаться чудовищно огромными; но Штраус подумал только, что они, наверное, об этом знают, — и мысли его переключились на другое. Когда в зале появились первые психоскульпторы, шум голосов усилился, и теперь в нем ощущалось возбуждение, природа которого была непонятна Штраусу. Ломать над этим голову он, однако, не стал; он был слишком занят борьбой со своим собственным волнением перед премьерой, от которого за столько лет жизни ему ни разу не удалось избавиться. Мягкий, неизвестно откуда лившийся свет потускнел, и Штраус поднялся на возвышение. Перед ним лежала партитура, но он подумал, что едва ли она понадобится. Между музыкантами и микрофонами высовывались рыла неизбежных камер стереовидения, готовых понести его образ к певцам в подвале.

Публика умолкла. Наконец-то пришло его время! Дирижерская палочка взметнулась вверх, потом стремительно ринулась вниз, и снизу, из оркестра, навстречу ей мошной волной поднялась первая тема.

На какое-то время его внимание целиком поглотила нелегкая задача следить за тем, чтобы большой оркестр слаженно и послушно следовал всем изгибам музыкальной ткани, возникающей под его рукой. Но по мере того как его власть над оркестром крепла, задача эта стала немного легче, и он мог оценить звучание целого.

А вот со звучанием целого явно было что-то не то. Отдельных сюрпризов, конечно, можно было ожидать: то или другое место звучало при исполнении оркестром иначе, чем он рассчитывал. Такие вещи случались с каждым композитором, даже если у него за плечами был опыт целой жизни. Порой певцы, начиная трудную фразу, становились похожими на канатоходца, который вот-вот свалится с каната (хотя на самом деле ни один из них ни разу еще не сфальшивил; с лучшей группой голосов ему не приходилось работать).

Но это были детали. Беда заключалась в звучании целого. Теперь у композитора угасало радостное волнение премьеры (оно, в конце концов, не могло продержаться весь вечер на одном и том же уровне) — более того, пропадал даже интерес к тому, что доносилось до его слуха со сцены и из оркестра. К тому же им постепенно овладевала усталость. Дирижерская палочка в руке становилась все тяжелее и тяжелее. Когда во втором акте прорвался бурлящий и блещущий страстью поток звуков, Штраусу стало скучно, так скучно, что им овладело острое желание вернуться к письменному столу и поработать над песней.

Второй акт кончился; впереди только один. Аплодисменты прошли мимо его ушей. Двадцатиминутного отдыха в дирижерской уборной едва хватило, чтобы восстановить силы. Он был ошеломлен. Казалось, что музыку написал кто-то другой, хотя он ясно помнил, как писал каждую ее ноту.

И вдруг в середине последнего акта он понял.

В музыке нет ничего нового. Все тот же старый Штраус — но только слабее, ниже прежнего, как будто какой-то злой волшебник вдруг превратил его в усталого старого неудачника, в ту карикатуру на него, которую критики выдумали в самые лучшие его годы. По сравнению с продукцией композиторов, подобных Краффту, «Побеждена Венера» в глазах этой публики несомненно была шедевром. Но он-то знал, что тогда критики ошибались; однако теперь вся его твердая решимость порвать со штампами и вычурностью, вся его тяга к новому обернулись ничем, когда на пути их встала сила привычки. Возвращение к жизни его, Штрауса, означало в то же время возвращение к жизни всех этих глубоко укоренившихся рефлексов его стиля. Стоило ему взяться за перо, как они овладевали им совершенно автоматически, не более доступные контролю, чем палец, отдергиваемый от пламени.

К глазам его подступили слезы. Тело у него молодое, но сам он старик… да, старик. Еще тридцать пять лет такой жизни? Никогда, никогда! Все это уже сказано им сотни лет назад. Выть осужденным на то, чтобы еще полвека снова и снова повторять самого себя голосом, который звучит все слабее и слабее, зная, что даже это жалкое столетие рано или поздно поймет, что от величия остался лишь пепел? Нет, никогда, никогда!

Пришибленный, он не сразу понял, что опера кончилась. Стены сотрясал восторженный рев публики. Знакомый шум: точно так же ревели на премьере «Дня мира» в 1938 году. Здесь аплодировали человеку, каким он был когда-то, а не тому, которым, как с беспощадной ясностью показала «Побеждена Венера», он стал теперь, — о, будь у них уши, чтоб слышать! Аплодисменты невежества — неужели ради них был проделан весь его тяжкий труд? Нет. Он их не примет.

Он медленно повернулся лицом, к залу. И с удивлением — с удивительным облегчением — понял, что аплодировали совсем не ему.

Аплодировали доктору Баркуну Крису.

Крис раскланивался, встав со своего места, оттуда, где расположилась секция психоскульпторов. Психоскульпторы, стоявшие неподалеку, отталкивали друг друга, чтобы скорее пожать ему руку. Все новые и новые руки тянулись к нему, пока он пробирался к проходу между рядами и пока шел по проходу к сцене. Когда же он поднялся к дирижерскому пульту и сам стиснул вялую руку композитора, публика, казалось, обезумела.

Крис поднял руку, и в один миг в зале воцарилась напряженная тишина.

— Благодарю вас, — проговорил он громко и отчетливо. — Леди и джентльмены, прежде чем мы расстанемся с доктором Штраусом, давайте снова скажем ему, какое огромное удовольствие все испытали, слушая его новый шедевр. Я думаю, что такое прощание будет наилучшим.

Овация длилась пять минут и продолжалась бы еще пять, если бы Крис не прекратил ее.

— Доктор Штраус, — продолжал он, — в тот миг, когда я произнесу некую формулу, вы осознаете, что вы — Джером Бош, человек, родившийся в нашем столетии и живущий своей жизнью. Искусственно введенные в вашу психику воспоминания, заставившие вас надеть на себя личину великого композитора, исчезнут. Мы очень хотели бы, чтобы Рихард Штраус остался с нами и прожил среди нас еще одну жизнь, но законодательство, регулирующее психоскульптуру, не позволяет нам навсегда исключить из жизни донора, который имеет право на свою собственную долгую жизнь. Я говорю вам об этом для того, чтобы вы поняли, почему сидящие здесь люди делят свои аплодисменты между вами и мной.

Слова Криса прервал гул одобрения.

— Искусство психоскульптуры (создание искусственных личностей ради эстетического наслаждения), возможно, никогда более не достигнет такой вершины. Вам следует знать, что как Джером Бош вы абсолютно лишены каких бы то ни было музыкальных способностей; мы потратили много времени на поиски донора, который был бы неспособен запомнить даже простейший мотив. И, однако, в такой малообещающий материал нам удалось вложить не только личность, но и гений великого композитора. Гений этот принадлежит исключительно вам, той личине Джерома Боша, которая считает себя Рихардом Штраусом. Это не заслуга человека, добровольно предоставившего себя для психоскульптуры. Это ваш триумф, доктор Штраус, и мы чествуем вас.

Теперь овация вышла из берегов. Криво улыбаясь, Штраус смотрел, как кланяется доктор Крис. Эта их психоскульптура — достаточно утонченный, на уровне века, вид жестокости; но само по себе стремление к такого рода вещам существовало всегда. То самое стремление, которое побуждало Рембрандта и Леонардо превращать трупы в произведения искусства.

Что ж, утонченная жестокость заслуживает столь же утонченного воздания: око за око, зуб за зуб — и неудача за неудачу.

Нет, не стоит говорить Крису, что в Рихарде Штраусе, которого он создал, гения так же мало, как в сушеной тыкве. Он и так подшутил над собой, этот скульптор: он сумел подделать великого композитора, но никогда не поймет, насколько пуста музыка, которая будет теперь храниться на лентах стереовидения. Домашнее задание по музыкальной критике Крис выполнил хорошо, по музыке — неудовлетворительно; он воссоздал Штрауса, каким его знали критики. Что ж, ради бога, если это его устраивает…

Но на какой-то миг словно мятежное пламя вспыхнуло в его крови.

Я — это я, подумал он, я останусь Рихардом Штраусом до самой смерти и никогда не превращусь в Джерома Боша, неспособного запомнить даже самый простой мотив. Его рука, все еще державшая дирижерскую палочку, резко поднялась вверх, но для того ли, чтобы нанести удар, или для того, чтобы его отвести, — этого он сказать не мог.

Он дал ей снова упасть и поклонился — не публике, а доктору Крису.

Он ни о чем не жалел, когда Крис повернулся к нему, чтобы произнести слово, которое должно было снова погрузить его в мир забвения, — только о том, что теперь ему уже не придется положить те стихи на музыку.

Перевод: Р. Рыбкин

Король на горе

Полковник Хэл Гаскойн знал, что он единственный человек на борту космического корабля-спутника № 1, но ему от этого было не легче. Нисколько не легче, хотя он и старался не думать о своем одиночестве.

А теперь, когда он сидел перед бомбардировочным пультом мокрый от пота, несмотря на прекрасно кондиционированный воздух, один из его людей опять заговорил с ним:

— Полковник, сэр…

Гаскойн повернулся в кресле, и сержант — у полковника вертелось на языке его имя — четко отдал честь.

— Ну?..

— Бомба номер один подготовлена, сэр! Какие будут приказания?

— Какие будут приказания? — задумчиво повторил за ним Гаскойн.

Но человек уже ушел. Гаскойн, собственно, не видел, как сержант покинул кабину управления, но его там уже не было.

Пока полковник пытался сообразить, куда пропал сержант, в кабине послышался другой голос, безжизненный и нудный, какой всегда бывает по радиотелефону:

— Радиолокационная рубка. Цель засечена.

Ровное, бессмысленное попискивание: это включилась синхронирующая цепь.

Откуда же взялись люди? В радиолокационной никого нет. И в бомбовом отсеке — тоже никого. Вообще на борту космического корабля № 1 не было никого, кроме Гаскойна. Никого с тех пор, как он сменил Гринела, который первым летал на этой космической станции.

— Кто же был тот сержант? Его звали… звали…

Стук телетайпа отогнал эти мысли. Звук был гулкий, как от скорострельной пушки в металлическом ангаре. Гаскойн встал и подплыл к аппарату, скользя по кабине с легкостью человека, для которого невесомость стала чуть ли не естественным состоянием.

Пока он добрался до телетайпа, аппарат умолк, и сначала лента показалась ему пустой. Но вот Гаскойн утер пот, туманивший глаза, и увидел текст:

МНВЮСХЦ ЛЮТ ИГФДС ПЮТР АОИУ ЕУИО КРАЛЦМ

Он достал справочник и нашел последовательность букв, на которой был построен код. Расшифровка была сделана за десять минут.

БОМБА 1 ВАШИНГТОН 17 00 ЧАСОВ ТАММАНАНИ

Вот оно! Вот для чего он подготовлял бомбу! Значит, должен быть более ранний приказ, предписывающий подготовку. Он начал перематывать бумажную ленту. На ней ничего не оказалось.

Как же это — Вашингтон? Чего ради объединенные начальники штабов приказывают ему…

— Полковник Гаскойн, сэр…

Гаскойн круто повернулся и ответил на приветствие сержанта.

— Как ваше имя? — буркнул он.

— Суини, сэр, — отозвался сержант.

Это почему-то прозвучало не слишком похоже на «Суини» и вообще ни на что не похоже. Просто какой-то шум. По лицо человека показалось полковнику знакомым.

— Подготовлена бомба номер два, сэр.

Сержант отдал честь, повернулся, сделал два шага и растаял. Он не исчез, но и не вышел за дверь. Он просто отступил, потемнел, сжался — и вот его совсем не стало. Казалось, он и Гаскойн разошлись во мнениях о том, какой эффект может дать перспектива при ярком свете Земли, и Гаскойн оказался неправ.

В полном оцепенении он закончил перемотку ленты. Сомнения не было: вот он, приказ, черным по белому, яснее ясного. Бомбить столицу своей родины в 17.00. И, между прочим, не задумываясь разбомбить собственный дом. Поработать основательно — сбросить две бомбы. И не смущаться, если произойдет ошибка на несколько дуговых секунд и бомбы упадут не на Вашингтон, а на Балтимору, или на Силвер-Спринг, или на Милфорд, штат Делавэр. Гражданская группа информации даст вам координаты, но непременно покройте квадрат. Такова обычная процедура.

Пальцы онемели, стали резиновыми. Все же Гаскойн начал нажимать ими на клавиши телетайпа. Работая на частоте Гражданской группы информации, он напечатал:

ПРИШЛИТЕ ПОМОЩЬ СЕРЬЕЗНОЕ ПОВТОРЯЮ СЕРЬЕЗНОЕ ЗАТРУДНЕНИЕ С ПЕРСОНАЛОМ ТОЧКА НЕ ЗНАЮ КАК ДОЛГО СМОГУ ДЕРЖАТЬСЯ ТОЧКА СПЕШНО ГАСКОЙН КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ ОДИН ТОЧКА

За его спиной ритмично попискивал генератор, соединенный со спусковым устройством.

— Радиолокационная рубка. Цель засечена.

Гаскойн не обернулся. Он сидел перед бомбардировочным пультом, потный, несмотря на прекрасно кондиционированный воздух. И где-то в глубине мозга его собственный голос повторял: «Стой, стой, стой!»

Как мы впоследствии установили, с этого и началось происшествие с космическим кораблем № 1. Большая удача, что Гаскойн адресовал свое донесение непосредственно нам. Гражданскую группу информации редко призывают на помощь в случае аварии, если аварийное состояние только что возникло. Обычно Вашингтон пытается «вычерпать воду» сам. И, только обнаружив, что лодка все равно тонет, он передает черпак нам обычно с требованием, чтобы мы мгновенно превратили его в центробежный насос.

Мы не возражаем. Неумение Вашингтона создать правительственный орган, по функциям схожий с ГГИ, оправдывает ее существование. Прибыли, конечно, идут Обществу подсобных предприятий. Свободному объединению университетов и отраслей промышленности. Оно-то и дало деньги на постройку «Ультимака», а именно из-за «Ультимака» Вашингтон так часто прибегает к помощи Гражданской группы информации.

Но на этот раз вряд ли наша большая электронно-вычислительная машина могла принести нам ощутимую пользу. Я так и сказал Жоане Адамар, заведующей отделением общественных наук, передавая ей послание.

— Гм, — ответила она. — «Затруднение с персоналом»? Что он хочет сказать? На этой космической станции у него нет никакого персонала!

Для меня в ее словах не было ничего нового. Сначала Гражданская группа информации представила цифровые данные, необходимые, чтобы вывести на орбиту космический корабль № 1. А затем, именно по нашему совету, полетел лишь один человек. Экипаж космического корабля либо должен быть многочисленным, либо состоять из одного человека. Промежуточные варианты не годятся. К тому же КК-1 был недостаточно велик, чтобы вместить большой экипаж, члены которого рано или поздно перегрызли бы друг другу глотки.

— Он подразумевает под персоналом самого себя, — объяснил я. — Вот почему я не думаю, чтобы это было подходящей задачей для вычислительной машины. «Затруднение» должно быть преодолено в разговоре с глазу на глаз. Я уверен, что Гаскойн одурел от сознания ответственности. Такая опасность всегда может возникнуть, когда посылают одного человека.

— Единственное приемлемое решение — обеспечить орбитальные станции полным штатом, — согласилась Жоана. — Пентагону надо потребовать от конгресса достаточную сумму, чтобы построить большую станцию.

— Не понимаю, почему Гаскойн вызвал нас, а не свое начальство.

— Это просто. Цифры обрабатываем мы. Пентагон нам верит. Он считает нас непогрешимыми. И Гаскойн заразился этим от Пентагона.

— Плохо! — сказал я.

— Никогда этого не отрицала.

— Так вот, по-моему, плохо, что он вызвал нас, вместо того чтобы воспользоваться обычными каналами. Это значит, что беда на самом деле серьезна.

Я думал над возникшей проблемой еще с минуту, а Жоана тем временем быстро набрала какой-то номер. Как уже знали все жители Земли — за исключением, быть может, обитателей Тибета, — у человека, летевшего на КК-1, прямо под ногами находились три водородные бомбы, и он мог с большой точностью сбросить их над любым пунктом земного шара. Гаскойн, можно сказать, был живым олицетворением американской международной политики. Он мог бы отпечатать у себя на лбу девиз: «Превосходство в космосе».

— Что говорит Штаб воздушных сил? — спросил я Жоану, когда она повесила трубку.

— Они говорят, что немного беспокоятся за Гаскойна. Он очень стойкий человек, но вышло так, что его никто не сменил и ему пришлось работать лишний месяц. Почему — они не объясняют. В последнюю неделю он посылал очень путаные донесения. Начальство намерено задать ему хорошую головомойку.

— Головомойку! Им следует поосторожнее обходиться со своим штатом, не то самим придется туго. Жоана, кому-нибудь надо махнуть наверх. Я обеспечу быструю доставку, а ты сообщи Гаскойну, что помощь скоро придет. Кому же отправиться туда?

— У меня нет предложений, — сказала Жоана. — Спросим-ка вычислительную машину.

Я сейчас же это проделал.

«Ультимак» ответил: Гаррис.

— Счастливого пути, Питер, — спокойно — слишком спокойно! — проговорила Жоана.

— М-да, — произнес я. — Доброй ночи!

Я уже не помню, чего именно я ожидал, когда моя связная ракета приблизилась к космическому кораблю № 1. Я решил, что не могу брать с собой целый отряд. Если психоз Гаскойна действительно зашел далеко, полковник не допустит высадки нескольких человек. А одного человека он может впустить. Все же я не сомневался, что сначала он поспорит.

Ничего подобного не случилось. Он не окликнул ракету и не ответил на наши приветственные сигналы. Контакт со станцией был осуществлен с помощью радиолокационных автоматов, и высадиться на борт оказалось легче и быстрее, чем войти в кинозал.

В рубке управления было темно, и сначала я не разглядел Гаскойна. Там, где находились иллюминаторы, все было залито ярким солнечным светом, но остальное пространство почти полностью тонуло во тьме, только поблескивали линзы приборов.

Тихий звук, напоминавший хихиканье, помог мне сориентироваться — вот он, Гаскойн! Он стоял спиной ко мне, сгорбившись над бомбардировочным пультом. В одной руке он держал небольшой инструмент, похожий на щипцы для пробивки билетов. Губки инструмента непрерывно выкусывали кружки в натянутой ленте, перебегавшей между двумя катушками. Получался тот щелкающий звук, который я услышал. В инструменте я без труда узнал ручной перфоратор.

Но почему Гаскойн не слышал, как я входил?

— Оставьте это, мистер! — свирепо произнес Гаскойн. — Лента будет работать.

— Какой у вас объект?

— Вашингтон, — сказал Гаскойн и провел рукой по лицу. По-видимому, он забыл о воображаемых очках.

— Кажется, вы сами там живете?

— Совершенно верно, — подтвердил Гаскойн. — Чертовски верно, мистер. Чудесно, а?

Это было и впрямь чудесно. Дурни из Штаба воздушных сил в Пентагоне будут иметь в своем распоряжении десять миллисекунд, чтобы пожалеть, что не послали со мной кого-нибудь сменить Гаскойна. «Сменить — кем? Мы не можем послать второго заместителя раньше чем через неделю: человеку нужна добавочная тренировка. А первый заместитель лежит в госпитале с тяжелой травмой. Кроме того, Гаскойн — лучший человек для данной работы. Его надо выловить хоть черпаком».

Да. Психологическим центробежным насосом, конечно. А тем временем лента будет бежать и бежать.

— Хватит вам вытирать лицо! Лучше выключите увлажнение воздуха, — сказал я. — А то у вас опять запотели очки.

Медленно, держась преувеличенно прямо, как морской конек, он прошел по кабине и остановился перед иллюминатором. Я сомневался, удастся ли ему увидеть в стекле свое отражение, но, может быть, он по-настоящему и не хотел его видеть.

— Они и вправду запотели, спасибо.

И он снял «очки» и опять старательно протер воздух.

Но уж если Гаскойн полагал, что он носит очки, то что же он увидит без них? Я скользнул к программатору и отключил движение ленты. Теперь я был между катушками и Гаскойном, но не мог же я удерживать эту позицию вечно.

— Поговорим минутку, полковник — сказал я. — Право, в этом не будет ничего худого.

Гаскойн улыбнулся, лицо его светилось детской хитростью.

— Поговорим только тогда, когда вы снова пустите ленту, отозвался он. — Прежде чем снять очки, я наблюдал за вами в зеркало.

Вранье! Пока он смотрел в иллюминатор, я не шелохнулся. Когда же он «протирал очки», его «бедные, слабые слезящиеся глаза» видели каждое мое движение. Я пожал плечами и отошел от программатора.

— Пустите ленту сами. Мне неохота брать на себя ответственность, — сказал я.

— Приказ есть приказ, — деревянным голосом произнес Гаскойн. Он снова пустил ленту. — Ответственность несут они. О чем же вы хотели поговорить со мной?

— Полковник Гаскойн, случалось ли вам кого-нибудь убить?

Он, видимо, был удивлен.

— Да, однажды было дело, — охотно ответил он. — Я врезался самолетом в дом. Убил всю семью. А сам остался невредим, отделался ожогом ноги. Через несколько недель она зажила. Но пришлось перейти из летчиков в бомбометатели. Для работы пилота нога все-таки не вполне годилась.

— Печально!

Он захихикал — внезапно, судорожно.

— А теперь посмотрите на меня, — сказал он. — Я скоро перебью всю свою семью. А также миллионы других людей. Может быть, всех на свете.

Как нужно было понимать это «скоро»?

— Что вы имеете против всех этих людей?

— Против кого? Против людей? Ничего. Прямо-таки ни черта. Посмотрите на меня: я здесь король на горе. Мне не на что жаловаться. — Он умолк и облизал губы. — В мои детские годы все было по-другому. Тогда так не скучали. В те годы вы могли взять настоящую газету, развернуть ее и выбрать, что вам хочется прочесть. Иное дело теперь, когда новости приходят к вам разжеванные, на куске бумаги или по радио. Вот в чем беда, если хотите знать!

— Какая беда? С чем беда?

— С новостями. Вот почему теперь они всегда плохие. Тут много причин: молоко подают пастеризованным, хлеб — нарезанным на ломтики, автомобили сами собой управляют, радиолы издают такие звуки, каких не может издавать ни один музыкальный инструмент. Слишком много лишней возни. Слишком много людей суют нос куда не следует. Вам когда-нибудь случалось топить печь для обжига?

— Мне? — с недоумением спросил я.

— Нет? Так я и думал. В наши дни никто не производит гончарных изделий. По крайней мере вручную. А если б стали производить, кто бы их покупал? Люди давно отвыкли от подобных вещей.

Лента продолжала двигаться. Откуда-то снизу послышалось тяжелое громыхание — то ли что-то тяжелое перекатилось по рельсам, то ли открылся грузовой люк.

— Так вы теперь собираетесь сделать что-то с земным шаром? — медленно произнес я.

— Я ни при чем. Таков приказ.

— Это ваши собственные измышления, полковник Гаскойн. На катушках ничего нет.

Что я мог еще сделать? У меня не было времени, чтобы протащить его по всем фазам психоанализа и подвести к пониманию самого себя. Кроме того, у меня нет диплома для медицинской практики даже на Земле.

— Я не хотел вам это говорить, но приходится.

— Что говорить? — подозрительно спросил Гаскойн. — Что я сошел с ума? Так, что ли?

— Нет. Я этого не говорил. Это сказали вы, — подчеркнул я. — Но я скажу вам, что ваши рассуждения о недостатках современного мира — сплошная галиматья. Или философствование, если вам нужно менее неприятное слово. На вас лежит бремя чудовищной вины, полковник, сознаете вы это или нет?

— Я не знаю, о чем вы болтаете. Почему вы еще не убрались прочь?

— Я не уйду, и вы это хорошо знаете. Вы рассказали мне, как при аварии вашего самолета вы убили целую семью. — Выдержав паузу в десять секунд, я как мог суровее спросил его: — Как их звали?

— Откуда мне знать? Что-то вроде Суини. А может, иначе. Не помню.

— Не можете не помнить! И неужели вы думаете, что, убив свою семью, вы этим вернете к жизни убитых вами Суини? — У Гаскойна дергались губы, но он, по-видимому, этого не замечал.

— Чепуха! — сказал он. — Я не признаю подобных психологических фокусов. Это вы несете вздор, а не я.

— Почему же вы так ругаетесь? «Галиматья», «чепуха», «вздор»… Для человека, который ни во что не верит, вы удивительно яростны в своем отрицании.

— Убирайтесь! — загремел он. — У меня — приказ. Я его выполню.

Тупик. Ни туда, ни сюда. Но здесь не могло быть тупика. Мне грозило поражение.

Лента бежала. Я не знал, что делать.

Когда ГГИ в последний раз занималась вопросом о бомбах, задачу поставили мы сами. Над нью-йоркской гаванью по нашему распоряжению была сброшена холостая бомба, чтобы проверить, насколько быстро мы можем распознать характер упавшего снаряда. Положение на борту КК-1 было совершенно иное.

Стоп! А иное ли? Может быть, я что-то нащупал.

— Полковник Гаскойн, — медленно начал я, — не скрою, что у вас ничего не выйдет. Даже если вы и сбросите бомбу.

— Как так? Что мне помешает?

Он сунул один палец за ремень пояса, так что остальные легли на рукоятку пистолета.

— Ваши бомбы мертвые.

Гаскойн хрипло рассмеялся и махнул рукой в сторону рычагов управления.

— Скажите это счетчику Гейгера в бомбовом отсеке! Ступайте. Там прибор, вы можете прочесть его показания — на самом бомбардировочном пульте.

— Совершенно верно, — сказал я. — Бомбы радиоактивны. Это так. А вы хоть раз проверили период полураспада?

Тонко рассчитанный ход! Гаскойн был специалистом по оружию. Если только можно было провести такую проверку на борту КК-1, он, наверно, ее сделал. Но я не считал, что это возможно.

— Зачем бы я стал это делать?

— Как дисциплинированный военный человек, вы могли этого и не делать. Вы полностью доверяете начальству. А я, полковник, человек штатский. В ваших бомбах нет элемента, который мог бы распасться или расщепиться. У трития и лития-шесть период полураспада слишком велик, а у урана-двести тридцать пять и изотопа тория он слишком мал. У вас, вероятно, стронций-девяносто, короче говоря, ваши бомбы — блеф.

— Бомбу надо сбросить раньше, чем я мог бы кончить проверку. А вы ее тоже не проверяли. Придумайте что-нибудь другое!

— Мне это ни к чему. И вам вовсе не нужно мне верить. Мы будем просто сидеть и ждать падения бомбы, а тогда все станет ясно. Потом, конечно, вас предадут военному суду за сбрасывание холостой бомбы без приказа. Но если вы готовы стереть с лица земли вашу семью, вас не смутит такой пустяк, как отсидеть двадцать лет за решеткой.

Гаскойн равнодушно посмотрел на бегущую ленту.

— Это верно, — сказал он. — Но я получил приказ. Если я ослушаюсь, меня ждет то же самое. Если никто не пострадает тем лучше.

Внезапный прилив чувства — я принял его за горе, но, может быть, ошибся, — на миг потряс его тело.

— Правильно. Не пострадает ваша семья. Весь мир узнает, что ваш полет — блеф. Но если таков приказ…

— Я не знаю, — резко произнес Гаскойн. — Я даже не знаю, получил ли я приказ. — Не помню, куда я его положил. Может быть, он и не существует.

Он растерянно посмотрел на меня с видом мальчугана, признавшегося в какой-то шалости.

— А вы знаете? — вдруг сказал он. — Я больше не понимаю, что существует, а что — нет. Со вчерашнего дня я потерял способность разбираться. Я даже не знаю, существуете ли вы и ваша личная карточка. Что вы об этом думаете?

— Ничего, — сказал я.

— Ничего! Ничего! В этом-то моя беда. Ничего! Я не могу распознать, где ничего, а где что-нибудь. Вы говорите, что мои бомбы — блеф. Отлично! А что, если блеф вы сами, а бомбы в порядке? Отвечайте-ка!

Его лицо сияло торжеством.

— Бомбы холостые, — сказал я. — А вот очки у вас опять запотели. Почему вы не хотите выключить увлажнение, чтобы хоть три минуты видеть ясно?

Гаскойн подался вперед — так резко, что едва не потерял равновесие, — и уставился мне в лицо.

— Не угощайте меня этим, — хрипло произнес он. — Не… угощайте… меня… этими бреднями…

Я застыл на месте. Гаскойн некоторое время смотрел мне в глаза. Он медленно поднес руку ко лбу и начал тереть его, водя рукой вверх и вниз, пока не размазал пот по всему лицу до самого подбородка.

Отведя руку, Гаскойн стал разглядывать ее, словно она только что душила его и он не понимал зачем.

— Это неверно, — уныло заметил он. — Я не ношу очков. Я перестал их носить с десяти лет. Последнюю пару я сломал, играя в короля на горе.

Он сел перед бомбардировочным пультом и опустил голову на руки.

— Ваша взяла, — сокрушенно проговорил он. — Похоже, что я совсем рехнулся. Я не понимаю, что вижу, а чего не вижу. Отберите-ка у меня пистолет. Если я выстрелю, могу что-нибудь повредить.

— Вы правы, — сказал я, нисколько не лицемеря, и, не теряя времени, убрал сначала пистолет, а затем ленту.

— Он поправится, — сказал я Жоане, когда увиделся с ней. — И, надо признать, он держался молодцом. С другим я не посмел бы так себя вести. Крепкий человек!

— Все равно, — ответила Жоана. — Им следует чаще сменять командиров космических станций. Следующий может оказаться не таким крепким. А что, если это будет шизофреник?

Я промолчал. Мне и без того хватало забот.

— Ты сделал большое дело, Питер, — проговорила Жоана. Хорошо бы записать его в памяти машины. Когда-нибудь эти данные могут пригодиться.

— А разве нельзя?

— Объединенные начальники штабов не разрешают. И не говорят почему. Они не желают, чтобы такие случаи записывались хотя бы частично «Ультимаком» или как угодно иначе.

Я уставился на нее. Вначале ее слова показались мне лишенными смысла. Потом я постиг их значение, и это было еще хуже.

— Подождите минутку, Жоана, — сказал я. — Правильно ли я понял? «Космическое превосходство» обанкротилось, так же как и «массированное возмездие»? Возможно ли, что спутник… и бомбы… Неужели я сказал Гаскойну правду и бомбы были холостые?

Жоана пожала плечами.

— Кто, не имея мудрости, затемняет истину, тот не оправдывает своего жалованья, — промолвила она.

Перевод: Д. Горфинкель

День Статистика

Уиберг четырнадцать лет проработал за границей специальным корреспондентом «Нью-Йорк Таймс», из них десять посвятил еще и другой, совсем особой профессии и в разное время провел в общей сложности восемнадцать недель в Англии. (В подсчетах он, естественно, был весьма точен.) Вот почему жилище Эдмунда Джерарда Дарлинга сильно его удивило.

Служба Контроля над народонаселением была учреждена ровно десять лет назад, после страшного, охватившего весь мир голода 1980 года, и с тех пор Англия почти не изменилась. Выезжая по автостраде номер четыре из Лондоне, Уиберг вновь увидал небоскребы, выросшие на месте Зеленого пояса, которым некогда обведен был город, — под такими же каменными громадами бесследно исчезли округ Уэстчестер в штате Нью-Йорк, Арлингтон в Вирджинии, Ивенстон в Иллинойсе, Беркли в Калифорнии. Позднее таких махин почти не возводили, в этом больше не было нужды, раз численность населения не возрастала, однако построили их на скорую руку, и потому многие через некоторое время придется заменять новыми.

Городок Мейденхед, где уровень населения остановился на цифре 20 000 жителей, с виду тоже ничуть не переменился с тех пор, как Уиберг проезжал его в последний раз, направляясь в Оксфорд. (Тогда он наносил подобный визит специалисту по эрозии берегов Чарлзу Чарлстону Шеклтону, тот был отчасти еще и писатель.) Однако на этот раз у Мейденхед Тикет надо было свернуть с автострады, и неожиданно Уиберг оказался в самой настоящей сельской местности, он и не подозревал, что еще сохранилось такое, да не где-нибудь, а между Лондоном и Редингом!

Добрых пять миль он пробирался узеньким проселком — еле-еле впору проехать одной машине, сверху сплошь нависли ветви деревьев — и выехал на круглый, тоже обсаженный деревьями крохотный пятачок, который, кажется, переплюнул бы ребенок, не возвышайся посередине десятифутовая замшелая колонна-памятник павшим в первой мировой войне. По другую сторону ютилась деревня Шерлак Роу, куда он направлялся, там, кажется, всего-то было что церквушка, пивная да с полдюжины лавчонок. Должно быть, неподалеку был еще и пруд: откуда-то слабо доносилось утиное кряканье, Файтл, обитель романиста, тоже стояла на Хай-стрит, видимо единственной здешней улице. Большой двухэтажный дом, крыша соломенная, стены выбелены, дубовые балки когда-то были выкрашены в черный цвет. Солому совсем недавно сменили, поверх нее для защиты от птиц натянута проволочная сетка; в остальном вид у дома такой, словно его строили примерно в шестнадцатом веке, да так оно, вероятно, и есть.

Уиберг поставил свою старую машину в сторонке и нашарил в кармане куртки заготовленный агентством Ассошиэйтед пресс некролог, бумага чуть слышно, успокоительно зашуршала под рукой. Вынимать ее незачем, он уже выучил некролог наизусть. Именно эти гранки, доставленные почтой неделю назад, и заставили его пуститься в путь. Некролог должен появиться почти через год, но в печати уже сообщалось, что Дарлинг болен, а это всегда неплохой предлог — в сущности, им пользуешься чаще всего.

Он вылез из машины, подошел к огромной, точно у сарая, парадной двери и постучал; открыла чистенькая, румяная горничная. Он назвал себя.

— Да-да, мистер Уиберг, сэр Эдмунд вас дожидается, — сказала она, и по выговору он сразу узнал ирландку. — Может, хотите обождать в саду?

— С удовольствием.

Очевидно, эта девушка служит совсем недавно, ведь знаменитый писатель не просто дворянин, но награжден орденом За заслуги, а значит, его надо величать куда торжественней; впрочем, по слухам, Дарлинг равнодушен к таким пустякам и уж наверно даже не подумал бы поправлять горничную.

Она провела гостя через просторную столовую, где дубовые балки потолка низко нависали над головой, а очаг сложен был из самодельного кирпича, отворила стеклянную дверь в глубине, и Уиберг оказался в саду. Сад размером примерно в пол-акра — розы, еще какие-то цветущие кусты, их огибают посыпанные песком дорожки, тут же несколько старых яблонь и груш и даже одна смоковница. Часть земли отведена под огород, в уголке под навесом высажены какие-то растеньица в горшках; от дороги и от соседей все это заслоняют плетень из ивовых прутьев и живая изгородь — стена вечнозеленого кустарника.

Но любопытней всего показался Уибергу кирпичный флигелек в глубине сада, предназначенный для гостей или, может быть, для прислуги. В некрологе сказано, что тут есть отдельная ванная (или туалетная, как до сих пор деликатно выражаются англичане из средних слоев); в этой-то пристройке Дарлинг писал свои книги в пору, когда с ним еще жила семья. Вначале у домика была островерхая черепичная крыша, но ее давно почти всю разобрали, чтобы оборудовать знаменитую маленькую обсерваторию.

Здешние края не слишком подходили для астрономических наблюдений, даже когда самого Дарлинга еще и на свете не было, — думал Уиберг, — а впрочем, наверно, Дарлинга это мало трогало. Он любитель наук (однажды назвал их лучшим в мире спортом для созерцателей) и свою обсерваторию построил не для настоящих изысканий — просто ему нравится смотреть на небо.

Уиберг заглянул в окно, но внутри не осталось и следа былых занятий владельца; видно, теперь этим домиком пользуется только горничная. Уиберг вздохнул. Он был человек не слишком чувствительный — просто не мог себе этого позволить, — но порой его и самого угнетала его профессия.

Он опять пошел бродить по саду, нюхал розы и желтофиоли. В Америке он желтофиолей никогда не видал; какой у них пряный, экзотический аромат… так пахнет цветущий табак, а может быть (вдруг подсказало воображение), травы, которыми пользовались для бальзамирования в Древнем Египте.

Потом его позвала горничная. Опять провела через столовую и дальше, по длинной и просторной, сворачивающей под прямым углом галерее с камином из шлифованного камня и стеной, сплошь уставленной книжными полками, к лестнице. На втором этаже помещалась спальня хозяина дома. Уиберг шагнул к двери.

— Осторожно, сэр! Голову! — крикнула девушка, но опоздала, он не успел нагнуться и ушиб макушку.

В комнате раздался смешок.

— Вам не первому досталось, — произнес мужской голос. — Если несешь сюда кой-что за пазухой, лучше поостеречься, черт подери.

Ударился Уиберг не сильно и тотчас про это забыл.

Эдмунд Джерард Дарлинг в теплом клетчатом халате, опираясь на гору подушек, полусидел в огромной постели — на пуховой перине, судя по тому, как глубоко утонуло в ней худое, слабое тело. Все еще внушительная грива волос, хоть они и поредели надо лбом по сравнению с последней фотографией, что красуется на суперобложках, и все те же очки — стекла без оправы, золотые дужки. Лицо его, лицо старого патриция, несмотря на болезнь, чуть пополнело, черты отяжелели, появилось в них что-то от доброго дядюшки — странно видеть это выражение у человека, который почти шестьдесят лет кряду в критических статьях немилосердно бичевал своих собратьев за невежество, за незнание самых основ родной литературы, не говоря уже о литературе мировой.

— Для меня большая честь и удовольствие видеть вас, сэр, — сказал Уиберг, доставая записную книжку.

— Жаль, что не могу отплатить такой же любезностью, — отозвался Дарлинг и указал гостю на глубокое кресло. — Впрочем, я давно уже вас поджидаю.

В сущности, мысли мои занимает только один последний вопрос, и я был бы весьма признателен вам за прямой и честный ответ… разумеется, если вам позволено отвечать.

— Ну конечно, сэр, к вашим услугам, В конце концов, я ведь тоже пришел задавать вопросы. Спрашивайте.

— Кто вы? — спросил писатель. — Только предвестник палача или палач собственной персоной?

Уиберг смущенно, через силу усмехнулся. — Право, я вас не понимаю сэр.

Но он прекрасно понял. Непонятно было другое: откуда у Дарлинга сведения, которые помогли додуматься до такого вопроса? Все десять лет важнейший секрет Службы Контроля охранялся самым тщательным образом.

— Если вы не желаете отвечать на мой вопрос, так и мне на ваши отвечать необязательно, — заметил Дарлинг. — Но не станете же вы отрицать, что у вас в кармане лежит мой некролог?

Обычное подозрение, Уибергу не раз приходилось с ним сталкиваться, и проще простого было ответить словно бы прямо и чистосердечно.

— Да, правда. Но ведь вы, конечно, знаете, что у Таймс, да и у каждой большой газеты и крупного агентства печати заготовлены некрологи на случай несчастья с любым выдающимся деятелем, с любой знаменитостью. Естественно, время от времени наши сведения приходится подновлять; и, естественно, каждый репортер, когда его посылают брать у кого-нибудь интервью, для справок в них заглядывает.

— Я и сам начинал как журналист, — сказал Дарлинг. — И прекрасно знаю, что большие газеты обычно поручают такую пустяковую работу новичку, молокососу, а вовсе не специальному корреспонденту за границей.

— Не всякий, у кого берут интервью, удостоен Нобелевской премии, — возразил Уиберг. — А когда нобелевскому лауреату восемьдесят лет и сообщалось, что он болен, взять у него интервью, которое может оказаться последним, — задача отнюдь не для молокососа. Если вам угодно, сэр, считать, что цель моего прихода всего лишь освежить данные некролога, я бессилен вас переубедить. Пожалуй, в моем поручении есть и нечто зловещее, но вы, конечно, прекрасно понимаете, что это в конечном счете можно сказать почти обо всякой газетной работе.

— Знаю, знаю, — проворчал Дарлинг. — Стало быть, если вами сейчас не движет желание выставить себя в наиблагороднейшем свете, понимать надо так: уже одно то, что ко мне прислали не кого-нибудь, а вас, есть дань уважения. Верно?

— Н-ну… пожалуй, можно это определить и так, сэр, — сказал Уиберг.

По правде говоря, именно так он и собирался это определить.

— Чушь.

Уиберг пожал плечами.

— Повторяю, сэр, не в моей власти вас переубедить. Но мне очень жаль, что вы так поняли мой приход.

— А я не сказал, что понимаю ваш приход так или эдак. Я сказал — чушь.

То, что вы мне тут наговорили, в общем верно, но к делу не относится и должно только ввести в заблуждение. Я ждал, что вы скажете мне правду, надо полагать, я имею на это право. А вы преподносите мне явный вздор. Очевидно, вы всегда так заговариваете зубы неподатливым клиентам.

Уиберг откинулся на спинку кресла, его опасения усиливались.

— Тогда объясните, пожалуйста, сэр, что же, по-вашему, относится к делу?

— Вы этого не заслужили. Но какой смысл умалчивать о том, что вы и сами знаете, а я как раз и хочу, чтобы вы все поняли, — сказал Дарлинг. — Ладно, пока не станем выходить за рамки дел газетных.

Он пошарил в нагрудном кармане, вынул сигарету, потом нажал кнопку звонка на ночном столике. Тотчас появилась горничная.

— Спички, — сказал Дарлинг.

— Сэр, так ведь доктор…

— А ну его, доктора, теперь-то я уже точно знаю, когда мне помирать. Да вы не огорчайтесь, принесите-ка мне спички и по дороге затопите камин.

День был еще теплый, но Уибергу тоже почему-то приятно было смотреть, как разгорался огонек. Дарлинг затянулся сигаретой, потом одобрительно ее оглядел.

— Чепуха вся эта статистика, — сказал он. — Кстати, это имеет самое прямое отношение к делу. Видите ли, мистер Уиберг, на седьмом десятке человека обуревает интерес к траурным извещениям. Начинают умирать герои твоего детства, начинают умирать твои друзья, и незаметно пробуждается интерес к смерти людей чужих, безразличных, а потом и таких, о ком никогда не слыхал.

Пожалуй, это не слишком достойное развлечение, тут есть и немалая доля злорадства — дескать, вот он умер, а я-то еще живой. Кто хоть сколько-нибудь склонен к самоанализу, тот, конечно, все острей ощущает, что становится день ото дня более одиноким в этом мире, И кто душевно не слишком богат, того, пожалуй, все сильней станет пугать собственная смерть.

По счастью, среди всего прочего я уже много лет увлекаюсь разными науками, особенно математикой, Я перечитал многое множество траурных объявлений в Нью-Йорк Таймс, в лондонской Таймс и других больших газетах, сперва просматривал мельком, потом начал следить за ними внимательно — и стал замечать любопытные совпадения. Улавливаете ход моей мысли?

— Как будто улавливаю, — осторожно сказал Уиберг. — Какие же совпадения?

— Я мог бы привести вам наглядные примеры, но, думаю, довольно и общей картины. Чтобы заметить такие совпадения, нужно следить не только за крупными заголовками и официальными некрологами, но и за мелкими объявлениями в траурных рамках. И тогда убедишься, что в какой-то день умерло, допустим, необычайно много врачей сразу. В другой день — необычайно много юристов. И так далее.

Впервые я заметил это в день, когда разбился пассажирский самолет и погибли почти все руководители видной американской машиностроительной фирмы.

Меня это поразило, ведь к тому времени в Америке стало правилом: одним и тем же рейсом могут лететь двое ведущих работников любой фирмы, но ни в коем случае не больше. Меня как осенило, я просмотрел мелкие объявления и увидел, что это был черный день для всех вообще машиностроителей. И еще одно престранное обстоятельство: почти все они погибли при разных дорожных катастрофах. Неудачное совпадение с тем злополучным самолетом, судя по всему, оказалось ключом к некоему установившемуся порядку.

Я занялся подсчетами. Обнаружил много других связей. Например, при дорожных катастрофах нередко погибали целые семьи, и в таких случаях чаще всего оказывалось, что жену соединяли с мужем не только узы брака, но и профессия.

— Любопытно… и попахивает мистикой, — согласился Уиберг. — Но, как вы сами сказали, это явно только совпадение. В такой малой выборке…

— Не так уж она мала, если следишь за этим двадцать лет подряд, — возразил Дарлинг. — И я теперь не верю, что тут случайные совпадения, вот только первая авиационная катастрофа случайно заставила меня присмотреться, что происходит.

И вообще речь уже не о том, чему верить или не верить. Я веду точный подсчет и время от времени передаю данные в вычислительный центр при Лондонском университете, только, понятно, не говорю программистам, к чему относятся эти цифры. Последние вычисления по критерию хи-квадрат делались как раз, когда вы телеграммой попросили меня вас принять. Я получил значимость в одну десятитысячную при доверительной вероятности 0,95. Никакие противники табака не могли с такой точностью высчитать вред курения, а ведь начиная примерно с 1950 года тысячи ослов от медицины и даже целые правительства действовали, опираясь на куда менее солидные цифры.

Попутно я занялся перепроверкой. Мне пришло в голову, что все решает возраст умирающих. Но критерий хи-квадрат показывает, что возраст тут ни при чем, с возрастом взаимосвязи совсем нет. Зато стало совершенно ясно, что люди, подлежащие смерти, подбираются на основе занятия, ремесла или профессии.

— М-м… Допустим на минуту, что ваши рассуждения верны. Как же, по-вашему, можно все это проделать?

— Как — не велика хитрость, — сказал Дарлинг, — Не может быть, чтобы все эти люди умирали естественной смертью, ведь природа, силы биологические не отбирают свои жертвы Так тщательно и не уничтожают их за такой строго определенный отрезок времени. Существенно здесь не как, а почему. А на это возможен только один-единственный ответ.

— Какой же?

— Такова политика.

— Простите, сэр, — возразил Уиберг, — но при всем моем к вам уважении должен признаться, что это… м-м… несколько отдает сумасшествием.

— Это и есть сумасшествие, еще какое, но так все и происходит, чего вы, кстати, не оспариваете. И сошел с ума не я, а те, кто ввел такую политику.

— Но что пользы в подобной политике… вернее, какую тут пользу можно себе представить?

Через очки без оправы старый писатель посмотрел на Уиберга в упор, прямо в глаза.

— Всемирная Служба Контроля над народонаселением официально существует уже десять лет, а негласно, должно быть, все двадцать, — сказал он. — И действует она успешно: численность населения держится теперь на одном и том же уровне. Почти все люди верят — им так объясняют, — что соль тут в принудительном контроле над рождаемостью. И никто не задумывается над тем, что для подлинной стабильности народонаселения требуется еще и точно предсказуемая экономика. Еще об одном люди не задумываются, и этого им уже не объясняют, больше того, сведения, которые необходимы, чтобы прийти к такому выводу, теперь замалчиваются даже в начальной школе: при нашем нынешнем уровне знаний можно предопределить только число рождений; мы пока не умеем предопределять, кто родится. Ну, то есть, уже можно заранее определить пол ребенка, это не сложно; но не предусмотришь, родится ли архитектор, чернорабочий или просто никчемный тупица.

А между тем при полном контроле над экономикой общество в каждый данный период может позволить себе иметь лишь строго ограниченное число архитекторов, чернорабочих и тупиц. И поскольку этого нельзя достичь контролем над рождаемостью, приходится достигать этого путем контроля над смертностью. А потому, когда у вас образуется экономически невыгодный излишек, допустим, писателей, вы такой излишек устраняете. Понятно, вы стараетесь устранять самых старых; но ведь нельзя предсказать заранее, когда именно образуется подобный излишек, а потому и возраст тех, что окажутся самыми старыми к моменту удаления излишков, далеко не всегда одинаков, и тут трудно установить статистическую закономерность. Вероятно, есть еще и тактические соображения: для сокрытия истины стараются, чтобы каждая такая смерть казалась случайной, с остальными никак не связанной, а для этого, скорее всего, приходится убивать и кое-кого из молодых представителей данной профессии, а кое-кого из стариков оставить до поры, покуда сама природа с ними не расправится.

И конечно, такой порядок очень упрощает задачу историка. Если тебе известно, что при существующей системе такому-то писателю назначено умереть примерно или даже точно в такой-то день, уже не упустишь случая взять последнее интервью и освежить данные некролога. Тот же или сходный предлог — скажем, очередной визит врача, постоянно пользующего намеченную жертву, — может стать и причиной смерти.

Итак, вернемся к моему самому первому вопросу, мистер Уиберг. Кто же вы такой — ангел смерти собственной персоной или всего лишь его предвестник?

Наступило молчание, только вдруг затрещало пламя в камине. Наконец Уиберг заговорил.

— Я не могу сказать вам, основательна ли ваша догадка. Как вы справедливо заметили в начале нашей беседы, если бы догадка эта была верна, то, естественно, я не имел бы права ее подтвердить. Скажу одно: я безмерно восхищен вашей откровенностью… и не слишком ею удивлен.

Но допустим на минуту, что вы не ошибаетесь, и сделаем еще один логический шаг. Предположим, все обстоит так, как вы говорите. Предположим далее, что вас намечено… устранить… к примеру, через год. И предположим, наконец, что я послан был всего лишь взять у вас последнее интервью — и ничего больше.

Тогда, пожалуй, высказав мне свои умозаключения, вы бы просто вынудили меня вместо этого стать вашим палачом, не так ли?

— Очень может быть, — на удивление весело согласился Дарлинг. — Такие последствия я тоже предвидел. Я прожил богатую, насыщенную жизнь, а теперешний мой недуг изрядно мне досаждает, и я прекрасно знаю, что он неизлечим, стало быть, маяться годом меньше — не такая уж страшная потеря. С другой стороны, риск, пожалуй, невелик. Убить меня годом раньше значило бы несколько нарушить математическую стройность и закономерность всей системы. Нарушение не бог весть какое серьезное, но ведь бюрократам ненавистно всякое, даже самое пустячное отклонение от установленного порядка. Так или иначе, мне-то все равно. А вот насчет вас я не уверен, мистер Уиберг. Совсем не уверен.

— Насчет меня? — растерялся Уиберг. — При чем тут я?

Никаких сомнений — в глазах Дарлинга вспыхнул прежний насмешливый, злорадный огонек.

— Вы — статистик. Это ясно, ведь вы с такой легкостью понимали мою специальную терминологию. Ну а я математик-любитель, интересы мои не ограничивались теорией вероятностей; в частности, я занимался еще и проективной геометрией. Я наблюдал за статистикой, за уровнем народонаселения и смертностью, а кроме того, еще и чертил кривые. И потому мне известно, что моя смерть настанет четырнадцатого апреля будущего года. Назовем этот день для памяти Днем писателя.

Так вот, мистер Уиберг. Мне известно также, что третье ноября нынешнего года можно будет назвать Днем статистика. И, мне кажется, вы не настолько молоды, чтобы чувствовать себя в полной безопасности, мистер Уиберг.

Вот я и спрашиваю: а у вас хватит мужества встретить этот день? Ну-с? Хватит у вас мужества? Отвечайте, мистер Уиберг, отвечайте. Вам не так уж много осталось.

Перевод: Н. Галь

На Марсе не до шуток

Скиммер парил в полуденном небе, иссиня-черном, как только что пролитые чернила. Сила тяжести на Марсе до того незначительна, что едва ли не каждый предмет, если его снабдить дополнительным запасом энергии, можно превратить в летательный аппарат. Так и с Кэйрин. На Земле она никогда не замечала за собой особых летных качеств, а на Марсе весила всего-навсего сорок девять фунтов и, подпрыгнув, с легкостью взмывала в воздух.

Справа от Кэйрин, пристегнутый ремнями к креслу, сидел военный в чине полковника. Она была первым репортером, которого послала сюда Земля после полуторагодового перерыва, и ее сопровождал не кто иной, как сам начальник гарнизона Порта-Арес.

— Мы летим сейчас над пустыней, настоящей марсианской пустыней, говорил он голосом, приглушенным кислородной маской. — Оранжево-красный песок — это гематит, одна из разновидностей железной руды. Как почти все окислы, он содержит немного воды, и марсианским лишайникам удается ее отделять. А закрутится он вихрем — вот вам и отменная песчаная буря.

Кэйрин ничего не записывала. Все это она знала еще до своего отлета с мыса Кеннеди. И потом ее больше интересовал Джо Кендрикс, гражданский пилот скиммера. Полковник Мэрголис был безупречен: молод, атлетически сложен, прекрасно воспитан, в глазах скромность человека, преданного своему долгу, то особое выражение, которое отличает служащих Межпланетного Корпуса. Вдобавок, подобно большинству офицеров гарнизона Порта-Арес, он выглядел так, словно почти весь срок своей службы на Марсе провел под стеклянным колпаком. А Кендрикса, видно, хорошо потрепала непогода.

Сейчас все свое внимание он уделял скиммеру и простиравшейся под ними пустыне. Он тоже был корреспондентом, его послала сюда одна крупная радиовещательная компания. Но поскольку он находился на Марсе с момента второй высадки, его постигла обычная участь репортера, надолго обосновавшегося какой-нибудь глухомани: к нему привыкли и постепенно он как бы стал невидимкой. Вероятно, из-за этого, а может, просто от скуки, от одиночества или же тут сработал целый комплекс разного рода причин — в своих последних статьях он писал о дерзкой борьбе за освоение Марса с оттенком цинизма.

Возможно, при таких обстоятельствах это было естественно. Но тем не менее, когда от Кендрикса перестали регулярно поступать репортажи для еженедельной передачи «Джоки на Марсе», редакция радиовещания на Земле несколько всполошилась. Не откладывая дела в долгий ящик, она послала на Марс Кэйрин, которая, преодолев сорок восемь миллионов миль дорогостоящего пространства, должна была срочно навести там порядок. Ни пресса, ни Межпланетный Корпус отнюдь не жаждали, чтобы у налогоплательщиков сложилось мнение, будто на Марсе происходят какие-то непонятные события.

Кендрикс резко накренил скиммер и указал вниз.

— Кошка, — произнес он, ни к кому не обращаясь.

Полковник Мэрголис поднес к глазам бинокль. Кэйрин последовала его примеру. В кислородной маске смотреть в бинокль трудно было, и еще трудней — навести его на фокус руками в толстых тяжелых перчатках. Но Кэйрин справилась с этими сложностями, и перед ее взором вдруг возникла большая дюнная кошка.

Она была на редкость красива. Все энциклопедии утверждали, что дюнная кошке — самое крупное марсианское животное; средняя величина ее — около четырех футов, считая от кончика носа до основания спинного хребта (хвоста у нее не было). Ее узкие, как щелочки, глаза с дополнительными веками, служившими защитой от песка, придавали этому животному отдаленное сходство с кошкой. Так же, как и пестрая — оранжевая с синими разводами — шкура, которая в действительности была не шкурой, а огромной колонией одноклеточных растений-паразитов, обогащавших кровь животного кислородом. Но кошкой оно, разумеется, не было. И хотя на животе у него имелась кожная складка-карман, как у кенгуру или опоссума, оно не относилось и к сумчатым.

Грациозными скачками, взлетая на ржавого цвета дюны, кошка мчалась почти по прямой. Скорей всего она направлялась к ближайшему оазису.

— Какая удача, мисс Чендлер, — сказал полковник Мэрголис. — На Марсе нам редко приходится наблюдать баталии, а встреча с кошкой всегда сулит возможность поразвлечься таким зрелищем. Джоки, не найдется ли у вас лишней фляги?

Репортер кивнул и, развернув скиммер, стал описывать широкие круги над бегущим животным, а Кэйрин тем временем пыталась угадать, что имел в виду полковник. Какие еще баталии? В единственной хорошо запомнившейся ей энциклопедической справке сообщалось, что кошка «сильна и подвижна, но для людей не представляет никакой опасности и держится от них в отдалении».

Джо Кендрикс достал плоский сосуд с водой, несколько ослабил затычку и, к изумлению Кэйрин — ведь вода на Марсе в полном смысле слова была на вес золота, — выбросил флягу за борт скиммера. Из-за малой силы тяжести она падала медленно, точно это происходило во сне, но, когда под самым носом у кошки она наконец соприкоснулась с поверхностью планеты, от удара затычка вылетела.

В тот же миг песок вокруг кошки ожил. Какие-то существа, одни бегом, другие ползком, ринулись к быстро испарявшейся лужице воды. Два существа, которые предстали перед глазами Кэйрин во всех подробностях, выглядели ужасно. Они были около фута длиной и походили на помесь скорпиона и сороконожки. И сейчас, когда все остальные пресмыкающиеся тупо устремились к влажному пятну на песке, эта парочка смекнула, что в первую очередь им нужно разделаться с дюнной кошкой.

Кошка дралась с беззвучной яростью, нанося сильные удары одной лапой, а в другой у нее был зажат какой-то предмет, поблескивавший в слабых лучах далекого тусклого солнца. На клешни этих чудовищ она не обращала никакого внимания, зато явно остерегалась их жал. У Кэйрин вдруг мелькнуло, что эти жала наверняка ядовиты.

Казалось, это сражение длилось целую вечность. На самом же деле не прошло и минуты, как кошка расправилась с двумя страшилищами и одним прыжком перенеслась к валявшейся неподалеку открытой фляжке. Запрокинув голову, она вылила в пасть то жидкое «золото», которое еще в ней оставалось.

А через мгновение она, так и не взглянув вверх, неслась, точно ураган, к недалекому горизонту, Тут до Кэйрин дошло, что она, увлекшись этим зрелищем, забыла заснять его на пленку. Полковник Мэрголис, войдя в раж, колотил Джо Кендрикса рукой по плечу.

— За ней! — возбужденно крикнул он. — Только бы не упустить ее, Джоки! Гоните вовсю!

Даже кислородная маска не могла скрыть, каким суровым и отчужденным стало лицо Кендрикса, однако скиммер послушно устремился вслед за исчезнувшей из виду дюнной кошкой. Кошка бежала очень быстро, но ей не под силу было состязаться в скорости с гнавшимся за ней скиммером.

— Высадите меня на милю впереди нее, — сказал полковник.

Он расстегнул кобуру пистолета.

— Полковник, — обратилась к нему Кэйрин, — неужели вы… неужели вы собираетесь убить кошку? И это после того, как она выдержала такой бой?

— Нет, что вы, — искренне удивился полковник Мэрголис. — Я только хочу получить причитающееся нам маленькое вознаграждение за воду, которой мы ее побаловали.

— Вы же знаете, что это незаконно, — неожиданно произнес Кендрикс.

— Тот закон чистый анахронизм, — ровным голосом сказал полковник. — Он не проводится в жизнь уже много лет.

— Вам видней, — сказал Кендрикс. — Проведение в жизнь законов — это по вашей части. Что ж, прыгайте.

Офицер Межпланетного Корпуса спрыгнул со снизившегося скиммера на ржавый песок, а Кендрикс, снова подняв машину в воздух, принялся кружить над ним.

Когда кошка взлетела на гребень дюны и увидела перед собой человека, она остановилась как вкопанная, но, метнув взгляд вверх, на скиммер, даже не попыталась рвануть в другую сторону. Полковник уже вытащил пистолет из кобуры, однако держал его дулом вниз.

— Меня крайне интересует, — произнесла Кэйрин, — что же все-таки здесь происходит?

— Тихо-мирно браконьерствуем, — сказал Кендрикс. — У кошки в сумке находится некий предмет. А наш герой вознамерился его отобрать.

— Что за предмет? Какая-нибудь ценность?

— Огромная для кошки, но весьма существенная и для полковника. Когда-нибудь видели марсианский ароматический шарик?

Кэйрин видела, и не один: время от времени ей их дарили. То были покрытые пушком шарики примерно с виноградину величиной, которые, если их носить на цепочке, как ладанку, согревались теплом человеческого тела и начинали издавать сладкий, не сравнимый ни с одним земным запахом аромат. Кэйрин рискнула поносить такой шарик лишь один раз, потому что его запах обладал еще и слабым наркотическим действием.

— Этот шарик — часть ее тела? А может, какой-нибудь амулет?

— Трудно сказать. Специалисты называют его «железой выносливости». Если кошка лишится этого шарика, ей не пережить зиму. Он не соединен с ее телом, но, как показывают наблюдения, кошки не могут ни раздобыть себе другой шарик, ни вырастить новый.

Кэйрин стиснула кулаки.

— Джо… немедленно высадите меня.

— Я бы вам не советовал вмешиваться. Поверьте, вы ничего не добьетесь. Я уже через это прошел.

— Джо Кендрикс, одна особенность этого события известна вам не хуже, чем мне. Это материал для статьи — и я хочу его использовать.

— Вам не удастся опубликовать такую статью за пределами этой планеты, сказал Кендрикс. — Впрочем, ладно, будь по-вашему. Идем на посадку.

Когда они, проделав нелегкий путь по песку, были почти у цели, им показалось, что поднявшаяся на задние лапы кошка протягивает полковнику какой-то предмет. Кошка находилась ближе к гребню дюны, чем полковник, и поэтому создавалось впечатление, будто она одного с ним роста. Внезапно полковник Мэрголис закинул назад голову и расхохотался.

— У нее в лапе не шарик, — тихо сказал Джо Кендрикс, предупреждая вопрос Кэйрин. — Она пытается выкупить свою жизнь за осколок камня.

— Какого камня?

— Камня с письменами Строителей Каналов.

— Но Джо! Ведь ему наверняка нет цены!

— Он ломаного гроша не стоит: такими обломками усеяна вся планета. Строители писали на каждом камне, который шел в дело. Не исключено, что вот этот кошка подобрала только сейчас, не сходя с места.

Кошка уже увидела их; слегка изменив позу, она протянула камень Джо Кендриксу. Полковник Мэрголис, вздрогнув, обернулся через плечо, и в его взгляде отразилась досада.

— Брось эти штучки, кошка, — грубо сказал он. — Ты ведь не с ним торгуешься, а со мной. Опорожняй-ка сумку.

Сама ситуация и резкое, характерное для заправского потрошителя движение его рук уже объяснили кошке более, чем достаточно.

Снова чуть заметный поворот — и раскосые глаза, сверкавшие точно два сапфира в прорезях тигровой маски, встретились с глазами Кэйрин. Мучительно напрягая голосовые связки, не приспособленные для звуков человеческой речи, кошка просипела:

— Миссиссс сземлянка, фосссьмешь это?

И она протянула Кэйрин тот же самый кусок камня.

— С удовольствием, — сказала Кэйрин и шагнула вперед. — Полковник Мэрголис, молитесь господу богу и Межпланетному Корпусу, если нарушите заключенную мною сделку.

Рука в перчатке коснулась оранжевой лапы. Дитя Марса еще с минуту пристально вглядывалось в лицо Кэйрин. Потом оно покинуло их.

На обратном пути полковник Мэрголис не проронил ни слова, но, когда они прибыли в Порт-Арес, он решил устроить им разгон немедленно — разумеется, в своем ведомственном кабинете.

— После сегодняшнего происшествия я не могу вести себя как ни в чем не бывало, — произнес полковник с наигранным добродушием. — Кошки достаточно сообразительны, чтобы разнести весть о нем по всей планете, и пройдет не один месяц, пока удастся вбить в их голову, что ваш поступок ничего не значит. Но если вы пообещаете мне впредь не касаться этого вопроса, я буду избавлен от необходимости отправить вас на Землю с первым же космолетом.

— Который стартует через пять месяцев, — любезно добавил Джо Кендрикс.

— Лучше б этот мой поступок не стерся из памяти, как случайный эпизод, а стал добрым почином, — произнесла Кэйрин. — Вы думаете, женщины носили бы эти шарики, знай они, что это такое и какова их истинная цена? Необходимо открыть людям глаза. Я напишу об этом.

Какое-то время все молчали. Потом Джо Кендрикс сказал:

— Для публичного скандала одной статьи недостаточно.

— Даже если в центре событий сам начальник гарнизона базы?

Полковник слегка улыбнулся.

— Я не против взять на себя роль злодея, если такой злодей нужен колонии, — сказал он. — Посмотрим, много ли найдется на Земле людей, которые поверят вам, а не мне.

— Мои редакторы прекрасно знают, что ни разу в жизни я никого не оклеветала, — заявила Кэйрин. — Но мы уклонились от темы. Дело же не в количестве статей. Разоблачение позорного бизнеса! — вот из-за чего разгорится скандал.

Полковник произнес:

— Итак, мои слова пропали даром. Очередь за вами, Джоки.

— Видите ли, мисс Чендлер, Корпус не допустит, чтобы ваше вмешательство положило конец торговле ароматическими шариками. Разве неясно? Ведь служба в Корпусе несовместима с получением незаконных доходов, пусть даже самых мизерных. А доход от торговли этими шариками далеко не мизерный. Если закон систематически нарушается — и видит бог, что так оно и есть, половина населения Порта-Арес участвует в дележе прибыли.

— Все это из рук вон плохо, — сказала Кэйрин. — Но тем не менее, Джо, мы с этим справимся. И тут мне понадобится ваша помощь. Они ведь не могут сразу выслать нас обоих.

— Вы считаете, что я не пытался передать этот материал на Землю? взорвался Кендрикс. — Так ведь Корпус до последней строчки проверяет текст каждого сообщения, адресованного за пределы планеты. После сегодняшнего происшествия вот этот полковник будет читать мои репортажи лично…

— Можете не сомневаться, — вставил полковник Мэрголис с оттенком злорадства.

— Рано или поздно правда выплывет на поверхность, — убежденно сказала Кэйрин. — Никакая цензура не помешает вам со временем дать мне знать, что тут делается. Я умею читать между строк, а вы знаете, как между ними писать.

— Они могут убить меня, — бесстрастно сказал Кендрикс. — Если же найдут нужным, то заодно и вас. Следующий космолет отправляется на Землю через пять месяцев, а на Марсе то и дело кого-нибудь убивают.

— Джо, да вы просто струсили. На Марсе сейчас всего два репортера, и вы считаете, что начальник гарнизона осмелится ликвидировать их обоих? А как будет воспринят его отчет о таком двойном убийстве, даже если он продумает все до последней мелочи?

Полковник Мэрголис отвернулся от окна и с яростью взглянул на них. Но когда он заговорил, голос его был удивительно спокоен.

— Будем же благоразумны, — произнес он. — К чему поднимать такой шум из-за незначительного правонарушения, когда на Марсе ценой поистине титанического труда сделано столько полезного и нужного? Ведь здесь один из самых надежных сторожевых постов человечества. Так зачем же набрасывать на него тень ради какой-то сенсации? Почему нельзя решить этот вопрос по принципу «живи и жить давай другим»?

— Да хотя бы потому, что для самих вас этот принцип — пустой звук, ответила Кэйрин. — Неужели мы, расходуя миллиарды, летим к другим планетам только для того, чтобы по старому рецепту преступно истреблять аборигенов?

— Минуточку, мисс Чендлер! Ведь кошки — животные. Вы сгущаете краски.

— Я с вами не согласен, — тихо произнес Джо Кендрикс. — Дюнные кошки существа разумные. Убивать их — преступление. Я всегда придерживался этой точки зрения, и она же легла в основу того закона. Кэйрин, я постараюсь держать вас в курсе дела, но у Корпуса здесь достаточно своих людей, чтобы этому помешать, и если они как следует прижмут меня, я буду бессилен помочь вам. Впрочем, есть другой выход — я сам мог бы привезти домой остальной материал, но до моего возвращения на Землю пройдут годы. Вас такой долгий срок не смущает?

— Нисколько, — ответила Кэйрин. — С шутками, Джо, покончено.

Маникюр

Лицо девушки было невыразительным и напряженным, что могло быть проявлением либо открытого неповиновения, либо страха. Ладони ее были как-то неловко зажаты между колен.

— Положите руки на стол! — приказал следователь. — Мы знаем, что на них что-то нарисовано.

В его голосе чувствовалось сильное раздражение. Возможно, он привык, выказывая свою осведомленность, давать узникам понять, что следствию уже все известно. Но сейчас не было похоже, чтобы он слишком интересовался этой девушкой.

— Вы Маргарет Ноланд. Ваш адрес: Вашингтон, Бетезда Т, северное крыло, ночлежка номер четыреста пятьдесят восемь, — сказал он. — Имя вашего мужа — Линкольн Ноланд. Не имеете права работать. Ваш личный номер 26-Л24-10Х5.

— Действительно? — удивилась она. — А я никак не могу его запомнить.

Следователь что-то записал. Возможно, это было: «реакционерка, отвергает двенадцатиричную систему счисления». А вслух сказал только:

— Положите руки на стол! — Его интонация при этом не изменилась.

Теперь Маргарет подчинилась. Ее ногти украшал великолепный маникюр, причем на каждом пальце был свой орнамент. В последнее время повсюду распространилась такая мода, хотя вряд ли она привилась в переполненных ночлежках для безработных. Девушка не носила на запястье, подобно амулету, увеличительное стекло. Это была привилегия представительниц высших слоев общества, то есть тех женщин, которые жили в пристойных домах и имели собственный доход. Сквозь такие увеличительные стекла они рассматривали друг у друга новые узоры на ногтях.

— Вы их рисуете? — спросил следователь.

— Нет, — ответила Маргарет. — Я просто наклеиваю.

— Вы не имеете права работать.

— Да, — шепотом произнесла она.

— Как же вы устраиваетесь?

— Мне звонят, — сказала она. — Я иду по вызову.

— Это нам известно. Как вы их наклеиваете?

— Ну, вначале я накладываю слой грунтовки, чтобы заполнить неровности на поверхности ногтей, — неуверенно сказала она. — Когда грунтовка высохнет, поверхность становится очень гладкой и приобретает светочувствительность. Затем я накладываю на ноготь пленку, словно негатив на фотобумагу. Для осуществления экспозиции достаточно обычной лампы дневного света. Сложнее добиться правильной цветопередачи при проявлении. Нужна вода и немного йода, но температуру воды нужно выдерживать точно.

Постепенно складывалось впечатление, что она чрезмерно усердствует, хотя отдает себе отчет в том, что происходит. Может, она все же думает, что интерес следователя к ней чисто деловой? Неожиданно она как бы спохватилась.

— Очень просто, — сказала она. — Все равно что вымыть ребенку руки. Никакая это не работа.

— У вас никогда не было детей, — грубо сказал следователь. — Кто поставляет вам пленки?

— Разные люди, — ответила она вновь без всякого выражения. — Я достаю их то здесь, то там. Люди их продают. Это не противозаконно.

Следователь дотронулся до выключателя. Ее руки почувствовали тепло. На экране, слева от следователя, появились все десять ее ярко раскрашенных пальцев в натуральном цвете, но значительно увеличенные.

— Мне звонят. Я иду по вызову, — повторил следователь без видимой попытки подражать ей. — А затем кое-кто звонит нам. Вы пользуетесь спросом. Ваши композиции оригинальны, не лишены воображения и реакционны. А это что такое?

На экране возник его собственный указательный палец, застывший напротив одного из ее ногтей.

— Что это?

— Это… я не знаю. Что-то очень древнее. Орнамент, который был изображен на щите в те времена, когда ими еще пользовались в битвах. Больше я ничего не знаю.

— Не знаете, о чем гласит надпись на этом завитке?

— Я… я даже понятия не имею, что это надпись. Просто какие-то каракули.

— Снится весенняя радуга, — прочел следователь. — Вы не знаете, что это означает?

— Нет, поверьте, я даже не подозревала, что это может иметь какой-то смысл.

— Даже если это может означать ваш смертный приговор?

— Нет, нет! Что вы! Это всего лишь орнамент, просто орнамент…

Его палец неожиданно исчез с экрана.

— А это что такое?

— И вовсе ничего, — сказала она, и голос ее зазвучал увереннее. — Разноцветные крапинки, разбросанные как попало. Людям нравится смотреть на них и отыскивать в них различные фигуры — это все равно что смотреть на облака.

Раздался глухой щелчок, и обычный свет сменился кроваво-красным. Теперь всю поверхность экрана заполнял один из ногтей. При монохромном освещении орнамент не был цветным, но четко были видны буквы, которые складывались из точек:

ПУШКИ ОЖИДАЮТСЯ

ПЯТОГО ОДИННАДЦАТОГО

ПАРОЛЬ ПРЕЖНИЙ.

— Эти пушки уже у нас, — заметил следователь. — И многие из тех, кто знал пароль «Все за одного». Итак, снова спрашиваю: кто поставляет пленки?

— Хорошо, — сказала Маргарет. — Их делаю я. Хотя я не имею права работать.

— Вы только что совершили самоубийство. Вы отдайте себе и этом отчет?

Она пренебрежительно повела плечами.

— Ужасно жить, не имея работы. Мне все равно.

— Ваш муж — искусный микрогравировщик.

— У него есть разрешение на работу, — сказала она.

— Разрешение с ограничением. Он не имеет права быть дизайнером.

Маргарет молчала. Она медленно убрала руки со стола и снова сложила их вместе, прижав ногти к ладоням, словно ребенок, который приготовился играть. Следователь наблюдал за ней, и впервые за время допроса на лице его промелькнуло выражение интереса.

— Итак, — сказал он, — игра окончена, но вы все еще пытаетесь спрятать концы в воду. Ваш муж к настоящему времени, наверное, уже скрылся. Я предлагаю вам побыстрее рассказать мне все остальное.

Маргарет молчала.

— Если мы решим заняться расследованием, — негромко, с угрозой в голосе сказал следователь, — придется удалить вам ногти. Если же вы захотите с нами сотрудничать, мы, по всей вероятности, сделаем вам обезболивание.

Неожиданно девушка как будто сникла. Она вся подалась вперед и положила на стол кулак. При этом большой палец оказался сверху.

— Это карта, — сказала она ничего не выражавшим голосом. — Она видна в ультрафиолетовых лучах. Изображение немного тусклое, но, пожалуйста, не торопитесь, мне будет больно при сильном освещении.

Следователь, не говоря ни слова, щелкнул выключателем. Освещение не было видимо для глаза, но она мгновенно почувствовала, как ультрафиолетовое излучение проникает в нее. В какую-то делю секунды ладонь и запястье девушки начали интенсивно темнеть. Однако на экране не было никакого изображения, только едва заметное для глаза быстрое мерцание зеленоватого света.

Следователь, сидевший очень прямо, вдруг сложился пополам и издал ужасающий крик отчаяния. Потом конвульсивно дернулся и упал на пол.

Экран вспыхнул и погас. С ногтя большого пальца девушки сошла тонкая пленка флюоресцентной краски. Маргарет убрала со стола руку (на ней уже начали проступать пузыри), встала и обошла стол. Следователь лежал распластавшись на полу, не подавая признаков жизни. Линкольн был прав: этот человек — эпилептик. Несколько секунд интенсивного воздействия ионизирующего излучения — и с ним случился апоплексический удар…

Конечно, другого выхода не было после того, как он закричал. Через несколько секунд сюда ворвутся охранники. Пусть получают своего следователя. Он не сможет вспомнить того, что здесь с ним произошло, сколько бы ни старался. В конце концов начальники забеспокоятся и поставят на его место другого. Какое-то время симптомы эти не будут проявляться, так что могут понадобиться годы, прежде чем возникнет подозрение, что у него эпилептические припадки. Сейчас нужно создать видимость покушения. Она занесла ногу и точно ударила его носком в голову, возле уха.

Острая боль в руке помешала ей ударить осторожнее.

Из коридора до нее донеслись приглушенные крики. Маргарет оглянулась. Все сделано как надо, и надеяться ей больше не на что. Она сняла пленку с большого пальца правой руки и проглотила ее.

Яд был быстродействующий. В последнее мгновение она снова вспомнила, что наложить пленку на ноготь было до смешного просто — как вымыть ребенку руки.

Расплата

Человек в белой куртке остановился у двери с надписью «Преобразовательный Проект — Полковник X. X. Маджетт, Офицер-Командующий» и подождал, пока сканер осмотрит его. Он проходил через эту дверь тысячу раз, но сканер так тщательно выполнял свою работу, словно никогда прежде его не видел.

Так было всегда, потому что фактически всегда была вероятность, что прибор действительно никогда его не видел, что бы там ни думали способные ошибаться человеческие существа, которым он отдавал рапорт. Сканер тщательно изучил его маленькое жилистое тело, начиная со стриженной ежиком головы и заканчивая непроницаемыми для любых реактивов ботинками, совместил его силуэт с образцом, проверяя посетителя на вкус и запах так, будто тот был залежавшимся апельсином.

— Имя? — спросил он наконец.

— Карсон, Сэмюэль, 32–454-0698.

— Занятие?

— Медицинский руководитель, Ре-Эд 1.

Пока Карсон ждал, далекое тяжелое сотрясение докатилось до него сквозь гранитную толщу над головой. В тот же миг буквы на двери — как и все прочее, что он видел — задрожали, и острая боль пронзила голову. Это была сверхзвуковая составляющая взрыва — безвредная, если не считать того, что она всегда причиняла ему боль и пугала.

Цвет огонька на дверном сканере, бывший до этого желтым, опять поменялся на красный, и машина начала всю работу заново, так как звуковая бомба перезагрузила ее. Карсон терпеливо вынес повторную проверку, еще раз назвал свое имя, серийный номер и миссию и на сей раз дождался зеленого. Он вошел, на ходу разворачивая кусок дешевой папиросной бумаги, который нес с собой.

Маджетт, оторвав взгляд от стола, наконец спросил:

— Что на сей раз?

Врач бросил перед ним кусок бумаги и сказал:

— Резюме: реакция прессы на речь Хэмлина прошлой ночью. Общее настроение против нас. До тех пор пока мы не заставим Хэмлина изменить решение, протест против Преобразования солдат прежде гражданского населения будет работать на наше поражение в войне. Стремление снова жить на поверхности зрело много лет; теперь появилась цель, на которой можно сосредоточиться. Крепкий, грузный, такой же низкорослый, как Карсон и с такими же серыми, коротко подстриженными волосами, Маджетт грыз карандаш, читая резюме. Год назад Карсон обязательно сказал бы ему, что никому в Ре-Эд не доставило бы удовольствия грызть случайные предметы даже изредка, не говоря уже о том, чтобы это вошло в привычку; сейчас же он просто ждал. Теперь не было ни мужчины, ни женщины, ни ребенка из уцелевших тридцати пяти миллионов «здравомыслящих» людей Америки, кто не был бы подвержен подобному тику после двадцати пяти лет подземной жизни.

— Он знает, что это невозможно, разве нет? — резко бросил Маджетт.

— Конечно, нет, — с нетерпением ответил Карсон. — Он знает истинную суть проекта не лучше, чем другие люди. Он думает, что Преобразование, которое мы проводим, является чем-то вроде техники выживания… Так же думают и газеты, ты же прекрасно видишь, что они пишут на первых страницах.

— Хм. Если бы мы сперва взяли газеты под контроль…

Карсон ничего не ответил. Маджетт прекрасно знал, что все аспекты гражданской жизни находятся под контролем военных и что человеческому сознанию необходима хотя бы видимость свободомыслия — видимость, которая не может сохраняться без хоть какой-то опоры на действительность.

— Допустим, мы это сделаем, — продолжил наконец Маджетт. — Положение Хэмлина в Государственном департаменте лишает нас возможности заставить его замолчать. Но у нас должна быть возможность объяснить ему, что ни одно незащищенное человеческое существо не сможет жить на поверхности, независимо от того, сколько знаков отличия оно имеет за умение мастерить из дерева или за оказание первой помощи. Вероятно, мы даже смогли бы взять Хэмлина в небольшую поездку наверх; держу пари, он никогда такого не видел.

— А что если он там умрет? — холодно спросил Карсон. — Мы и так теряем три пятых каждой партии, а Хэмлин неопытен…

— Возможно, это было бы лучше всего, не так ли?

— Нет, — ответил Карсон. — Это выглядело бы как специально запланированная акция. На следующее утро газеты заставили бы бурлить все население.

Маджетт тяжело вздохнул, оставив еще один двойной ряд вмятин на карандаше.

— Должен же быть какой-то выход, — сказал он.

— Он есть.

— Ну?

— Привести его сюда и просто показать, что мы делаем. Преобразовать его, если необходимо. Если мы сообщим газетам, что он прошел курс… Ну, кто знает, они просто могут возмутиться тем, что он злоупотребил своими привилегиями государственного служащего.

— Мы нарушим наш основной принцип, — задумчиво произнес Маджетт. — Верните Землю людям, которые сражаются за нее. Но все же план имеет некоторые достоинства…

— Хэмлин уже в вестибюле, — заметил Карсон. — Привести его?

В течение второй недели войны — недели, названной Смертью городов, — радиоактивность никогда особенно не превышала опасного уровня. Последние остатки благоразумия, сохранившиеся у высшего командования обеих сторон, не позволяли применять оружие со встроенным самоликвидатором, сбрасывать кобальтовые бомбы и постоянно отравлять территории. Генералы все еще помнили, что нейтральная территория, неважно насколько опустошенная, все же является нейтральной.

Но все это не относилось к биологической войне. Ее можно было контролировать: болезни, с которыми не умели справляться, никогда не использовались против врага. Конечно, могли быть некоторые промахи, но расплата…

Промахи случались. Но в основном биологическая война себя оправдывала. Сильнейшие лихорадки захлестывали Землю, словно волны, одна за другой. В уцелевших после бомбежки городах тишину нарушали только громыхание грузовиков, везущих груды вздувшихся трупов к братским могилам, и единичные выстрелы; но вскоре прекратились и они, а грузовики стояли рядами, ржавея.

Но человеческие существа не были единственными жертвами. Выпущенные болезни поражали животных и растения. Пшеничная ржавчина, рисовая плесень, кукурузные болезни, свиная холера, птичьи воспаления выбрасывались в воздух из секретных лабораторий или распылялись на большой высоте в реактивном потоке с помощью эскадрильи ракет. Желатиновые капсулы, начиненные жаберной гнилью, дождем падали на обширные рыбные угодья Ньюфаундленда, Орегона, Японии, Швеции и Португалии. Сотни видов животных были отобраны в качестве вторичных носителей человеческих болезней, их заразили и выпустили для переноса инфекции своим собратьям.

Выяснилось, что небольшие количества антибиотиков тетрациклиновой серии, долгое время использовавшиеся в качестве пищевых добавок для быстрого наращивания массы скота, также могли служить для выращивания самых больших москитов из всех когда-либо виденных, способных преодолевать большие расстояния против ветра и переносить необычайно интересный новый вид малярии и желтой лихорадки…

К тому времени, когда война окончилась, все оставшиеся в живых находились на милю под землей.

Навсегда.

— Я все еще не в состоянии понять, почему, — произнес Хэмлин, — если, как вы настаиваете, вам известны методы Преобразования солдат для жизни на поверхности, вы не можете сделать то же для гражданского населения. Или наоборот.

Заместитель министра, высокий худощавый человек с лысиной на макушке и выпуклым лбом, разговаривал со странным неопределенным акцентом опытного дипломата, хотя дипломатическая служба прекратила свое существование с полвека тому назад.

— Мы как раз хотим попытаться растолковать вам это, — ответил Карсон. — Но мы думали, что сначала постараемся объяснить еще раз, почему, на наш взгляд, это было бы неправильно, не говоря уже о физической невозможности.

Конечно, все стремятся как можно быстрее попасть наверх. Даже люди, смирившиеся с этими бесконечными пещерами и коридорами, мечтают о лучшей участи для своих детей — проблеске солнечного света, небольшом дожде, листопаде. Это сейчас более важно для всех нас, чем война, в которую мы больше не верим. Она даже не имеет военного смысла, так как у нас теперь недостаточно сил, чтобы занять вражескую территорию, а у врагов нет сил, чтобы занять нашу. Мы понимаем все это. Но нам также известно, что враг полон решимости довести войну до конца. В своих пропагандистских передачах они заявляют, что хотят нас уничтожить, и ваше министерство докладывает, что, похоже, именно так и есть. Таким образом, было бы просто самоубийством прекратить воевать с ними. Вы все еще согласны со мной?

— Да, но я не вижу…

— Подождите еще минуту Если нам придется сражаться дальше, мы должны иметь в виду, что та из сторон, которая первой выведет людей на поверхность — чтобы иметь возможность атаковать важные цели, а не просто держать их в изоляции среди морей чумы, — будет победившей стороной. Они тоже это осознают. У нас есть веские причины считать, что у них есть преобразовательный проект, который продвинут так же далеко, как наш.

— Взгляните на это следующим образом, — неожиданно вступил в разговор полковник Маджетт. — Сейчас мы в безвыходном положении. Диверсант случайно определяет местоположение одного из подземных городов и пускает туда чуму. Иногда это наш город, иногда их. Но это происходит постоянно — просто одно из занятий, которым мы, волей-неволей, предаемся, пока можем. Если мы первыми доставим войска на поверхность, то будем в состоянии в срочном порядке провести разведку их важных объектов и выдвинуть ультиматум о безоговорочной капитуляции. Они примут его. Другие действия будут равносильны медленному самоубийству, которое происходит и сейчас.

Хэмлин скрестил руки.

— Вы, джентльмены, читаете мне лекцию о политике, будто я никогда не слышал этого слова. Я прекрасно знаком с вашими аргументами в пользу первоочередной отправки наверх солдат. Вы считаете, что знаете мои доводы в пользу того, чтобы начать с гражданского населения, но вы ошибаетесь, потому что некоторые из них не обсуждались за пределами министерства. Я собираюсь привести некоторые; думаю, они заслуживают особого внимания.

Карсон пожал плечами:

— Я бы очень хотел, чтобы вы меня убедили, господин секретарь. Действуйте.

— Доктор Карсон, вам лучше других должно быть известно, насколько наше подземное общество близко к психологическому распаду. Например, число подростковых банд, бродящих по этим коридорам, увеличилось на 400 % с тех пор, как начали распространяться сплетни о Преобразовательном проекте. Или еще: количество отдельных немотивированных преступлений, совершенных лишь для того, чтобы отвлечь совершившего от мучительной монотонности жизни, которую мы все ведем, в настоящее время превысило общее количество всех других вместе взятых.

А что касается подлинного безумия, то из еще не госпитализированных тридцати пяти миллионов людей есть четыре миллиона потенциальных преступников, каждый из которых мог бы прямо сейчас совершить преступление на почве ранней параноидальной шизофрении — и тогда наша промышленность пострадала бы от потери рабочей силы больше, чем от врага. Каждый из этих четырех миллионов человек представляет серьезную опасность для общества, но как мы можем обойтись без них? И что мы можем сделать с нераспознанными, не наблюдавшимися в клинике случаями, которых, возможно, в два раза больше? Сколько мы еще сможем проработать в таких условиях?

Карсон потер бровь.

— Я и не подозревал, что все зашло настолько далеко.

— Очень далеко, — ледяным тоном произнес Хэмлин, — и положение все ухудшается. Ваш проект способствует этому. Полковник Маджетт упомянул о проникновении чумы в изолированные города. Рассказать вам, как пал Луисвилл?

— Предполагаю, опять шпион, — сказал Маджетт.

— Нет, полковник, не шпион. Банда мятежников. Я хорошо знаком с вашим лозунгом «Земля тем, кто сражается за нее». Известен ли вам народный лозунг?

Они ждали. Хэмлин улыбнулся и сказал:

— «Давайте умрем на поверхности.» Они захватили местное военное отделение, убили городскую администрацию и открыли шахту на поверхность. Около тысячи людей заполнили ее фактически доверху. Через двадцать четыре часа город был мертв. Зачинщиков предупреждали, что это может случиться, но предупреждение их не испугало, как не защитило и благоразумных горожан, не принимавших участия в событиях.

Хэмлин неожиданно подался вперед.

— Люди не станут дожидаться своей очереди быть преобразованными. Они устанут, до безумия устанут жить на дне норы. Они просто уйдут, джентльмены, оставив мир врагу… или, что более вероятно, крысам. Сейчас только у них есть иммунитет ко всем болезням.

Последовала долгая пауза. Наконец Карсон мягко спросил:

— Почему же у нас нет иммунитета ко всем болезням?

— А? Ну… новые поколения. Они никогда не болели.

— Среди нас еще остались люди, пережившие войну: люди, переболевшие одной или несколькими (некоторые до пяти) новыми болезнями, захлестнувшими мир, и все же выздоровевшие. У них до сих пор сохраняется иммунитет. Это факт: мы их проверяли. Взяв пробы, мы выяснили, что ни одна из сторон не выпускала новые заболевания более десяти лет. Против всех известных у нас имеются иммунизационные средства: сыворотки, антибиотики и тому подобное. Думаю, вам, как и всем, делают прививки каждые шесть месяцев, возможность заболевания невелика, а если и возникают инфекции, то они должны протекать легко, — говоря это, Карсон угрюмо смотрел на младшего секретаря. — Теперь ответьте мне на один вопрос: почему, несмотря на все меры защиты, каждый человек в открытом городе умирает?

— Не знаю, — ответил Хэмлин, внимательно смотревший на них. — Судя по вашим показаниям, некоторые из них будут выздоравливать.

— Должны, — сказал Карсон. — Но этого не происходит. Почему? Потому что сама природа заболеваний изменилась с тех пор, как мы ушли под землю. Сейчас повсюду в мире существуют виды бактерий, способные обходить все иммунные механизмы человеческого тела. Проще говоря, если такие микробы проникнут в ваш организм, он не сможет распознать их как захватчиков. Он не будет вырабатывать антитела. В результате микробы смогут размножаться без всякого труда, и вы умрете. Как и мы все.

— Понимаю, — произнес Хэмлин. Казалось, самообладание необычайно быстро вернулось к нему. — Я не ученый, джентльмены, но то, о чем вы говорите, делает наше положение определенно безнадежным. И все же, очевидно, у вас есть ответ.

Карсон кивнул:

— Есть. Но вам важно понять ситуацию, иначе ответ не будет ничего значить для вас. Итак, для вас сейчас очевидно, что никакое Преобразование мозга человека, будь это солдат или мирный житель, не поможет ему выжить на поверхности?

— Вполне очевидно, — с явной доброжелательностью ответил Хэмлин.

Карсон слегка оживился, а секретарь продолжил:

— Но если вы не преобразовываете его мозг, что тогда? Может, рефлексы?

— Нет, — сказал Карсон. — Лимфатические узлы и селезенку.

На тонких губах Хэмлина появилась насмешливая улыбка:

— Вам следовало бы выбрать лучший источник информации, — заметил он. — Если то, что вы говорите, правда (а я допускаю, что так и есть), тогда термин «преобразовать» не просто неправильный — он полностью вводит в заблуждение. Если бы вы с самого начала выбрали менее вызывающее и более точное название, я бы не причинил вам и половины теперешних неприятностей.

— Я согласен, что нам дали плохой совет, — ответил Карсон. — Но не совсем по этим причинам. Да, название вводит в заблуждение: это одновременно и характеристика, и функция названий сверхсекретных проектов. В данном случае название «Преобразование», как оказалось, неудачное: оно подвергло людей, выбравших его, роковому соблазну. Хотя, вообще говоря, оно точное.

— Игра слов, — произнес Хэмлин.

— Вовсе нет, — вмешался Маджетт. — Мы собирались поделиться с вами теоретическим обоснованием нашего проекта, господин секретарь, но теперь вам придется просто принять его. Фактически, способность организма отличать собственные клетки от чужеродной ткани — скажем, пересаженной кожи или бактерий, вторгшихся в кровь, — не является наследственной. Это приобретенное свойство. Немного поразмыслив, вы увидите, что так и должно быть. Клетки организма тоже умирают, и от них приходится избавляться. Что бы произошло, если бы удаление этих клеток вызывало реакцию антител, как происходит при разрушении чужеродных клеток? Мы бы умерли от анафилактического шока, еще будучи младенцами.

По этой причине организму приходится учиться выборочно удалять клетки. Человеческое тело полностью усваивает урок лишь по прошествии месяца после рождения. В течение этого времени новорожденный младенец защищен антителами, которые он получает с молозивом, «первым молоком», из груди в течение трех или четырех дней с момента рождения. Он не может вырабатывать собственные; это, так сказать, не позволено до тех пор, пока он не научится очищать организм, не пуская в ход защитные механизмы. Любые мертвые клетки с отметкой «свои» должны быть уничтожены каким-либо другим путем.

— Это кажется достаточно понятным, — сказал Хэмлин. — Но к чему вы об этом говорите?

— Сейчас мы в таком положении, что различие между собственным и чужеродным больше не работает. Эти бактерии стали «своими» с помощью мутации. Другими словами, некоторые из их белковых молекул, возможно молекулы дезоксирибонуклеиновой кислоты, имеют конфигурацию или «опознавательные единицы», идентичные нашим клеткам, и организм не может их различить.

— Но как это связано с Преобразованием?

— Очень просто, — ответил Карсон. — То, чем мы здесь занимаемся, это наложение на клетки тела — на все из них — нового набора опознавательных единиц под руководством лимфатических узлов и селезенки, которые являются органами, производящими антитела. Новые единицы достаточно сложны, и возможность копирования бактерий в процессе эволюции даже при усиленном отборе слишком мала, чтобы принимать её во внимание. Вот что такое Преобразование. Если хотите, мы покажем вам, как оно происходит.

Хэмлин затушил пятую сигарету в пепельнице Маджетта и задумчиво сложил вместе кончики пальцев. Карсон попытался угадать, сколько понятий о распознавательных метках впитал младший секретарь. Надо было признать, что он удивительно быстро схватывал абстрактные понятия, но конкретную теорию об иммунитете — как и все остальное в иммунологии — было практически невозможно объяснить неспециалисту, не важно, насколько умному.

— Этот процесс, — нерешительно произнес Хэмлин, — он занимает много времени?

— Около шести часов на каждого, и одновременно мы можем работать лишь с одним человеком. Понятно, что к концу века мы рассчитываем на вывод в поле не более семи отрядов. Если мы хотим быстро завершить войну, это должны быть профессионалы.

— Значит — никаких мирных жителей, — подытожил секретарь. — Понятно. Окончательно вы меня не убедили, но, в любом случае, давайте посмотрим, как это делается.

Оказавшись внутри, младший секретарь старался изо всех сил, чтобы всё как следует рассмотреть. Комната, вырезанная в скале, была приблизительно две сотни футов высотой. Большую ее часть занимал корпус Преобразовательного монитора, механизма высотой с пятнадцатиэтажный дом и площадью примерно с городской квартал. Часовые охраняли его со всех сторон, и поверхность машины кишела техниками.

— Невероятно, — пробормотал Хэмлин. — Такой огромный объект и может обрабатывать только одного человека за раз?

— Вы правы, — откликнулся Маджетт. — К счастью, ему не приходится воздействовать непосредственно на каждую клетку. Он работает через кровь, преобразуя клетки посредством небольших изменений в химии сыворотки.

— Изменений какого рода?

— Ну, — начал Карсон, старательно подбирая каждое слово, — это более или менее кладбищенский секрет, господин секретарь. Мы можем открыть вам следующее: машина использует огромную массу кристаллинов, сложных сахаров, они ведут себя как протеины, от которых зависит группа крови. Они внедряются в сыворотку в небольших количествах, под контролем ежесекундных анализов крови. Расчеты, с помощью которых определяются количество и конкретная природа каждого введенного химического препарата, очень сложны. Поэтому устройство имеет такие размеры. В общем, оно работает как искусственная почка.

— Я видел искусственные почки в больницах, — нахмурившись, произнес Хэмлин. — Они довольно компактные.

— Потому что их функция — удалять продукты обмена из крови пациента и восстанавливать жидкостный и электролитический баланс. Это лишь самые несущественные функции почек у высших млекопитающих. Основная же задача этого органа — химический контроль иммунитета. Если бы Вернет и Феннер знали это в 1949, когда формулировалась теория об иммунитете, мы уже давно бы имели Преобразование.

— Машина обязана своими размерами по большей части вычислительной секции, — подчеркнул Маджетт. — В организме эти вычисления проводит мозговой ствол, как орган, поддерживающий гомеостаз. Но мы не можем иметь мозговой ствол снаружи; он не находится под сознательным контролем. Как только тело будет преобразовано, оно переподготовит недоступный нам гипоталамус.

Неожиданно две вращающиеся двери у основания машины распахнулись, и оттуда появился передвижной операционный стол, направляемый двумя сопровождающими. На нем лежал человек, до подбородка накрытый белой простыней. Лицо пациента было неподвижным и почти таким же белым.

Хэмлин с явным замешательством смотрел на стол, выезжающий из огромной полости. Он спросил:

— Этот процесс — он болезненный?

— Нет, не совсем, — ответил Карсон. Его ужасно интересовало, чем был вызван вопрос, но он не осмеливался показывать это. — Но любая неосторожность с иммунными механизмами может привести к появлению симптомов: лихорадка, общее недомогание и т. д. Мы стараемся защитить наших людей, сперва проводя легкую шоковую анестезию.

— Шок? — повторил Хэмлин. — Вы имеете в виду электрошок? Я не понимаю, как…

— Зовите это стрессовой анестезией. Мы даем человеку стероидный препарат, действие которого похоже на анестезию, которую организм вырабатывает в моменты сильнейшего стресса — скажем, на поле битвы или сразу после серьезного ранения. Она действует быстро и не имеет побочных эффектов. Между прочим, в этом нет секрета; применяемое лекарство — это 21-гидроксипрегнан-3,20-дионсукцинат натрия, использовавшийся еще в 1955.

— О, — только и вымолвил младший секретарь. Звучное название химического соединения произвело, как и надеялся Карсон, ритуально успокаивающий эффект.

— Джентльмены, — с колебанием произнес Хэмлин. — Джентльмены, у меня к вам довольно… довольно необычная просьба. И, я боюсь, достаточно эгоистичная. — Короткий нервный смешок. — Эгоистичная во всех смыслах, извините меня за каламбур. Вы можете не колеблясь отказать мне, но…

Казалось, он не способен продолжать. Карсон мысленно скрестил пальцы и вступил в разговор:

— Вы хотели бы сами пройти процесс?

— Ну да. Да, именно так. Это кажется нецелесообразным? Мне следует знать, что я поддерживаю, не так ли? Знать это самому, из личного опыта, а не только из теории? Конечно, я понимаю, что нарушаю ваши принципы, но уверен, что вы не обратите это в какое бы то ни было политическое преимущество. И, возможно, не будет большим прегрешением, если вы преобразуете лишь одного простого человека наряду с семью тысячами ваших солдат.

Получилось, с Божьей помощью! Лицо Карсона, смотрящего на Маджетта, оставалось непроницаемым. Нельзя соглашаться слишком быстро.

Но Хэмлина было уже не остановить:

— Ваши сомнения мне понятны. Возможно, вы считаете, что я пытаюсь получить какое-нибудь преимущество или даже попасть на поверхность раньше моих последователей. Для вашего успокоения я с радостью пойду в ряды вашей наступательной армии. Не пройдет и пяти лет, как я смогу научиться некоторым техническим навыкам, полезным экспедиции. Все требующиеся документы будут подписаны незамедлительно.

— Едва ли это необходимо, — заметил Маджетт. — После вашего Преобразования мы сможем просто сообщить об этом и сказать, что вы согласны присоединиться к наступательной кампании, когда придет время.

— А, — произнес Хэмлин, — вот в чем проблема. Нет, это поставит меня в трудное положение. И если нет другого пути…

— Извините, мы ненадолго, — сказал Карсон. Хэмлин кивнул, и доктор отвел Маджетта в сторону, чтобы их не могли услышать.

— Не переиграйте, — пробормотал он. — Вы перегибаете палку с этим разговором об огласке, полковник. Секретарь предлагает нам взятку, но он достаточно умен, чтобы понять, что цена, которую вы предлагаете, равна всей его политической карьере — он не станет платить так много.

— Что тогда? — хрипло прошептал Маджетт.

— Найти кого-нибудь, кто подготовит нечто вроде неофициального контракта, который Хэмлин предлагает подписать. Наложить на него гриф секретности, так что его вообще нельзя будет показать прессе. Наш секретарь достаточно хорошо знает, что такая секретность может быть нарушена, если наша политика когда-либо опередит президентскую проверку — и это удержит его от проведения такой проверки. Не стоит требовать слишком многого. Когда он будет преобразован, ему придется пять лет жить со знанием того, что он может жить наверху в любое время, когда захочется — и у него нет ограничений, которые есть у наших людей. Держу пари, он свалит до того, как пройдут пять лет — и скатертью дорожка.

Они вернулись к Хэмлину, который рассеяно напевал, наблюдая за машиной.

— Я убедил полковника, — сказал Карсон, — что, когда придет время, ваши услуги в армии могут быть весьма ценными, господин секретарь. Если вы подпишете бумаги, то для вашей безопасности мы поместим их под гриф секретности, и тогда, думаю, мы сможем внести вас в сегодняшнюю программу процедур.

— Благодарю вас, доктор Карсон, — ответил Хэмлин. — Благодарю от всей души.

Через пять минут после инъекции Хэмлин, безучастный ко всему, исчез за вращающимися дверьми. Однако часовое обсуждение возможных последствий, проведенное в уединении офиса Маджетта, не принесло результатов.

— Это наш единственный шанс, — произнес Карсон. — Мы надеялись добиться этого от его визита, должным образом подстроенного под обстоятельства. Все сводится к одному: Хэмлин пошел на риск, и он это знает.

— Но, — спросил Маджетт. — думаете, он был прав? Что насчет всех этих разговоров о массовом безумии?

— Я уверен, это правда, — голос Карсона дрожал, несмотря на все попытки доктора контролировать его. — В течение следующих пяти лет здесь будет тяжелее, чем когда-либо, полковник. Наше единственное утешение в том, что у неприятеля должна быть точно такая же проблема, и если мы сможем выбить их на поверхность…

— Тсс! — сказал Маджетт.

Карсон замолчал. Он удивился, почему сканер продержал человека за дверью так мало времени, а потом без всякого предупреждения пропустил его. Неужели проклятое создание нельзя научить стучаться?!

Вошедший был служащим гематологического отдела.

— Здесь предварительное краткое изложение по вашему «пациенту X», доктор Карсон, — сказал он.

Отсалютовав Маджетту, служащий вышел. Карсон приступил к чтению. Через мгновение он покрылся холодным потом.

— Полковник, взгляните на это. Я ошибся. Ужасно ошибся. Я не видел образца, подобного образцу группы крови Хэмлина с тех пор, как был студентом-медиком, да и тогда это был всего лишь наглядный пример, а не живой пациент. Взгляните на этот образец с генетической точки зрения — миграционные факторы.

Он передал протокол через стол. Маджетт не был ученым, но он был необыкновенно способным администратором, из тех, что считают своей прерогативой знать частности, на которых в конечном счете основывается любой проект. Он едва ли прочел больше половины копии, когда его брови взлетели вверх.

— Карсон, мы не можем отправить этого человека в машину! Он…

— Он уже там, полковник, и вы это знаете. Если мы прервем процесс раньше срока, мы убьем его.

— Так давайте убьем его, — отрезал Маджетт. — Скажем, что он умер во время процесса. Страна будет нам только благодарна.

— Это вызовет адское количество неприятностей. Кроме того, у нас нет свидетельских показаний.

Маджетт взволнованно помахал протоколом.

— Это не доказательство ни для кого, кроме гематолога.

— Но, Карсон, этот человек — диверсант! — выкрикнул Маджетт. — Ни у кого, кроме азиата, не может быть такого состава крови! И он также не может быть продуктом плавильного котла — он классическая смесь, вполне возможно грузин. И каждое действие, произведенное им с тех пор, как мы впервые о нем услышали, было нацелено конкретно на нас — а еще более конкретно на то, чтобы обманом заставить нас поместить его в машину!

— Согласен, — угрюмо проговорил Карсон. — Надеюсь только на то, что у врага не очень много столь же блестящих агентов.

— Одного достаточно, — ответил Маджетт. — Он, несомненно, будет загружен катализирующими ядами до последнего эритроцита крови. Как только машина примется за его лимфу, мы пропали: перепрограммирование компьютера займет годы, если это вообще будет возможным. Процесс просто необходимо остановить!

— Остановить? — изумился Карсон. — Но он уже остановлен. Меня беспокоит другое. Машина прекратила работу 50 минут назад.

— Не могу поверить! Как она могла? У нее же нет необходимой информации!

— Конечно, есть. — Карсон подался вперед, забрал у полковника карандаш и сделал аккуратную пометку возле одной из записей протокола. Маджетт уставился на помеченный пункт.

— Тромбоциты Rh VI? — пробормотал он. — Но какое отношение это имеет к… Ах да, понимаю. Этого типа тромбоцитов сейчас вообще не существует среди нашего населения, не так ли? По крайней мере, я никогда не видел его раньше.

— Нет, — по-волчьи ухмыляясь, ответил Карсон. — Он никогда не был распространен на Западе, а погром 1981 уничтожил его. Об этом знает только машина. Как только она сделает ему стандартную прививку анти-IV, его тромбоциты начнут разлагаться, и он будет признан негодным из-за начинающейся тромбоцитонии. — Он засмеялся. — Для своей собственной защиты! Но…

— Но он получает в машине закись азота, и в любом случае будет находиться под наркозом в течение шести часов — также для собственной защиты, — перебил Маджетт, глядя на Карсона с идиотской усмешкой. — Выйдя оттуда, он будет считать, что его преобразовали, и пошлет врагам сообщение, что отравил нашу машину, так что они будут уверены в том, что смогут выбить нас наверх. И он пойдет кратчайшим путем — по поверхности.

— Да, — согласился Карсон. — Конечно, он пойдет по поверхности и обязательно умрет. Но что это даст нам? Мы не сможем скрыть, что он лечился здесь, если вообще будет проведено какое-либо расследование. А его смерть даст основания думать, что мы занимаемся мошенничеством. Общественность не давала нам покоя все это время! Тем не менее мы не заплатили музыканту — мы убили его. И «тромбоциты Rh VI» не будут достаточным объяснением ни для прессы, ни для последователей Хэмлина.

— Это меня не волнует, — проворчал Маджетт. — Кто об этом узнает? Он уйдет из нашей лаборатории крепким и здоровым. Он не умрет до тех пор, пока не выберется на поверхность. После этого мы сможем сочинить неплохой некролог для прессы. Героический государственный чиновник, известный политик, которому не терпелось вывести своих последователей на поверхность, умер от излишней поспешности. Преобразовательный проект с сожалением напоминает каждому, что никакая технология не опробована полностью…

Маджетт выдержал долгую паузу, во время которой успел прикурить — весьма необычное действие для человека, никогда не курившего.

— Собственно говоря, Карсон, — произнес он, — это естественно.

Карсон согласился с ним. Казалось, это должно было сработать. А «Хэмлин» получит такое сложное свидетельство о смерти, какое заслужил — не официально, конечно, но в умах тех, кто знает правду. Причиной его смерти, когда она наступит, будет объявлена тромбоцитония, из-за которой его забраковала Преобразовательная машина — а тромбоцитония является болезнью младенцев. Если вы не станете как дети…

Анемия новорожденного была подходящей причиной для признания его негодным к наземной жизни.

Доктор тяжело вздохнул, даже не заметив, что сдерживал дыхание.

— Это правда, — мягко произнес он. — Пора расплатиться с музыкантом.

— Когда? — спросил Маджетт.

— Когда? — удивленно повторил Карсон. — Ну, до того как он станет как дети.

Ни железная решетка…

1

«Улетающий-2», достаточно большой для того, чтобы вместить сотню пассажиров, казался Гордону Арпи в два раза больше с одной только командой на борту — огромный и молчаливый, на расстоянии тысячи миль от Земли.

— Когда они прибудут? — по меньшей мере в четвертый раз спросил доктор (теперь капитан) Арпи. Первый офицер, Фридрих Острейчер, взглянул на хронометр и со скукой отвернулся.

— Первая партия будет на борту через пять минут, — резко ответил он. — По-видимому, они все уже достигли СЛА-1. Остается только перевезти их.

Арпи начал грызть ногти. Несмотря на то что он всегда был нервным (равно как высоким и худым), это занятие не входило в его привычки.

— Я все равно считаю безумием брать пассажиров в полет, подобный этому, — сказал он.

Острейчер ничего не ответил. Перевозка пассажиров была ему не в новинку. Он уже десять лет служил капитаном пассажирского корабля, летающего на Марс, и выглядел соответствующе: тридцатилетний мускулистый и коренастый парень с коротко стриженными волосами, в которых уже появилась седина, несмотря на то что он был на пять лет младше Арпи. Он был вторым в команде «Улетающего-2», так как не знал принципа действия нового двигателя. С другой стороны, Арпи назначили капитаном только потому, что изобрел двигатель и единственный разбирался в нем. Но как бы то ни было, Острейчеру это не слишком нравилось.

В любом случае, первый офицер будет являться капитаном большую часть времени. Арпи признавал, что не умеет управлять космическим кораблем. Более того, мысль о пассажирах приводила его в ужас. Он надеялся как можно меньше связываться с ними.

Но, проклятие, было сумасшествием брать сто человек, половину из которых составляли женщины и дети, в первый полет нового межзвездного корабля, основываясь только на вере доктора Гордона Арпи, что его детище сработает. Конечно, истинной причиной являлось не только это. Все сотрудники проекта «Улетающий», главой которого был Арпи, и правительство тоже верили, что оно сработает. Двенадцать лет назад была отправлена первая экспедиция к созвездию Центавра, судя по всему еще находившаяся в полете. Несмотря на исключительно захватывающий полет Гаррарда, они предпочли пойти трудным путем, на ионном двигателе корабля Хартэля, что фактически являлось приговором и могло повредить здоровью команды. Открытие Арпи было совершенно неожиданным прорывом, дающим возможность отправить новую партию опытных специалистов, чтобы помочь Первой Экспедиции основать колонию, прибыв лишь месяц спустя после ее высадки. А если отправляешь помощь, почему бы не отправить также и семьи — семьи Первой Экспедиции, оставшиеся на Земле?

Именно это объясняло наличие двух команд. В одну входили люди из проекта «Улетающий», построившие различные части корабля, или смоделировавшие их, или просто хорошо в них разбирающиеся. Другая состояла из людей, которые некоторое время (иногда в течение двух полных путешествий) служили в Космическом Сервисе под началом Острейчера.

Энергия, питавшая силовое поле, вырабатывалась генератором Нернста: плотным облаком кипящего водорода, удерживавшегося в камере сгорания сильным магнитным полем, которое трансформировало тепло в электрический ток, перпендикулярный магнитным силовым линиям. Такой же генератор питал ионные ракеты обычного межпланетного полета, и поэтому мог обслуживаться обычными командами. С другой стороны, Арпи попытался превзойти уравнение Лоренца-Фицджеральда путем придания всему кораблю отрицательной массы, а это понятие было совершенно чуждым даже самым опытным космонавтам. Только физик, знавший дыры Дирака достаточно хорошо для того, чтобы назвать их «Пэм», имел представление об изобретении.

Но оно сработает. Арпи был уверен в этом. Тело с отрицательной массой могло очень сильно приблизиться к скорости света до того, как его настигало сжатие Фицджеральда; кроме того, не было большого синусоидального отклонения в субъективное время, которое влияло на пассажиров в корабле Хартэля, противника Фицджеральда. Если поле успешно поддерживалось, несмотря на сжатие, не было никаких серьезных причин, которые бы помешали превысить скорость света; в подобных условиях корабль вообще не был материальным объектом.

Полярность масс ведет себя иначе, чем электромагнитная полярность. В гравитационном поле, где сохраняется масса, одинаковое притягивается, а разнородное отталкивается. Сам заряд поля должен с большой скоростью оттолкнуть заряженный объект от Земли.

Модели не разочаровали. Они исчезали мгновенно, с шумом, похожим на удар грома. И когда на каждый атом корабля оказывалось одинаковое влияние, ускорение не чувствовалось, что соответствовало первичному требованию к идеальному двигателю. Выглядело неплохо…

Но не для экспериментального полета с сотней пассажиров на борту!

— Вот и они, — сказал Гарольд Стаффер, второй офицер. Жилистый и светловолосый, он был даже младше Острейчера и имел маленький подбородок и красивые черты, что в сочетании обычно именуется «слабым лицом». Стаффер был, как уже знал Арпи, примерно таким же слабым, как дизельный локомотив — физиогномика подкачала. Офицер показывал на смотровой монитор.

Арпи вздрогнул и посмотрел в указанном направлении. Сначала он не увидел ничего, кроме Спутникового Летательного Аппарата-1, казавшегося на таком расстоянии размером с пятидесятицентовую монету. Затем крошечный язычок огня около СЛА-1 обнаружил первый из паромов, приближающийся к ним.

— Нам лучше спуститься в тамбур газоубежища, — заметил Острейчер.

— Хорошо, — рассеянно отозвался Арпи. — Идите. Мне еще нужно кое-что проверить.

— Лучше поручите это кому-нибудь другому, — посоветовал Острейчер. — Капитан по традиции должен встретить пассажиров, высаживающихся на борт. Они этого ожидают. Эти люди наверняка испуганы, учитывая то, что они на себя взяли. Я бы не нарушал заведенный порядок, если бы был на вашем месте, сэр.

— Я могу провести проверку, — с готовностью произнес Стаффер. — Если у меня будут сложности с двигателем, сэр, я всегда смогу позвать начальника смены. И тогда он решит, приглашать вас или нет.

Уступив, Арпи последовал за Острейчером вниз, к тамбуру.

Прибывший паром завершил стыковку, его вздернутый нос быстро отделился и ушел вверх. Первым вышедшим пассажиром оказался двухлетний ребенок, укутанный так, что никто не смог бы сказать, мальчик это или девочка. Он сразу упал, затем поднялся и, как ни в чем не бывало, потопал вперед, крича «Пока-пока-увидимся, пока-пока-увидимся, пока-пока…» Затем он остановился как вкопанный, рассматривая огромную металлическую пещеру круглыми глазами.

— Джуди? — раздался голос из парома. — Джуди! Джуди, подожди маму!

Мгновение спустя показалась обладательница голоса, красивая невысокая девушка, на вид лет восемнадцати. Между тем ребенок заметил члена команды, улыбавшегося шире всех, и атаковал его, тараторя «Папа-Папа-Папа-Папа-Папа-Папа», как пулемет. Женщина, покраснев от смущения, последовала за ним. Мужчина не смутился. Было очевидно, что младенцы на трех планетах и пяти спутниках уже звали его папой, и он, возможно, не смог бы сказать, насколько это соответствовало истине. Он поднял маленькую девочку и нежно ущипнул ее.

— Привет-привет, Джуди, — сказал он. — Я вижу тебя. Где Джуди? Я вижу ее.

Джуди радостно вскрикнула и закрыла лицо ручонками, подглядывая сквозь пальцы.

— Что-то здесь не так, — шепнул Арпи Острейчеру. — Как может человек, двенадцать лет путешествующий к созвездию Центавра, иметь двухлетнюю дочь?

— На вашем месте, сэр, я бы не задавал такого вопроса, — ответил Острейчер, практически не шевеля губами. — Пассажиры бывают разными. Лучше к этому привыкнуть.

Его слова были полностью проиллюстрированы. Следующей паром покинула пожилая женщина, очевидно, мать одного из членов Первой Экспедиции к Центавру; по обыкновенным стандартам, она не могла вынести космическое путешествие и, конечно, не помогла бы никому по прибытии. За ней следовала эффектная брюнетка в облегающем коротком трико, с фигурой танцовщицы. Ей могло быть от 20 до 40; она не носила кольца, и жесткое выражение ее миловидного лица вызывало предположение, что она не замужем. Между тем Арпи она показалась знакомой, он подтолкнул Острейчера и кивнул в сторону девушки.

— Селия Госпарди, — тихонько произнес Острейчер. — 3-V комическая актриса. Я уверен, вы ее видели, сэр.

Он действительно видел ее раньше, но никогда бы не узнал, потому что она не улыбалась. Ее присутствие здесь не поддавалось никаким разумным объяснениям.

— На экране или нет, в этом есть какое-то несоответствие, — негромко сказал Арпи. — Очевидно, была ошибка при интервьюировании. Возможно, мы вернем кого-нибудь из этой группы обратно.

Острейчер пожал плечами.

— Это ваш корабль, сэр, — сказал он. — Однако я не советую этого делать.

Арпи вряд ли слышал его. Если некоторые из этих пассажиров на самом деле были такими неподходящими, какими выглядели… и не будет времени послать кого-то другого… Наугад он начал с мамы маленькой девочки.

— Извините, мэм…

Девушка удивленно повернулась, а затем вспыхнула от удовольствия.

— Да, капитан!

— Э… мне кажется, что, возможно… э… произошла ошибка. Места на «Улетающем-2» предназначены строго для технического персонала и для… э… законных родственников Первой Экспедиции. Так как вашей Джуди, кажется, не больше двух, а прошло двенадцать лет с тех пор, как…

Глаза девушки стали ледяными, и она избавила его от необходимости закончить речь, чего, как Арпи только что осознал, он никогда не смог бы сделать.

— Джуди, — ровно произнесла она, — внучка капитана Виллогби Первой Экспедиции. Я его дочь. Сожалею, что моего мужа нет в живых, иначе он бы все растолковал вам, капитан. Есть еще какие-нибудь вопросы?

Арпи поспешно ретировался, чтобы подсчитать потери. В разгар отступления его остановил тринадцатилетний мальчик в необыкновенно толстых очках, с копной грязно-желтых волос, торчащих в разные стороны.

— Сэр, — сказал мальчик. — Как я понял, это новый тип корабля. По-моему, он похож на грузовой корабль SC-47. Не так ли?

— Да, — ответил Арпи. — Да, именно. У него такой же корпус. Я имею в виду, что двигатели и фитинги новые.

— Эх-хэх, — произнес мальчик. Развернувшись, он побрел дальше.

Шум становился громче по мере того, как заполнялось приемное отделение. Арпи было неприятно сознавать, что Острейчер наблюдает за ним с плохо скрываемым презрением, но уйти он не мог: какой-то маленький плотный человечек в сером костюме взял его за локоть.

— Капитан Арпи, я Форрест из Президентской Комиссии и должен высадиться перед отправлением, — низким голосом пробормотал человечек так быстро, что одно слово едва можно было отличить от другого. — Мы проверили вас, и, кажется, вы находитесь в хорошей форме. Просто хочу напомнить вам, что ваш двигатель более важен, чем все остальное, что находится на борту. Если это возможно, доставьте пассажиров туда, куда они хотят, любыми средствами, но если нет, правительство хочет получить этот двигатель обратно. Другими словами, если это необходимо, избавьтесь от пассажиров без сожалений. Ясно?

— Хорошо.

Это внушалось ему практически с момента его назначения, но, после того как пассажиры действительно прибыли на борт, вдруг показалось не таким уж хорошим планом. Неожиданно на Арпи нахлынул ужас, он отодвинул в сторону правительственного чиновника и, проклиная традицию, отправился на мостик так быстро, как только мог, предоставив Острейчеру общаться с оставшимися новоприбывшими. В конце концов, Острейчер умеет это делать.

Но самое тяжелое испытание было еще впереди. Корабль не мог улететь до окончания двенадцатичасового периода, во время которого пассажиры привыкнут к своим каютам и получат ответы на множество вопросов, благодаря чему не будут забредать в служебные отсеки корабля. И еще оставался традиционный капитанский обед — необходимая церемония, в течение которой пассажиры привыкают есть в невесомости, избавляются от первой неловкости в обращении с космическим оборудованием и знакомятся друг с другом. В отличие от капитанского обеда на море, этот космический символизировал начало путешествия.

— Стаффер, как прошла проверка?

— Пожалуйста, сэр, мистер Стаффер, — вежливо ответил офицер. — Все в порядке, сэр. Я попросил начальника смены занести это в журнал, что он и сделал.

— Очень хорошо. Спасибо… э… мистер Стаффер. Продолжайте.

— Слушаюсь, сэр.

Похоже, ожидался долгий вечер. Быть может, Острейчер пропустит капитанский обед? Арпи почему-то сомневался в этом.

Конечно, он не захотел. Он уже давно приготовился к нему. Так как на переделанном грузовом судне не было салона, обед провели в одном из небольших трюмов, содержимое которого временно разместили в коридорах. Все внутреннее пространство трюма занимали столы в форме седел, к которым гости пристегивались ремнями; обслуживание проводилось прямо в воздухе.

За столиком Арпи собрались тринадцатилетний мальчик, которого он встретил раньше, корабельная няня, два техника из специалистов среди пассажиров-колонистов, служащий при генераторе Нернста и Селия Госпарди, сидевшая рядом с ним. Ее не пригласили за семейный столик, так как с ней не было детей; кроме того, она являлась знаменитостью.

Арпи ужаснулся, узнав, что она была не единственной знаменитостью на борту. За соседним столиком сидел Дэрион Хаммер-смит, человек, которого прозвали Завоевателем Титана. Невозможно было не узнать широкоплечего, яркого исследователя и его звучный голос; он привлекал внимание всех присутствующих, особенно женщин. Лысина делала его похожим на прусского офицера старой школы. Вообще он производил впечатление человека жестокого и мужественного и вызывал ассоциации с пантерой, вышедшей на охоту.

В течение некоторого времени Арпи не знал, каким разговором занять гостей. Он очень надеялся, что идиотская пустота в голове продлится не очень долго; а быть может, пассажиры посчитают его флегматиком и… Но тишина за капитанским столиком становилась заметной, особенно на фоне шума, который производили дети. И Хаммерсмит, сидевший по соседству, начал рассказывать космические байки.

И какие байки! Арпи очень мало знал о Титане, но почему-то был уверен, что там не было ни снежных тигров, разгрызающих фундаменты зданий, ни каких-либо трехглазых аборигенов, наслаждающихся замерзшим человеческим мясом, нагревая его до тех пор, пока соки не превращались из Льда-4 в Лед-3. Если они там и были, то это не соответствовало книге Хаммерсмита об экспедиции на Титан, в которой они не упоминались. Но болтовня исследователя делала молчание Арпи еще более заметным; он должен был что-то сказать.

— Мисс Госпарди, ваше присутствие для нас — большая честь. Я полагаю, ваш любимый муж полетел в Первой Экспедиции?

— Еще хуже, — ответила она, вгрызаясь ослепительно белыми зубами в жареную ножку. — Мой пятый муж.

— О! Ладно, сначала вам не повезло — так обычно и бывает, не так ли? Вы решились на такое долгое путешествие, чтобы снова быть с ним. Я рад, что теперь вы чувствуете такую уверенность в силе ваших чувств.

— Я уверена, — спокойно произнесла она. — Да, это долгая поездка. Но он сильно ошибся, когда думал, что она будет слишком долгой для меня.

Тринадцатилетний мальчишка смотрел на нее с совиным выражением. Похоже, для него это была душная ночь.

— Конечно, Титан значительно изменился с тех пор, как я там был, — весело гудел Хаммерсмит. — Говорят, с новым куполом там почти уютно, если не считать ветра. Этот ветер — я все еще мечтаю о нем, как тогда, так и сейчас.

— Я восхищаюсь вашим мужеством, — сказал Арпи 3-V звезде, начиная слегка льстить. Казалось, у него неплохо получалось — возможно, он обладал скрытыми талантами, которыми доселе пренебрегал.

— Это не мужество, — ответила женщина, освобождая кусок хлеба из зажима. — Это безрассудство. Ненавижу космические полеты. Я-то знаю, мне приходилось достаточно часто летать на Лунные шоу. Но я собираюсь вернуть этого вшивого труса обратно, даже если это будет последним, что я сделаю.

Она отломила добрую треть куска одним точным движением.

— Я бы не думала об этом, если бы не проиграла своего шестого мужа Пегги Вальтон. Подумать только, увлечься этим охотником за юбками; должно быть, я была не в себе. А Джонни и не подумал развестись со мной перед тем, как сбежал в эту охотничью экспедицию на Центавр. Это было ошибкой. Я собираюсь за шиворот притащить его обратно.

Она согнула остаток хлеба и осторожно разломила его надвое. Мальчишка вздрогнул и отвернулся.

— Нет, я не могу сказать, что сильно скучаю по Титану, — произнес Хаммерсмит задумчивым голосом, который тем не менее разнесся по всему трюму. — Мне нравятся планеты, на которых небо почти всегда чистое. Мое хобби — микроастрономия. Собственно говоря, строго как любитель я имею определенную репутацию в этой сфере. Я понимаю, что звезды в созвездии Центавра должны быть необычайно яркими, но там, конечно, нет ничего интересного для действительно серьезной работы.

— Сказать по правде, — продолжала Селия, хотя, по мнению Арпи, она уже наговорила правды более чем достаточно. — Я до смерти боюсь этого вашего раздутого гроба. Но какого черта, я в любом случае мертва. На Земле всем известно, что я не могу оставаться замужем два года, неважно сколько писем от поклонников я получаю. И сколько предложений, честных или корыстных. Нет ничего хорошего в том, что три миллиона мужчин говорят, что любят меня. Я знаю, что они имеют в виду. Каждый раз, когда я выбираю одного из них, он исчезает.

Согнутый кусок хлеба беззвучно исчез.

— Вы на самом деле собираетесь стать колонистом? — спросил кто-то Хаммерсмита.

— Если соберусь, то надолго, — ответил исследователь. — Я беру туда свою невесту… — При этих словах две двадцатилетние женщины заметно изменились в лице. — …чтобы создать семью, и надеюсь поспешить с проверкой крейсера. Я предполагаю, что у нашего корабля могут быть некоторые навигационные сложности, и оседлаю своего любимого конька — сейчас же займусь их устранением.

У Арпи глаза на лоб вылезли. Он был почти уверен, что не существовало такой дисциплины, как микроастрономия, и абсолютно уверен, что любое выравнивание крейсера (Хаммерсмит даже не знал этого термина), необходимое кораблю, будет выполнено только Гордоном Арпи, или же через его труп.

— Этот человек… — неумолимо продолжала Селия Госпарди. — Я выдержу, даже если мне придется гоняться за ним по всей Галактике. Я покажу ему, как убегать от меня, предварительно не оформив развод.

Ее вилка выхватила порцию салата и окунула ее в комок русской приправы, которую специальный автомат по ее желанию выстрелил в воздух.

— Куда он думал попасть — в Иностранный Легион? — спросила она, не обращаясь ни к кому в особенности. — Он? Да он не мог найти выход из супермаркета без карты!

Арпи глотал воздух как рыба, вытащенная на берег. Девушка, окутанная облаком мускусной парфюмерии, с которой тщетно боролись корабельные вентиляторы, приветливо ему улыбалась. Никогда он не чувствовал себя менее похожим на капитана огромного корабля. В следующую секунду он смутился и почти покраснел.

— Сэр… — это был Острейчер, склонившийся над его ухом. Арпи с благодарностью вырвался из сетей очарования.

— Да, мистер Острейчер?

— Мы готовы начать задраивать люки; СЛА-1 попросил нас освободить зону заранее из-за предполагаемого интенсивного движения. Если вы можете оставить своих собеседников, нам следует быть на мостике.

— Прекрасно. Леди и джентльмены, прошу извинить, но у меня есть дела. Надеюсь, вы продолжите обед без меня и хорошо проведете время.

— Что-то случилось? — спросила Селия Госпарди, глядя ему прямо в глаза. Сердце его взволнованно забилось.

— Все в порядке, — спокойно сказал Острейчер за его спиной. — У офицера всегда много работы. Готовы, капитан?

Арпи оттолкнулся от кресла, едва не сбив стюарда, проплывавшего поблизости. Затем офицер взял его под локоть как раз вовремя, чтобы помочь не врезаться головой в переборку.

— У нас есть два часа на то, чтобы пассажиры поели и легли спать, — сообщил Острейчер в кабине управления. — Затем мы начнем создавать поле. Вы уверены, что не нужны никакие приготовления к перегрузкам?

Теперь Арпи пришел в себя; когда дело касалось технических вопросов, он был в своей стихии.

— Нет, совсем не нужны. Пока поле создается, оно не ощущается. Оно должно достигнуть определённого порога, прежде чем возымеет действие. Когда поле пересекает эту точку на прямой, оно вступает в силу целиком, одновременно. Никто не должен ничего почувствовать.

— Хорошо. Тогда можно поваляться на койке пару часов. Я предлагаю, сэр, чтобы мистер Стаффер нес первую вахту; я возьму вторую; это позволит вам быть на палубе, когда двигатель заведется, если, конечно, это может быть отложено на столько времени. Мы уже находимся на слабой обратной кривой с СЛА-1.

— Это можно отложить на столько, на сколько нам надо. Поле не пересечет порога, пока мы не замкнем этот ключ.

— Понятно, — произнес Острейчер. — Очень хорошо, сэр. Тогда давайте нести обычные вахты и отправимся в путь в установленное время, когда будем в апогее спутниковой станции. Лучше всего будет следить за нормальным режимом работы, до тех пор пока путешествие неизбежно не станет ненормальным.

Без сомнения, это было мудрое решение. Арпи не оставалось ничего, кроме как согласиться, хотя он сильно сомневался, что сможет сейчас заснуть. Мостик опустел, остались только Стаффер и человек из команды Нернста, и корабль затих. Утром, когда пассажиры еще спали, Арпи замкнул ключ.

«Улетающий-2» беззвучно исчез.

2

Мама Мама Мама Мама Мама Мама.

Мне снится, что я вижу его Джонни я люблю тебя он спускается вниз по лестнице в яму и я не могу последовать и он уже ушел и время для следующего акта.

Космический корабль Я лечу на нем и Бобби видит меня и всех людей.

Какая-то авария но тогда почему не сработала сигнализация Надо позвонить Стафферу.

Папа? Папа? Пока-пока-увидимся? Папа.

Где бутылка Я знал мне не следовало втягиваться в эту игру.

Ветер постоянно ветер.

Падаю падаю почему я не могу остановиться умру ли я если остановлюсь.

Два точка восемь три четыре Два точка восемь три четыре Я продолжаю думать два точка восемь три четыре это то что показывает счетчик два точка восемь три четыре.

Кто-то остановил этот ветер Я говорю вам он разговаривает Я говорю вам я слышу его Слова в ветре Джонни не ходи Я еду на слоне и он пытается спуститься вниз по лестнице за тобой и она сейчас сломается.

Нет сигналов тревоги Все хорошо Но не могу думать Не могу мама лестница космический корабль думать для пока-пока-увидимся два ветреный папа бутылка секунды прямой Что с бутылкой проблемой игрой, так или иначе Где эти два точка восемь три четыре для физика какое у него пока-пока-имя папа Джонни Арпи

Умру ли я если остановлюсь

Я люблю тебя

Ветер

Два точка

Мама

СТОП.

СТОП. СТОП. Арпи. Арпи. Где вы? Остальные, прекратите думать. СТОП. Мы читаем мысли друг друга. Все, постарайтесь перестать, пока мы не спятили. Капитан Арпи, вы меня слышите? Придите на мостик. Арпи, вы меня слышите?

Я слышу вас. Я иду. Боже мой.

Вы там у счетчика напряжения поля.

Два точка восемь три четыре.

Да, вы. Сконцентрируйтесь, постарайтесь не обращать внимание ни на что другое.

Да, сэр. 2834. 2834. 2834.

Люди с детьми, постарайтесь успокоить их, уложите их спать снова. Мистер Хаммерсмит!

Ветер… Да?

Проснитесь. Нам нужна ваша помощь. Это Острейчер. Приготовьтесь к дублирующим действиям.

Но… Хорошо, мистер Острейчер. Иду.

Как только ситуация оказалась под контролем первого офицера, яростный шторм эмоций и снов постепенно утих. Остался лишь приглушенный фон: море страха и бегающие по его поверхности белые барашки истерии. Арпи нашел в себе силы думать собственными мыслями. Без сомнений, все, кто был на борту «Улетающего-2», неожиданно стали телепатами.

Но в чём могла быть причина? Поле? Нет. Не было никаких теоретических предпосылок, более того, поле действовало уже около часа с одинаковой интенсивностью и не производило такого ада.

— Вот мои наблюдения, — сказал Острейчер, когда Арпи вошел на мостик. — Обратите внимание: сейчас мы можем видеть, что происходит вне корабля, и внешние сенсорные приборы работают снова. Этого не было несколько минут назад; мы ослепли, как только порог был пересечен.

— И что дальше? — спросил Арпи. Оказалось, что говорить вслух помогало отвлечься от потока чужих мыслей. — Это должно быть характерно для пространства, в котором мы находимся, где бы оно ни было. Есть ли у нас ключи к разгадке?

— Снаружи солнце, — ответил Стаффер. — И у него есть планеты. Через минуту у вас будет его изображение. Но одно я могу сказать уже сейчас: это не Альфа Центавра. Слишком тусклая.

Почему-то Арпи и не ожидал этого. Альфа Центавра была расположена в обыкновенном космосе, а с ними явно случилось что-то необыкновенное. Он улавливал изображения, по мере того как они появлялись в мозгу Стаффера: диаметр звезды — около тысячи миль (могло ли это быть верным? Да, это соответствовало истине. Невероятно). Число планет — шесть. Диаметр самой далекой от центра планеты — около тысячи миль; расстояние от звезды — около 50 млн. миль.

— Что это за спиралевидная система? — запротестовал Стаффер. — Шесть планет внутри шести астрономических объединений, и наиболее удаленная такая же большая, как ее солнце? Это динамически невозможно.

Конечно, это было невозможно, и все-таки до противного знакомо. Постепенно правда начала доходить до Арпи существовала только одна система, в которой диаметр и солнца, и планеты составляли соответственно 1/50000 расстояния до наиболее удаленной орбиты. Он временно отбросил эту мысль, отчасти чтобы увидеть, можно ли было скрыть что-то от остальных при данных обстоятельствах.

— Проверьте орбитальные расстояния, мистер Стаффер. Должно быть только две цифры.

— Две, сэр? Для шести планет?

— Да. Вы обнаружите два тела, занимающие одинаковое расстояние, и другие четыре на расстоянии 50 млн. миль.

— Великий Боже, — произнес Острейчер. — Только не говорите мне, что мы оказались внутри атома, сэр!

— Похоже на то. Скажите, мистер Острейчер, вы узнали это из моих мыслей или из слов?

— Я догадался об этом, — озадаченно ответил Острейчер.

— Хорошо; теперь мы знаем еще кое-что: этим способом можно подавить мысль. Я держал мысль «атом углерода» чуть ниже уровня моего активного сознания в течение нескольких минут.

Острейчер нахмурившись, подумал: «Полезные сведения, это увеличивает возможность контролирования паники и…» Медленно, словно тонущий корабль, остаток мысли скрылся. Первый офицер тренировался.

— Вы правы насчет планет, сэр, — сообщил Стаффер. — Думаю, это означает, что они все одного размера, и также нет эклиптики.

— Конечно. Это электроны. «Солнцем» является ядро.

— Но как это случилось? — спросил Острейчер.

— Могу только догадываться. Поле придает нам отрицательную массу. Мы не сталкивались с отрицательной массой нигде в природе, кроме как в микромире. Очевидно, это единственная область, где она может существовать. Следовательно, как только мы достигли отрицательной массы, нас выбросило в микромир.

— Великолепно, — проворчал Острейчер. — Мы сможем выбраться, сэр?

— Не знаю. Положительная масса допустима в микромире, поэтому даже если мы выключим поле, существует вероятность застрять в атоме. Нам придется все тщательно взвесить. Но сейчас меня больше интересует телепатия, ей должно быть разумное объяснение.

Арпи размышлял. До настоящего момента он вообще не верил в телепатию; ее существование в макромире настолько противоречило всем известным физическим законам, что было легче считать ее мошенничеством. Но законы макромира не действовали здесь; корабль попал в сферу квантовой механики — хотя телепатия не подчинялась и этой науке. Возможно ли, что «парапсихологическое» поле являлось частью сложной структуры микровселенной, как электромагнитные поля были сложной структурой макромира? Если так, любые телепатические явления, проявляющиеся в макромире, были всего лишь отголоском, мимолетным и изменчивым, и нельзя было надеяться контролировать их…

Арпи заметил, что Острейчер с огромным интересом следит за его рассуждениями.

— Я не привык к мысли, что электроны обладают сложной структурой, — сказал офицер.

— Ну, все атомные частицы имеют спин, и, чтобы измерить его, вы должны отметить какую-либо точку на частице, меняющей свое положение в пространстве — хотя бы по аналогии. Я бы сказал, что аналогия установлена; все, что нам нужно сделать, — это выбрать место посадки.

— Вы подразумеваете, что мы можем приземлиться на одну из этих штук, сэр? — спросил Стаффер.

— Я думаю, да, — ответил Арпи. — если, конечно, есть что-то, с помощью чего можно до нее добраться. Предоставляю слово мистеру Острейчеру.

— Почему нет? — ответил Острейчер и, к удивлению Арпи, добавил: — Если есть возможность исследовать неизведанное, то надо ее использовать.

Неожиданно океан страха, о котором Арпи почти успел забыть, начал угрожающе увеличиваться; огромные волны чистой паники мчались по нему.

— Уф, — произнес Острейчер. — Мы плохо прикрывались — забыли, что они слышат каждое слово наше слово. Им явно не понравилась то, о чем мы говорили.

Он не ошибся. Сложно было уловить отдельные мысли, но основной мотив был вполне понятен. Эти люди путешествовали к Центавру и хотели попасть именно туда. Вероятность того, что они оказались в ловушке на атомном уровне, и так была достаточно пугающей, а уж брать на себя дальнейший риск приземления на электрон…

Внезапно Арпи почувствовал грубую силу Хаммерсмита, яростно борющуюся с общим потоком. Мыслей исследователя Арпи не слышал с самого начала; очевидно, тот быстро научился маскировке. Казалось, на мгновение его воинственный контрудар произвел успокаивающий эффект…

Одинокая нить чистого ужаса выделилась из массы. Это была Селия Госпарди; она только что проснулась, и вся ее напускная храбрость полностью улетучилась. Следуя ее беззвучным крикам, волны паники начали расти…

— Нам надо как-то успокоить женщину, — напряженно произнес Острейчер. Арпи с интересом отметил, что он прятал мысль, которую говорил, достаточно сложным образом, стараясь замаскировать ее при восприятии. — Она взбудоражит весь корабль. Вы разговаривали с ней прошлой ночью, сэр, может, попробуете?

— Хорошо, — неохотно ответил Арпи, делая шаг по направлению к двери. — Я думаю, она все еще в своей…

Хлоп!

Селия Госпарди была в своей комнате.

Там же находился и капитан Арпи.

При виде его она коротко вскрикнула.

— Не пугайтесь, — быстро произнес он, хотя был встревожен почти так же, как она. — Мистер Острейчер и все остальные, внимание: будьте осторожны! Имея в мозгу какую-либо определенную цель, не делайте резких движений. Скорее всего, вы немедленно окажетесь в том месте, о котором думали. Это характеристика пространства, в котором мы находимся.

— Я слышу вас, сэр. Значит, телепортация — это прыжок между энергетическими уровнями? Да, это может сыграть злую шутку.

— Очень… мило с вашей стороны… попытаться… успокоить меня, — робко сказала девушка. Арпи отметил, что она даже не смогла замаскировать проклятия. Ему придется взвешивать каждое слово, потому что она сделает его известным всему кораблю. В каком-то смысле это было очень плохо. Будучи привлекательной на экране, Селия в момент испуга была откровенно красивой.

— Пожалуйста, не теряйте самообладания, мисс Госпарди, — попросил он. — Не похоже, чтобы в данный момент существовала какая-либо опасность. Корабль исправен, его механизмы работают как должно. Запасы энергии не ограничены, продовольствия хватит на целый год — мы сможем улететь. Сейчас нечего бояться.

— Я ничего не могу поделать, — беспомощно ответила женщина. — Я не могу даже правильно думать. Мои собственные мысли теряются среди чужих.

— Мы все столкнулись с подобным затруднением. Если вы сосредоточитесь, то поймёте, что можете отфильтровывать около девяноста процентов посторонних мыслей. И вам нужно попытаться это сделать, потому что если вы не поборете испуг, то вызовете панику у всех остальных, особенно у детей. Они беззащитны против эмоций взрослых даже без телепатии.

— Я… я попытаюсь.

— Это вам поможет, — добавил он со слабой улыбкой. — В конце концов, если вы думаете о своём пятом муже так же, как говорите, вам будет приятна небольшая остановка в пути.

Ему не следовало этого говорить. Сразу же в глубине её сознания с беззвучной болью прозвучал голос: «Но я же люблю его!»

Слёзы бежали по её щекам. Арпи, чувствуя себя беспомощным, ретировался.

Он шёл осторожно, не торопясь повторить свой пространственный прыжок. На сходном трапе его почти сразу же догнал младший офицер.

— Извините, сэр. У меня сообщение от корабельного хирурга. Доктор Хоули сказал, что это срочно, и будет лучше, если я лично сообщу вам об этом.

— Ох. Хорошо, в чем дело?

— Доктор Хоули предлагает проверить давление кислорода. У него есть пассажир, которому потребовалось срочное хирургическое вмешательство, а это означает, что мы, возможно, подходим к девяти тысячам.

Арпи постарался осмыслить услышанное. Информация мало о чем ему говорила, но привела в замешательство. Он знал, что по традиции, сложившейся ещё во времена полётов в атмосфере, давление кислорода на космических кораблях выражали в земных футах по высоте; но 9000 футов, которые, без сомнения, вызвали бы некоторый дискомфорт, не могли представлять опасно низкую концентрацию. И он не видел никакой связи между медленно сокращающимся уровнем кислорода и срочным хирургическим вмешательством. Кроме всего прочего, его слишком волновала Селия Госпарди.

Разговор с ней закончился не так, как он рассчитывал. Хотя, возможно, было лучше оставить её грустящей, нежели паникующей. Хотя, конечно, если она передаст свою печаль всему кораблю, где находится множество людей, у которых есть такие же причины для скорби, это вряд ли пойдёт на пользу.

— Беда парализует, — сказал Острейчер, когда Арпи вернулся на мостик. — Даже в самом худшем случае она не вызовет бунта. Взбодритесь, сэр. Уверен, я не смог бы сделать ничего лучшего.

— Спасибо, мистер Острейчер, — покраснев, ответил Арпи. Очевидно, он забыл замаскировать свои мысли; выражение «мысли вслух» приобретало особый смысл в данной ситуации. Для прикрытия он предложил обескураживающее сообщение Хоули.

— Что? — Острейчер шагнул к пульту и быстро взглянул на измеритель Бордона. — Он прав. Сейчас мы достигли уровня девять тысяч. Когда уровень будет больше десяти тысяч, нам придётся заставить всех надеть маски. А я думал, что просто испытываю лёгкое головокружение. Мистер Стаффер, прикажите увеличить давление, и пусть газовая команда продублирует.

— Хорошо, — отчеканил второй офицер.

— Мистер Острейчер, что всё это значит?

— У нас большая утечка, сэр, или, скорее всего, несколько больших утечек. Нам необходимо узнать, куда уходит весь этот воздух. Возможно, мы уже убили пациента Хоули.

Арпи тяжело вздохнул. Удивительно, но Острейчер ухмыльнулся.

— Всегда существуют протечки, — бросил он непринуждённым тоном. — Без этого не обходится в космосе. В полёте на Марс, невзлюбив капитана, мы обычно желали ему интересного путешествия. Это путешествие интересное.

— А вы, оказывается, психолог, мистер Острейчер, — сказал Арпи, но тот умудрился ухмыльнуться снова. — Хорошо, но что будем делать сейчас? Я чувствую некоторую тяжесть.

— Мы сделали попытку подвести ракету к ближайшему электрону, сэр, и, кажется, нам это удалось. Не вижу причины, по которой нам следует приостановить полет. Очевидно, третий закон движения здесь не выполняется.

— Это ошибка, — нахмурился Стаффер. — Газовая команда должна двигаться, но на это нужно время. Капитан, что мы наблюдаем? Гамма-лучи? Не похоже, чтобы космос здесь был темным.

— Гамма-лучи имеют слишком большую длину волны, — ответил Арпи. — Возможно, это волны Бройля. Освещенное небо, вероятно, иллюстрирует Парадокс Облера: так выглядело бы наше пространство, если бы звёзды размещались равномерно. Это заставляет меня думать, что мы находимся внутри довольно большого небесного тела. И СЛА-1 было ближайшим.

— О-хо-хо, — вздохнул Стаффер. — А что же будет с нами, когда космическое излучение проникнет сюда и разрушит наш атом?

Арпи улыбнулся:

— Мы уже получили на это ответ. Обнаружили ли вы движение в электроне, к которому мы приближаемся?

— Небольшое — всего лишь обычное планетарное движение. Около четырнадцати миль в секунду — предполагаемое для орбиты.

— Если бы продолжительность нашей жизни измерялась по чрезвычайно ускоренной временной шкале, этого нельзя было бы предположить. По нашей внутренней временной шкале мы не пробыли тут и миллиардной доли секунды. Мы можем провести остаток нашей жизни здесь, так и не увидев свободного нейтрона или планеты.

— Это утешает, — сказал Стаффер с некоторым сомнением.

Они молчали, наблюдая, как маленький мир постепенно увеличивается в иллюминаторах. Детали поверхности просматривались плохо, альбедо было высоким. По мере их приближения причина обоих эффектов стала очевидной, так как с каждым мгновением очертания тела становились всё более неопределёнными. Казалось, что оно окутано подобием густого тумана.

— Достаточно, — властно произнес Острейчер. — В любом случае, мы не можем совершить посадку на «Улетающем»; мы вынуждены будем отправить двоих исследователей на корабле-разведчике. Есть какие-либо предложения?

— Я пойду, — немедленно отозвался Арпи. — Я не упущу подобной возможности ни за что на свете.

— Не могу обвинять вас, — сказал Острейчер. — Но не похоже, чтобы то тело имело какую-либо твёрдую оболочку. Что если вы просто утонете в нем, погрузившись в самый центр?

— Это невозможно, — ответил Арпи. — У меня имеется небольшой фрагмент отрицательной массы, и я сохраню его, увеличив поле корабля при помощи антенны. Электрон лёгкий, но его масса положительная; другими словами, он легко оттолкнёт меня, и я не провалюсь далеко.

— Ну хорошо, кто пойдет с вами? — спросил Острейчер, очень осторожно маскируя каждое слово. — Одного опытного наблюдателя в принципе достаточно, но вам понадобится человек, который будет поддерживать связь. Я удивлен, что мы еще ничего не слышали от Хаммерсмита. Вы заметили, как крепко он закрылся, как только возникла эта тема?

— Именно так, — обескураженно согласился Арпи. — Я не слышал от него ни звука в течение последнего часа. Ладно, это его личное дело; может, ему вполне хватило Титана.

— Как насчет мисс Госпарди? — предложил Стаффер, — Кажется, ее успокаивает ваше присутствие, капитан; прогулка даст ей новую пищу для размышлений и одновременно уберет из корабля центр зарождающейся паники. За время вашей поездки, надеюсь, люди успокоятся.

— Идет, — сказал Арпи. — Мистер Стаффер, дайте команду на запуск исследовательской капсулы.

3

Все-таки маленький мирок имел твердую поверхность, хотя она так постепенно переходила в сияющую дымку атмосферы, что её очень сложно было разглядеть. Казалось, Арпи и девушка шли, по пояс погруженные в какую-то клубящуюся, опаловую субстанцию, которая содержала коллоидную металлическую пыль. Слабые удары об их скафандры не ощущались как таковые; вместо этого казалось, что они шли в гравитационном поле, составляющем около одной десятой части земного.

— Здесь ужасно тихо, — сказала Селия.

Радио в скафандре, как заметил Арпи, не работало. К счастью, свойства пространства вокруг них, в которые входило передавать мысли, оставались неизменными.

— Я вовсе не уверен, что звук будет передаваться в этом веществе, — ответил он. — В любом случае, это не газ, в нашем понимании. Это просто проявление неопределенности. Электрон никогда точно не знает, где он находится; он просто носится в пределах своих границ, не находясь в точности нигде.

— Да, это жутко. Сколько мы должны оставаться здесь?

— Недолго. Я просто хочу получить некоторое представление о том, на что это похоже.

Он наклонился. Поверхность просматривалась до мельчайших подробностей, хотя он снова не смог увидеть в них какого-либо смысла. Там и тут он видел крошечные, изогнутые ручейки какой-то субстанции с бриллиантовым сиянием, очень похожей на ртуть, и — да, была лужа неправильной формы, показывающая точный мениск. Когда он погрузил в неё палец, лужа глубоко вдавилась, но не разбилась, и его перчатка осталась сухой. Упругость ее поверхности должна была быть огромной; он гадал, состояла ли она целиком из одинаковых частиц. Шар казался полностью покрытым сетью из этих сияющих нитей.

Теперь, когда его глаза привыкли, он увидел, что «воздух» также был полон этих светящихся жилок, что определённо делало его похожим на мрамор.

Жилки не мешали их продвижению; ни одной почему-то не оказывалось рядом, хотя всегда было много впереди. По мере того как Арпи и Селия шли вперед, вокруг них без видимой причины возникали маленькие эмоциональные потоки, слишком мимолетные, чтобы распознать их.

— Что это за серебристая штука? — со страхом спросила девушка.

— Не имею ни малейшего представления, Селия. Какие частицы могут быть меньше электрона? Даже для разработки одного только научного предположения потребовался бы век исследований. Это все странное и новое, не похожее на другие явления, с которыми когда-либо сталкивался человек. Сомневаюсь, чтобы можно было точно описать это.

Земля, казалось, тоже была разных цветов. При слабом освещении трудно было сказать, каких именно; то и дело возникали оттенки серого с зеленоватыми и голубоватыми переливами.

Эмоциональные волны немного усилились, и Арпи неожиданно распознал доминирующую.

Это была боль.

Охваченный смутным предчувствием, он резко повернулся и посмотрел назад. На разноцветных дорожках резко выделялся двойной ряд широких черных следов, таких четких, словно они были нарисованы.

— Мне это не нравится, — произнес он. — Наш корабль имеет в этой системе почти планетарную массу, и мы чересчур большие для этой планеты. Откуда мы знаем, что представляют собой все эти мелкие детали? Но, чем бы они ни являлись, мы одинаково уничтожаем их везде, куда бы ни ступили. Леса, города, клетки какого-то организма, что-то загадочное… Нам придется немедленно вернуться.

— Поверьте, я тоже этого хочу, — сказала девушка.

Самые старые следы, которые они оставили, когда выходили из исследовательского корабля, начинали покрываться по краям чем-то серебристым, как будто инеем или плесенью. Или это была та же субстанция, из которой состояли ручейки? Предположений было бесконечное множество, но все они оставались без ответа. Арпи неприятно было думать о длинном овальном пятне, которое, должно быть, оставила после себя исследовательская капсула. Он мог только надеяться, что последствия разрушения исчезнут сами собой; было в этом месте что-то особенно… организованное.

Он быстро поднял корабль и не мешкая вывел его из опаловой атмосферы, стремясь как можно скорее поймать разнообразное бормотание умов на борту «Улетающего-2».

Только когда он заметил, что смотрит на небо в поисках корабля, он осознал, что ничего не видит.

— Селия, вы хорошо слышите мои мысли, не так ли?

— Ясно, как колокол. Так я чувствую себя намного лучше, капитан.

— Тогда что же с кораблем? Я не слышу ни души.

Она нахмурилась.

— Да, и я тоже. Где…

Арпи указал вперед.

— Он там, прямо там, где мы оставили его. Их всех было достаточно хорошо слышно на этом расстоянии, когда мы опускались на электрон. Так почему не слышно сейчас?

Он разогнал корабль, забыв всякую осторожность. Прибытие в воздушную камеру «Улетающего-2» получилось довольно беспорядочным, и Арпи потерял несколько минут, устанавливая маленький челнок в правильное положение, после чего они буквально вывалились из него.

На борту «Улетающего-2» никого не было. Никого, кроме них.

Мысленное молчание не оставило у Арпи и Селии никаких сомнений, но на всякий случай они тщательно обыскали огромный корабль. Он был пуст.

— Капитан! — закричала Селия. Паника вновь обуяла ее. — Что случилось? Куда они могли деться? Нет никакого места…

— Понимаю, что нет. Я не знаю. Успокойтесь на минутку, Селия, и дайте мне подумать. — Арпи сел на подпорку и на минуту невидяще уставился на корпус. Трудно было вдыхать разреженный воздух; он пожалел, что они сняли скафандры. Наконец он поднялся и вместе с девушкой, отчаянно вцепившейся в его локоть, вернулся обратно на мостик.

Все было в порядке. Это выглядело так, словно целый корабль опустел в одно мгновение. Трубка Острейчера уютно лежала в своем зажиме рядом с чартерной панелью; хотя в ней не было никаких следов смеси, которую подчиненные Острейчера окрестили «Старый Порох», чашечка все еще была горячей.

— Это случилось не более получаса назад, — прошептал Арпи. — Будто они все одновременно совершили прыжок, подобный тому, который перенес меня в вашу комнату. Но куда?

Неожиданно его осенило. Был только один ответ. Конечно, они никуда не уходили.

— Как это? — закричала Селия. — Я понимаю, что вы думаете, но это бессмысленно!

— В этой вселенной есть определенный смысл — угрюмо ответил он. — Селия, нам придется действовать быстро, пока Острейчер не сделал шага, который может оказаться безвозвратным. К счастью, всё работает, как будто команда всё ещё здесь и занимается своим делом, так что, я полагаю, мы справимся и вдвоем. Вам нужно будет быстро и четко выполнять инструкции, не останавливаясь ни на мгновение и не задавая лишних вопросов.

— Что вы собираетесь делать?

— Выключить поле. Нет, не возражайте — вы ведь не имеете ни малейшего представления о том, что это значит. Располагайтесь у этого пульта и следите за моими мыслями. В то самое мгновение, когда я подумаю, что вам нужно делать дальше, делайте это. Понятно?

— Нет, но…

— Вы поняли все, что нужно. Вперед!

Он начал быстро уменьшать напряжение в потоке Нернста, поступающего в генераторы поля, мысленно диктуя Селии ее действия для поддержания расплавленной сферы точно напротив уменьшающегося расхода. В течение минуты ему удалось уменьшить поле до порогового уровня; вспомогательные двигатели работали ровно, что не слишком его удивляло, таким образом выполняя свои основные функции.

— Хорошо, теперь я собираюсь полностью его выключить. На вашем пульте будет большой люфт. Видите главный счетчик, прямо перед вами, вверху пульта? К нему подключена чёрная ручка с надписью «Обратная ЭДС». Когда я поверну этот переключатель, счетчик будет выдавать показания выше красной черты. В ту же минуту вы повернёте ручку в точности на то же самое показание. Но если вы перестараетесь, поток Нернста исчезнет, и мы останемся вообще без питания. Если повернёте ее недостаточно, взорвется генератор. Вам нужно сделать всё предельно точно. Понятно?

— Думаю, да.

— Хорошо, — сказал Арпи. Он надеялся, что всё будет в порядке. Обычно отключение производилось полностью автоматически, но при этом энергия в выключаемом поле расходовалась равномерно; они не отважились на такой шаг. Арпи оставалось только молиться, чтобы Селия сделала все как можно быстрей.

— Начали. Пять секунд, четыре, три, две, одна, выключай.

Селия повернула диск.

Мгновение ничего не происходило. Затем — Ад.

— Командир Нернст-команды, докладывайте! Что вы делаете? Приказы не были…

— Капитан! Мисс Госпарди! Откуда вы появились?

Это был Острейчер. Он стоял справа от Арпи.

— Звёзды! Звёзды! — одновременно кричал Стаффер. — Эй, смотрите! Звёзды! Мы вернулись!

Люди в недрах «Улетающего-2» кричали от радости. Но в мозгу Арпи царила блаженная тишина: не было больше мыслей сотен людей. Его мозг принадлежал только ему.

— Молодец, Селия, — похвалил он девушку. — Мы успели вовремя.

— Как вам это удалось? — спросил Острейчер. — Мы не могли вас вычислить. Мы следили за тем, как продвигалось ваше исследование, когда внезапно пропала целая планета, а вместе с ней и вся система. Мы оказались в другом атоме и думали, что потеряли вас.

Арпи слабо улыбнулся:

— Знали ли вы, что корабль остался позади, когда вы прыгнули?

— Но… это невозможно! Он всё время был здесь.

— Да, и здесь тоже. Он использовал свою способность в одно и то же время быть в разных местах. Будучи телом с отрицательной массой, он обладал некоторыми свойствами чёрной дыры; в частности, он мог отражаться где-то во вселенной электроном. Вы оказались в одной из оболочек второго атома?

— Да, — ответил Стаффер, — и не могли из неё выбраться.

— Вот почему я выключил поле, — объяснил Арпи. — Я не знал, что вы будете делать в сложившейся ситуации. Но я был вполне уверен, что при отключении поля корабль приобретет свою обычную массу. Конечно, масса такой величины не может существовать в микромире, поэтому корабль должен был вернуться обратно. А в макромире тело не может находиться одновременно в двух местах. Так что мы, джентльмены, воссоединились.

— Очень хорошо, — сказал Стаффер; однако в его голосе не было ничего похожего на восхищение. — Но где же мы?

— Э? Извините, мистер Стаффер, разве вы не знаете?

— Нет, сэр, — сказал Стаффер. — Но могу сказать точно: далеко от дома, как и от созвездия Центавра. Кажется, мы потерялись.

Он бросил взгляд на измеритель Бордона и тихо добавил:

— И мы продолжаем терять воздух.

4

Общая тревога не обеспокоила никого, кроме экипажа, который только и знал, как редко она звучала. Что же касается газовой команды, то те пассажиры, которые были в курсе ее значения, милосердно держали рот на замке (возможно, Хаммерсмит угрозами заставил их молчать), а остальные, успокоенные панорамой звёзд, только удивлялись, наблюдая взрослых мрачных людей, шествующих по коридорам, выдувая в воздух мыльные пузыри. Через некоторое время газовая команда исчезла: они работали между корпусами.

Арпи был сбит с толку и обеспокоен.

— Посмотрите сюда, — неожиданно сказал он. — Эта критическая ситуация Хоули… Я забыл о ней, но, похоже, она имеет кое-какое отношение к нашей проблеме с воздухом. Давайте…

— Он идет, сэр, — сказал Острейчер. — Я вызвал его, как только… А вот и он.

Хоули был пухлым человеком с гладким лицом, вечно поджатыми губами и вечным выражением упрека на лице. В своем белом халате, на корабле он выглядел несколько странно. Но стоит добавить, что за успехи в космической медицине Хоули четырежды получал медаль Хабера.

— Это была селезеночная грыжа, — первым делом сказал он. — То, что мы теряли кислород, равносильно предательству по отношению к жизни моего пациента. Я оперировал, когда звонил капитан, иначе бы высказался более ясно.

— Ага, — сказал Острейчер. — Тогда ваш пациент — негр.

— Негритянка. Восемнадцатилетняя девушка, и, между прочим, одна из красивейших женщин, которых я видел за много-много лет.

— Какое отношение к этому имеет ее цвет кожи? — спросил Арпи, чувствуя что-то наглое в очевидном мгновенном понимании ситуации Острейчера.

— Все, — ответил Хоули. — Как и у многих людей африканского происхождения, у нее есть sicklemia — наследственное состояние, в котором некоторые красные кровяные клетки принимают характерную форму серпа. В Африке это способствовало выживанию, потому что такие люди не столь подвержены малярии, как люди с нормальными эритроцитами. Но sicklemia уменьшает их способность усваивать воздух, бедный кислородом, — это было открыто еще в сороковых годах двадцатого века, в эпоху аэропланов, летающих низко и потому не испытывающих высокого давления. С этим невозможно бороться только путем поддержания достаточного высокого количества кислорода в окружающем воздухе, но…

— Как она? — спросил Арпи.

— Умирает, — резко ответил Хоули. — Что еще? Я поместил ее в кислородную палатку, но мы не можем бесконечно держать её там. Мне необходимо, чтобы в послеоперационной комнате было нормальное давление. А если мы не можем этого сделать — быстро верните ее на Землю.

Он с чувством попрощался и ушёл. Арпи беспомощно посмотрел на Стаффера, который снимал спектр с быстротой, значительно превышавшей возможности самого капитана. Первая попытка ориентации — сферический снимок видимого неба, в надежде определить хотя бы одно созвездие. Однако эта попытка ни к чему не привела. Ни компьютер, ни один из офицеров были не в состоянии определить ни одной сколько-нибудь значимой связи.

— Пойдет ли нам на пользу, если мы найдём Солнце? — сказал Острейчер. — И не окажемся ли мы в той же ситуации, если совершим ещё один прыжок?

— Здесь С-Дорадус, — провозгласил Стаффер. — В любом случае, это начало. Но, чёрт побери, она не в том положении, которое я смог бы узнать.

— Мы надеемся найти источник утечки, — напомнил Арпи офицеру. — Но, если у нас не получится, думаю, что я смогу просчитать быстрый прыжок — туда и обратно. Хотя, надеюсь, нам не надо будет его совершать. Придётся использовать выброс очень тяжёлого атома — достаточно тяжёлого, чтобы быть нестабильным…

— Ищете Солнце? — раздался грохочущий неприятный голос из пристройки. Конечно, это был Хаммерсмит. По пятам за ним шёл доктор Хоули, выглядевший ещё более недоброжелательно, чем обычно.

— Послушайте, мистер Хаммерсмит, — сказал Арпи. — Это непредвиденная ситуация. Вам совершенно нечего делать на мостике.

— Непохоже, чтобы вы очень далеко продвинулись, — заключил Хаммерсмит, пренебрежительно поглядев на Стаффера. — От этого зависит моя жизнь, так же как и жизнь всех остальных. Вовремя я помог вам.

— Мы справимся, — покраснев, сказал Острейчер. — Ваш вклад в дело не больше, чем у любого другого пассажира.

— Это не совсем так, — печально констатировал доктор Хоули. — Чрезвычайная ситуация наполовину связана с Хаммерсмитом.

— Ерунда, — резко сказал Арпи. — И если чья-то назойливость помешает нам, это в первую очередь повлияет на вашего пациента.

— Но девушка — невеста Хаммерсмита, — сказал доктор Хоули, разводя руками.

Через мгновение Арпи, ошеломлённый этим известием, понял, что рассердился, но не на Хаммерсмита, а на себя самого. Ничто не указывало на такой союз, и даже возможность такового не могла прийти в голову. Очевидно, его подсознание до сих пор сохраняло предрассудки, которые он вырвал с корнем тридцать пять лет назад.

— Почему вы скрывали это? — медленно спросил он.

— Для безопасности Хелен, — с горечью ответил Хаммерсмит. — На Центавре мы можем получить возможность создать нормальную семью. На нее бы глазели и шептались по всему кораблю, если бы мы были вместе. Она предпочла не разглашать нашу связь.

Вошел младший лейтенант в скафандре без шлема, неуклюже отдал честь и оставил руку в поднятом положении, давая ей отдых. В своём космическом одеянии он был похож на маленькую куклу, которую ребенок умудрился запихнуть в более большую.

— Докладывает газовая команда, сэр, — сказал он. — Мы не смогли найти каких-либо утечек, сэр.

— Вы не в своем уме, — резко произнес Острейчер. — Давление продолжает падать. Где-то есть дыра, в которую можно просунуть голову.

— Нет, сэр, — устало ответил младший лейтенант. — Таких дыр нет. Целый корабль протекает. Воздух выходит прямо через металл. Уровень потерь кислорода везде одинаковый, где бы мы его ни проверяли.

— Осмос! — воскликнул Арпи.

— Что вы имеете в виду, сэр? — поднял бровь Острейчер.

— Я не уверен, мистер Острейчер. Но я все время удивлялся — догадываюсь, все остальные тоже, — как все это дело повлияет на структуру корабля. Очевидно, оно ослабило молекулярные связи всего, что есть на борту — и теперь у нас есть хороший структурный титан, ведущий себя как полупроницаемая мембрана! Более того, могу поспорить, что это характерно для кислорода, а двадцатипроцентное падение давления мы и наблюдаем.

— Как насчет влияния на людей? — спросил Острейчер.

— Это должен знать доктор Хоули, — ответил Арпи. — Но я сильно сомневаюсь, что это влияет на живую материю. Она находится в состоянии, противоположном энтропии. Но когда мы вернемся, я хочу, чтобы корабль был измерен. Могу поспорить, что его длина и обхват увеличились на несколько метров по сравнению с первоначальными размерами.

— Если мы вернемся, — заметил Острейчер, глядя исподлобья.

— Это может уничтожить корабль? — мрачно спросил Стаффер.

— Это может сделать межзвездный перелет довольно дорогим, — признал Арпи. — Похоже, нам придется выбросить корабль на свалку после одной поездки туда и обратно.

— Ну, мы с успехом утилизовали «Улетающий-1» после поездки в один конец, — задумчиво сказал Острейчер. — Так что наш случай — своего рода прогресс.

— Послушайте, вся эта болтовня никуда нас не приведет, — произнес Хаммерсмит. — Вы хотите, чтобы я посадил корабль, или нет? Если нет, я бы лучше побыл с Хелен, чем стоял здесь, следя за вашей беседой.

— Что вы намереваетесь делать? — спросил Арпи, считая невозможным смягчить тон.

— Учить вас вашей работе, — ответил Хаммерсмит. — Полагаю, вы установили нашу удалённость от С-Дорадуса для пускового устройства. Если бы у меня были эти данные, я бы использовал звезду как маяк, чтобы привести в соответствие мои следующие измерения. Затем мне понадобился бы усилитель изображения, с подсоединенным микровольтметром прямых показаний — такой примитивный прибор у вас должен быть.

Стаффер молча указал на него.

— Хорошо.

Хаммерсмит сел и начал изучать звезды с помощью усилителя. Счетчик молча показывал излучение каждой в виде крошечных импульсов электричества. Хаммерсмит напряженно наблюдал за ними. Наконец он снял с запястья хронометр и начал засекать время движений стрелки с помощью секундомера.

— Глаз Быка, — неожиданно сказал он.

— Солнце? — недоверчиво спросил Арпи.

— Нет. Это DQ Геркулес — микропеременная давно открытая звезда. Она изменяется на четыре сотых величины каждые шестьдесят четыре секунды. Теперь у нас есть две звезды для вычислений; возможно, компьютер сможет с их помощью дать нам координаты Солнца. В любом случае, давайте попробуем.

Стаффер попробовал. Компьютер сегодня решил притвориться бестолочью. Тем не менее он сузил район поиска до маленького сектора неба, содержащего примерно шестьдесят звезд.

— Солнце испускает что-нибудь похожее? — спросил Острейчер. — Я знаю, это была переменная звезда в радиочастотах, но как насчет видимого света?

— Если бы мы могли установить достаточно большую RF-антенну, мы бы тут же нашли Солнце, — сказал Хаммерсмит, размышляя. — Но со светом дело обстоит сложнее… Ммм. Если это Солнце, мы должны быть даже дальше от него, чем я думал. Доктор Хоули, не возьмёте ли вы мои часы и не проверите ли пульс?

— Ваш пульс? — испуганно переспросил доктор Хоули. — Вы себя плохо чувствуете? Воздух…

— Я чувствую себя хорошо, я дышал и более разреженным воздухом, чем этот, и выжил, — раздраженно ответил Хаммерсмит. — Проверьте мой пульс, затем всех остальных и скажите мне среднее значение. Я бы использовал весь корабль, если бы у меня было время, но у меня его нет. Если никто из вас, экспертов, не понимает, что я делаю, я не собираюсь тратить время на объяснения. К черту, речь идет о жизнях!

Его губы сжались, Арпи только молча кивнул Хоули — он опасался говорить. Доктор пожал плечами и начал измерять пульс, начав с самого исследователя. Через некоторое время у него были средние результаты, которые он протянул Хаммерсмиту на полоске бумаги, вырванной из книги отчетов.

— Хорошо, — сказал тот. — Мистер Стаффер, пожалуйста, занесите эти данные в реестр. Сделайте поправку на допустимую погрешность в два процента и разделите число на сотню и шесть увеличений и уменьшений каждую; затем скажите мне, каково процентное отношение. Сможете сделать?

— Достаточно просто. — Стаффер задал программу. Компьютер выдал ответ ещё до того, как второй офицер прекратил печатать. Стаффер передал бумажную ленточку Хаммерсмиту.

Арпи наблюдал за происходящим с некоторым восхищением. Он не понимал, что делает Хаммерсмит, но после всего увиденного начинал верить в существование микроастрономии.

В то время как Хаммерсмит сканировал звёзды, одну за другой, стояла мёртвая тишина. Наконец он, просияв, сказал:

— Вот вы где! Эту девятую по величине работу я завершил. Там Солнце. Между прочим, мы немного ближе к Альфа Центавра, чем к дому — хотя одному Богу известно, как далеко мы от обоих.

— Откуда у вас такая уверенность? — спросил Арпи.

— Я не совсем уверен. Но настолько, насколько могу на таком расстоянии. Выберите, куда вы хотите отправиться, совершите прыжок, а после я всё объясню. Мы не можем себе позволить тратить время на лекции.

— Нет, — сказал Арпи. — Я не сделаю этого. Я не собираюсь отбрасывать наш, может быть, единственный шанс: не похоже, чтобы корабль мог выдержать больше одного прыжка, основанного на подсчетах, разумного объяснения которым я не знаю.

— А какова альтернатива? — насмешливо спросил Хаммерсмит. — Сидеть здесь и умереть от гипоксии? Просто из-за проклятого упрямства?

— Я капитан этого корабля! — вспыхнув, ответил Арпи. — И мы не сдвинемся с места до тех пор, пока я не получу удовлетворительного объяснения ваших требований. Понятно? Таков мой приказ, и на этом закончим.

Несколько мгновений два человека, застыв, как истуканы, свирепо смотрели друг на друга.

Хаммерсмит закрыл глаза. Казалось, он слишком устал, чтобы переживать.

— Вы теряете время, — сказал он. — Очевидно, быстрее было бы проверить спектр.

— Простите, капитан, — возбуждённо сказал Стаффер. — Я только что сделал это. И, думаю, что та звезда — Солнце. Она удалена от нас на восемьсот световых лет…

— Восемьсот световых лет!

— Да, сэр, по меньшей мере. Половина линий спектра отсутствует, но те, которые достаточно определены, совпадают со спектральными линиями Солнца. Я не уверен в отношении той звезды, которую Хаммерсмит считает Альфа Центавра, но, по крайней мере, это её спектроскопический двойник, расположенный примерно на пятьдесят световых лет ближе.

— Мой Бог, — пробормотал Арпи. — Восемьсот.

Хаммерсмит снова открыл глаза.

— Разве это существенно? — хрипло спросил он. — Ради всего святого, давайте начнём. Пока мы здесь пререкаемся, она умирает!

— Прыжка не будет без разумного обоснования, — твёрдо сказал Арпи. Острейчер искоса посмотрел на него. В это мгновение Арпи почувствовал, что его положение пошатнулось, но не был намерен сдаваться.

— Очень хорошо, — мягко произнес Хаммерсмит. — Дело обстоит так. Солнце — переменная звезда. За небольшим исключением, величина импульсов не превышает общего среднего излучения — солнечной постоянной — более, чем на два процента. Период обращения составляет 273 месяца. Внутри него есть, по меньшей мере, шестьдесят три второстепенных круга. Один состоит из 212 дней. Другой длится только чуть более шести с половиной — я забыл точное число, но период составляет 1/1250 основного цикла, если вы хотите выразить это на Бесси.

— Я догадывался об этом, — сказал Арпи. — Но что это нам дает? У нас нет специальных таблиц…

— Эти циклы обладают интересными свойствами, — пояснил Хаммерсмит. — Например, шестидневный цикл сильно влияет на земную погоду. А 212-дневный цикл один к одному отражается в ритме человеческого пульса.

— Ого, — сказал Острейчер. — Теперь я понимаю. Это… капитан, это значит, что мы никогда не потеряемся! Никогда, пока Солнце различимо — можем мы идентифицировать его или нет. Единственный маяк, который нам нужен, у нас в крови!

— Да, — ответил Хаммерсмит. — Так обстоят дела. Лучше брать средний результат всех пульсов, которые можно измерить, так как один человек может быть слишком взволнован, чтобы получилось точное число. Я и сам очень волнуюсь. Интересно, запатентован ли этот способ? Нет, думаю, это закон природы; кроме того, слишком легко нарушаемый, почти как патент на бритье… Но он справедлив, мистер Острейчер. Вы можете уйти куда угодно, но Солнце останется в вашей крови. Фактически, вы всегда находитесь дома.

Он поднял голову и посмотрел на Арпи воспаленными глазами и тихо, почти шепотом произнес:

— Пожалуйста, ну теперь-то мы можем отправиться? И, капитан, если эта задержка убила Хелен, вы мне за это ответите, даже если мне придется гоняться за вами до самой маленькой, самой отдаленной звезды, которую когда-либо создал Бог.

Арпи сглотнул.

— Мистер Стаффер, — сказал он. — Приготовьтесь к прыжку.

— Куда, сэр? — спросил второй офицер. — Обратно домой или к цели?

И тут возникло затруднение. После следующего прыжка «Улетающий-2» больше не сможет находиться в космосе. Если они применят его, добираясь до Центавра, они окажутся будто на необитаемом острове; они используют свою поездку туда и обратно за один раз. Кроме того… «Ваш корабль важнее, чем все остальное на борту. Доставьте пассажиров туда, куда они хотят, если это возможно, всеми средствами, но если нет, правительство хочет корабль назад… Понятно?»

— Мы заключили контракт с пассажирами лететь к Центавру, — сказал Арпи, усаживаясь перед компьютером. — Туда мы и полетим.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Острейчер. Это были лучшие из слов, которые Арпи когда-либо слышал в своей жизни.

Прелестная негритянка, не утратившая своих чар даже во время пребывания у порога смерти, была первой, кто сошел с корабля на большой перевозочный паром. Хаммерсмит с искаженным болью лицом шел с ней рядом.

Затем началась напряжённая работа по эвакуации всех остальных. Все: и пассажиры, и личный состав — теперь были в масках. После прыжка сквозь сильное космическое излучение, которое, как отметил Арпи, состояло из голых ядер, в любом случае летящих к Центавру, «Улетающий-2» терял воздух, словно был сделан из чего-то типа хирургической марли. С кораблем было покончено.

Острейчер повернулся к Арпи и протянул руку.

— Великое достижение, сэр, — сказал первый офицер. — Я рад, что был с вами.

— Спасибо, мистер Острейчер. Вы не будете скучать по маршруту на Марс?

— Здесь тоже понадобятся межпланетные капитаны, сэр, — он сделал паузу. — Я лучше пойду помогу мистеру Стафферу с эвакуацией.

— Хорошо. Еще раз спасибо, мистер Острейчер.

Затем он остался один. Он должен был последним покинуть корабль: после такого длительного проживания совместно с Острейчером и всем персоналом он пришел к выводу, что традиции не вырастают из ничего. Однако через некоторое время дверь в переборке тяжело распахнулась, и вошел доктор Хоули.

— Капитан, вы устали. Лучше бросьте это.

— Нет, — хрипло ответил Арпи, не прекращая смотреть сквозь экран на пылающее отправление парома к коричневато-зеленой планете, которая, кроме странных очертаний континентов, так была похожа на Землю.

— Хоули, что вы думаете? У нее еще есть шанс?

— Не знаю. Всё пойдёт своим ходом. Может быть. О ней позаботится Вилсон — он был корабельным хирургом на «Улетающем-1». Он уже не молод, но в своё время считался очень хорошим хирургом. В данном случае главное — практика. Но… девушка долгое время была без сознания. Она может быть немного…

Он замолчал.

— Продолжайте, — сказал Арпи. — Скажите мне прямо. Я знаю, что был не прав.

— Ей долгое время не хватало кислорода, — ответил Хоули, не глядя на Арпи. — Может случиться, что она будет немного… другой в смысле умственного состояния, когда поправится. А может и нет; такие вещи нельзя предсказать. Но одно точно: она никогда не осмелится снова отправиться в космос. Даже обратно на Землю. Еще одно, пусть и легкое падение кислородного давления убьет ее. Я даже не советую ей летать на аэропланах, и Вилсон согласен с этим.

Арпи сглотнул.

— Хаммерсмит это знает?

— Да, — ответил Хоули. — Знает. Но он останется с ней. Он любит ее.

Больше не было видно парома, уносящего исследователя и его невесту, дочь капитана Виллогби с ее Джуди и многих других. С болью в сердце Арпи наблюдал Центавр 3, поворачивающийся под ними. Эта планета была воротами к звездам — для всех, живущих на ней, кроме Дэриона и Хелен Хаммерсмит. Дверь, закрывшаяся за ними, когда они вошли на паром, была для них дверью тюрьмы. Но вдруг Арпи осознал, что — пусть тюрьма! — но в ней будет жить и творить великий человек, один из тех, кого можно назвать учителем Человечества. И сам он, Арпи, обладающий свободой, никогда не сможет достичь таких вершин. Зато он умел путешествовать к звездам. Он все-таки доставил Селию Госпарди и других туда, куда они хотели, и теперь был маленьким героем для своей команды. И наконец, его — доктора Гордона Арпи, иногда лабораторного затворника, иногда эрзац-капитана космического корабля, иногда небольшого героя — поцеловала на прощанье 3-V звезда. Но всё было позади. С этой минуты ему оставалось лишь бездельничать да представлять, как другие совершенствуют его двигатель: четырехлетняя пауза в сообщении между Центавром и домом исключает его из экспериментальной работы. Как если бы он был изгнанником — или Дэрионом Хаммерсмитом. Когда в следующий раз Арпи увидит земного физика, у него не будет ни малейшего шанса понять, о чем тот говорит.

Это тоже была тюрьма; тюрьма, в которой капитан Гордон Арпи сам разместился, а затем выбросил ключ.

— Прошу прощения, капитан?

— Ой. Извините, доктор Хоули. Я забыл, что вы все еще здесь. — Арпи в последний раз взглянул вниз на зелено-коричневую планету и глубоко вздохнул: — Я сказал: «Да будет так».

Больше света

I

Я никогда не доверял Биллу Ателингу. Как и я, он способен на подлость (так, однажды он в своей рецензии разнёс в клочья мой рассказ; для этого и нужны критики, так что я не жалуюсь). Но возможно, что и нравится он мне из-за своей подлости. Два года я провёл вдали от Нью-Йорка, занимался лоббированием в Сенатских комитетах, поэтому, когда я вновь увидел Билла, то меня шокировал его внешний вид. Моим первым впечатлением было, что он при смерти.

Сначала я подумал, что это всего лишь эффект от бороды, ведь даже двухнедельной щетины на лице достаточно, чтобы любого мужчину сделать неопрятным. Отчасти так и было, но его борода выглядела почти белой, хотя Биллу исполнилось всего 47, и седина у него у него проступала лишь на висках.

Но тут произошло нечто большее. Билл потерял около десяти или пятнадцати килограмм, что не мог себе позволить, поскольку никогда в лучшей своей физической форме не весил больше семидесяти. Он мог сбросить не больше двух килограмм или около того. Его кожа посерела, особенно жутко она выглядела на шее, руки дрожали, глаза потеряли цвет, он кашлял как туберкулёзный больной; постоянно смотрел куда-то за моё плечо, пока мы разговаривали, и приглушал голос в середине фраз. Если он не был серьёзно болен, то к бутылке спиртного он отнёсся серьёзно, что тоже наводило меня на неприятные мысли.

Вряд ли это было то состояние, в котором я ожидал найти мужчину рядом с новой, молодой женой (художницей Самантой Брок) и с прекрасным новым домом на Бруклинских Высотах (когда-то этот дом имел дурную славу Беспечных Девяностых, и Саманта украсила его в таком стиле: красный плюш, бисерные шторы, хрустальные светильники, золотая ветвь на коринфских деревянных колоннах, древняя виктрола с рогом в гостиной — место отдыха высшего уровня). Но я постарался сделать наше общение как можно более лёгким.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал я Биллу, когда мы стали пить бренди. — Что, во имя Бога, ты с собой сделал? Прочёл «полное собрание сочинений» Сэма Московица? Или ты принял ЛСД?

Билл тут же вернулся к своей невыносимой привычке отвечать уклончиво; по крайней мере, в этом он не изменился.

— Что ты знаешь о Роберте Уильяме Чемберсе? — Спросил он, глядя куда-то влево.

— Могу ответить, что чертовски мало, и доволен этим. Я читал некоторые из его книг, когда учился в колледже. Насколько я помню, мне больше нравились его рассказы о жизни художников-студентов в Париже, чем фантастика. Больше ничего не могу сказать.

— Тогда ты помнишь «Короля в Жёлтом».

— Смутно. Это была одна из первых полу-мистификаций, не так ли? Вымышленная книга? Люди, которые читают её, предположительно сходят с ума, или к ним приходят монстры, или подобные существа. Как в случае с «Некрономиконом».

— На самом деле это должно было стать игрой, — сказал Ателинг. — Но продолжай.

— Ты буквоед до последнего. Но тут не о чем продолжать. Никто больше не верит, что какая-то книга может свести читателя с ума. Реальная жизнь стала слишком ужасной; даже Уильям Берроуз не может превзойти «Дахау».

Внезапно меня охватило подозрение и что-то очень похожее на отвращение.

— Угрюмый Билл Ателинг, ты собираешься сказать мне, что нашёл эту пьесу в своём подвале, и с тех пор тебя преследуют? А потом хочешь выложить состряпанную рукопись, чтобы доказать это? Если это так, я просто забуду про свой ужин и пойду домой. В любом случае ты прекрасно знаешь, что такую книгу никто не купит.

— Это ты спрашивал, что со мной не так, — справедливо заметил Билл. — Остынь. Если ты не хочешь мне верить, тогда сам придумай другое объяснение.

— Придумать! — Воскликнул я.

— Если не можешь перестать пищать, то иди домой, — огрызнулся Билл.

— Хорошо. Наблюдай за мной; я дышу ровно. Теперь, если у тебя есть честное объяснение, поведай его.

— Да, — ответил Ателинг. — У меня действительно есть эта пьеса.

Я сел обратно на стул, совершенно растерявшись. Никто больше не торгует такой ерундой. Наконец, я сказал:

— Думаю, здешняя обстановка ударила тебе в голову. Ну, продолжай, я слушаю. Только не жди, что я поверю. Допустим, я не знаю, кто написал сию Ужасную Работу? Так кто же?

— Ты не знаешь, и я не знаю, но я уверен, что это был сам Чемберс, — ответил Билл. — Интересно, что ты упомянул «Некрономикон» безо всяких подсказок, потому что в первую очередь именно благодаря Лавкрафту я получил эту пьесу, что также объясняет, почему я не читал её до прошлого года. Но я лучше расскажу тебе всю историю по порядку. Пойдем со мной наверх.

Билл встал, и я последовал за ним, не забыв прихватить бутылку «Гранд Марнье» со столика. Кабинет Ателинга выглядел как всегда почти патологически опрятным — ещё одна черта характера, которая автоматически внушает мне недоверие, особенно если она принадлежит писателю. Но недавно кабинет окрасили в блестящий хромово-жёлтый цвет со слабым, тошнотворным оттенком зелёного; палитра, которая в скором времени заставила бы меня сойти с ума без помощи какой-либо вымышленной пьесы. На одной стене висела репродукция Вермеера; эта картина, несмотря на всю эту однообразную жёлтую краску, выглядела почти как окно, за исключением того, что на ней было нарисовано своё собственное окно, которое выглядело ещё более реальным. Для меня это стало сюрпризом; в такой обстановке я бы ожидал увидеть картины Пэрриша или, может быть, даже Бока.

Ателинг указал мне на неудобный стул с прямой спинкой, а затем достал из четырёхсекционного картотечного шкафа довольно толстую папку, которую он положил перед собой на стол. Из неё, в свою очередь, он извлёк два маленьких листа голубой бумаги, исписанных мелкими тёмно-синими буквами.

— Это она? — Спросил я. — Или это просто реклама?

— Нет, это не она, — сказал Билл безжизненным, опасно звучащим голосом. — Просто помолчи десять секунд и послушай, неужели это так трудно? Если ты продолжишь болтать, у меня может не хватить мужества рассказывать дальше. Я не слишком уверен, что должен говорить с тобой.

— Тогда почему ты беспокоишься? Ты прекрасно знаешь, что я не поверю ни одному твоему слову.

— Потому что ты чуть менее глуп, чем все, кого я знаю, и когда-то ты понимал кое-что в магии. Теперь ты собираешься слушать?

— Огонь по готовности, — сказал я с фальшивой покорностью. Я действительно не мог себе представить, как Билл сможет смастерить хорошую историю из ничего, но мне было очень интересно посмотреть, как он будет пытаться. Конечно, он знал, что у меня на уме.

— Хорошо. Как тебе, наверное, известно, в детстве я был фанатом Лавкрафта. Таким же, как ты. И я искренне верил во все эти поддельные книги, которые он и другие члены кружка Ктулху выдумали, чтобы их рассказы звучали более правдоподобно. Меня полностью поглотила эта тема. Я написал в Библиотеку Уайднера, пытаясь одолжить у них копию «Некрономикона»; я искал его в букинистических магазинах; пытался купить его в простой запечатанной обертке от «Панург Пресс». Всё было бесполезно, и наконец, когда мне исполнилось пятнадцать лет, я написал лично Лавкрафту и попросил его помочь.

Ну, ты догадываешься, что произошло. Лавкрафт вежливо ответил мне, что он просто придумал эту книгу. Но в пятнадцать лет меня не так-то легко было сломить. Вместо этого я предположил, что раз книги не существует, он должен написать «Некрономикон», а я его опубликую. По частям, конечно, в каком-нибудь любительском журнале.

Я рассмеялся.

— Лавкрафт, должно быть, получил четыре десятка подобных писем.

— Я не сомневаюсь в этом, — продолжил Билл, — в любом случае, он, конечно, очень вежливо отказался. Он сказал, что уже приводил цитаты из «Некрономикона» с 900-й или даже 1000-й страницы, и он на самом деле не думает, что ему хочется писать книгу такого размера. Что ж, я более-менее понял его намёк. Но я не мог удержаться от того, чтобы добавить, что надеюсь, он когда-нибудь сможет написать хотя бы несколько глав, и если он это сделает, то Билл Ателинг будет ждать, что Лавкрафт вспомнит, кто готов опубликовать их. Я был ужасным сопляком в те дни. Пожалуйста, не делай никаких примечаний, потому что вот одно из моих собственных.

Билл протянул мне один из листов голубой бумаги. Я видел письма Лавкрафта и раньше; этот образец был написан маленькими буквами, совершенно разборчивым почерком, который выглядел так, словно писали по линейке. Либо это было подлинное письмо, либо его сделал мастер-фальсификатор, а я точно знал, что у Ателинга таланта подделывать письма не имелось. Ателинг указал на один длинный параграф, который гласил следующее:

«Ваше упорство действительно заслуживает похвалы, но на самом деле я думаю, что будет безрассудством для меня цитировать больше, чем несколько предложений из „Некрономикона“ то здесь, то там. Если бы я сочинил полный „Некрономикон“, возник бы риск испортить эффективность рассказов, основанных на цитатах из этой книги. Я знаю, по крайней мере, одного гениального писателя, который на этом оступился, его имя Роберт Чемберс. Он на самом деле сел писать своего печально известного и ужасного „Короля в Жёлтом“ (я имею в виду, естественно, пьесу, а не существующую в реальности книгу), тогда как, возможно, было бы гораздо лучше, если бы Чемберс оставил пьесу на воображение читателей. Эта пьеса — прекрасная работа, но всё же она не впечатляет и не ужасает так, как его рассказы. Удача для нас и для Чемберса, что пьеса не была опубликована, так что мы свободны в том, чтобы воображать и бояться её содержания, и никогда не узнаем, о чём в ней написано».

Однажды я сам обменялся несколькими письмами с Лавкрафтом, вы можете прочитать их в сборнике его избранных писем; мне знаком не только почерк Лавкрафта и тип бумаги, которую он использовал, но и его эпистолярный стиль. Этот листок был подлинным. Я сказал Биллу:

— Я начинаю понимать, куда ты клонишь.

— Конечно, понимаешь. Но держи в уме дату — 1937 год, тогда я ещё ничего не слышал о Чемберсе. Я раздобыл книгу с его рассказами. После этого ничто не могло удержать меня от желания увидеть саму пьесу. Я был бессознательным подростком, и потребовал, чтобы ГФЛ прислал мне копию. И вот его ответ.

Ателинг передал мне другой лист голубой бумаги. На нём было написано:

«Я действительно не знаю, что делать с „Королем в Жёлтом“, потому что мы с Чемберсом никогда не были близки, и я был поражён, что он прислал мне пьесу в ответ на мою очень скромную просьбу — такую же, как вашу и других читателей насчёт „Некрономикона“ и т. п. Рукопись, которая сейчас у меня в руках, кажется мне превосходной, но, как я уже говорил вам, я был бы против её публикации, что может уничтожить эффектные намёки на пьесу в рассказах Чемберса. С другой стороны, это наглядный урок, когда не нужно следовать таким намёкам; в пьесе много красоты, а также много ужаса, который не должен оставаться скрытым. Поэтому я попросил молодую леди, работающую секретаршей, в обмен за мои небольшие редакторские услуги для неё, напечатать рукопись, и я посылаю вам копию пьесы с указанием, что право на публикацию не наследуется при её передаче».

Я был убежден, что и второе письмо Лавкрафта подлинное.

— Хорошо, — заявил я. — Это было тридцать лет назад. Если ты, в самом деле, получил в свои руки пьесу, то почему тогда же и не прочёл её? Ты говоришь, что прочитал её лишь недавно. Почему?

— Я перерос Лавкрафта и всю эту тусовку. Кроме того, мне было стыдно, что меня надули с «Некрономиконом», и я не хотел, чтобы меня снова обманули. Я подрался с толстым парнем, живущим в конце квартала, из-за ещё более жирного и рыжего чувака. И много ещё чего отвлекло меня. Короче говоря, я отложил чтение на пару недель, и как раз в это время Лавкрафт умер, а я даже не успел поблагодарить его за то, что он прислал мне пьесу. После этого мне стало стыдно ещё и за своё недомыслие, и я отложил пьесу, а вскоре после этого, Джим, мне удалось совсем забыть о ней. Никакое землетрясение не смогло бы захоронить эту пьесу более тщательно, чем моё собственное чувство вины, плюс моё собственное презрение к самому себе за то, что я вообще когда-то был фанатом фантастики. Если ты не понимаешь, как это могло произойти, тогда я прерву свою историю прямо на этом месте.

— Нет, я вполне всё понимаю, — сказал я. — Я не уверен, что мне это нравится, но понимаю. Продолжай.

— Я не думал о пьесе до 1967-го, когда Эйс вновь не переиздал сборник рассказов Чемберса. Затем, конечно, мне припомнилось, что, если бы вообще существовала такая пьеса, то я единственный в мире, у кого есть копия. По крайней мере, в собственных бумагах Чемберса пьесы не находили — он умер в 1933-м, а рукопись и печатная копия Лавкрафта потерялись.

— Почему ты так думаешь?

— Литературные душеприказчики Лавкрафта опубликовали каждый клочок бумаги из его архивов, что смогли найти, включая счёт из прачечной. Если бы они нашли «Короля в жёлтом», мир бы уже знал об этом. Если моя копия настоящая, то это последний и единственный экземпляр пьесы. Итак, я достал её из сейфа и прочитал.

— А что Саманта думает обо всём этом? — Перебил я Ателинга.

— О, — ответил он, — она знает большую часть из того, что я рассказал тебе, но она считает, что я всего лишь обычный невротик. Ты же знаешь, кто такие писатели. У таких женщин из Сити-Колледжа есть объяснения от Карен Хорни и Эриха Фромма для всего; это избавляет их от необходимости думать. Я не стал переубеждать её. И, конечно, я не показывал пьесу Саманте.

— Женский здравый смысл разнесёт твои доводы в клочья за минуту, — согласился я. — И сейчас ты собираешься сказать, что и мне ты не дашь посмотреть на эту пьесу?

— Наоборот, — ответил Билл. Зловещая ухмылка отделила его усы от бороды. — На самом деле она не такая уж и страшная; я уверен, что тебе она нисколько не навредит. Как ты говорил внизу, жизнь более ужасна, чем любая книга.

— Тогда, что с тобой случилось, Билл? Ты гораздо более твердолобый, чем я; ты последний человек, которого я могу надеяться напугать Оскаром Уайльдом, Лавкрафтом, Артуром Мейченом или кем-то ещё из этой тусовки. Я не могу представить, что ты пытаешься напугать меня, ты же знаешь, что это бесполезно.

— Дело не в этом, — объяснил Ателинг. — Как я говорил, сама по себе пьеса не страшная. Но я говорю это предварительно, потому что я не всю ещё пьесу прочитал.

— Не понимаю.

— Я не могу дочитать её, — сказал Ателинг с выражением печали на лице. — Есть одно место в пьесе, на котором мне пришлось остановиться. Оно меняется каждый раз, когда я возвращаюсь к чтению, оно переходит на предыдущую или следующую страницу, но я знаю параграф, который я ещё не смог преодолеть.

Из другого письма Лавкрафта, которое я покажу тебе после того, как ты прочтёшь пьесу, я узнал, что он тоже заметил, как текст меняется, но что ему пришлось бросить чтение на несколько целых страниц раньше, чем мне. Я счёл это странным, и у меня нет никаких объяснений. Я хочу узнать, когда ты остановишься, если вообще начнёшь читать.

— Могу ли я предложить очень простой способ? — Спросил я.

— О Боже, конечно. Перелистать на последнюю страницу. Я делал это. Я знаю концовку пьесы. Я помню каждую строчку. Я мог бы даже переложить их на музыку, если бы это понадобилось. Дело не в этом. Я говорю только о совокупном эффекте, а не о состоянии текста. Я хочу знать, как далеко ты продвинешься в первый раз.

— Я дочитаю до конца, — сказал я. — Ты как-то перемешал страницы рукописи, Билл?

— Нет. В конце имелись заметки, которые, очевидно, планировалось включить в более поздний проект, и я подготовил версию, в которую сам добавил их — или те заметки, которые я смог понять. Но вот в этой папке сам оригинал.

Он передал мне папку. Что ж, я попался на крючок или, во всяком случае, был готов к тому, чтобы повеселиться, и, если возможно, восхититься изобретательностью Угрюмого Билла.

— Ладно. Где я могу заночевать?

— Можешь расположиться в нашей комнате. Саманта уехала к своей матери на целую неделю — оказывать какую-то психиатрическую помощь, так что ты можешь греметь, когда захочешь. Я расположусь в гостиной. Возьми бутылку, мне она не нужна. Но не говори мне утром, что ты бросил читать пьесу, потому что испугался. Я хочу полный отчёт.

— Ты его получишь.

Я открыл папку. Внутри находилась пачка жёлтых листов второсортной бумаги с коричневыми краями, самая хрупкая пачка в мире, если бы каждый лист не был аккуратно помещён в пластиковый пакет. Я вытащил листы из папки.

II

В комнате стояла великолепная старинная кровать с балдахином, которая вполне вписывалась в интерьер дома, а на спинке кровати крепилась небольшая лампа для чтения в стиле проектора. Я умылся и успокоился. Как только я это сделал, либо включилась печь Ателинга, либо его холодильник, и все огни в доме на мгновение потускнели — очевидно, его электропроводка нуждалась в замене, что также не выглядело необычным в этих старых домах из песчаника. Это было приятное совпадение, и я наслаждался им. Затем я сделал приличный глоток бренди и приступил к пьесе.

И вот что я прочитал:


АКТ ПЕРВЫЙ


(Балкон дворца в Хастуре с видом на озеро Хали, которое простирается до горизонта, чистое, неподвижное и покрытое тонкой дымкой. Два солнца опускаются за озеро, на котором нет даже ряби. Балкон красиво обставлен, но из-за воздействия времени он выглядит грязным. Несколько камней выпали из каменной кладки и их никто не торопится убрать.

КАССИЛЬДА, Королева, лежит на кушетке, глядя на озеро. Она теребит золотую корону, украшенную драгоценными камнями, которая лежит на её коленях. Входит слуга и предлагает ей поднос, но тот почти пуст: немного хлеба, кувшин. Она безнадежно смотрит на поднос и отмахивается. Слуга уходит. Входит ПРИНЦ УОТ, дородный мужчина, возраст которого ещё далёк от миллиона лет).


УОТ: Добрый день, мама.

КАССИЛЬДА: Прощай, день.

УОТ: Вы снова смотрите на Каркозу.

КАССИЛЬДА: Нет… Никто не может увидеть Каркозу раньше, чем взойдут Гиады. Я всего лишь смотрю на Озеро Хали. Оно поглощает так много солнц.

УОТ: И вы увидите, как оно поглотит ещё больше. Эти туманы вредны для вас; они проникают во всё. Вернитесь в комнату.

КАССИЛЬДА: Нет, не сейчас. Я нисколько не боюсь ни тумана, ни времени. Я видела много раз и то, и другое.

УОТ: Эта бесконечная осада! Если бы озеро поглотило Алар на этот раз вместо солнц.

КАССИЛЬДА: Даже Хали не может этого сделать, так как Алар находится на Дехме, которое является совсем другим озером.

УОТ: Одно озеро похоже на другое: вода и туман, туман и вода. Если бы Хастур и Алар менялись местами между лунами, никто бы этого не заметил. Это два наихудших города в мире.

КАССИЛЬДА: Что неизбежно, так как они единственные.

УОТ: За исключением Каркозы… Что ж?

КАССИЛЬДА: Я не уверена, мой Принц, что Каркоза расположена в этом мире. В любом случае говорить об этом, определённо, бесполезно.

(КАМИЛЛА, Принцесса, входит, затем останавливается в нерешительности).

КАМИЛЛА: Ох. Я…

КАССИЛЬДА: Проходи, Камилла, послушай нас. Секретов больше не существует. Всё истощилось, и Время остановилось.

(Входит ТАЛЬ, младший Принц).

ТАЛЬ: Опять говорите чепуху, мама?

КАССИЛЬДА: Если тебе угодно так это называть, принц Таль. Что касается меня, то я всего лишь Королева, надо мной можно смеяться.

ТАЛЬ: Но нет, я не имел в виду…

УОТ: Насмешка или нет, Принц Таль прав. Время не останавливается. Это противоречие в понятиях.

КАССИЛЬДА: Время останавливается, мой Уот, когда ты слышишь все виды глупости бесчисленное количество раз. Происходило ли когда-нибудь в Хастуре хоть что-то? Новое слово или новое событие? Осада, как ты очень справедливо и неоднократно отмечаешь, прямо-таки бесконечна, и это всё. Ни Хастур, ни Алар никогда не одержат победу. Оба наших города превратятся в пыль или умрут от скуки в зависимости от того, что наступит раньше. Ах, мне жаль тебя, Уот, но боюсь, что ты сейчас мне напоминаешь лишь то, что у человека нет будущего. Даже будучи ребёнком, ты был немного непонятлив.

УОТ: Вы можете говорить обо мне, что хотите, потому что у королевской семьи, конечно, есть свои привилегии. Тем не менее, не всё время в прошлом, Кассильда. Это в вашей власти изменить вещи, если вы не сильно устали от нас и от себя.

КАССИЛЬДА: О, мы снова говорим о престолонаследии? Нет ничего скучнее династий.

ТАЛЬ: Мама, Династия должна умереть только потому, что вам скучно? Только скажите своё слово, и Чёрные Звезды взойдут снова. Как бы то ни было, Алар не мог противостоять им; вы знаете это. Это был бы… это был бы акт милосердия к людям.

КАССИЛЬДА: Люди! Кто они?

Ты так же мало заботишься о людях, как и Уот. Таль, я знаю твоё сердце, также как и его. Всё, что корона значит для вас обоих, — это ваша сестра. Больше нет никакой награды за то, что ты являешься королём в Хастуре. Что касается чёрных звезд, достаточно! Они излучают только ночь.

ТАЛЬ: Камилла любит меня.

УОТ: Лжец!

КАССИЛЬДА: Камилла?

УОТ: Спроси её, если осмелишься.

ТАЛЬ: Кто посмеет без короны? Ты не такой смелый, Уот. Ты нашёл Жёлтый Знак?

УОТ: Замолчи!

КАССИЛЬДА: Прекратите ваши ссоры, вы, две лягушки! Я спрошу её.

КАМИЛЛА: Я не готова отвечать на вопросы, мама.

КАССИЛЬДА: Нет? Камилла, ты можешь получить корону. Тогда ты сможешь выбрать своих братьев, и мы покончим со всеми нашими проблемами. Видишь, как я тебя искушаю. Династия продолжится, и вы будете свободны от всего этого потворства. Возможно, даже осада закончится. Ну, Камилла, говори!

КАМИЛЛА: Нет, нет. Пожалуйста. Вы не можете отдать корону мне. Я не возьму её.

КАССИЛЬДА: Интересно, почему?

КАМИЛЛА: Тогда мне отправят Жёлтый Знак.

КАССИЛЬДА: Возможно, если верить рунам. Но разве это так ужасно? Скажи нам, Камилла, что, в конце концов, происходит, когда кто-то получает Жёлтый Знак?

КАМИЛЛА (шёпотом): Он… он приходит за ним.

КАССИЛЬДА: Так говорят. Я никогда не видела, чтобы такое случалось. Но предположим, что это так. Кто за ним приходит?

КАМИЛЛА: Призрак Истины.

КАССИЛЬДА: И кто же это?

КАМИЛЛА: Прошу не спрашивай, я не знаю.

КАССИЛЬДА: И я не знаю. Но предположим, Камилла, кто бы это ни был, допустим, он реален. Что тогда? Тебя это пугает?

КАМИЛЛА: Да, мама.

КАССИЛЬДА: Хорошо. Если это так, то я передам корону одному из твоих братьев и покончу с этим досадным делом как-нибудь по-другому. Тебе останется только выбрать одного из них, как они просят. Я была бы рада устроить ваш брак наилучшим образом. По крайней мере, это было бы новшеством в нашей малочисленной компании.

УОТ: Мудрое решение.

ТАЛЬ: И важное, мама.

КАМИЛЛА: Но мама, есть что-то новое; нам пока не нужна величественная свадьба. Именно это я пришла тебе сказать, а вы снова затеяли старую ссору.

КАССИЛЬДА: И что же это?

КАМИЛЛА: Мама, в городе появился незнакомец.

КАССИЛЬДА: Незнакомец! Теперь, живой бог, услышь это. У всех вас туман Хали в ваших мозгах. Я знаю каждое лицо в Хастуре, и в Аларе тоже. Камилла, как ты думаешь, сколько людей в живом мире? Множество, и я видела их всех.

КАМИЛЛА: Этот новый человек в Хастуре.

КАССИЛЬДА: Никто, никто в наши дни не приходит в Хастур, кроме водителя катафалка. Разумные люди скрывают свои лица даже от себя.

КАМИЛЛА: Но вот именно. Вы не можете увидеть его лицо. Он ходит в маске.

КАССИЛЬДА: Ох, закрыто вуалью? Или скрывает лицо капюшоном?

КАМИЛЛА: Нет, мама. Он носит другое лицо. Белая маска — белее тумана. Глаза пусты, в них нет выражения.

КАССИЛЬДА: Хм. Действительно странно. Как он это объясняет?

КАМИЛЛА: Он ни с кем не разговаривает.

КАССИЛЬДА: Я встречусь с ним. Он будет говорить со мной. Все говорят, и тогда ему придётся снять маску.

УОТ: Но мама, это всего лишь самомнение. В древе времени это не имеет значения. Если Камилла выберет…

ТАЛЬ: И вернёт право наследования…

КАССИЛЬДА (надевая корону на свою голову): Мы поговорим об этом в другой раз. Пришлите мне Ноатальбу и человека в бледной маске. Камилла не хочет делать выбор сейчас, и я не хочу.

УОТ: Время на исходе. В Хастуре не было короля со времён покойного Альдона…

КАССИЛЬДА: Не рассказывай мне снова историю о Последнем Короле! О, я так больна, так устала от всех вас! И говорю вам, если вы будете меня донимать, в Хастуре не будет другого короля, кроме Короля в Жёлтом!

(Все потрясённо и долго молчат. КАМИЛЛА, УОТ и ТАЛЬ уходят, ошеломлённые и покорные. КАССИЛЬДА, уставшая и задумчивая ложится обратно на кушетку. Входит РЕБЁНОК, на его голове маленькая копия короны, а на пальцах перстни с драгоценными камнями).

РЕБЁНОК: Расскажи мне сказку.

КАССИЛЬДА: Не сейчас.

РЕБЁНОК: Пожалуйста, расскажи мне сказку. Пожалуйста.

КАССИЛЬДА: Мне не хочется сейчас рассказывать тебе сказки.

РЕБЁНОК (угрожающе): Бабушка?

(КАССИЛЬДА садится безропотно. Она не смотрит на РЕБЁНКА).

КАССИЛЬДА: Давным-давно…

РЕБЁНОК: Так-то лучше.

КАССИЛЬДА: … в самом сердце Гондваналэнда находилось два озера, которые назывались Дехме и Хали. Миллионы лет никто не видел эти озёра и странных рыб, что обитали в них. Затем возле озера Хали появился город…

(Пока Королева рассказывает, солнце заходит за горизонт. Над озером восходят Гиады, слегка размытые туманами).

РЕБЁНОК: Это не сказка, а только история.

КАССИЛЬДА: Это единственная сказка, которая есть. Кроме того, если ты будешь вести себя тихо, я расскажу всё остальное, что написано в рунах. Договорились?

РЕБЁНОК: О, хорошо! Я не должен знать, что в рунах.

КАССИЛЬДА: Теперь это не имеет значения. Но продолжим: У этого города было четыре особенности. Первая особенность заключалась в том, что он появился в одночасье. Вторая особенность заключалась в том, что нельзя было сказать, находится ли город на воде или за озером, на невидимом другом берегу. Третья особенность заключалась в том, что когда всходила луна, башни города оказывались позади неё, а не перед ней. Мне продолжать?

РЕБЁНОК: Конечно, я знаю всё остальное.

КАССИЛЬДА: Несчастный принц. Итак, четвёртая особенность заключалась в том, что, как только человек смотрел на город, он сразу узнавал его название.

РЕБЁНОК: Каркоза.

КАССИЛЬДА: Даже сегодня. Прошло много времени, люди пришли к озёрам и построили хижины из грязи. Хижины превратились в город Хастур, а вскоре появился человек, провозгласивший себя королём в Хастуре.

РЕБЁНОК: Альдон. Мой дед.

КАССИЛЬДА: Да, несколько веков назад. И он повелел, чтобы все цари в Хастуре впоследствии носили его имя. Он пообещал, что если его династия продолжится, то когда-нибудь Хастур станет таким же великим, как Каркоза.

РЕБЁНОК: Спасибо. Этого достаточно.

КАССИЛЬДА: Нет, не достаточно. В ту ночь кто-то услышал Альдона. Ты просил и ты должен услышать окончание истории.

РЕБЁНОК: Я должен идти. Я кое-что забыл.

КАССИЛЬДА (закрыв глаза): И в ту же ночь он нашёл Жёлтый Знак.

(Ребёнок убегает с балкона. КАССИЛЬДА открывает глаза и снова смотрит на Озеро. Входит паж с факелом, устанавливает его на подставку и снова уходит. КАССИЛЬДА не шевелится. Почти в полной тьме заходит НОАТАЛЬБА, жрец).

НОАТАЛЬБА: Моя Королева.

КАССИЛЬДА: Мой жрец.

НОАТАЛЬБА: Вы забыли о пятой особенности.

КАССИЛЬДА: А вы неизлечимый шпион. Я не удивлена. Во всяком случае, о Тайне Гиад ребёнку не говорят.

НОАТАЛЬБА: Нет. Но вы подумайте об этом.

КАССИЛЬДА: Нет. Сегодня все приписывают мне философию. Я не настолько рассудительна. Только тени людских мыслей обычно удлиняются во второй половине дня. Сумерки есть сумерки.

НОАТАЛЬБА: Долгие мысли отбрасывают длинные тени в любое время суток.

КАССИЛЬДА: И отсутствие новостей — это хорошие новости. Ноатальба, вы тоже собираетесь донимать меня банальными вещами? Будете говорить о престолонаследии?

НОАТАЛЬБА: На самом деле я далёк от этого.

КАССИЛЬДА: Хорошая должность, не нужно ни о чём думать.

НОАТАЛЬБА: Я рад слышать, что вы шутите. Тем не менее, мне нужно сказать вам кое-что ещё.

КАССИЛЬДА: Человек в бледной маске?

НОАТАЛЬБА: Вы слышали. Ладно. Тогда я буду краток.

КАССИЛЬДА: Хорошо.

НОАТАЛЬБА: Думаю, вам не стоит с ним встречаться.

КАССИЛЬДА: Что?! Никто меня не остановит! Неужели вы думаете, что я откажусь от единственного новшества в истории человечества, подобного этому незнакомцу? Вы меня плохо знаете.

НОАТАЛЬБА: Я знаю вас лучше, чем вы сами.

КАССИЛЬДА: И нет ничего определенного, кроме смерти и… О, живой Бог!

НОАТАЛЬБА: Вы что-то сказали?

КАССИЛЬДА: Не обращайте внимания. Почему я не должна видеть этого человека?

НОАТАЛЬБА: Нет никакой уверенности в том, что он человек. А если и так, то в лучшем случае он — шпион из Алара.

(Очень долгое молчание, как будто что-то вмешалось в действие; и КАССИЛЬДА, и НОАТАЛЬБА остаются абсолютно неподвижными. Затем их диалог возобновляется, как будто оба совершенно не заметили этой паузы).

КАССИЛЬДА: Плохой шпион, чтобы быть таким заметным. И в любом случае, бедный жрец, что есть такого, чего Алар о нас не знает? Вот почему наша война зашла в тупик: Мы знаем всё. Если бы в Аларе упал камень, о котором я не слышала, война бы закончилась, и бедняга Альдон был бы так же потрясён. Но он знает меня, и я знаю его, и на этом всё. Мы умрем от этого избытка фамильярности, он и я, лёжа в одной могиле, отмеряя друг у друга волосы и ногти в надежде на какое-то преимущество даже в смерти. Зачем ему посылать шпиона? Он отец моих надоедливых детей и архитектор моего несчастного города. О, Ноатальба, как бы мне хотелось сказать ему то, чего он не знает! Он умрёт от радости, и Алар утонет в озёрах — а затем и Хастур!

НОАТАЛЬБА: Возможно. Вы больше цените новизну, чем я; в этом ваша слабость. Но сам я не считаю это существо в бледной маске шпионом. Вы удивлены? Но нет; я лишь сказал о такой возможности: «В лучшем случае».

КАССИЛЬДА (с коротким рубящим жестом): Хорошо, я признаю это. А в худшем что?

НОАТАЛЬБА: Это существо может быть Призраком Истины. Только призраки ходят в белом.

КАССИЛЬДА (медленно): О. О. Этот момент настал? Понятно. В конце концов, я поступила мудро, прервав династию. Я нечасто бываю мудрой. Но, возможно, любой конец — это хороший конец. Если это действительно конец. Но… Ноатальба…

НОАТАЛЬБА: Говорите.

КАССИЛЬДА: Я не нашла этого знака.

НОАТАЛЬБА (снисходительно): Конечно, нет, иначе вы бы мне сказали. Но мы не можем быть уверены, что знак всегда присылают. Отправитель…

(Он замолкает. КАССИЛЬДА, видя, что она снова берёт верх, безжалостно улыбается).

КАССИЛЬДА: Король в Жёлтом.

НОАТАЛЬБА: Ну… да. Король… предупреждает… как он предупредил первого Альдона. Мы ничего о нём не знаем, кроме этого. И не должны знать.

КАССИЛЬДА: Почему нет? Возможно, он умер. (НОАТАЛЬБА резко закрывает свою голову капюшоном). Или слишком занят в Каркозе, так что он забыл отправить знак. Почему нет? Нас хорошо учили, что с Королём в Жёлтом всё возможно.

НОАТАЛЬБА (медленно снимая капюшон): Я не слышал вас. Вы не говорили.

КАССИЛЬДА: Я говорила только о том, что этот человек в бледной маске действительно может быть Призраком Истины, хотя я не нашла этого знака. И ничего больше. Вы говорили то же самое, не так ли? Молчите, если хотите. Я всё-таки рискну.

НОАТАЛЬБА: Богохульство!

КАССИЛЬДА: Разве Король — это бог? Думаю, нет. Тем временем, Ноатальба, мне бы очень хотелось увидеть лицо Истины. Это должно быть любопытно. Я заставила пасть всех остальных призраков в этом мире; приведите ко мне этого человека или призрака!


Здесь мне действительно пришлось остановиться на мгновение — не потому, что я был напуган, а потому, что мои глаза устали после стольких потёртых страниц потемневшей от времени копии, и именно в этот момент корабль «Куин Мэри» или что бы там ни было у Ателинга в подвале, снова включилось, лампы погасли, так что буквы стали плавать перед моими глазами. Затем свет снова включился. Я сделал ещё один глоток бренди и продолжил читать.


(НОАТАЛЬБА уходит. Входит НЕЗНАКОМЕЦ. Он одет в шёлковую мантию, на которой золотом вышит Жёлтый Знак: одиночный символ на круглом фоне, сделанный нечеловеческой рукой. КАССИЛЬДА поворачивается, чтобы посмотреть на него, а затем быстрым и резким движением, срывает факел с подставки и швыряет его с балкона в озеро. Теперь остался только звёздный свет).

КАССИЛЬДА: Я не видела вас! Я не видела вас!

НЕЗНАКОМЕЦ: Вы повторяете своего жреца. Вы все слепы и глухи — очевидно, таков ваш выбор.

КАССИЛЬДА: Я… полагаю, уже слишком поздно бояться. Тогда что ж, я не боюсь.

НЕЗНАКОМЕЦ: Хорошо сказано, Королева. На самом деле бояться нечего.

КАССИЛЬДА: Пожалуйста, призрак, без глупостей. Вы носите знак.

НЕЗНАКОМЕЦ: Откуда вы это знаете? Вы никогда не видели Жёлтый Знак.

КАССИЛЬДА: О, я знаю. Знак есть в роду. Вот почему я прервала династию. Ни один род не должен нести такие знания в своём сердце; и детям не должно это стать оскоминой.

НЕЗНАКОМЕЦ: Вы сталкиваетесь с фактами. Это хорошее начало. Хорошо, да, на самом деле, это знак. Тем не менее, Кассильда…

КАССИЛЬДА: Ваше Величество…

НЕЗНАКОМЕЦ: Кассильда, нечего бояться. Вы видите, как я ношу его безнаказанно. Будьте уверены, у него не осталось силы.

КАССИЛЬДА: Это… правда?

НЕЗНАКОМЕЦ: Это тень правды. Больше нам ничего не дано, Королева Кассильда. Вот почему я белый: чтобы выжить в таких цветных тенях. И Бледная Маска защищает меня, также она защитит вас.

КАССИЛЬДА: Как?

НЕЗНАКОМЕЦ: Она обманывает. Это функция маски. Что-то еще?

КАССИЛЬДА: Вы не очень-то прямо отвечаете.

НЕЗНАКОМЕЦ: Прямых ответов нет. Но я говорю вам это: Любому, кто наденет Бледную Маску, никогда не придётся бояться Жёлтого знака. Вы дрожите. Тем не менее, моя Королева, эта эра закончилась. Что ещё вам нужно знать? Теперь ваша Династия может начаться снова; снова может появиться король в Хастуре; и снова, Кассильда, Чёрные звёзды могут подняться в небо против Гиад. Осада может быть снята. Человечество может вернуть свое будущее.

КАССИЛЬДА: так много мечтаний!

НЕЗНАКОМЕЦ: Носите только маску, и всё будет дано вам. От нас больше ничего не требуется.

КАССИЛЬДА: Кто говорит мне это?

НЕЗНАКОМЕЦ: Меня зовут Ихтилл.

КАССИЛЬДА: На Аларанском языке это означает лишь «незнакомец».

НЕЗНАКОМЕЦ: И Альдон — лишь «отец» на Хастурском. Что из этого?

КАССИЛЬДА: Ваши факты горче, чем ваши загадки. И что с вами будет, Ихтилл, вы с Жёлтым знаком на груди, когда знак будет отправлен вам?

НЕЗНАКОМЕЦ: Вообще ничего. Какое отношение имела Каркоза к миру людей, когда вы все жили в хижинах из грязи? У Короля в Жёлтом есть и другие заботы, так как он сверхъестественен. Как только вы наденете Бледную Маску, он даже не увидит вас. Вы сомневаетесь во мне? Вам нужно только ещё раз посмотреть на Озеро. Каркоза не находится на Земле. Она, возможно, даже не реальна; или не так реальна, как вы и я. Конечно, Живой Бог не верит в неё. Тогда почему вы должны?

КАССИЛЬДА: Вы правдоподобны, вы в своём призрачном лице. Вы говорите так, словно знаете Живого Бога. Вы также слышите, как Гиады поют по вечерам в этом мире?

НЕЗНАКОМЕЦ (отрывисто): Нет, это строго дело Короля. Это не представляет для меня никакого интереса.

КАССИЛЬДА (немного восстановив уверенность): Смею сказать. Как я могу доверять любому из этих ответов? Неужели нам не нужно ничего больше делать, чтобы спастись, кроме как надевать белые маски? Это звучит для меня как подозрительно простой ответ.

НЕЗНАКОМЕЦ: Тогда проверьте это.

КАССИЛЬДА: И умрите. Спасибо.

НЕЗНАКОМЕЦ: Не так быстро. Я бы не убил ни вас, ни себя. Я предлагаю маску, если вы простите мне игру слов. Все будут носить именно то, что они выберут, за исключением того, что все будут также носить Бледную Маску. Я сам буду носить Жёлтый знак, как и сейчас. Когда вы все убедитесь, маски будут сняты; и тогда вы можете объявить о преемственности, все в полной безопасности.

КАССИЛЬДА: О, действительно. И тогда Король нагрянет.

НЕЗНАКОМЕЦ: И если тогда явится Король, мы все потеряны, и я потеряю свою ставку. Мне нечего терять, кроме моей жизни. Вы имеете больше. А если Король не придёт, что тогда? Думайте! Жёлтый знак изменил свои свойства, человеческая жизнь внезапно наполнилась смыслом, повсюду расцветала надежда, Призрак Истины успокоен навсегда, и Династия освободилась от всех страхов перед Каркозой и любыми живущими там монстрами, освободилась от страха перед Королем в Жёлтом и его изодранными, удушающими, нечеловеческими одеждами!

КАССИЛЬДА: О Живой Бог! Как я смею тебе верить? НЕЗНАКОМЕЦ: Вы не смеете не…

(Во время этого разговора луна медленно поднималась, вопреки направлению заката, и звёзды погасли, хотя они не исчезли насовсем. Длинные волны из облаков начинают двигаться над поверхностью озера Хали, которое вздыхает и вздымается. Появляются брызги. НЕЗНАКОМЕЦ и КАССИЛЬДА смотрят друг на друга, испытывая то соучастие, то ненависть).

КАССИЛЬДА: Почему бы мне не посметь? Я, которая Кассильда, я, кто я?

НЕЗНАКОМЕЦ: Потому что, Кассильда, ничем не рискуя, вы рискуете всем. Это первый закон правления. И также потому что, Кассильда, в своём древнем сердце вы любите своих детей.

КАССИЛЬДА: О, вы демон! Вы нашли меня.

НЕЗНАКОМЕЦ: Вот для чего я пришел. Очень хорошо. Увидимся завтра, после заката. Наденьте маску, и все глаза откроются, все уши будут открыты. Спокойной ночи, моя Королева.

КАССИЛЬДА: Если вы человек, вы пожалеете об этом.

НЕЗНАКОМЕЦ: Очень. Итак, спокойной ночи.

(НЕЗНАКОМЕЦ выходит. Кассильда кладёт руку на свою голову и обнаруживает, что на ней больше нет короны. Она ощупывает кушетку и, наконец, находит корону среди подушек. Королева хочет надеть её, а затем вместо этого останавливается у балкона, поворачивая корону в своих руках. Огни уходят в полумрак. Туман поднимается в лунном свете: звёзды исчезают. На горизонте, словно плывущие над озером Хали, появляются башни Каркозы, высокие и безликие. Центр города находится за восходящей луной, которая, кажется, капает белой кровью в озеро. Входит НОАТАЛЬБА).

НОАТАЛЬБА: Итак, доброй ночи, моя Королева. Вы видели его?

КАССИЛЬДА: Кажется да.

НОАТАЛЬБА: И?

КАССИЛЬДА: Он говорит… он говорит, что Король в Жёлтом может быть ослеплён.

НОАТАЛЬБА: И вы слышали его. Теперь, конечно же, мы действительно все безумны.

(Занавес)


Прямо в то время, когда я дочитал до середины этой последней сцены, проклятые лампы снова замигали, и на этот раз они не вернулись к полной яркости. Угрюмому Биллу действительно нужно проверить электропроводку, или когда-нибудь скоро его старый добрый, викторианский публичный дом сгорит.

Однако этот эпизод в пьесе действительно подходил для того, чтобы остановиться и задуматься. Текст до сих пор, по крайней мере, избавил меня от одного подозрения, о котором я не упомянул Ателингу: если пьесу написал не сам Билл, то возможно это сделал Лавкрафт. Он уже изобрёл ряд вымышленных литературных произведений, поэтому ГФЛ теоретически вполне мог придумать ещё одно.

В теории… но Лавкрафт никогда не цитировал больше нескольких фрагментов из своих собственных воображаемых книг; зачем ему пытаться создавать ещё одно полностью, к тому же придуманное другим автором? Более того, пьеса белыми стихами не может относиться к вероятным работам Лавкрафта, его поэтический дар был в лучшем случае слабым; тогда как Чемберс, как я помню, опубликовал не только несколько томов стихов, но и несколько пьес, и даже оперное либретто. Кроме того, текст к настоящему времени уже показал несколько юмористических моментов, что совершенно не характерно для Лавкрафта.

Конечно, ничто из этого не исключало, что вероятным автором пьесы являлся сам Ателинг, несмотря на старую бумагу, но я был почти уверен, что это написано не привидением из Иннсмута.

Тогда как насчет самой пьесы? Она не выглядит пугающей и даже не злой, как какая-нибудь «кровавая трагедия» семнадцатого века. Также эта пьеса выглядела производной, в основном, от Уайльда и сочинений Эдгара По «Молчание», и «Маска Красной Смерти». И стиль пьесы был ужасно устаревшим. Я полагаю, что ни один человек, живущий сегодня, не в состоянии понять, почему так много авторов 1890-х годов считали, что жёлтый был особенно зловещим цветом.

Выражая недовольство освещением, я приблизил нечёткие страницы ближе к глазам, задаваясь вопросом, почему я вообще беспокоюсь. К этому времени я устал и был нетерпелив, и, боюсь, на самом деле немного пьян, несмотря на предупреждение Ателинга.

Затем я обнаружил, что следующая страница оказалась не на своём месте. Вместо первой страницы второго акта оказалась страница «Действующие лица», которая должна была находиться в самом начале. За одним исключением, это было не что иное, как список имен — включая Короля, который до сих пор вообще не появлялся на сцене. Исключением выглядела эта запись:

«Обратите особое внимание. За исключением Незнакомца и Короля, все, кто появляется в пьесе, чёрные».

Особое внимание, действительно. Было бы трудно представить другую и единственную инструкцию, которая могла бы полностью изменить всю очевидную направленность пьесы и эффект от того, что я прочитал до сих пор. Или не трудно? Возможно, я только проецировал наши нынешние расовые проблемы на это сочинение; Чемберс, наверное, просто хотел предположить (если бы он был великим антропологом), что все наши отдалённые доисторические предки были чёрными. Затем я также вспомнил, что в самом первом рассказе о «Короле в Жёлтом» Чемберс предложил изгнать всех негров в «новое независимое, негритянское государство Суани».

Теперь, когда я проснулся и стал более дезориентированным, я отложил неуместную страницу и погрузился в:


АКТ ВТОРОЙ


(РЕБЁНОК появляется перед занавесом).

РЕБЁНОК: Я не Пролог и не Послесловие; зовите меня Сюжетом. Моя роль такова: сказать вам, что сейчас слишком поздно закрывать книгу или выходить из театра. Вы уже думали, что должны были сделать это раньше, но вы остались. Вам это всё кажется безвредным! Никаких определенных принципов не задействовано, никаких доктрин, обнародованных на этих древних страницах, никаких осужденных, оскорблённых … но удар был нанесён, и сейчас уже слишком поздно. И должен ли я сказать вам, где находится грех? Он внутри вас. Вы слушали нас; и все равно вы остались, чтобы увидеть знак. Теперь вы наши, или, поскольку руны тоже бегут задом наперёд, мы ваши. Навсегда.

(Сцена погружается в темноту, когда занавес отодвигается. После паузы звучат несколько тихих музыкальных аккордов, и доносится пение КАССИЛЬДЫ).

КАССИЛЬДА:

Облачные волны разбиваются о берег,

Два солнца-близнеца опускаются за озеро,

Тени удлиняются в Каркозе.

Удивительна ночь, когда восходят чёрные звёзды,

И кружатся в небе странные луны,

Но всё так же необычна Забытая Каркоза.

Песни Гиад, что будут звучать

Там, где развеваются лохмотья короля,

Умрут, не достигнув ничьих ушей в Мрачной Каркозе.

Пропал мой голос. Песнь моей души,

Умри же невоспетой, ибо мои слёзы

Высохли в Потерянной Каркозе.

* Если это правильный текст песни, все остальные испорчены в последнем стихе.

(Ропот голосов и музыка возрастают на финале песни. Огни поднимаются, чтобы показать, как передняя часть сцены превратилась в многолюдный бальный зал с балконом на заднем плане. Здесь присутствуют НЕЗНАКОМЕЦ и все хастурцы; все последние носят белые маски, как у НЕЗНАКОМЦА. Каждый человек на свой вкус добавил к маске черты лица. В результате каждая маска выглядит как известный человек. Костюмы также разнообразны и фантастичны. НЕЗНАКОМЕЦ всё ещё носит шёлковую мантию с Желтым Знаком, а КАССИЛЬДА, хотя и в маске, всё ещё носит корону, как и РЕБЁНОК. Многие танцуют формально, нечто вроде сарабанды или двигаются широким шагом. КАМИЛЛА разговаривает с НЕЗНАКОМЦЕМ, стоя слева и на переднем краю сцены. КАССИЛЬДА смотрит на маскарад с балкона, Каркоза и Гиады позади неё; луна исчезла).

НЕЗНАКОМЕЦ: Вот, Принцесса, вы видите, что никто не прислал Знак и не пришлёт. Бледная маска — идеальная маскировка.

КАМИЛЛА: Как бы мы узнали послание, если бы оно пришло?

(КАССИЛЬДА спускается с балкона и присоединяется к ним).

НЕЗНАКОМЕЦ: Посланник Короля водит катафалк.

КАССИЛЬДА: Ох, половина населения Хастура делает это. Это самая популярная работа в городе с начала осады. Всё это разговоры.

НЕЗНАКОМЕЦ: Я слышал, что вещали ораторы — разговоры о начале и конце; но я не говорю о начале или конце.

КАМИЛЛА: Но… получение знака? Давайте послушаем.

НЕЗНАКОМЕЦ: Также посланник Короля — мягкий человек. Если вы пожмёте ему руку, один из его пальцев оторвется, чтобы прилипнуть к вам.

(КАМИЛЛА отскакивает в деликатном отвращении, НОАТАЛЬБА, который кружил всё ближе и ближе к этой группе, теперь присоединяется к ней).

НОАТАЛЬБА: Хорошенькая история. Вы, кажется, знаете всё. Я думаю, что вы могли бы даже рассказать нам, за оплату золотом, тайну Гиад.

НЕЗНАКОМЕЦ: Он там Король.

НОАТАЛЬБА: Как и везде. Все знают это.

НЕЗНАКОМЕЦ: Он не Король в Альдебаране. Вот почему Каркоза была построена. Это город в изгнании. Эти две могущественные звезды сражаются друг с другом, как Хастур и Алар.

НОАТАЛЬБА: О, действительно. Кто тогда живёт в Каркозе?

НЕЗНАКОМЕЦ: Никого, похожего на людей. Более этого я не могу вам сказать.

НОАТАЛЬБА: Ваши источники выдумок иссякают с подозрительной быстротой.

КАССИЛЬДА: Молчи. Незнакомец, как ты всё это пережил?

НЕЗНАКОМЕЦ: Мой символ — Альдебаран. Я ненавижу Короля.

НОАТАЛЬБА: И это — Жёлтый Знак, над которым вы издеваетесь, выставляя напоказ перед миром. Я говорю вам: он не позволит над собой издеваться. Он Король, которому служили Императоры; и именно поэтому он презирает корону. Всё это в рунах.

НЕЗНАКОМЕЦ: В рунах есть великие истины. Тем не менее, мой жрец, Альдебаран — его злая звезда. Оттуда приходит Бледная Маска.

НОАТАЛЬБА: Может быть, может быть. Но я бы предпочёл оказаться в самой глубине облачного Дехме, чем носить то, что вы носите на груди. Когда Король открывает свою мантию…

(Где-то во дворце начинает бить звучный гонг).

КАССИЛЬДА: Перестаньте… Настало время, о котором я никогда не думала: я должна пойти и объявить о наследнике короны. Возможно, сам мир действительно собирается начаться снова. Как странно!

(Поскольку гонг продолжает бить, все начинают снимать маски. Появляются ропот и жесты неожиданности, настоящие или вежливые, так как личности узнаются или раскрываются. Затем возникает волна смеха. Музыка становится громче и увеличивается в темпе).

КАМИЛЛА: Вы, господин, должны снять маску.

НЕЗНАКОМЕЦ: В самом деле?

КАМИЛЛА: В самом деле, пришло время. Мы все сняли маски, кроме вас.

НЕЗНАКОМЕЦ: На мне нет маски.

КАМИЛЛА: Нет маски? (КАССИЛЬДЕ): Нет маски!

НЕЗНАКОМЕЦ: Я сам Бледная Маска. Я, Я, Я Призрак Истины. Я пришёл из Алара. Моя звезда — Альдебаран. Истина — это наше изобретение, это наше оружие войны. И видите — этим знаком мы победили, и осада добра и зла закончилась…

(На горизонте башни Каркозы начинают светиться).

НОАТАЛЬБА (указывая): Смотрите, смотрите! Каркоза… Каркоза в огне!

(Незнакомец смеётся и хватает КАМИЛЛУ за запястья). КАМИЛЛА(в муках): Его руки! Его руки!

(От её крика музыка прерывается в дисгармонии. Затем из Каркозы через озеро Хали доносится громкий нечеловеческий голос).

КОРОЛЬ: Ихтилл!

Ихтилл!

Ихтилл!

(Незнакомец отпускает КАМИЛЛУ, которая безмолвно кричит и падает).


Свет померк ещё больше вслед за отдалённым механическим грохотом. Мои глаза отвратительно болели, и я понял, что должен принять ванну; я чувствовал зуд. Буквы к этому времени стали настолько плохо видны, что выглядели так, будто их напечатали пеплом; целые строки я просто не мог прочитать — у меня начиналась головокружительная боль. Чёрт бы побрал Ателинга и его гипнотические трюки!


КОРОЛЬ: Вы нашли Жёлтый Знак? Вы нашли Жёлтый Знак? Вы нашли Жёлтый Знак?

НЕЗНАКОМЕЦ (кричит): Я Призрак Истины!

Трепещи, О Король в лохмотьях!

КОРОЛЬ: Призрак Истины будет повержен. Волны лохмотьев Короля должны скрыть Ихтилла навсегда. Что касается тебя, Хастур…

ВСЕ: Нет! Нет, нет!

КОРОЛЬ: А что касается тебя, мы говорим тебе это; страшно попасть в руки живого бога.

(НЕЗНАКОМЕЦ падает, а все остальные медленно опускаются на землю вслед за ним. КОРОЛЯ теперь можно увидеть, хотя и смутно. Он величественно стоит на балконе. У него нет лица, и он в два раза выше человека. Он носит заостренные туфли под своими изодранными, фантастически окрашенными одеждами, и шёлковая лента, кажется, свисает с заостренного кончика его капюшона. За своей спиной он держит перевёрнутый факел с изогнутым и украшенным драгоценными камнями стержнем. Факел излучает дым, но не светит. Некоторым Король кажется крылатым; другим-с ореолом на голове…Эти детали для зрителей; КОРОЛЬ никогда не должен быть достаточно видимым, чтобы рассмотреть его. За его спиной Каркоза и Озеро Хали исчезают. Вместо них появляется огромный скульптурный щит, по форме напоминающий двусторонний топор из оникса, на котором золотом нарисован Жёлтый Знак. Остальная часть сцены постепенно темнеет, пока, в конце концов, в качестве освещения не остаётся только разлагающееся тело НЕЗНАКОМЦА, фосфоресцирующее синим цветом).

КОРОЛЬ: Я связал Ихтилла, и Призрак Истины повержен. (Понизив голос): Отныне древняя ложь будет править как всегда… Теперь. Кассильда!

(КАССИЛЬДА беззвучно поднимается на колени).

КОРОЛЬ: Истина обещала тебе Династию, и поистине ты будешь иметь династию. Королевство Хастур было первым во всём мире, и управляло бы миром, за исключением того, что в Каркозе этого не хотели. Следовательно, после этого Хастур и Алар разделились; но те, кто в Аларе, послали вам Призрака Истины из Альдебарана, и всё было потеряно; вместе вы забыли Завет о Знаке. Теперь есть многое, что нужно отменить.

НОАТАЛЬБА (слабым голосом): Как, Король, как?

КОРОЛЬ: Отныне Хастур и Алар будут разделены навсегда. Вечно будешь бороться за господство и в горькой крови стремиться претендовать на высшее: во плоти или будучи призраком, чёрной или белой. В своё время, когда повернутся звёзды, эта борьба закончится; но не сейчас; о, нет, не сейчас.

КАССИЛЬДА (шёпотом): А… до тех пор?

КОРОЛЬ: До тех пор Каркоза исчезнет; но я говорю вам сейчас — моё правление вечное, несмотря на Альдебаран. Имейте в виду. Также будет обещано: Тот, кто победит в этой войне, будет моим — могу ли я быть честным? — наследником, и так вернётся династия. Но подумайте: вы уже владеете миром. Самый важный вопрос: вы можете править им? Вопрос является подарком. Король в Жёлтом даёт его тебе в руки, чтобы удержать… или выпустить. Выбирайте, ужасные дети.

НОАТАЛЬБА (слабым голосом): Вы Король и самый добрый. Мы благодарим вас.

КОРОЛЬ: Вы благодарите меня? Я живой бог! Подумай о себе, жрец. Есть цена, я ещё не указал и половины её.

(Все ждут, окаменев).

КОРОЛЬ: Цена: постоянно носить Маску.

(Молчание).

КОРОЛЬ: Вы меня не понимаете. Я объясню это один раз, и не более того. Хастур, ты присоединился к Бледной Маске и носил её. Это та самая цена. Отныне все в Хастуре будут носить Маски, и под этим знаком будут известны. И война между людьми в масках и обнажёнными будет вечной и кровавой, пока я не приду снова… или не приду.

(НОАТАЛЬБА встаёт на колени).

НОАТАЛЬБА: Несправедливо, несправедливо! Именно Алар изобрел Бледную Маску! Альдон…

КОРОЛЬ: Почему я должен быть справедливым? Я живой бог. Что касается Альдона, он отец всех вас. Это цена: носить Маску.

ВСЕ: О!

КАССИЛЬДА (горько): Не на нас, о Король; не на нас!

ВСЕ: Нет! Помилуйте! Не на нас!

КОРОЛЬ: Ихтилл!

Ихтилл!

Ихтилл!

(КОРОЛЬ исчезает, а вместе с ним его трон. Гиады и Каркоза снова становятся видны сквозь ограждение балкона. Разлагающаяся масса, которая была НЕЗНАКОМЦЕМ, поднимается медленно и неуверенно. РЕБЁНОК выбегает из толпы и, схватив НЕЗНАКОМЦА одной мягкой рукой, выводит его на улицу через балкон вслед за КОРОЛЁМ. Когда они выходят, раздается низкий смешанный стон).

КАССИЛЬДА (стоя и широко раскинув руки): Не на нас! Не на нас!

КОРОЛЬ (за сценой, издалека, исчезающий): Что?! Вы думали быть людьми до сих пор?

НОАТАЛЬБА: А если мы сейчас…


Свет полностью погас — и давно пора — я был настолько истощён, что буквально заболел. Странные звуки звенели в моей пульсирующей голове; иногда мне казалось, что я слышу, как произносятся строки из пьесы, как будто в эхо-камере, а иногда я слышал пение. Иногда также откуда-то из глубин дома доносился громкий вой; я вспомнил, что у Ателинга жили кошки, хотя я не видел ни одной за сегодняшний вечер. А грохот под землёй стал непрерывным, словно камни медленно и бездумно измельчались в порошок.

Ателинг победил — из-за внушения или алкоголя, я не мог сказать, но мне не удалось дочитать «Короля в Жёлтом» — и что еще хуже, гораздо хуже — я чувствовал себя настолько грязным, что едва мог прикасаться к своему телу; я почернел, словно лежал в куче сажи; мои кольца врезались мне в пальцы, в ушах сидели личинки, и оглохший, онемевший, ослепший, потерявший обоняние и чувствительность, изобличённый, я развалился во вселенной слизистых шафрановых тряпок.

III

Я проснулся от вспышки болезненно-жёлтого солнечного света с ощущением, что меня вот-вот обнаружат, с самым невыносимым для меня симптомом похмелья. На окнах не было ни занавесок, ни штор, что усугубляло ситуацию; независимо от того, насколько недавно я переезжал в новое место, обустройство спальни для меня являлось самым первейшим делом.

Затем я понял, что Ателинг стоял надо мной, в той позе, которую он принимает, когда думает, что собирается проиграть спор. Он выглядел нелепо и неловко в короткой ночной рубашке из красной фланели и в красной ночном колпаке с кисточками. Билл протянул мне высокий стакан с красным напитком.

— «Кровавая Мэри», — кратко сказал он. — Завтрак будет внизу через некоторое время. Где ты остановился?

Я смущенно огляделся. Страницы в пластиковых пакетах оказались разбросаны по всему полу между кроватью и окном. Встав и опасаясь головокружения, я начал поднимать их и складывать на тумбочке, немного поморщившись от резких царапин на дереве, сделанных уголками страниц.

— Не бери в голову, я сделаю это позже, — сказал Билл. -На каком месте ты остановился?

— Э-э … позволь мне подумать минутку, ладно? Ненавижу людей, которые ожидают, что я проснусь до полудня. Я остановился на… на речи Ноатальбы, сразу после слов Короля.

— Которая речь короля?

— За кулисами, где он спрашивает: «Вы думали быть людьми до сих пор?»

— Будь ты проклят, — возмутился Ателинг. — Это дальше того места, до которого я когда-либо доходил. Ты был почти, почти в конце.

— Что происходит в конце?

— Ничего. Ребёнок возвращается на сцену и опускает занавес.

— Это всё?

— Всё. Ничего не понимаю. Ты был так близко. Только одна короткая строка. Должен быть кто-то, кто сможет достичь конца с первого же прочтения. Что тебя остановило?

— Самая простая вещь в мире, Билл: твоя проклятая электропроводка. Огни постоянно гасли. В конце концов, мои глаза утомились, и я уснул. Никаких загадок. Просто напряжение глаз. Возможно, бренди помогло, — честно добавил я.

— О, — сказал Билл. А потом ещё раз: — О. Не более того. Очевидно, не важно, кто это читает, в конце концов… Оставь пьесу на тумбочке. Я положу её в свой настенный сейф и забуду о ней. Саманте не составит труда забыть об этом, она все равно думает, что всё это психосоматично. И ты можешь также забыть об этом.

— Это не самая запоминающаяся вещь, которую я когда-либо читал, это точно.

— Нет. — Некоторое время Билл стоял молча. Затем он сказал: — Но сейчас я поведаю тебе что-то неуместное.

Но не поведал. Он просто стоял на месте.

— Ну и?

— Когда я впервые купил этот дом, — продолжил Билл тихим голосом, — я планировал установить кондиционер, главным образом для того, чтобы в студию Саманты не проникала пыль с улицы. И с подоконников. Ты знаешь, какой этот город грязный.

Это действительно казалось неуместным, но, зная Ателинга, я ждал.

— Итак, — сказал он, — я переоборудовал дом на двести двадцать вольт. Сверху вниз. Протянул современный кабель. Нам пришлось вырвать половину стен, чтобы сделать это. Обошлось в целое состояние, но я мог бы сейчас запустить здесь механический цех, если бы понадобилось.

— Тогда… — я сглотнул и вздрогнул. — Тогда что, чёрт возьми, урчит в подвале? Это не могло быть только утомлением глаз.

— Тебя слишком долго не было в городе, — сказал Билл. — Седьмая Авеню в настоящее время проходит всего в двух кварталах отсюда. У меня нет тяжёлой техники, и с проводкой нет никаких проблем. Ничего.

Он продолжал протягивать мне напиток через кровать, но я больше не лежал в кровати, по крайней мере, пять минут. Грубый солнечный свет отражался от слепой и бледной маски его лица через грязные окна без штор. Он продолжал смотреть через мое плечо, или туда, где мое плечо располагалось бы, если бы я находился там, где, по его мнению, должен был находиться.

Я покинул дом Билла так быстро, насколько позволяли приличия. Недавно я услышал, что Ателинги бросили всё и переехали в Англию. Думаю, мне следует беспокоиться о них, и я бы сделал это, если бы не сломал четвёртую пару новых очков, прямо на середине длинного, нового романа.

Мне иногда становится интересно, что он сделал с пьесой, но не часто. Старая поговорка хоть и печальна, но правдива: «С глаз долой — из сердца вон».

Перевод: А. Черепанов

Примечания

1

Неприятный термин, под которым подразумевается не совсем гладко прошедшее свидание мальчика с девочкой.

2

Административная должность в голландской Ост-Индии.

3

Поль Адриен Дирак — английский физик, один из создателей квантовой механики. В частности, разработал релятивистскую теорию движения электрона, предсказавшую позитрон, рождение пар и метод вторичного квантования. В 1932 году совместно с Э. Шредингером стал лауреатом Нобелевской премии.

4

Скандинавская тминная водка.

5

Имеется в виду Луи де Бройль, французский физик, нобелевский лауреат, выдвинувший в 1924 г. идею о волновых свойствах материи.

6

«Тропа Чизхолма» — один из маршрутов, по которым шли фургоны переселенцев в период освоения «Дальнего Запада» США в XIX в. — (Прим. перев.)

7

«Без огня» (нем.).

8

«Рихард сочиняет музыку!» (нем.)

9

Дословно — «нотные черточки» (нем.).


home | my bookshelf | | Рассказы |     цвет текста   цвет фона