Book: Город зеркал. Том 1



Город зеркал. Том 1

Джастин Кронин

Город зеркал. Том 1

Посвящается моей семье

Взбесились человек и Бог —

Кто это выдержать бы смог?

Отнюдь не я, пришелец пленный

В не мною созданной Вселенной.

Альфред Хаусман «Последние стихи»

Justin Cronin

THE CITY OF MIRRORS


Copyright © 2016 by Justin Cronin


Разработка серийного оформления Сергея Власова

Иллюстрация на переплете художника Михаила Петрова


© М. Новыш, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Пролог

Из Записей Первого Летописца («Книга Двенадцати»)

Представлено на Третьей Всемирной Конференции по периоду Североамериканского Карантина

Центр культурологии и конфликтологии

Университет Нового Южного Уэльса, Индо-Австралийская Республика

16–21 апреля 1003 г. П. З.

[цитата 2]

Глава пятая

1. И случилось так, что Эми и товарищи ее вернулись в Кервилл, в месте, называемом Техас.

2. И узнали они там, что трое из их числа пропали. Были то Тео и Масами, жена его, и Сара, прозванная Сарой Целительницей, жена Холлиса.

3. Ибо место, называемое Розуэлл, где нашли они убежище, осадила великая армия Зараженных, убивая всех. И выжили лишь двое, Холлис Могучий, муж Сары, и Калеб, сын Тео и Масами.

4. Охватила их печаль великая по друзьям, ими утерянным.

5. И стала Эми жить в месте, называемом Кервилл, среди Сестер, женщин Божиих. То же сделал и Калеб, оставшись под присмотром Эми.

6. Тогда же Алиша, прозванная Алиша Клинок, и Питер, Муж Избранный, ополчились вместе с воинами Экспедиционного Отряда, солдатами Техаса, дабы искать Дюжину. Ибо знали они уже, что, убив одного из Двенадцати, уничтожишь и Легион его, и души людей тех освободятся и вернутся ко ГОСПОДУ.

7. Во многие битвы вступали они, много жизней было потеряно. Но не смогли они ни умертвить Дюжину, ни найти места, где пребывали те. Ибо не было в то время на то воли БОЖИЕЙ.

8. Так прошли годы, всего числом пять.

9. В конце же срока того получила Эми знак, и знак тот во сне пришел к ней. В том сне пришел к ней Уолгаст в образе человеческом. И сказал Уолгаст:

10. «Хозяин мой ожидает тебя. Ожидает он тебя во корабле великом, где пребывает уже долгое время. Ибо настало время перемен. Скоро приду к тебе, дабы указать тебе путь».

11. Человеком же тем был Картер, Двенадцатый из Двенадцати, прозванный Картером Опечаленным, муж достойного рода, возлюбленный БОГОМ.

12. И стала Эми ждать возвращения Уолгаста.

Глава шестая

1. Но был в то время и другой город человеческий, в месте, называемом Айова. Называли же тот город Хоумлендом.

2. Пребывали в том городе люди особые, пившие кровь Зараженного, дабы жить и править другими многие поколения. Именовали их Красноглазыми. И главным среди них был Гилдер-Председатель, человек из Прежних Времен.

3. Зараженным же, чью кровь пили они, был Грей, прозванный Источником. Ибо в крови его было семя Зиро, отца Двенадцати. И пребывал Грей в цепях, испытывая страдания великие.

4. Прочие же люди жили в том городе пленниками, прислуживая Красноглазым и исполняя все, что те пожелают. Одной же из пленниц была Сара Целительница, взятая из Розуэлла, но друзья ее не ведали, что жива она.

5. И родилась у Сары дочь, Кейт, но забрали ее у нее. Сказали же Красноглазые Саре, что дочь ее не выжила, наполнив сердце ее горем великим.

6. И случилось так, что ребенка отдали женщине из Красноглазых. А была той женщиной Лайла, жена Уолгаста.

7. Ибо умерла дочь Лайлы во Времена Прежние, и, хоть миновали годы многие, рана эта в уме ее всё кровоточила. И находила она утешение в Кейт, представляя себе, что она – ее дочь утерянная.

8. И случилось так, что некоторые из живших в Хоумленде восстали против своих угнетателей, были то Повстанцы. Сара же присоединилась к ним. Отправили ее в Купол, прислуживать Лайле, где пребывали Красноглазые, дабы узнала она о делах их. Так и узнала она, что дочь ее всё еще жива.

9. В то же самое время Алиша и Питер нашли логово Мартинеса, Десятого из Двенадцати, в месте, называемом Карлсбад, и бились они там с Легионом его. Но не нашли они Мартинеса, который к тому времени сбежал из места того.

10. Ибо Зиро приказал Гилдеру-Председателю построить крепость могучую, где могли бы далее пребывать Двенадцать, питаясь кровью зверей и жителей Хоумленда. Ибо Легионы их пожрали почти всё живое в земле той, обратив ее в пустыню, непригодную ни для человека, ни для Зараженного, ни для любого иного существа живого.

11. По плану же тому Двенадцать приказали Легионам своим оставить их убежища темные, и все они умерли. Назвали то позднее Отвержением.

12. И отправились Двенадцать в путь во много миль, к Хоумленду, дабы пребывать там и стать властителями всей земли.

Глава седьмая

1. Но был среди них один, что ослушался слов Зиро, и был то Картер Опечаленный, Двенадцатый из Двенадцати. И объяснил он Уолгасту, как привести Эми в то место, где пребывает он, дабы вдвоем смогли они восстать против товарищей их.

2. Исполнила Эми наказ тот и покинула Кервилл, направившись в место, называемое Хьюстон. И сопровождал ее Луций Праведный, муж чистый пред БОГОМ, помогая во всём ей.

3. В Хьюстоне же Эми нашла корабль, под названием «Шеврон Маринер», во чреве которого пребывал Картер. Многое случилось меж ними. Когда же покинула Эми корабль, тело ее было уже не телом ребенка, но женщины. И отправилась она вместе с Луцием в Хоумленд, на битву с Двенадцатью.

4. В то же время Питер, Муж Избранный, вместе с Майклом, прозванным Сообразительным, и Холлисом, мужем Сары, тоже отправились в Хоумленд, дабы узнать, что происходит там. Ибо поняли они, что Сара – пленница в месте том, как и многие другие.

5. И были у них двое спутников. Первую звали Лора, по прозванию Штурман, вторым же был преступник, Тифти Гангстер.

6. В то же самое время отправилась к Хоумленду и Алиша, преследуя Мартинеса, Десятого из Двенадцати, которого поклялась она убить своими руками. Ибо был Мартинес самым злобным изо всех демонов, убийцей множества женщин, проклятием земли.

7. Но оказалась Алиша в плену в Хоумленде и испытала многие страдания в руках Красноглазых и пособников их, называли которых Посами. Худшим же из Посов был Сод. Но сильна была Алиша и не поддалась им.

8. И однажды ночью, когда пришел к ней Сод, чтобы снова заняться черным делом своим, сказала Алиша: «Ослабь цепи мои, дабы лучше тебе было получить удовольствие свое». Затем же обвила она цепями шею его и убила, задушив. Так сбежала она, убив на своем пути и многих других пособников.

9. За стенами Хоумленда, в глуши, нашла ее Эми, и узрела Алиша, что Эми стала женщиной, и телом и разумом. И утешила ее Эми, ибо были они сестрами по крови.

10. Но хранила Алиша тайну свою, и тайной той была жажда крови. Ибо семя Двенадцати внутри нее окрепло, превращая ее в Зараженную. Было это большой тяжестью на сердце ее, ибо сильно любила она товарищей своих и не желала расстаться с ними.

11. В то самое время Красноглазые раскрыли Сару и подвергли заточению и насилиям многим. Ибо желал Гилдер-Председатель, дабы все восставшие против него испытали полностью гнев его.

12. Но близок был час расплаты, ибо Эми и Алиша объединились с Повстанцами, дабы восстать против Красноглазых. И придумали они план, как освободить народ Хоумленда, уничтожить Дюжину и спасти Сару.

Глава восьмая

1. И случилось так, что Питер с товарищами своими прибыл в Айову, и вновь собрались вместе все друзья, став силой могучей. И величайшей среди них была Эми.

2. И сдалась она Красноглазым, сказав: «Я тот лидер Восставших, что вы ищете. Делайте со мной, что хотите». Замысел ее был в том, чтобы Гилдер в ярости своей натравил на нее Дюжину, дабы убили они ее.

3. И случилось всё так, как и предвидела Эми. Был назначен час казни ее. И должно было это случиться на Стадионе, огромном амфитеатре, построенном во Времена Прежние, дабы все люди Хоумленда увидели казнь ту.

4. Спрятались в том месте Алиша и остальные, дабы, когда появятся Двенадцать, ударить оружием своим по ним и по Красноглазым тоже.

5. И вывели Эми перед толпой, закованную в цепи, и повесили на шесты металлические. Величайшее наслаждение испытал Гилдер, узрев страдания ее и вынуждая множество других видеть это.

6. Но не дала Эми Гилдеру такой радости. И приказал Гилдер Дюжине пожрать ее, дабы все прислужники его узрели власть его и склонились пред ним.

7. Но увидела Эми, что не одна она здесь. Ибо среди Двенадцати был Уолгаст, занявший место Картера, дабы защитить ее. И сказала Эми Дюжине:

8. «Приветствую, братья мои. Это я, Эми, сестра ваша». И не сказала она более ни слова.

9. Ибо начала она дрожать, и тело ее осветилось светом ярким, пронизавшим тьму. Издав рев яростный, превратилась Эми в одного из них, приняв обличье Зараженного, могучего обликом. И было названо это Отпущением. И видели это Питер, Алиша, Луций и все прочие.

10. И порваны были цепи, и началась битва великая. И была одержана победа величайшая. Много жизней было потеряно, и одним из погибших был Уолгаст, пожертвовавший собой, дабы спасти Эми, ибо любил он ее, как отец дочь родную.

11. И так исчезли с лица Земли Двенадцать, освободив все народы свои.

12. Но не ведали друзья Эми судьбы ее, ибо не нашли нигде ее.

I. Дочь

Есть мир иной, сокрытый в мире нашем.

Поль Элюар

98–101 П. З.

1

Центральная Пенсильвания

Август 98 г. П. З.

Восемь месяцев после освобождения Хоумленда


Земля легко поддавалась клинку в ее руке, распространяя густой запах. Воздух был горячим и влажным, среди листвы пели птицы. Стоя на четвереньках, она раз за разом ударяла клинком в землю, рыхля ее. И выгребала по горсти за раз. Слабость ушла, но не окончательно. Ее тело казалось ей расхлябанным, нескоординированным, измотанным. Боль и память о боли. Три дня прошло или четыре? По лицу катил пот. Облизывая губы, она ощущала его соленый вкус. Она копала и копала. Пот катил с нее ручьями и падал на землю. Этим все всегда и кончается, подумала Алиша. Все отходит земле.

Куча земли рядом становилась все больше. Как глубоко надо копать? Она прокопала почти на метр в глубину, и почва стала другой. Более холодной, пахнущей глиной. Похоже, это знак. Перекатившись назад на подошвы ботинок, она сделала изрядный глоток из фляги. Руки саднило, кожа у основания большого пальца содралась и висела клочком. Алиша поднесла ладонь ко рту, оторвала клочок кожи зубами и выплюнула в грязь.

Солдат ждал ее на краю поляны, шумно пережевывая стебли высокой, по пояс, травы. Могучее и красивое тело, роскошная грива, шкура чалой масти с синим отливом, большие копыта и зубы, огромные глаза, будто два куска черного мрамора. Его окружала аура великолепия. Он мог быть, по своему желанию, совершенно спокоен, а в следующее мгновение совершить нечто потрясающее. Услышав, что она подходит, он поднял голову и посмотрел на нее мудрым взглядом. Я понял. Мы готовы. Медленно развернулся, опустив голову, и пошел следом за ней меж деревьев, туда, где она натянула свой тент. На земле, рядом с окровавленным спальным мешком Алиши, лежал небольшой сверток, обернутый в грязное одеяло. Ее дочь прожила меньше часа, но в этот час Алиша стала матерью.

Солдат смотрел, как она идет обратно. Лицо младенца было прикрыто. Алиша откинула ткань. Солдат опустил голову к лицу ребенка, и его ноздри раздулись, вдыхая ее запах. Крохотный носик и глаза, губы бантиком, потрясающе человечные, мягкие рыжие волосы на темени. Но она не дышала. Алиша не могла понять, в состоянии ли она полюбить ее – это дитя, зачатое в боли и ужасе, зачатое от чудовища. От мужчины, который избивал и насиловал ее, оставив в ее душе вечное проклятие. Какой же глупой она была.

Она вернулась на поляну. Солнце было почти над головой, в траве жужжали насекомые в своем собственном ритме. Солдат стал рядом. Алиша опустила в могилу свою дочь. Когда начались схватки, она стала молиться. Пусть с ней будет все хорошо. Один час мучений сменялся другим, сливаясь, и она ощутила внутри себя холод смерти. Внутри ее пульсировала боль, будто стальной ветер, который отдавался в каждой клетке ее тела, будто гром. Что-то не так. Боже, умоляю, защити ее, защити нас. Но ее молитвы были тщетны.

Тяжелее всего было бросить первую горсть земли. Как такое возможно? Алиша похоронила многих. Некоторых она знала, некоторых – нет. Любила лишь одного, мальчишку Сапога. Такой веселый, такой живой. Раз – и его нет. Она дала земле просыпаться сквозь пальцы. Крупинки застучали по ткани, будто первые капли дождя по листьям. Капля за каплей ее дочь исчезала. Прощай, подумала она, прощай, моя милая, моя единственная.

Она вернулась к тенту. Ее душа разлетелась на миллион осколков, будто разбитое вдребезги стекло. Кости казались ей налитыми свинцом. Ей нужна вода, нужна еда, запасы кончились. Но охотиться она была не в состоянии, а дойти до ручья, пять минут под горку, – все равно что пройти много миль. Потребности тела. Имеют ли они хоть какое-то значение теперь? Ничто уже не имеет значения. Она легла на спальник, закрыла глаза и быстро уснула.

Ей приснилась река. Широкая темная река и дрожащий свет луны над ней. По поверхности реки протянулась золотистая дорожка. Алиша не знала, что ждет ее впереди, лишь знала, что ей надо пересечь эту реку. Осторожно шагнула на светящуюся поверхность воды. Ощущение было двойственным. Одна ее половина была восхищена этим чудесным способом передвижения, другая же – совсем нет. Луна коснулась противоположного берега, и она поняла, что ее обманывают. Сверкающая дорога начала исчезать. Она побежала со всех ног, пытаясь добежать до другого берега прежде, чем река поглотит ее. Но расстояние было слишком велико. С каждым шагом горизонт удалялся от нее. Вода плескалась по щиколотку, потом по колено, потом по пояс. У нее уже не было сил преодолеть ее сопротивление. Иди ко мне, Алиша. Иди ко мне, иди ко мне, иди ко мне. Она начала тонуть. Река поглощала ее, и она погрузилась во тьму…

Она проснулась. Вокруг все было залито неярким оранжевым светом, день почти миновал. Алиша неподвижно лежала, собираясь с мыслями. К этим кошмарам она уже привыкла, менялись детали, но не само ощущение – тщетность и страх. Однако на этот раз все было несколько иначе. Будто одно из ощущений сна стало реальностью. У нее была мокрая рубашка. Опустив взгляд, Алиша увидела расползающиеся пятна. У нее в груди появилось молоко.

* * *

Решение остаться не было сознательным, у нее просто не хватало силы воли двигаться. Силы возвращались. Понемногу, шаг за шагом, а потом вдруг вернулись, будто долгожданный гость, сразу. Она соорудила шалаш из валежника и лозы, накинув поверх брезент. Лес кишел живностью – белки, кролики, перепелки, голуби, олени. Некоторые были слишком проворны, чтобы она смогла поймать их, но не все. Она ставила ловушки и собирала добычу или охотилась с арбалетом. Один выстрел наповал, а потом обед, сырьем, горячий. Вечером каждого дня, когда заходило солнце, она мылась в ручье. В чистой и очень холодной воде. Во время одного из таких выходов она увидела медведей. Шорох в десятке метров выше по течению, что-то большое и тяжелое в кустах, а потом они появились на краю ручья, мать и пара медвежат. Алиша никогда не видела их во плоти, только в книгах. Они вместе зашли в ручей и принялись рыться мордами в иле. Что-то в их анатомии было неправильным, будто незаконченным, будто их мышцы были недостаточно прочно прикреплены к шкуре под их густой свалявшейся шерстью. Их окружали тучи насекомых, сверкая в последних отсветах солнечных лучей. Похоже, медведи ее не заметили, или если и заметили, то не придали никакого значения ее существованию.

Кончалось лето. Еще вчера деревья были покрыты густой зеленой листвой, дающей тень, а на следующий день – буйство красок. Утром листва под ногами хрустела после заморозка. Потом настала зима, ее холод опустился на землю, давая ощущение чистоты. Землю засыпало снегом. Черные силуэты деревьев, маленькие отпечатки птичьих лап на снегу, белесое небо, лишенное цвета. Все очистилось, оставив лишь самую суть. Какой нынче месяц? Какой день? Время шло, и возникли проблемы с едой. Она едва шевелилась, иногда часами, иногда целыми днями сберегая силы. Уже почти год она ни с единой живой душой словом не обмолвилась. И постепенно осознала, что мыслит уже не словами, а так, будто превратилась в лесного зверя. Интересно, не так ли с ума сходят? Она начала разговаривать с Солдатом, будто с человеком. Солдат, говорила она, что же у нас будет на ужин? Солдат, не думаешь, что пора дров для костра собрать? Солдат, как думаешь, снег пойдет?

Как-то ночью она проснулась и поняла, что уже некоторое время слышит гром. Порывами дул влажный весенний ветер, завывая в верхушках деревьев. Алиша прислушивалась к звукам приближающейся грозы с какой-то отстраненностью. И гроза внезапно очутилась прямо над ней. В небе сверкали ветвистые молнии, вспышками высвечивая картины в ее глазах, а за ними следовали оглушительные раскаты грома. Полил дождь, и она впустила Солдата в шалаш. Крупные капли барабанили по брезенту, будто пули. Конь дрожал от ужаса. Алише надо было как-то его успокоить. Если он дернется от страха хоть раз, то разнесет шалаш в куски. Ты мой хороший мальчик, тихо сказала она, гладя его по крупу. Свободной рукой закинула на его шею веревку. Мой хороший, хороший мальчик. Что ты сказал? В дождливую ночь с девчонкой в компании? Его тело напряглось от страха, превратившись в стену тугих мышц, но когда она мягко надавила ему на спину, чтобы уложить его, он подчинился. За стенами шалаша сверкали молнии и грохотал гром. Солдат опустился на колени с шумным вздохом, а потом лег на бок рядом с ее спальным мешком. Так они и спали вдвоем, пока всю ночь лил дождь, смывая с земли остатки зимы.




Она оставалась в этом месте два года. Уйти было нелегко, лес стал ее утешением. Она жила в его ритме, сделав его своим. Но когда наступило третье лето, у Алиши появилось новое ощущение. Пришло время идти дальше. Закончить то, что она начала.

Остаток лета она провела в приготовлениях. Надо было запастись оружием. Пройдясь пешком по городам вдоль реки, она вернулась назад спустя три дня с тяжелым и звенящим при ходьбе мешком. Основы процесса она знала, поскольку не раз видела, как это делается. Остальное придет методом проб и ошибок. Валун с плоским верхом у ручья послужит наковальней. Она развела огонь у самой воды и прожгла костер до углей. Главное – поддерживать нужную температуру. Решив, что температура подходящая, она достала из мешка первый предмет – полосу стали О1 шириной в пять сантиметров, длиной около метра и толщиной около сантиметра. Потом достала из мешка молот, щипцы и толстые кожаные перчатки. Положила конец полосы в угли и смотрела, как сталь меняет цвет, нагреваясь. А потом принялась за работу.

Ей пришлось еще трижды ходить вдоль реки в поисках нужного. Результаты были так себе, но в конце концов они ее устроили. Рукоять она обмотала жесткой лозой поверх гладкого металла для крепкого хвата. От веса оружия в руке она ощутила удовольствие. Полированное острие сверкало на солнце. Но настоящим испытанием будет что-нибудь разрубить. Последний раз, когда она ходила вдоль реки, то наткнулась на поле с тыквами размером с человеческую голову. Тыквы росли плотными зарослями, переплетаясь стеблями, покрытыми листьями размером в ладонь. Она выбрала одну из тыкв и принесла назад в мешке. Положила на ствол упавшего дерева, прицелилась и с размаху ударила мечом сверху. Половины тыквы медленно разошлись в стороны, будто в изумлении, и упали на землю.

Больше ее здесь ничто не держало. В ночь перед уходом Алиша пришла на могилу дочери. Ей не хотелось делать этого до самой последней секунды, она должна была уйти свободной. За два года могила совершенно заросла. Казалось, это не стоит усилий, но оставить ее просто так тоже было бы неправильно. Из оставшихся у нее полос железа Алиша сделала крест и вбила его в землю молотом. Опустилась на колени на землю. От тела уже, должно быть, ничего не осталось. Может, лишь несколько костей или того, что было костями. Ее дочь превратилась в землю, деревья, камни, небеса и лесных зверей. Ушла в место, о котором никто ничего не знает. Ее голос, так и не зазвучавший, был в голосах птиц, ее рыжие волосы влились в пламенеющую листву осени. Алиша думала обо всём этом, касаясь одной рукой мягкой земли. Но в душе ее более не было молитвы. Сердце, однажды разбившееся, так и осталось разбитым.

– Прости, – сказала она.

Наступило утро, совершенно обычное, безветренное, серое, наполненное туманом. Меч в ножнах из оленьей шкуры был закреплен у нее за спиной под углом, на ее груди были накрест натянуты перевязи с кинжалами. Темные очки, большие, с кожаными щитками у висков, скрывали ее глаза. Закрепив седельную сумку, она закинула ногу на спину Солдата. Уже не один день он беспокойно ходил вокруг нее, чувствуя неизбежность их ухода. Мы делаем именно то, что я думаю? Я бы здесь предпочел остаться, сама знаешь. Алиша планировала ехать верхом вдоль реки на восток, в горы. Если повезет, то она доберется до Нью-Йорка раньше листопада.

Она закрыла глаза, освобождая сознание от мыслей. Лишь когда она очистит его, зазвучит голос. И он зазвучал, придя оттуда же, откуда приходили сны, будто ветер из пещеры, шепчущий на ухо.

Алиша, ты не одна. Я знаю о твоей печали, ибо она и моя тоже. Я жду тебя, Лиш. Иди ко мне. Иди домой.

И она коснулась пятками боков Солдата.

2

Еще только близился вечер, когда Питер вернулся домой. Огромное небо Юты над его головой было расцвечено цветными полосами на фоне темнеющей голубизны. Вечер ранней осени, холодные ночи, погожие дни. Он шел в сторону дома мимо тихо журчащих вод реки с шестом на плече. Рядом с ним, хромая, шел пес. В мешке у него лежали две форели, завернутые в пожелтевшие листья.

Он подошел к ферме и услышал музыку, исходящую из дома. Поднялся на крыльцо, снял грязные сапоги, положил мешок и тихо вошел. Эми сидела за старым пианино спиной к двери. Он тихо подошел к ней. Она настолько сосредоточилась, что даже не услышала, как он вошел. Он слушал не шевелясь, едва дыша. Тело Эми слегка покачивалось в такт музыке. Ее пальцы скользили по клавишам, будто не играя, а призывая звуки. Эта мелодия была звуковым воплощением ее чувств. В ней была глубочайшая боль, но выраженная с такой нежностью, что музыка не казалась грустной. Питер подумал, что в этом, наверное, и есть ощущение времени, когда всё уходит в прошлое, оставаясь лишь в воспоминаниях.

– Ты дома.

Музыка умолкла, а он и не заметил. Он положил руки на ее плечи. Она повернулась и запрокинула голову.

– Иди сюда, – сказала она.

Он наклонился, и она поцеловала его. Ослепительно красивая. Каждый раз, глядя на нее, он будто открывал это заново. Питер качнул головой в сторону клавиш.

– Я так и не могу понять, как у тебя это получается, – сказал он.

– Тебе нравится? – улыбаясь, спросила она. – Я каждый день тренируюсь.

– Конечно, – сказал он, – просто чудесно. – Эта музыка заставляла его думать о многом. Так, что трудно передать словами.

– Как на реке? Тебя долго не было.

– Разве?

День, как и многие, прошел в пелене довольства.

– Так красиво в это время года, наверное, просто не уследил.

Он поцеловал ее в макушку. Свежевымытые волосы, пахнущие травами, которые она использовала, чтобы смягчить жесткий запах мыла.

– Играй дальше. А я ужин приготовлю.

Он прошел через кухню и вышел на задний двор. Сад увядал, вскоре он уснет, укрытый снегом, оставив им свой урожай на зиму. Пес куда-то ушел сам по себе. Он мог уйти далеко, но Питер никогда не беспокоился, зная, что пес всегда вернется домой до темноты. Дойдя до насоса, Питер налил воды в раковину, снял рубашку и ополоснулся до пояса, а потом вытерся. Последние лучи солнца поверх холмов отбросили длинные тени. Это время дня нравилось ему больше всего, ощущение того, как одно сливается с другим и всё будто застывает в ожидании. Стало темнеть, и он смотрел на появляющиеся на небе звезды, одну за другой. Ощущение от этого времени было таким же, как от музыки, которую играла Эми. Слившиеся память и желания, счастье и печаль, начало и конец.

Он развел огонь, почистил улов и положил нежную белую мякоть на сковороду с куском топленого сала. Наружу вышла Эми, села рядом, и они вместе смотрели, как готовится их ужин. Они поели на кухне при свете свеч. Форель, помидоры и запеченная на углях картошка. Съели яблоко одно на двоих. Потом пошли в гостиную, развели огонь в камине и устроились на диване под одеялом, а пес, как обычно, улегся у их ног. Они смотрели на огонь молча, в словах не было нужды. Всё, что им нужно было сказать друг другу, уже было сказано, всё, чем они могли поделиться друг с другом. Прошло некоторое время. Эми встала и протянула руку.

– Пойдем со мной в постель.

Они взяли в руки свечи и поднялись по лестнице. В крохотной спальне под самой крышей дома они разделись и залезли под плед, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Пес дошел до изножья кровати, шумно вздохнул и опустился на пол. Хороший старый пес, верный, как лев. Он останется здесь до утра, сторожа их. Близость их тел, общий ритм дыхания. То, что ощущал Питер, нельзя было назвать просто счастьем. Это было нечто более глубокое и сильное. Всю свою жизнь он желал лишь быть рядом с одним человеком в этом мире. Это и есть любовь, решил он. Быть любимым – значит, быть познанным тем, кто рядом.

– Питер? Что это?

Прошло некоторое время. Его сознание пребывало в бесформенном пространстве между сном и явью, погрузившись в воспоминания.

– Я подумал о Тео и Мас. Про ту ночь в хлеву, когда напал Зараженный.

Мысль прошла и ушла от него.

– Мой брат так и не понял, что убило того врага.

Мгновение Эми молчала.

– Ну, это был ты, Питер. Именно ты их спас. Я тебе говорила, помнишь?

Разве? И что она хотела этим сказать? В момент того нападения он находился в Колорадо, за много миль, много дней пути отсюда. Как же он мог сделать это?

– Я объясняла, как это произошло. Ферма – особенное место. Прошлое, настоящее и будущее здесь едины. Ты оказался в хлеву просто потому, что ты там был нужен.

– Но я не помню, чтобы я это делал.

– Потому, что для тебя этого еще не случилось. Придет время, и случится. Ты будешь здесь и спасешь их. Чтобы спасти Калеба.

Калеб. Мой мальчик. Питер внезапно ощутил невыразимую печаль, сильнейшую любовь и томление. Слезы подступили к его горлу. Так много лет. Так много лет прошло.

– Но мы же сейчас здесь, – сказал он. – Ты и я, в этой постели. Это реальность.

– И нет в этом мире ничего более реального, – сказала она, прижимаясь к нему. – Давай не будем думать об этом сейчас. Ты устал, я вижу это.

Он действительно устал, очень. Он ощущал прошедшие годы до мозга костей. Его сознание коснулось воспоминания. Как он глядел на свое лицо в реке. Когда это было? Сегодня? Вчера? Неделю назад, месяц, год? Солнце стояло высоко, и вода превратилась в сверкающее зеркало. Его отражение дрожало от течения воды. Глубокие морщины, обвисшие щеки, мешки под глазами, потускневшими от времени, его волосы, которых осталось немного, седые, белые, будто снег. Лицо старого человека.

– Я был… мертв?

Эми не ответила. И Питер понял, что она хотела ему сказать. Не то, что он умрет, как должен умереть любой, а то, что смерть – не конец. Он останется здесь, останется духом-хранителем, за пределами стен времени. Это ключ ко всему, ключ, открывающий дверь, за которой ответ на все загадки жизни. Он вспомнил тот день, когда впервые пришел на Ферму, очень, очень давно. Всё в целости, совершенно необъяснимо, кладовая полна, занавески на окнах, тарелки на столе, будто в ожидании их прихода. Вот в чем смысл этого места. Это единственный истинный дом для него во всем мире.

Лежа в темноте, он ощутил, как его грудь наполняется умиротворением. Было то, что он потерял, были люди, которые его покинули. Всё уходило. Даже сама земля, небеса, река и звезды, которые он так любит, когда-нибудь достигнут окончания своего существования. Но этого не надо бояться, такова реальность жизни, горькая и сладкая одновременно. Он представил себе момент своей смерти. И образ этот был настолько силен, будто он не представил его себе, а просто вспомнил. Он будет лежать в этой самой постели, это будет летний день, и Эми будет обнимать его. Будет смотреть на него точно так же, как сейчас, сильная, красивая, полная жизни, кровать напротив окна, солнечный свет сквозь занавески. Не будет боли, лишь ощущение, что растворяешься. Всё хорошо, Питер, сказала Эми. Всё хорошо, я скоро вернусь. Свет будет становиться всё сильнее и сильнее, заполняя ему глаза, заполняя его сознание, и так он оставит этот мир – оставит его, качаясь на волнах света.

– Я так тебя люблю, – сказал он.

– И я тебя люблю.

– Чудесный день был, правда?

Эми кивнула, не отрываясь от него.

– И у нас еще много больше. Целый океан дней.

Он прижал ее к себе. Снаружи царила ночь, холодная и неподвижная.

– Это была прекрасная музыка, – сказал он. – Как здорово, что мы пианино нашли.

И с этими словами, прижавшись друг к другу в огромной мягкой постели под крышей дома, они погрузились в сон.


Как здорово, что мы нашли пианино.

Пианино.

Пианино.

Пианино…

Питер вынырнул из сна и понял, что он лежит нагой, замотавшись в мокрые от пота простыни. Мгновение лежал неподвижно. Разве он не?.. И он не был?..

Во рту был вкус, будто он песка наелся. Мочевой пузырь твердый как камень. Позади глаз начинало болеть, первые признаки похмелья, надолго.

– С днем рождения, лейтенант.

Рядом с ним лежала Лора. Даже не рядом, а обвившись вокруг него, их тела переплелись, скользкие от пота там, где они соприкасались. Лачуга, две комнаты и туалет во дворе, та самая, где они уже бывали прежде, правда, непонятно даже, чья она. Небольшое окно в изножье кровати, серый предрассветный свет лета.

– Ты, наверное, меня с кем-то путаешь.

– О, поверь мне, – сказала она, касаясь пальцем середины его груди, – тебя ни с кем не спутаешь. И как тебе, ощущать себя на тридцать?

– Как и в двадцать девять, только голова болит.

Она соблазнительно улыбнулась.

– Ну, надеюсь, тебе понравился подарок. Прости, что открытку забыла.

Она расплела ноги и подвинулась на край кровати, хватая с пола рубашку. Волосы у нее отросли достаточно длинными, чтобы их не закалывать, и лежали поверх широких крепких плеч. Втиснувшись в грязные штаны, она сунула ноги в ботинки и повернулась к нему.

– Извини, что убегаю, амиго, но мне надо заправщиками заниматься. Приготовила бы тебе завтрак, но сильно сомневаюсь, что здесь есть из чего.

Она наклонилась и быстро поцеловала его в губы.

– Передай привет Калебу, окей?

Мальчишка остался на ночь у Холлиса и Сары. Не стал его спрашивать, куда он идет, хотя они наверняка догадались, в чем дело.

– Обязательно.

– Увидимся в следующий раз, как в городе буду?

Питер ничего не ответил, и она посмотрела на него, наклонив голову.

– Или… может, и нет.

Ему нечего было ответить на самом деле. То, что произошло между ними, не было любовью – об этом и речи не заходило, – но было чем-то большим, чем физическим влечением. Нечто среднее, ни то, ни другое, в этом-то и проблема. Когда он был с Лорой, он думал о том, чего у него никогда не было.

Ее лицо погрустнело.

– Ну, черт. А я была чертовски нежна с тобой, лейтенант.

– Даже не знаю, что сказать.

Она вздохнула и отвернулась.

– Наверное, это не могло продлиться долго. Я бы предпочла первой тебя бросить.

– Извини. Я не должен был допустить, чтобы всё так далеко зашло.

– Это пройдет, поверь мне.

Она посмотрела в потолок и медленно выдохнула, успокаиваясь, и стерла со щеки слезу.

– На хрен всё, Питер. Видишь, до чего ты меня довел?

Он чувствовал себя ужасно. Он не намеревался делать это, всего минуту назад он думал, что они оба просто будут плыть по течению, будь что будет, пока не потеряют интерес друг к другу или пока не встретят кого-то еще.

– Дело же не в Майкле, так? – спросила Лора. – Потому что я же тебе говорила, всё кончено.

– Не знаю, – ответил он, пожав плечами. Помолчал. – Окей, быть может, отчасти. Если мы продолжим, он узнает.

– Узнает, и что?

– Он мой друг.

Она вытерла слезы и тихо горько усмехнулась.

– Твоя верность восхитительна, но, поверь мне, я последнее, о чем думает Майкл. Он может даже тебя поблагодарить, что ты его от меня избавил.

– Это неправда.

Она пожала плечами.

– Ты говоришь это только из вежливости. Наверное, этим ты мне и нравишься. Но тебе незачем лгать. Мы оба знаем, что делаем. Я всё время твержу себе, что забуду про него, хотя, конечно же, никогда этого не сделаю. Знаешь, что меня больше всего убивает? То, что он даже не может мне правду сказать. Эта проклятая рыжая. Что в ней такого?

На мгновение Питер онемел.

– Ты имеешь в виду… Лиш?

Лора резко глянула на него.

– Питер, не тупи так. Как думаешь, что он там делает на этой своей дурацкой лодке? Три года, как она пропала, а он всё никак ее из головы выкинуть не может. Будь она рядом, может, у меня и был бы шанс. Но соревноваться с призраком не получится.

Питеру снова потребовалось время, чтобы осознать услышанное. Всего минуту назад он готов был сказать, что Алиша Майклу даже не нравится, что раньше они ссорились не хуже двух котов, сошедшихся на карнизе. Однако в глубине души Питер понимал, что они не настолько уж и отличаются – внутренняя сила, решимость, упертость, неспособность выслушать чужие доводы, если их что-то обуяло. Да и дело тут давнее явно. Неужели и эта лодка у Майкла только поэтому? Неужели это его способ горевать о ней? Каждый из них перенес это по-своему. Некоторое время Питер злился на нее. Она бросила их, ничего не объяснив, даже не попрощавшись. Но с тех пор многое изменилось. Изменился мир. Теперь он чувствовал по большей части боль одиночества, холодную пустоту в сердце, в том месте, где раньше была Алиша.

– Что же до тебя, – продолжила Лора, вытирая глаза запястьем, – не знаю, кто она, но она очень везучая.

Это отрицать смысла не было.

– Мне действительно очень жаль.

– Как скажешь.

Горько улыбнувшись, Лора хлопнула ладонями по коленям.

– Ладно, меня подмаслили. Чего еще девочке просить? Сделай одолжение, пусть тебе хреново будет, окей? Затягивать не обязательно, неделя-другая сойдет.

– Я уже себя хреново чувствую.

– Хорошо.

Она снова наклонилась и взасос поцеловала его в губы, с привкусом слез. И резко отдернулась.

– На посошок. Увидимся, лейтенант.


Солнце только вставало, когда Питер поднялся по лестнице на гребень плотины. Нынче похмелье надолго, а после дня с молотком на раскаленной крыше явно лучше не станет. Можно было бы еще часок поспать, но после разговора с Лорой ему хотелось хоть как-то прочистить голову прежде, чем он явится на стройку.



Солнце осветило его всего, когда он поднялся наверх, его лучи едва скрывали редкие облачка, которые исчезнут в течение часа. С тех пор как Питер подал в отставку из Экспедиционного Отряда, плотина стала для него чем-то вроде тотема. Перед его роковым отъездом в Хоумленд он привел сюда племянника. Ничего особенного не произошло. Они наслаждались видами, говорили о странствиях Питера в Экспедиционном Отряде и о родителях Калеба, Тео и Мас, а потом спустились к основанию плотины и плавали. Для Калеба это было впервые. Вроде бы простая прогулка, но к концу того дня что-то переменилось. В сердце Питера будто открылась дверь. Тогда он этого не понял, но за этой дверью его ждал новый путь, новый смысл жизни, тот, где он принимал на себя ответственность и становился отцом этому мальчику.

Та жизнь, о которой знали все остальные. Жизнь Питера Джексона, отставного офицера Экспедиционного Отряда, который стал отцом ребенку и плотником, обычным гражданином Кервилла. Обычная жизнь, как у всех, со своими радостями и горестями, взлетами и падениями, день за днем. Он был рад, что живет именно так. Калебу только что стукнуло десять. В отличие от Питера, который в этом возрасте уже служил посыльным в Страже, у мальчика было нормальное детство. Он ходил в школу, играл с друзьями, не напрягаясь, выполнял все свои обязанности, особо не жалуясь. Каждый вечер, когда Питер укладывал его спать, он мгновенно погружался в сны, наполненный убаюкивающим пониманием того, что следующий день станет таким же, как и предыдущий. Он был рослым для своего возраста, как и все Джексоны, и с его лица уже начала пропадать детская мягкость. Он всё больше походил на своего отца, Тео, хотя они теперь о нем и не разговаривали. Не то чтобы Питер этого избегал, мальчишка просто сам не спрашивал. Как-то вечером, когда Питер и Калеб уже с полгода прожили вместе, они играли в шахматы, и мальчишка, занеся руку над фигурой, чтобы сделать следующий ход, заговорил, легко, так, как мог бы заговорить о погоде:

– Будет нормально, если я стану звать тебя папой?

Питер дернулся. Он совершенно не ждал такого.

– Ты действительно этого хочешь? – спросил он.

Мальчишка кивнул.

– Ага, – сказал он. – Думаю, это будет правильно.

Что же до иной его жизни, Питер и сам точно не мог понять, что это такое, лишь то, что она есть и что всё в ней происходит по ночам. В его снах о Ферме были самые разные события, целые дни, состоящие из них. Одинаковым было лишь ощущение дома, ощущение причастности. Сны были столь яркими, что он всегда просыпался с ощущением, что совершил путешествие в другое место и время, будто его бодрствование и сон были двумя сторонами одной медали, одинаково реальными.

Чем же были эти сны? Откуда они приходили к нему? Являлись ли они творением его ума или, возможно, исходили извне – возможно, даже от самой Эми? Питер никому не рассказывал о той первой ночи, когда они отправились из Айовы, когда Эми пришла к нему. Этому было множество причин, самой главной из которых была та, что он сам не был до конца уверен в том, что это произошло на самом деле. Он крепко спал, на его коленях спала дочь Сары и Холлиса, над ними светилось зимнее небо Айовы, полное звезд, пьянящее, такое, что у него было ощущение, будто он плывет среди них. И тут появилась она. Они не говорили, в этом не было нужды. Достаточно было прикосновения рук. Казалось, это длилось вечно, казалось – всего мгновение, после которого Питер понял, что Эми больше нет.

Неужели и это ему приснилось? Судя по всему, да. Все считали, что Эми погибла на стадионе во время взрыва, уничтожившего Дюжину. От нее ничего не осталось. Но ощущение было настолько живым! Иногда он был четко уверен, что Эми до сих пор жива где-то, но затем его охватывали сомнения. И он решил оставить всё это при себе.

Некоторое время он стоял, глядя, как солнце разливает свой свет по техасским холмам. Внизу, у основания плотины, блестела вода, гладкая, как зеркало. Питеру хотелось искупаться, чтобы избавиться от похмелья, но надо встретить Калеба и отвести его в школу, перед тем как пойти на работу. Плотник из него получился так себе, в жизни он научился лишь одному – быть солдатом, но нынешняя работа позволяла ему вовремя возвращаться домой каждый день, а поскольку Строительное Управление всё так же вело обширные работы, им каждая пара рук нужна была.

Кервилл буквально трещал по швам. Из Айовы переехали полсотни тысяч человек всего за пару лет, так что население выросло более чем вдвое. Разместить их было нелегко, учитывая, что Кервилл строился, исходя из концепции нулевого роста населения. Семьям не разрешалось заводить более двоих детей, за нарушение взималась изрядная пошлина. Можно было завести третьего, если один из первых двух не доживал до взрослого возраста, но лишь в том случае, если ребенок умирал раньше, чем ему исполнилось десять.

С прибытием людей из Айовы вся эта концепция пошла прахом. Не хватало еды, топлива и лекарств, возникли проблемы с санитарией. Слишком много людей в ограниченном пространстве, и каждый притащил с собой все свои болячки. Росло взаимное недовольство. Поспешно возведенный палаточный лагерь принял первые волны переселенцев, но люди всё прибывали, и временное жилье быстро превратилось в постоянное. Многие переселенцы из Айовы, всю жизнь проработав по принуждению, с трудом пытались приспособиться к новой жизни, в которой за них никто не принимал решения – в ход пошла поговорка «ленивый, как айовец»; другие же шарахнулись в другую крайность – нарушали комендантский час, шлялись по борделям и кабакам Данка, пили, воровали и дрались, будто с цепи сорвались. Единственные, кто был им рад, так это цеховики, которые привыкли торговать из-под полы, продавая на черном рынке всё, от еды и до молотов с обручами.

Люди стали в открытую говорить о возможности жить за пределами стен. Питер понимал, что это всего лишь вопрос времени. Уже три года не видели ни одного Зараженного, ни драка, ни даже нарика, и на Гражданское Управление давили всё сильнее, призывая открыть ворота. События, произошедшие на стадионе, разошлись в народе в виде тысячи легенд, непохожих одна на другую, однако даже самые закоренелые скептики начали свыкаться с мыслью о том, что угроза миновала. Уж кому, как не Питеру, было в этом сомневаться.

Он обернулся и оглядел город. Почти сотня тысяч человек живет. В свое время подобная мысль ошеломила бы его. Он вырос в городке – в замкнутом мирке, – где жило меньше ста человек. У ворот собрались машины, чтобы отвезти рабочих к сельскохозяйственному комплексу, они пыхтели дизелями, пуская клубы дыма в утренний воздух. Отовсюду доносились звуки и запахи пробуждающейся жизни. Город просыпался, потягиваясь. Были и проблемы, но они казались столь ничтожными в сравнении с перспективами. Эра Зараженных окончилась, человечество снова воспряло. Вокруг них простирался целый континент, который предстояло осваивать, и Кервилл должен был стать местом, откуда начнется новая эпоха. Так почему же он кажется ему столь хрупким и убогим? Почему, стоя на гребне плотины этим бодрящим утром, он чувствует внутреннюю дрожь от неуверенности?

Что ж, подумал Питер, да будет так. Если отцовство чему тебя и научило, так это тому, что ты можешь беспокоиться, сколько тебе вздумается, но это ничего не изменит. Собираешь ланч, говоришь: «Веди себя хорошо», а потом весь день занимаешься простой и честной работой, чтобы выжить на этой земле. Пройдет двадцать четыре часа, и всё это начнется заново. Тридцать, тихо сказал он сам себе. Сегодня мне исполнилось тридцать. Спроси его кто лет десять назад, доживет ли он вообще до таких лет, не говоря уже о том, что будет растить сына, он бы счел этого человека безумцем. Может, действительно только это и важно в жизни. Просто остаться в живых, чтобы рядом был кто-то, кого ты любишь и кто любит тебя, может, этого достаточно.

Он сказал Саре, что не хочет праздновать, но эта женщина, конечно же, всегда что-нибудь придумает. После всего, что мы пережили, тридцать лет кое-что да значат. Приходи к нам после работы. Пусть нас будет пятеро. Обещаю ничего серьезного не устраивать. Забрав Калеба из школы, он вернулся домой, вымылся, и вскоре после шести они уже пришли к дому Холлиса и Сары. Переступили порог и оказались на празднике, том самом, которого Питеру не хотелось. Десятки людей, втиснувшиеся в две крохотные душные комнатки. Соседи, товарищи по работе, родители друзей Калеба, те, кто служил с Питером в армии, и даже Сестра Пег в своем строгом сером одеянии, болтающая и смеющаяся точно так же, как все остальные. Встретив его в дверях, Сара обняла его и поздравила с днем рождения, а Холлис сунул ему в руку стакан и хлопнул по спине. Калеб и Кейт неистово хихикали, не сдерживаясь.

– Ты знал обо всём этом? – спросил Питер Калеба. – А ты, Кейт?

– Конечно, знали! – воскликнул мальчишка. – Видел бы ты свое лицо, папа!

– Ну, тогда у тебя большие неприятности, – с напускной отеческой строгостью сказал Питер. И рассмеялся сам.

Еда, выпивка, пирог и даже подарки, то, что люди смогли сделать сами или где-то раздобыть. До смешного – носки, мыло, складной нож, колода карт, огромная соломенная шляпа, которую Питер, конечно же, надел, дав всем еще раз посмеяться. Сара и Холлис подарили карманный компас, память о тех временах, когда они путешествовали вместе. А еще Холлис тайком дал ему маленькую стальную фляжку.

– Последняя продукция Данка, это нечто, – сказал он, подмигивая. – Даже не спрашивай, как я ее достал. У меня до сих пор кое-где друзья остались.

Когда все подарки уже были открыты, Сестра Пег вручила ему большой лист бумаги, скатанный в трубку. С днем рождения, наш герой, было написано сверху, а дальше шли подписи, разборчивые и не очень. Ото всех детей приюта. Питер почувствовал комок в горле и обнял пожилую женщину, отчего оба они удивились.

– Спасибо вам всем, – сказал Питер. – Всем и каждому.

Празднование закончилось около полуночи. Калеб и Кейт уже уснули на кровати Сары и Холлиса, свернувшись, будто щенки. Питер и Сара сидели за столом, Холлис взялся за уборку.

– Ничего не слышно о Майкле? – спросил ее Питер.

– Ни звука.

– Ты беспокоишься?

Сара резко нахмурилась, но потом пожала плечами.

– Майкл это Майкл. Я так и не поняла, что у него за заморочка с той лодкой, но он всегда делает то, что хочет. Я думала, быть может, Лора поможет ему остепениться, но, похоже, у них всё кончено.

Питер ощутил укол вины. Двенадцать часов назад он был в постели с этой женщиной.

– Как дела в госпитале? – спросил он, пытаясь сменить тему.

– Дурдом. Они поставили меня принимать роды. Куча новорожденных. А помогает мне Дженни.

Сара имела в виду сестру Гуннара Апгара, ту, которую они нашли в Хоумленде. Дженни была беременна и, вернувшись в Кервилл с первой партией эвакуируемых, почти сразу родила. Год назад вышла замуж за переселенца из Айовы, но Питер не был в курсе, является ли тот отцом ребенку. В последние времена на это меньше обращали внимание.

– Ей жаль, что она не смогла прийти, – продолжала Сара. – Ты для нее типа много значишь.

– Я?

– На самом деле, для многих. Даже сказать тебе не могу, сколько раз люди спрашивали меня, знакома ли я с тобой.

– Шутишь.

– Прости, но ты разве не читал эту открытку?

Питер смущенно пожал плечами, хотя отчасти был рад.

– Я же просто плотник. И не слишком хороший, если по правде.

– Как знаешь, – ответила Сара и рассмеялась.

Уже давно наступил комендантский час, но Питер хорошо знал, как избежать патрулей. Калеб едва открыл глаза, когда Питер взвалил его себе на плечи и пошел домой. Едва он успел уложить мальчика в постель, как раздался стук в дверь.

– Питер Джексон?

В дверях стоял военный с погонами Экспедиционного Отряда на плечах.

– Уже поздно. Мой мальчишка спит. Чем могу быть полезен, капитан?

Офицер протянул Питеру запечатанный бумажный пакет.

– Доброй ночи, мистер Джексон.

Питер тихо закрыл дверь, разрезал восковую печать только что подаренным складным ножом и открыл пакет.

Мистер Джексон.

Не будете ли вы любезны прийти ко мне в офис в среду к 8.00? Все вопросы с вашим начальством уже улажены, вы сможете явиться на работу позже.

С уважением,

Виктория Санчес,

Президент Техасской Республики

– Папа, зачем этот солдат заходил?

Калеб вошел в комнату, протирая глаза кулаками. Питер снова перечел письмо. Что же Санчес от него надо?

– Ничего особенного.

– Ты снова в армии будешь?

Питер посмотрел на мальчика. Десять лет. Как быстро он вырос.

– Конечно же нет, – ответил он и отложил письмо. – Давай-ка назад спать ложись.

3

КРАСНАЯ ЗОНА

Десять миль западнее Кервилла, штат Техас

Июль 101 г. П. З.


Луций Грир, Муж Праведный, занял позицию на смотровой площадке за час до рассвета. Его оружие, винтовка калибра.308 с поворотным затвором, со всей тщательностью отремонтированная, с полированным деревянным прикладом и оптическим прицелом с потускневшими от времени линзами, была вполне годной. У него осталось всего четыре патрона. Скоро придется возвращаться в Кервилл, чтобы купить еще. Но этим утром, утром пятьдесят восьмого дня, его это не заботило. Ему потребуется всего один выстрел.

За ночь луг укрыла мягкая пелена тумана. Ловушка, ведро с давлеными яблоками, стояла в сотне метров по ветру в высокой траве. Сидя совершенно неподвижно, подобрав ноги и положив винтовку на колени, Луций ждал. Он не сомневался, что зверь придет; не устоит перед запахом спелых яблок.

Чтобы скоротать время, он произнес краткую молитву. Бог мой, Господь Вселенной, будь мне пастырем и утешением, дай мне силу и мудрость исполнить волю Твою во дни грядущие, дай понять, что от меня требуется, дабы был я достоин того, что возложил Ты на меня. Аминь.

Потому что нечто надвигалось. Луций чувствовал это. Чувствовал столь же отчетливо, как удары своего сердца, как движение воздуха в легких, как твердость собственных костей. Изогнутая кривая человеческой истории приближалась к часу последнего испытания. Никто не ведает, когда наступит этот час, но он обязательно придет, и это будет время воинов. Время таких, как Луций Грир.

Минуло три года с освобождения Хоумленда. События той ночи стояли перед его мысленным взором так, будто случились вчера, яркими, неизгладимыми воспоминаниями. Хаос на стадионе, появление Зараженных, повстанцы, открывшие огонь по Красноглазым, появившиеся в центре событий Алиша и Питер, стреляющие снова и снова. Эми в цепях, убогая фигурка, рев, изошедший из ее горла, когда она выпустила на свободу свою силу, ее тело, превращающееся, лишающееся человеческого облика, лопнувшие цепи, великолепный прыжок, быстрый, как молния, ее натиск на врага. Хаос и беспорядок боя, Эми, попавшая в ловушку, прижатая Мартинесом, Десятым из Двенадцати, яркая вспышка взрыва и полная тишина, мир, застывший в неподвижности.

К тому времени, когда Луций вернулся в Кервилл, следующей весной, он уже окончательно понял, что не сможет жить среди людей. Смысл происшедшего той ночью был совершенно ясен. Он призван влачить уединенное существование. Он сам построил свою скромную хижину у реки, но лишь для того, чтобы ощутить тягу к чему-то большему, тому, что заставило его отправиться в глушь. Луций, стань наг. Отринь все вещи свои, отринь все блага мирские, дабы познать меня. Не взяв ничего, кроме клинка и смены одежды в заплечном мешке, он шел среди холмов, не ведая направления, лишь стремясь уйти как можно дальше от людей, достичь полнейшего одиночества, в котором его жизнь обретет свой истинный смысл. Днями не ел, изодрал в кровь ноги, язык распух от жажды. Шли недели, и товарищами ему были лишь гремучие змеи, кактусы и палящее солнце. У него начались видения. Роща гигантских кактусов превращалась в его глазах в ряды солдат, стоящих по стойке «смирно», он видел озера воды там, где их не было, а линия гор вдали казалась ему стенами города. Он воспринимал эти видения некритически, не осознавая их нереальности. Они были реальными потому, что он в них верил. В его сознании слились прошлое и настоящее. Временами он осознавал себя Луцием Гриром, майором Экспедиционного Отряда, временами – заключенным в военной тюрьме. Иногда – молодым новобранцем, иногда – вообще мальчишкой.

Неделями скитался он в таком состоянии, будто существуя сразу во множестве миров. Но однажды очнулся и понял, что лежит в овраге, под лучами палящего полуденного солнца. Его тело было истерзано, покрыто царапинами и ссадинами, пальцы были в крови, а некоторые ногти исчезли, будто их вырвали. Что произошло? Он сам это с собой сделал? Ничего такого он вспомнить не мог, лишь внезапное, ошеломляющее осознание образа, который явился ему ночью.

У Луция случилось видение.

Он не осознавал, где он, лишь то, что ему надо идти на север. Шесть часов спустя он оказался на Кервиллской Дороге. Обезумев от жажды и голода, он шел дальше до самой ночи и тут увидел знак с большим красным крестом. Убежище, в котором было полно еды, воды, одежды, бензина, оружия и боеприпасов. Был даже генератор. Но более всего порадовал его взгляд «Хамви». Промыв и очистив раны, он провел большую часть ночи на мягкой постели. Утром заправил машину, зарядил аккумулятор и накачал колеса, а затем поехал на восток. До Кервилла он добрался утром второго дня.

На краю Оранжевой Зоны он вылез из машины и пошел к городу пешком. В Эйчтауне, в одном из множества его тайных мест, оказавшись среди людей, которых он не знал в лицо и которые не называли своих имен, он продал три карабина, которые взял в убежище, чтобы купить коня и припасы. К тому времени, когда он добрался до своей хижины, снова наступила ночь. Хижина скромно примостилась среди тополей и болотных дубов на берегу реки, единственная комната с полом из утрамбованной земли, однако ее вид наполнил его сердце теплом и радостью возвращения. Как долго его не было? Казалось, прошли годы, десятилетия и в то же время всего считаные месяцы. Время замкнуло свой круг; Луций был дома.

Расседлав лошадь, он привязал ее у входа и вошел в хижину. На его постели было гнездо из веточек и пуха, кто-то здесь жил в его отсутствие, но в остальном внутри ничего не изменилось. Луций зажег светильник и сел за стол. У его ног лежал вещмешок с припасами. «Ремингтон», коробка патронов, чистые носки, мыло, опасная бритва, спички, зеркальце, полдюжины перьевых ручек, три флакона чернил из ежевики и листы толстой волокнистой бумаги. Дойдя до реки, он набрал воды для умывальника и вернулся в дом. Увиденное им в зеркале было шокирующим, но и вполне ожидаемым. Ввалившиеся щеки, запавшие глаза, обожженная солнцем кожа, спутанные, как у безумца, волосы. Нижнюю половину лица скрывала борода, в которой с легкостью угнездился бы выводок мышей. Ему всего пятьдесят два, но человеку в зеркале можно было с легкостью дать не меньше шестидесяти пяти.

Что ж, сказал он себе, если он снова собирается стать солдатом, пусть и старым, разбитым жизнью, то нужно хоть отчасти соответствовать. Срезав большую часть волос и бороды ножом, Луций взялся за мыло и опасную бритву и побрился начисто. Выплеснул мыльную воду за дверь и вернулся к столу, на котором разложил бумагу и ручки.

И закрыл глаза. Мысленная картина, пришедшая к нему той ночью в овраге, не была похожа на галлюцинации, которые преследовали его в его скитаниях по пустыне. Она была больше похожа на память о пережитом. Сосредоточившись на деталях, Луций попытался мысленным взором окинуть картину полностью. Как он вообще мог надеяться изобразить нечто столь величественное своей неумелой рукой? Но надо попытаться.

И Луций начал рисовать.


Шорох в кустах. Луций прижал к глазу окуляр прицела. Четверо, копающиеся в земле, похрюкивая и принюхиваясь. Три свиньи и секач, красно-коричневый, с бритвенно-острыми клыками. Полторы сотни фунтов мяса, если получится.

Он выстрелил.

Свиньи разбежались, а кабан, шатаясь, двинулся вперед. Задрожал всем телом, и у него подогнулись передние ноги. Луций следил за ним в прицел. Снова судорога, еще сильнее, и животное свалилось на бок.

Луций спешно сбежал по лестнице и подошел туда, где лежало в траве животное. Перекатил кабана на кусок брезента, дотащил до деревьев, связал задние ноги, подцепил крюком и начал подымать его. Когда голова кабана оказалась на уровне груди Луция, он завязал веревку, поставил под кабаном таз, достал нож и перерезал животному горло.

Кровь хлынула в таз потоком. В кабане ее не меньше галлона. Когда вся кровь стекла, Луций перелил ее в пластиковую бутыль. Будь у него побольше времени, он бы выпотрошил кабана, разделал, закоптил бы мясо и на что-нибудь поменял. Но сегодня был пятьдесят восьмой день, и Луцию уже надо было отправляться.

Он спустил тело кабана на землю. По крайней мере, койотам какая-то польза будет. И вернулся в хижину. Признаться, такое впечатление, что здесь живет безумец, подумал он. Прошло чуть больше двух лет с тех пор, как он впервые прикоснулся пером к бумаге, и теперь стены были покрыты плодами трудов его. Он рисовал сначала чернилами, потом стал пробовать рисовать углем, карандашом и даже красками, что обошлось ему недешево. Некоторые картины были лучше других – глядя на них в хронологическом порядке, можно было оценить медленный, иногда мучительно медленный, путь самообучения его как художника. Но даже лучшие из картин напоминали отпечатавшийся в мозгу Луция образ лишь настолько, насколько ноты могут дать представление о музыке.

Единственным, кто видел эти картины, был Майкл. Луций держался особняком ото всех, но Майкл смог выследить его через знакомого из цеховиков, приятеля Лоры. Как-то вечером, год назад, Луций вернулся, расставив ловушки, и увидел стоящий у него во дворе старый пикап. Задний борт кузова был откинут, и в нем сидел Майкл. За те годы, что Грир знал его, он превратился из застенчивого мальчишки в мужчину в расцвете сил – крепкого, подтянутого, с жесткими чертами лица и суровым взглядом. Из тех, на кого можно положиться в драке в баре, начинающейся с удара в нос и заканчивающейся бегством со всех ног.

– Убей Бог, Грир, ты похож на говно на палочке. Что мне сделать, чтобы заслужить капельку твоего гостеприимства?

Луций достал бутылку. Поначалу было непонятно, чего именно хочет Майкл. На взгляд Луция, он изменился, стал каким-то потерянным, каким-то ушедшим в себя. Вот чего Майкл никогда не умел, так это молчать. Идеи, теории, разнообразные великие планы, пусть сырые, косые и кривые, всегда сыпались из него градом. Это в нем осталось, его мозг кипел, и казалось, о его голову можно руки греть, но всё приобрело несколько мрачный оттенок, ощущение чего-то тщательно сдерживаемого, будто Майкл постоянно думал о том, для чего у него не находилось слов.

Луций слышал, что Майкл ушел с нефтеперегонного завода, расстался с Лорой, построил какую-то лодку и большую часть времени проводит на ней, выходя в Залив в одиночку. О том, что он там ищет в открытом море, Майкл ни словом не обмолвился, а Луций не стал настаивать. Как бы он, к примеру, сам объяснил свою отшельническую жизнь? Но в тот вечер, что они провели вместе, они сидели, говорили и пили, становясь всё пьянее с бутылки «Данковской Особой № 3». Луций давненько не пил, да и бухло пилось примерно как растворитель, но он постепенно понял, что у Майкла не было реальной причины оказаться у него на пороге, помимо естественного для любого человека желания быть с кем-нибудь рядом. В конце концов, оба они всё время проводили в глуши, и, возможно, если отбросить всю чушь, которую он нес, Майкл просто хотел несколько часов побыть в компании того, кто понимает, через что он прошел, – понять глубочайшее желание оказаться в одиночестве именно тогда, когда все остальные пляшут от радости, заводят детей и празднуют сам факт того, что в этом мире смерть уже не кинется на тебя с дерева и не утащит к чертям собачьим.

Некоторое время они обменивались новостями насчет остальных. О работе Сары в больнице, как она и Холлис наконец-то покинули лагерь беженцев и обрели постоянный дом. О том, что Лору назначили главной на нефтеперегонном заводе. Как Питер подал в отставку из Экспедиционного Отряда, чтобы быть дома с Калебом. Решение Юстаса, никого не удивившее, тоже подать в отставку из Экспедиционного Отряда и вернуться в Айову с Ниной. На поверхности все эти разговоры выглядели радостными, но они не углублялись в детали. Луция было не обмануть, он хорошо понимал недосказанное и угадывал неназванные имена.

Луций никому не рассказывал про Эми, правду знал только он. Что же до судьбы Алиши, Луцию и сказать было нечего. Как, очевидно, и любому другому. Женщина просто растворилась на огромных просторах Айовы. Какое-то время Луция это не беспокоило. Алиша всегда была похожа на комету, надолго исчезая и неожиданно появляясь в сиянии. Но шли дни, а о ней всё ничего не было слышно, а Майкл всё лежал на койке с загипсованной ногой, и Луций подметил, что ее исчезновение зажгло огонь в глазах его друга, будто длинный запальный шнур, ведущий к бомбе. Ты не понимаешь, говорил он Луцию, едва не взлетая над койкой от раздражения. Это не «еще один раз». Луций не брал за труд возражать ему. Этой женщине никто не нужен, абсолютно. Не стал он и мешать Майклу, когда через двенадцать часов после того, как сняли гипс, тот вскочил в седло и поехал искать ее в снежную бурю – не слишком логичное решение, учитывая, сколько уже времени прошло и что он едва мог ходить. Но Майкл есть Майкл, ему нельзя было сказать «нет», да и было во всём этом нечто глубоко личное, будто исчезновение Алиши было посланием для Майкла, и только для него. Майкл вернулся пять дней спустя, промерзший до костей, проехав по округе сто миль, и ничего не сказал, ни тогда, ни после. С тех пор он даже не произносил ее имени.

Все они ее любили, но Луций знал, что есть люди, чье сердце никому не понять, те, кто с рождения отделен ото всех остальных. Алиша ушла в небытие, в эфир, и после трех прошедших лет Луций уже не думал о том, что с ней стало, а лишь о том, была ли она вообще в их жизни на самом деле.

Было далеко за полночь, они уже в последний раз наполнили и осушили стаканы, и тут Майкл наконец завел речь о том, что, похоже, мучило его всю эту ночь:

– Ты действительно думаешь, что они исчезли? В смысле драки.

– А почему ты спрашиваешь?

– Ну, так как? – спросил Майкл, приподняв брови.

Луций постарался тщательно подобрать слова для ответа.

– Ты там был… ты видел, что случилось. Убьешь Двенадцать, значит, убьешь всех остальных. Если я не ошибаюсь, ты сам так говорил. Уже поздно менять свое мнение.

Майкл отвел взгляд, ничего не сказав. Удовлетворил ли его такой ответ?

– Хорошо бы ты как-нибудь со мной в море вышел, – наконец сказал он, и его лицо слегка просветлело. – Тебе понравится, точно. Там целый мир, огромный. Ты такого никогда не видел.

Луций улыбнулся. Что бы ни снедало этого человека, он явно не готов говорить об этом.

– Подумаю над этим.

– Считай, что мое предложение всегда в силе.

Майкл встал, схватившись рукой за край стола, чтобы не шататься.

– Ну, если честно, я хорошо нажрался. Если не возражаешь, пойду проблююсь и лягу спать в моей машине.

Луций махнул рукой в сторону узенькой койки.

– Если хочешь, здесь ложись.

– Очень любезно с твоей стороны. Быть может, когда буду побольше в тебе уверен.

Майкл пошел к двери, спотыкаясь, а потом обернулся и обвел мутным взглядом крохотную комнату.

– Ты прям художник, майор. Интересные картины. Может, когда-нибудь мне про них расскажешь.

И на этом всё кончилось. Когда утром Луций проснулся, Майкла уже не было. Луций ожидал, что Майкл снова посетит его, но этого не случилось. Видимо, Майкл получил то, что хотел, или решил, что не получит этого от Луция. Ты действительно думаешь, что они исчезли?.. А что бы сказал его друг, если бы Луций ответил на этот вопрос?

Луций отринул эти беспокоящие мысли. Поставив бутыль со свиной кровью в тени хижины, он спустился к реке. Вода Гваделупе была прохладной везде, но тут она была еще холоднее, в излучине реки был глубокий, метров шесть, омут с ключом на дне. Его окаймлял высокий берег, сложенный из белого известняка. Луций снял ботинки и штаны, ухватился за веревку, которую уже давно закрепил здесь, сделал глубокий вдох и прыгнул, гладко входя в воду. Чем глубже он погружался, тем холоднее становилась вода. Вещмешок из плотного брезента лежал под каменным карнизом, отгороженный им от течения реки. Луций привязал веревку к лямке, перекинул вещмешок поверх карниза и поплыл вверх, медленно выдыхая.

Он выбрался на противоположном берегу, пошел ниже по течению до мелководья и снова пересек реку. Вернулся на известковые скалы по тропинке, сел на краю, взялся за веревку и вытащил из воды вещмешок.

Одевшись, он отнес вещмешок в хижину. Сел за стол и достал содержимое мешка, восемь бутылей, в дополнение к той, которую он набрал сегодня. Всего девять галлонов. Количество крови примерно как у полудюжины взрослых людей.

Теперь, когда он достал кровь из своего холодильника, устроенного в глубине реки, она быстро испортится. Луций связал между собой бутыли и начал собираться в путь. Вода и еда на три дня, винтовка, патроны, нож, лампа, моток крепкой веревки. Он вынес всё это на двор. Еще семи нет, а солнце уже жарит. Оседлав коня, Луций сунул винтовку в седельное крепление, а всё остальное навьючил на лошадь позади седла. Спальник он брать не стал, ему придется ехать день и ночь, чтобы прибыть в Хьюстон утром шестидесятого дня.

Ударив пятками в бока лошади, он отправился в путь.

4

Мексиканский залив

Двадцать две морские мили южнее острова Галвестон


4.30. Майкл Фишер проснулся оттого, что на его лицо падали капли дождя.

Он подвинулся, садясь и опираясь спиной о транец. Звезд видно не было, на востоке узкая полоска неба между поверхностью воды и низкими облаками начинала светлеть. Стоял мертвый штиль, но это ненадолго. Майкл научился буквально чуять грядущий шторм.

Развязав веревку на шортах, он выгнулся вперед над кормой, и с чувством глубокого удовлетворения выпустил в воды Залива изрядную струю мочи. Голода он не ощущал, поскольку давно научил себя игнорировать подобные потребности, но все-таки спустился в рубку и развел себе в воде протеиновую смесь, которую тут же и выпил в шесть глотков. Если он не ошибается, а ошибался он редко, утро нынче выдастся увлекательным, и лучше встретить эти развлечения на сытый желудок.

Он как раз вернулся на палубу, когда на горизонте сверкнула первая молния. Спустя пятнадцать секунд донесся гром, долгий, раскатистый и сочный, будто некий сварливый бог недовольно прокашлялся. Подымался ветер, постепенно переходя в шквал. Майкл отсоединил пластину автопилота и сжал рукой румпель. В следующее мгновение хлынул дождь – теплый и хлесткий тропический ливень, промочивший его насквозь в считаные секунды. Майкл никогда особо не раздумывал насчет погоды. Она такая, какая есть, и если нынешний шторм наконец-то отправит его на дно, что ж, нельзя сказать, что он будет сильно возражать.

Правда? Один? На этой штуке? Ты спятил?

Иногда эти вопросы задавали из лучших побуждений, с искренней тревогой. Его пытались отговаривать даже совершенно незнакомые люди. Но чаще всего собеседник уже заранее списывал его со счетов. Если этого безумца не убьет море, то убьет барьер – плавучее заграждение из взрывчатки, которое, как говорили, опоясывает весь континент. Кто в своем уме станет так искушать судьбу? Особенно теперь, когда уже давно, наверное тридцать шесть месяцев, не видели ни одного Зараженного. Неужели, если тебе на месте не сидится, тебе мало целого континента?

И то правда, но не всегда в основе выбора лежит логика. Часто решаешь нутром. А нутро подсказывало Майклу, что барьера не существует и никогда не существовало. Майкл просто показал средний палец всей истории, всем людям, сотню лет повторявшим: «Только не я, мне с тобой не по пути». Может, это сродни «русской рулетке». Учитывая историю его семьи, есть и такой вариант.

Он не слишком любил вспоминать о самоубийстве своих родителей, но иногда это случалось. Где-то в глубине его мозга, будто фильм, остались события того утра. Фильм, вечно прокручивающийся по кругу. Серые пустые лица, веревки, стянувшиеся вокруг их шей. Тихое поскрипывание этих веревок. Вытянувшиеся тела, обмякшие. Потемневшие от схлынувшей вниз крови пальцы ног. Первой реакцией Майкла было полнейшее непонимание. Он смотрел на тела секунд тридцать, не меньше, пытаясь осознать то, что видит, сложить воедино отдельные слова, вертящиеся у него в голове. Папа, мама, висят, веревка, сарай, мертвые. А затем сознание одиннадцатилетнего мальчишки захлестнул ужас. Он ринулся вперед, хватая их за ноги, пытаясь приподнять, выкрикивая имя Сары, зовя ее на помощь. Его усилия были тщетны, они были мертвы уже не один час. Но он был обязан попытаться. Большую часть жизни я пытаюсь исправить то, что уже не исправишь, вдруг понял Майкл.

Итак, море и его скитания в нем, в одиночестве. Для него оно стало в своем роде домом. А его яхта – «Наутилусом». Майкл взял это название из книги, которую прочел много лет назад, когда еще был Младшим в Убежище. «Двадцать тысяч лье под водой», старая книга в мягкой обложке с пожелтевшими вываливающимися страницами. На обложке – изображение странного аппарата, будто бронированного, помесь между кораблем и танком, который опутывали щупальца морского чудища с одним огромным глазом. Со временем подробности повествования забылись, но этот образ запечатлелся в его мозгу, будто отпечатавшись на сетчатке глаз. Когда пришло время дать имя собственной яхте, после двух лет тщательного расчета и работы, по наитию, имя «Наутилус» показалось ему самым подходящим. Будто все эти годы он хранил его в своем сознании, чувствуя, что оно пригодится.

Одиннадцать метров от носа до кормы, осадка метр восемьдесят, один главный парус, один носовой, от мачты к бушприту, небольшая каюта. Правда, спал он чаще всего на палубе. Он нашел ее на шлюпочной площадке рядом с проливом Сан-Луис, в эллинге, стоящую на опорах. Корпус из полиэфирного пластика, крепкий, но всё остальное в ужасном состоянии. Палуба сгнила, паруса рассыпались, все металлические детали проржавели. Другими словами, это было идеальное поле деятельности для Майкла Фишера, главного инженера по Свету и Энергии, нефтяника первого класса. Меньше чем через месяц он ушел с нефтеперегонного завода, получив деньги за пять лет неиспользованных отпусков. На них он купил инструмент и материалы, а еще нанял людей, чтобы они помогали ему в Сан-Луисе. Правда? Один? На этой штуке? Правда, ответил Майкл, разворачивая перед ними свой чертеж. Правда.

И правда, как смешно после всех этих лет, когда люди пытались раздуть угольки костра былой цивилизации, используя оставшиеся от нее машины, его вдруг охватила любовь к этому самому древнему способу передвижения по морю. Дует ветер, обтекает парус, с одной стороны давление выше, с другой – ниже, возникает сила, которая толкает лодку. С каждым разом он уходил всё дальше от берега, всё дольше, всё безумнее, туда. Поначалу ходил вдоль берега, привыкая. На север и восток, вдоль залитых нефтью берегов Нового Орлеана с его мертвящим запахом разложения и химикатов. На юг, к Падре-Айленд, с его длинными пляжами белого, как тальк, песка. Он становился увереннее и заходил всё дальше. Время от времени он натыкался на остатки былой человеческой жизни – груды ржавого хлама на берегу, атоллы, образовавшиеся из плавающего пластикового мусора, ржавые громады нефтяных платформ, окруженные островами из густого нефтяного отстоя. Но вскоре он оставил позади и это, уходил всё дальше, в безбрежные просторы океана. Вода здесь была темнее, а глубина не поддавалась осознанию. Он ориентировался по солнцу с помощью секстанта и прокладывал курс огрызком карандаша на бумаге. И как-то раз вдруг понял, что у него под килем добрая миля воды.

В то утро, когда начался шторм, Майкл Фишер был в море уже сорок два дня. Он планировал во второй половине дня добраться до Фрипорта, пополнить припасы, отдохнуть с недельку – ему надо было немного отъесться, реально – и снова выйти в море. Конечно, там он встретит Лору, это всегда создавало неловкую ситуацию. Станет ли она вообще с ним говорить? Или просто гневно посмотрит издалека? Или схватит его за ремень и оттащит в казарму, чтобы час заниматься с ним сексом, неистово, а он не сможет отказаться, хотя и стоило бы? Майкл не знал, что случится и от чего ему будет хуже. Либо он паршивец, который разбил ей сердце, либо он лицемер в постели с ней. Он просто не мог найти нужные слова, чтобы объяснить ей, что она тут вообще ни при чем. Дело даже не в «Наутилусе», не в том, что ему надо быть одному, и не в том, что она заслуживает его хорошего отношения во всех смыслах. Просто он не мог разделить с ней любовь.

Как обычно, эти мысли навели его на воспоминания о том, когда он в последний раз видел Алишу. В последний раз, когда ее вообще кто-либо видел, насколько ему известно. Почему она его выбрала? Она пришла к нему в госпиталь тем самым утром, когда Сара и остальные отправились из Хоумленда в Кервилл. Майкл не помнил, во сколько это было, он просто спал и проснулся, увидев, что она сидит рядом с ним на кровати. У нее было это… лицо. Он понял, что она сидит тут уже некоторое время, глядя на него, спящего.

– Лиш?

Она улыбнулась:

– Привет, Майкл.

И секунд тридцать молчания. Никаких «Как себя чувствуешь?» или «Смешно выглядишь в этом гипсе, Штепсель», тысячи других мелких подколок, которыми они обменивались с тех пор, как были маленькими детьми.

– Не можешь кое-что для меня сделать? Одолжение.

– Окей.

Фраза оборвалась. Алиша отвернулась, а потом снова посмотрела на него.

– Мы же очень долго были друзьями, так?

Еще бы, ответил он. Уж точно.

– Сам понимаешь, ты всегда был чертовски умен. Ты помнишь… ну, когда это было? Я не помню, мы же еще просто детьми были. Вроде там Питер был и Сара тоже. Как-то ночью вылезли на Стену, и ты речь произнес, самую настоящую речь, Богом клянусь, о том, как работает всё это освещение, про все эти ветряные турбины и батареи, и всё такое. Прикинь, до того момента я реально думала, что они сами по себе работают. Серьезно. Боже. Я себя тогда такой тупой почувствовала.

Он смущенно пожал плечами:

– Я типа выделывался, наверное.

– Ладно тебе извиняться. Вот тогда я и подумала: в этом парне что-то есть, реально. Когда-нибудь, когда он нам очень понадобится, он нас всех спасет, придурков.

Майкл даже не знал что ответить. Еще никогда в жизни он не видел перед собой человека, столь потерянного, столь раздавленного жизнью.

– Так что ты хочешь у меня попросить, Лиш?

– Попросить у тебя?

– Ты сказала, что тебе нужно одолжение.

Она нахмурилась так, будто вопрос выглядел для нее бессмысленным.

– Вроде да, разве нет?

– Лиш, с тобой всё в порядке?

Она встала со стула. Майкл уже хотел было сказать что-то еще, сам не зная что, и тут она вдруг наклонилась, смахнула в стороны волосы и, к полнейшему его изумлению, поцеловала его в лоб.

– Береги себя, Майкл. Сделаешь это ради меня? Ты им еще понадобишься.

– Зачем? А ты куда-то уходишь?

– Просто пообещай мне.

Вот тогда оно и случилось. Именно тогда он и подвел ее. Спустя три года, снова и снова заново переживая ту ситуацию, он будто не мог избавиться от приступа икоты. В тот самый момент, когда она сказала ему, что уходит навсегда, он мог сказать лишь одно, чтобы заставить ее остаться. Есть человек, который любит тебя, Лиш. Я люблю тебя. Я, Майкл. Я любил тебя всегда и буду любить тебя, пока жив. Но все эти слова застряли где-то на полпути между мозгом и ртом, и он упустил момент.

– Окей.

– Окей, – повторила за ним она. И ушла.

Вот он, шторм, наутро его сорок пятого дня в море. Уйдя в свои мысли, Майкл позволил себе быть невнимательным – заметил, но не осознал полностью нарастающую ярость моря, совершенную черноту неба, нарастающее неистовство ветра. Шторм разыгрался очень быстро, с оглушительными раскатами грома и мощнейшим шквалом с дождем, который ударил лодку, будто гигантской ладонью, резко развернув ее. Вау, подумал Майкл, бросаясь к транцу. Вот это хрень господня. Зарифливать парус поздно, придется встречать шквал в лоб. Натянув главный парус потуже, Майкл стал приводить лодку носом к волне. Хлестала вода, пенясь и переливаясь через нос лодки и струями падая с небес. В воздухе пахло электричеством. Затянув узел зубами, Майкл изо всех сил потянул канат и перекинул через блок.

Хорошо, подумал он. По крайней мере, ты мне поссать дал. Посмотрим, ублюдок, на что ты способен.

И он повел лодку навстречу шторму.


Шесть часов спустя он вырвался, и сердце его воспарило от радости победы. Шквал уходил, унося тучи, за ними виднелось окно голубого неба. Майкл понятия не имел, где он, с курса он сбился, конечно же. Оставалось только идти на запад, пока не дойдешь до берега.

Спустя пару часов он увидел длинную серую полосу песчаного пляжа. Он шел вместе с приливом. Остров Галвестон, по всей видимости, судя по развалинам старого волнолома. Солнце высоко, ветер хороший. Свернуть к югу, в сторону Фрипорта – туда, где есть дом, еда, настоящая постель и всё остальное – или куда-нибудь еще? Однако события нынешнего утра были столь яркими, что эта перспектива показалась ему скучной и убогой в качестве завершения такого дня.

Он решил исследовать Хьюстонский судоходный канал. Там можно будет стать на якорь на ночь, а утром отправиться к Фрипорту. Майкл поглядел на карту. Узкая полоса воды отделяла северную оконечность острова от полуострова Боливар. С другой стороны был залив Галвестон, округлый, шириной около двадцати миль, в глубине которого, в его северо-восточной части, был глубокий эстуарий, по краям которого стояли развалины портовых сооружений и химических заводов.

Он быстро шел к заливу с попутным ветром. Здесь, в отличие от коричневатой воды у побережья, вода была чистой, практически прозрачной, зеленоватого оттенка. Майкл даже видел скользящие в глубине темные силуэты рыб. На берегу то тут, то там виднелись огромные кучи мусора и обломков, но в других местах берег был будто вычищен.

Уже вечерело, когда он подошел ко входу в эстуарий. В канале виднелся огромный темный силуэт. Когда Майкл подошел ближе, то понял, что это огромный корабль, длиной не в одну сотню метров. Он застрял между двумя опорами вантового моста, пересекающего канал. Майкл подвел свою лодку ближе. Корабль стоял на месте, слегка накренившись на левый борт и с дифферентом на нос. Корма приподнялась, и над водой, ниже ватерлинии, виднелись огромные гребные винты. Он на мели? Как он сюда попал? Наверное, точно так же, как и он сам, волной и приливом принесло к проливу Боливара. На корме, в потеках ржавчины, виднелись буквы названия корабля и порта приписки.


БЕРГЕНСФЬОРД

ОСЛО, НОРВЕГИЯ

Майкл подвел «Наутилус» к ближайшей из опор. Да, лестница. Пришвартовавшись и спустив паруса, он спустился в рубку. Монтировка, лампа, набор инструмента и два куска крепкой веревки метров по тридцать. Сложив всё в рюкзак, Майкл вернулся на палубу, сделал глубокий вдох, сосредоточиваясь, и полез вверх.

Высоты Майкл не боялся, у него просто выбора не было. На нефтеперегонном заводе ему часто приходилось залезать весьма высоко, болтаясь в обвязке у ректификационных колонн и счищая с них ржавчину. Со временем он привык к этому и уже не робел, по крайней мере с точки зрения товарищей по бригаде. Но сейчас эта привычка не очень помогла ему. Стальные ступени лестницы, вделанные в бетон опоры, при ближайшем рассмотрении оказались не настолько надежными, какими казались издалека. Некоторые выглядели так, будто они вообще едва держатся. К тому времени, когда Майкл добрался до верха, его сердце колотилось уже где-то в районе горла. Он лег на спину на дорожное полотно моста, едва дыша. А потом глянул через край. До палубы корабля метров пятьдесят. Иисусе.

Он привязал веревку к ограждению моста и бросил вниз, провожая ее взглядом. Нужно будет хорошо держаться ногами, чтобы контролировать скорость спуска. Ухватившись за веревку руками, он повернулся спиной к краю, откинулся назад, сглотнул и сделал шаг.

Первые полсекунды ему казалось, что он сделал самую большую в своей жизни ошибку. Что за идиотская идея! Он так камнем на палубу упадет. Но затем он поймал веревку ногами и сжал ее меж ступней мертвой хваткой. И начал спускаться, переставляя руки одну за другой.

Судя по всему, это какое-то грузовое судно. Оказавшись на палубе, Майкл пошел на корму. Открытая металлическая лестница вела наверх, в штурманскую рубку. Дойдя до верха, Майкл оказался у массивной металлической двери, рукоятка которой не желала двигаться с места. Отломив ручку монтировкой, Майкл вставил внутрь механизма жало отвертки. Немного повозился, отщелкивая штифты замка, а потом снова взял в руки монтировку и открыл дверь.

В лицо ударил едкий аммиачный запах, от которого заслезились глаза. Воздух, которым уже сотню лет никто не дышал. Ниже широкого смотрового окна располагался пульт управления, ряды тумблеров и циферблатов приборов, плоские компьютерные мониторы и клавиатуры. В одном из трех высоких кресел у пульта виднелось тело человека. Время превратило его в ссохшуюся коричневую мумию, покрытую заплесневелыми лохмотьями, оставшимися от одежды. На плечах виднелись погоны, похожие на военные, с тремя полосами. Старший офицер, подумал Майкл, возможно, даже капитан корабля. Причина смерти была вполне очевидна – дыра в черепе размером с кончик мизинца Майкла, место, где вошла пуля. На полу, под вытянутой в сторону правой рукой, лежал револьвер.

Остальные тела Майкл нашел в помещениях под палубой. Почти все – в постели. Он не стал долго здесь задерживаться, лишь сосчитал. Всего сорок два трупа. Покончили ли они с собой? Судя по тому, что тела в порядке, возможно, однако непонятно, как они это сделали. Майкл и раньше видел нечто подобное, но никогда столько человек в одном месте.

Спускаясь всё ниже, он наткнулся на помещение, непохожее на остальные. В нем было много коек, а не одна-две, узкие, в два яруса, закрепленные к переборкам, с узким проходом между ними. Матросский кубрик? Многие койки были пусты, он насчитал здесь всего восемь тел, из которых два были нагими и лежали на нижней койке, сплетя руки и ноги.

Здесь было побольше мусора, пол покрывали гнилые обрывки ткани и всевозможные предметы. Стены у коек были украшены выцветшими фотографиями, иконами, открытками. Осторожно сняв одну из фотографий, он поднес ее к фонарю. На ней была улыбающаяся темноволосая женщина с ребенком на коленях.

Краем глаза он заметил что-то еще.

Большой лист бумаги, тонкой, как носовой платок, приклеенный клейкой лентой в изголовье койки, с вычурными буквами, «Интернэшнл геральд трибьюн». Майкл аккуратно отклеил ленту и положил бумагу на койку.


ЧЕЛОВЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ

Кризис Разрастается, Люди Гибнут По Всему Миру

Вирус распространяется по всем континентам

Порты и границы наводнены миллионами

бегущих от распространяющейся заразы

Крупные города погрузились в хаос, когда массовые отключения энергии погрузили Европу во тьму

РИМ (АП), 13 мая – мир оказался на грани хаоса, когда во вторник болезнь, известная как Пасхальный Вирус, продолжила свое смертельное шествие по планете.

Хотя быстрое распространение вируса затрудняет оценку числа погибших, сотрудники департамента здравоохранения ООН оценивают их в сотни миллионов.

Вирус, распространяющийся воздушно-капельным путем, видоизмененный штамм того, что опустошил Северную Америку два года назад, был обнаружен на Кавказе и в Центральной Азии всего пятьдесят девять дней назад. Сотрудники медицинских служб тщетно пытались определить как его источник, так и эффективные способы лечения.

«В данный момент мы можем лишь сказать, что этот патоген необычайно силен и смертельно опасен, – сказала Мадлен Дюплесси, председатель исполнительного комитета Всемирной организации здравоохранения, выступая в штаб-квартире организации в Женеве. – Смертность достигает практически ста процентов».

В отличие от ситуации в Северной Америке, Пасхальный Вирус не требует непосредственного физического контакта, чтобы передаваться от человека к человеку, и может распространяться на большие расстояния вместе с частичками пыли или воздушно-капельным путем, так что многие сравнивают эту эпидемию с эпидемией «испанского гриппа» 1918 года, от которой по всему миру погибли 50 миллионов человек. Запрет на перемещения практически не помогает в борьбе с его распространением, как и попытки властей крупных городов запретить собрания в общественных местах.

«Боюсь, мы на грани потери контроля над ситуацией, – сказал итальянский министр здравоохранения Винченцо Монти на пресс-конференции, в ходе которой то и дело слышался кашель. – Хочу максимально подчеркнуть важность того, чтобы люди оставались в своих домах. Дети, взрослые, старики – эпидемия не щадит никого. Единственным способом выжить является не заразиться».

Проникая через легкие, Пасхальный Вирус мгновенно сокрушает защитные силы организма, воздействуя на дыхательную и пищеварительную системы. Первоначальные симптомы – потеря ориентации, лихорадка, головная боль и спонтанная рвота. Когда патоген набирает полную силу, у жертв происходят сильнейшие внутренние кровотечения, обычно приводящие к смерти в течение 36 часов, хотя сообщается и о случаях, когда здоровые взрослые люди умирали за два часа. Очень редко у жертв заболевания проявляются эффекты трансформации, сходные с Североамериканским Вирусом, выражающиеся в значительном росте агрессивности, но удалось ли кому-то из этих людей преодолеть порог в 36 часов, неизвестно.

«Похоже, процент таких случаев очень мал, – сказала репортерам Дюплесси. – Чем эти люди отличаются от остальных, мы пока просто не знаем».

Сотрудники ВОЗ предполагают, что заболевание могло быть перенесено из Северной Америки на кораблях или самолетах, несмотря на международный карантин, введенный ООН в июне два года назад. Другие теории насчет происхождения патогена рассматривают гипотезу о пернатых переносчиках, учитывая массовое вымирание нескольких видов перелетных птиц, случившееся на Южном Урале незадолго до того, как начала распространяться эта болезнь.

«Мы рассматриваем все варианты, – сказала Дюплесси. – Мы не отказываемся ни от каких гипотез».

Третья теория заключается в том, что это дело рук террористов. Отвечая на неоднократные заявления в прессе, генеральный секретарь Интерпола Хавьер Кабрера, бывший министр Министерства внутренней безопасности США и член правительства США в изгнании, располагающегося в Лондоне, сказал репортерам следующее: «В настоящий момент ни одна группа, ни какие-либо отдельные люди не взяли на себя ответственность за это, насколько нам известно, хотя мы продолжаем расследование». Кабрера также заявил, что международная правоохранительная организация, членами которой являются 190 государств, не имеет никаких свидетельств тому, что какая-либо террористическая организация либо поддерживающее ее правительство имеет возможность создать подобный вирус.

«Несмотря на все имеющиеся трудности, мы продолжаем координировать наши усилия, работая с правоохранительными органами и разведывательными службами всего мира, – сказал Кабрера. – Это глобальный кризис, и он требует глобального ответа. Если появятся надежные доказательства того, что вирус создан человеком, сделавшие это обязательно будут привлечены к ответственности».

Поскольку практически во всем мире в настоящее время действуют законы военного времени, в сотнях городов начались бунты. Сообщается о жестоких столкновениях в Рио-де-Жанейро, Стамбуле, Афинах, Копенгагене, Праге, Йоханнесбурге и Бангкоке. Чтобы сдержать растущую волну насилия, на экстренном заседании ООН в Гааге был принят призыв ко всем странам ограничивать применение силы.

«Для человечества сейчас не время воевать с самим собой, – заявил в своем письменном обращении генеральный секретарь ООН Ан Юн-дэ. – В эти темные времена именно человечность должна стать для нас путеводной звездой».

Отключения электроэнергии по всей Европе продолжают создавать помехи проводимым мероприятиям и усиливают хаос. В ночь на вторник волна отключений простиралась от Дании на севере до юга Франции и Северной Италии. Схожая ситуация наблюдается в Азии, Японии и Западной Австралии.

Возникли серьезные неполадки в работе проводной и мобильной связи, отрезая города от внешнего мира. В Москве нехватка воды и сильный ветер привели к крупным пожарам, в результате чего бóльшая часть города выгорела. Погибли тысячи человек.

«Всё пропало, – сказал один из очевидцев. – Города Москвы больше не существует».

Всё чаще приходят сообщения о массовых самоубийствах и так называемых «культах смерти». Ранним утром в Цюрихе полицейские, прибывшие на вызов по сообщению о подозрительном запахе, обнаружили на складе более 2500 тел, в том числе детей и младенцев. Согласно докладу полиции, группа использовала для создания смертельного коктейля «секобарбитал», мощнейший барбитурат, смешав его с сухим концентратом фруктового напитка. Хотя большинство жертв, судя по всему, выпили его добровольно, некоторые из погибших были связаны по рукам и ногам.

Отвечая на вопросы прессы, начальник полиции Цюриха Франц Шац описал увиденное как «невыразимый ужас». «Не могу даже представить себе степень отчаяния людей, которые оборвали не только собственные жизни, но и жизни своих детей», – сказал Шац.

По всему миру люди всё чаще стали собираться в молельных домах и стекаться в крупнейшие религиозные центры, чтобы найти утешение в религии в эти времена. В Мекке, самом святом для мусульман месте, собрались миллионы, несмотря на нехватку еды и воды, добавившую им страданий. В Риме Папа Корнелий II, по свидетельствам многих очевидцев, уже заболев, обратился к верующим вечером вторника с балкона своей резиденции и призвал их «вверить свои жизни в руки всемогущего и милосердного Бога».

По всему городу звонили колокола. «Если воля Божия в том, что настали последние дни в истории человечества, – сказал понтифик, – пусть мы встретимся с нашим Отцом небесным, наполнив сердца наши миром и принятием. Не ввергайте себя в пучину отчаяния, ибо живой и любящий нас Господь, в чьих руках пребывают жизни детей Его с начала времен, пребудет с нами вовеки».

По мере роста числа жертв сотрудники органов здравоохранения стали беспокоиться о том, что незахороненные останки умерших могут ускорить распространение инфекции. Пытаясь совладать с ситуацией, во многих регионах Европы стали проводить массовые захоронения. Другие стали отвозить умерших к морю на грузовиках и сбрасывать в воду.

Однако, несмотря на весь риск, многие родственники умерших берут дело в свои руки, хороня своих близких на любом доступном клочке земли. Типичным для крупных городов мира стал пример Булонского леса, одного из старейших и известнейших в Европе городских парков, который теперь стал местом для тысяч могил.

«Это последнее, что я могу сделать для моей семьи», – сказал Жерар Боннэр, тридцати шести лет, стоя у свежевырытой могилы, где он похоронил свою жену и маленького сына, которые умерли один за другим в течение шести часов. После бесплодных попыток известить официальные органы Боннэр, по его словам работающий во Всемирном банке, попросил соседей помочь перенести тела и вырыть могилу, на которой он оставил семейные фотографии и мягкую игрушку-попугая, любимую игрушку его сына.

«Я могу лишь надеяться на то, что очень скоро воссоединюсь с ними, – сказал Боннэр. – А что еще всем нам теперь остается? Что мы еще можем сделать, кроме как умереть?»


Майкл не сразу понял, что дочитал до конца статьи. Его тело онемело и будто лишилось веса. Он оторвал взгляд от газеты и огляделся, будто ища того, кто скажет ему, что он ошибся, что всё это ложь. Но вокруг никого не было, лишь тела да огромная поскрипывающая махина «Бергенсфьорда».

Боже правый, подумал он. Мы остались одни.

5

Женщина на шестнадцатой койке буянила. При каждой схватке она изрыгала поток проклятий в адрес своего мужа, таких, от которых нефтяник бы покраснел. Что еще хуже, шейка матки у нее едва раскрылась, на два сантиметра.

– Постарайся успокоиться, Мария, – сказала ей Сара. – От воплей и ругани тебе лучше не станет.

– Будь ты проклят, сукин сын, что ты со мной сделал! – хрипло выкрикнула Мария своему мужу.

– Вы ничего не можете сделать? – спросил Сару муж Марии.

Сара не знала, имеет ли он в виду то, что сможет унять боль или что заставит его жену заткнуться. Судя по обреченному выражению его лица, ему было не привыкать к оскорблениям. В поле работает, поняла Сара, глядя на полоски земли у него под ногтями.

– Просто скажи ей, чтобы она дышала.

– А я что делаю? – язвительно спросила женщина и, демонстративно надув щеки, сделала пару выдохов.

Ударить бы ее киянкой в лоб, и дело с концом, подумала Сара.

– Ради бога, скажите этой женщине, чтобы заткнулась! – сказал лежащий на соседней койке пожилой мужчина. У него была пневмония, и он закончил свою фразу приступом мокрого кашля.

– Мария, мне реально нужно, чтобы ты мне помогала, – сказала Сара. – Ты тревожишь других пациентов. А я в данный момент ничего не могу сделать. Нам остается лишь ждать, когда природа возьмет свое.

– Сара?

Сзади подошла Дженни. Ее каштановые волосы были сбиты набок и прилипли к покрытому потом лбу.

– У нас женщина. Еще одна. Процесс в разгаре.

– Секунду.

Сара жестко поглядела на Марию. Чтоб больше без фокусов, читалось в ее взгляде.

– Мы друг друга поняли?

– Хорошо, – фыркнула женщина. – Будь по-твоему.

Сара пошла в приемный покой следом за Дженни. Там на носилках лежала женщина, рядом с ней стоял ее муж, держа ее за руку. Постарше, чем пациентки, которых привыкла видеть Сара, лет, наверное, сорока, с жестким худым лицом и зубами вразнобой. В ее длинных, влажных от пота волосах виднелись седые пряди. Сара быстро проглядела карту.

– Миссис Хименес, я доктор Уилсон. У вас срок тридцать шесть недель, правильно?

– Не знаю. Примерно.

– Как долго у вас кровотечение?

– Пару дней. Поначалу очень слабое было, но сегодня утром стало сильнее, и болеть начало.

– Говорил я ей, раньше надо было приходить, – сказал ее муж, здоровяк в темно-синем комбинезоне, с руками, как медвежьи лапы. – А я на работе был.

Сара проверила у женщины пульс и давление, а затем подняла сорочку, положила ладони на живот и слегка нажала. Женщина вздрогнула от боли. Сара передвинула ладони ниже, потом в сторону, пытаясь нащупать место разрыва. И тут заметила двоих мальчишек, подростков, сидящих чуть в стороне. Переглянулась с мужчиной, но ничего не сказала.

– У нас есть сертификат на право родить, – нервно сказал тот.

– Давайте не будем сейчас об этом.

Сара достала из кармана халата фетоскоп и прижала серебристый диск к животу женщины, подняв руку, чтобы все помолчали. У нее в ушах раздались четкие мощные удары. Сосчитав пульс плода, она записала его в карту. 118, немножко медленно, но не настолько, чтобы беспокоиться.

– Окей, Дженни, давай ее в операционную.

Она повернулась к мужчине.

– Мистер Хименес…

– Зовите меня по имени, Карлос.

– Карлос, всё будет хорошо. Но вашим детям лучше подождать здесь.

Плацента от стенки матки отделилась, вот и кровотечение. Кровь может и сама по себе свернуться, но, судя по тому, что плод в ягодичном предлежании, родить естественным путем будет сложно. При сроке в тридцать шесть недель Сара не видела причин ждать. В коридоре у операционной она объяснила, что она намерена сделать.

– Мы могли бы и подождать, – сказала она мужу роженицы, – но я не думаю, что это будет правильно. Ребенку может не хватать кислорода из-за кровотечения.

– Я могу быть рядом с ней?

– В этом случае – нет, – ответила Сара. Взяла мужчину за руку и посмотрела ему в глаза. – Я о ней позабочусь, будьте уверены. Поверьте мне, вам еще представится возможность многое для нее сделать.

Сара сказала, чтобы принесли обезболивающее и инкубатор. Она и Дженни вымыли руки и надели операционные халаты. Дженни обработала живот и паховую область женщины йодом и привязала ее к столу. Сара повернула светильник, тоже надела перчатки, а затем налила обезболивающее в небольшую кювету. Взяла пинцетом тампон, обмакнула в коричневую жидкость и сунула тампон в отверстие в дыхательной маске.

– Окей, миссис Хименес, сейчас я вам эту маску на лицо надену. Запах будет несколько странным.

Женщина поглядела на нее в бессильном ужасе.

– Больно будет?

Сара улыбнулась в ответ.

– Поверьте, вы не почувствуете. Когда очнетесь, ваш ребенок уже будет снаружи.

Сара положила маску на лицо женщине.

– Дышите медленно и ровно.

Женщина отключилась, будто лампочка. Сара подкатила поднос с инструментами, еще теплыми после автоклава, и натянула на лицо маску. Взяв скальпель, сделала косой разрез от верха лобковой кости, а потом следующий, раскрывая матку. Увидела младенца, свернувшегося головой вниз в околоплодном мешке. Околоплодные воды были окрашены в розовый цвет от крови. Сара аккуратно проткнула мешок и сунула внутрь щипцы.

– Окей, будь наготове.

Дженни стала рядом с ней с полотенцем и тазом. Сара начала доставать младенца через разрез, мгновенно подхватывая его под голову и кладя на крохотные плечи большой палец и мизинец. Ее. Девочка. Сара медленно вытащила ее. Обернув младенца полотенцем, Дженни отсосала у нее изо рта и носа околоплодную жидкость, перекатила ее на живот и начала тереть спину. Малышка икнула и начала дышать. Сара пережала пуповину и перерезала ее ножницами, а затем вытащила плаценту и кинула ее в таз. Дженни положила малышку в инкубатор и стала проверять ее пульс и дыхание, а Сара начала накладывать швы на разрезы у женщины. Минимум крови, никаких осложнений, здоровый ребенок. Неплохо за десять минут работы.

Сара сняла маску с лица женщины.

– Она уже здесь, – прошептала она женщине на ухо. – Всё хорошо. Здоровенькая девчушка.

Муж и сыновья ждали снаружи. Сара дала им немного побыть вместе. Карлос поцеловал жену, которая уже начала просыпаться от наркоза, а потом поднял ребенка на руки. Потом ребенка подержали на руках оба мальчишки, по очереди.

– Вы ей уж имя придумали? – спросила Сара.

Мужчина кивнул. Его глаза блестели от слез. Хороший человек, подумала Сара, не все мужья столь же сентиментальны. Некоторые кажутся вообще равнодушными.

– Грейс.

Мать и дочь увезли на каталке по коридору. Мужчина отправил мальчишек прочь, а затем сунул руку в карман комбинезона и нервно отдал Саре бумагу, ту самую, которую она ожидала от него получить. Пары, желающие завести третьего ребенка, должны были выкупить это право у другой пары, у которой детей было меньше, чем разрешено законом. Саре это не нравилось, ей казалось неправильным, что можно продавать и покупать право создать нового человека, да и, по опыту, половина сертификатов, которые ей предоставляли, были поддельными, купленными у цеховиков.

И она стала разглядывать документ, который дал ей Карлос. Бланк официального образца, нормальный, но вот чернила даже и близко не того цвета, каким заполняют такие бумаги, и печать не с той стороны.

– Кто бы вам это ни продал, требуйте свои деньги обратно.

Карлос побледнел.

– Умоляю, я всего лишь гидротехник. У меня денег столько нет, чтобы налог заплатить. Это я во всём виноват. Она сказала, что мы просто не тот день выбрали.

– Хорошо, что вы признаёте это, но вопрос не в этом.

– Я вас умоляю, доктор Уилсон. Не заставляйте нас отдавать ее Сестрам. Мои сыновья – хорошие мальчики, вы же видели.

У Сары не было намерения отдавать малышку Грейс в приют. С другой стороны, сертификат у Карлоса – настолько очевидная фальшивка, что в бюро переписи это обязательно заметят.

– Сделайте одолжение нам обоим, избавьтесь от этого. Я зарегистрирую рождение, а если возникнут проблемы с бумагами, что-нибудь придумаю. Скажу, что потеряла, или что-нибудь еще. Если повезет, этого могут и не заметить в суете.

Карлос даже не поднял руку, чтобы забрать сертификат. Похоже, он не осознавал того, что Сара ему сказала. Несомненно, он тысячу раз прокручивал в уме этот момент и вряд ли мог себе представить, что кто-то решит его проблему так просто.

– Давайте, забирайте.

– Вы правда это сделаете? Зачем вам эти проблемы?

Сара сунула ему в руку лист бумаги.

– Порвите и бросьте в мусорный бак где-нибудь. И забудьте о том, что у нас был этот разговор.

Мужчина убрал сертификат в карман. Мгновение казалось, что ему хочется обнять ее, но он удержался.

– Мы будем молиться за вас, доктор Уилсон. Клянусь, мы всё сделаем, чтобы она жила хорошо.

– Рассчитываю на это. И сделайте одолжение.

– Что угодно.

– Когда жена в следующий раз вам скажет, что день неподходящий, верьте ей, окей?


Сара показала паспорт на пропускном пункте и пошла домой по темным улицам. Кроме больницы и других особо важных зданий, электричество везде отключали в 22.00. Не то чтобы город сразу погружался в сон, как только отключили свет, просто в темноте он становился несколько иным, начинал жить другой жизнью. Салуны, бордели, игорные дома – Холлис ей много что рассказывал, а после двух лет в лагере беженцев осталось мало, чего Сара не видела бы своими глазами.

Она пришла домой. Кейт давно легла спать, но Холлис ждал ее, читая книгу при свете свечи за кухонным столом.

– Что-то интересное? – спросила Сара.

Поскольку Сара постоянно допоздна задерживалась в госпитале, Холлис стал заядлым чтецом, набирая в библиотеке охапки книг и составляя их в стопку у кровати, откуда он их брал по очереди.

– Многовато белиберды всякой. Майкл давно мне рекомендовал прочитать. Про подводную лодку.

Сара повесила пальто на крючок у двери.

– Что за подводная лодка?

Холлис закрыл книгу и снял очки для чтения. Новое приобретение, подумала Сара. Небольшие полукруглые линзы, поцарапанные, в черной пластиковой оправе, но Холлис выглядел в них почтенно. Сам, правда, говорил, что чувствует в них себя старым.

– Очевидно, лодка, которая под водой плавает. По мне, так полная чушь, но в целом роман неплохой. Есть хочешь? Могу что-нибудь соорудить.

Есть хотелось, но и сил есть уже не было.

– Не, только в кровать и спать.

Она зашла к Кейт, которая крепко спала, а потом подошла к рукомойнику и умылась. Остановилась и поглядела на себя в зеркало. Да, сомнений нет, годы дают о себе знать. Морщинки, веером разбегающиеся от глаз, светлые волосы, которые она теперь стригла покороче и зачесывала назад, немного поредели, кожа начала терять упругость. Она всегда считала себя красивой и, при нужном освещении, такой и осталась. Но в суете жизни не заметила, как миновала пик. В прошлом, глядя на себя в зеркало, она будто видела ту маленькую девочку, которой была когда-то. Женщина, которой она стала, была естественным продолжением той девочки. А теперь она видела перед собой будущее. Морщины будут становиться глубже, кожа обвиснет, а блеск глаз потускнеет. Ее молодость уходит, уходит в прошлое.

Однако эта мысль не обеспокоила ее, по крайней мере не слишком. С возрастом приходит авторитет, а с авторитетом – способность приносить пользу. Исцелять, утешать, помогать прийти в этот мир новым людям. «Мы будем молиться за вас, доктор Уилсон». Сара слышала эти слова чуть ли не каждый день, но так к ним и не привыкла. Даже само обращение, «доктор Уилсон». Ее всё еще поражало, когда к ней так обращались. Когда Сара прибыла в Кервилл три года назад, она пришла в госпиталь узнать, не пригодится ли она там с ее навыками медсестры. В маленькой комнате без окон врач по фамилии Элаква долго экзаменовал ее – системы организма, способы диагностики, способы лечения болезней и травм. На его лице не отражалось никаких эмоций, единственной реакцией на ответы Сары были пометки на листе бумаги на планшете. Допрос длился три часа, и к его окончанию у Сары было ощущение, будто она бредет вслепую сквозь бурю. Какой толк от ее убогого обучения и опыта применения подручных средств в Колонии здесь, в настоящем медицинском учреждении? Как она могла быть столь наивна?

– Ну, я думаю, этого будет достаточно, – сказал доктор Элаква. – Поздравляю.

Сара ошеломленно глядела на него. Он что, шутит?

– Значит ли это, что я смогу быть медсестрой? – спросила она.

– Медсестрой? Нет. Медсестер у нас хватает. Приходите завтра же, мисс Уилсон. Ваша ординатура начнется в семь ноль-ноль ровно. Думаю, двенадцати месяцев нам хватит.

– Ординатура? – переспросила Сара.

Элаква, чей тогдашний допрос был лишь бледной тенью того, что последовало потом, ответил с нескрываемым раздражением:

– Возможно, я неясно выразился. Я не знаю, где вы всему этому научились, но вы знаете раза в два больше, чем имели хоть какую-то возможность узнать. Вы станете врачом.

И конечно же, Кейт. Их прекрасная, изумительная, чудесная Кейт. Сара и Холлис с радостью завели бы второго ребенка, но травмы при родах Кейт слишком сильно повредили ее внутренности. Как жаль, какая ирония судьбы. Каждый день, день за днем помогая прийти в этот мир всё новым детям, Сара не ощущала в себе права жаловаться. То, что она вообще смогла найти свою дочь, то, что они смогли воссоединиться с Холлисом, уйти из Хоумленда живыми и стать семьей, вернувшись в Кервилл, – слово «чудо» казалось для этого слишком бледным. Сара не была религиозна в том смысле, чтобы регулярно ходить в церковь, пусть Сестры и казались ей людьми хорошими, может, немного экстремальными в своих верованиях, но надо было быть идиотом, чтобы не увидеть в произошедшем руку судьбы. Невозможно, каждый день просыпаясь в мире, в котором она живет, не размышлять о том, что надо быть благодарной за это.

Про Хоумленд она думала редко, так редко, как получалось. Но он ей всё так же снился – хотя, как ни странно, эти сны не затрагивали самого худшего, что случилось с ней там. Большей частью это были ощущения – голода, холода и беспомощности – или образ бесконечно вращающихся жерновов мельниц на заводе биодизеля. Иногда Сара просто озадаченно смотрела на свои руки, будто пытаясь вспомнить, что она должна была в них держать. Время от времени ей снилась Джеки, старая женщина, которая с ней подружилась, или Лайла, к которой Сара испытывала сложные чувства. Со временем из всех этих чувств осталось лишь печальное сочувствие. Бывали и настоящие кошмары, но очень редко. Она несла Кейт сквозь густой снегопад, и их преследовало нечто ужасное. Но они случались всё реже. Так что был еще один повод для благодарности. Когда-нибудь, не очень скоро, но когда-нибудь, Хоумленд станет для нее еще одним воспоминанием в череде других, неприятным, но от которого остальные будут лишь лучше.

Холлис уже крепко спал. Спал, как падший великан. Как только его голова касалась подушки, он уже храпел. Сара потушила свечу и залезла под одеяло. Интересно, подумала она, родила ли уже Мария или всё так же орет на своего мужа. Задумалась о семье Хименесов, вспомнила лицо Карлоса, когда он взял на руки малышку Грейс. Быть может, Грейс, «милосердие» – именно то слово, то понятие, в котором нуждается их мир. Вполне возможно, что бюро переписи все-таки их отловит, но Сара сомневалась в этом. После того, как помогла прийти в этот мир столь многим детям. Вот в чем суть. Новый мир рождается, он наступает здесь и сейчас. Может, это понимаешь, становясь старше, когда смотришь в зеркало и видишь на своем лице отпечатки времени, когда смотришь на свою дочь и видишь в ней ту девочку, которой была сама и которой уже никогда не будешь. Мир реален, и ты присутствуешь в нем, являясь его частью, небольшой и ненадолго. Если повезет и, возможно, даже если не повезет, то, что было сделано тобой ради любви, останется в людской памяти.

6

Небо над Хьюстоном провожало ночь, не торопясь, черное медленно уступало место серому. Грир въехал в город. На пересечении автострады «Кэти» и 610-й, среди мешанины обрушившихся развязок и эстакад, он свернул на север, прочь от болотистых рукавов дельты и трясин с их чавкающей грязью и непроходимыми зарослями. Объехав заболоченные кварталы стороной, он выбрался на возвышенность и поехал по широкой авеню, заваленной ржавыми автомобилями, на юг, к лагуне в деловом квартале.

Шлюпка была там же, где он оставил ее два месяца назад. Грир привязал лошадь к столбу, вычерпал кишащую москитами воду и стащил лодку в воду. На другой стороне лагуны возвышался «Шеврон Маринер», громадный храм ржавчины и гниения, застрявший между покосившимися небоскребами центра города. Положив снаряжение на дно лодки, Грир толкнул ее дальше, взял в руки весла и начал грести прочь от берега.

В вестибюле Аллен-Центра он пришвартовал лодку рядом с лифтами и пошел вверх, перекинув через плечо вещмешок с его плещущимся содержимым. Подъем на десять этажей по лестницам, заполненным пылью и плесенью, дался ему нелегко. У него кружилась голова и перехватывало дыхание. Он зашел в пустой кабинет, взял в руки веревку, которую оставил там, спустил вещмешок на палубу «Маринера», а затем стал спускаться сам.

Первым он всегда кормил Картера.

На левом борту, почти посередине корабля, виднелся люк. Грир присел и достал из вещмешка бутыли с кровью. Связал три штуки за ручки концом одной веревки. Солнце светило ему в спину, заливая палубу ярким светом. Взяв в руки массивный ключ, Грир отвернул болты, повернул рукоятку и открыл люк.

Солнце прочертило внутри яркий косой столб. Картер лежал у носовой переборки в позе эмбриона, недоступный солнечному свету. На полу кучей валялись старые бутыли и веревки. Перебирая руками по веревке, Грир спустил бутыли вниз. Картер проснулся лишь тогда, когда они коснулись пола. Ринулся к ним на всех четырех. Грир отпустил веревку, закрыл люк и завернул болты на место.

Теперь Эми.

Грир подошел ко второму люку. Главное было делать всё быстро, но без панической суеты. Тонкая пластиковая стенка бутылки была слишком убогой преградой, чтобы Эми не почуяла запах крови. Ее голод был очень силен. Грир положил бутыли прямо под руку, вывернул болты и убрал руки в сторону. Сделал глубокий вдох и выдох, успокаиваясь, и открыл люк.

Кровь.

Она прыгнула. Луций бросил бутыли, захлопнул люк и вставил на место первый болт как раз в тот момент, когда тело Эми ударилось в люк. Металл лязгнул, будто в него ударили огромным молотом. Грир бросился на люк, прижимая его своим телом, когда последовал второй удар, от которого у него перехватило дыхание. Петли прогибались, и, если он не завернет остальные болты, люк не выдержит. Он ухитрился вставить еще два, когда Эми ударила снова. Грир увидел, как один из болтов выскочил и покатился по палубе. Он резко выбросил руку в сторону и едва успел поймать его.

– Эми! – заорал он. – Это я, Луций!

Он воткнул болт в дырку и ударил по нему головкой ключа, вгоняя его.

– Там кровь! Иди на запах крови!

Три поворота ключа, и болт был затянут. Четвертое отверстие встало на место. Луций ударом вогнал в него болт. Последний удар снизу в люк, уже намного слабее, и всё кончилось.

Луций, я не хотела…

– Всё нормально.

Прости.

Грир собрал инструменты и убрал их в пустой вещмешок. Внизу, в трюме «Шеврон Маринера», Эми и Картер утоляли свою жажду. Всё всегда так происходило, Грир мог бы уже привыкнуть. Но его сердце всё равно колотилось, а тело и сознание будто летели на адреналине.

– Я твой, Эми, – сказал он. – Всегда был и буду. Что бы ни случилось, сама знаешь.

С этими словами Луций двинулся обратно по палубе «Маринера», а затем полез по веревке в окно.

7

Эми пришла в себя и поняла, что стоит на карачках в грязи. На ее руках были перчатки, рядом стоял плоский пластиковый ящик с бальзаминами, а еще ржавый совок.

– С вами всё в порядке, мисс Эми?

Картер сидел в патио, вытянув ноги под столом с литой чугунной станиной и обмахивая лицо большой соломенной шляпой. На столе стояли два стакана чая со льдом.

– Этот человек хорошо о нас заботится, – сказал он и удовлетворенно вздохнул. – Уже и не помню, когда последний раз жажду утолял.

Эми неуверенно поднялась на ноги. Ее охватила страшная вялость, будто она только что проснулась от долгого сна.

– Идите, посидите минутку, – сказал Картер. – Дайте телу переварить принятое. День еды – день отдыха. И пусть цветы подождут.

Это правда, цветы были и будут, всегда. Как только Эми заканчивала высаживать один ящик, появлялся новый. То же самое с чаем – только что стол был пуст, и вдруг на нем появлялись два запотевших стакана. Эми не знала, какая незримая служба делает это. Всё это было частью этого места, его особенной логикой. Каждый день – как время года, каждое время года – как год.

Она сняла перчатки и прошла по газону. Села напротив Картера. Во рту стоял вязкий вкус крови. Она отпила чая, чтобы смыть его.

– Это хорошо, поддержать силы, мисс Эми, – сказал Картер. – Нет никакого проку морить себя голодом.

– Мне это просто… не нравится.

Она поглядела на Картера, который всё так же обмахивался шляпой.

– Я снова пыталась убить его.

– Луций хорошо знает ситуацию. Сомневаюсь, что он принял это близко к сердцу.

– Дело не в этом, Энтони. Мне надо научиться контролировать это, подобно тебе.

Картер нахмурился. Он всегда говорил короткими фразами, жестикулировал скупо, выдерживал паузы.

– Не вини себя так. У тебя было всего три года, чтобы ко всему этому привыкнуть. Ты в своем роде младенец, в том смысле, кем мы являемся.

– Я не чувствую себя младенцем.

– А кем же ты себя чувствуешь?

– Чудовищем.

Слишком резко она выразилась. Эми отвернулась, чувствуя стыд. После еды она всегда проходила через период сомнений. Как странно всё это. Она – тело внутри корабля, но ее сознание живет здесь, вместе с Картером, среди цветов и деревьев. Эти два мира соприкасались лишь тогда, когда Луций приносил кровь, и контраст сбивал ее с толку. Картер объяснил ей, что для них двоих в этом месте нет ничего особенного, разница лишь в том, что они в состоянии его видеть. Есть один мир, из плоти, крови и костей, но есть и другой – более глубинная реальность, та, которую обычные люди могут увидеть лишь мельком, если вообще видят. Мир душ, мир живых и мертвых, в котором пространство, время, память и желания существуют в чистом виде, так, как они существуют во снах.

Эми знала, что это так. Она чувствовала, что знала это всегда, даже будучи маленькой девочкой, совершенно человеческой девочкой, она ощущала существование этой иной реальности, мира-за-пределами-мира, так она его называла. Наверное, у многих детей так бывает, решила она. Что такое детство, как не переход из света во тьму, медленное погружение души в океан привычной материи? За то время, что она провела на «Шеврон Маринере», для нее стало ясным многое в ее прошлом. Яркие воспоминания находили дорогу в ее сознание, вежливо возвращаясь в память, до тех пор, пока то, что случилось, казалось, столетия назад, не стало ощущаться как свежее воспоминание. Она вспомнила, как давным-давно, в тот период невинности, который она назвала для себя «прежде» – прежде Лэйси и Уолгаста, прежде Проекта НОЙ, прежде вершины горы в Орегоне, где они нашли себе дом, прежде ее бесконечных одиноких скитаний в мире, лишенном людей, где попутчиками ей были лишь Зараженные, – животные говорили с ней. Большие животные, такие как собаки, но даже и маленькие, те, на кого никто и внимания не обращает, – птицы и даже насекомые. Тогда она об этом совершенно не задумывалась, для нее это было в порядке вещей. Ее ничуть не беспокоило, что остальные этого не слышат, это было частью мироустройства, то, что животные говорят только с ней, всегда обращаясь к ней по имени, будто старые друзья, рассказывая про свою жизнь. Ее радовал этот особый дар, дар их внимания, в те времена, когда всё остальное в ее жизни выглядело лишенным смысла. Перепады настроения у ее матери, ее долгое отсутствие, их переезды с места на место, чужие люди, которые приходили и уходили без очевидной надобности.

Всё это шло без последствий до того дня, как Лэйси привела ее в зоопарк. Тогда Эми еще не осознала окончательно, что ее мать покинула ее – что она уже никогда не увидит эту женщину. Она с радостью откликнулась на предложение, она слышала про зоопарки, но ни разу в них не бывала. И вошла туда под радостный приветственный галдеж всех зверей. После странных событий предыдущего дня – внезапного исчезновения матери, монахинь, у которых она оказалась, хороших, но каких-то заторможенных, будто они проявляли свою доброту согласно некоему своду правил, – здесь ей стало хорошо и знакомо. Ощутив прилив сил, она вырвалась от Лэйси и бросилась к бассейну с белыми медведями. Три медведя лежали, купаясь в лучах солнца, четвертый плавал под водой. Какими величественными они были, какими потрясающими! Даже теперь, столько лет спустя, она вспоминала их с удовольствием, их прекрасный белый мех, огромные мускулистые тела, выразительные лица, в которых, казалось, читалась вся мудрость вселенной. Когда Эми приблизилась к стеклу, тот, что был в воде, подплыл к ней. Хоть она и знала, что ее способность разговаривать со зверями лучше проявлять в одиночестве, она не сдержалась от возбуждения. Ей вдруг стало очень жаль, что такое красивое создание вынуждено жить здесь, будто в тюрьме, лежа на солнце среди искусственных скал под взглядами зевак, которые их не ценят и не понимают.

– Как тебя зовут? – спросила она медведя. – Меня зовут Эми.

Его ответ был потоком несовместимых согласных, таким же, как имена остальных медведей, которые он тоже вежливо сообщил. Было ли это реальностью? Или она, маленькая девочка, просто выдумала себе это? Но нет. Всё это случилось в реальности, именно так, как она запомнила. Она стояла у стекла, подошла Лэйси. У нее на лице была сильная тревога.

– Ну-ка, Эми, – сказала Лэйси. – Не надо так близко.

Чтобы успокоить ее, а еще поскольку Эми ощущала, что эта добросердечная женщина с ее певучим акцентом открыта для восприятия необычного – в конце концов, зоопарк был ее идеей, – она объяснила всё так просто, как могла.

– У него есть медвежье имя, – сказала она Лэйси. – Но такое, что я произнести не могу.

Лэйси нахмурилась.

– У медведя есть имя?

– Есть, конечно, – ответила Эми.

И снова повернулась к своему новому другу, который стучался носом в стекло. Эми уже хотела было расспросить его о его жизни, о том, тоскует ли он по своей родной Арктике, и вдруг вода резко всколыхнулась. Второй медведь нырнул в бассейн. Поплыл к ней, загребая огромными, как колпаки автомобильных колес, лапами, и пристроился рядом с первым, который лизал стекло огромным розовым языком. В толпе заохали и заахали, люди начали спешно фотографировать. Эми приложила ладонь к стеклу в знак приветствия, но у нее возникло нехорошее ощущение. Что-то было не так, это было нехорошо. Огромные черные глаза медведя смотрели не на нее, а сквозь нее, с таким напряжением, что она не могла отвести взгляд. Она ощутила, как растворяется в них, будто плавится, а затем пришло ощущение падения, будто она промахнулась ногой мимо ступеньки.

Эми, говорили медведи, ты Эми, Эми, Эми, Эми, Эми…

Начало что-то происходить. Суета в толпе. Сознание Эми расширялось, и она услышала другие звуки, другие голоса со всех сторон. Голоса не людей, а животных. Крики обезьян, щебет птиц. Рык крупных кошек, трубные голоса слонов, топот носорогов. В бассейн прыгнули третий и четвертый медведи, и вода волной перехлестнула через край, заливая толпу. Началась суматоха.

Это она, это она, это она, это она…

Она стала на колени у стекла, мокрая до нитки, и прислонилась лбом к его скользкой поверхности. Ее сознание было наполнено голосами, одним большим хором чернейшего ужаса. Будто вся вселенная свернулась вокруг нее, окутывая ее тьмой. Они умрут, все эти звери. Вот что означало для них ее присутствие. Медведи и обезьяны, птицы и слоны – все. Некоторые умрут от голода в клетках, другие погибнут насильственной смертью. Смерть заберет всех, и не только зверей. Людей тоже. Мир вокруг нее умрет, и она останется в его центре, в одиночестве.

Она грядет, смерть грядет, ты Эми, Эми, Эми…

– Ты вспоминаешь, так ведь?

Сознание Эми вернулось в патио. Картер пристально смотрел на нее.

– Прости, – сказала она. – Я не хотела грубить тебе.

– Ничего страшного. Я так же себя чувствовал поначалу. Чтобы привыкнуть, требуется время.

Ощущение лета уходило, скоро придет осень. В сине-зеленой воде бассейна всплывет тело Рэйчел Вуд. Иногда, когда Эми ухаживала за цветами у ворот, она видела черный «Денали», принадлежащий женщине, медленно проезжающий мимо. Сквозь тонированные стекла она угадывала силуэт глядящей на дом Рэйчел в теннисном костюме. Но машина никогда не останавливалась, а когда Эми махала ей, женщина никогда не махала в ответ.

– Как думаешь, сколько еще нам придется ждать?

– Это зависит от Зиро. Он должен проявить себя рано или поздно. Он считает, что я погиб вместе с остальными.

Картер объяснил, что его защищает вода. Холодное покрывало воды непроницаемо для разума Фэннинга. Пока они находятся здесь, Фэннинг не найдет их.

– Но он явится, – сказала Эми.

Картер кивнул.

– Он ждал долго, но этот человек хочет добиться своего. Он хотел этого с самого начала. Чтобы всё решилось.

Ветер крепчал – осенний ветер, сырой, жесткий. По небу летели облака, скрывая свет солнца. Это было то время суток, когда всегда наступала тишина.

– Хорошая мы парочка, а?

– Именно, мисс Эми.

– Интересно, ты можешь не называть меня «мисс»? Надо было давно тебе сказать.

– Я просто считаю это знаком уважения. Но мне нравится, что ты об этом просишь.

Начали падать листья, кружась. Порхая, засыпали газон, патио, борта бассейна, мелькая на ветру, будто призрачные руки. Эми подумала о Питере, о том, как она по нему тоскует. Где бы он ни был сейчас, оставалось только надеяться, что он найдет свое счастье в этой жизни. Это цена, которую она заплатила. Она пожертвовала им.

Отпив последний глоток чая и окончательно смыв вкус крови во рту, она надела перчатки.

– Готов?

– Как и ты, – ответил Картер, надевая шляпу. – Лучше поскорее заняться этими листьями.

8

– Майкл!

Его сестра остановилась, подбежав к нему, и обняла так, что у него хрустнули ребра.

– Вау, я тоже рад тебя видеть.

Медсестра в приемной глядела на них в изумлении, но Сару было не сдержать.

– Поверить не могу, – сказала она. – Что ты тут делаешь?

Она сделала шаг назад и оглядела его материнским взглядом. С одной стороны, он смутился, с другой – он бы разочаровался, если бы она этого не сделала.

– Боже, какой худой. И когда ты таким стал? Кейт посмеется.

Она поглядела на медсестру, пожилую женщину в потертом костюме.

– Венди, это Майкл, мой брат!

– Тот, что на яхте ходит?

Майкл рассмеялся.

– Да, я.

– Только скажи, что ты у нас останешься, – сказала Сара.

– Всего на пару дней.

Она покачала головой и вздохнула:

– Наверное, надо принять это как должное.

Она вцепилась в его руку так, будто он мог прямо сейчас ускользнуть от нее.

– Освобожусь через час. Никуда не уходи, понял? Я серьезно, Майкл, знаю я тебя.


Он дождался ее, и они вместе пошли домой. Как это странно, быть снова на суше, с этой непривычной неподвижностью того, что под ногами. После трех лет, которые он провел по большей части в одиночестве, шум большого количества людей был ему будто наждаком по коже. Майкл изо всех сил старался скрыть свое возбуждение, надеясь, что оно пройдет, но задумался, не повлекло ли его пребывание в море некой фундаментальной перемены в его характере, такой, что больше не позволит ему жить среди людей.

Увидев, насколько переменилась Кейт, он ощутил чувство вины. Малышка исчезла, даже кудри распрямились. Они играли в палочку-выручалочку с ней и Холлисом, пока Сара готовила ужин. Когда они поели, Майкл пошел укладывать ее спать, чтобы рассказать сказку. Не из книги, Кейт потребовала, чтобы это было нечто из реальной жизни, сказка о его приключениях в море.

Он выбрал историю с китом. Это произошло где-то полгода назад, далеко за пределами Залива. Была поздняя ночь, море успокоилось и блестело в свете полной луны, и тут вдруг его яхта начала подниматься, так, будто поднялась сама поверхность моря. По левому борту появилась огромная темная выпуклость. Поначалу Майкл не понял, что это. Он читал про китов, но никогда их не видел, и его знание размеров этих созданий было теоретическим; на самом деле он даже не очень в них верил. Как может живое существо быть настолько огромным? Кит медленно поднялся на поверхность, и из его головы вырвалась струя воды. Животное неторопливо повернулось на бок, и в воздухе показался один из его огромных плавников. Его бока, черные и блестящие, были покрыты бородавками. Майкл был слишком изумлен, чтобы испугаться. Лишь позднее он понял, что одного взмаха хвостом было бы достаточно, чтобы разнести его яхту в щепки.

Кейт смотрела на него, широко открыв глаза.

– И что случилось?

– Ну, – продолжил Майкл, – смешно это было.

Он думал, что кит поплывет дальше, но нет. Животное почти час плыло рядом с «Наутилусом». Иногда оно опускало свою огромную голову под воду, но лишь для того, чтобы спустя несколько секунд снова поднять ее и выпустить струю воды, будто высморкаться. А затем, когда зашла луна, оно погрузилось в глубину и более не появлялось. Майкл ждал. Куда же оно делось? Прошло несколько минут, и он уже расслабился, когда вода по правому борту будто взорвалась. Кит выскочил из воды, выбросив в воздух свое огромное тело. Будто город в небо улетел. Видишь, на что я способен? Не шали со мной, братец. Кит обрушился в воду, и поток воды отбросил Майкла к другому борту, промочив до нитки. Больше он кита не видел.

Кейт улыбалась.

– Я поняла. Он над тобой подшутил.

Майкл рассмеялся:

– Наверное, да.

Он поцеловал ее и пожелал спокойной ночи, а затем вернулся в гостиную, где Сара и Холлис убирали последние тарелки. Электричество уже выключили на ночь, и на столе, мерцая, горели две свечи, от которых поднимались струйки маслянистого дыма.

– Какой она чудесный ребенок.

– Благодари Холлиса, – ответила Сара. – Я так занята в больнице, что едва с ней вижусь.

Холлис ухмыльнулся:

– Уж точно.

– Надеюсь, матраса на полу тебе хватит, – сказала Сара. – Знала бы, что ты придешь, взяла бы койку из больницы.

– Шутишь? Я обычно вообще сплю сидя. Если вообще сплю на самом деле.

Сара принялась вытирать плиту тряпкой. Немного сильнее, чем надо, Майкл ощущал ее недовольство. Старая история.

– Знаешь, тебе незачем обо мне беспокоиться, – сказал он. – У меня всё нормально.

Сара резко выдохнула.

– Холлис, ты с ним поговори. У меня не получится, как обычно.

Холлис недоуменно пожал плечами:

– И что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Как насчет «Есть люди, которые тебя любят, перестань искать себе смерти».

– Всё не так, – ответил Майкл.

– Сара пытается сказать, что все мы надеемся, что ты будешь осторожен, – перебил его Холлис.

– Нет, я вовсе не это пытаюсь сказать, – сказала Сара и поглядела на Майкла. – Дело в Лоре? В этом причина?

– Лора к этому никакого отношения не имеет.

– Тогда расскажи, поскольку я правда пытаюсь понять тебя, Майкл.

И как же ему объяснить всё это? Его мотивы настолько переплетены друг с другом, что их трудно изложить внятно.

– Просто мне это кажется правильным. Это всё, что я могу сказать.

Сара снова взялась с остервенением тереть плиту.

– Значит, тебе кажется правильным, что ты меня до смерти пугаешь.

Майкл протянул к ней руку, но она отмахнулась.

– Сара…

– Не надо.

Она даже не посмотрела на него.

– Не надо говорить мне, что это нормально. Не надо говорить мне, что все это нормально. Проклятье, говорила я себе, что не стоит этого делать. Мне вставать рано.

Холлис подошел к ней сзади. Положил ладонь на плечо, аккуратно остановил руку Сары и забрал у нее тряпку.

– Мы уже говорили об этом. Тебе надо позволить ему быть собой.

– Только послушайте. Ты, наверное, считаешь, что это здорово.

Сара начала плакать. Холлис развернул ее и притянул к себе, обнимая. Посмотрел на Майкла поверх ее плеча. Тот смущенно стоял у стола.

– Она просто устала, вот и всё. Может, оставишь нас наедине?

– Ага, хорошо.

– Спасибо, Майкл. Ключ прямо у двери.

Майкл вышел из квартиры, а затем и из дома. Идти было некуда, и он сел на землю у входа, в сторонке, где никто его не побеспокоит. Давно он себя так хреново не чувствовал. Сара всегда за всех беспокоилась, но ему не хотелось доводить ее, это была одна из причин того, что он так редко появлялся в городе. Он бы с удовольствием чем-нибудь ее порадовал – нашел бы на ком жениться, остепенился, работал бы, как все, детей завел. Его сестра заслужила спокойствие, хоть какое-то, после всего, что ей довелось сделать, когда пришлось присматривать за ним. Когда умерли родители, она сама еще ребенком была. Всё, что они говорили и делали, шло под знаком этого невысказанного горя. Если бы всё сложилось иначе, наверное, они были бы просто братом и сестрой, как все, их значимость друг для друга слабела бы со временем, по мере того как они бы встречали новых людей. Но им не было суждено так жить. Пусть в их жизни и появлялись новые люди, но в их сердцах всегда оставалось место, открытое лишь для них двоих.

Подождав, как ему казалось, подобающее время, он вернулся в квартиру. Свечи уже потушили, Сара положила ему на пол матрас с подушкой. Раздевшись в темноте, Майкл лег. И лишь тогда заметил записку, которую Сара сунула ему в мешок. Зажег свечу и принялся читать:

«Прости. Я люблю тебя. Будь настороже. С.».

Всего три предложения, но это было всё, в чем он нуждался. Всё те же три фразы, которые они говорили друг другу каждый день их жизни.


Он проснулся и увидел лицо Кейт в нескольких дюймах от своего.

– Дядя Майкл… вставай.

Он приподнялся, опершись на локти. Холлис стоял у двери.

– Извини, я ей говорил тебя не беспокоить.

Майкл тут же собрался с мыслями. Обычно он так много не спал. Привык вообще почти не спать.

– Сара еще тут?

– Несколько часов как ушла.

Холлис поманил к себе дочь.

– Пойдем… мы точно опоздаем.

Кейт закатила глаза:

– Папа Сестер боится.

– Твой папа умный человек. У меня у самого от этих дам живот скручивает.

– Майкл, это не в тему, – сказал Холлис.

– Ладно.

Он посмотрел на девочку.

– Слушайся папу, милая.

К его удивлению, Кейт вдруг крепко обняла его.

– Ты здесь будешь, когда я вернусь?

– Совершенно точно.

Он слушал их удаляющиеся шаги по лестнице. Значит, ты на ребенка это свалила. Чистейший шантаж, на эмоциях, но что тут поделаешь? Он оделся, подошел к рукомойнику и умылся. Сара оставила ему роллов позавтракать, но есть не хотелось, на самом деле. Поест попозже, если потребуется, если вообще захочется.

Схватив свой мешок, он вышел.


Сара заканчивала утренний обход, когда к ней подбежала одна из медсестер. Повела ее в приемный покой, где у стола стояла Сестра Пег.

– Здравствуйте, Сестра.

Сестра Пег была из тех людей, одно появление которых меняет всё. Будто все винты затягиваются. Ее возраст был загадкой для всех – шестьдесят, не меньше, хотя говорили, что она и в двадцать так же выглядела. Человек, о чьей вздорности ходили легенды, однако Сара знала, что это не так. Знала, что под жесткой внешностью скрывается женщина, целиком и полностью посвятившая себя детям, которых ей вверили.

– Могу я с вами поговорить, Сара?

Спустя считаные секунды они уже шли в приют. Когда они подошли, Сара услышала крики и улюлюканье детей. Утренняя перемена в самом разгаре. Они вошли в ворота со стороны сада.

– Доктор Сара, доктор Сара!

Сара не прошла и пяти шагов по площадке для игр, когда дети окружили ее. Они все ее хорошо знали, но, отчасти, как она понимала, они были рады любому посетителю. Освободившись от объятий с обещаниями в следующий раз задержаться подольше, она вошла внутрь вместе с Сестрой Пег.

За столом, который Сара обычно использовала, проводя осмотр, сидела девочка. Она вскинула взгляд, когда вошла Сара. Лет двенадцать-тринадцать, трудно сказать из-за покрывающих ее слоев грязи. Грязная накидка из мешковины, завязанная на одном плече, босые ноги, черные от грязи и покрытые струпьями.

– Ее привели люди из Внутренней Службы вчера ночью, – сказала Сестра Пег. – Она с тех пор ни слова не сказала.

Девочку поймали, когда она пыталась залезть на склад сельхозпродукции. Понятно почему. Голодная.

– Здравствуй, я доктор Сара. Можешь назвать мне свое имя?

Девочка напряженно поглядела на Сару из-под грязной челки и не ответила. Ее глаза, единственная часть ее тела, которая двигалась, бросили настороженный взгляд на Сестру Пег, а потом снова поглядели на Сару.

– Мы пытаемся выяснить, кто ее родители, – сказала Сестра Пег. – Но нигде нет записей, чтобы кто-то искал ее.

Сара поняла, что им и неоткуда взяться. И достала из сумки стетоскоп. Показала его девочке.

– Я хочу послушать твое сердце, ты не против?

Опять ни слова, но глаза девочки ответили, что она разрешает. Сара приспустила завязанный край накидки с ее плеча. Тощая, как тростиночка, груди едва начали оформляться. От прикосновения холодного металлического диска девочка слегка вздрогнула, и только.

– Сара, только посмотрите на это.

Сестра Пег в изумлении глядела на спину девочки. Кожа была покрыта ожогами и полосами от ударов кнутом. Некоторые уже зажили, другие еще кровоточили. Саре уже доводилось такое видеть, но привыкнуть к этому она не могла.

Она посмотрела на девочку.

– Милая, можешь сказать, кто с тобой это сделал?

– Мне кажется, она говорить не может, – сказала Сестра Пег.

Сара начала осознавать ситуацию. Девочка позволила ей взять себя за подбородок, и Сара поднесла другую руку к ее правому уху. Три раза щелкнула пальцами, но девочка не реагировала. Сара поменяла руки и проверила другое ухо. Ничего. Посмотрев девочке в глаза, Сара показала на свое ухо и медленно покачала головой. Девочка кивнула.

– Потому что она глухая.

И тут случилось нечто неожиданное. Девочка потянула руку к ладони Сары и начала рисовать на ней указательным пальцем. Не линии, поняла Сара, буквы. П. И. М.

– Пим, – сказала Сара. Глянула на Сестру Пег, потом снова на девочку. – Пим – твое имя?

Девочка кивнула. Сара взяла в руку ладонь девочки и написала на ней пальцем САРА. Показала на себя.

– Сара.

Оглянулась на Сестру Пег.

– Сестра, не принесете что-нибудь, на чем писать можно?

Сестра Пег вышла и спустя несколько секунд вернулась с небольшой доской и куском мела, такими, какими пользовались на уроках дети.

– ГДЕ ТВОИ РОДИТЕЛИ? – написала Сара.

Пим взяла доску в руки. Стерла слова Сары ладонью и неловко зажала мел в кулаке.

– УМИРЛИ.

– КОГДА?

– МАМА ПОТОМ ПАПА ДОВНО.

– КТО ТЕБЯ БИЛ?

– МУЖЧИНА.

– ЧТО ЗА МУЖЧИНА?

– НЕ ЗНАЮ УБЕЖАЛА

Следующий вопрос Саре было очень больно задавать, но она должна была это сделать.

– ОН СДЕЛАЛ ТЕБЕ БОЛЬНО ЕЩЕ ГДЕ-НИБУДЬ?

Девочка задумалась, а потом кивнула. У Сары упало сердце.

– ГДЕ?

Пим взяла доску в руку.

– ЖЕНСКОЕ МЕСТО.

Не сводя глаз с девочки, Сара обратилась к Сестре Пег:

– Сестра, не можете нас оставить ненадолго?

Когда Сестра вышла, Сара взяла в руку доску.

– БОЛЬШЕ ОДНОГО РАЗА?

Девочка кивнула.

– НАДО ПОСМОТРЕТЬ. Я АККУРАТНО.

Пим окаменела всем телом и резко дернула головой.

– ПРОШУ, – написала Сара. – ДОЛЖНА ПРОВЕРИТЬ, ЧТО ТЫ В ПОРЯДКЕ.

Пим схватила доску и начала быстро писать.

– САМА ВИНАВАТА ОБИЩАЛА НЕ ГОВОРИТЬ.

– ТЫ НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВАТА.

– ПИМ ПЛОХАЯ.

Сара сама не знала, расплачется она сейчас или ее стошнит. В своей жизни она видела разное – и очень плохое тоже, и не только в Хоумленде. Невозможно работать в больнице и не столкнуться с худшими проявлениями человеческой природы. Женщина со сломанным запястьем, сказавшая, что упала с лестницы, повторяющая это, как заведенная, и ее муж, внимательно следящий за ней. Старик в крайней степени истощения, которого подбросили к дверям больницы его родственники. Одна из шлюх Данка, с телом, истерзанным болезнями и побоями, с пачкой «остинов» в кулаке, которые она готова была отдать, чтобы избавиться от ребенка, которого она носила, чтобы снова вернуться к своей «работе». Приходилось лишь крепиться, иначе и одного дня не выдержишь, но с детьми всегда было тяжелее всего. Детьми, от которых не можешь отвернуться. В случае с Пим понять случившееся было несложно. Родители умерли, кто-то предложил девочке приютить ее, родственник, сосед, человек, которого все считают добрым и щедрым, раз он решил взять ответственность за сироту, которая не слышит и не говорит, а потом никому и в голову не приходило проверять, что с ней дальше стало.

– Нет, милая, нет, – сказала Сара, взяв Пим за руки и поглядев ей в глаза. За ними скрывалась душа, юная, перепуганная, отвергнутая миром. Не было в мире человека более одинокого, и Сара поняла, что она должна сделать. Просто, чтобы остаться человеком.

Всего не знал даже Холлис. Не то чтобы Сара побоялась ему рассказать, она хорошо его знала. Однако молчание было выбором, который она сделала очень давно. В Хоумленде говорили, что всякому его черед придет, и было ясно, что пришел черед Сары. Она старалась терпеть, как только могла, а когда всё кончилось, представила себе стальной ящик с крепким замком. Взяла память о случившемся и убрала туда.

Сара взяла доску в руку.

– МНЕ ТОЖЕ КОГДА-ТО ТАК БОЛЬНО СДЕЛАЛИ.

Девочка смотрела на доску всё так же настороженно. Прошло секунд десять, не меньше.

– СЕКРЕТ?

– ТЫ ЕДИНСТВЕННАЯ, КОМУ Я СКАЗАЛА.

Лицо девочки переменилось. Ее начало отпускать.

– МЫ ОДИНАКОВЫ, – написала Сара. – САРА ХОРОШАЯ. ПИМ ХОРОШАЯ. МЫ НЕ ВИНОВАТЫ.

Глаза девочки стали влажными от слез. Одна слеза перекатилась через нижнее веко и потекла по щеке, прорезая полоску в слое грязи. Девочка сжала губы, мышцы на шее и челюсти напряглись, а потом задрожали. В комнате раздался странный звук, будто животное рычание. Будто что-то пыталось вырваться из нее наружу.

И вырвалось. Девочка открыла рот и завыла нечеловеческим голосом, одна сплошная гласная, наполненная болью. Сара крепко обняла ее. Пим подвывала, дрожа и пытаясь вырваться, но Сара ей не дала этого сделать.

– Всё хорошо, – сказала она. – Я не отпущу тебя, не отпущу.

И она держала ее, пока девочка не затихла. И еще очень долго после.

9

Правительственное здание, в котором когда-то располагался Первый Техасский Трастовый Банк, чье название так и осталось выгравированным на сделанном из известняка фризе, располагалось недалеко от школы. В вестибюле висели указатели с названиями отделов: Управление Жилищного Фонда, Управление Здравоохранения, Управление Сельского Хозяйства и Бизнеса, Отдел Печати. Кабинет Санчес находился на втором этаже. Питер поднялся по лестнице и вышел в холл второго этажа, где за столом сидел офицер Внутренней Службы в неестественно чистой форме. Питер внезапно почувствовал себя неловко в потрепанной рабочей одежде и с мешком в руке, внутри которого брякали инструменты и гвозди.

– Чем могу помочь?

– Я должен увидеться с Президентом Санчес. Меня пригласили.

– Имя? – спросил офицер, опуская глаза и начиная заполнять какой-то бланк.

– Питер Джексон.

Лицо мужчины просияло.

– Вы Джексон?

Питер коротко кивнул.

– Вот те на!

Офицер смущенно поглядел на него. Уже давненько Питер не сталкивался с подобной реакцией. С другой стороны, он сейчас вообще редко с незнакомыми виделся. Вообще не виделся, если честно.

– Может, вы кому-нибудь доложите? – наконец сказал Питер.

– Точно.

Офицер вскочил.

– Секунду. Я им скажу, что вы здесь.

Питер обратил внимание на слово «им». Кто же еще приглашен на встречу? Если уж на то пошло, зачем он вообще здесь? Он часами размышлял над приглашением президента, но не пришел ни к какому выводу. Может, действительно, как Калеб сказал, они действительно решили позвать его обратно в армию? Если так, то разговор у них будет недолгий.

– Вы можете пройти прямо сейчас, мистер Джексон.

Офицер взял у Питера сумку с инструментом и повел его по длинному коридору. Дверь в кабинет Санчес была открыта. Президент встала из-за стола, как только Питер вошел. Невысокая женщина с почти полностью седыми волосами, резкими чертами лица и жестким взглядом. Второй человек в кабинете, мужчина с короткой щетинистой бородой, сидел напротив нее. Лицо знакомое, но Питер не мог вспомнить, кто он.

– Рада вас видеть, мистер Джексон, – сказала Санчес, обходя стол и протягивая руку.

– Мадам Президент. Это честь для меня.

– Увольте, просто Вики, – сказала она. – Позвольте представить вам Форда Чейза, главу администрации.

– Мне кажется, мы знакомы, мистер Джексон.

И тут Питер вспомнил. Чейз присутствовал на том допросе после взрыва моста на Нефтяной Дороге. Воспоминания были неприятными. Тогда ему этот человек сразу не понравился. К пущему неудовольствию Питера, мужчина носил галстук, самый несуразный элемент одежды во всей истории человечества.

– С генералом Апгаром вы, безусловно, знакомы, – сказала Санчес.

Питер повернулся и увидел своего бывшего командира, который встал с дивана. Гуннар немного постарел, его коротко стриженные волосы стали седыми, а нахмуренный лоб стал еще более нахмуренным. Застегнутый на все пуговицы мундир был чуть натянут на животе от образовавшегося брюшка. Питеру очень захотелось отдать честь, но он сдержался, и они просто пожали друг другу руки.

– Поздравляю с повышением, сэр.

Никого из тех, кто служил под началом Апгара, не удивило, когда после отставки Флита Гуннара назначили Генералом Армии.

– Каждый день об этом жалею. Скажи, как твой мальчишка?

– У него всё хорошо, сэр. Спасибо, что спросили.

– Если бы я хотел, чтобы ты и дальше называл меня «сэр», я бы твою отставку не принял. О чем я жалею ничуть не меньше, кстати. Надо было быть поупорнее.

Питеру нравился Гуннар, и его присутствие его несколько успокоило.

– Вряд ли это бы вам помогло.

Санчес подвела их к небольшой гостиной зоне, где вокруг низкого стола с каменной столешницей стояли диван и два кожаных кресла. На столе лежал длинный рулон бумаги. Питер наконец-то получил шанс осмотреться. Окно без штор, книжный шкаф во всю стену, потертый рабочий стол с кипами бумаг на нем. Позади него – флагшток с флагом Техаса, единственный предмет, обозначающий значимость этого кабинета. Питер сел в кресло напротив Санчес. Апгар и Чейз сели сбоку.

– Начнем, мистер Джексон, – заговорила Санчес. – Уверена, вы недоумеваете, зачем я попросила вас прийти ко мне. Я хотела бы попросить вас об одолжении. Чтобы ввести вас в курс дела, позвольте вам кое-что показать. Форд?

Чейз развернул рулон бумаги и прижал грузами по краям. Топографическая карта, в центре – Кервилл, его стены и прилегающие районы прорисованы четко. Три больших района к западу, вдоль Гваделупе, заштрихованные и обозначенные буквами РП1, РП2 и РП3.

– Рискую выразиться помпезно, но перед вами будущее Техасской Республики, – сказала Санчес.

– РП означает «район поселений», – объяснил Чейз.

– Это наиболее логичные для заселения районы, куда мы можем переместить население, по крайней мере для начала. Вода, орошаемые земли, хорошие пастбища. Мы будем действовать поэтапно, среди желающих переселиться будет проведена жеребьевка.

– Поскольку таковых будет немало, – добавил Чейз.

Питер поднял взгляд. Все смотрели на него, ожидая его реакции.

– Непохоже, что вам это нравится, – сказала Санчес.

Питер попытался подобрать нужные слова.

– Наверное… наверное, я никогда и не думал, что такой день наступит.

– Война окончена, – сказал Апгар. – Три года – ни одного Зараженного. За это мы и сражались все эти годы.

Санчес подалась вперед. Было в ней что-то невероятно привлекательное, притягательная сила, которую нельзя не заметить. Питер слышал, что в молодости она была красавицей с очередью из женихов в милю длиной, но ощутить это на себе – совсем другое дело.

– Вы останетесь в истории, Питер, за всё то, что вы сделали.

– Я сделал это не в одиночку.

– И это я знаю. Есть многие, кого следует хвалить вместе с вами. Выражаю сожаление относительно ваших друзей. Капитан Донадио – большая потеря для всех нас. И, конечно же, Эми…

Санчес помолчала.

– Буду с вами честна. Всё, что про нее рассказывают, – я даже не знаю, во что верить. И не уверена, что до конца понимаю, что произошло. Но точно знаю, что ни один из нас не участвовал бы в нынешнем разговоре, если бы не Эми и вы. Вы тот, кто привел ее к нам. Это знают все. И это придает вам большую важность. Можно сказать, нет другого такого, как вы.

Она не сводила глаз с его лица, создавая ощущение, будто в комнате лишь они двое.

– Скажите, нравится ли вам работать в Жилищном Фонде?

– Вполне.

– Это дает вам возможность растить вашего мальчика. Быть рядом с ним.

Питер ощутил в ее словах заранее спланированную стратегию. Кивнул.

– У меня не было детей, – с еле заметным сожалением сказала Санчес. – Цена работы в правительстве. Но я понимаю ваши чувства. Так что скажу прямо, что принимаю во внимание ваши приоритеты, и ничего из того, что я предлагаю, не будет им препятствием. Вы будете вместе с ним, точно так же, как и сейчас.

Питер всегда чувствовал, когда говорят полуправду. С другой стороны, подход Санчес был столь деликатен, что оставалось лишь восхититься им.

– Я слушаю.

И он сам чуть не рассмеялся от своих слов.

– Простите, мадам Президент…

– Прошу вас, просто Вики, – с улыбкой перебила его женщина.

Надо признать, мастерски она это делает.

– Тут столько несоответствий, что я даже не знаю, с чего начать. Для начала, я не политик.

– А я и не прошу вас им становиться. Тем не менее вы лидер, и люди это знают. Вы слишком ценны, чтобы позволить вам отсиживаться в сторонке. Открывая ворота, мы не просто обретаем больше места, хотя нам оно и сурово необходимо. Это фундаментальная перемена во всём, чем мы занимаемся и как. Предстоит заново создать многое, но для начала в течение ближайших девяноста дней я планирую отменить законы военного времени. Экспедиционный Отряд будет отозван с внешних территорий, чтобы военные помогали переселенцам, и мы совершим переход к чисто гражданской власти. Это будет большой переменой – дать каждому возможность принимать участие в управлении, и это будет сложно. Но это обязательно должно произойти, сейчас самый подходящий момент для этого.

– При всем уважении, я совершенно не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.

– Это имеет к вам самое непосредственное отношение. По крайней мере, я надеюсь на это. Ваше положение уникально. Вас уважают военные. Вас любят люди, особенно переселенцы из Айовы. Но это лишь две ножки треножника. Третья – цеховики. Для них это просто праздник будет. Может, Тифти Лэмонт и мертв, но ваши прежние отношения с ним дают вам доступ в их иерархию. Прекратить их деятельность мы не сможем, даже если попытаемся. Пороки есть часть жизни – уродливая, но часть. Вы же знакомы с Данком Уизерсом?

– Мы встречались, – сказал Питер, кивнув.

– Более чем встречались, если меня правильно информировали мои источники. Я слышала про клетку. Это был очень рисковый ход.

Она упомянула о том, как Питер только повстречался с Тифти в его подземном убежище в северной части Сан-Антонио. В качестве катарсиса и развлекательного мероприятия главы отрядов гангстеров выходили на рукопашный бой с Зараженными, а зрители делали ставки. Данк отправился в клетку первым и разделался с нариком относительно легко. Следом пошел Питер, который выбрал себе в противники полноценного драка, чтобы выбить у Тифти согласие отправиться с ним в Айову.

– Тогда это было необходимо.

Санчес улыбнулась:

– И я о том. Вы человек, который делает то, что должно быть сделано. Что же до Данка, он, конечно, и вполовину не настолько умен, как Лэмонт. Хотела бы я, чтобы он был с нами. Наше соглашение с Лэмонтом было простым. Ему достался один из лучших сохранившихся военных складов, какие мы за все годы видели. Без него мы не смогли бы нормально вооружить армию. Держи под контролем самые худшие из ваших дел, сказали мы ему, поставляй нам оружие и боеприпасы, и мы не будем мешать тебе заниматься твоими делами. Он понимал, что в этом есть смысл, но я сомневаюсь, что Данк это понимает. Он чистейший оппортунист, да и с червоточинкой.

– Так почему вам его попросту в тюрьму не посадить?

Санчес пожала плечами:

– Мы можем, и, может статься, к этому придет. Генерал Апгар считает, что нам следует окружить бóльшую их часть, захватить бункер и игорные залы и положить этому конец. Но чернила высохнуть не успеют, как на его место придет кто-то другой, и мы снова там, где начали. Это вопрос спроса и предложения. Спрос останется. Кто обеспечит предложение? Игра в карты, бухло, проститутки? Мне всё это не нравится, но я предпочитаю иметь дело с известными факторами, а в настоящее время это Данк.

– Значит, вы хотите, чтобы я поговорил с ним.

– Да, в свое время. Важно держать подпольный бизнес в рамках. Также важно заручиться полной поддержкой военных и гражданских в процессе. Вы единственный человек, который имеет опыт работы со всеми. Черт, вы бы, наверное, вполне справились с моей работой, если бы захотели, хотя я бы такого злейшему врагу не пожелала.

У Питера возникло ощущение, что он уже наполовину согласен на нечто, что ему предлагают. Он поглядел на Апгара. Поверь, и со мной такое бывало, было написано на лице Гуннара.

– О чем именно вы просите?

– Пока что я хотела бы назначить вас особым советником. Посредником между заинтересованными сторонами, если вам угодно. Какой-то особый титул мы можем придумать и позднее. Но я хочу, чтобы вы были на переднем крае, чтобы вас все видели. Ваш голос – то, что люди должны слышать в первую очередь. И обещаю вам, что каждый день вечером вы будете дома ужинать с вашим мальчиком.

Искушение было столь сильно. Больше не надо будет каждый день потеть, стуча молотком. Но он чувствовал усталость. Не осталось в нем энергии, совершенно необходимой для такого. Он уже достаточно сделал и теперь желал спокойной и простой жизни. Отводить мальчишку в школу, весь день честно трудиться, укладывать мальчишку спать, а самому проводить эти восемь счастливых часов в совершенно ином мире. Там, где он был счастлив по-настоящему.

– Нет.

Санчес дернулась. Она не привыкла, чтобы ей так напрямую отказывали.

– Нет?

– Именно. Это мой ответ.

– Наверняка я могу предложить что-то, что заставит вас передумать.

– Польщен, но пусть этим займется кто-то другой. Извините.

Санчес не выглядела разозленной, лишь озадаченной.

– Понимаю.

На ее лице снова появилась обезоруживающая улыбка.

– Что ж, я должна была спросить.

Она встала, следом встали и все остальные. Теперь настала очередь Питера удивляться. Он ожидал, что она будет упорнее. У двери она пожала ему руку, прощаясь.

– Благодарю, что нашли время встретиться со мной, Питер. Предложение остается в силе, и я надеюсь, что вы передумаете. Вы можете принести много пользы. Пообещайте мне, что подумаете над этим.

Наверное, нет ничего плохого, чтобы согласиться, подумал Питер.

– Хорошо, обязательно.

– Генерал Апгар вас проводит.

Так вот в чем дело. Питер ощутил легкое удивление и, как всегда, когда закрывается дверь, задумался, правильный ли выбор он сделал.

– И, Питер, еще одно, – сказала Санчес.

Питер развернулся в дверях. Женщина уже вернулась за стол.

– Хотела спросить. Сколько лет вашему мальчику?

Безобидный вопрос на первый взгляд.

– Ему десять.

– Его Калеб зовут, да?

Питер кивнул.

– Чудесный возраст. Перед ним вся жизнь. Если задуматься, ведь всё, что мы делаем, мы делаем ради детей, не так ли? Пройдет много лет, нас не станет, но наши решения, которые мы примем в ближайшие месяцы, определят, в каком мире им жить.

Она улыбнулась.

– Что ж. Это вам пища для размышлений, мистер Джексон. Еще раз благодарю, что пришли.

Питер вышел следом за Гуннаром. На полпути по коридору Питер услышал, как тот тихонько усмехнулся.

– Хороша она, а?

– Ага, – согласился Питер. – Очень хороша.

10

У Майкла в мешке было три вещи. Первая – газета. Второй вещью было письмо.

Он нашел его в нагрудном кармане формы капитана. Конверт не был надписан, его не собирались отправлять. Письмо, неполная страница, было написано на английском.


Мой дорогой мальчик.

Я знаю, что ты и я никогда в этой жизни не встретимся. Топливо на исходе, последняя надежда дойти до убежища пропала. Прошлой ночью команда и пассажиры устроили голосование. Решение было принято единогласно. Никто не хочет умирать от жажды. Сегодня мы провели последний день на этой земле. Упокоившись в усыпальнице из стали, мы будем дрейфовать, несомые течениями, пока Господь всемогущий не смилостивится и не отправит нас на дно.

Конечно же, у меня нет никакой надежды на то, что эти мои последние слова когда-нибудь достигнут тебя. Могу лишь молиться о том, чтобы погибель миновала тебя и твою мать и вы выжили. Что же ждет меня теперь? В священном Коране сказано: «Все чудеса земные и небесные во власти Аллаха всемогущего. И решение в Судный Час быстро, как мгновение ока, и даже быстрее, ибо Аллах имеет власть надо всем сущим». Мы во власти Его, и к Нему возвращаемся. Вопреки всему тому, что произошло, я верую, что моя бессмертная душа пребудет в Его руках и что, когда мы наконец встретимся, это случится в раю.

Последнее, о чем я думаю в своей жизни, – о тебе. Барака аллаху фика.

Твой любящий отец

Набиль


Майкл обдумывал эти слова, пока шел по улицам Эйчтауна. К запущенности и разрухе он привык, ему доводилось бывать в разрушенных городах, где на улицах лежали тысячи скелетов. Но никогда мертвецы не говорили с ним напрямую. В каюте капитана он нашел паспорт. Полное имя – Набиль Хаддад. Родился в 1971 году в Нидерландах, в городе под названием Утрехт. Майкл не нашел в каюте никаких других свидетельств о его сыне – ни фотографий, ни других писем, но в паспорте в качестве человека, с которым следовало связаться в чрезвычайной ситуации, была указана женщина по имени Астрид Кибле и адрес в Лондоне. Возможно, это мать ребенка. Что же случилось в жизни этих трех людей, думал Майкл, отчего капитан никогда не видел своего сына. Возможно, его мать не позволяла, возможно, мужчина казался себе недостойным по какой-либо причине. Однако он ощутил потребность написать сыну письмо, зная, что через несколько часов будет мертв и что это письмо не уйдет дальше его кармана.

Но это не всё, о чем сказало Майклу письмо. «Бергенсфьорд» куда-то шел. У судна был пункт назначения. Не «найти убежище», а «дойти до убежища». Безопасное место, там, где вирус не доберется до них.

В результате в мешке лежала третья вещь, и Майклу был нужен человек, которого называли Маэстро.

Если у него и было настоящее имя, Майкл не знал его. Кроме того, Маэстро имел привычку разговаривать несвязными фразами, всегда говоря о себе в третьем лице. К этому привыкнешь не сразу. Очень старый, жилистый и резко двигающийся, больше похожий на огромную крысу. Когда-то он был инженером-электриком в Гражданском Управлении, но давно вышел на пенсию и стал известным во всем Кервилле старьевщиком по части всяких электроприборов. Безумный донельзя, сущий параноик, но он знал, как заставить старый жесткий диск открыть свои тайны.

Мимо сарая Маэстро было не пройти – это было единственное здание в Эйчтауне с солнечными батареями на крыше. Майкл громко постучал и сделал шаг назад, став в поле зрения камеры. Маэстро внимательно разглядывал пришедшего, прежде чем впустить. Прошла секунда, и послышались щелчки нескольких прочных замков.

– Майкл, – сказал Маэстро, слегка приоткрыв дверь. На нем был рабочий фартук, на лбу – пластиковый визор с откидными линзами.

– Привет, Маэстро.

Мужчина быстро оглядел улицу.

– Быстрее, – сказал он, махнув Майклу рукой.

Внутри сарай был похож на музей. Старые компьютеры, офисное оборудование, осциллографы, плоские экраны, огромные корзины с наладонниками и мобильниками. От такого количества электроники Майкл всегда приходил в радостное возбуждение.

– И чем тебе может помочь Маэстро?

– У меня для тебя антиквариат.

Майкл достал из мешка третью вещь. Старик взял ее в руку и быстро оглядел.

– «Дженсис 872HJS». Четвертое поколение, три терабайта. Перед самой войной делали.

Он поднял взгляд.

– Откуда?

– Нашел на старом корабле. Мне надо вытащить с него файлы.

– Это надо посмотреть.

Майкл пошел следом за ним к одному из верстаков. Маэстро положил жесткий диск на тряпочную подушку и опустил линзы визора. Взяв в руку крохотную отвертку, снял крышку корпуса и принялся разглядывать детали внутри.

– Повреждение от влажности. Не здорово.

– Сможешь починить?

– Трудно. Дорого.

Майкл достал из кармана пачку «остинов». Старик пересчитал купюры прямо на верстаке.

– Мало.

– Всё, что есть.

– Маэстро сомневается. У такого нефтяника, как ты?

– Я уже не работаю.

Старик принялся разглядывать лицо Майкла.

– А, Маэстро вспомнил. Слышал несколько безумных историй. Это правда?

– Зависит от того, что ты слышал.

– Ищешь барьер. Ходишь в море один.

– Более-менее.

Старик поджал жесткие губы, а затем убрал деньги в карман фартука.

– Маэстро поглядит, что можно сделать. Приходи завтра.


Майкл вернулся в квартиру. До этого он побывал в библиотеке, и теперь в его мешке лежала толстая книга. «Большой Атлас Мира» от «Ридерс Дайджест». Такие книги на дом не выдавали, и Майкл просто дождался, пока библиотекарь отвлечется, спрятал книгу в мешок и тайком вышел.

Как всегда, от него потребовали сказку на ночь. На этот раз сказка была про шторм. Кейт слушала в напряженном возбуждении, так, будто рассказ мог закончиться тем, что он утонул в море, несмотря на то, что он сидел рядом с ней, живой и здоровый. Вчерашний разговор с Сарой продолжения не имел. Так уж они привыкли. Больше всего можно было сказать, ничего не говоря. А еще Сара выглядела задумчивой. Майкл решил, что в больнице что-то произошло, и опять же не стал расспрашивать.

Наутро он ушел прежде, чем кто-то проснулся. Старик ждал его.

– Маэстро сделал это, – объявил он.

Он подвел Майкла к монитору, электронно-лучевому. Пальцы забегали по клавиатуре. На экране засветилось изображение карты.

– Корабль. Где?

– Я нашел его в бухте Галвестон, у входа в судоходный канал.

– Далековато забрался.

Маэстро начал объяснять Майклу смысл добытой информации. Выйдя из Гонконга в середине марта, «Бергенсфьорд» отправился к Гавайским островам, а потом прошел Панамский канал и вышел в Атлантический океан. Согласно дате, которую Майкл узнал, прочтя газету, это произошло еще до распространения Пасхального Вируса. Они дошли до Канарских островов, возможно, чтобы пополнить запасы топлива, а затем пошли дальше на север.

С этого момента информация о движении корабля изменилась. Он ходил кругами у побережья Северной Европы. Потом ненадолго отошел от маршрута, дойдя до Гибралтара, развернулся, не войдя в Средиземное море, и вернулся к Тенерифе. Несколько недель стоянки, затем они снова вышли в море. Прошли через Магелланов пролив и пошли на север, к экватору.

И тут корабль остановился посреди океана. Две недели стоял без движения. Затем информация о курсе кончилась.

– Мы можем сделать из этого вывод, куда они шли? – спросил Майкл.

На экране снова появилась информация, прокладываемый курс, как объяснил Маэстро. Пролистал страницу и показал Майклу на последний пункт.

– Сможешь мне это сбросить? – спросил Майкл.

– Уже сделано.

Старик достал из кармана фартука флешку. Майкл положил ее в свой карман.

– Маэстро любопытно. Почему это так важно?

– Подумываю в отпуск отправиться.

– Маэстро уже проверял. Открытый океан. Нет ничего.

Его седые брови приподнялись.

– Или, возможно, есть?

Не дурак он.

– Возможно, – ответил Майкл.

* * *

Он оставил Саре записку. «Извини, что сбежал. Надо старого друга повидать. Надеюсь вернуться через пару дней».

Вторая машина в Оранжевую Зону уходила в 9.00. Майкл доехал до конца, вышел и дождался, пока автобус уедет. Он стоял перед знаком, закрепленным на шесте.

ВЫ ВЫХОДИТЕ В КРАСНУЮ ЗОНУ

НА СВОЙ СТРАХ И РИСК

ЕСЛИ СОМНЕВАЕТЕСЬ, БЕГИТЕ

Если б вы только знали, подумал он. И пошел вперед.

11

Сара вернулась в приют еще до начала своей утренней смены. Сестра Пег встретила ее в дверях.

– Как она? – спросила Сара.

Женщина выглядела чуть более уставшей, чем обычно. Видимо, ночь у нее выдалась неспокойная.

– Боюсь, не слишком хорошо.

Пим просыпалась, крича. Ее завывания были такими громкими, что проснулись все. Пришлось на время отвести ее в комнату Сестры Пег.

– У нас раньше бывали дети, над которыми издевались, но не настолько. Еще одна такая ночь…

Сестра Пег отвела Сару в свою комнату, похожую на монастырскую келью, в которой было лишь самое необходимое. Единственным украшением был огромный крест на стене. Пим не спала, сидя на кровати и прижав коленки к груди. Но как только Сара вошла, ее лицо немного расслабилось. «Это союзник, тот, кто знает», – было написано на нем.

– Если я понадоблюсь, я рядом, – сказала Сестра Пег.

Сара села на кровать. Грязь на девочке исчезла, колтуны в волосах либо расчесали, либо выстригли. Сестры одели ее в простенькую тунику из шерстяной ткани.

– КАК СЕБЯ ЧУВСТВУЕШЬ СЕГОДНЯ? – написала на доске Сара.

– НОРМ.

– СЕСТРА СКАЗАЛА: ТЫ СПАТЬ НЕ МОЖЕШЬ.

Пим покачала головой.

Сара объяснила Пим, что надо сменить повязки на ранах. Девочка дергалась, когда Сара стала их снимать, но не издала ни звука. Сара наложила на раны мазь с антибиотиком, охлаждающий крем с алоэ и снова перевязала их.

– ПРОСТИ, ЕСЛИ БОЛЬНО.

Пим пожала плечами.

Сара посмотрела ей в глаза.

– ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО, – написала она. Когда девочка никак не среагировала, написала еще: – ВСЁ ЗАЖИВАЕТ.

– БОЛШЕ КАШМАРОВ НЕ БУДЕТ?

Сара покачала головой:

– Нет.

– КАК?

Проще всего, конечно, было сказать: «Со временем». Но это не было бы правдой, по крайней мере всей правдой. Сара знала, что избавиться от боли помогают те, кто рядом. Холлис, Кейт. Семья.

– ПРОСТО ТАК БУДЕТ.

Было уже почти восемь утра, Саре надо было уходить, но не хотелось. Убрав в сумку свои принадлежности, она снова взяла в руку доску.

– СЕЙЧАС МНЕ НАДО УХОДИТЬ. ПОПЫТАЙСЯ ОТДОХНУТЬ. СЕСТРЫ О ТЕБЕ ПОЗАБОТЯТСЯ.

– ВЕРНЕШЬСЯ? – написала Пим.

Сара кивнула.

– КЛЯНЕШСЯ?

Пим напряженно смотрела на нее. Всю жизнь люди бросали ее, с чего бы Саре быть другой?

– Да, – сказала Сара и перекрестила себе сердце. – Я клянусь.

Сестра Пег ждала Сару в коридоре.

– Как она?

День еще только начался, но Сара чувствовала себя совершенно вымотанной.

– Раны у нее на спине – не самая главная проблема. Я не удивлюсь, если она и дальше будет по ночам кричать.

– Есть какой-то шанс найти родственников? Кого-то, кто о ней позаботится?

– Боюсь, что для нее это будет хуже всего.

Сестра Пег кивнула:

– Да, конечно же. Глупость я сказала.

Сара дала ей моток бинта, стерилизованные тканевые тампоны и флакон с мазью.

– Меняйте повязки каждые двенадцать часов. Признаков заражения нет, но если что-то станет выглядеть хуже или у нее начнется лихорадка, сразу же пошлите за мной.

Сестра Пег хмуро поглядела на всё, что ей дали. Но потом слегка просветлела лицом и подняла взгляд.

– Хотела поблагодарить вас за тот вечер. Было так здорово выбраться. Наверное, мне следует почаще это делать.

– Питер был рад, что вы там были.

– Калеб так вырос. И Кейт. Иногда так легко забыть, насколько нам повезло. А потом видишь нечто такое…

Она умолкла.

– Пойду-ка я к детям. Что они делать-то будут без старой вредной Сестры Пег?

– Хорошая игра, позволю себе сказать, если не возражаете.

– А это видно? На самом деле в душе я мягкосердечная старушка.

Она проводила Сару до дверей. Сара остановилась.

– Позвольте вас спросить. В год сколько детей забирают в семьи?

– В год? – переспросила Сестра Пег, казалось, ошеломленно. – Ноль.

– Вообще не берут?

– Это случается, но очень редко. И никогда не берут старших, если вы об этом. Иногда оставляют младенца, а через несколько дней приходит кто-то из родственников и забирает. Но чем дольше ребенок здесь, тем больше шансы, что он здесь и останется.

– Не знала.

Сестра Пег внимательно посмотрела в лицо Сары.

– Мы не настолько отличаемся друг от друга, сами знаете. Десяток раз на дню наша работа дает нам повод рыдать. Но мы не можем себе этого позволить. От нас проку не будет, если позволим.

Чистая правда, но от нее у Сары на сердце ничуть легче не стало.

– Спасибо вам, Сестра.

Она пошла к больнице. Настроение было подавленное. Как только она вошла внутрь, Венди сразу же замахала ей рукой.

– Вас уже ждут.

– Пациент?

Женщина огляделась по сторонам, убеждаясь, что их никто не услышит. И перешла на шепот:

– Он сказал, что он из бюро переписи.

Ой-ой, подумала Сара. Быстро они.

– Где он?

– Я попросила его подождать, но он пошел искать вас в отделение. Дженни с ним пошла.

– Ты разрешила Дженни с ним разговаривать? С ума сошла?

– Я ничего не могла сделать! Она рядом стояла, когда он про вас спросил!

Венди снова перешла на шепот:

– Это по поводу той женщины с отслоением?

– Будем надеяться, что нет.

У двери в отделение Сара достала из шкафа чистый халат. В ее пользу две вещи. Во-первых, ее статус. Она врач, и, хотя ей и не нравилось так поступать, она может надавить авторитетом, если потребуется. Немного повелительного тона, туманные или не слишком туманные намеки на влиятельных людей, не называя имен, ореол высокого призвания, занятость работой, необходимость спасать жизни. Всё это Сара умела. Во-вторых, она не сделала ничего незаконного. Неправильно заполнить бумаги – не преступление, а скорее ошибка. Она в безопасности более-менее. Но Карлосу и его семье это не поможет. Если подлог раскрыт, Грейс у них заберут.

Она вошла в отделение. Дженни стояла рядом с мужчиной, в котором безошибочно угадывался типичный бюрократ – пухлый, лысеющий и с решительным выражением лица, с бледной кожей, которая явно редко встречалась с солнечным светом. Дженни встретилась взглядом с Сарой. В ее глазах стояла едва скрываемая паника. Спасите!

– Сара, – начала она. – Это…

Сара не дала девушке закончить.

– Дженни, будь добра, зайди в прачечную насчет одеял. Мне кажется, у нас они кончаются.

– Правда?

– Быстрее, пожалуйста.

Дженни спешно ушла.

– Я доктор Уилсон, – представилась Сара. – В чем тут дело?

Мужчина прокашлялся. Похоже, он несколько нервничал. Хорошо.

– Четыре дня назад тут женщина девочку родила.

Он перебрал бумаги, которые держал в руках.

– Салли Хименес. Насколько я знаю, вы были дежурным врачом.

– Простите, как вас зовут?

– Джо Инглиш. Я из бюро переписи.

– У меня много пациентов, мистер Инглиш.

Сара сделала вид, что задумалась.

– А, да. Я помню. Здоровая девочка. Проблема в этом?

– В бюро переписи не был предоставлен сертификат на право рождения. У женщины двое сыновей.

– Уверена, я об этом позаботилась. Вам надо еще раз проверить.

– Я вчера весь день проверял. В наше бюро сертификат определенно не поступал.

– В вашем бюро никогда не ошибаются? Никогда не теряют бумаги?

– Мы очень дотошны, доктор Уилсон. Согласно словам медсестры в приемной, миссис Хименес выписали три дня назад. Мы всегда сначала связываемся с семьей, но их нет дома. И ее мужа не видели на работе с момента рождения ребенка.

Глупый поступок, подумала Сара.

– Как только люди выходят отсюда, я перестаю нести ответственность за них.

– Но вы несете ответственность за правильное оформление документов. В отсутствие действительного сертификата на право рождения я буду вынужден дать делу ход.

– Ну, я уверена, что он где-то есть. Вы ошибаетесь. Это всё? У меня тут много дел.

Мужчина долго смотрел на нее, так, что Саре стало немного не по себе.

– Пока что всё, доктор Уилсон.


Куда бы ни подевалась семья Хименесов, Сара знала, что у бюро переписей не уйдет много времени на то, чтобы выследить их. Не слишком много было мест, где можно спрятаться.

Она попыталась выбросить это из головы. Она сделала всё, чтобы помочь им, и теперь ситуация вне ее власти. Сестра Пег права, у нее есть дело. Важное, которое она делает хорошо. Это важнее всего.

Она проснулась среди ночи с ощущением, что ей приснился какой-то яркий сон. Встала, посмотрела на Кейт. Она была уверена, что ее дочь присутствовала в этом сне, пусть и мельком. Скорее как свидетель, если не судья. Сара села на краешек кровати дочери и стала смотреть на нее. Девочка крепко спала, ее рот слегка приоткрылся, грудь медленно подымалась и опускалась в такт ровному дыханию, наполняя воздух хорошо знакомым запахом. В Хоумленде, еще до того, как Сара нашла Кейт, именно память о ее запахе давала ей силы выжить. Она хранила в конверте прядку волос девочки, прятала под койкой. И каждую ночь доставала конверт и прижимала эту прядку к лицу. Для нее это было вроде молитвы. Даже не потому, что Кейт была жива – Сара тогда была абсолютно уверена, что девочка умерла, – но потому, что где бы она ни была, куда бы ни отправилась ее душа, от этого запаха исходило ощущение дома.

– Всё в порядке?

Она увидела стоящего позади нее Холлиса. Кейт на мгновение проснулась, перевернулась на другой бок и снова уснула.

– Иди спать, – прошептал он.

– Потом еще посплю. Мне во вторую смену.

Холлис ничего не ответил.

– Всё хорошо, – добавила Сара.

Наступил рассвет, а Сара так и не уснула. Холлис сказал ей, чтобы она не вставала, но она всё равно поднялась. Из больницы она вернется уже после ужина, так что ей хотелось отвести Кейт в школу. От недосыпа она была будто слегка пьяная, но это не мешало четкости ее мыслей, скорее наоборот. У входа в школу она крепко обняла дочь. Казалось, еще совсем недавно для этого приходилось приседать на корточки, а теперь макушка головы Кейт была уже на уровне груди Сары.

– Мама?

Оказывается, она обнимает ее уже достаточно долго.

– Извини.

Сара отпустила дочь. Мимо быстрым потоком двигались другие дети. И она поняла, что чувствует. Она ощущала радость. Тяжесть на сердце ушла.

– Давай, иди, милая, – сказала она. – Увидимся позже.

Регистратура открывалась в девять. Сара ждала, сидя на ступенях в тени большого дуба. Приятное летнее утро, мимо идут люди. Как же быстро может измениться жизнь, подумала она.

Когда сотрудница открыла дверь, Сара встала и пошла следом за женщиной. Та была старше ее, с обветренным, но приятным лицом и полным набором блестящих вставных зубов во рту. Неторопливо устроившись за рабочим столом, она наконец посмотрела на Сару, делая вид, что только что ее заметила.

– Чем могу помочь?

– Мне нужно передать право на рождение.

Прищелкнув пальцами, женщина достала из шкафа с ячейками нужный бланк, положила на стол и опустила перо в чернильницу.

– Чье?

– Мое.

Перо застыло над бланком. Женщина подняла взгляд, на ее лице было сомнение.

– Вы молодо выглядите, милая. Вы уверены?

– Прошу вас, давайте просто сделаем это.

Сара отправила бланк в бюро переписи, прицепив к нему записку. «Извините! Наконец-то нашла его!» И пошла в больницу. День пролетел быстро. Когда она вернулась домой, Холлис еще не спал. Она подождала, пока они не лягут в постель, и наконец объявила о своем решении.

– Я хочу завести второго ребенка.

Холлис приподнялся, опираясь на локти, и повернулся к ней.

– Сара, мы же уже обсуждали это. Ты знаешь, что мы не можем.

Она поцеловала его, долго и нежно, а потом отодвинулась, глядя ему в глаза.

– На самом деле это не совсем так.

12

Десять ходов, и Калеб окончательно запер Питера. Обманный ход ладьей, жертва коня, безжалостная, и вражеские силы окружили его.

– Как тебе это удается, черт побери?

На самом деле Питер совсем не обижался, хотя было бы здорово хотя бы раз выиграть. Последний раз, когда он выигрывал у Калеба, у мальчишки была жестокая простуда и он играл будто в полусне. Но даже тогда Питер едва вырвал у него победу.

– Это же просто. Ты думал, я ушел в защиту, но я этого не делал.

– Устроил ловушку.

Мальчишка пожал плечами:

– Эта ловушка у тебя в голове. Я заставил тебя увидеть игру так, как мне было нужно.

Он принялся снова расставлять фигуры. Одной победы за вечер ему было недостаточно.

– Так что хотел тот солдат?

У Калеба была привычка менять тему разговора настолько внезапно, что иногда Питер едва поспевал за его мыслями.

– На самом деле это по поводу работы.

– Какой?

– Если честно, я даже не знаю, как сказать.

Питер пожал плечами и поглядел на шахматную доску.

– Это не важно. Не беспокойся, я никуда не уйду.

Они начали вяло ходить пешками.

– Я всё так же хочу стать солдатом, знаешь? – сказал мальчик. – Как ты был.

Он заводил этот разговор время от времени. Питер испытывал смешанные чувства от этого. С одной стороны, как отцу, ему очень хотелось уберечь Калеба от всякой опасности. С другой стороны, ему это льстило. В конце концов, парень проявляет интерес к той жизни, которую он когда-то выбрал для себя.

– Что ж, из тебя получился бы хороший солдат.

– Ты не скучаешь по службе?

– Иногда. Мне нравились мои солдаты, у меня были хорошие друзья среди них. Но я бы предпочел оставаться здесь, с тобой. Кроме того, похоже, что те времена миновали. Нет особой нужды в армии, когда воевать не с кем.

– Но всё остальное кажется мне скучным.

– Скуку недооценивают, поверь мне.

Они продолжили играть молча.

– Меня про тебя спрашивали, – сказал Калеб. – В школе.

– И что спрашивали?

Калеб прищурился, глядя на доску, протянул руку к слону, передумал, взялся за ферзя и передвинул его на клетку вперед.

– Типа того, как это, когда у меня такой отец. Он про тебя много знает.

– А кто это был?

– Его зовут Хулио.

Не из привычных друзей Калеба.

– И что ты ему сказал?

– Я сказал ему, что ты целыми днями на крышах работаешь.

На этот раз Питеру удалось свести партию вничью. Уложив Калеба спать, он налил себе выпивки из фляжки, которую подарил ему Холлис. Слова Калеба слегка уязвили его. Питер не поддался на искушение, услышав предложение работы от Санчес, но ото всего этого остался неприятный осадок. Женщина манипулировала им совершенно открыто, будто так и надо. В этом и заключался ее талант. Пробудила в нем естественное для него чувство долга, а еще ясно дала понять, что она не из тех, кому отказывают. В конце концов я вас уломаю, мистер Джексон.

Можешь пытаться, мысленно ответил он. Я останусь здесь и буду напоминать моему ребенку, чтобы он зубы чистить не забывал.


Они перекрывали крышу на старом особняке поблизости от центра города. Дом пустовал десятилетиями, и теперь в нем решили устроить квартиры. Бригада Питера две недели разбирала прогнившую башенку на крыше, а теперь они начали снимать старую черепицу. Уклон у крыши был крутой, поэтому им приходилось работать, стоя на площадках в полметра шириной, утках, как их называли, закрепленных на крыше железными скобами с интервалом в два метра. Пара лестниц, плоско уложенных на крышу по краям уток, соединяли их между собой.

С самого утра они работали голые по пояс из-за жары. Питер был на верхней утке вместе с двумя другими рабочими, Джоком Альвадо и Сэмом Футополисом, которого все звали Фото. Фото уже не первый год работал строителем, а вот Джок – всего пару месяцев. Молодой, лет семнадцати, с узким, покрытым подростковыми прыщами лицом и длинными сальными волосами, которые он убирал в хвост. Он никому не нравился, его движения были резкими и неожиданными, а еще он очень много болтал. Неписаным правилом работающих на высоте было никогда не упоминать об опасности. Дань уважения в своем роде. А вот Джок любил что-нибудь ляпнуть, глядя вниз с крыши. Типа: «Вау. Хреново же будет грохнуться» или «Так человеку точно капец придет».

В полдень они сделали перерыв на ланч. Спускаться вниз было слишком долго и неудобно, поэтому они ели прямо на рабочем месте. Джок принялся рассказывать про девушку, которую увидел на рынке, но Питер едва слушал его. Шум города окутывал их, будто туман. Время от времени мимо пролетали птицы.

– Давайте-ка снова за дело, – сказал Фото.

Они снимали старую черепицу при помощи гвоздодеров и киянок. Питер и Фото перешли на третью утку, Джок принялся работать ниже и правее их. Всё продолжал рассказывать про девушку – про ее волосы, походку, про то, как они друг на друга поглядели.

– Он заткнется когда-нибудь? – сказал Фото, крепкий мускулистый мужик с черной бородой, в которой уже виднелись седые волосы.

– Мне кажется, он звуком собственного голоса наслаждается.

– Клянусь, я когда-нибудь скину его с этой крыши.

Фото, щурясь, глянул вверх против солнца.

– Похоже, мы пару штук пропустили.

У конька осталось несколько черепиц. Питер сунул за пояс гвоздодер и киянку.

– Полезу я.

– Оставь, пусть этим займется наш герой-любовник. Джок, давай наверх, – крикнул Фото.

– Это не я их пропустил. Эту секцию Джексон делал.

– Теперь ты будешь.

– Ладно, как скажешь, – фыркнул мальчишка.

Отцепив обвязку, Джок полез вверх по лестнице на верхнюю утку и вставил гвоздодер под одну из черепиц. Когда он замахнулся киянкой, чтобы ударить, Питер вдруг понял, что он прямо над ними.

– Погоди-ка…

Черепица отскочила и полетела вниз, едва не попав Фото по голове.

– Идиот!

– Извини, не увидел, что вы тут.

– А ты думал, мы где? – рыкнул Фото. – Специально сделал. Христа ради, пристегнись.

– Это случайно, – ответил Джок. – Успокойся. Вам перейти надо.

Они сдвинулись в сторону. Джок закончил снимать черепицу и начал спускаться, когда Питер вдруг услышал щелчок. Джок вскрикнул. Второй щелчок, и лестница с грохотом заскользила вниз по крыше вместе с держащимся за нее Джоком. В последний момент он сумел соскочить с нее, и поехал вниз на животе сам по себе. С момента своего вскрика он не издал ни звука. Лихорадочно перебирал руками, ища, за что зацепиться, упирался пальцами ног в черепицу, пытаясь замедлить свой спуск. Питер ни разу не видел, чтобы кто-то падал с крыши. Сейчас же это вдруг стало не просто возможно, а практически неизбежно. И судьба избрала Джока.

Он сумел остановиться в трех метрах от края, ухватившись рукой за ржавый костыль.

– Помогите!

Питер отстегнулся и спешно спустился вниз, на нижнюю утку. Ухватившись за скобу, протянул руку вниз.

– Хватайся за руку.

Мальчишка окаменел от ужаса. Его правая рука вцепилась в костыль, пальцы левой держались за край черепицы. Он лежал, прижавшись к крыше всем телом.

– Если пошевелюсь, упаду.

– Нет, не упадешь.

Шедшие по улице люди начали останавливаться, глядя на них.

– Фото, кинь мне мою страховочную веревку, – сказал Питер.

– Не достанет. Придется перецеплять ниже.

Под весом Джока костыль начал медленно сгибаться.

– О боже, я скольжу!

– Хватит дрыгаться. Фото, давай быстрей.

Веревка упала рядом с ним. У Питера не было времени пристегиваться, парень вот-вот упадет. Фото перекинул веревку через блок, туго натягивая ее, а Питер обмотал другой конец вокруг предплечья и пополз к Джоку. Костыль сломался, и мальчишка начал съезжать вниз.

– Я уже здесь, держись! – заорал Питер.

И успел схватить Джока за запястье, когда ноги мальчишки были в считаных дюймах от края.

– Найди за что схватиться, – сказал Питер.

– Тут нет ничего!

Питер не знал, как долго он сможет держать парня.

– Фото, сможешь подтянуть нас через блок?

– Вы слишком тяжелые!

– Тогда привяжи покрепче и спускайся со скобами.

На улице внизу уже собралась небольшая толпа. Многие показывали пальцами вверх. Расстояние до земли будто увеличилось, становясь бесконечностью, грозящей поглотить их обоих. Спустя несколько секунд Фото спустился на утку прямо над ними.

– И что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Джок, у края ниже тебя небольшой выступ, – сказал Питер. – Попытайся нащупать его ногами.

– Его там нет!

– Он есть, я прямо на него смотрю.

– Окей, получилось, – спустя секунду ответил Джок.

– Сделай глубокий вдох, окей? Я тебя на секунду отпущу.

Джок еще крепче вцепился в запястье Питера.

– Шутишь?

– Я тебя не вытащу иначе. Просто лежи неподвижно. Если не будешь шевелиться, гарантирую, удержишься на выступе.

У парня не было выбора. Он медленно разжал пальцы.

– Фото, кинь мне скобу.

Питер поймал скобу свободной рукой и воткнул ее в щель между черепицами. Вынул из поясного мешка гвоздь и начал вонзать его туда же, пока гвоздь не воткнулся в дерево. Три удара молотком, и гвоздь засел крепко. Забив еще один гвоздь, Питер спустился на полметра ниже.

– Бросай еще скобу.

– Быстрее, умоляю, – простонал Джок.

– Дыши глубже. Минута, и всё будет сделано.

Питер закрепил еще три скобы.

– Окей, теперь медленно протяни руку влево и вверх. Нащупал?

Пальцы Джока схватились за скобу.

– Ага. Иисусе.

– А теперь подтягивайся до следующей. Не торопись, спешить некуда.

Перехватываясь со скобы на скобу, Джок медленно поднимался выше. Питер полез следом. Сев на утку, Джок достал фляжку и принялся жадно пить. Питер присел рядом.

– В порядке?

Джок едва кивнул. Его лицо было бледным, руки дрожали.

– Погоди минутку, пройдет, – сказал Питер.

– Черт, да хоть весь день, – сказал Фото. – Хоть всю оставшуюся жизнь.

Джок глядел в никуда. Вероятно, он сейчас вообще ничего не видит, подумал Питер.

– Попробуй расслабиться, – сказал он.

Джок глянул на обвязку Питера:

– Ты не был пристегнут?

– Времени не было.

– Значит, ты просто… сделал это, держась за веревку?

– Сработало, правда?

Джок отвернулся.

– Я думал, мне точно хана.


– Знаешь, что меня больше всего бесит? – сказал Фото. – Этот маленький дерьмец тебе даже спасибо не сказал.

Закончив работать пораньше, они сидели на ступенях лестницы дома, передавая друг другу фляжку. Джока они видели сегодня в последний раз. Парень сдал свой пояс с инструментом и просто ушел.

– Умно это было, со скобами, – продолжил Фото. – Мне бы и в голову не пришло.

– Наверняка пришло бы. Я просто первым туда добрался.

– Везучий, на хрен, этот мальчишка, я тебе скажу. А на тебя посмотреть – ты даже не нервничал.

Это было правдой. Он ощущал себя неуязвимым, его сознание было полностью сосредоточено, мысли были чистыми, как лед. Если по правде, на краю крыши не было никакого выступа, поверхность была совершенно гладкой. «Я заставляю тебя видеть игру такой, как мне надо».

Фото закрыл фляжку и встал.

– Ну что, наверное, до завтра.

– На самом деле я не уверен, – сказал Питер.

Фото изумленно поглядел на него, а потом тихо усмехнулся.

– Будь на твоем месте кто другой, я бы решил, что он перепугался, что чуть не погиб. А тебе, наверное, нравилось бы, чтобы каждый день кто-то падал, а ты его спасал. Чем же ты теперь займешься?

– Мне кое-кто другую работу предложил. Сначала я думал, что не хочу, но теперь, возможно, я передумаю.

Фото медленно кивнул.

– Что бы то ни была за работа, уверен, она поинтереснее, чем эта. Значит, всё, что о тебе рассказывали, правда.

Они пожали друг другу руки.

– Удачи тебе, Джексон.

Питер проводил его взглядом, а потом встал и пошел к зданию правительства. Когда он вошел в кабинет Санчес, та подняла взгляд от лежащих на столе бумаг.

– Мистер Джексон. Как скоро. Я думала, мне придется побольше постараться.

– Два условия. Три на самом деле.

– Первое, безусловно, ваш сын. Я уже дала вам слово. Что еще?

– Я хочу общаться с вами напрямую. Без посредников.

– А что насчет Чейза? Он мой начальник администрации.

– Только с вами.

Санчес на мгновение задумалась.

– Что ж, будь по-вашему. А третье?

– Не заставляйте меня носить галстук.

Солнце едва село, когда Майкл постучал в дверь хижины Грира. Света внутри не было, звуков тоже. Что ж, я слишком долго шел, чтобы ждать снаружи, подумал Майкл. Уверен, Луций не станет возражать.

Он положил рюкзак на пол и зажег светильник. Огляделся. Рисунки Грира. Сколько же их тут? Полсотни? Сотня? Он подошел ближе. Да, память его не обманывает. Некоторые рисунки были поспешными набросками, другие – явно плодом не одного часа сосредоточенной работы. Майкл выбрал одну из картин, отцепил ее от стены и положил на стол. Гористый остров, купающийся в зелени, вид с кормы корабля, едва заметной в нижней части картины. Небо над островом и позади него – ярко-синее, закатное; посередине, в сорока пяти градусах над горизонтом – созвездие из пяти звезд.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Грир, наставив винтовку на голову Майкла.

– Блин, опусти эту штуку, – сказал Майкл.

Грир опустил винтовку.

– Всё равно не заряжена.

– Это радует.

Майкл постучал пальцем по листу бумаги.

– Помнишь, я сказал тебе, что лучше бы ты мне об этом рассказал?

Грир кивнул.

– Сейчас самое время.


Созвездие называлось Южный Крест – самое заметное созвездие в ночном небе Южного полушария.

Майкл показал Гриру газету, которую тот прочел без видимой реакции, так, будто содержание его ничуть не удивило. Потом описал «Бергенсфьорд» и тела, которые он нашел на корабле. Прочел вслух письмо капитана, впервые за всё то время, что оно было у него. Оказалось, что говорить все эти слова вслух – совсем не то, что читать про себя, так, будто он не подслушал чей-то разговор, а прожил его. И он понял впервые, чего хотел человек, писавший письмо, которое никогда не будет отправлено. Оно придало его словам оттенок вечности, запечатлев мысли и эмоции. Это было не письмо, а эпитафия.

Данные с навигационного компьютера «Бергенсфьорда» Майкл припас напоследок. Точкой назначения для корабля было место в южной части Тихого океана, примерно посередине между севером Новой Зеландии и островами Кука. Майкл показал его Гриру в атласе. Когда двигатели корабля умолкли, он находился в полутора тысячах миль на северо-северо-восток от цели, несомый экваториальным течением.

– Так как же он оказался в Галвестоне? – спросил Грир.

– Он не мог там оказаться. Должен был утонуть, как и написал капитан.

– Однако не утонул.

Майкл нахмурился.

– Возможно, его принесли туда течения. Я о них мало знаю на самом деле. Но скажу тебе лишь одно. Это означает, что барьера нет. И никогда не было.

Луций снова поглядел на газету. Ткнул пальцем в середину.

– Вот тут насчет того, что вирус был перенесен воздушным путем…

– Птицы.

– Слово я знаю, Майкл. Означает ли это, что вирус может до сих пор существовать?

– Если птицы – его переносчики, вполне возможно. Однако похоже, что люди, которые этим занимались, так и не смогли это выяснить.

– «…Очень редко у жертв заболевания проявляются эффекты трансформации, сходные с Североамериканским Вирусом, выражающиеся в значительном росте агрессивности, но удалось ли кому-то из этих людей преодолеть порог в 36 часов, неизвестно», – прочел вслух Грир.

– Я тоже обратил внимание.

– Они имеют в виду Зараженных?

– Если и так, то это явно другой вид.

– Это означает, что они еще могут быть живы. Уничтожение Дюжины не повлияло на них.

Майкл промолчал.

– Боже правый.

– Знаешь, что самое смешное? – сказал Майкл. – Наверное, «смешное» – не то слово. Мир запер нас в карантине и оставил умирать. В результате это стало причиной того, что мы до сих пор живы.

Грир встал из-за стола и достал со шкафа бутылку виски. Налил два бокала, подвинул один Майклу, а потом отпил немного из своего. Майкл последовал его примеру.

– Подумай об этом, Луций. Этот корабль обошел полмира, ни во что не врезавшись, не сев на мель, не потонув в шторм. Каким-то образом остался совершенно цел и оказался в бухте Галвестон, у нас под носом. Какова вероятность такого исхода?

– Ничтожная, я бы сказал.

– Так что рассказывай мне, зачем он тут оказался. Ведь это ты рисуешь все эти картины.

Грир долил свой бокал, но пить не стал. Некоторое время молчал.

– Это то, что я видел.

– Что значит «видел»?

– Сложно объяснить.

– Тут нет ничего простого, Луций.

Грир глядел на бокал, поворачивая его перед собой на столе.

– Я был в пустыне. Не спрашивай, что я там делал, это долгая история. Я уже несколько дней не ел и не пил. И ночью со мной что-то случилось. Я даже не знаю, как это назвать. Наверное, это был сон, но он был слишком реален.

– Этот образ, ты хочешь сказать. Остров, пять звезд.

Луций кивнул:

– Я был на корабле. Я чувствовал, как он движется у меня под ногами. Я слышал шум волн, ощущал соленый запах моря.

– Это был «Бергенсфьорд»?

Грир покачал головой:

– Знаю только, что он был очень большой.

– Ты там один был?

– Возможно, там и были другие люди, но я их не видел. Я не мог обернуться.

Грир пристально поглядел на Майкла.

– Майкл, ты думаешь о том же, о чем и я?

– Сложно сказать.

– То, что означает для нас этот корабль. То, что нам суждено отправиться к этому острову.

– А как еще ты мог бы это объяснить?

– Никак.

Он скептически нахмурился.

– На тебя это совсем не похоже. Настолько поверить в картину, нарисованную безумцем.

Некоторое время оба они молчали. Майкл потягивал виски.

– Этот корабль, он на плаву? – спросил Грир.

– Я не знаю, какие у него повреждения ниже ватерлинии. Нижние палубы затоплены, но в машинном отделении сухо.

– Ты сможешь его починить?

– Возможно, но для этого нужна армия рабочих и куча денег, которых у нас нет.

Грир постучал пальцами по столу.

– Есть способы разобраться с этим. Предположим, у нас есть рабочие руки. Сколько нам времени потребуется?

– Годы. Черт, быть может, десятилетия. Нам надо откачать воду, построить сухой док, а потом провести его туда. И это только начало. Эта хреновина метров двести в длину.

– Но это возможно.

– Теоретически.

Майкл вгляделся в лицо друга. Они еще не затронули главный вопрос, тот, к которому сводилось всё остальное.

– Как ты думаешь, сколько у нас есть времени? – спросил он.

– До чего?

– До того, как Зараженные вернутся.

Грир ответил не сразу.

– Не знаю точно.

– Но они вернутся.

Грир поднял взгляд. Майкл увидел в его глазах облегчение. Слишком долго Грир был наедине с этим пониманием.

– Скажи мне, как ты догадался?

– Это единственный логичный вывод. Вопрос в том, как догадался ты.

Грир осушил бокал, налил себе другой. И сразу же выпил. Майкл ждал.

– Я тебе кое-что расскажу, Майкл, но ты не расскажешь этого никому. Ни Саре, ни Холлису, ни Питеру. В особенности Питеру.

– Почему именно ему?

– Правила установил не я, прости. Дай мне слово.

– Даю слово.

Грир сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Я знаю, что Зараженные вернутся, Майкл, потому, что мне сказала об этом Эми.

13

Когда Алиша подошла к городу, шел дождь. В мягком утреннем свете река выглядела точно так, как она себе ее представляла – широкая, темная, безостановочно несущая свои воды. Позади нее возвышались городские небоскребы, стоящие густо, будто деревья в лесу. От берега в воду уходили разрушенные причалы, меж которых валялись выброшенные на берег корабли. За столетие уровень моря поднялся. Часть южной оконечности острова погрузилась под воду, и волны бились в стены зданий.

Она свернула на север, обходя развалины и пытаясь найти проход. Дождь прекратился, начался, потом прекратился снова. Она добралась до моста уже ближе к вечеру. Две огромные опоры, будто близнецы-великаны, на плечи которых накинуты мощные тросы, удерживающие полотно моста. Мысль о том, чтобы пройти по нему, наполнила Алишу сильной тревогой. Она не выказала ее, но Солдат всё равно ощутил ее эмоции. В его шаге появился слабый намек на нерешительность. Что, опять?

Да, подумала она, опять.

Они свернули от берега и нашли въезд на мост. Баррикады, огневые точки, военные машины, насквозь проржавевшие за столетие, некоторые перевернуты или лежат на боку. Здесь были бои. Верхний ярус моста был завален остовами автомобилей, белыми от птичьего помета. Алиша спешилась и повела Солдата в поводу между ними. С каждым шагом ее предчувствие становилось всё сильнее. Непроизвольное, будто аллергия, будто насморк, с которым едва можешь совладать. Она упорно смотрела вперед, переставляя ноги.

Примерно посередине пролета они дошли до места, где дорожное полотно обвалилось. Покореженные машины грудами лежали внизу, на следующем ярусе. Осталась узкая дорожка вдоль ограждения, шириной чуть больше метра. Единственный путь дальше.

– Ничего особенного, – сказала Алиша Солдату. – Велика проблема.

Высота не играла роли, боялась она лишь воды. За краем дорожки лежала бездонная пропасть смерти. Шаг за шагом, леденея от ужаса, она вела Солдата вперед. Как странно, подумала она, ничего не бояться, лишь этого.

Когда они достигли другого края, закатное солнце светило им в спину. Вторая эстакада, по которой они спустились на улицу в районе, заполненном складами и заводами. Алиша снова села верхом на Солдата, и они поехали в южном направлении, в глубь острова. Они миновали одну за другой пронумерованные улицы, будто цифры на циферблате часов. На смену заводам пришли многоквартирные дома и особняки из коричневого камня, которые разделяли свободные участки. Некоторые пустовали, другие же больше походили на джунгли в миниатюре. В некоторых местах улицы были подтоплены, и грязная речная вода, пузырясь, вытекала из-под крышек канализационных люков. Алиша никогда не бывала в подобных местах, и плотность застройки острова поразила ее. Она слышала тишайшие звуки – воркование голубей, шорох бегающих крыс, воду, капающую с потолков внутри домов. Ощущала едкий запах плесени и спор. Вонь гниения. Смрад большого города, ставшего храмом смерти.

Наступил вечер. В небе мелькали летучие мыши. Она оказалась на Ленокс-авеню, в районе 110-х, и тут на ее пути встала стена растительности. Посреди заброшенного города вырос настоящий лес, просто огромный. На краю леса Алиша остановила Солдата и мысленно настроилась на деревья. Если Зараженные нападают, они нападают сверху. Конечно же, она им не нужна, она одна из них. Но следовало подумать о Солдате. Проведя так пару минут, она убедилась в том, что они смогут пройти без проблем, и коснулась пятками боков коня.

– Поехали.

И город исчез. Они будто оказались в дремучем лесу, древнем. Наступила ночь, освещаемая лишь угасающим лунным светом. Они выехали на поляну, заросшую высокой травой, такой высокой, что она доставала ей до бедер, а затем снова поехали меж деревьев.

Потом выехали к каменным ступеням, ведущим на 59-ю улицу. Здесь у каждого здания было свое имя. Хелмсли Парк-Лейн. Эссекс Хаус. Ритц-Карлтон. Плаза. Немного проехав на восток, к Медисон-авеню, она снова свернула на юг. Дома становились всё выше, возвышаясь над дорогой, номера улиц неумолимо уменьшались. Пятьдесят шестая. Пятьдесят первая. Сорок восьмая. Сорок третья.

Сорок вторая.

Алиша спешилась. Здание походило на крепость, немного поменьше окружающих его небоскребов, но тем не менее царственного вида. Замок, приличествующий королю. Высокие арочные окна, глядящие на улицу своими темными проемами из-под высокой крыши, в середине фасада каменная статуя с приветственно распростертыми руками. Ниже, подчеркнутое лунным светом, виднелось высеченное на стене здания название: «Гранд Сентрал Терминал».

Алиша, я здесь. Лиш, я так рад, что ты пришла.

Теперь она отчетливо ощущала своих братьев и сестер. Они были повсюду, под ней, в огромном хранилище, свернувшиеся клубочками и дремлющие в недрах города. Чувствуют ли они ее присутствие? Есть единственный час, поняла Алиша, к которому тебя ведет вся твоя жизнь с рождения. Всё, что ты считал лабиринтом вариантов выбора, все возможности изменить жизненный путь, по сути, были лишь шагами по дороге. И, достигнув места назначения и обернувшись, ты видишь, что это был единственный путь. Путь, предначертанный тебе.

Она пристегнула к поводу Солдата веревку. Двумя днями ранее, когда они ночевали в окрестностях Ньюарка, она заранее сделала себе факел из пучка сосновых веток. Теперь, присев на корточки на тротуаре, она наскребла растопки, ударила огнивом, поджигая ее, и поднесла факел. Держала, пока он не разгорелся. Встала, поднимая факел вверх. Факел горел оранжевым пламенем, гореть он будет не один час. Подтянув на груди перевязи с кинжалами, она поднесла правую руку к противоположному плечу, чтобы достать меч из ножен. Блестящее лезвие и твердое острие, обмотанная веревкой рукоять, истертая за многие часы тренировок. Для нее этот предмет не имел символического значения, всего лишь рабочий инструмент. Медленно взмахнув им вперед-назад, она ощутила, как его сила сливается с ее собственной. Солдат глядел на нее. Ощутив нужный момент, Алиша убрала меч в ножны и открыла дверь Центрального вокзала.

– Время пришло.

Она повела его внутрь. Под ногами хрустело битое стекло, она слышала попискивание крыс. Три метра от двери. Два варианта. Прямо вперед, по уходящей на нижний уровень широкой лестнице, или налево, в арочный проход.

Она пошла налево.

И очутилась в просторном главном помещении вокзала. Не было ощущения, что это железнодорожная станция. Скорее, будто церковь. Место, где огромные толпы людей собирались, чтобы пообщаться между собой в присутствии чего-то высшего. Из высоких окон падали столбы лунного света, разливаясь будто бледно-желтая жидкость. Стояла напряженная тишина, она слышала шум крови в ушах. Поглядев вверх, поняла, что то, что она приняла за небо, оказалось потолочной росписью. По потолку были рассыпаны звезды, среди которых виднелись фигуры. Бык, баран, человек, льющий воду из кувшина.

– Алиша. Привет.

Она дернулась. Его голос. Слышимый, совершенно человеческий голос.

– Я здесь.

Звук исходил из дальнего конца зала. Алиша пошла туда, ведя Солдата позади себя. И увидела перед собой сооружение, похожее на небольшой дом. Его, будто корона, венчала башенка с циферблатами часов со всех четырех сторон. По мере того как она подходила, свет от факела упал на циферблат, который не столько отражал, сколько поглощал его, светясь тусклым оранжевым светом.

– Наверх, Лиш.

Широкая лестница вела на галерею. Алиша отпустила веревку и положила ладонь на шею Солдату. Шкура коня была влажной от пота. Алиша прижала ладонь, успокаивая друга. Жди здесь.

– Не беспокойся, твой друг в безопасности. Величественный спутник, Лиш. Более величественный, чем я мог себе представить. Солдат с головы до ног. Как и моя Лиш.

Она поднялась по лестнице, даже не пытаясь прятаться. В этом не было смысла. Что за создание поджидает ее? Голос был человеческим, обыденным, но тело, конечно же, не может быть таким же. Он должен быть великаном, чудовищем огромных размеров, титаном среди своих соплеменников.

Она дошла до верха. Справа был бар с высокими стульями, дальше – столы. Некоторые были перевернуты, другие стояли нормально, уставленные фарфоровой посудой с лежащими рядом серебряными приборами.

За одним из столов сидел человек.

Что за шутка? Он как-то затуманил ее сознание? Он сидел совершенно непринужденно, положив руки на колени, в темном костюме и белой рубашке с расстегнутым воротом. Волосы песочного цвета, почти рыжие, вдовьей горой, клинышком надо лбом. Слегка обвисшие щеки, глаза, по которым не скажешь, яркие они или нет. Внезапно всё показалось ей совершенно нереальным. Это какой-то немыслимый розыгрыш. Он такой же, как все люди, в толпе затеряется. Такой, какого никто и не вспомнит.

– Мой внешний вид удивил тебя? – спросил он. – Возможно, мне следовало тебя предупредить.

Его голос разбудил ее от транса. Она бросила факел и резко двинулась к нему. Меч вылетел из ножен. Алиша взмахнула им в сторону, а потом подняла острие вверх, распределяя энергию по крупным мышечным группам – плечам, животу, ногам. Снова взмахнула мечом по кругу и остановила острие в считаных дюймах от его шеи.

– Что ты такое, черт побери?

У него не дрогнул ни единый мускул. Даже лицо осталось расслабленным.

– А на что я похож?

– Ты не человек. Не можешь им быть.

– Можешь спросить о том же саму себя. Что это означает – быть человеком?

Он наклонил голову в сторону ее клинка.

– Если хочешь воспользоваться этим, полагаю, ты можешь продолжить.

– Ты этого хочешь?

Он запрокинул голову к потолку. В уголках его рта виднелись клыки, похожие на миниатюрные кинжалы. Зубы хищника на мягком человеческом лице.

– Я ждал достаточно долго, сама понимаешь. За сотню лет успеешь передумать практически обо всём. Обо всём, что ты делал, о людях, которых ты знал, о совершенных тобой ошибках. О прочитанных тобой книгах, о музыке, которую ты слушал, о том, как ты ощущал кожей солнце, дождь. Всё это остается внутри тебя. Но ведь этого мало, правда? В этом и дело. Прошлого недостаточно, всегда.

Меч всё так же касался его шеи. Как просто он всё это делает, как легко. Он смотрел на нее с совершеннейшим спокойствием на лице. Один быстрый удар, и она будет свободна.

– Мы одинаковые, сама понимаешь, – сказал он безмятежным, почти учительским тоном. – Столько поводов сожалеть. Столько много потерь.

Почему она не сделала этого? Почему не смогла ударить? Ее охватила странная неподвижность, паралич не тела, а воли.

– Я не сомневаюсь в том, что ты вполне способна сделать это.

Он коснулся своей шеи.

– Думаю, сюда. И дело с концом.

Что-то не так. Что-то совершенно не так. Ей нужно всего лишь замахнуться мечом и дать ему сделать свое дело, но она не могла заставить себя сделать это.

– Не можешь, так ведь?

Он нахмурился, в его голосе промелькнуло нечто похожее на сожаление.

– Отцеубийство против всех правил, в конце концов.

– Я убила Мартинеса. Своими глазами видела, как он умирает.

– Да, но ты не принадлежала ему, Лиш. Ты принадлежишь мне. Зараженный, который укусил тебя, был из моих. Эми лишь одна часть тебя, другая же – я. Ты не сможешь ударить меня этим мечом, как не сможешь ударить им ее. Я удивлен, что ты этого не поняла.

Она почувствовала, что он говорит правду. Меч, меч, она не может взмахнуть мечом.

– Но я не думаю, что ты пришла убить меня. Я вообще не думаю, что ты здесь за этим. Я это вижу. У тебя есть вопросы. Есть то, что ты хочешь знать.

– Мне ничего от тебя не нужно, – сквозь зубы ответила она.

– Нет? Хорошо, тогда я тебя спрошу. Скажи мне, Алиша, что дало тебе то, что ты была человеком?

Она была совершенно сбита с толку. Всё это уму непостижимо.

– Простой вопрос на самом деле. Как и всё в этом мире, в конечном счете.

– У меня были друзья, – сказала она и почувствовала, что ее голос дрожит. – Люди, которые меня любили.

– Правда? И поэтому ты их оставила?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– А я думаю, что понимаю. Твое сознание для меня – открытая книга. Питер, Майкл, Сара, Холлис, Грир. И Эми. Великая и могучая Эми. Я знаю о них всё. Даже про мальчишку, Сапога, что умер у тебя на руках. Ты пообещала ему, что он будет в безопасности рядом с тобой. Но в конечном счете не смогла его спасти.

Ее сущность будто растворялась, меч в руке казался тяжелым, как наковальня, невероятно тяжелым.

– Что бы твои друзья тебе сейчас сказали? Отвечу за тебя. Они бы назвали тебя чудовищем. Они бы изгнали тебя, если бы сразу не убили.

– Заткнись, черт тебя дери.

– Ты не одна из них. Ты никогда не была, с того дня, как Полковник вывел тебя за Стену и оставил там. Ты сидела под деревьями и плакала всю ночь. Разве не так?

Откуда он всё это знает?

– Он утешил тебя, Алиша? Сказал, что жалеет? Ты была просто маленькой девочкой, а он оставил тебя совсем одну. Ты всегда была… одна.

Решимость окончательно покидала ее. Силы хватало лишь на то, чтобы не опустить меч.

– Я знаю это, поскольку я знаю тебя, Алиша Донадио. Мне ведомы все тайны твоего сердца. Неужели не понимаешь? Именно поэтому ты пришла ко мне. Я единственный, кто знает.

– Прошу тебя, перестань, – взмолилась она.

– Скажи мне. Как ты назвала ее?

С ней было покончено. У нее не осталось ничего. Кем бы она ни была, кем бы ни хотела быть, она чувствовала, как ее личность исчезает.

– Скажи мне, Лиш. Скажи мне имя твоей дочери.

– Роуз.

Ей сдавило горло, когда она произнесла это имя.

– Я назвала ее Роуз.

Она начала всхлипывать. Где-то, на неизвестном ей расстоянии, брякнул о пол упавший меч. Мужчина встал, обнял ее и прижал к себе. Она не сопротивлялась, ей нечего было этому противопоставить. Она плакала и плакала. Ее маленькая девочка. Ее Роуз.

– Именно поэтому ты пришла сюда, так?

Его голос тихо звучал у ее уха.

– Для этого и было предназначено это место. Ты пришла, чтобы произнести имя своей дочери.

Она кивнула, уткнувшись в него. И услышала, как говорит «Да».

– О, моя Алиша. Моя Лиш. Знаешь ли ты, где ты находишься? Твои путешествия окончены. Что такое дом, как не место, где тебя по-настоящему понимают? Скажи вместе со мной: «Я пришла домой».

Мгновение сопротивления, и она сдалась.

– Я пришла домой.

– «И я никогда не уйду отсюда».

Внезапно это оказалось очень легко.

– И я никогда не уйду отсюда.

Миновало мгновение. Он отошел назад. Она смотрела на его доброе лицо, такое понимающее, сквозь слезы. Он подвинул стул.

– А теперь посиди со мной, – сказал он. – У нас всё время этого мира. Посиди со мной, и я расскажу тебе всё.

II. Возлюбленный

Летел весь летний день, всё утро, полдень,

Росистую зарю, и на закате

С зенита пал летучею звездой.

Мильтон«Потерянный рай»

28–3 гг. Д. З (1989–2014)

14

За каждой великой ненавистью скрывается история любви.

Ибо я человек, познавший и вкусивший любви. Я говорю «человек», поскольку я именно так себя ощущаю. Посмотри на меня, что ты видишь? Разве я не имею человеческий вид? Разве я не испытываю чувства, как испытываешь их ты, не страдаю, как страдаешь ты, не скорблю, как скорбишь ты? Что есть сущность человека, если не всё это? В человеческой жизни я был ученым по фамилии Фэннинг. Тимоти Фэннинг-младший, профессор кафедры биохимии Колумбийского университета, стипендиат Элоизы Армстронг. Известный и уважаемый, значимая фигура в те времена. К моему мнению по многих вопросам прислушивались, я шествовал среди людей моей профессии с высоко поднятой головой. Я был человеком со связями. Жал руки, целовал щеки, заводил друзей, любовниц. Богатство и удача сами текли мне в руки, я пил самый сладкий нектар моего тогдашнего мира. Квартира в городе, загородный дом, изящные автомобили, хорошие вина – всё это у меня было. Я обедал в роскошных ресторанах, ночевал в дорогих отелях, в моем паспорте не было свободного места от виз. Я был трижды помолвлен и трижды женат, и хотя союзы эти обратились в ничто, каждый из них в конечном счете не стал причиной для сожалений. Я работал и отдыхал, танцевал и плакал, надеялся и помнил и даже молился время от времени. В целом жил полной жизнью.

А затем я умер в джунглях Боливии.

Ты знаешь меня как Зиро. Такое имя уготовила мне история. Зиро Разрушитель, Великий Пожиратель Мира. То, что эта история никогда не будет написана, вопрос для онтологического спора. Что случается с прошлым, когда нет людей, чтобы записать его? Я умер и возродился к жизни – это старейшая из человеческих легенд. Я восстал из мертвых, и что же узрел я? Я оказался в доме, заполненном голубым светом, чистейшей голубизны, лазури, той, какую обрело бы небо, слейся оно с морем. Мои руки и ноги, даже моя голова, были привязаны к ложу. В том месте я был пленником. Разрозненные образы наполняли мое сознание, вспышки света и цвета, которые никак не желали складываться в нечто осмысленное. Мое тело гудело. Это единственное слово, которое пришло мне на ум, когда закончились последние стадии моей трансформации. Мне лишь предстояло узреть мое тело, находясь внутри него.

Тим, ты меня слышишь?

Голос, отовсюду и ниоткуда. Я мертв? Это голос Бога, обращающегося ко мне? Быть может, жизнь, которую я прожил, была не слишком достойной, и всё случилось иначе.

Тим, если слышишь меня, подыми руку.

Какая-то мелкая просьба для Бога. Для бога.

Вот так. Теперь другую. Превосходно. Отлично, Тим.

Ты знаешь этот голос, сказал я себе. Ты не умер; это голос человеческого существа, такого же, как ты. Человека, который зовет тебя по имени, который говорит «отлично».

Вот так. Просто дыши. Всё правильно делаешь.

Начала проясняться суть ситуации. Я был болен, в своем роде. Возможно, у меня были припадки, это объясняло то, что я связан. Я не мог вспомнить всех обстоятельств того, как я оказался в этом месте. Главным был голос. Если я смогу идентифицировать его владельца, станет ясно всё остальное.

Я собираюсь развязать ремни, окей?

Я почувствовал, как давление ослабло, сработал какой-то механизм, и мои путы ослабли.

Можешь сесть, Тим? Сделаешь это ради меня?

Правдой было и то, что, каким бы ни было мое заболевание, худшее уже миновало. Я не ощущал себя больным, напротив, ощущение гудения в теле, исходящее из груди, начало превращаться в музыкальное вибрато, охватившее всё тело, будто все молекулы моего тела звучали в унисон. Это было сильное ощущение, удовольствие на грани сексуального. Мои чресла, кончики пальцев ног, даже корни моих волос – я никогда не испытывал такого изысканного наслаждения.

Второй голос, более низкий.

Доктор Фэннинг, я полковник Сайкс.

Сайкс. Знаю ли я человека по фамилии Сайкс?

Вы нас слышите? Вы знаете, где вы находитесь?

Внутри меня открылась дыра. Нет, разверзлась утроба. Я был голоден. Страшно, безумно голоден. Мой аппетит не был аппетитом человеческого существа, это было животное чувство. Голод с клыками и когтями, желание впиться, ощутить в челюстях мягкую плоть и горячие соки живого тела, брызгами ударяющие в нёбо.

Тим, ты нас очень напугал всех. Поговори со мной, приятель.

И тут распахнулись врата памяти, и воспоминания хлынули потоком. Джунгли, влажный воздух, плотная листва, наполненная поющими на разные голоса птицами и зверьми, липкая кожа, вечный рой насекомых у лица. Солдаты, водящие винтовками по сторонам, пока мы идем, их лица в маскировочной раскраске. Статуи, человекоподобные, но чудовищных форм, отпугивающие и зовущие вперед одновременно, всё глубже в сердцевину этого мерзкого места. Летучие мыши.

Они прилетели ночью, затопив собой наш лагерь. Сотни, тысячи, десятки тысяч летучих мышей. Легион хлопающих крыльев. Они заслонили собой небеса. Они взяли небеса штурмом. Открылись врата ада, и они были его чернейшей отрыжкой, рвотой. Казалось, они не летят, а плывут, накатываясь волнами, будто стаи летящих в воздухе рыб. Они пали на нас, крылья и зубы и мерзкие визги радости. Я помню выстрелы, помню вопли. Я был в месте, залитом голубым светом, я слышал голос человека, знающего мое имя, но в моем сознании я бежал к реке. Увидел корчащуюся женщину на берегу. Ее звали Клаудиа, она была одной из нас. Летучие мыши покрыли ее сплошным покрывалом. Представь себе, какой ужас. Ее почти не было видно. Она дергалась в демоническом предсмертном танце. На самом деле инстинкт подсказывал мне не делать ничего. В глубине души я никогда не был героем. Однако иногда мы узнаём о себе то, чего никогда не знали. В два огромных прыжка я подскочил к ней и потащил ее в вонючую речную воду. Чувствовал, как в мои руки и шею впиваются зубы летучих мышей. Вода вскипела от крови. Такова была их ярость, что даже вода их не отпугивала, они пытались пожирать нас, даже утопая в ней. Я обвил Клаудию рукой за шею и нырнул, хотя знал, что это ничего не даст. Женщина уже была мертва.

Я вспомнил всё это, а потом кое-что еще. Я вспомнил лицо человека. Оно нависало надо мной на фоне зеленого полога джунглей. Я был без чувств и бился в лихорадке. Воздух вокруг меня вибрировал от вращающихся с оглушительным грохотом лопастей вертолета. Человек что-то орал. Я попытался сосредоточиться на движении его рта. Оно живое, говорил он – мой друг, Джонас Лир, говорил – оно живое, оно живое, оно живое…

Я поднял голову и оглядел помещение. Пустое, как камера в тюрьме. На стене напротив огромное окно, в котором я увидел свое отражение.

Я увидел, чем я стал.

Я не встал. Я взлетел. Я пролетел через комнату и с грохотом ударился в окно. Стоящие за стеклом двое мужчин отшатнулись. Джонас и второй, Сайкс. Их глаза расширились от страха. Я молотил по стеклу. Я ревел. Я распахнул челюсти, показывая зубы, чтобы они могли осознать степень моего гнева. Я хотел убить их. Нет, не убить. Слово «убить» слишком бледное для того, чтобы описать мое желание. Я хотел уничтожить их. Я хотел порвать их в клочки. Я хотел переломать им кости и зарыться лицом в мокрые от крови останки. Я хотел вонзить руки им в грудь и вырвать их сердца, жрать кровавое мясо, еще дергающееся в последних конвульсиях, и видеть их лица, когда они станут умирать. Они орали и вопили. Я был не тем, на что они рассчитывали. Стекло содрогалось и прогибалось под моими ударами.

Комнату озарил обжигающий белый свет. У меня было ощущение, будто в меня вонзились сотни стрел. Я отшатнулся, спотыкаясь, упал на пол и скрючился. Раздалось лязганье механизмов у меня над головой, и с грохотом опустился экран, закрывая меня от них.

Тим, прости. Я не хотел этого. Прости меня…

Возможно, ему действительно было жаль. Какая разница. Даже тогда, скрючившись от боли, я знал, что их преимущество – временное, что оно не играет роли. Стены моей тюрьмы не помогут, со временем они поддадутся моей силе. Я стал черным цветком человечества, с начала времен обреченным разрушить мир, в котором не было Бога, чтобы любить его.

* * *

Из одного мы стали Двенадцатью. Это тоже достойно упоминания в летописях. Древнее семя было извлечено из моей крови, и его передали другим. Я познал этих людей. Поначалу они меня тревожили. Их человеческая жизнь слишком отличалась от той, которую прожил я. В них не было ни совести, ни жалости, ни философии. Они были подобны грубым животным, их звериные сердца были отягощены чернейшими делами. Я давно знал, что такие люди существуют, но зло, дабы полностью осознать его, должно быть прочувствовано, пережито. Ты должен погрузиться в него, будто войти в заполненную мраком пещеру. Один за другим они приходили в мое сознание. А я погружался в них. Первым был Бэбкок. Какими ужасающими были его мечты. Хотя на самом деле не хуже, чем мои собственные. Последовали остальные, один за другим. Каждый добавлял что-то свое. Моррисон и Чавез. Баффлз и Тьюрелл. Уинстон и Соуза, Эколз и Лэмбрайт, Райнхардт и Мартинес, мерзейший из всех. Даже Картер, чьи воспоминания о страданиях раздули в моем сердце последние огоньки сочувствия. Со временем, пребывая в обществе этих мятежных душ, я всё сильнее ощущал призвание. Они были моими наследниками, моими последователями, я был единственным среди них, кто мог возглавить всё это. Они не презирали мир так, как презирал его я, для этих людей мир был ничем, как всё в этом мире является ничем. Их аппетиты не знали границ, и без должного наставления они бы быстро и полностью уничтожили вся и всех. Они были моими, я мог им приказывать, но как же заставить их следовать моему замыслу?

Им был нужен бог.

Девять и один, приказал им я, придав своему голосу такую божественность, какую мог. Девять принадлежат вам, но десятый мой, точно так же, как вы мои. В каждого десятого должно заложить семя, дабы стали мы Легионом, умножившись до миллионов.

Зачем ты сделал это, спросил бы меня человек рассудительный. Если у меня была власть командовать ими, безусловно, я мог бы прекратить всё это. Отчасти это был гнев, да. У меня забрали всё, что я любил, и то, что я не любил, – тоже, всю мою человеческую жизнь. К тому же были биологические потребности моего тела. Сможешь ли ты объяснить голодному льву, что ему не следует охотиться на любую добычу, какая есть в степи? Я говорю обо всём этом не затем, чтобы перед кем-либо оправдаться, поскольку мои действия непростительны, и не затем, чтобы сказать, что мне жаль, хотя мне действительно жаль. Тебя не удивляют мои слова? Этому Тимоти Фэннингу, прозванному Зиро, жаль? Но это правда. Я прошу прощения за всё, что произошло. Я просто хочу описать авансцену, описать мои мысли в правильном контексте. Чего я желал? Превратить мир в пустыню, представить ему многократно умноженный образ моей искалеченной души, наказать Лира, моего друга, моего врага, того, кто считал, что можно спасти мир, который спасти нельзя, мир, который с самого начала не заслуживает спасения.

Таков был мой гнев в те первые дни. Однако я не мог вечно игнорировать метафизические аспекты моего состояния. Мальчишкой я часто обращался ко Всемогущему. Мои молитвы были нехитрыми, детскими, так, будто я обращался к Санта-Клаусу. Спагетти на ужин, новый велосипед на день рождения, снегопад, чтобы в школу не ходить. «Если, Господь, в безграничной милости твоей, тебя не слишком затруднит…» Как смешно! Мы рождаемся исполненными веры и страха, когда должно быть наоборот. Лишь жизнь учит нас тому, сколько мы выдержим прежде, чем отступить. Будучи взрослым человеком, я отринул это, как и многие. Не скажу, что я был неверующим, скорее я уделял небесным проблемам мало времени, если вообще уделял. Мне не казалось, что Бог, кем бы он ни был, из тех божеств, что интересуются сиюминутными человеческими делами, или что это освобождает нас от обязанности самим о себе заботиться ради того, чтобы выглядеть достойно в глазах остальных. Истина в том, что мой жизненный опыт привел меня в состояние нигилистического отчаяния, однако даже в самые мрачные часы моего человеческого существования – те, которые я помню и по сей день и пребываю в них, – я не винил никого, кроме себя.

Однако, как любовь сменяется печалью, а печаль обращается в гнев, так гнев должен уступить место размышлению, дабы познать самое себя. Мои способности символичны и бесспорны. Созданный наукой, я был идеальным продуктом индустриального общества, воплощением неустанной веры человечества в самое себя. С тех пор как наш мохнатый предок впервые ударил кремнем о камень и разогнал ночную тьму огнем, мы карабкались в небо по лестнице, выстроенной из нашей гордыни. Но разве это всё? Разве не был я окончательным доказательством того, что человечество пребывает безо всякой цели в космосе, до которого никому нет дела, или всё-таки чем-то большим?

Поэтому я стал осмысливать свое существование. Со временем эти размышления привели меня к единственному выводу. Я был создан с определенной целью. Я не был создателем разрушения, я был его инструментом, откованным богом ужаса в небесной кузне.

Что же мне оставалось делать, как не исполнять его план?

Что же до моего нынешнего, более человеческого воплощения, всё, что я могу сказать, так это то, что Джонас был прав в одном в конечном счете, хотя этот ублюдок и не осознавал этого. События, которые я намереваюсь описать, случились через считаные дни после моего освобождения, в некоем отсталом уголке посреди прерий под названием (которое я узнал позже) Севани, в штате Канзас. Вплоть до нынешних дней мои воспоминания о том первоначальном периоде наполнены радостью. Какая сладкая свобода! Сколько дичи, дабы удовлетворить мои аппетиты! Мир ночи в моих чувствах представлялся бесконечным пиром. Бесконечной трапезой. Однако я действовал с определенной осторожностью. Никаких массовых убийств в придорожных трактирах. Никаких убийств всей семьи сразу, прямо в их постелях. Никакого фастфуда в кроваво-красных тонах с разорванными на куски людьми в немыслимых количествах. Это случилось позже, но тогда я решил не оставлять слишком много следов. Каждую ночь, двигаясь на восток, я вкушал лишь немногих, и лишь тогда, когда мог сделать это с легкостью и быстро избавиться от останков.

В моем сердце звучала ария наслаждения, когда я увидел внедорожник.

Некрасиво раздутый и вычурный пикап с кабиной на четверых. С выхлопными трубами, торчащими вверх, двойные задние фары в ряд над кабиной, флаг Конфедерации на бампере. Он стоял передом у края затопленного карьера. Его одиночество было идеально, как и расслабленное состояние тех, кто приехал на нем, – мужчины и женщины, страстно наслаждающихся друг другом, так же страстно, как я намеревался насладиться ими. Некоторое время я просто смотрел. Мой взгляд не был плотоядным, скорее я наблюдал за ними с любопытством ученого. Зачем заниматься этим в такой тесноте? Почему в неудобной кабине пикапа, в которой мужчина едва не раздавил свою возлюбленную о приборную доску, надо удовлетворять эту животную потребность? В мире есть достаточно кроватей, где можно сделать это куда лучше. Они не были молоды, напротив – он лысый и с пузиком, она костлявая и с обвисшей кожей. Шоу стареющей плоти. Почему они решили заняться этим в таком месте? Не стал ли я свидетелем того, как они пытаются вспомнить молодость? И тут я понял. Они женатые. Вот только просто не были женаты друг на друге.

Первой я вкусил женщину. Оседлав своего партнера, лежащего на широком заднем сиденье, она с такой яростью наседала на него собой, схватившись руками за подголовник, задрав юбку до пояса, с висящими на костлявых лодыжках трусиками и подняв голову к потолку, будто в мольбе, что, когда я вытащил ее через открытую дверь, на ее лице было скорее раздражение, чем страх, так, будто я прервал ее посреди важного размышления. Это, конечно же, не продлилось долго, не больше пары секунд. Интересно, что человеческое тело, освобожденное от головы, по сути, есть сосуд с кровью с естественно присущей ему соломинкой. Держа обезглавленный торс прямо, я прижался ртом к хлещущему потоку наслаждения и сделал долгий мощный глоток. Я не ожидал ничего особенного. Было вполне ожидаемо, что ее рацион, типичный для маленького городка и полный всяких консервантов, придаст ее крови химический привкус. Но всё оказалось иначе. На самом деле ее вкус был восхитителен. Ее кровь была наполнена сложным букетом ароматов, будто выдержанное вино.

Еще пару хороших глотков, и я отбросил ее в сторону. К этому времени ее партнер со спущенными до лодыжек штанами, сверкающим пенисом, который быстро опадал, достаточно собрался с силами, чтобы пролезть на водительское сиденье и начать лихорадочно искать ключи от машины на связке. Кольцо было огромным, как у уборщика. Его пальцы дрожали. Он воткнул в замок один ключ, потом другой, непрестанно бормоча «О боже» и «Срань господня», почти с той же интонацией, с какой он считаные секунды назад издавал страстные звуки и грязно ругался на ухо своей партнерше.

Исключительная комедия. Честно говоря, я ею наслаждался.

И это было моей величайшей ошибкой. Если бы я убил его быстрее, не прерываясь на это представление, известный нам мир был бы совершенно иным. Как оказалось, мое ожидание позволило ему найти нужный ключ, завести мотор и воткнуть скорость прежде, чем я влетел внутрь, схватил его за голову, наклонил ее в сторону и с хрустом сдавил его шею, ломая ему дыхательное горло. Я был настолько поглощен этим животным действом и кровавой трапезой, что не осознал происходящего. Того, что он успел включить передачу.

Хорошо известно, что такие, как мы, очень не любят воду. Вода для нас смертельна. Мы тонем, как камень, у наших тел нет той плавучести, как у тел, имеющих в себе жировую ткань. Я лишь мельком помню, как оказался в карьере. Пикап медленно погружался в бездну. Сила тяжести, неизбежное утопление, вода, охватившая меня холодным коконом смерти, заливающая глаза и нос, заполняющая легкие. Маленькие ошибки приводят к великим катастрофам – неуязвимый практически во всём, я нашел себе быстрейший способ погибнуть. Пикап с мягким стуком коснулся дна, когда я выбрался из кабины и пополз по дну. Даже в том состоянии паники меня не оставило чувство юмора. Субъект Зиро, Разрушитель Мира, карабкается по дну, будто краб! Надежда была лишь на то, что я доберусь до края ямы и вылезу. Моим врагом было время, у меня был лишь воздух в моих легких, один вдох, чтобы попытаться спасти себя. Мои пальцы отчаянно вцепились в стену камня. Я полез вверх. Переставляя руки, поднимался. В глазах кружилась тьма, конец надвигался…

Вопрос о том, как я со временем осознал, что стою на четвереньках на суше, с ободранными, совершенно как у обычного человека, ладонями и коленями, изрыгая потоки рвоты, я оставляю теологам. Ибо я совершенно точно умер, тело такое помнит. Освободившись от враждебных вод карьера, я тем не менее не выдержал испытания и некоторое время возлежал на берегу среди камней, будто утопленник, но лишь для того, чтобы вновь рывком вернуться к жизни.

Дверь смерти, как оказалось, не имеет на себе надписи «Только на выход».

Изрыгнув последние остатки воды, я ухитрился встать, едва осознавая себя. Где я? Когда я? Что я есть? Я настолько потерял ориентацию в пространстве и времени, что мне казалось, что всё это мне вообще привиделось – или, напротив, привиделось всё остальное. Я выставил перед собой руку и посмотрел на нее в лунном свете. Она была человеческой во всех отношениях – рукой Тимоти Фэннинга, профессора кафедры, стипендиата Элоизы Армстронг и так далее и тому подобное. Я опустил взгляд и оглядел свое тело. Дрожащими пальцами ощупал лицо, грудь и живот, бледные ноги. Нагой, в свете луны, я исследовал всё свое тело, будто слепой, читающий брайлевский шрифт.

Будь я проклят, подумал я.

Я присел на каменном карнизе у края карьера. Потом двинулся вверх по узкой тропе и оказался среди кладбища ржавой техники, вокруг которой росли сорняки. Я не знал, который час. Хвала луне, свет нигде не горел. Вокруг царила такая разруха и запустение, будто конец света уже наступил и закончился.

Воды карьера скрыли мою вторую жертву, но следовало позаботиться о женщине. Последнее, что мне было нужно, это чтобы за мной начала охотиться полиция. Я обошел карьер и подошел к стоянке. Ее вид не пробудил во мне никакого раскаяния, лишь некую быстро прошедшую жалость, которую чувствуешь, прочтя в газете о катастрофе, случившейся где-то далеко, пережевывая второй тост поутру. Два всплеска – тело и голова, – и она отправилась в водные глубины.

Но это никак не решало проблемы нахождения обнаженного взрослого мужчины где-то в глуши. Мне были нужны одежда, укрытие и легенда. А еще в голове царило некоторое беспокойство, будто звучала неслышимая сирена понимания того, что если на рассвете я окажусь на открытом месте, ничего хорошего это мне не сулит.

Идти по шоссе было слишком рискованно, и я пошел в лес в надежде, что со временем выйду на какую-нибудь менее оживленную дорогу. Через какое-то время я вышел к возделанным полям, меж которых шла грунтовая дорога. Увидев вдали свет, я пошел на него. Небольшой полуразвалившийся дом, одноэтажный, совершенно непримечательный, практически ящик для хранения человеческих жизней. Свет, который я увидел, исходил от лампы напротив одного из двух передних окон. На подъездной дороге машин не было, можно было предположить, что внутри никого нет, а свет владелец оставил включенным до своего возвращения.

Дверь послушно открылась, передо мной была гостиная с мебелью из ДСП, украшенная безделушками в деревенском стиле и телевизором размером с видеокуб. Быстрый осмотр показал, что в доме четыре комнаты и кухня, а также подтвердил мое предположение, что дома никого нет. В ходе дальнейшего осмотра я также выяснил, что здесь живет женщина, которая ходит на курсы медсестер при университете Уичиты, сорока с лишним лет, с мягким лунообразным лицом и сединой в волосах, с которой она ничего особо не делает. Носит одежду двадцатого размера и часто фотографируется в этнических ресторанах с покрасневшим от алкоголя лицом (с гирляндой цветов на шее, бесстыдно флиртуя с музыкантами-мариачи, с горящей фондюшницей в руках). И живет одна. Я выбрал в ее гардеробе по возможности наиболее нейтральные вещи – спортивные штаны, висящие на моем среднем для мужчины теле, как на вешалке, спортивную куртку с капюшоном, такую же огромную, и сланцы. Затем я пошел в ванную.

Увиденное мною в зеркале не стало для меня большой неожиданностью. К этому моменту для меня стало очевидно, что случившееся со мной утопление вернуло мне человеческий облик не полностью, скорее поменяло его на манер смены костюма. Вирус остался во мне; моя смерть лишь изменила характер его взаимодействия с носящим его организмом. Многие атрибуты остались. Зрение, слух, обоняние сохранили свою сверхчувствительность. Хотя мне еще и предстояло подвергнуть их подобающему испытанию, мои конечности – на самом деле весь мой физический каркас, от костей до крови, – гудели, наполненные звериной силой.

Однако всё это едва ли подготовило меня к тому, что я увижу. Цвет кожи был неестественно бледно-серым, почти трупным. Волосы, которые у меня заново отросли волшебным образом, образовали идеально треугольную «вдовью горку». Глаза приобрели розоватый оттенок, как у альбиноса. Но последний нюанс поразил меня окончательно. Поначалу я подумал, что мне показалось. В уголках рта из-под верхней губы торчали, будто две сосульки, два клыка на фоне совершенно нормальных зубов.

Дракула. Носферату. Вампир. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатывать глаза, произнося эти имена. Однако вот он, я, волшебное воплощение мечты Джонаса Лира, ожившая легенда.

Я дернулся, услышав хруст гравия под колесами на подъездной дороге. Я как раз выходил из уборной, когда комнату залил свет фар. И я метнулся за вешалку для пальто как раз вовремя. Дверь распахнулась, впуская внутрь поток весеннего воздуха. Женщина, которую звали Джанет Дафф – ее имя я узнал, прочитав диплом в рамке, висевшей над заваленным счетами рабочим столом в ее спальне, – вошла внутрь, неуклюжая, одетая в цветастую блузку, белые брюки из полиэстера и приличествующие дежурящей в ночную смену медсестре туфли. Она сразу же положила связку ключей на стол у двери, сбросила туфли, кинула набитую всякой всячиной сумочку на кресло и пошла на кухню. Вскоре оттуда раздался звук открываемого холодильника, а затем плеск и бульканье наполняемого бокала. В следующий момент, отпив изрядное количество вина, достаточное, чтобы успокоить душу (я ощутил его запах, дешевое «Шабли», скорее всего, из картонного пакета), Сестра Дафф вернулась в гостиную со стаканом размером с банку для краски, включила огромный телевизор и плюхнулась на диван, красочно расплываясь по его подушкам.

Не знаю, как она умудрилась не заметить меня за вешалкой, разве что мое новое состояние дало мне способность стоять совершенно неподвижно – вид маскировки, в результате которой я был практически незаметен усталому, замыленному взгляду. Я смотрел, как она переключает программы – полицейский сериал, погодный канал, документальный фильм о тюрьме, – пока она не остановила свой выбор на реалити-шоу, можешь себе представить, о соревновании по выпечке кексов. Вино глоток за глотком наполняло ее, и я понимал, что очень скоро под алкогольной анестезией Сестра Дафф захрапит. Однако на меня надвигался разящий клинок рассвета, а еще у меня были другие разные дела – найти наличные, машину и безопасное место, где переждать светлое время суток. Так что я не видел причин медлить. Я вышел из укрытия и предстал перед ней.

– Кхе-кхе.


Я не убил ее сразу. Опять же, я не пытаюсь оправдываться, призываю лишь к терпению. Надо было получить информацию, вследствие этого Сестра Дафф должна была быть жива.

Укус, и дело было сделано. Женщина сразу же потеряла сознание, ее глаза закатились, дыхание почти прекратилось, а тело обмякло. Подобно заботливому жениху, я взял ее на руки, отнес в спальню и положил поверх покрывала. Затем пошел в ванную и налил ванну. К тому времени, как я вернулся к ней, превращение уже началось. На ее губах была белая пена, ее пальцы и руки начали подергиваться. Она стала стонать, потом рычать, а потом умолкла. Ее тело сотрясла серия судорог, таких мощных, что я боялся, что дорогая сестра Дафф сломается, будто крекер.

А затем это случилось. Наиболее близкой аналогией, которую я могу предложить, будет видеосъемка распускающегося цветка, прокрученная с большой скоростью. С хрустом хрящей ее пальцы начали удлиняться. Волосы внезапно отделились от головы и веером рассыпались по подушке. Черты ее лица начали уплощаться, будто разъедаемые кислотой, теряя индивидуальные черты. К этому времени судороги ослабли. Ее глаза были закрыты, а лицо выглядело почти умиротворенным. Я сел на кровать рядом с ней и начал тихо подбадривать ее. От ее тела начало исходить зеленое свечение, заполняя комнату неярким, как в детской, светом. Ее челюсти распахнулись и стали удлиняться, превращаясь в нечто похожее на собачью пасть. Зубы высыпались из ее рта, будто горсть кукурузных зерен, давая путь частоколу острых пик, прорывающихся сквозь окровавленные десны.

Это было мерзко. Это было прекрасно.

Она открыла глаза. Сначала долго глядела на меня. Каким пафосом был наполнен этот взгляд! Мы, каждый из нас, играем роль в нашей собственной повести, таким образом мы обретаем смысл нашей жизни. Однако женщина, которая была сестрой Дафф – помощницей больных и страдающих, коллекционером стеганых одеял и маслобоек, потребителем «Май-тай», «Маргарит» и «Багама-мама», дочерью, сестрой, мечтателем, целителем, старой девой, – утратила память о себе. Теперь она была частью меня, продолжением моей воли. Захоти я, она бы на одной ноге плясала, делая вид, что играет на невидимой укулеле.

– Тебе не надо бояться, – сказал я, беря ее за руку. – Это всё к лучшему, вот увидишь.

Я снова поднял ее на руки. Моя сила была такова, что ее изрядное тело было для меня будто игрушка. Ко мне пришли воспоминания. Однажды я носил на руках женщину, вот так. Хотя обстоятельства были совершенно иными, тогда мне тоже казалось, что она ничего не весит. Это воспоминание вызвало во мне ощущение почти что нежности, настолько ошеломляющее, что я на мгновение засомневался. Но были вещи, которые я должен был узнать, была обязанность, которую я должен был исполнить, своего рода доброта в ударе наотмашь.

Я отнес Сестру Дафф в ванную и остановил ее тело над водой. В силу какого-то остаточного женского инстинкта она обвила руки вокруг моей шеи. Воду она еще не заметила, как я и надеялся. Я пристально смотрел ей в глаза, излучая утешительные мысли. Ее вера в меня была абсолютна. Кто я был для нее? Отец? Любовник? Спаситель? Бог?

Очарование момента пропало сразу же, как ее тело коснулось воды. Она начала неистово дергаться, изо всех сил пытаясь освободиться. Но ее силе было далеко до моей. Надавив на ее плечи, я погрузил ее лицо горгульи под воду. Ее страх и недоумение пронзили меня. Какое предательство! Какой неслыханный обман! В другом это бы вызвало желание милосердия, однако во мне эти чувства лишь укрепили решимость. Я ощутил, как она вдохнула первую порцию воды. Ее тело сотряслось, как от мощной икоты. Она сделала второй глоток, потом третий, наполняя водой легкие. Последняя смертная судорога, и ее не стало.

Я сделал шаг назад. Первый эксперимент выполнен, настала очередь второго. Я считал секунды, ожидая ее возвращения в обычное человеческое тело. Когда ничего не произошло, я вытащил ее тело из воды и уложил ее на пол, лицом вниз, думая, что это может ускорить процесс. Но шли минуты, и я был вынужден признать, что превращения не произойдет. Сестра Дафф навсегда ушла из этой жизни.

Я вышел из ванной и сел на кровать, принадлежавшую этой женщине, чтобы обдумать ситуацию. Единственный вывод, который я мог сделать, состоял в том, что эффект трансформации при смерти в воде присущ лишь мне одному. Что мои потомки не наделены подобным даром воскрешения. Однако почему же так случилось? Почему я сижу здесь, выглядя практически в точности тем же человеком, которым я был когда-то, а она лежит на полу ванной, будто выброшенное на берег морское чудище? Я был не в силах объяснить это. Был ли я просто более прочной версией нашей расы, будучи альфой, началом, Зиро? Или это различие порождается не телом, а умом? Тем, что я хотел жить, а она – нет? Я попытался осознать свои чувства. Которых у меня на самом деле не было. Я утопил в ванной невинную женщину, однако чувства мои были совершенно бесцветны. С того момента, как я погрузил свои клыки в мягкую плоть ее шеи и сделал первый глоток, сладкий, как конфета, она перестала существовать как отдельная от меня личность. Стала чем-то вроде придатка. Убить ее, с точки зрения этой морали, было ничуть не более серьезным действием, чем обрезать себе ноготь. Возможно, в этом и заключается различие. В единственном смысле, реально имевшем для меня значение, сестра Дафф уже была мертва, когда я погрузил ее в воду.

И тут внутри меня зазвенели сигналы тревоги. Освещение в комнате начало меняться. Наступал рассвет, отмщение мне. Я лихорадочно забегал по дому, задергивая все шторы, закрыл переднюю и заднюю двери. В ближайшие двенадцать часов я никуда не пойду.


Я проснулся в восхитительной темноте, поняв, что это был самый живительный сон, каким я когда-либо спал, без единого сновидения. Ни единый стук в дверь не разбудил меня; уход сестры Дафф из этого мира еще никто не заметил, хотя это определенно случится со временем. Я начал быстро собираться. В американской глубинке даже вампиру, особенно тому, который хочет, чтобы его не раскрыли, нужны деньги. Внутри кухонного кувшина в форме кошки я нашел две тысячи триста долларов купюрами, более чем достаточно, и револьвер калибра.38, предмет, необходимый мне менее, чем любому другому в человеческой истории.

Я планировал двинуться на восток, зигзагом, избегая главных дорог. Путешествие займет пять, быть может, шесть ночей. Потрепанная «Королла» сестры Дафф, внутри которой валялись фантики от конфет, банки от газировки и прочий хлам, некоторое время мне послужит, но потом от нее придется избавиться. Кто-нибудь определенно придет к ней и обнаружит мертвого демона в ванной. Как и пропавший автомобиль. Я выглядел – да и чувствовал себя смешно – в штанах и куртке этой женщины, висящих на мне, как на вешалке. Предстояло обзавестись более подходящим костюмом.

Спустя восемь часов я был в южной части Миссури, где и начал придерживаться определенного распорядка жизни, необходимого на данном этапе. Каждый раз рассвет заставал меня в безопасном укрытии, в комнате дешевого мотеля с закрытыми занавесками и картонками на стеклах, приклеенных сантехническим скотчем. И табличкой «Не беспокоить» на двери. С наступлением ночи я снова отправлялся в путь, ехал без остановки, пока до рассвета не оставалось час-два. В Карбондэйле в штате Иллинойс я решил избавиться от «Короллы». А еще я был очень голоден. С наступлением темноты я вышел из отеля, сел в припаркованную машину и стал следить за приезжающими и отъезжающими собратьями-путешественниками, выбирая подходящий источник питания, одежды и транспорта. Выбранный мной мужчина был примерно моего роста и веса; а еще, к пущему удобству, он, похоже, был выпивши. Когда он входил в свою комнату, я протолкнулся следом и аккуратно убил его прежде, чем он успел издать хоть какой-то звук, кроме пьяного стона. В его вкусе были резкий оттенок никотина и дешевого виски из бара. Завернув его в занавеску из душа, чтобы на время скрыть запах разложения, я засунул его в шкаф, разобрался с содержимым его бумажника и чемодана («Докерсы», мятые спортивные рубашки в отвратительную клетку, шесть пар нижнего белья и две – «модные» трусы-боксеры с надписью «Мир любит меня, я ирландец» прямо на паху) и быстро смотался в его роскошно отделанном внутри совершенно американском седане. Согласно визитным карточкам в его бумажнике, он был региональным менеджером по продажам производителя промышленных систем вентиляции. Я вполне мог оказаться на его месте в прошлой жизни.

И подобным образом я медленно перемещался через огромный безликий кусок земли американского Среднего Запада. Миновали мили и ночи, и дорога стала гипнотизировать меня, унося мои мысли в прошлое. Я думал о моих родителях, давно умерших, о городке, в котором вырос, – двойнике множества таких же захолустных городков, тех, что я, Царь Разрушения, проезжал на машине, никем не замечаемый, всего лишь два огонька фар в темноте. Я думал о людях, которых знал, друзьях, с которыми водил дружбу, женщинах, с которыми делил ложе. Думал о столах с хрустальными бокалами, украшенных цветами, с видом на море, о ночи – печальной и прекрасной ночи, – когда под падающим снегом я привез мою возлюбленную домой. Я думал обо всём этом и о многом другом, но более всего я думал о Лиз.

Вечером шестого дня из-за убогого Нью-Джерси показались огни Нью-Йорка. Восемь миллионов человек. Мои чувства пели сопрано. Я въехал на Манхэттен по тоннелю Линкольна, бросил машину на Восьмой авеню и пошел пешком. Остановился у первой таверны, которую увидел, ирландского паба с лакированным баром и опилками на полу. Клиенты вели себя как ни в чем не бывало, такова уж привычная замкнутость ньюйоркцев, что происходящее в центре страны еще не создало в их сознании ощущение глобального кризиса. Сидя в одиночестве у бара, я заказал скотч, вовсе не намереваясь его пить, однако обнаружил, что хочу этого и, что самое интересное, не ощущаю никаких негативных эффектов. Виски был прекрасен, я ощущал нёбом тончайшие оттенки его вкуса. Уже пил третий, когда понял еще две вещи: я ни капли не опьянел, а еще мне очень хотелось в туалет. В мужской комнате мое тело извергло столь мощную струю, что фаянс зазвенел. Это тоже было невероятно удовлетворяющим; казалось, что у меня не было ни одного из телесных удовольствий, которое бы не усилилось стократно.

Но настоящей целью моего прихода был телевизор над баром. Шла игра, играли «Янки». Дождавшись, когда бросят последний питч, я попросил бармена переключить на Си-эн-эн.

Долго ждать не пришлось. «Волна убийств в Колорадо» – было написано в бегущей строке внизу экрана. Безумие распространялось. Сообщения приходили со всех концов штата: целые семьи, убитые в постели, города, в которых не осталось ни единой живой души, придорожный ресторан, всех клиентов которого выпотрошили, будто форель. Но были и выжившие – укушенные, но выжившие. «Оно просто смотрело на меня. Это не человек. И оно еще так светилось». Бред психически травмированных или нечто большее? Пока что еще никто не вел подсчеты, кроме меня. Согласно моему приказу, на каждых девятерых убитых одного оставляли, присоединяя к племени. Больницы были наполнены больными и искалеченными. Рвота, лихорадка, судороги, а потом…

– Какое-то жуткое дерьмо.

Я повернулся к человеку, сидевшему рядом. Когда это соседний стул оказался занят? Нормальный городской типаж, таких тысячи: лысеющий, с лицом юриста, интеллигентным, слегка недовольным, щетиной после вчерашнего бритья и небольшим брюшком, с которым он всё собирается что-нибудь сделать. Ботинки с накладками крылышками, синий костюм, накрахмаленная рубашка, распущенный галстук. Дома его ждут, но он пока не может заставить себя встретиться с ними после такого дня, какой у него был.

– Это уж точно.

Перед ним на барной стойке стоял бокал вина. Наши взгляды встретились, казалось, дольше, чем следовало. Я подметил сильный запах пота, который он пытается скрыть одеколоном. Его глаза оглядели мою грудь, а на обратном пути задержались на моем рте.

– Я вас никогда раньше не видел?

Ага, подумал я. Быстро оглядел бар. Женщин не было, вообще.

– Не думаю. Я здесь новенький.

– С кем-то познакомились?

– До нынешнего момента – нет.

Он улыбнулся и протянул руку. Без обручального кольца.

– Меня зовут Скотт. Позвольте вам выпивку купить.

Спустя тридцать минут, одетый в его костюм, я оставил его в переулке, корчащегося, с пеной на губах.


Я думал зайти в мою старую квартиру, но отказался от этой идеи; она никогда не была для меня домом. Что есть дом для чудовища? А для любого другого? Для каждого из нас существует место, географическое, являющееся средоточием, настолько пропитанное воспоминаниями, что в нем прошлое становится настоящим. Было поздно, третий час ночи, когда я вошел в главный зал Центрального вокзала. Рестораны и магазины давно закрылись, входы в них были перегорожены решетками; на табло над билетными кассами были выведены лишь отправления утренних поездов. В здании осталось совсем немного людей – сотрудники транспортной полиции в кевларовых бронежилетах и поскрипывающих кожей портупеях, парочка в вечерней одежде, прибежавшая на поезд, который давно ушел, старый чернокожий мужчина со шваброй в руках и наушниками в ушах. Посреди мраморного зала возвышалась информационная кабина с венчающими ее легендарными часами. Встретимся у киоска, того, что с четырьмя часами… Самое известное место встреч в Нью-Йорке, возможно, самое известное в мире. Сколько судьбоносных встреч произошло в этом месте? Сколько обещаний было дано, сколько ночей любви последовало за этим? Сколько поколений появились на свет просто потому, что мужчина и женщина договорились встретиться здесь, у подножия этого многоэтажного часового механизма, блестящего стеклом и бронзой? Я запрокинул голову к потолку со сводом будто стенка бочки, в сорока метрах надо мной. Когда я взрослел, его красота была затуманена слоями угольной сажи и никотина, но то был старый Нью-Йорк. Тщательная чистка в конце девяностых вернула ему роскошь и блеск астрологических символов, выполненных из сусального золота. Телец, Близнецы, Водолей с кувшином воды, молочная полоса Млечного Пути, части нашей Галактики, которую видно только в самую ясную ночь. Малоизвестный факт, но известный мне как ученому, – то, что небо на потолке Центрального вокзала изображено наоборот, зеркально тому, как мы его видим. Легенда гласит, что художник использовал средневековый трактат, на котором небеса были изображены не изнутри, а снаружи – так, как их видит Бог, а не человечество.

Я присел у самого верха лестницы, ведущей на западную часть галереи. Один из транспортных полицейских мгновенно глянул на меня, но я теперь был одет как уважаемый человек, «белый воротничок», и не выглядел ни засыпающим, ни пьяным. Так что он не стал смотреть на меня внимательно. Я начал оценивать окружающее с точки зрения логистики. Центральный вокзал был не просто местом остановки поездов, он являлся сплетением основы города, его огромного подземного мира тоннелей и станций. Каждый день люди проходили тут сотнями тысяч, и большая их часть глядела исключительно себе под ноги. Другими словами, идеальное место для моих целей.

Я ждал. Шли часы, превращаясь в дни. Похоже, никто не замечал меня, а если и замечал, то не придавал значения. Слишком много другого происходило в мире.

А затем, когда прошел некий неизвестный мне интервал времени, я услышал звук, которого не слышал прежде. Звук, который издает тишина, которую больше некому слышать. Наступила ночь. Я встал со своего места на ступенях и вышел наружу. Нигде не горел свет, темнота была настолько всеобъемлющей, что я будто оказался в море, во многих милях от берега. Я поднял взгляд и узрел любопытнейшее зрелище. Звезды, сотни, тысячи, миллионы, застывшие в своем медленном вращении вокруг пустого мира, так, как они делали с начала времен. Лучики их света падали на мое лицо, будто капли дождя, струящиеся из прошлого. Я не понимал, что я чувствую, знал лишь, что чувствую это. И в конце концов я начал плакать.

15

Итак, к моей скорбной истории.

Посмотрите на него, способного юношу, приятного на вид, изящного, со всклоченными волосами, загорелого от лета, проведенного в честных трудах на открытом воздухе, сведущего в математике и механике, не лишенного амбиций и надежд, наделенного цельной, сосредоточенной на себе личностью, одного в своей спальне под крышей, который укладывает в чемодан сложенные рубашки, носки и нижнее белье. И почти ничего больше. На дворе 1989 год, дело происходит в провинциальном городке Мерси, Милосердие, в штате Огайо. Городке, немного известном своими изделиями из бронзы. Говорят, там делали самые лучшие в истории современных войн гильзы, хотя, как и всё остальное в истории этого городка, это осталось в прошлом. Комната, в которой через час никого не будет, будто святилище, посвященное юности этого человека. Вот выставлены его награды. Армейская лампа у кровати, занавески с рисунками на военную тему, полки, заполненные романами о подростках, которых все недооценивали, но они смогли раскрыть преступления, те, что не смогли раскрыть старшие. Стена со штукатуркой нейтрального цвета, на которых вымпелы спортивных команд и загадочная картина Эшера с касающимися друг друга руками. Напротив – продавленная старая кровать с подобающим времени плакатом модели из «Спортс Иллюстрэйтед» с торчащими сквозь купальник сосками, сладострастно расставленные ноги и завлекающий взгляд, едва скрытая купальником вагина, на которую парень каждую ночь своего отрочества яростно мастурбировал.

Но посмотрите на этого парня. Он пакует вещи с загадочной торжественностью, будто плакальщик на похоронах ребенка. Это самое подходящее описание той сцены. Проблема не в том, что он не может уложить свои вещи – может, – но, напротив, убогое содержимое его чемодана совершенно не вяжется с величием того места, куда он отправляется. Понять это можно, лишь увидев на рабочем столе мальчика письмо. «Дорогой Тимоти Фэннинг», вычурными буквами, и алый герб в форме щита со зловещим девизом Veritas, «Истина». «Поздравляем, добро пожаловать на факультет Гарвардского университета 1993 года!»

Это начало сентября. Снаружи идет непрекращающийся мелкий дождь, листва еще зеленая, летняя, она обвивает небольшие дома и дворики захолустного городка и вывески на фронтонах. Одна из них принадлежит отцу мальчика, единственному в городке офтальмологу. Это ставит мальчика в верхнюю часть табели о рангах чахнущей экономики городка. В то время и в том месте они – люди вполне зажиточные. Отца все знают, ценят, с ним здороваются так часто, что он идет по улицам городка под нескончаемый хор приветствий. Ведь кто еще более достоин восхищения и благодарности, как не человек, который надевает тебе на нос очки, позволяющие тебе видеть все в этой жизни? Ребенком мальчик любил приходить в офис к отцу, мерить подряд все очки, стоящие на полках, и тосковать по тем дням, когда ему потребуются собственные. Но этого так и не случилось, его глаза были идеальны.

– Пора ехать, сын.

В дверях появляется его отец – невысокий, коренастый, в серых фланелевых штанах, которые, в силу закона гравитации, удерживают подтяжки. Его редеющие волосы влажные после душа, его щеки розовые, он только что поскоблил их старомодной безопасной бритвой, которую предпочитает до сих пор, несмотря на все новации в технологии бритья. Воздух вокруг него наполнен запахом «Олд Спайс».

– Если что-то забудешь, мы всегда можем тебе выслать.

– Типа чего?

Отец в ответ добродушно пожимает плечами. Он всего лишь пытается помочь.

– Я не знаю. Одежду? Ботинки? Сертификат взял? Уверен, он тебе понадобится.

Он имеет в виду сертификат о втором месте на олимпиаде в День науки, 5-го Резервного Западного района. «Искра жизни: равновесие Гиббса-Доннана и потенциал Нернста как критические факторы жизнеспособности клетки». Сертификат в простой черной рамке висит на стене над столом. Если по правде, он его стесняется. Разве все студенты Гарварда не занимали первые места? Тем не менее он делает вид, что благодарен, и кладет сертификат поверх стопки белья в открытый чемодан. Когда он окажется в Кембридже, этот сертификат будет лежать в ящике его стола. А спустя три года, найдя его среди других маловажных бумаг, он посмотрит на него мельком, с горечью и выкинет в мусорную корзину.

– Вот и хорошо, – говорит его отец. – Покажешь этим гарвардским умникам, с кем они имеют дело.

Снизу доносится настойчивый голос матери.

– Ти-мо-ти! Ты уже готов?

Она никогда не называла его Тимом, всегда только «Тимоти». Это имя тоже смущает его – оно кажется ему одновременно вежливым и уменьшительным, будто он малолетний английский лорд, восседающий на бархатной подушке. Хотя втайне ему это нравится. Ни для кого не секрет, что для его матери он намного важнее, чем ее муж. Правдой является и обратное. Мальчику куда проще проявлять любовь к ней, чем к отцу, чей эмоциональный словарь ограничивается мужественными похлопываниями по плечу и редкими вылазками на природу в мужской компании. Как и многие из единственных детей, мальчик хорошо знает себе цену в доме, и наиболее высока эта цена для его матери. Мой Тимоти, любит говорить она, будто есть другие, которые не ее; он ее единственный. Мой особенный Тимоти.

– Га-рольд! Что вы там возитесь? Он на автобус опоздает!

– Ради святого Петра, минуту!

Он снова глядит на мальчика.

– Если честно, не знаю, чем она тут заниматься будет, когда не надо будет о тебе заботиться. Эта женщина меня с ума сведет.

Шутка, понимает мальчик, но в голосе отца он улавливает оттенок серьезности. Он впервые осознаёт всю эмоциональную важность этого дня. Его жизнь меняется, но и жизни родителей тоже. Будто экосистеме, внезапно лишившейся одного из важных видов, дому придется меняться, когда его здесь не будет. Как и все молодые люди, он понятия не имеет, кто такие на самом деле его родители, поскольку все свои восемнадцать лет он воспринимал их существование лишь в аспекте его собственных потребностей. Внезапно его голова наполняется вопросами. О чем они будут разговаривать, когда его не будет рядом? Какие тайны они хранят друг от друга, какие надежды они оставили втуне? Какие раздоры они сдерживали ради совместного дела – выращивания ребенка? Они любят его, но любят ли они друг друга? Не как родители, не как муж и жена, хотя бы просто по-человечески – так, как они любили друг друга когда-то? Он понятия не имеет, он способен осознать это не более, чем представить себе мир до своего рождения.

Всё еще сложнее оттого, что сам мальчик еще никогда не был влюблен. В силу особенностей общества маленького городка, такого как Мерси, даже умеренно привлекательный человек может найти себе нужное на рынке секса, и мальчик, пусть он еще и девственник, время от времени имел такие шансы, хотя то, что он испытывал, было лишь безболезненным предчувствием любви, словом, не наполненным содержанием. Он задумывается, не ущербен ли он в этом. Есть ли какая-то часть мозга, ответственная за любовь, та, что в его случае совершенно не работает? В мире только и говорят, что о любви – на радио, в кино, на страницах романов. Романтическая любовь – один из наиболее общих культурных контекстов, но, похоже, у него иммунитет к ней. Таким образом, хотя ему только предстоит испытать боль, приходящую вместе с любовью, он уже испытал боль иного рода, с ней связанную, – страх прожить жизнь без любви.

Мать мальчика встречает их на кухне. Он ожидает, что она уже одета и готова ехать, но на ней цветастое домашнее платье и махровые тапочки. По некоему негласному соглашению было решено, что до автостанции его проводит только отец.

– Я тебе ланч собрала, – заявляет она.

И сует ему в руки бумажный пакет. Мальчик разворачивает верхний край. Бутерброд с арахисовым маслом в промасленной бумаге, нарезанная морковка в маленьком пакетике, пинта молока, коробка барнумовских «Энимал Крекерс». Ему восемнадцать, он десять таких пакетов может умять и остаться голодным. Это ланч для ребенка, однако он чувствует совершенную благодарность за этот маленький подарок. Кто знает, когда еще ему мать ланч сделает?

– У тебя достаточно денег? Гарольд, ты ему что-нибудь дал?

– Всё хорошо, мама. У меня с лета достаточно осталось.

Глаза матери наполняются слезами.

– Ой, обещала же я себе этого не делать.

Она машет руками перед своим лицом.

– Лорейн, не смей плакать, я тебе говорю.

Он делает шаг навстречу, в ее мягкие объятия. Она плотная женщина, уж обнимет, так обнимет. Он вдыхает ее запах – запах пыли, сладкий запах цветов, химический запах лака для волос и еле заметный запах никотина от сигареты, которую она выкурила после завтрака.

– Можешь уже отпустить его. Иначе мы опоздаем.

– Гарвард. Мой Тимоти отправляется в Гарвард. Поверить не могу.

Дорога до автобусной станции по провинциальному шоссе занимает тридцать минут. Машина, «Бьюик Ле-Сейбр» последней модели, с мягкой подвеской и бархатным салоном, будто плывет над дорогой. Отец позволяет себе это, каждые два года на подъездной дороге у их дома появляется новый «Ле-Сейбр», совершенно неотличимый от предыдущего. Миновав крайние дома, они выезжают в поля, засаженные кукурузой. Перед лобовым стеклом машины вьются птицы. То тут, то там виднеются фермерские дома, некоторые – хорошо ухоженные, другие в полной разрухе, с облезающей краской, покосившимся фундаментом, мягкой мебелью на крыльце и брошенными во дворе игрушками. Всякий раз, как мальчик видит это, его сердце наполняется теплом.

– Послушай, – начинает отец, когда они подъезжают к автостанции, – есть кое-что, что я тебе хотел сказать.

Вот оно, думает мальчик. Неизбежное заявление, каким бы оно ни было, – настоящая причина того, что они оставили мать дома. Что же это? Не про девочек и не про секс – был у них один неловкий разговор, когда ему было тринадцать, и с тех пор они этой темы не касались. Учиться усерднее? Не давать себе передышки? Но обо всём этом они тоже уже говорили.

Его отец прокашливается.

– Не хотел раньше этого говорить. Ну, может быть, и стоило. Наверное, надо было. Я просто пытаюсь сказать, сын, что твоя судьба – вершить большие дела. Великие дела. Я всегда это знал насчет тебя.

– Обещаю, сделаю всё, что смогу.

– Я знаю, что сделаешь. Я на самом деле не это хотел сказать.

Отец отводит взгляд.

– Я хочу сказать, что здесь тебе больше не место.

Его фраза вводит мальчика в замешательство. Что хотел сказать отец?

– Это не значит, что мы не любим тебя, – продолжает мужчина. – Напротив. Мы просто желаем тебе лучшего.

– Я не понимаю.

– На каникулы, окей. Было бы странно, если бы ты не был здесь на Рождество. Сам знаешь, какая у тебя мать. Но в остальных случаях…

– Ты хочешь сказать мне, что не желаешь, чтобы я возвращался домой?

Отец начинает говорить быстро, слова льются из него потоком.

– Ты можешь приезжать, конечно же. Или мы можем навещать тебя. Скажем, раз в две недели. Или раз в месяц.

Мальчик понятия не имеет, к чему всё это. А еще он улавливает в словах отца оттенок фальши, наигранную твердость. Так, будто он читает текст по бумажке.

– Поверить не могу, что ты это говоришь.

– Я знаю, что, наверное, тяжело это слышать. Но тут действительно ничего не поделать.

– Что ты имеешь в виду, ничего не поделать? Как так может быть?

Отец делает глубокий вдох.

– Слушай, ты еще меня поблагодаришь потом. Поверь мне, окей? Может, сейчас ты так не думаешь, но у тебя вся жизнь впереди. В этом смысл.

– Не в этом смысл, черт его дери!

– Эй, придержи язык. Нет повода так говорить.

Внезапно мальчик понимает, что готов расплакаться. Его отъезд стал изгнанием. Его отец больше ничего не говорит, и мальчик понимает, что они достигли края. Больше он от него ничего не добьется. «Мы просто желаем тебе лучшего. У тебя вся жизнь впереди». То, что на самом деле думает и чувствует его отец, скрыто за этой баррикадой из штампов.

– Вытри слезы, сын. Нет никакой причины делать из мухи слона.

– А что насчет мамы? Она тоже так думает?

Его отец задумывается, и мальчик замечает на его лице тень боли. Намек на что-то настоящее, истинное, но в следующее мгновение он пропадает.

– Тебе не надо о ней беспокоиться. Она понимает.

Машина останавливается. Мальчик подымает взгляд и с удивлением осознаёт, что они уже на автостанции. Три перрона, у одного из них стоит автобус, в который садятся пассажиры.

– Билет достал?

Лишенный дара речи, мальчик кивает, и отец протягивает руку. Ощущение такое, будто его выгоняют с работы. Отец сжимает его пальцы сразу, прежде чем мальчик успевает ответить на пожатие, до боли. Неловко и стыдно, и они оба чувствуют облегчение, когда рукопожатие заканчивается.

– Теперь иди, – говорит отец с неискренней радостью на лице. – Лучше тебе не опаздывать на автобус.

Уже ничего не спасешь и не изменишь. Мальчик вылезает из машины, всё еще прижимая к себе бумажный пакет с ланчем. Будто тотемный предмет, последний кусочек детства, из которого он не уезжает даже, а изгоняется. Достав из багажника чемодан, он на мгновение останавливается в ожидании, выйдет отец из «Бьюика» или нет. Может, в качестве последнего примирительного жеста он донесет его чемодан до автобуса, может, даже обнимет на прощание. Но этого не происходит. Мальчик подходит к автобусу, ставит чемодан в один из багажных отсеков и встает в очередь на вход.

– Кливленд! – орет водитель. – Все на посадку на Кливленд!

В начале очереди какая-то суета. Мужчина потерял билет, и теперь пытается объясниться. Пока все ждут решения вопроса, стоящая впереди мальчика женщина оборачивается к нему. Ей, наверное, лет шестьдесят, у нее аккуратно заколотые булавками волосы, блестящие голубые глаза и манера держать себя, которая кажется ему величественной, даже аристократической. Манера человека, которому подобает всходить на океанский лайнер, а не садиться в грязный автобус.

– Что ж, молодой человек, держу пари, вы направляетесь в интересное место, – приветливо говорит она.

Ему вовсе не хочется говорить, напротив.

– Колледж, – отвечает он, и слово будто застревает у него в горле. Когда женщина ничего не говорит в ответ, он добавляет: – Я отправляюсь в Гарвард.

Она обнажает в улыбке зубы, искусственные, все до единого.

– Как чудесно. Гарвардец. Твои родители должны очень гордиться тобой.

Подходит его очередь, он сует билет водителю, идет по проходу и выбирает себе место сзади, как можно подальше от женщины. В Кливленде он пересядет на автобус до Нью-Йорка, потом, проспав ночь на жесткой скамейке на автостанции Порт Оторити, с зажатым между ног чемоданом, он сядет на первый автобус до Бостона, отправляющийся в пять утра. Когда мощный дизель автобуса пробуждается ото сна, он наконец-то поворачивается к окну. Снова начался дождь, его капли пятнают стекло. Место, где парковался его отец, уже пустое.

Автобус трогается, и он открывает лежащий у него на коленях пакет. Удивительно, насколько он голоден. Впивается зубами в бутерброд. Шесть укусов, и нету. Он выпивает всё молоко, не отрывая рта от пакета. Потом морковь, которую он съедает мгновенно. Он едва чувствует вкус; смысл просто в том, чтобы есть, наполнить пустое место. Покончив с прочим, он открывает пачку с печеньем, на мгновение задерживаясь, чтобы поглядеть на цветные картинки с цирковыми зверями в клетках: белый медведь, лев, слон, горилла. Барнумовские «Энимал Крекерс» были его основной едой в детстве, но лишь теперь он замечает, что в каждой клетке их по два, мать с ребенком.

Он кладет печенье на язык, давая ему растаять, покрыть внутренность его рта ванильной сладостью, снова и снова, пока коробка не пустеет. А потом закрывает глаза в ожидании, когда придет сон.


Почему я рассказываю всё это в третьем лице? Наверное, потому, что так легче. Я знаю, что мой отец желал добра, но мне потребовалось много лет, чтобы переварить боль от его решения. Я простил его, конечно же, но прощение – не то же самое, что понимание. Его непроницаемое лицо, его небрежный тон: все эти годы спустя я так и не понял, как он мог с такой очевидной легкостью изгнать меня из своей жизни. Мне кажется, что одной из главных наград за то, что ты вырастил сына, будет просто продолжать радоваться общению с ним, когда он займется настоящими взрослыми делами. Но у меня нет сына, так что я не могу ни подтвердить, ни отрицать это.

Таким образом, в сентябре 1989 года я оказался в Гарвардском университете. Советский Союз на грани развала, экономика в затяжном кризисе, общее настроение в стране – усталость и скука. Десятилетие жизни по течению, без друзей, сирота не по названию, но по сути, минимум имущества и ни малейшего понятия, что из меня выйдет. Я никогда не бывал в кампусе, на самом деле никогда не уезжал восточнее Питсбурга, и после двадцати четырех часов в дороге мое сознание было в таком состоянии, что всё вокруг казалось практически галлюцинацией. На Южной станции я сел на поезд до Кембриджа (впервые сел в подземку) и поднялся с усыпанной окурками платформы в суету Гарвард-Сквера. Казалось, за время пути сменилось время года; сырое и теплое лето сменила резкая осень Новой Англии, с пронзительно голубым небом, настолько ярким, что, казалось, его можно было ощутить на слух. Холодный сухой ветер обдувал меня, и я ежился в своих джинсах и футболке, в которой проспал ночь. Время было едва после полудня, и на площади было полно народу, в основном молодежи. Все совершенно свободно себя чувствующие в этом месте и целенаправленно куда-то идущие, парами, группами, смеясь и разговаривая между собой с уверенностью передаваемых эстафетных палочек. Я попал в чуждую для себя реальность, но для них она была домом. Мне надо было добраться до общежития под названием Уигглсворт Холл, однако я стеснялся у кого-нибудь спросить, как мне туда пройти, – сомневаясь, что они вообще со мной заговорят, – а еще я понял, что проголодался, и прошел на квартал в сторону от площади в поисках места, где можно недорого поесть.

Позднее я узнал, что выбранный мной ресторан, «Бургер Коттедж» мистера и миссис Бертли, является достопримечательностью Кембриджа. Я вошел внутрь, в атмосферу жарящегося лука, от которой слезились глаза, в шум толпы. Казалось, сюда втиснулась половина города, усевшись за длинными столами. Все говорили между собой, перекрикивая друг друга, в том числе повара, которые выкрикивали заказы с такой же громкостью, как орут на футбольном поле квотербеки. На стене над плитами висела огромная черная доска с подробными описаниями наиболее популярных бургеров, сделанными цветными мелками. Я о таких в жизни не слышал. С ананасом, с сыром с плесенью, с яичницей.

– Ты один?

Обращавшийся ко мне мужчина был больше похож на борца, а не на официанта – огромный бородатый парень в переднике, грязном, как у мясника. Я тупо кивнул.

– Одиночки только у стойки, – скомандовал он. – Стул себе найди.

Место за стойкой только что освободилось. Официантка за стойкой схватила грязную тарелку предыдущего клиента в тот самый момент, когда я приставил чемодан к стойке и сел. Не слишком удобно, но, по крайней мере, моя поклажа не у всех на виду. Достав из кармана карту, я начал ее разглядывать.

– Что будешь есть, милый?

Официантка, женщина в годах, с усталым лицом и пятнами пота в подмышках на футболке с эмблемой «Бургер Коттедж», уже стояла передо мной с планшетом и карандашом в руках.

– Чизбургер?

– Латук, помидоры, лук, пикули, кетчуп, майонез, швейцарский, чеддер, проволоне, американский, в какой булке, простая, из тостера?

Это было всё равно что ловить вылетающие из пулемета пули.

– Наверное, все сразу.

– Хочешь все четыре сорта сыра?

Она подняла взгляд от планшета.

– За это придется заплатить подороже.

– Извините, ошибся. Только чеддер. Чеддер вполне пойдет.

– Из тостера или простая?

– Извините?

Она окончательно подняла взгляд и посмотрела на меня с тоской.

– Ты… хочешь… булку… из… тостера… или… простую?

– Иисусе, Марго, полегче ты с этим парнем, а?

Голос принадлежал мужчине, сидевшему справа от меня. До этого я старательно смотрел вперед, но тут повернулся. Рослый, широкоплечий, но не слишком мускулистый, с пропорциональным лицом, от которого возникает впечатление, что его сделали поаккуратнее, чем у остальных людей. В мятой рубашке-оксфорд, заправленной в потертые джинсы «Левис», темные очки на макушке, удерживаемые на месте волнистыми каштановыми волосами, правая нога лодыжкой на левом колене, в плоском ботинке, надетом на босую ногу. Периферийным зрением я воспринял его как совершенно взрослого человека, но теперь увидел, что он старше меня всего на год, может, на два. Разница была не в возрасте, а в манере себя держать. Он излучал ауру причастности, того, что он дитя племени, отлично знающее все обычаи.

Закрыв книгу, он положил ее на стойку рядом с пустой кофейной чашкой и обезоруживающе улыбнулся мне. «Не беспокойся, я всё понял», – было в его взгляде.

– Человек хочет чизбургер с соусом. Жареная булка. Чеддер. Думаю, с картошкой фри. Что насчет попить? – спросил он меня.

– Э, молоко?

– И молоко. Нет, – добавил он, поправляя себя, – шейк. Шоколадный, не взбитый. Доверься мне.

Официантка посмотрела на меня с сомнением.

– Ты согласен?

Весь этот разговор сбил меня с толку. С другой стороны, шейк – хорошо, да и я был не в настроении отвергать проявленную ко мне доброту.

– Конечно.

– Молодца.

Мой сосед слез со стула и сунул книгу себе под мышку с таким видом, что только так и надо носить любые книги. Я увидел заглавие: «Принципы экзистенциальной феноменологии», но не понял, о чем это вообще.

– Марго о тебе позаботится. Мы друг друга давно знаем. Она меня кормит с тех пор, как я в коротких штанишках бегал.

– Тогда ты мне больше нравился, – сказала Марго.

– И ты не первая это говоришь. Теперь давай, раз-два. Наш друг выглядит голодным.

Официантка ушла, не сказав ни слова. Внезапно суть их обмена остротами стала для меня ясна. Не болтовня друзей, скорее разговор племянника-акселерата со своей тетушкой.

– Спасибо, – сказал я своему новому приятелю.

– Не за что, – ответил он по-испански. – Иногда это место похоже на огромный зал по соревнованиям в грубости, но это стоит свеч. Так куда они тебя берут?

– Прошу прощения?

– В какое общежитие, я имею в виду. Ты же новичок, так ведь?

Я был изумлен.

– Откуда ты знаешь?

– Силой своей мысли.

Он постучал пальцем по лбу, а затем рассмеялся.

– Вот это, а еще чемодан. Так куда же? Надеюсь, тебя не отправили в одно из общежитий Юниона. Тебе лучше быть в Ярде.

Подобное отличие ничего для меня не значило.

– Какое-то место под названием Уигглсворт.

Мой ответ его совершенно обрадовал.

– Тебе повезло, друг мой. Ты будешь в самой гуще событий. Конечно, то, что сходит за события в этом месте, иногда может оказаться немного степенным. Обычно люди до четырех утра волосы на голове рвут, пока проблему не решат.

Он по-мужски хлопнул меня по плечу.

– Не беспокойся. Здесь все поначалу теряются.

– Есть у меня ощущение, что у тебя так не было.

– Я, так сказать, особый случай. Гарвардец с рождения. Мой отец преподает на философском факультете. Я бы сказал тебе, кто он, но тогда ты можешь решить из благодарности записаться на один из его курсов, что станет, поверь мне, огромной долбаной ошибкой, пардон за грубость. Его лекции – всё равно что пуля в голову.

Во второй раз за последнее время мне предстояло пожать руку человеку, который, похоже, лучше понимал мою жизнь, чем я сам.

– В любом случае, удачи. Выйдешь из дверей, свернешь налево, пройдешь квартал, до ворот. Уигглсворт будет от тебя по правую руку.

И с этими словами он ушел. Лишь тогда я понял, что забыл спросить его имя. Я надеялся, что встречу его снова, может, не слишком скоро, и когда это произойдет, то я сообщу, что успешно вошел в новую для себя жизнь. Еще я поставил себе на заметку, что при первой возможности схожу в магазин и куплю себе плоские ботинки и белую рубашку-оксфорд. По крайней мере, стану выглядеть здесь своим. Принесли мой чизбургер и картошку фри, аппетитно блестящую маслом, а позади них на подносе стоял обещанный шоколадный шейк в высоком элегантном стакане эпохи пятидесятых. Это было больше чем еда, это было знамение. Я был настолько благодарен, что готов был прочесть благодарственную молитву, и едва не прочел.


Времена колледжа, гарвардские времена, ощущение того, что в те первые месяцы изменилось само время, всё вокруг меня неслось с бешеной быстротой. Фамилия моего товарища по комнате была Лучесси. Имя у него было Фрэнк, но ни я, ни кто-либо из тех, кого я знал, никогда не звали его по имени. Мы были в своем роде друзьями, сведенные вместе обстоятельствами. Я ожидал, что все в колледже будут в какой-то степени вариациями на тему того парня, которого я встретил в «Бургер Коттедже», виртуозно говорящими, социально адаптированными и знающими местные обычаи, подобно аристократам. На самом деле Лучесси был куда более типичным: странноватый умник, выпускник научной школы в Бронксе, отнюдь не призер в соревнованиях по внешней привлекательности или личной гигиене и с полной головой тараканов. У него было большое мягкое тело, будто недостаточно плотно набитая набивная игрушка, большие влажные ладони, которые он не знал куда девать, и блуждающий взгляд широко открытых глаз параноика. Его одежда была комбинацией одежды начинающего бухгалтера и ученика средней школы. Он любил носить брюки в складку с высокой талией, массивные коричневые строгие туфли и футболки с эмблемой «Нью-Йорк Янкиз». Через пять минут после нашей встречи он уже рассказал мне, что получил максимальные 1600 по Стэнфордскому тесту, собирается получить две степени, по математике и по физике, может говорить на латыни и древнегреческом (не только читать, но действительно говорить) и что однажды поймал хоумран, улетевший от биты великого Реджи Джексона. Может, я и рассматривал дружбу с ним как обузу, но вскоре я увидел и преимущества. По сравнению с Лучесси я выглядел нормально приспособленным к миру, более уверенным и привлекательным, чем на самом деле, а также завоевал несколько очков в симпатиях соседей по общежитию тем, что сумел с ним поладить, так, как можно приручить вонючего пса. В первую ночь, когда мы напились вместе – всего через неделю после нашего прибытия – на одной из бесчисленных вечеринок с пивом для новичков, на которые администрация, похоже, всегда закрывала глаза, его тошнило всю ночь, и он выглядел настолько беспомощным, что я всю ночь глаз не сомкнул, следя за тем, чтобы он не умер.

Моей целью было стать биохимиком, и я не терял времени. Нагрузка на моем курсе была просто неподъемной, и единственным местом для отдыха были занятия по истории искусства, в основном сводившиеся к тому, что мы сидели в темноте и смотрели слайды картин с Девой Марией и Младенцем Иисусом в различных божественных позах. (Этот курс был легендарной отдушиной для студентов естественно-научных специальностей в качестве гуманитарного минимума, и его называли «Тьма средь бела дня».) Стипендия у меня была приличная, но я привык работать и хотел побольше карманных денег. За десять часов в неделю и зарплату чуть выше минимальной я расставлял по полкам книги в Уайденеровской библиотеке, катая полуразбитую тележку в лабиринте стеллажей, настолько изолированных и запутанных, что женщинам не рекомендовали ходить туда в одиночку. Я думал, что работа убьет меня своей скукой, и поначалу так и было, но потом она стала мне нравиться: запах старой бумаги и пыли, глубочайшая тишина святилища науки, нарушаемая лишь поскрипыванием колес моей тележки. Радость и шок, когда достаешь книгу с полки, вынимаешь карточку и узнаешь, что ее никто не брал с 1936 года. Почти человеческое сочувствие к этим недооцененным томам, которое часто воодушевляло меня на то, чтобы прочесть страницу-другую, чтобы они ощутили себя желанными.

Был ли я счастлив? Почему бы и нет? У меня были друзья, была учеба, которая занимала мое время. Были часы тишины в библиотеке, когда я разбирался с тем, что творилось в моем сердце. В конце октября я лишился девственности с девушкой, с которой познакомился на вечеринке. Мы оба были одурманены, совершенно не знали друг друга, и, хотя она говорила не слишком много, мы вообще едва поговорили, если не считать обычной предварительной болтовни и короткого обмена фразами, когда я запутался в механизме застежки ее бюстгальтера. Как я понимаю, она тоже была девственницей, и ее намерением было попросту избавиться от этого, чем быстрее, тем лучше, чтобы она могла найти себе других партнеров, более перспективных. Наверное, я чувствовал то же самое. Когда всё закончилось, я быстро ушел из ее комнаты, будто с места преступления, и за последующие четыре года видел ее только два раза, и то издалека.

Да, я был счастлив. Мой отец оказался прав: я нашел здесь свою новую жизнь. Я прилежно звонил родителям раз в две недели с оплатой за счет вызываемого, однако мои родители – на самом деле всё мое детство в небольшом городке в Огайо – стали блекнуть в моей памяти, как забываются сны при свете дня. Разговоры были совершенно одинаковы. Сначала я разговаривал с матерью – можно подумать, она все эти две недели у телефона сидела в ожидании звонка, – а потом с отцом, чей радушный тон будто специально заставлял меня вспомнить его приговор, вынесенный при расставании. А потом с обоими сразу. Я живо представлял себе эту сцену, как они стоят рядом с телефоном, наклонив головы к трубке и произнося стандартные слова прощания: «Я люблю тебя», «Я горжусь тобой», «Веди себя хорошо». И глаза отца, мертвой хваткой офтальмолога прикованные к часам над раковиной на кухне, следящие, как расходуются его деньги со скоростью тридцать центов в минуту. Их голоса пробуждали во мне огромную нежность и даже жалость, так, будто они покинуты, что это я их покинул, однако я испытывал облегчение всякий раз, когда разговор заканчивался, будто щелчок в трубке возвращал меня к моей настоящей жизни.

Я и глазом моргнуть не успел, как листья на деревьях пожелтели и опали, и их высохшие останки усыпали землю под ногами, заполняя воздух сладковатым запахом разложения; за неделю до Дня благодарения выпал первый снег, началась зима, первая после моего поступления, сырая и холодная. Для меня это было будто вторым крещением. Насчет того, чтобы приехать домой на День благодарения, даже разговора не было, до Огайо слишком далеко, я бы половину праздников провел в автобусах, так что я принял приглашение провести праздник с семьей Лучесси в Бронксе. По глупости я представлял себе сцену праздника в итальянской семье так, как нам рисовал тогда это Голливуд: тесная квартира над пиццерией, все орут друг на друга, от главы семейства исходит чесночный запах пота, у матери, одетой в халат и тапки, усики на губах, и она то и дело всплескивает руками, приговаривая «Мама мия» каждые тридцать секунд.

Увиденное было полной противоположностью этим ожиданиям. Они жили в Ривердейле, который, формально входя в состав Бронкса, был настолько же аристократичен, как и любой другой из виденных мною элитных районов. Огромный каменный особняк в тюдоровском стиле, такого вида, будто его украли прямиком откуда-то из сельской Англии. Никаких спагетти и фрикаделек, никаких домашних алтарей со статуей Мадонны, никакого драматизма в поведении, никакого размахивания руками. Дом был безмолвен, как гробница. На ужине в День благодарения нам прислуживала домработница родом из Гватемалы, в переднике, а затем все отправились в комнату, которую они называли «студией», дабы послушать радиотрансляцию знаменитого «Кольца Нибелунгов» Вагнера. Лучесси сказал мне, что его родители занимаются «ресторанным бизнесом» (пробудив в моем сознании образ пиццерии), однако на самом деле его отец был главой финансового подразделения ресторанного департамента в «Голдман Сакс» и каждый день ездил на Уолл-стрит на «Линкольн Континентале» размером с танк. Я уже знал, что у Лучесси есть младшая сестра; однако он забыл сказать, что она была самой настоящей средиземноморской богиней, наверное, самой красивой из девушек, каких мне когда-либо доводилось видеть. Рослая, с роскошными черными волосами и таким сливочным цветом кожи, что мне хотелось ее выпить. И с привычкой заваливаться в гостиную в одной ночной сорочке. Ее звали Арианна, она приехала из частной школы, находившейся где-то в Вирджинии, где они с утра до вечера ездили на лошадях. Когда она не сидела в гостиной в нижнем белье, читая журналы, поедая тосты с маслом и громко разговаривая по телефону, то решительно ходила по дому в высоких сапогах для верховой езды с бренчащими шпорами и обтягивающих бриджах. От такого наряда кровь приливала к моим чреслам с той же силой, что и от ее ночной рубашки. Арианна была совершенно из другого мира. Тот факт, что она мне не пара, был очевиден, как погода на улице, однако Арианна переусердствовала в этом, всякий раз называя меня «Том», сколько бы раз ее брат ни поправлял. Она пыталась пригвоздить меня взглядом, наполненным таким презрением, что ощущение было, будто на тебя ведро холодной воды вылили.

В последнюю свою ночь в Ривердейле я проснулся уже за полночь от ощущения, что я голоден. Поскольку мне сказали: «Чувствуй себя, как дома» – смех, да и только, – я задумался. Я хорошо знал, что не усну, если себе чего-нибудь в желудок не закину. Натянув спортивные штаны, я тихонечко спустился на кухню и увидел там Арианну за столом. Одетая во фланелевый банный халат, она листала своими изящными пальцами «Космополитен», отправляя в свой безукоризненной формы рот с роскошными губами хлопья, ложку за ложкой. На кухонном столе стояли коробка «Чириос» и галлонная бутылка молока. Моим первым рефлексом было уйти, но она уже заметила меня, стоящего в дверях словно идиот.

– Не возражаешь? – спросил я. – Хотелось бы перекусить.

Ее взгляд уже вернулся к журналу. Прожевав хлопья, она небрежно махнула рукой:

– Делай что хочешь.

Я нашел себе чашку. Поскольку сесть было больше некуда, я сел за стол. Даже во фланелевом банном халате, без макияжа и с нерасчесанными волосами она была великолепна. Я понятия не имел, что вообще можно сказать такому волшебному созданию.

– Ты на меня смотришь, – сказала она, переворачивая страницу.

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.

– Нет, не смотрю.

Больше она ничего не сказала. Я не знал, куда деть глаза, и уставился на чашку с хлопьями. Хруст у меня во рту, когда я стал жевать, показался мне очень громким.

– Что читаешь? – наконец спросил я.

Она раздраженно вздохнула и закрыла журнал, поднимая взгляд.

– Окей, чудесно. Я слушаю.

– Я просто попытался завязать беседу.

– Почему бы и нет? Будь любезен. Я видела, как ты на меня смотришь, Тим.

– Значит, ты запомнила мое имя.

– Тим, Том, какая разница. – Она закатила глаза. –  О, ладно. Давай уже покончим с этим.

Она раздвинула верх халата. Под ним на ней был только бюстгальтер из сверкающего розового шелка. Это зрелище возбудило меня совершенно неописуемо.

– Давай уже, – нетерпеливо сказала она.

– Давай что?

Она поглядела на меня скучающе и насмешливо.

– Не тупи, мальчик из Гарварда. Давай-ка я тебе помогу.

Она взяла меня за руку и совершенно механическим движением положила мою ладонь на свою левую грудь. Какая великолепная грудь! Никогда прежде я еще не прикасался к богине. Ее округлость и мягкость, заключенные в дорогой шелк, обрамленный изящным кружевом, ощущались в моей ладони, будто персик. Я чувствовал, что она насмехается надо мной, но мне было плевать. И что теперь? Будет ли мне позволено поцеловать ее?

Очевидно, нет. Я уже выстроил у себя в голове всю последовательность сексуальной прелюдии, всех тех чудесных вещей, которые мы сделаем вместе и которые закончатся шумной близостью, прямо здесь, на кухонном полу, как вдруг она резко отодвинула мою руку и позволила ей упасть на стол с тем же презрением, с каким бросают мусор в корзину.

– Итак, – сказала она, снова открывая журнал. – Ты получил то, что хотел? Это тебя удовлетворило?

Я был в полнейшем замешательстве. Она перевернула страницу, потом еще одну. Что это было, черт побери?

– Я тебя совсем не понимаю.

– Не понимаешь, конечно.

Она снова подняла взгляд и презрительно сморщила нос.

– Скажи мне вот что. Как ты вообще с ним дружишь? В смысле, учитывая всё, ты выглядишь нормальным вроде как.

Это можно счесть за комплимент, подумал я. Однако ее слова пробудили во мне и яростный защитный инстинкт в отношении ее брата. Кто она такая, чтобы так о нем говорить? Кем она себя считает, что так надо мной издевается?

– Ты ужасна, – сказал я.

Она тихо мерзко усмехнулась.

– Слово не обух, мальчик из Гарварда. А теперь, если позволишь, я попытаюсь читать дальше.

На этом всё и кончилось. Я вернулся в спальню в состоянии такого сексуального возбуждения, что едва смог уснуть, а утром, когда все остальные еще спали, отец Лучесси отвез нас на вокзал на своем чудовищном «Линкольне». Когда мы выходили, неуклюже обмениваясь любезностями, он поблагодарил меня за визит в таком тоне, что я почувствовал, что он тоже слегка озадачен моей дружбой с его сыном. Картина начала проясняться. Лучесси был для них браком в помете, предметом семейной жалости и стыда. Мне стало очень жаль его, хотя я и понимал, что его ситуация сильно похожа на мою. Мы были парой изгнанников, оба.

Мы сели в поезд. Я не выспался и не ощущал в себе сил болтать. Некоторое время мы ехали молча. Первым заговорил Лучесси.

– Прости за всё это, – сказал он, водя указательным пальцем по стеклу. – Уверен, ты надеялся на что-то более веселое.

Я тогда не рассказал ему о том, что случилось, и никогда не рассказывал. Еще можно сказать, что моя злость несколько стихла, и на смену ей пришло дружеское любопытство. Я узрел в окружающем мире нечто совершенно неожиданное. Та жизнь, которую вела его семья. Одно дело – знать, что такие богатые люди в природе есть, но совсем другое – спать с ними под одной крышей. Я чувствовал себя путешественником, наткнувшимся посреди джунглей на золотой город.

– Не беспокойся, – ответил я. – Я хорошо провел время.

Лучесси вздохнул, откинулся назад и закрыл глаза.

– Они, возможно, самые тупые люди в этом мире, – сказал он.

* * *

Что меня завораживало, так это деньги. Не только потому, что на них можно купить многое, хотя некоторое выглядело весьма желанным (Пример Номер Один – сестра Лучесси). Некое глубинное влечение, скорее, из области окружающей атмосферы. Я никогда не общался с богатыми людьми, но не чувствовал, что много потерял. Я, например, и с марсианами не общался. Конечно, в Гарварде было достаточно детишек из богатых семей, тех, кто записывался на эксклюзивные учебные курсы, кто называл друг друга дурацкими прозвищами, типа «Приход», «Бумер» или «Утка». Однако в повседневной жизни их достаток не бросался в глаза. Мы жили в одинаковых грязных общежитиях, корпели над одними и теми же учебниками и тестами, ели одну и ту же чудовищную пищу в столовой общежития, будто товарищи по кибуцу. Или мне так казалось. Посещение дома Лучесси открыло мне глаза на скрытый от других мир, лежащий под поверхностью видимого равенства, будто целая система пещер у тебя под ногами. Если не считать Лучесси, я очень мало знал о своих друзьях и однокашниках на самом деле. Сейчас это звучит для меня невероятно, однако тогда я не задумывался, насколько фундаментальной может быть эта разница между людьми.

В последующие после Дня благодарения недели я стал внимательнее присматриваться к окружающим. Дальше по коридору жил парень, отцом которого был мэр Сан-Франциско. Девушка, которую я едва знал, что говорила с сильным испанским акцентом, по слухам, являлась дочерью диктатора из Южной Америки. Один из товарищей, с которым мы в лаборатории работали, как-то сказал мне, совершенно неожиданно, что у его семьи летний домик во Франции. Вся эта информация начала сливаться, формируя совершенно новое осознание того места, где я оказался. Я ощутил сильную неловкость, но тем не менее старался узнать побольше, старался понять структуру общества, чтобы найти себе место в нем.

Не менее удивительным для меня было то, что сам Лучесси никакого дела не хотел иметь со всем этим. Все праздничные дни он открыто выражал презрение к сестре, родителям и даже дому, называя его, в своей лучессианской манере, «идиотской грудой камней». Я пытался перевести разговор на другие темы, но не преуспел; каждый раз, как я начинал делать это, Лучесси становился злым и резким. Глядя на своего товарища по комнате, я начал осознавать, что такова цена того, что ты родился слишком умным. Он обладал интеллектом, позволяющим обрабатывать неслыханные объемы информации, не получая от этого никакого удовольствия. Для Лучесси мир был совокупностью связанных между собою систем, лишенных всякого значения, поверхностной реальностью, управляемой самой собой. Он мог, к примеру, на память цитировать статистику ударов любого игрока «Нью-Йорк Янкиз», но когда я спрашивал, какой игрок у него любимый, не мог ответить. Единственной эмоцией, на которую он был способен, было высокомерие по отношению к другим, хотя даже оно больше походило на детское замешательство, так, будто он был скучающим ребенком в теле взрослого мужчины, которого заставили сидеть за столом со взрослыми и слушать непонятные разговоры насчет цен на недвижимость и того, кто с кем разводится. Думаю, это причиняло ему боль – он не осознавал суть проблемы, знал лишь, что она существует, и в результате пребывал в нигилистическом одиночестве. Он одновременно презирал людей и завидовал им, всем, кроме меня, которому он приписывал сходный взгляд на мир просто потому, что я всегда был рядом и не насмехался над ним.

Такова была его несчастливая судьба. Возможно, я не слишком ценил его как друга. Иногда я думаю, что я, возможно, был единственным его другом за всю его жизнь. Это странно, что спустя так много лет время от времени мои мысли обращаются к нему, хотя он, по сути, был второстепенным персонажем в моей жизни. Возможно, мое долгое бездействие располагает к воспоминаниям. Когда надо чем-то заполнить столь много лет, неизбежно вспоминаешь всё, открываешь каждый ящичек в своем сознании, чтобы покопаться в нем. Я не слишком хорошо знал Лучесси, да и вряд ли еще кто-то его хорошо знал. Однако неспособность узнать человека не отменяет важности этого человека в нашей жизни. Интересно, как бы Лучесси отнесся ко мне теперь? Если бы он, чудесным образом оставшись в живых, набрел на эту тюрьму, которую я сам себе устроил, сюда, в этот умиротворенный памятник всему утерянному. Взошел бы по этим мраморным ступеням своей неуклюжей лучессианской походкой, стал бы передо мной в своих тяжелых ботинках, плохо сидящих штанах и фуфайке с эмблемой «Янкиз», пахнущей лучессианским потом. Что бы он мне сказал? Видишь, сказал бы он, теперь ты всё понял, Фэннинг. Теперь ты всё понял на самом деле, в конце концов.


Я вернулся в Огайо на Рождество. Я был рад оказаться дома, но это была радость изгнанника. Похоже, здесь уже никто не считал меня своим, как будто меня здесь не было несколько лет, а не месяцев. Гарвард не был мне домом, еще не был, а Мерси, штат Огайо, – уже не был. Сама концепция дома, единственного родного места в жизни, стала казаться мне странной.

Моя мать выглядела не слишком хорошо. Она сильно сбавила в весе, а ее кашель курильщика стал сильнее. От малейших усилий у нее на лбу выступал пот. Я тогда не обратил на это внимания, приняв на веру объяснение отца насчет того, что она перетрудилась, готовясь к праздникам. Я послушно исполнил все сентиментальные ритуалы – обрезал и украшал елку, пек пирог, сходил на Полночную мессу (в другие дни мы в церковь не ходили), открывал подарки под взглядами родителей – неловкий момент, мучение для любого ребенка, если он единственный. Но мое сердце было не здесь, и я уехал на два дня раньше, сказав, что у меня еще впереди экзамены и мне надо готовиться. (Я действительно готовился к ним, но причина была не в этом.) Отец отвез меня на автостанцию, точно так же как в сентябре. На смену летним дождям пришли снег и зимний холод, на смену теплому воздуху, врывающемуся в открытое окно, – струи сухого воздуха из вентиляционных отверстий на приборной панели. Идеальный момент, чтобы сказать нечто значимое, если бы кто-то из нас мог представить, что такое возможно. Когда автобус тронулся, я не стал оборачиваться.

Насчет второй половины этого первого года больше особо сказать нечего. Мои оценки были хорошими – более чем хорошими. Хотя я и знал, что учусь хорошо, всё равно я был ошеломлен, увидев мою ведомость за первый семестр со сплошными «А», вбитыми в бумагу старомодным матричным принтером. Я не использовал это в качестве повода, чтобы расслабиться, и лишь удвоил усилия. Кроме того, обзавелся подругой на короткое время, той самой дочерью южноамериканского диктатора. (На самом деле ее отец оказался министром финансов Аргентины.) Что она во мне нашла, понятия не имею, но допытываться я не стал. У Кармен было изрядно больше опыта по части секса, чем у меня, – намного больше. Она была из тех женщин, что используют слово «любовник» в значении «ты теперь мой», и отдалась этому проекту по получению удовольствия с жадной несдержанностью. Ей повезло, у нее была отдельная комната, редкое дело для первокурсника, и в этой священной обители, заполненной шелковыми платками и женскими запахами, в которую она меня ввела, царила атмосфера почти что взрослого эротизма. Она предоставила полное меню телесных наслаждений, от аперитивов до десертов. Мы не любили друг друга – это священное чувство всё еще избегало меня, а Кармен в нем не нуждалась, – да и она не была привлекательна в общепринятом смысле. (Я имею право говорить так, поскольку и сам не был привлекателен.) Она была немного тяжеловата телом, а ее лицо выглядело несколько по-мужски, с массивной нижней челюстью, как у боксера. Однако раздетая, в пылу страсти, выкрикивая игривые фразы на аргентинском испанском, она была самым чувственным созданием, что когда-либо ходило по этой земле, и это стократно усиливалось тем, что она сама это осознавала.

В промежутках между нашими праздниками плоти – Кармен и я часто прибегали в ее комнату в промежутках между занятиями, чтобы провести час в яростном совокуплении, – и моими долгими занятиями и, конечно же, часами, которые я проводил в библиотеке, – достаточным временем, чтобы восстановить силы для следующей встречи, – я всё меньше и меньше виделся с Лучесси. Он часто занимался по ночам, толком не спал, дремал время от времени, но к концу семестра наши встречи стали совершенно хаотичны. Когда я ночевал у Кармен, я мог не видеться с ним несколько дней подряд. К этому времени мой круг общения расширился за пределы Уигглсворта, в него вошли несколько друзей Кармен, куда более космополитичных, чем я. Очевидно, Лучесси презирал всё это, но любая попытка ввести его в мой круг общения встречала резкий отпор. Его гигиена продолжала ухудшаться, в нашей комнате воняло носками и плесневелой едой, которую он приносил из кафе и не выкидывал. Частенько, войдя, я заставал его сидящим на кровати, полуодетого, что-то бормочущего себе под нос и делающего странные, резкие движения руками, будто разговаривающего с невидимым собеседником. Собравшись спать – в тот момент, когда он сам решал это сделать, хоть посреди дня, – он вымазывал лицо мазью от прыщей, толстым, как грим у клоуна, слоем. Он взял за привычку ложиться спать, прицепив на ногу нож аквалангиста в резиновых ножнах. (Мне следовало бы обеспокоиться этим сильнее, чем я это сделал.)

Я о нем беспокоился, но не слишком сильно. Я просто был слишком занят. Несмотря на мой новый круг друзей, более интересный, я всегда подразумевал, что мы оба и дальше будем жить в одной комнате. В конце учебного года все первокурсники проходили жеребьевку, чтобы определить, в каком из гарвардских общежитий они будут жить следующие три года. К этому относились как к ритуалу перехода в иное качество, смене социального статуса, вроде того, кто на ком женится. В этом ритуале было два аспекта. Первым было то, где именно хотел бы жить каждый из нас. Всего было двенадцать домов, каждый со своей репутацией. Консервативные, модные, деревенщина и так далее. Самыми желанными были те, что расположились вдоль реки Чарльз – совершенно роскошная недвижимость по цене обучения. Самыми нелюбимыми были те, что на старой площади Рэдклиффа, у Гарден-стрит. Оказаться «на площади» было равносильно изгнанию, быть навсегда привязанным к расписанию автобусов, которые, как назло, переставали ходить намного раньше, чем заканчивались вечеринки.

Вторым, конечно же, было то, кто с кем будет жить. Это приводило к тому, что несколько недель людям приходилось определяться, с кем они общаются и какие у них приоритеты в дружбе. Отказаться жить в комнате с тем первокурсником, с которым ты жил до этого, было обычным делом, но воспринималось это как развод. Я задумался над тем, как мне поговорить об этом с Лучесси, и понял, что у меня духу не хватит. Кто еще согласится жить вместе с ним? Кто еще станет терпеть его выверты, его меланхоличный характер, его нездоровые запахи? И в довершение ко всему, если подумать, меня никто и не спрашивал. Похоже, Лучесси считали моим.

Когда приблизился день жеребьевки, я завел с ним разговор насчет того, что он намерен делать. Я сказал ему, что мы можем переехать в Уинтроп Хаус или Лоуэлл. Может, в Куинси, в качестве запасного варианта. Это были дома у реки, но без той явной социальной специфики, как остальные. Наш разговор произошел уже днем. Это был теплый весенний день, бóльшую часть которого Лучесси, по всей видимости, проспал. Он сидел за столом в трусах и майке, возясь с калькулятором. Я говорил, а он продолжал хаотично тыкать в кнопки карандашом, развернув его ластиком к калькулятору. Рот его был окружен каймой из высохшей зубной пасты.

– Так что ты думаешь?

Лучесси пожал плечами.

– Я уже записался.

Я ничего не понял.

– О чем ты говоришь?

– Я попросил одноместный на площади.

Одноместные психушки, так их называли. Комнаты для тех, кто не может адаптироваться, тех, кто не может ужиться с другими.

– Там на самом деле вполне хорошо, – продолжил Лучесси. – Тише. Сам понимаешь. В любом случае дело решенное.

Я был ошеломлен.

– Лучесси, какого черта? Жеребьевка на следующей неделе. Я думал, мы и дальше будем жить вместе.

– Я, типа, предположил, что ты не захочешь. У тебя много друзей. Я подумал, ты будешь рад.

– Предполагается, что ты мой друг.

Я начал яростно мерить шагами комнату.

– Почему же так? Поверить не могу, что ты это сделал. Посмотри на эту комнату. Посмотри на себя. Кто еще у тебя есть? И ты так поступаешь со мной?

Ужасные слова, которых не вернуть назад. Лицо Лучесси сжалось, будто комок бумаги.

– Боже, извини. Я не хотел…

Он не дал мне закончить.

– Нет, ты прав. Я действительно жалок. Поверь мне, я не раз уже такое слышал.

– Не говори так о себе.

Меня охватило мучительное чувство вины. Я сел на его кровать и попытался заставить его посмотреть на меня.

– Мне не стоило этого говорить. Я просто был не в себе.

– Всё окей. Забудь.

Тянулись секунды, Лучесси смотрел на калькулятор, хмурясь.

– Я не говорил тебе, что меня усыновили? Я ей даже не родня. Говоря технически.

Эти слова были настолько не связаны с предыдущими, что я даже не сразу понял, что он говорит об Арианне.

– Все всегда думают наоборот, – продолжил он. – В смысле, боже, просто посмотри на нее. Но нет. Мои родители взяли меня из какого-то приюта. Они думали, что у них не будет детей. И только подумайте, спустя одиннадцать месяцев на свет появилась Мисс Совершенство.

Никогда мне не доводилось слышать настолько горькое признание. Что было сказать в ответ? И почему он сказал мне это теперь?

– Она реально меня ненавидит, сам знаешь. Ненавидит. Слышал бы ты, как она меня называет.

– Я уверен, что это неправда.

Лучесси беспомощно пожал плечами.

– Они все это делают. Они думают, что я не знаю, но я знаю. Окей, я король ботанов. Не то чтобы я этого не знал сам. Но Арианна. Ты ее видел – ты понимаешь, о чем я говорю. Иисусе, меня это просто убивает.

– Твоя сестра полнейшая сука. Вероятно, она ко всем так относится. Просто забудь о ней.

– Ага, ладно. Дело не в этом, если честно.

Он оторвал взгляд от калькулятора и пристально посмотрел мне в глаза.

– Ты и правда хорошо ко мне относился, Тим, и я это ценю. Я серьезно. Пообещай мне, что мы останемся друзьями, окей?

Я понял, что сделал Лучесси. То, что я считал завистью или жалостью к себе, было в своем роде извращенной благодарностью. Точно так же, как это сделал мой отец, Лучесси рубил связь со мной, поскольку думал, что так мне будет лучше. И, что самое худшее, я понимал, что он прав.

– Конечно, – сказал я. – Обязательно останемся.

Он протянул руку:

– Скрепим рукопожатием? Чтобы я убедился, что ты не совсем свихнулся.

Мы пожали друг другу руки, понимая оба, что это ничего не значит.

– Значит, так? – сказал я.

– Думаю, да, ага.

* * *

Он был влюблен в нее, конечно же. Хотя он мне этого и не сказал, я догадался об этом, правда, очень нескоро. Слишком поздно. Он любил то же, что и ненавидел, и это уничтожало его. Еще одно, что сказал мне Лучесси, не произнеся этого вслух, что он завалил все экзамены. Его планы на жизнь были под вопросом, поскольку он вряд ли перешел бы на следующий курс.

В тот момент это поставило передо мной вопрос, где же мне жить. Я чувствовал себя преданным, злился на себя за то, что настолько неправильно понял ситуацию, однако я смирился со своей судьбой, которая выглядела в каком-то смысле заслуженной. Как будто я проиграл в какой-то немыслимой, космического масштаба игре со стульями с музыкой. Музыка умолкла, а я остался стоять, и уже ничего с этим не поделаешь. Я принялся говорить с окружающими, может, кто из знакомых ищет третьего или четвертого, в комплект для комнаты, но никто не искал. Чтобы не позориться дальше и не перебирать всех знакомых, я прекратил спрашивать. В домах на реке не было комнат на одного, однако можно было выйти на лотерею в статусе «временного». Меня занесут в лист ожидания на каждый из трех домов, который я выберу, и если за лето кто-то вылетит, университет предоставит мне его место. Я записался на Лоуэлл, Уинтроп и Куинси, уже не беспокоясь, что мне достанется, и стал ждать.

Учебный год подошел к концу. У меня и Кармен разошлись дороги. Один из профессоров предложил мне работу в его лаборатории. Зарплата скромная, но то, что тебе сделали предложение, – уже честь, и благодаря этому я мог остаться в Кембридже на лето. Я снял комнату в Оллстоне, у женщины лет восьмидесяти, которая любила студентов Гарварда. За исключением ее огромной компании кошек – я так никогда и не смог посчитать, сколько их у нее было, – и жестокого запаха их туалетов с наполнителем, ситуация была близка к идеальной. Я рано уезжал и поздно возвращался, ел обычно в какой-нибудь из множества дешевых закусочных на окраинах Кембриджа, так что виделись мы редко. Все мои друзья на лето разъехались, я думал, что буду чувствовать себя одиноко, но случилось иначе. Прошедший год оставил меня в опустошенном и перегруженном состоянии, будто после слишком сытного ужина, и я был рад спокойствию. Моя работа, в ходе которой приходилось обрабатывать огромное количество информации по структурной биологии клеточной плазмы у лабораторных мышей, не требовала практически никакого взаимодействия с человеческими существами. Бывали дни, когда я вообще ни с кем не разговаривал.

Как ни стыдно будет мне сказать об этом, но в течение того тихого лета я совершенно позабыл о моих родителях. Я не хочу сказать, что я их игнорировал. Я хочу сказать, что я вообще забыл об их существовании. Я написал им в письме, что остаюсь на лето, написал почему, но не оставил им телефонного номера, поскольку в тот момент еще не знал его. Эту оплошность я так и не удосужился исправить. Я им не звонил, и они мне не могли позвонить, и по мере того как лето заканчивалось, этот мелкий недосмотр стал психологическим буфером, который стер их из моих мыслей. Несомненно, где-то в глубине души я понимал, что я сделал, что мне нужно связаться с ними до осени, чтобы оформить необходимые для стипендии бумаги, но на сознательном уровне они просто перестали для меня существовать.

А затем умерла моя мать.

Отец сообщил мне об этом в письме. Мне внезапно открылось очень многое. За месяц до того, как я уехал в Гарвард, матери диагностировали рак матки. Она отложила операцию – полное удаление матки, гистерэктомию, – до моего отъезда, не желая омрачать мне начало учебы. Послеоперационное вскрытие показало, что у нее был редкий случай агрессивной аденосаркомы, которая не оставила ей шансов выжить. Зимой у нее уже были метастазы в легких и костях. Ничего невозможно было сделать. Как сказал отец, ее предсмертным желанием было, чтобы ее сын, которого она так любила, не прерывал своего триумфального пути к исполнению всех ее надежд. Другими словами, чтобы я жил своей жизнью и ничего не знал. Она умерла две недели назад, и ее прах был захоронен без торжественных похорон, в соответствии с ее волей. «Она не слишком сильно страдала, – писал мой отец несколько холодно, – и отошла к грядущей жизни с любовью и мыслями обо мне».

«Возможно, ты зол на меня, на нас обоих за то, что мы хранили это в тайне, – написал он в конце письма. – Если это тебя утешит, то знай, что я хотел тебе рассказать, но твоя мать и слышать не хотела об этом. Когда в тот день у автобуса я сказал тебе, чтобы ты оставил нас, это были ее слова, не мои, хотя она и убедила меня со временем в их мудрости. Думаю, твоя мать и я были счастливы вместе, но ни на мгновение я не сомневался в том, что самая большая любовь ее жизни – ты. Она была всё готова сделать ради тебя, ее Тимоти. Возможно, ты захочешь приехать домой, но я советую тебе подождать. У меня всё достаточно хорошо, учитывая обстоятельства, и я не вижу причин к тому, чтобы ты отвлекался от своей учебы ради того, что в конечном счете лишь причинит тебе боль, но ни к чему не приведет. Я люблю тебя, сын. Надеюсь, ты это знаешь, и надеюсь, что ты сможешь простить меня – простить нас обоих – и что когда мы встретимся в следующий раз, то не ради того, чтобы оплакивать уход твоей матери, а ради того, чтобы праздновать твой триумф».

Я читал это письмо теплой ночью в начале августа, стоя в прихожей в доме женщины, которую я едва знал, о мои ноги терлись кошки, время было десять вечера. Мне было девятнадцать. У меня нет слов, чтобы передать, что я тогда испытал, и я даже пытаться не буду. Мне очень хотелось позвонить ему; мне хотелось орать на него, пока у меня горло не лопнет, пока мои слова не станут выходить из меня с кровью. Очень хотелось сесть на автобус в Огайо, прийти прямиком домой и задушить его прямо в постели – той постели, которую он почти тридцать лет делил с моей матерью, в которой, без сомнения, я и был зачат. Но я не сделал ни того, ни другого. Я понял, что я голоден. Тело хочет того, чего хочет – полезный урок, – и я воспользовался холодильником старой женщины, чтобы сделать себе бутерброд с сыром и несвежим хлебом и налить стакан молока, того же, что она наливала в блюдца по всему дому. Молоко уже прокисло, но я всё равно его выпил, и это я запомнил лучше всего – вкус прокисшего молока.

16

Остаток лета прошел как в тумане, без эмоций. В какой-то момент я получил письмо, в котором меня извещали, что я получил место в Уинтроп Хаус, с неким, пока что безымянным товарищем по комнате, который вернулся после года, проведенного за границей. То, что мне было плевать на эти новости, – очень слабо сказано. С моей точки зрения, я вполне был готов и дальше жить у этой старой женщины, среди ее грязных кошачьих лотков. Я никому не рассказал о моей матери. Работал в лаборатории вплоть до первого дня нового семестра, не оставив себе никакого промежутка, в течение которого оказалось бы, что мне не на что отвлечься. Профессор спросил меня, не хочу ли я и дальше работать в течение учебного года, но я отказался. Возможно, это было неумно, возможно, он был шокирован тем, что я отказываюсь от подобной привилегии, но это лишило бы меня времени на работу в библиотеке, по чьей утешительной тишине я уже стал тосковать.

Я подхожу к той части моей истории, когда моя жизнь изменилась настолько радикально, что я вспоминаю об этом как о в своем роде нырке, так, будто до этого я всего лишь плавал на поверхности собственной жизни. Это произошло в тот день, когда я заселился в Уинтроп Хаус. Лучесси и я продали нашу мебель, доставшуюся от Армии спасения, и я прибыл в новое общежитие с тем же самым чемоданом, с которым приехал в Гарвард год назад. Настольная лампа, коробка с книгами и впечатление того, что я снова погрузился в ту же самую анонимность. С тем же успехом я мог сменить имя, и концы в воду. Место в общежитии – две комнаты, похожие на купе в железнодорожном вагоне, и ванная в конце – располагалось на четвертом этаже Уинтроп Хаус с видом на двор общежития и Бостон позади него. Моего товарища по комнате, имя которого мне еще предстояло узнать, всё еще не было. Я некоторое время бродил туда-сюда, выбирая себе комнату. Та, что подальше от входа, была меньше, но более уединенная; с другой стороны, мне придется терпеть, что мой товарищ в любое время дня и ночи будет ходить через нее в туалет. Так что я решил подождать его приезда, чтобы мы смогли решить этот вопрос вместе.

Я уже закончил затаскивать внутрь свои вещи, когда в дверях появился силуэт человека. Его лицо было скрыто стопкой картонных коробок, которые он нес в руках. Зайдя в комнату, он крякнул от натуги и опустил коробки на пол.

– Ты.

Тот самый парень, которого я повстречал в «Бургер Коттедже». На нем были потертые штаны цвета хаки и серая футболка с надписью «Гарвард Сквош», в подмышках темнели пятна пота.

– Погоди, – сказал он, уставившись на меня. – Я тебя знаю. Откуда я тебя знаю?

Я напомнил ему о нашем знакомстве. Поначалу он не мог вспомнить, но затем на его лице появилось осознание.

– Конечно. Парень с чемоданом. Думаю, тогда ты Уигглсворт нашел.

Он помедлил.

– Без обид, но с чего бы тебе быть второкурсником?

Простой вопрос и сложный ответ. Хотя я и был принят на первый курс, у меня были достаточные результаты экзаменов, чтобы отучиться за три года. Я об этом особо не задумывался и собирался отучиться все четыре, по полной. Но за те недели, что прошли после того, как я получил письмо от отца, вариант перескочить через курс становился для меня всё более привлекательным. Очевидно, гарвардское начальство считало так же, раз поселило меня со старшекурсником.

– Так понимаю, ты теперь реальный задавака, не так ли? – сказал он. – Ладно, поехали.

Его манера речи была одновременно неуловимо саркастичной и лестной.

– Поехали что?

– Сам знаешь. Имя, звание, личный номер. Имя командира, место рождения, всё такое. Другими словами, твоя история. Говори покороче, у меня от этой жары память совсем дерьмовая.

– Тим Фэннинг. Биохимия. Огайо.

– Великолепно. Хотя, если меня завтра спросишь, наверное, не вспомню, не обижайся. – Он сделал шаг вперед, протягивая руку. –  Кстати, я Джонас Лир.

Я постарался пожать его руку максимально мужественно.

– Лир, – повторил я. – Как бизнес-джет?

– Увы, нет. Скорее, как безумный король у Шекспира. – Он огляделся. –  Итак, какую из этих комнат люкс-класса ты выбрал себе?

– Я решил, что будет правильным подождать.

– Урок номер один. Никогда не жди. Закон джунглей, и всё такое. Но раз уж ты решил быть хорошим парнем, можем бросить монетку.

Он достал из кармана монету.

– Говори.

Он подкинул монету прежде, чем я успел ответить. Подхватил в воздухе и прихлопнул другой ладонью.

– Наверное… решка?

– Почему все всегда говорят «решка»? Надо бы исследование провести.

Он поднял руку.

– Ну, что ты скажешь, решка.

– Думаю, я бы предпочел ту, что поменьше.

Он улыбнулся.

– Видишь? Ничего сложного, так? Я бы так же сделал. Ничего не обещаю, но постараюсь не стучать о твою кровать горшком посреди ночи.

– Ты мне так и не сказал, где учишься.

– Это ты прав. Невежливо с моей стороны.

Он пошевелил пальцами в воздухе.

– «Организменная и эволюционная биология».

Я никогда не слышал о таком курсе.

– Это профильная дисциплина?

Он наклонился, открывая одну из коробок.

– По крайней мере, так у меня написано. Кроме того, звучит смешно. Даже несколько грязно. – Он поднял взгляд и улыбнулся. –  Что? Не то, что ожидал?

– Я бы сказал… не знаю… что-то более жизненное. Может, история. Или английский.

Он достал кипу учебников и принялся раскладывать их по полкам.

– Позволь тебя спросить. Из всех предметов в этом мире почему ты выбрал биохимию?

– Наверное, потому, что у меня с ней всё хорошо получается.

Он развернулся, уперев руки в бедра.

– Ну вот и всё. Суть в том, что я настолько помешан на аминокислотах, что в мартини себе их лью.

– Что за мартини?

Его лицо сделалось озадаченным.

– Джеймс Бонд! Взболтать, но не размешивать! В Огайо таких фильмов не показывают?

– Я знаю, кто такой Джеймс Бонд. В смысле я не знаю, что такое мартини.

Его рот растянулся в добродушной ухмылке.

– Ага, – сказал он.

Мы пили уже по третьей порции, когда на лестнице послышались шаги и женский голос позвал его по имени.

– Заходи! – крикнул Лир.

Мы оба сидели на полу, а вокруг нас стояло снаряжение Лира. Я еще не встречал в жизни человека, который бы путешествовал не только с 0,9 джина и бутылкой вермута, но и с полным набором барных приблуд – мерным стаканом, шейкером, крохотными ножичками, – тем, что только в старых фильмах увидишь. В луже талой воды лежал пакет с кубиками льда, рядом с открытой банкой оливок с рынка по соседству. Десять тридцать утра, а я уже конкретно набрался.

– Иисусе, только погляди на себя.

Я с трудом сфокусировал взгляд на фигуре в дверях. Девушка в летнем платье из светло-голубого льна. О платье я говорю в первую очередь, поскольку это описать проще всего. Я не собираюсь сказать, что она была прекрасна, хотя она таковой была; скорее я хочу подчеркнуть, что было в ней нечто особенное, следовательно, необъяснимое (в отличие от сестры Лучесси, чьему холодному совершенству была грош цена, и оно не оставило во мне ни следа). Могу упомянуть отдельные детали ее образа – фигура худощавая, с небольшой грудью, почти мальчишеская, маленькие ступни, обутые в сандалии и потемневшие от уличной пыли, овал лица сердечком и влажные голубые глаза; ее волосы, бледно-светлые, безо всяких заколок и шпилек, остриженные по плечи, блестящие, загорелые плечи. Однако, как говорится, целое тут больше, чем простая сумма.

– Лиз!

Лир с трудом поднялся на ноги, стараясь не пролить выпивку. Раскинул руки, неуклюже пытаясь обнять ее, но она оттолкнула его с преувеличенным неудовольствием на лице. Она носила маленькие очки в черепаховой оправе, совершенно круглые. На лице любой другой женщины они бы выглядели мужскими, но это был совершенно не тот случай.

– Ты пьян.

– Ни в малейшей степени. Скорее, в немалейшей. И не настолько, как мой новый товарищ по комнате.

Он приложил свободную руку к краю рта и заговорил нарочитым шепотом.

– Не говори ему, но минуту назад он выглядел так, будто уже поплыл.

Он поднял бокал.

– Выпьешь?

– У меня через полчаса встреча с куратором.

– Сочту это за согласие. Тим, познакомься, это Лиз Мэйкомб, моя подруга. Лиз, это Тим. Фамилию его не могу вспомнить, но потом вспомню обязательно. Поздоровайтесь, а я пока девушке коктейль сделаю.

Было бы вежливо встать, но почему-то мне это показалось слишком формальным, и я передумал. Кроме того, я не был уверен, что у меня это получится.

– Привет, – сказал я.

Она села на кровать, поджав под себя худощавые ноги и опустив поверх колен подол платья.

– Как поживаешь, Тим? Значит, ты по конкурсу прошел.

Лир неуверенно наливал джин.

– Тим из Огайо. Это всё, что я запомнил.

– Огайо!

Она произнесла это слово с таким же наслаждением, с каким можно было бы сказать «Паго-Паго» или «Рангун».

– Всегда хотела там побывать. На что он похож?

– Ты шутишь.

Она рассмеялась.

– Ну да, слегка. Но это твой дом. Патриа, родина. Твое место рождения. Расскажи что-нибудь.

Ее прямота была совершенно обезоруживающей. Я попытался придумать, что бы такого сказать стоящего. Что можно рассказать о родном доме, который ты оставил?

– Наверное, равнины, так можно сказать. – Я внутренне содрогнулся от идиотизма своей фразы. –  Люди хорошие.

Лир подал ей бокал, и она взяла его, даже на него не глянув.

– Хорошие люди – хорошо. Мне нравятся хорошие люди. А что еще?

Она не сводила глаз с моего лица. Ее пристальный взгляд заставлял меня нервничать, хотя это и не было неприятно – совершенно наоборот. Я разглядел еле заметный пушок у нее над верхней губой, влажной от пота.

– На самом деле особо и говорить нечего.

– А твоя родня? Чем они занимаются?

– Отец – офтальмолог.

– Уважаемая профессия. Я без этих штук дальше собственного носа ничего не увижу.

– Лиз из Коннектикута, – вступил в разговор Лир.

Лиз сделала второй глоток, побольше, немного вздрогнув, но не без удовольствия.

Джонас, если не возражаешь, я сама буду говорить, – сказала она.

– Из какой его части? – спросил я так, будто хоть что-то знал о Коннектикуте.

– Из маленького городка под названием Гринвич, да-рагой. Я должна бы его ненавидеть, поскольку, вероятно, нет места более ненавистного, но у меня, похоже, не получается. Мои родители – ангелы, и я их обожаю.

– Джонас, – добавила она, глядя в бокал, – это реально здорово.

Лир вытащил из-за стола стул и опустился на него, опершись руками на спинку. Я мысленно подметил для себя, что отныне я буду садиться на стул только так.

– Уверен, ты можешь побольше рассказать об этом, – сказал он, ухмыляясь.

– Снова-здорово. Я не цирковая обезьянка, сам знаешь.

– Ладно тебе, ягодка моя. Мы просто напились в хлам.

– Ягодка. Слышал бы ты себя. – Она надула щеки и тяжело вздохнула. –  Чудесно, на этот раз сойдет. Но чтобы без недомолвок, только потому, что мы не одни.

Я понятия не имел, какие выводы можно сделать из этого разговора. Лиз снова отпила коктейль. В комнате повисла нервная тишина, долгая, секунд на двадцать. Лиз закрыла глаза, будто медиум на спиритическом сеансе, пытающийся вызвать душу умершего.

– У него вкус…

Она нахмурилась.

– Нет, не так.

– Ради бога, не мучь меня, – простонал Лир.

– Тихо.

Миновало еще одно мгновение, и она просветлела лицом.

– Как… как у воздуха в морозный день.

Я был потрясен. Она была совершенно права. Более чем права. Ее слова не являлись простым описанием опыта, они еще более углубляли его, наполняя реальностью. Я впервые в жизни столкнулся с тем, как сила слова придает жизни остроту. Да еще эта фраза исходила из столь сексуальных губ.

Лир восхищенно присвистнул сквозь зубы:

– Хорошо.

Я во все глаза смотрел на нее.

– Как у тебя это получается?

– Всего лишь талант, который у меня есть. Талант плюс двадцать пять центов, и печенька твоя.

– Ты, типа, писатель?

Она рассмеялась:

– Боже, нет. Ты когда-нибудь встречал этих людей? Полнейшие пьяницы, все до одного.

– Лиз учится на одном из курсов по английскому, о которых мы говорили, – сказал Лир. – Обуза для общества, совершенно никакой работы.

– Избавь меня от твоего дремучего невежества, – ответила она и обратилась ко мне: – Вот чего он тебе не говорит, что сам-то он вовсе не тот самовлюбленный бонвиван, каким пытается казаться.

– Да, я такой!

– Тогда почему ты ему не расскажешь, где ты был последние двенадцать месяцев?

Я был окончательно перегружен информацией и под действием трех бокалов крепкого коктейля не додумался задать самый очевидный вопрос. Почему, ради всего святого, Джонас Лир захотел жить в одной комнате с летуном?

– Окей, тогда я это сделаю, – сказала Лиз. – Он был в Уганде.

Я поглядел на Лира:

– И что ты делал в Уганде?

– Ой, немного того, немного сего. Как оказалось, у них там идет самая настоящая гражданская война. В рекламном проспекте об этом не было.

– Он работал в лагере беженцев по линии ООН, – объяснила Лиз.

– Ага, копал выгребные ямы и грузил мешки с рисом. Это не делает меня святым.

– По сравнению со всеми нами делает. Твой новый товарищ по комнате, Тим, не сказал тебе, что у него серьезные планы, как спасти мир. Я говорю об изрядном комплексе спасителя. У него эго размером с дом.

– На самом деле я подумываю, чтобы всё это бросить, – сказал Лир. – Это не стоит того, чтобы дизентерию подхватить. В жизни никогда так не паносил.

– Поносил, не «паносил», нет такого слова, – поправила его Лиз.

Я едва поспевал за этими двумя, и проблема была не просто в том, что я был пьян или уже наполовину влюблен в подругу моего товарища по комнате. У меня было ощущение, что из 1990 года в Гарварде я прямиком попал в кино 40-х годов с блиставшими тогда Спенсером Трэйси и Катариной Хэпберн.

– Ну, думаю, специализация на английском – здорово, – заметил я.

– Спасибо тебе. Видишь, Джонас? Не все в мире такие мещане.

– Предупреждаю тебя, – сказал Лир, махнув пальцем в моем направлении, – ты сейчас разговариваешь с еще одним занудой-ученым.

Лиз сделала раздраженное лицо.

– Моя жизнь внезапно наполнилась учеными. Скажи, Тим, а ты какие науки изучаешь?

– Биохимию.

– А точнее? Мне всегда интересно было.

Я ощутил странную радость оттого, что мне задали такой вопрос. Возможно, дело было в том, кто его задал.

– Строительные элементы всего живого, если в общем. То, что дает возможность жить всем существам, то, что заставляет их умирать. Биохимия обо всём этом.

Она одобрительно кивнула:

– Что ж, очень хорошо сказано. Я бы сказала, что в тебе есть нечто поэтическое. Ты начинаешь мне нравиться, Тим из Огайо.

Она допила коктейль и отставила бокал в сторону.

– Что же до меня, то я здесь на самом деле пытаюсь выработать философию жизни. Весьма дорогой способ, надо сказать, но в свое время мне это показалось хорошей идеей, и я решила этим заняться.

Какое роскошное устремление – четыре года в университетском колледже, двадцать три штуки баксов разом, чтобы выработать в себе личность. Это показалось мне еще одним чуждым аспектом ее характера, который я надеялся узнать получше. Я говорю «чуждым», но имею в виду «ангельским». Я был совершенно уверен в том, что она – небесное создание.

– Ты это не одобряешь?

Видимо, что-то в моем лице выдало это. Я почувствовал, как мои щеки зарделись.

– Я этого не говорил.

– Ты ничего не говорил. Позволь совет. «На то мужчине и дается речь, чтоб мог он в сети женщину завлечь».

– Извини?

– Шекспир, «Два веронца». Если короче, когда женщина задает вопрос, лучше отвечай.

– Если хочешь заполучить ее в постель, – добавил Лир и посмотрел на меня, – не обижайся на нее. Она ходячий цитатник Шекспира. Я половины не понимаю из того, что она говорит.

Я почти не знал Шекспира, мои знания его поэзии, как у большинства людей, ограничивались всем известной цитатой из «Юлия Цезаря» (жестокой, но иногда возбуждающей) и «Ромео и Джульетты» (которую до того момента я считал образцом нелепости).

– Я просто хотел сказать, что еще никогда не встречал человека, который бы мыслил таким образом.

Она рассмеялась.

– Ну, если ты хочешь общаться со мной, мальчик, повышай квалификацию. И на этом, – сказала она, вставая с кровати, – я оставляю вас.

– Но ты же и вполовину не так пьяна, как мы, – запротестовал Лир. – Я надеялся, что мне представилась возможность пообщаться с тобой.

– Надо думать.

В дверях она остановилась и посмотрела на меня.

– Забыла спросить. Ты кто?

Еще один вопрос, на который у меня не было ответа.

– Еще раз?

– Муха? Сова? Эй-Ди? Только не говори, что ты из «Порселиэн».

Лир ответил за меня:

– На самом деле нашему парню, хоть он уже и второкурсник технически, еще только предстоит прожить этот аспект жизни в Гарварде. Очень сложная история, а я слишком пьян, чтобы всё это объяснять.

– Значит, ты не в клубе? – спросила она меня.

– А тут есть клубы?

– Клубы студентов. Кто-нибудь, ущипните меня. Ты действительно не знаешь, что это такое?

Термин я слышал, но не более.

– Это что-то вроде студенческих братств?

– Ну, не совсем, – сказал Лир.

– Это анахронизм, сущие динозавры, элитарные до мозга костей. Но случайно устраивающие самые лучшие вечеринки. Джонас в клубе Шпее. Как его папа, как папа его папы и как все папы в роду Лиров с тех пор, как у рыб ноги появились. А еще он, как-его-там… Джонас, как вы это называете?

– Панчмейстер.

Она закатила глаза.

– Да уж, звание еще то. Если коротко, то он отвечает за вновь вступающих. Лапочка, ну сделай что-нибудь.

– Я с парнем только познакомился. Может, ему это и не интересно.

– Уверен, интересно, – сказал я, хотя вовсе не был ни в чем уверен. Во что я позволяю себя втянуть? И во что это мне обойдется? Но если это значит, что я буду проводить больше времени рядом с Лиз, ради этого я был готов в огонь идти. –  Абсолютно. Мне определенно интересно нечто подобное.

– Хорошо. – Она победно улыбнулась. –  В субботу вечером. При черном галстуке. Видишь, Джонас? Дело решенное.

Я тоже в этом не сомневался.


Первая проблема. У меня не было смокинга.

Я надевал смокинг один раз в жизни, взятый напрокат, бирюзовый, с темно-синими вельветовыми вставками, поверх плоеной сорочки, достойной пирата, и с галстуком на застежке с узлом размером с кулак. Идеально для выпускного бала в районной старшей школе Мерси с темой острова («Ночь в Раю!»), но не для рафинированной публики клуба Шпее.

Я хотел взять смокинг напрокат, но Лир переубедил меня.

– Твоя жизнь в смокинге только начинается, – объяснил он. – Тебе нужен, друг мой, боевой смокинг.

Магазин, в который он меня отвел, назывался «У Кизера» и специализировался на покупке и продаже одежды для торжественных случаев, достаточно дешевой, чтобы на нее можно было стошнить без зазрения совести. Огромное помещение, простецкое, как автовокзал, с побитыми молью головами зверей на стенах и настолько пропахшее нафталином, что у меня в носу защипало. Порывшись по огромным полкам, я выбрал себе простой черный смокинг, плоеную рубашку с желтыми пятнами в подмышках, коробку дешевых запонок и лаковые кожаные туфли, которые жали мне. В предшествующие вечеринке дни Джонас стал для меня чем-то средним между умудренным опытом молодым дядюшкой и собакой-поводырем. Смокинг я выбирал сам, однако он настоял на том, чтобы галстук и камербанд выбрал он. Перебрал десятки, пока не остановился на розовом шелковом галстуке с узором в виде крохотных зеленых ромбов.

– Розовый?

Надо ли говорить, что в Мерси, штат Огайо, такое никогда бы не прошло. Бирюзовый смокинг? Да. Розовый галстук – нет.

– Ты уверен насчет этого?

– Поверь мне, мы обычно так и делаем, – ответил Лир.

Вечеринка, как я понимал, будет чем-то вроде массового первого свидания. Члены клуба смогут приглядеть себе кого-нибудь среди новичков, которых называли «панчиз», петрушками. Меня тревожило, что я никого не могу пригласить с собой, но Джонас заверил меня, что мне даже лучше прийти одному. В этом случае, объяснил он, у меня будет возможность производить впечатление на целые эскадры девушек без пары, которых для такого случая специально приглашают из других колледжей.

– Затащишь пару в постель, и всё, ты принят.

Я рассмеялся абсурдности этого заявления.

– Почему всего пару?

– Я имел в виду одновременно.

Лиз я не видел с первого моего дня в Уинтроп Хаус. Мне это не казалось странным, поскольку она жила в Мэзере, намного дальше вдоль реки, и вращалась в более модных кругах. Тем не менее путем осторожных и вежливых расспросов я смог узнать несколько больше о ее общении с Джонасом. На самом деле они не были типичной гарвардской парочкой, но знали друг друга с детства. Их отцы жили в одной комнате в подготовительной школе, и их семьи не один год проводили отпуска вместе. Это показалось мне логичным. Задним числом я понял, что их словесные дуэли были больше похожи на разговор брата с сестрой, а не людей, у которых роман. Джонас заявил, что они многие годы на самом деле терпеть друг друга не могли, пока им не исполнилось по пятнадцать, когда им пришлось две недели провести вместе с родителями на островке у побережья Мэна, где их взаимная антипатия вдруг превратилась в то, чем являлась на самом деле. Они держали это в тайне от родных – Джонас даже сознался, что у него всё это вызвало ощущение сродни инцесту. Тайные свидания на летних каникулах в амбарах и лодочных сараях, пока родители напивались, сидя в патио. Они даже не считали это нормальными отношениями парня и девушки до тех пор, пока не оказались в Гарварде и не поняли, что, в конце концов, очень нравятся друг другу.

Это, по крайней мере отчасти, объясняло всю странность их отношений. Что еще, кроме долгой истории общения, могло бы связать между собой людей с фундаментально несовместимыми характерами и взглядами на жизнь? Чем больше я узнавал их обоих, тем больше я понимал, насколько же они разные. Они вращались в одном и том же обществе с детства, жили одинаковой жизнью в сельской местности и школах с проживанием, ездили в нью-йоркской подземке и парижском метро, лондонской «трубе», когда им исполнилось по двенадцать, но это совершенно ничего не говорило о том, что они за люди. Вполне вероятно, что двое других людей, свяжи их подобные обстоятельства, прожили бы рука об руку целую вечность. Здесь-то и кроется суть любви и сущность трагедии. Я еще не имел достаточной мудрости, чтобы понять это, и не обрел ее даже многие годы спустя. Однако мне кажется, что я с самого начала ощущал это и что это стало причиной моей привязанности, той силой, которая влекла меня к ней.

Настал день вечеринки. Дневные часы были лишь бессвязной преамбулой к ней, я не мог абсолютно ничего поделать. Нервничал ли я? Как чувствует себя бык, когда его ведут на арену, когда он вдруг видит орущую толпу и человека с плащом и шпагой? Джонаса весь день рядом не было, он куда-то ушел, и когда стрелка часов приблизилась к восьми, назначенному времени, он еще не вернулся. Типичный житель Среднего Запада, которым я еще тогда был, естественно, нервничал, в силу различия понятий, что значит опоздать, а что – нет. В девять тридцать, когда я наконец решил, что пора одеваться (втайне фантазируя, как девушка, что я и Лир будем делать это вместе), мое беспокойство начало переходить в злость. Похоже, что он позабыл о своем обещании и мне придется весь вечер провести, будто отвергнутому жениху, одевшись в смокинг и пялясь в телевизор.

Другая сложность заключалась в том, что я не умел завязывать галстук. Вероятно, мне бы в любом случае не удалось это сделать, так у меня дрожали руки. Вставить запонки для меня было всё равно что заправить нитку в иголку молотком. Я возился десять минут, не меньше, ругаясь хуже сапожника, вставляя их в нужные отверстия, и по завершении процесса мое лицо было мокрым от пота. Я вытер его дурно пахнущим полотенцем и оглядел себя в ростовом зеркале на двери ванной, надеясь, что меня это воодушевит. Я был неприметным парнем, ничего особенного, правда, подтянутым от природы и без особых изъянов. Мой нос всегда казался мне слишком большим, руки – слишком длинными, волосы – слишком густыми. Однако лицо и фигура, которые я узрел в зеркале, показались мне не слишком уж безнадежными. Облегающий черный костюм, блестящие туфли и накрахмаленная рубашка, даже розовый камербанд не смотрелись на мне неестественно. Я сразу же пожалел насчет бирюзового костюма, который надевал на выпускной; откуда мне было знать, что простой черный костюм может придать твоему облику такое благородство? Я впервые позволил себе подумать, что я, простой парень из провинции, смогу спокойно войти в двери клуба Шпее, и при этом не завоет сигнал тревоги.

Распахнулась дверь, и вбежал Джонас.

– Блин, сколько времени?

Он пробежал мимо меня и включил душ. Я подошел к двери следом.

– Ты где был? – спросил я, слишком поздно осознав, насколько резко это прозвучало. – Времени почти десять, всего-то.

– В лаборатории надо было поработать, – ответил Лир, срывая рубашку. – На самом деле там раньше одиннадцати ничего не начнется. Разве я тебе не говорил?

– Нет.

– Ой. Ну, извини.

Он разделся до трусов.

– Ты умеешь галстук завязывать?

– Черта с два. У меня на застежке.

Я ушел в переднюю.

– Лиз приходила? – спросил Джонас сквозь шум воды.

– Никто не приходил.

– Она должна была зайти за нами.

Сейчас меня беспокоил лишь галстук. Я вернулся к зеркалу и достал его из кармана. Весь трюк, как мне говорили, в том, чтобы завязывать его, как шнурки на ботинках. Неужели это так сложно? Шнурки на ботинках я себе лет с двух завязывал.

Оказалось, это куда сложнее. Как я ни старался, у меня никак не получалось, чтобы концы оказались хотя бы примерно одинаковой длины. Будто этот кусок шелка был проклят.

– Ого, да ты просто щеголь.

В открытую дверь вошла Лиз. Вернее, женщина, похожая на Лиз. Вместо нее передо мной стояло создание, исполненное невыразимого блеска. На ней было облегающее черное вечернее платье с декольте, туфли на высоком каблуке из лаковой красной кожи, а еще она что-то сделала с волосами, и они стали густыми и пышными. Очки она заменила на контактные линзы. Декольте было украшено жемчужным ожерельем, несомненно из настоящего жемчуга.

– Вау, – сказал я.

– Вот это, – сказала она, бросая сумочку на диван, – то слово, которое хочется услышать любой женщине.

С ее приходом комнату наполнил изысканный сложный аромат.

– Я так понимаю, проблемы с галстуком?

Я протянул ей сей ненавистный предмет.

– Понятия не имею, что с ним делать.

– Давай-ка посмотрим.

Она сделала шаг вперед и взяла у меня галстук.

– А, вот в чем дело, – сказала она, разглядывая его.

– В чем?

– Это галстук, который завязывать надо! – сказала она и рассмеялась. – По счастью, ты обратился по адресу. Я всегда отцу галстук завязывала. Стой смирно.

Она обернула галстук вокруг моей шеи и заправила под воротничок рубашки. На каблуках она была ростом почти с меня; наши лица разделяли считаные дюймы. Сосредоточенно глядя на мое горло, она занялась своим загадочным делом. Еще никогда я не стоял так близко к женщине, которую не собирался поцеловать. Мои глаза машинально поглядели на ее губы, такие мягкие и теплые, а потом ниже, туда, где лежало жемчужное ожерелье. Ощущение было такое, будто каждую клетку моего тела пронзил слабый разряд тока.

– Хватит пялиться, парень.

Я почувствовал, что краснею.

– Извини.

– Ты же мужчина, что поделаешь. Все вы, будто игрушки на веревочке. Должно быть, ужасно так жить.

Последний штрих, и она сделала шаг назад. Этот румянец на ее щеках, она что, тоже покраснела?

– Вот и готово. Посмотрись в зеркало.

Она достала из сумочки маленькое зеркало и дала мне. В корпусе из какого-то гладкого материала, похожего на полированную кость, будто излучающего чистейшую женскую энергию. Открыв футляр, я увидел внутри маленькое круглое зеркальце и пудру телесного цвета. В зеркальце я увидел свое лицо, а ниже – безупречно завязанный узел галстука.

– Идеально, – сказал я.

Раздался водопроводный стон, и вода в душе перестала литься. Я слегка опомнился. Я совершенно забыл про своего товарища по комнате.

– Джонас! – крикнула Лиз. – Мы опаздываем!

Он ворвался в комнату, придерживая рукой обернутое вокруг пояса полотенце. У меня было ощущение, что меня застали за тем, чего мне не следовало делать.

– Ну, вы тут оба будете стоять и смотреть, как я одеваюсь? Если только…

Он поглядел на Лиз и выразительно поддернул полотенце, будто дразнящий зрителей танцор.

– Не желаете получить удовольствие, мадемуазель? – сказал он по-французски.

– Давай быстрее, а? Мы опаздываем.

– Но я же по-французски спросил!

– Тебе стоит поработать над акцентом. Благодарю покорно, подождем тебя снаружи.

Она схватила меня за руку и развернула к двери.

– Пошли, Тим.

Мы спустились по лестнице во двор. Субботним вечером кампус жил своей собственной жизнью: все просыпались тогда, когда остальной мир уже начинал отходить ко сну. Отовсюду звучала музыка; в темноте перемещались силуэты смеющихся людей; голоса заполняли темноту повсюду. Когда мы вошли в крытый переход, мимо нас пронеслась девушка, одной рукой придерживая подол платья, а в другой была бутылка шампанского.

– У тебя всё получится, – заверила меня Лиз.

Мы встали у ворот.

– Я выгляжу нервным?

Конечно, именно так я и выглядел.

– Всё, что тебе надо делать – вести себя, будто ты там свой. На самом деле в этом и весь смысл. Как и во всём, по сути.

Здесь, без Джонаса, она вела себя несколько иначе, более философски, будто человек, уставший от мира. И я чувствовал, что это ближе к ее истинной сути.

– Забыла сказать, – начала Лиз. – У меня есть кое-кто, с кем я бы хотела тебя познакомить. Она будет на вечеринке.

Я даже и не знал, что об этом думать.

– Мы двоюродные сестры, – продолжила она. – Она учится в Бостонском.

Это предложение сбило меня с толку. Мне пришлось напомнить себе, что то, что случилось наверху, было невинным флиртом, не более того. Что она подруга другого парня.

– Окей.

– Постарайся не выглядеть слишком возбужденным.

– А почему ты думаешь, что мы поладим?

Эта фраза вышла у меня слишком резкой, даже немного возмущенной. Но если она и обиделась, то не показала виду.

– Только не позволяй ей много пить.

– А это проблема?

Она пожала плечами.

– Стеф – девочка, привычная к вечеринкам, если ты понимаешь, о чем я. Кстати, ее так зовут, Стефани.

Прибежал Джонас, рассыпаясь в улыбках и извинениях. И мы пошли на вечеринку, идти было всего три квартала. Джонас уже показывал мне здание, в котором собирался клуб Шпее, кирпичный таунхаус с высоким забором и садом. Я тысячу раз мимо него проходил. Обычно вечеринки в колледжах – дело шумное, слышное издалека, но тут всё оказалось иначе. Не было никакого намека на то, что внутри что-то происходит, и я на мгновение подумал, что Джонас день перепутал. Он подошел к двери и достал из кармана смокинга брелок с одним ключом. Я уже видел этот ключ лежащим на его секретере, но до этого момента не знал, для чего он. Брелок был сделан в форме медвежьей головы, эмблемы клуба Шпее.

Мы вошли внутрь следом за ним. Оказались в пустом фойе, пол которого был выкрашен в черные и белые квадраты, будто шахматная доска. У меня совершенно не было ощущения того, что я пришел на вечеринку – скорее будто меня выбросили с парашютом в совершенно чужую страну. Всё вокруг было выдержано в темных тонах, мужских, а для здания, где живут студенты, всё выглядело слишком аккуратным. Послышался стук слоновой кости, где-то рядом играли в бильярд. На пьедестале в углу стоял большой медведь – не плюшевый, а настоящее чучело медведя. На задних лапах, вытянув вперед передние, когтистые, будто намереваясь разорвать невидимого противника, напавшего на него. (Или сыграть на пианино.) Сверху доносился гомон голосов выпивших людей.

– Пошли, – сказал Джонас.

Он повел нас вверх по лестнице. Снаружи здание выглядело обманчиво скромно с точки зрения размеров, но не изнутри. Мы поднимались, двигаясь на шум толпы, исходивший из двух комнат, двери которых выходили на верхнюю площадку.

– Джоу-мэн!

Как только мы вошли, шея Джонаса оказалась в захвате у здоровенного рыжеволосого парня в белом пиджаке. У него было румяное лицо и небольшое брюшко бывшего спортсмена.

– Джоу-мэн, Джоу-Джоу, проныра этакий.

Он вдруг неожиданно чмокнул Джонаса в щеку.

– И да, Лиз, позволь сказать, что нынче ты выглядишь особенно классно.

– Учтем, – ответила Лиз, закатив глаза.

– Разве она не любит меня? Разве она меня не любит, я спрашиваю?

Продолжая обнимать Джонаса, он с деланой тревогой посмотрел на меня.

– Иисусе, Джонас, скажи мне, что это не он.

– Тим, познакомься, это Элкотт Спенс. Он наш председатель.

– И запойный пьяница. Скажи-ка мне, Тим, ты ведь не гей, а? Поскольку, без обид, в этом галстуке ты слегка похож на гея.

Я был совершенно сбит с толку.

– Ну…

– Шучу!

Он расхохотался. Нас обступили со всех сторон, вслед за нами по лестнице подымались всё новые гости вечеринки.

– Если серьезно, я просто дурачусь. Половина парней здесь полные педы. А я сам, так сказать, сексуально всеядный. Разве не так, Джонас?

– Точно так, – ответил Джонас, подыгрывая ему и ухмыляясь.

– Джонас – один из моих особых друзей. Совершенно особых. Так что можешь вести себя как пожелаешь, будь геем, если тебе вдруг захочется.

– Благодарю, – ответил я. – Но я не гей.

– И это совершенно нормально! О чем я и говорю! Поглядите на этого парня. Мы же не порселиане, сам понимаешь. Если честно, эти ребята без остановки друг друга трахают.

Как же мне в тот момент хотелось выпить! Очень, очень хотелось.

– Что ж, было мило поболтать с вами, – продолжил Элкотт, – но мне надо идти. Жаркое свидание в сауне со студентом Университета Свободных Нравов и немного чудесного кокаина. Веселитесь, детишки.

Он исчез в толпе. Я обернулся к Джонасу:

– Здесь все такие?

– На самом деле нет. Просто многие склонны перегибать палку.

Я посмотрел на Лиз:

– Не вздумай бросать меня одного.

Она сухо усмехнулась:

– Шутишь?

Мы пробрались к бару. Никакого тебе теплого пива из бочонка. Стоящий за стойкой бармен в белой рубашке лихорадочно смешивал коктейли и раздавал бутылки «Хайнекена». Когда он бросил мне лед в бокал с водкой и тоником – за прошедший год я понял, что лучше пить самые чистые напитки, – мне уже очень хотелось подать ему тайный знак, в стиле марксистского кружка. «Я из Огайо на самом деле, – сказал бы я ему. – Раскладываю книги по полкам в библиотеке. Я здесь такой же чужак, как и ты». («P.S. Будь готов! Великая Пролетарская Революция свершится, когда часы пробьют полночь!»)

Однако когда он дал мне в руку мой бокал, у меня возникло совершенно новое ощущение. Возможно, дело было в том, как он это сделал – автоматически, будто быстродействующий робот, чье внимание уже переключилось на следующего в очереди. Я сделал это, понял я. Я прошел. Я успешно пролез в иной мир, скрытый мир. Туда, куда я стремился с самого начала. Я позволил себе насладиться этим ощущением. Попасть в клуб Шпее. То, что еще мгновения назад казалось мне совершенно невозможным, вдруг стало свершившимся фактом, знамением судьбы. Я займу свое место среди членов этого клуба, поскольку дорогу сюда мне вымостил Джонас Лир. Как еще объяснить то невероятное совпадение, что мы встретились с ним во второй раз? Судьба свела меня с ним не просто так, и это чувствовалось именно здесь, в этой атмосфере привилегированности, исходившей от каждого. Будто иная разновидность кислорода в воздухе, та, которую я искал всю жизнь и которая странным образом придала мне столько сил.

Я настолько погрузился в эти непривычные для меня мысли, что не сразу заметил, что прямо передо мной стоит Лиз. Рядом с ней стояла другая девушка.

– Тим! – заорала Лиз, перекрикивая музыку, несущуюся из соседней комнаты. – Познакомься, это Стеф!

– Рад познакомиться!

– Аналогично!

Невысокая, кареглазая, с россыпью веснушек по щекам и блестящими каштановыми волосами. Непримечательная, если сравнить с Лиз, но по-своему хорошенькая – симпатичная, правильно будет сказать. И она мне улыбалась, что показывало, что Лиз провела определенную подготовительную работу. У нее в руке был почти пустой бокал с чем-то прозрачным. Мой был совсем пуст. Это у меня первый или второй?

– Лиз сказала, что ты в Бостонском учишься!

– Ага!

Музыка играла очень громко, так что мы стояли почти вплотную, чтобы слышать друг друга. От нее пахло розами и джином.

– Тебе там нравится?

– Вполне! А ты на биохимии учишься, да?

Я кивнул. Самый банальный разговор в истории, но никуда не денешься.

– А ты на каком?

– На политологии! Эй, не хочешь потанцевать?

Танцор из меня был никудышный, но чем я хуже других? Мы пробрались сквозь толпу в танцзал с зеркальным шаром на потолке и начали свои неуклюжие попытки исполнить сей интимный акт, не показывая виду, что познакомились тридцать секунд назад. Народу было полно, музыку намеренно включили лишь тогда, когда все уже хорошо напились; я огляделся по сторонам, ища Лиз, но не увидел ее. Решил, что она слишком крута, чтобы выставлять себя дурочкой, и лишь надеялся, что она меня не видит. Стефани, что меня совершенно не удивило, танцевала хорошо, однако я даже предположить не мог, насколько. Мои движения были несуразной имитацией настоящего танца, безо всякой связи с мелодией, а вот ее были исполнены экспрессии и почти что изящества. Она вертелась, крутилась и кружилась. Делала такие движения бедрами, которые в иной ситуации выглядели бы непристойными, но в данных обстоятельствах вполне согласовывались с некой менее строгой моралью. А еще она ухитрялась постоянно смотреть на меня, с теплой и соблазнительной улыбкой и сфокусированными, будто лазеры, глазами. Как там Лиз ее назвала? «Привычная к вечеринкам»? Я начал понимать, что в этом есть свои плюсы.

Мы прервались после третьей песни, чтобы взять себе еще по бокалу. Опрокинули их, будто сошедшие на берег моряки, и вернулись в танцзал. Я не ужинал, и выпивка дала мне по мозгам. Всё вокруг было как в тумане. В какой-то момент я осознал, что говорю с Джонасом, который представляет меня другим членам клуба, потом я играл в бильярд с Элкоттом, который в конечном счете оказался вполне хорошим парнем. Казалось, что всё, что я говорю и делаю, очаровательно. Прошло еще некоторое время, и Стефани, которую я ненадолго потерял из виду, взяла меня за руку и потащила обратно в танцзал, заполненный ритмичным пульсом музыки. Я понятия не имел, сколько времени, и меня это не волновало. Несколько быстрых танцев, а затем медленный. Она обвила руками мою шею. Мы едва познакомились, но теперь эта теплая, приятно пахнущая девушка была в моих объятиях, ее тело прижималось к моему, кончики ее пальцев гладили мои волосы на затылке. Никогда в жизни я еще не получал настолько незаслуженного подарка. Она не могла не заметить, что происходит в моем теле ниже пояса, да и я не желал скрывать это от нее. Когда мелодия стихла, она прикоснулась губами к моему уху. От ее теплого дыхания я задрожал.

– У меня кокс есть.

Вскоре я очутился в комнате, похожей на внутренность охотничьей избушки, сидя рядом с ней на мягком кожаном диване. Она достала из сумочки пакетик, хитро свернутый из листа тетрадной бумаги. Насыпала кокаин на кофейный столик, разделила его надвое моим гарвардским студенческим билетом и свернула трубочку из долларовой купюры. До сих пор я не познакомился с этим аспектом жизни в университете, но не видел в нем ничего плохого. Наклонившись к столику, она вдохнула свою порцию порошка, аккуратно, по-женски, а потом отдала свернутую в трубочку купюру мне.

Это оказалось вовсе не так плохо. На самом деле даже очень хорошо. В считаные секунды после того, как я вдохнул порошок, я ощутил фейерверк хорошего самочувствия, не отрыв от реальности, а, напротив, более глубокое погружение в нее. Мир был отличным местом, наполненным чудесными людьми, всё мое существо было очаровано и наполнено энтузиазмом. Я посмотрел на Стефани, которая теперь стала просто прекрасна, и принялся искать слова, чтобы выразить свое восхищение снизошедшим на меня откровением.

– Ты просто отлично танцуешь, – сказал я.

Она наклонилась ко мне и соединила свой рот с моим. Это не был поцелуй школьницы; это был поцелуй, который говорил мне, что нет никаких запретов, если я сам этого не захочу. Прошло совсем немного времени, и наши тела стали смешением языков, рук и кожи. Одежда была расстегнута и сдвинута. У меня было ощущение, будто я нырнул в водоворот чистейшей чувственности. Совсем иначе, чем было у меня с Кармен. Никакой грубости, никакой резкости. Я будто плавился. Стефани оседлала мои колени, сдвинула трусики и опустилась вниз, охватывая меня. Начала двигаться, медленно, плавно, будто анемон в морских волнах, из стороны в сторону и вверх-вниз, под аккомпанемент поскрипывания кожаной обивки дивана. Прошли считаные часы с того момента, как я расхаживал по своей комнате, предвкушая ночь стыдливого одиночества, и вот я здесь, трахаю девушку в вечернем платье.

– Вау. Прости, приятель.

Это был Джонас. Стефани пулей соскочила с меня. В мгновение ока рывком подняла трусики и опустила платье, четкими движениями поправила все остальные предметы нижнего белья. Стоя в дверях, мой товарищ по комнате с трудом сдерживал смех.

– Иисусе, – сказал я. Застегнул ширинку, вернее, попытался. Рубашка в молнию попала. Еще смешнее. – Мог бы и постучаться.

– А ты мог бы и дверь закрыть.

– Джонас, ты ее нашел?

Позади него появилась Лиз. Вошла в комнату, и ее глаза расширились.

– Ой, – сказала она.

– Они познакомились поближе, – со смехом сказал Джонас.

Стефани приглаживала волосы, ее губы были припухшими, а лицо раскрасневшимся. Не сомневаюсь, у меня было такое же.

– Уже вижу, – сказала Лиз. Ее губы сжались в ниточку, она даже не смотрела на меня. – Стеф, твои друзья снаружи ждут. Если только ты не хочешь, чтобы я им что-то другое сказала.

Это было совершенно невозможно. Воздушный шар страсти был проколот и сдулся.

– Нет, наверное, я лучше пойду.

Она нашла туфли, обулась и повернулась ко мне. Я, как дурак, продолжал сидеть на диване.

– Ну, спасибо, – сказала она. – Было очень приятно с тобой познакомиться.

Нам надо поцеловаться? Или руки пожать? Что я должен сказать? «Всегда пожалуйста» прозвучало бы как-то неуместно. Пропасть между нами была слишком велика, и мы даже не прикоснулись друг к другу.

– Мне тоже, – сказал я.

Она вышла из комнаты следом за Лиз. Я чувствовал себя ужасно – не только от болезненного распирающего ощущения в паху, но и от того, насколько разочаровалась во мне Лиз. Я проявил себя как совершенно обычный парень, воспользовался первой же возможностью. Лишь в тот момент я осознал, насколько важным стало для меня ее мнение.

– А где все? – спросил я Джонаса. В здании было до странности тихо.

– Четыре утра. Все разошлись. Кроме Элкотта, который вырубился и лежит в бильярдной.

Я посмотрел на часы. Так и есть. То ли от адреналина, то ли от кокаина, противодействующего алкоголю, мои мысли прояснились. Я начал вспоминать фрагменты прошедшей ночи. Как я пролил выпивку на подружку члена клуба, пытаясь станцевать «казачок» под «Лав Шэк» группы «Б‑52», как громко рассмеялся шутке, которая на самом деле была грустной историей о брате-инвалиде. О чем я думал, что так напился?

– Ты в порядке? Хочешь, чтобы мы тебя подождали?

В последнюю очередь я этого хотел. Я уже прикидывал, где смогу поспать на скамейке в парке. Интересно, люди так еще делают здесь?

– Вы идите, ребята. Я подойду.

– О Лиз не беспокойся, если ты об этом думаешь. Это была ее идея, полностью.

– Правда?

Джонас пожал плечами:

– Ну, может, не до такой степени, что ты трахнешь ее двоюродную сестру на диванчике. Но она хотела, чтобы ты почувствовал себя… даже не знаю. Принятым.

От этого я почувствовал себя еще хуже. По глупости я решил, что Лиз делает одолжение сестре, а вышло всё наоборот.

– Слушай, Тим, прости…

– Забудь, – сказал я, махнув рукой своему товарищу по комнате. – Я в порядке, правда. Иди домой.

Я выждал десять минут, собираясь с силами и мыслями, а затем вышел. Джонас не сказал, куда они с Лиз пойдут, может, к ней, но я не желал испытывать судьбу. Спустившись к реке, я пошел вдоль нее. Я не шел в какое-то определенное место; я просто исполнял наложенное на самого себя наказание, правда, сам не зная в точности, за что. В конце концов, я сделал именно то, что от меня ожидалось, в этом месте и в то время.

Серый рассвет осветил меня, жалкую фигурку в смокинге в пяти милях от кампуса, на мосту Лонгфелло над рекой Чарльза. Реку рассекали первые гребцы, погружая в воду элегантные длинные весла. Говорят, что именно в такие моменты к людям приходят откровения, но этого не случилось. Я хотел слишком многого и опозорился; больше мне было нечего сказать себе. У меня было жестокое похмелье, а от тесных туфель уже пузыри на ногах появились. Мне вдруг пришла в голову мысль, что я уже очень давно не разговаривал с моим отцом, и я пожалел об этом, хотя и прекрасно понимал, что не стану звонить ему.

Когда я вернулся в Уинтроп, было уже почти девять утра. Я вставил ключ в замок, открыл дверь и увидел свежевыбритого Джонаса, который сидел на кровати, надевая джинсы.

– Иисусе, только погляди на себя, – сказал он. – На тебя напали или еще что?

– Я прогулялся.

У Джонаса был такой вид, будто он куда-то спешит, и с радостью.

– Что происходит?

– Мы уходим, вот что происходит.

Он встал, заправляя рубашку в джинсы.

– Тебе лучше переодеться.

– Я устал. Я никуда не пойду.

– Подумай хорошенько. Элкотт только что звонил. Мы едем в Ньюпорт.

Я понятия не имел, что ответить на это нелепое заявление. До Ньюпорта часа два ехать, не меньше. Мне хотелось только забраться в постель и спать.

– О чем ты говоришь?

Джонас защелкнул браслет часов и подошел к зеркалу, чтобы расчесать волосы, всё еще влажные после душа.

– Афтерпати. Только для членов клуба и панчей. Сам понимаешь, тех, кто прошел. Ты в их числе, друг мой.

– Ты шутишь.

– С чего бы мне шутить по этому поводу?

– Блин, не знаю. Может, потому, что я проявил себя полным болваном?

Он рассмеялся:

– Не надо так себя корить. Ты немного перебрал, ну и что? Ты всем понравился на самом деле, особенно Элкотту. Очевидно, твой номер в библиотеке на всех впечатление произвел.

У меня внутри всё опустилось.

– Он знает?

– Ты серьезно? Все знают. Кстати, это дом Элкотта, куда мы едем. Тебе стоит его увидеть. Будто со страниц журнала.

Он отвернулся от зеркала.

– Земля вызывает Фэннинга. Я что, сам с собой говорю?

– Э, нет, наверное.

– Тогда, на хрен, переодевайся.

17

Осень превратилась в нескончаемый марафон вечеринок, одна экстравагантнее другой. Вечера в ресторанах, которые я никогда бы не смог себе позволить, стрип-клубы, круиз по заливу на шестидесятифутовой яхте, которая принадлежала одному из выпускников, который так и не вышел из рубки. Один за другим кандидаты отпадали, пока нас не осталась дюжина. Вскоре после Дня благодарения мне под дверь сунули конверт. Я должен был прийти в клуб к полуночи. На входе меня встретил Элкотт, сказал мне, чтобы я молчал, и вручил оловянную кружку с крепким ромом, которую я должен был выпить залпом. В здании никого не было, свет был выключен. Он отвел меня в библиотеку, завязал мне глаза и приказал ждать. Шли минуты. Ром ударил в голову, я чувствовал себя хорошо пьяным и с трудом держал равновесие.

А затем я услышал у себя за спиной звук, который меня встревожил – низкий животный рык, будто у собаки, которая собирается напасть. Я резко развернулся, едва не упав, сорвал с глаз повязку и увидел перед собой вставшего на задние лапы медведя. Он обхватил меня и бросил на пол, а потом рухнул на меня, вышибив у меня дыхание. В темноте я видел лишь огромный темный силуэт и сверкающие зубы у моего горла. Я заорал, полностью уверенный в том, что сейчас погибну – розыгрыш, безвредный по своему замыслу, пошел совершенно не так, как было задумано, – и вдруг понял, что медведь, вместо того чтобы перегрызть мне глотку, начал двигаться вверх-вниз, будто трахал меня.

Зажегся свет. Это оказался Элкотт в костюме медведя. Вокруг стояли все члены клуба, в том числе и Джонас. Они взорвались смехом, а затем раздался хлопок открываемого шампанского. Меня приняли.

Членский взнос составлял сто десять долларов в месяц – больше, чем я мог потратить на это, но я бы уже не смог обойтись без этого. Я подписался на дополнительные часы работы в библиотеке и вскоре понял, что с легкостью могу компенсировать эту разницу. День благодарения я провел дома у Джонаса в Беверли, а вот Рождество сулило проблемы. Я ничего не рассказывал ему о своей семейной ситуации и не хотел становиться предметом его жалости. Целый семестр вечеринок плохо сказался на моей учебе. Я совершенно не понимал, что делать, пока мне не пришло в голову позвонить миссис Чодоровой, той женщине, у которой я летом комнату снимал. Она согласилась снова взять меня к себе, даже предложила сделать это бесплатно – будет здорово, сказала она, если на праздники рядом кто-то молодой будет. На Рождество она пригласила меня к себе в комнату, и мы провели день вместе, пекли печенье к ее визиту в церковь и смотрели по телевизору новогоднюю программу. Она мне даже подарок купила, кожаные перчатки. Я думал, что уже обрел иммунитет к праздничным сантиментам, но тут был настолько тронут, что у меня даже слезы на глазах выступили.

Лишь в феврале я решился позвонить Стефани. Я чувствовал себя виноватым за то, что произошло, и хотел извиниться как можно скорее, но чем дольше я ждал, тем труднее мне было решиться на это. Я был готов к тому, что она просто повесит трубку, услышав мой голос, но этого не случилось. Похоже, что она была искренне рада услышать меня. Я спросил, не против ли она встретиться за чашкой кофе, и мы вдруг поняли, что нравимся друг другу даже в трезвом виде. Мы поцеловались под навесом кафе, когда шел снег, совершенно иначе, чем в первый раз, застенчиво, почти что вежливо, а потом я посадил ее в такси до Бэк Бей. Когда я вернулся в свою комнату, телефон уже звонил.

Таковы были условия, которые определили следующие два года моей жизни. Вселенная каким-то образом простила мне мои проступки, тщеславные амбиции и эгоистичную жестокость. Мне следовало бы радоваться, и бóльшую часть времени я радовался. Вчетвером – Лиз и Джонас, Стефани и я – мы стали квартетом. Вечеринки, походы в кино, лыжные походы в Вермонте по выходным, сладостные загулы с выпивкой на Кейп-Коде, где у родителей Лиз был домик, пустующий в несезон, к нашей радости. В будни я со Стефани не виделся, как и Джонас не виделся с Лиз, чья жизнь, похоже, не особенно пересекалась с его жизнью за пределами выходных. Всё шло в своем ритме. С понедельника по пятницу я работал до упаду, а с вечера пятницы начиналось веселье.

Мои оценки снова стали превосходны, и профессора это заметили. Мне стали рекомендовать задуматься, где я стану писать дипломную работу. На первом месте у меня был Гарвард, но были и другие соображения. Мой куратор убеждал меня делать диплом в Колумбийском университете, заведующий кафедрой – в Университете Райса, где он сам получил ученую степень и где у него остались связи. Я ощущал себя скаковой лошадью, выставленной на аукцион, но меня это не волновало. Я стоял у турникета. Скоро зазвонит колокол, и я ринусь в безумную гонку по своей дорожке.

А затем покончил с собой Лучесси.

Это случилось летом. Я остался в Кембридже, жил у миссис Чодоровой и снова работал в лаборатории. С Лучесси я не разговаривал с того самого последнего дня на первом курсе – на самом деле едва вспоминал о нем, ощущая лишь некоторое любопытство, которое ни разу не воплотилось в действия, оставив его на произвол судьбы. Позвонила мне Арианна, его сестра. Как она смогла меня разыскать, я даже и не думал спрашивать. Она явно пребывала в шоке. Ее голос, ровный и лишенный эмоций, лишь изложил мне факты. Лучесси работал в видеомагазине. Поначалу, казалось, он воспринял свое отчисление более-менее спокойно. Происшедшее огорчило, но не сломило его. У него еще были планы пойти учиться в местный колледж, а потом, быть может, попытаться снова подать документы в Гарвард, через год-два. Однако в течение зимы и лета его приступы становились всё хуже. Он стал еще более нелюдимым, целыми днями ни с кем не разговаривал. Его тихое бормотание стало почти непрерывным, так, будто он без конца разговаривал с невидимым собеседником. У него появились опасные привычки. Он мог часами читать ежедневную газету, подчеркивая случайные фразы в совершенно не связанных между собой статьях, заявлял, что за ним следит ЦРУ.

Постепенно стало ясно, что он пребывает в психотическом состоянии; возможно, что это уже переходит в полноценную шизофрению. Его родители начали оформлять документы для того, чтобы поместить его в психиатрическую больницу, но за день до того, как он должен был туда отправиться, он исчез. Очевидно, сел на поезд, идущий в Манхэттен. С собой он взял брезентовый мешок, в котором лежала крепкая веревка. Добравшись до Центрального парка, он выбрал дерево, у корней которого лежал большой камень, перекинул веревку через ветку, накинул себе на шею петлю и шагнул с камня. Высота, с которой он упал, была слишком маленькой, чтобы у него сломалась шея; в любой момент он мог снова поставить ноги на камень. Но его решимость была столь сильна, что он не сделал этого, и смерть наступила медленно, от удушья, – ужасающая подробность, которой Арианна лучше бы со мной не делилась. А в кармане у него была записка с двумя словами: «Позвоните Фэннингу».

Похороны назначили на ближайшую субботу. Учитывая обстоятельства, семья хотела обойтись без ненужного шума, небольшая поминальная служба для самых близких родственников и друзей. Я был обречен присутствовать на ней в силу оставленной им записки, хотя я и сказал Арианне, что не понимаю, почему он ее написал. Это было чистой правдой. Мы были друзьями, но не слишком близкими. Связь между нами вряд ли была столь сильна, чтобы я заслужил упоминания в предсмертной записке, чтобы я был в его мыслях перед смертью. Я задумался, не намеревался ли он таким образом наказать меня в своем роде, хотя и не понимал, что я такого сделал, чтобы заслужить это. Также вероятно, что таким образом он пожелал отправить мне послание совершенно иного рода – что его смерть в некотором, только ему понятном смысле была мне во благо, чтобы продемонстрировать мне нечто. Однако я ни малейшего понятия не имел, что именно.

Джонас провел лето на археологических раскопках в Танзании; Стефани получила вожделенную интернатуру в Вашингтоне и работала в Капитолии, однако на момент смерти Лучесси она отправилась с родителями во Францию, и я не мог с ней связаться. Я не думал, что смерть Лучесси ввергнет меня в такое потрясение, но так оно и случилось. Просто мои чувства, как и у Арианны, притупились от шока. И я благоразумно позвонил единственному человеку, которому доверял и которому мог дозвониться в этот момент. Родители Лиз были на Кейп-Коде, сама же она работала в книжном магазине в Коннектикуте. «Жаль твоего друга, – сказала она. – Тебе сейчас не стоит быть в одиночестве. Давай встретимся на Центральном у главной кассы, той, что с четырьмя часами».

Мой поезд прибыл на Пенсильванский вокзал рано утром в пятницу. Я сел на первый номер, до Сорок Второй, потом пересел на седьмой и оказался на Гранд Сентрал в час пик. Если не считать пересадки с автобуса на автобус в Порт Оторити посреди ночи, я ни разу не был в Нью-Йорке, и теперь, поднимаясь по лестнице в главный вестибюль, я ощутил себя путешественником во времени, погружаясь в окружающее меня величие. У меня было ощущение, будто я вошел в величайший в мире собор, а не какую-то железнодорожную станцию, место прибытия поездов. Казалось, это место само по себе заслуживает паломничества. Огромное пространство, казалось, усиливало самые тихие звуки. Закопченный от дыма купол с его созвездиями величественно парил над моей головой, словно меняя само представление об измерениях этого мира. Лиз ждала меня у билетной кассы, в легком летнем платье и с небольшим чемоданом со сменой белья. Она обняла меня, куда крепче и дольше, чем я ожидал, и, лишь укрывшись в ее объятиях, я вдруг полностью осознал смерть Лучесси, будто холодный камень у меня в груди.

– Мы останемся в квартире родителей в Челси, – сказала она. – «Нет» – не ответ.

Мы взяли такси и поехали по запруженным улицам. На перекрестках стояли толпы людей, стеной перегораживая проезжую часть, когда открывали пешеходные переходы. В начале 90-х Нью-Йорк пребывал в состоянии неуправляемого хаоса. Много позднее мне пришлось жить в Манхэттене, но это уже был совершенно другой Манхэттен – безопасный, опрятный и зажиточный. Однако то первое впечатление от города было неизгладимым и настолько ярким, что оно до сих пор остается для меня самым верным. Квартира находилась на втором этаже старого дома рядом с Восьмой авеню – две небольшие комнаты с компактной мебелью и видом на Двадцать Восьмую, где располагались небольшой театр, прославившийся своими невразумительными авангардными постановками, и магазин мужской галантереи под названием «Мир Рубашек и Носков». Лиз объяснила, что родители пользуются этой квартирой только тогда, когда приезжают в город за покупками или в театр. По всей вероятности, тут уже не один месяц никого не было.

Похороны были назначены на десять утра следующего дня. Я позвонил Арианне и сказал, где я остановился, а она сказала, что закажет машину, которая заберет нас утром и отвезет в Ривердейл. Еды в квартире не было, так что я и Лиз пошли в небольшое кафе поблизости, со столиками, стоящими прямо на тротуаре. Она сказала мне последние новости насчет Джонаса, каковых было не слишком много. Получила от него всего три письма, не слишком длинных. Я так и не понял, чем он там занимался, – он же биолог, или хочет им стать, а не археолог, – хотя и понимал, что это имеет отношение к извлечению окаменевших патогенов из костей ранних гоминид.

– Если в общем, то он весь день сидит на корточках в грязи, смахивая пыль с камней кисточкой, – сказала Лиз.

– Звучит увлекательно.

– О да, для него – точно.

Я понимал, что так оно и есть. Пока мы жили вместе в одной комнате, я понял, что несмотря на его внешний образ человека, наслаждающегося жизнью, Джонас абсолютно серьезно относился к своей учебе, почти на грани одержимости. В основе его страсти к науке лежала идея того, что человеческий организм уникален по сравнению с другими животными на эволюционном уровне. Наши способности рассуждать, общаться при помощи языка и абстрактно мыслить не имеют никаких аналогов в царстве животных. Однако, несмотря на все эти дарования, мы стеснены теми же физическими ограничениями, что и любое другое создание на этой планете. Мы рождаемся, стареем, умираем, и всё это происходит в течение относительно короткого промежутка времени. С точки зрения эволюции, говорил он, это попросту не имеет смысла. Природа жаждет равновесия, однако способности нашего мозга совершенно не соотносятся с коротким жизненным циклом тела, в котором этот мозг пребывает.

Только подумай, говорил он, каким бы стал мир, если бы человеческие существа были способны жить две сотни лет? А пять сотен? А как насчет тысячи? К каким гениальным прорывам был бы способен человек, имей он возможность тысячу лет копить мудрость? Величайшей ошибкой современной биологии, по его мнению, была идея, что смерть естественна, хотя она вовсе не естественна, если не считать отдельных нарушений в функционировании тела. Рак. Сердечные заболевания. Болезнь Альцгеймера. Диабет. Пытаясь лечить их по отдельности, говорил он, мы занимаемся бесполезным делом, это всё равно что пытаться мухобойкой перебить пчелиный рой. Несколько пчел ты убьешь, но остальные в результате закусают тебя до смерти. Решение, говорил он, лежит в том, чтобы противостоять самому понятию смерти, чтобы обезглавить основу проблемы. Почему мы вообще должны умирать? Не может ли быть так, что где-то в глубине молекулярного кода нашей расы находится руководство к следующему эволюционному скачку – тому, в ходе которого наши физические возможности обретут равновесие с нашими мыслительными способностями? Разве не логично было бы, если бы природа, в гениальности своей, предусмотрела, чтобы мы сами открыли это, используя те уникальные дарования, которые мы от нее получили?

Если коротко, то он считал обретение бессмертия апофеозом человеческого существования. В этом он напоминал мне безумного ученого. Единственное, чего не хватало в его рассуждениях для полного счастья, так это пересборки частей тела и жезла, извергающего молнии, но я не говорил ему об этом. Для меня наука была не большой картиной, общей, а маленькой, частной. Полем для не слишком больших амбиций, постепенных, шаг за шагом, исследований, которые Джонас отвергал как потерю времени. Однако его страсть выглядела привлекательно, даже в своем роде воодушевляюще. Кому же не хочется жить вечно?

– Просто я никак не могу понять, почему он так думает, – сказал я. – Во всех других смыслах он кажется мне вполне благоразумным.

Я сказал это совершенно спокойно, но, судя по всему, попал по больному месту. Лиз подозвала официанта и заказала еще один бокал вина.

– Ну, на это есть ответ, – сказала она. – Я думала, ты знаешь.

– Знаю что?

– Насчет меня.

Вот так я всё и узнал. Когда Лиз было одиннадцать, ей диагностировали болезнь Ходжкина, лимфогранулематоз. Раковое заболевание лимфатических узлов рядом с трахеей. Операции, лучевая терапия, химиотерапия – она прошла всё это. Дважды у нее была ремиссия, и дважды болезнь возвращалась. Ее нынешняя ремиссия продолжалась уже четыре года.

– Может, я и выздоровела, может, это они мне так сказали. Но наверняка знать невозможно.

Я понятия не имел, что ответить. Это совершенно вывело меня из равновесия, и что бы я ни сказал, это будет лишь пустыми утешениями. Однако каким-то странным образом это не стало для меня новостью. С самого первого дня, как мы повстречались, я ощущал, что над ней будто повисла какая-то тень.

– Сам понимаешь, для Джонаса я подопытная, – продолжила она. – Я – проблема, которую он хочет решить. Вполне благородно, если задуматься.

– Я в это не верю, – сказал я. – Он тебя боготворит. Это же совершенно очевидно.

Она отпила вина и поставила бокал на стол.

– Позволь мне тебя кое о чем спросить, Тим. Назови хоть что-то в Джонасе Лире, что не было бы идеальным. Я не говорю о мелочах вроде того, что он всегда опаздывает и ковыряется в носу, когда стоит на перекрестке. О чем-либо важном.

Я призадумался и понял, что она права. Не смог назвать ничего.

– Об этом я и говорю. Симпатичный, умный, очаровательный, которому суждено вершить великие дела. Вот таков наш Джонас. С того дня, как он родился, он был окружен любовью. И это вызывает в нем чувство вины. Я вызываю в нем чувство вины. Я тебе не говорила, что он хочет на мне жениться? Он мне всё время это говорит. «Только скажи, Лиз, и я кольца куплю». Как смехотворно. На мне, той, что может до двадцати пяти не дожить, или что там статистика говорит. И даже если рак не вернется, я не смогу иметь детей. Об этом позаботилась лучевая терапия.

День клонился к вечеру, и я чувствовал, как город вокруг меня меняется, как меняется его энергетика. Люди выходили из театра, останавливали такси, искали, где поесть и выпить. Я устал и за последние несколько дней был перегружен эмоционально. Махнул рукой официанту, намереваясь рассчитаться.

– Я тебе еще кое-что скажу, – заговорила Лиз, когда мы оплачивали счет. – Он тобой просто восхищается.

А вот это в своем роде было самой странной новостью.

– И с чего бы ему восхищаться мной?

– О, в силу многих причин. Но я думаю, что в конечном счете всё сводится к тому, что ты – то, чем он никогда не сможет стать. Может, настоящий? Я не говорю о вещах типа скромности, хотя ты скромный. Слишком скромный, на мой взгляд. Ты недооцениваешь себя. Но тут нечто… даже не знаю, есть в тебе нечто истинное. Стойкость. Я сразу это увидела, как только тебя повстречала. Не хочу поставить тебя в неловкое положение, но единственный плюс в том, когда болеешь раком, единственный, подчеркиваю, что это учит тебя всегда быть искренним.

Я смутился.

– Я всего лишь мальчишка из Огайо, который хорошо сдал тесты. Во мне вообще ничего интересного нет.

Она помолчала, глядя на бокал.

– Я никогда не спрашивала тебя о твоей семье, Тим. И не собираюсь быть назойливой. Я знаю только то, что мне Джонас сказал. Ты никогда о них не говоришь, они тебе никогда не звонят, все каникулы ты проводишь в Кембридже у этой женщины с ее кошками.

– Она не столь уж плоха, – ответил я, пожимая плечами.

– Не сомневаюсь. Уверена, что она просто святой человек. Я тоже кошек люблю не меньше, чем людей, если их разумное количество.

– Мне особенно и сказать нечего.

– А я в этом сомневаюсь.

Воцарилось молчание. Я попытался сглотнуть и понял, что это потребует от меня огромного усилия. Ощущение было такое, что мне сдавило горло, и я задыхаюсь. Когда я наконец заговорил, слова будто доносились не из моего рта, а откуда-то еще.

– Она умерла.

Глаза Лиз напряженно смотрели на меня сквозь очки.

– Кто умер, Тим?

Я снова сглотнул.

– Моя мать. Моя мать умерла.

– Когда это случилось?

И всё будто хлынуло из меня, это было не остановить.

– Прошлым летом. Как раз перед тем, как я с тобой познакомился. Я даже не знал, что она больна. Отец мне письмо написал.

– И где ты был в тот момент?

– У той женщины с кошками.

Что-то происходило в тот самый момент. Рухнула какая-то плотина. Я понимал, что если немедленно что-то не сделаю – встану, начну ходить, чтобы ощутить биение сердца и движение воздуха в легких, – то меня разнесет на куски.

– Тим, почему ты нам не сказал?

Я потряс головой. Внезапно мне стало стыдно.

– Я не знаю.

Лиз потянулась над столом и мягко взяла меня за руку. Несмотря на все мои усилия, я заплакал. Я оплакивал мою мать, себя, моего умершего друга Лучесси, которого я подвел, понимая это. Наверняка я мог что-то сделать, что-нибудь сказать. Я понимал это даже не из-за той записки в его кармане. Факт заключался в том, что я был жив, а он – мертв, и я был единственным из людей, который был способен понять, как больно жить в мире, в котором ты никому не нужен. Мне не хотелось убирать руку, казалось, это было единственное, что удерживало меня на земле. Я был будто во сне, в котором летел и никак не мог опуститься на землю, если бы не эта женщина, которая спасала меня.

– Всё хорошо, – заговорила Лиз. – Всё хорошо, всё хорошо…

Тянулось время. Мы шли, даже не знаю куда. Лиз всё так же держала меня за руку. Я ощутил близость воды, а потом увидел Гудзон. Полуразвалившиеся причалы протянулись от берега, будто длинные пальцы. На другом берегу широкой реки горели огни Хобокена, диорама города и его жизни. В воздухе пахло морской солью и камнем. У берега был парк, или что-то в этом роде, грязный и заброшенный. Он не выглядел безопасным, и мы пошли дальше, на север, вдоль Двенадцатой авеню, молча. Потом снова свернули на восток. До этого момента я вообще не думал о том, что будет дальше, но теперь задумался. За последний час Лиз рассказала мне то, что, уверен, не рассказывала никому, как и я. Конечно, я помнил о Джонасе, но мы были просто мужчиной и женщиной, которые поведали друг другу самые сокровенные тайны, сказали те слова, которые уже никогда не вернешь.

Мы вернулись в квартиру. Мы не говорили друг другу ни слова уже много минут. Напряжение висело в воздухе, его можно было потрогать рукой. Она тоже это чувствовала, конечно же. Я не мог в точности сказать, чего я хочу, лишь то, что я не хочу покидать ее, ни на минуту. Я тупо стоял посреди крохотной комнаты, лихорадочно пытаясь найти слова для того, что я чувствовал. Надо что-то сказать, а сказать я не мог ничего.

Нарушила молчание Лиз.

– Что ж, тогда мне придется взять это на себя, – сказала она. – Диван можно разложить. В шкафу простыни и одеяла. Если тебе что-то еще понадобится, скажи.

– Окей.

Я не мог заставить себя шагнуть к ней, хотя мне хотелось сделать это, очень хотелось. На одной чаше весов была Лиз, то, что мы рассказали друг другу, и тот факт, что я на самом деле любил ее, наверное, с того самого момента, как мы познакомились. На другой чаше весов был Джонас, человек, который дал мне новую жизнь.

– Твой друг Лучесси. Как его по имени звали?

Мне даже пришлось задуматься.

– Фрэнк. Но я его никогда так не звал.

– Как думаешь, почему он это сделал?

– Он любил одного человека. А она его не любила.

И лишь в это мгновение мысли в моей голове выстроились в одну цепочку, во всей их отчетливости. «Позвоните Фэннингу», – написал мой друг. Позвоните Фэннингу и скажите, что такова любовь, что любовь есть боль, что любовь уничтожает.

– Во сколько машина приедет? – спросила она.

– В восемь.

– Сам понимаешь, я с тобой поеду.

– Я рад, что поедешь.

Минуло мгновение.

– Что ж.

Лиз пошла к двери спальни, остановилась и обернулась.

– Знаешь, Стефани повезло. Говорю это на тот случай, если ты сам не понял.

И она ушла. Я разделся до трусов и лег на диван. В других обстоятельствах я бы почувствовал себя дураком, позволил бы себе подумать, что эта женщина разделит со мной постель. Однако на самом деле я ощутил облегчение. Лиз избрала достойный путь, решила за нас обоих. Я вдруг понял, что ни разу, ни когда мы сидели в ресторане, ни когда гуляли, я даже не вспомнил про Стефани, не подумал, что изменяю ей, хотя должен бы был. Прошедший день для меня был, будто год. Сквозь окно я слышал шум города, будто океанский прибой. Он будто проникал в мою грудь и колебался там в такт моему дыханию. Мое тело охватило изнеможение, и я вскоре уплыл в сон.

А через некоторое время проснулся. У меня было четкое ощущение, что на меня смотрят. Ощущение, как от слабого удара током, на лбу, так, будто меня поцеловали. Я приподнялся на локтях, ожидая увидеть, что кто-то стоит надо мной. Но комната была пуста, и я решил, что мне это приснилось.


Насчет похорон сказать особо нечего. Описывать подробности – значит, нарушать интимную тонкость этого, вторгаться в чужую боль. Всю службу я смотрел на Арианну, пытаясь понять, что она сейчас чувствует. Знала ли она? Мне очень хотелось, чтобы знала, но и не хотелось, поскольку она еще девочка. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Я вежливо отказался, когда родные Лучесси пригласили меня на поминки. Лиз и я вернулись в квартиру, чтобы забрать мои вещи. На платформе Пенсильванского вокзала она обняла меня, а потом, с секунду подумав, поцеловала в щеку.

– Ну, окей?

Я даже не знал, кого она имеет в виду, меня или нас обоих.

– Конечно, – ответил я. – Лучше некуда.

– Если совсем загорюешь, звони.

Я вошел в вагон. Лиз смотрела на меня сквозь окна, пока я шел по проходу, ища свободное место. Вдруг вспомнил, как садился в автобус в Кливленде, в тот далекий сентябрьский день. Вспомнил капли дождя на стекле, мятый пакет с ланчем, собранным матерью, у меня на коленях, как я выглядывал, чтобы увидеть, не остался ли отец подождать, пока я уеду. Как увидел, что его уже нет. Я сел у окна. Лиз еще не ушла. Увидев меня, она улыбнулась и помахала рукой. Я помахал рукой в ответ. Вагон вздрогнул, и поезд тронулся. Она осталась на месте, провожая взглядом мой вагон. Поезд въехал в тоннель, и мы исчезли у нее из виду.

18

Май 1992 года. Я закончил последнюю курсовую. Шел на диплом с отличием; меня осыпали предложениями продолжить учебу в самых почетных местах. Массачусетский технологический, Колумбия, Принстон, Райс. Гарвард, где, конечно же, хотели и дальше работать со мной, если я решу остаться. Это было бы вполне очевидным выбором, но я оставил момент решения на потом, предпочитая сохранить возможность выбора как можно дольше. Джонас на лето снова в Танзанию отправится, а потом в Университет Чикаго, где и будет писать диплом. Лиз отправится в Беркли, на курс литературы эпохи Возрождения. Стефани вернется в Вашингтон и станет работать в фирме, консультирующей политиков. Церемония выпуска случится в первую неделю июня. Мы оказались вне времени, в цезуре между тем, чем наши жизни были и чем станут.

А тем временем вечеринки продолжались. Их было предостаточно. Беспорядочные пьянки, балы в строгих костюмах, гулянья в саду, где все пили джулеп из виски с мятой, а девушки расхаживали в шляпках. В моем заслуженном боевом смокинге, при розовом галстуке – он стал моей эмблемой – я танцевал под «Линди», «Электрик Слайд», «Хоки Поки» и «Бамп» в любое время дня и ночи. Я был либо пьян, либо с похмелья. Всякие часы триумфа имели свою цену. Впервые в своей жизни я вдруг понял, что уже скучаю по людям, с которыми еще не расстался.

За неделю до выпуска Джонас, Лиз, Стефани и я отправились на Кейп-Код, в дом родителей Лиз. Никто ничего не говорил, но было маловероятно, что мы еще вот так вчетвером соберемся в ближайшее время. На этот раз родители Лиз были там, они только что заехали в дом, открыв сезон. Я уже до этого встречался с ними в Коннектикуте. Ее мать, Пэтти, была в своем роде женщиной из общества, притворно вежливая и говорящая, едва открывая рот, а вот ее отец был одним из самых радушных и беззаботных людей, каких я встречал в своей жизни. Рослый мужчина в очках (зрение Лиз унаследовала от него), с открытым лицом, Оскар Мэйкомб был банкиром, рано отошедшим от дел и теперь, по его словам, он проводил жизнь, «играясь со своими деньгами». Он боготворил свою дочь – это было очевидно для всякого, не лишенного глаз; менее очевидным, но не менее бесспорным было то, что он ставил ее намного выше своей жены, к которой он относился с мечтательной влюбленностью, как можно было бы относиться к очень породистому пуделю. Когда он общался с Лиз, улыбка не сходила с его лица, они частенько болтали между собой по-французски, и теплота его отношения распространялась на всех, кто входил в ее круг общения, в том числе и на меня, которого он прозвал Тимом из Огайо.

Дом в городке под названием Остервиль стоял на утесе с видом на пролив Нантакет-Саунд. Он был огромен, с комнатами на двух этажах, с большим газоном на заднем дворе и шаткой лестницей, ведущей на пляж. Несомненно, он стоил не один миллион долларов, хотя бы сам земельный участок в таком месте, хотя в те времена я еще не умел подсчитывать в уме такие вещи. Несмотря на свой размер, он был очень уютным и непритязательным на вид. Бóльшая часть мебели выглядела так, будто ее купили за гроши на распродаже. После полудня в дом врывался ветер, несясь сквозь него, будто нападающие «Нью-Йорк Джайнтс». Вода в океане была еще слишком холодной, чтобы купаться, и поскольку было еще только начало сезона, в городке почти никого не было. Мы проводили дни, валяясь на пляже и делая вид, что не мерзнем, или лениво сидели на террасе, играя в карты и читая, пока не наступал вечер и время выпивки. Мой отец мог позволить себе выпить пива перед ужином, сидя перед телевизором и глядя новости, но не более того. Моя мать вообще никогда не пила. А вот в доме Мэйкомбов коктейльный час был чем-то святым. В шесть вечера все собирались в гостиной или, если вечер был потеплее, на террасе, куда отец Лиз приносил нам серебряный поднос с вечерними коктейлями – старомодными, с виски, «Том Коллинзами», водкой с мартини в охлажденных бокалах с оливками на шпажках и изысканными фарфоровыми чашками с орехами, обжаренными в печи. За этим следовало изрядное количество вина и ужин, после которого мы иногда пили виски или портвейн. Я надеялся, что проведенные на Кейп-Коде дни дадут моей печени отдых, но эти надежды были тщетны.

Джонас и я спали в одной спальне, девушки – в другой, в противоположных концах дома. Посередине была спальня родителей Лиз. Когда мы приезжали сюда на каникулы, дом был в нашей власти и мы спали как хотели. Но не в этот раз. Я ожидал, что всё это закончится тем, что мы будем тихонько пробираться по дому среди ночи, но Лиз запретила делать это. «Прошу, давайте не будем шокировать взрослых, – сказала она. – Мы их и так очень скоро шокируем».

И это было чистой правдой. К этому времени я уже подустал от Стефани. Она была чудесной девушкой, но я не любил ее. В этом не было никакой ее вины, она вполне заслужила, чтобы ее любили. Просто мое сердце было не с ней, и от этого я чувствовал себя лицемером. Со времен похорон в Нью-Йорке Лиз и я ни разу не говорили ни о моей матери, ни о ее раке, ни о той ночи, когда мы вместе гуляли по улицам города, но в последний момент сделали шаг назад от края бездны, чтобы не нарушить верности. Однако было совершенно ясно, что та ночь оставила свой след в нас обоих. До того момента вся наша дружба была завязана на Джонасе, но после возник новый контур, не через него, а в обход. И в этом контуре протекал свой ток, ток тайной интимной близости. Мы понимали, что произошло, когда мы были там. Я чувствовал это и был уверен, что она тоже это чувствует, и тот факт, что мы ничего тогда не совершили, лишь усиливал глубину нашей связи даже сильнее, чем если бы мы упали в постель друг к другу. Мы могли сидеть на террасе, когда каждый из нас читал пахнущую плесенью книгу, оставленную кем-то из прежних гостей; мы могли одновременно поднять взгляд и посмотреть друг на друга, и в уголках ее рта появлялась насмешливая полуулыбка, на которую я улыбался в ответ. «Только поглядите на нас», будто говорили мы друг другу, «разве мы не образец верности, оба. Если бы они только знали, как мы храним верность им. Мы заслуживаем награды».

Конечно же, я не был намерен что-то предпринимать. Я слишком многим был обязан Джонасу. Да и не думаю, что Лиз приветствовала бы такую попытку. Связь между ней и Джонасом была очень давней и намного более глубокой, чем та, что могла бы возникнуть между нами. Сам дом, с его бесконечной чередой комнат, видами на океан и скромным изяществом обстановки, лишь напоминал мне об этом. В этом мире я был гостем, желанным и даже, как говорила мне Лиз, уважаемым. Но всё равно гостем. Наша ночь, проведенная вместе, оставила в нас неизгладимый след, но осталась лишь просто ночью. Однако я всё равно всякий раз приходил в возбуждение, находясь рядом с ней. Глядя, как она подносит бокал к губам. Глядя на ее привычку сдвигать очки на лоб, когда ей надо было прочитать написанное мелким шрифтом. То, как она пахла, ощущение, которому я даже не стану пытаться дать название, поскольку это было ни с чем не сравнимо. Боль или удовольствие? И то, и другое. Я был рад находиться рядом с ней и принимал ситуацию такой, какая она есть.

За два дня до отъезда отец Лиз заявил, что на ужин мы будем есть лобстеров. (Он всё готовил сам, я ни разу не видел, чтобы Пэтти хоть яичницу пожарила.) Это было сделано ради меня, поскольку он как-то с удивлением узнал, что я ни разу в жизни не ел лобстеров. Он вернулся с рыбного рынка ближе к вечеру с мешком копошащихся красно-черных чудовищ, с плотоядной ухмылкой вынул одного и дал мне подержать в руке. Несомненно, я выглядел перепуганным, и все хорошо посмеялись. Я не обиделся. Даже на самом деле еще больше проникся симпатией к ее отцу. Весь день моросил дождь, лишая нас сил, а теперь у нас появилось дело. Будто в подтверждение этому выглянуло солнце, как раз к празднеству, когда я и Джонас выносили обеденный стол на заднюю террасу. И я кое-что заметил, глядя на него. За последние пару дней он стал вести себя, я бы сказал, таинственно. Что-то грядет. В коктейльный час мы пили бутылочное темное пиво (единственный напиток, подобающий к такому блюду, как объяснил Оскар); а затем началось действо. Оскар со всей торжественностью вручил мне фартук, который полагалось надевать, когда ешь лобстеров. Никогда не понимал этих детских штучек; больше никто фартук не надел, и я ощутил легкую обиду, но ровно до тех пор, пока не разломил клешню и не облил себя соком под дружный взрыв хохота.

Представь себе, насколько идеальной была эта сцена. Застеленный красной скатертью стол, нелепого вида еда, над проливом золотые лучи закатного солнца, уходящего в море и озаряющего нас последней вспышкой, будто джентльмен, элегантно касающийся края шляпы, прощаясь. Зажгли свечи, и они залили наши лица колеблющимся светом. Как же вся моя жизнь привела меня в такое место, ко всем этим людям? Интересно, что бы сказали мои родители. Мать наверняка была бы за меня рада. Где бы она ни пребывала сейчас, я лишь надеялся, что тамошние правила дают право видеть живых. Что же до моего отца, не знаю. Я обрубил все связи с ним, совершенно. И теперь я понял, насколько нечестно я поступил. И поклялся обязательно связаться с ним. Возможно, еще не поздно пригласить его на мою выпускную церемонию.

Когда мы покончили с десертом, пирогом с клубникой и ревенем, Джонас постучал вилкой по бокалу.

– Всех прошу, внимание.

Он встал и обошел стол, оказавшись рядом с Лиз. Слегка крякнув от натуги, приподнял ее вместе со стулом и развернул лицом к себе.

– Джонас, что ты затеял, черт побери? – со смехом спросила она.

Его рука нырнула в карман, и я понял. У меня внутри всё упало. Он стал на одно колено и достал маленькую бархатную коробочку. Открыл ее и протянул ей. Его лицо растянулось в ухмылке во весь рот, но несколько нервной. Я увидел камень. Огромный, достойный королевы.

– Лиз, я знаю, что мы уже говорили об этом. Но я хочу сделать это официально. Мне кажется, я люблю тебя всю жизнь.

– Джонас, я даже не знаю, что сказать, – ответила она, поднимая взгляд и нервно усмехнувшись. Ее щеки зарделись от смущения. – Это так старомодно!

– Скажи «да». Это всё, что тебе надо сделать. Я обещаю дать тебе всё, что ты захочешь.

Мне захотелось упасть в обморок.

– Давай, – сказала Стефани. – Чего ты ждешь?

Лиз поглядела на отца:

– Хоть ты скажи, что он у тебя уже спросил.

Мужчина заговорщически улыбнулся:

– Это он сделал.

– И что ты ответил ему, о мудрейший?

– Милая, на самом деле решать только тебе. Это серьезный шаг. Но я бы сказал, что я не возражаю.

– Мама?

Женщина беззвучно плакала и лишь страстно закивала, не в состоянии сказать ни слова.

– Боже, – простонала Стефани. – Ну не тяните уже! Если ты за него замуж не выйдешь, это сделаю я!

Лиз снова посмотрела на Джонаса. Не задержался ли ее взгляд на моем лице, когда она его переводила? Память говорит мне, что да, хотя, возможно, я сам это выдумал.

– Ну, я, это…

Джонас достал кольцо из коробочки.

– Надень его. Это всё, что тебе надо сделать. Сделай меня самым счастливым мужчиной из всех ныне живущих.

Она в онемении смотрела на кольцо. Камень был огромный, размером с зуб.

– Прошу, – сказал Джонас.

Она подняла взгляд.

– Да, – сказала она и кивнула. – Мой ответ – «да».

– Ты это серьезно?

– Не тупи, Джонас. Конечно же серьезно.

И она наконец-то улыбнулась.

– Иди сюда.

Они обнялись и поцеловались. Джонас надел кольцо ей на палец. Я отвернулся, глядя на океанские воды, не в силах выносить это зрелище. Но, казалось, даже голубая водная гладь насмехалась надо мной.

– О, как я рада! – воскликнула мать Лиз.

– Теперь больше не красться по ночам, – со смехом сказал ее отец. – Вы в отдельных комнатах. Приберегите силы на первую брачную ночь.

– Папа, не будь вульгарен!

Джонас развернулся к ее отцу и протянул руку:

– Благодарю вас, сэр. Благодарю вас от всего сердца. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы она была счастлива.

Они пожали друг другу руки.

– Я это знаю, сынок.

Появилось шампанское, которое отец Лиз припрятал в сторонке. Наполнили бокалы и подняли их.

– За нашу счастливую пару, – сказал Оскар. – Долгой жизни, счастья, дома, наполненного любовью.

Шампанское было великолепно. Наверное, стоило кучу денег. Но я едва смог его проглотить.


Я не мог спать. Не хотел.

Убедившись в том, что Джонас крепко спит, я улизнул из дома. Было уже хорошо за полночь, над проливом взошла луна, большая и белая. У меня не было никакого плана, лишь желание остаться наедине со своим отчаянием. Сняв ботинки, я спустился по лестнице на пляж. Ветра не было, мир вокруг меня замер. Крохотные волны накатывали на берег. Я пошел. Песок под ногами был мокрым от шедшего весь день дождя. Окна домов надо мной были темными, некоторые даже еще были закрыты досками, будто гробницы.

Вдалеке я увидел человека, сидящего на песке. Это была Лиз. Я остановился, не зная, что делать. Она сидела с бутылкой шампанского в руке. Поднесла к губам и сделала хороший глоток. Заметила меня и отвела взгляд, но худшее уже случилось. Теперь я просто не мог уйти.

Я сел на песок рядом с ней.

– Эгей.

– Конечно же, это оказался ты, – сказала она. У нее заплетался язык.

– Почему «конечно же»?

Она сделала еще один глоток. На ее пальце блестело кольцо.

– Я заметила, что ты за вечер ни слова не сказал. Было бы вежливо, сам понимаешь, поздравить будущую невесту.

– Окей, мои поздравления.

– Твои слова столь убедительны. – Она мрачно вздохнула. –  Иисусе, я же напилась. Убери это от меня.

Она отдала мне бутылку. Там остались буквально капли. Я бы предпочел, чтобы там было побольше. Есть время быть трезвым, но сейчас не то время. Допив остатки, я выкинул бутылку.

– Если ты не хочешь, почему ты сказала «да»?

– Когда все на меня уставились? Попытался бы ты.

– Тогда сдай назад. Он поймет.

– Нет, не поймет. Он будет просить и просить, и я со временем сдамся и стану счастливейшей женщиной в мире, замужем за Джонасом Лиром.

Некоторое время мы молчали.

– Могу я тебя кое о чем спросить? – сказал я.

Она саркастически усмехнулась. Ее взгляд был устремлен вдаль, на океан.

– Почему нет? Меня все спрашивают.

– Та ночь в Нью-Йорке. Я спал, и произошло нечто. Я что-то почувствовал.

– Неужели?

– Да, почувствовал.

Я ждал. Лиз ничего не говорила.

– Ты… поцеловала меня?

– Ну, с чего бы мне такое делать?

Она смотрела на меня.

– Лиз…

– Тс-с-с.

Время замерло. Между нашими лицами было не больше фута. А затем она сделала нечто странное. Сняла очки и положила мне в руку.

– Знаешь, я без них почти ничего не вижу. Смешно, как будто и тебя никто не видит. Разве не странно? Я ощущаю себя невидимой.

Я мог сделать это, совершенно точно. Мне следовало сделать это, уже давно. Почему я не сделал этого? Почему я не обнял ее, не прижался губами к ее губам, не сказал ей о том, что я чувствую, и черт с ними, с последствиями? Кто скажет, что ей не было бы хорошо со мной? Выходи за меня, подумал я. Выходи за меня, не за него. Или вообще ни за кого не выходи. Останься такой, какая ты есть, и я буду вечно любить тебя, как люблю тебя сейчас, потому, что ты моя вторая половинка.

– О боже, – сказала она. – Похоже, меня сейчас стошнит.

И ее стошнило. Она отвернулась от меня, и ее вывернуло на песок. Я придержал ее волосы, пока из нее не выскочили шампанское и лобстеры.

– Мне жаль, Тим, – сказала она, еле слышно плача. – Мне так жаль.

Я поднял ее на ноги. Она продолжала бормотать извинения, а я закинул ее руку себе на плечи. Она едва шевелилась. Я как-то ухитрился втащить ее вверх по лестнице и усадил на кресло на террасе, рядом с диваном. И пребывал в полнейшей растерянности. Как это выглядит? Я не могу отвести ее в комнату, поскольку там Стефани. Да и вряд ли я смогу втащить ее наверх по лестнице, не разбудив всех. Я снова поставил ее на ноги и отвел в гостиную. Диван вполне сойдет. Она сможет сослаться на то, что ей не спалось, и она спустилась, чтобы почитать. На диване лежало свернутое вязаное одеяло, и я укрыл ее им. Она уже почти уснула. Я принес с кухни стакан воды и поставил на кофейный столик, чтобы она могла взять его, не вставая. А потом сел на стул и стал смотреть на нее. Ее дыхание стало ровным и глубоким, лицо обмякло. Я посидел рядом еще некоторое время, чтобы убедиться, что ее больше не стошнит, и встал. Нужно было еще кое-что сделать. Я наклонился и поцеловал ее в лоб.

– Спокойной ночи, – прошептал я. – Спокойной ночи, прощай.

Я тихонько поднялся по лестнице. Близился рассвет, и я услышал пение птиц через открытые окна. Пошел по коридору, в ту комнату, где ночевал вместе с Джонасом. Аккуратно повернул ручку двери и вошел. И в этот момент услышал за спиной щелчок закрывшейся двери.


Такси подъехало к дому в шесть утра. Я уже ждал на крыльце, с чемоданом.

– Куда? – спросил водитель.

– На автостанцию.

Он поглядел на меня сквозь лобовое стекло.

– Вы действительно здесь живете?

– Ни разу.

Я уже убирал чемодан в багажник, когда открылась дверь дома. Ко мне торопливо шла Стефани, на ней была лишь длинная футболка, одна из тех, в которых она спала.

– Сматываешься, значит? Я всё видела, сам понимаешь.

– Это не то, о чем ты подумала.

– Ну конечно. Ты полная дрянь, знаешь?

– И это я тоже знаю, да.

Она запрокинула голову и уперла руки в бедра.

– Боже. Как же можно было быть такой слепой? Это же было совершенно очевидно.

– Не сделаешь одолжение, а?

– Шутишь, что ли?

– Пусть Джонас ничего не узнает.

Она горько усмехнулась:

– О, поверь мне, последнее, что мне надо, так это влезать во всё это. Это твоя проблема.

– Думай, что хочешь.

– И что ты хочешь, чтобы я им сказала? Раз уж мне придется быть долбаной вруньей.

Я на мгновение задумался.

– Мне всё равно. Родственник заболел. На самом деле без разницы.

– Только скажи мне, ты хоть раз обо мне подумал со всем этим? Я хоть раз тебе на ум пришла?

Я не знал, что и ответить.

– Чтоб тебя, – сказала она и решительно пошла прочь.

Я опустился в кресло. Водитель что-то писал на листке бумаги, закрепленном на планшете. Глянул на меня в зеркало заднего вида.

– Жесть, приятель, – сказал он. – Поверь мне, я такое проходил.

– Спасибо, но я не в настроении говорить.

Он швырнул планшет на торпедо.

– Я всего лишь пытался быть вежливым.

– Ну, не стоит, – ответил я.

И мы поехали.

19

Я оставил всех.

Я не пришел на выпускную церемонию. Вернувшись в Кембридж, я собрал вещи, которых за три года так особо и не скопилось, и позвонил на кафедру биохимии университета Райса. Из всех курсов, на которые меня пригласили, у этого было главное достоинство – я имел возможность оказаться как можно дальше отсюда, в городе, о котором я не знал ровным счетом ничего. Это была суббота, поэтому пришлось оставить сообщение на автоответчике. Да, сказал я, я к вам приеду. Подумал, не оставить ли тут мой смокинг. Может, следующему жильцу он пригодится. Но это показалось мне слишком вздорным поступком и слишком символичным. В конце концов, я всегда смогу выбросить его позже. Перед домом уже стояла взятая напрокат машина. Когда я закрыл чемодан, зазвонил телефон, но я не стал снимать трубку. Отнес вещи вниз, сдал ключи в администрацию Уинтроп Хаус и уехал.

Я приехал в Мерси посреди ночи. Такое впечатление, что я не был здесь целое столетие. Я лег спать в машине и проснулся утром от стука в стекло. Это был мой отец.

– Что ты здесь делаешь?

Он был одет в банный халат; вышел на улицу, чтобы взять из ящика воскресные газеты, и увидел машину. Он сильно постарел, так, как бывает с людьми, которые перестают заботиться о своей внешности. Небритый, изо рта плохо пахнет. Я пошел в дом следом за ним. Внутри всё выглядело зловеще, точно такое же, как и раньше, но пахло пылью и несвежей едой.

– Есть хочешь? – спросил он. – Я собирался хлопьев поесть, но, думаю, у меня несколько яиц есть.

– Всё нормально, – ответил я. – Я на самом деле ненадолго. Просто хотел поздороваться.

– Давай, что ли, кофе сварю.

Я ждал его в гостиной. Думал, что буду нервничать, но этого не случилось. Я на самом деле вообще почти ничего не чувствовал. Отец вернулся с кухни с двумя кружками кофе и сел напротив меня.

– Ты вырос, – сказал он.

– На самом деле рост тот же. Может, ты уже подзабыл.

Мы выпили кофе.

– Ну, как дела в колледже? Слышал, ты только что защитился. Они мне ведомость прислали.

– Да, всё хорошо, спасибо.

– И это всё, что ты хочешь мне сказать?

В его тоне не было недовольства, только интерес.

– По большей части, – ответил я, пожимая плечами. – Влюбился. Но ничего из этого не вышло на самом деле.

Он на мгновение задумался.

– Полагаю, ты хотел бы мать навестить.

– Это было бы хорошо.

Я попросил его остановиться у бакалеи, чтобы купить цветы. Цветов у них было немного, только ромашки и гвоздики, но я решил, что матери уже всё равно. Попросил девушку-кассира сделать букет с зеленью, чтобы это выглядело получше. Мы выехали из города. Внутренности отцовского «Бьюика» были забиты упаковками от фастфуда. Я поднял макдоналдсовский пакет, и из него вывалились засохшие ломтики картошкифри.

– Не стоит тебе такое есть, – сказал я.

Мы доехали до кладбища, припарковались и пошли пешком. Стояло чудесное утро. А мы шли мимо раскинувшегося моря могил. Надгробный камень матери стоял в той зоне, где хоронили кремированных. Здесь памятники были поменьше и стояли почаще. На ее камне было лишь имя, Лорейн Фэннинг, и цифры. Ей было пятьдесят семь.

Я положил цветы и сделал шаг назад. Задумался о прежних днях, о том, как мы были вместе, о том, каково было быть ее сыном.

– Здесь не так уж плохо, – сказал я. – Думал, хуже будет.

– Я с тех пор так и не приходил. Хотя, наверное, надо было. – Отец тяжело вздохнул. –  Я реально всё испортил. Знаю это.

– Ничего, всё уже кончилось.

– Я на куски рассыпаюсь. Диабет, давление выше крыши. Забывать всё стал. Вчера вот надо было пуговицу на рубашку пришить, так забыл, куда ножницы положил.

– Значит, сходи к врачу.

– Это слишком серьезное дело.

Он помолчал.

– Девушка, в которую ты влюбился. Какая она?

Я немного задумался.

– Умная. Красивая. Немного язвительная, но не злая. Не хватило сущей мелочи.

– Наверное, так и должно было случиться. Как это было с твоей матерью.

Я поднял взгляд к весеннему небу. В семистах милях отсюда, в Кембридже, скоро начнется выпускная церемония. Интересно, что подумают обо мне мои друзья.

– Она тебя очень любила.

– И я ее тоже любил.

Я посмотрел на него и улыбнулся.

– Хорошо здесь, – сказал я. – Спасибо, что привел меня.

Мы вернулись домой.

– Если хочешь, я могу приготовить твою комнату для тебя, – сказал отец. – Я оставил там всё, как было. Единственное, наверное, не слишком чисто.

– На самом деле мне надо ехать дальше. У меня впереди долгая дорога.

Его лицо стало немного печальным.

– Что ж. Тогда ладно.

Он проводил меня до машины.

– Куда едешь?

– В Техас.

– И что там?

– Техасцы, наверное. – Я пожал плечами. –  Буду дальше учиться.

– Деньги нужны?

– Они мне стипендию дают. У меня всё нормально будет.

– Ну, если понадобятся, дай мне знать. Я всегда помогу.

Мы пожали друг другу руки и обнялись как-то неуклюже. Если бы меня спросили, я бы сказал, что отцу тоже недолго жить осталось. И моя догадка оказалась верной. Мы увиделись еще всего четыре раза, а потом он умер от сердечного приступа. Был один дома, когда это случилось, а поскольку были выходные, то прошло несколько дней, пока заметили его исчезновение и решили проверить.

Я сел в машину. Отец стоял у двери, возвышаясь надо мной. Махнул рукой, чтобы я опустил стекло.

– Позвони мне, как доберешься, окей?

Я пообещал, что позвоню, и выполнил обещание.


В Хьюстоне я снял первую попавшуюся на глаза квартиру, гараж, переделанный в студию, с видом на заднюю стену мексиканского ресторана, и нанялся на работу в библиотеку университета Райса расставлять книги по полкам, чтобы пережить лето. Город показался мне странным, жарко было, как у врат ада, но меня это устраивало. Мы видим себя в том, что нас окружает, и всё вокруг либо было новехоньким, либо разваливалось на куски. Бóльшая часть города показалась мне совершенно уродливой – море мелких магазинчиков, обветшалые многоквартирные дома и огромные запруженные шоссе с водителями-маньяками. Однако район, окружающий университет, оказался достаточно роскошным, там стояли большие ухоженные дома, между которыми протянулись широкие бульвары, засаженные дубами – настолько ухоженными, что они были похожи не на реальные деревья, а на их скульптуры. За шесть сотен долларов я купил свою первую машину, «Шевроле Ситэйшн» 1983 года выпуска, цвета желтой сопли, с пробегом 230 000 миль, лысыми шинами и провисшей виниловой обивкой потолка, которую я закрепил степлером. От Лиз и Джонаса не было ни весточки, хотя, конечно же, они просто понятия не имели, где я. Это были еще те времена, когда в Америке ты мог попросту исчезнуть, сделав шаг влево, когда все от тебя ожидали шага вправо. Конечно они, наверное, могли бы меня отыскать, немного покопавшись – позвонить нужным людям на нужных постах, – но это предполагало бы, что они хотят это сделать. Я понятия не имел, что они хотят. Если вообще когда-либо хотел это знать.

Начались занятия. Что до моей учебы, мало что можно сказать, кроме того, что она занимала меня целиком и полностью. Я подружился с заведующей кафедрой, чернокожей женщиной пятидесяти с чем-то лет, которая заведовала всеми делами; она призналась, что никто на кафедре на самом деле не ожидал, что я приеду. По ее словам, я был «чистокровным скакуном, доставшимся им за гроши». Назвать моих однокашников антисоциальными было бы преуменьшением века; здесь и в помине не было приемов в саду. Их умы были полностью поглощены лишь поиском развлечений. А еще они открыто презирали меня за то, что профессора стали ставить меня им в пример. Я же старался не выпендриваться и не высовываться. Взял за привычку подолгу ездить на машине по сельской местности Техаса. Это были продуваемые всеми ветрами равнины, лишенные каких-либо ориентиров и похожие между собой как две капли воды. Мне нравилось остановить машину в каком-нибудь совершенно пустынном месте и попросту смотреть вдаль.

Единственной привычкой с восточного побережья осталась привычка читать «Нью-Йорк таймс», откуда я и узнал, что Лиз и Джонас официально зарегистрировали брак. Это случилось осенью 93-го года; прошел год, как я уехал. «Мистер и миссис Оскар Мэйкомб из Гринвича, штат Коннектикут, и Остервиля, штат Массачусетс, рады объявить, что их дочь Элизабет Кристина выходит замуж за Джонаса Эббота Лира из Беверли, штат Массачусетс, продолжая обучение в Чикагском университете на курсе литературы Возрождения, где учится и ее жених, также выпускник Гарварда, специализирующийся на микробиологии».

Спустя два дня я получил большой конверт от моего отца. Внутри был другой конверт, поменьше, к которому он приклеил стикер с извинениями, что не пересылал это так долго. Внутри конечно же оказалось приглашение с почтовым штампом июня месяца. Я решил отложить его на день и открыл лишь следующим вечером в компании бутылки бурбона, сидя за кухонным столом. Церемония должна была состояться 4 сентября 1993 года в церкви Сэнт-Эндрю-бай-зе-си, в Хайанис-Порт. Последующее празднование в доме Оскара и Патрисии Мэйкомб, в Остервиле, штат Массачусетс, авеню Си Вью, 41. А на свободном месте приглашения было написано от руки:

«Прошу, прошу, прошу, приезжай. Джонас говорит то же самое. Мы ужасно по тебе скучаем.

С любовью, Л.».


Я некоторое время смотрел на приглашение. Я сидел у окна моей квартиры, выходившего в переулок за рестораном, где стояли вонючие мусорные контейнеры. У меня на глазах рабочий с кухни, невысокий латиноамериканец с округлым животом, в грязном фартуке, вышел из двери с мешком мусора. Открыл один из контейнеров, кинул туда мешок и с лязгом захлопнул крышку. Я думал, он сразу же пойдет обратно, но вместо этого он прикурил сигарету и стоял там, жадно затягиваясь и выпуская дым.

Я встал из-за стола. Они лежали у меня в секретере, завернутые в носок, очки Лиз. Той ночью на пляже я положил их в карман и вспомнил про них лишь тогда, когда уже сидел в такси, и вернуть их не было никакой возможности. Я надел их. На мою голову они были маловаты, а линзы мне не подходили, слишком сильные. Я сидел у окна, глядя на мужчину, курящего в переулке, будто в перевернутый телескоп, будто я смотрел на него со дна моря, сквозь мили водной толщи.

20

Теперь в моем повествовании будет некоторый прыжок во времени, поскольку именно это тогда так и случилось. Я быстро отучился, получив свою ученую степень; за этим последовала работа научным сотрудником в Стэнфордском университете, затем – приглашение на факультет Колумбийского университета, где я и получил преподавательскую работу. Я стал хорошо известен в профессиональных кругах, моя репутация становилась всё выше, меня звали отовсюду. Я много путешествовал, читал лекции за хорошие гонорары. Мне давали гранты, один за другим, без проблем, такая у меня была репутация. Достаточно было просто заполнить договор. Я стал обладателем нескольких патентов, два из которых приобрели фармацевтические компании за немыслимые деньги, которые позволили мне крепко стать на ноги. Я стал референтом уважаемых научных журналов. Я заседал в высоких комиссиях. Выступал в Конгрессе и несколько раз был в составе Особой комиссии Сената по биоэтике, Президентского Совета по науке и технологиям, консультативного комитета НАСА и рабочей группы ООН по биологическому разнообразию.

По ходу дела я женился. В первый раз, когда мне было тридцать, брак продлился четыре года, потом во второй, и этот брак продлился вполовину меньше. Обе женщины на определенном этапе были моими студентками, что порождало определенную неловкость – панибратские взгляды со стороны коллег-мужчин, приподнятые брови у начальства, холодные замечания на мой счет в разговорах коллег-женщин и жен моих друзей. Тимоти Фэннинг, донжуан этакий, этот чертов старик (хотя мне еще и сорока не было). Моей третьей жене, Джулианне, было двадцать три, когда мы поженились. Наш брак был импульсивным поступком, откованным в горниле секса; спустя два часа после ее выпускной церемонии мы набросились друг на друга, словно голодные собаки. Хотя я и питал к ней особую нежность, она меня ошеломляла. Ее вкусы касательно музыки и кино, книги, которые она читала, ее друзья, всё то, что она считала важным, для меня не имели ни капли смысла.

Я не пытался, как делали многие мужчины моего возраста, повысить самоуважение за счет юного женского тела. Я не горевал о том, как с каждым годом становлюсь старше, не испытывал ненужного страха смерти, не печалился об ушедшей молодости. Напротив, мне нравилось многое из того, что принес мне мой успех в жизни. Богатство, уважение, авторитет, столики в хороших ресторанах, горячие полотенца в самолетах, всё то, чем история награждает завоевателей в этой жизни. За всё это я благодарен по прошествии времени. Однако то, что я делаю, было очевидно даже для меня самого. Я пытался обрести единственное, что потерял, то, чего жизнь не дала мне. Каждая из моих жен и множество женщин в промежутках между браками, намного моложе меня, и с каждым разом эта разница становилась всё больше, были копиями Лиз. Я не говорю ни об их внешности, хотя все они были одного типажа (светлокожие, худощавые, в очках), ни об их темпераментах, общим для которых была склонность к ментальной агрессии. Я говорю о том, что в каждой из них я желал увидеть ее, чтобы не потерять смысл жизни.

То, что жизненные пути меня и Джонаса пересекутся, было неизбежно. Мы жили в одном мире. Наше первое воссоединение произошло на конференции в Торонто в 2002 году. Прошло много времени, достаточно для того, чтобы мы не стали говорить о моем внезапном исчезновении. «Как ты, черт побери?», «Ты совсем не изменился» – вот какими были наши первые фразы. Мы клялись друг другу, что больше не потеряемся, так, будто до этого мы не потерялись на десяток лет. Он конечно же вернулся в Гарвард – дело семейное. У него было ощущение, что он на грани прорыва, однако он не распространялся на этот счет, а я не стал настаивать. Что же до Лиз, он изложил мне лишь сухие факты, рабочие. Преподает в бостонском колледже, ей нравится, студенты ее боготворят, она пишет книгу. Я попросил его передать ей привет, на этом дело и закончилось.

На следующий год я получил рождественскую открытку. Из тех открыток с фотографиями, где люди пытаются показать, какие у них прекрасные дети, хотя на открытке были только они сами. Снимок в какой-то пустынной местности, оба с головы до ног одеты в хаки и, боже правый, в настоящих пробковых шлемах. На обратной стороне почерк Лиз, торопливый, будто она вспомнила об этом в последний момент. «Джонас сказал, что с тобой повстречался. Рада, что у тебя всё хорошо!»

Эти открытки приходили мне год за годом. На очередной открытке было очередное экзотическое место и декорации: на слонах в Индии, рядом с Великой Китайской стеной, рядом с носом корабля, в меховых парках на фоне покрытого ледником берега. С радостными подписями, но каждая из них выражала депрессию, желание компенсации. «Какая чудесная у нас жизнь! Правда! Богом клянусь!» Я начал подмечать и другие детали. Джонас оставался всё тем же бодрым парнем, как всегда, а вот Лиз старела преждевременно, и не только физически. На первых фото ее взгляд выглядел рассеянным, будто ее сняли неожиданно, но на поздних она пристально смотрела в объектив, будто человек, которого снимают для газеты. Ее улыбка выглядела искусственной, словно результат волевого усилия. Может, мне это казалось? Более того, может, это было мое воображение, что в ее мрачном взгляде заключалось некое послание для меня? А их тела? На первой фотографии, в пустыне, Лир стоял позади нее, обнимая ее. Но они становились всё дальше год от года. Последняя фотография, которую я получил в 2010 году, была сделана в кафе у реки, судя по всему – Сены. Они сидели друг напротив друга, так, что рукой не дотянуться. На столе стояли бокалы с вином. Бокал моего бывшего товарища по комнате был почти пуст, бокал Лиз – почти нетронут.

Тем временем пошли слухи насчет Джонаса. Я всегда знал, что он склонен к несколько внеземным страстям, однако слухи меня тревожили. Говорили, что Джонас Лир совсем слетел с катушек. Что его исследования перешли в область чистой фантастики. Последняя его статья в «Нэйчур» касалась предмета его исследований лишь вскользь, однако люди уже начали называть его долбанутым. Он больше не публиковался и не появлялся на конференциях, где в кулуарах регулярно подшучивали на его счет. Некоторые из коллег заходили настолько далеко, что намекали, что его преподавательская работа под угрозой. Определенная доля ехидства являлась частью нашей профессии, теория о том, что падение одного есть путь к вершинам другого. Но я начал всерьез беспокоиться за него.

Прошло совсем немного времени с того момента, как Джулианна выбросила белое полотенце, окончив наш суррогатный брак, когда мне позвонил человек по имени Пол Кирнан. Я раз-два с ним встречался, он работал по клеточной биологии в Гарварде, был младшим коллегой Джонаса, человеком с превосходной репутацией. Насколько я понял, наш разговор ставил его в неудобное положение. Он знал о нашей давней дружбе, но суть его слов состояла в том, что он опасался, что его преподавательская работа окажется под угрозой из-за того, что он близко связан с Джонасом. Не могу ли я написать рекомендательное письмо? Моим первым желанием было сказать ему, что пора наконец повзрослеть, что ему вообще повезло, что он знаком с таким человеком, как Джонас, и черт с ними, со слухами. Но, учитывая обычное для учебных комиссий бесчестное поведение, я понимал, что в его словах есть смысл.

– На самом деле по большей части это связано с его женой, – сказал Пол. – Ему можно лишь посочувствовать.

Я едва не бросил трубку.

– О чем вы вообще говорите?

– Простите, я думал, вы знаете, как старые друзья, всё такое. Она тяжело больна, и это плохо. Наверное, мне не стоило этого говорить.

– Я отвечу вам в письме, – сказал я и положил трубку.

Я был в полной прострации. Нашел номер Лиз среди номеров Бостонского колледжа и начал названивать. А потом положил трубку. И что я скажу после стольких лет? Какое право я имею вмешиваться в ее жизнь сейчас, настолько поздно? Лиз умирала. Я не переставал любить ее ни на секунду, но она – жена другого мужчины. Просто чудесно, что они так долго продержались вместе. Если я чему и научился от своих родителей, так это тому, что в смерти супруги становятся едины. Может, это моя давняя трусость тому виной, но я не стал звонить.

Я ожидал новостей. Каждый день проглядывал похоронную страничку «Таймс» с мрачной решимостью человека у постели умирающего. Мало общался с коллегами, избегал друзей. Отдал квартиру Джулианне и снял квартиру с одной спальней в Уэст-Вилидж, чтобы исчезнуть ото всех. Что я стану делать, когда не станет моей Лиз? Я вдруг понял, что где-то в потаенных уголках моего мозга затаилась мысль о том, что когда-нибудь каким-то образом мы будем вместе. Может, они разведутся. Может, Джонас умрет. А теперь у меня не осталось надежды.

Как-то вечером, перед Рождеством, зазвонил телефон. Время было к полуночи, я только что улегся в кровать.

– Тим?

– Да, это Тим Фэннинг.

Позднее время звонка раздражало меня, а голос я не узнал.

– Это Лиз.

Мое сердце ударилось о ребра. Я не мог найти нужных слов.

– Алло?

– Я слушаю, – с трудом ответил я. – Так здорово услышать твой голос. Ты где?

– Я в Гринвиче, у мамы.

Я подметил, что она не сказала «у родителей». Значит, Оскара не стало.

– Мне надо с тобой увидеться, – сказала она.

– Конечно. Конечно, мы можем увидеться.

Я лихорадочно рылся в ящике стола, ища карандаш.

– Я брошу вся и всё. Только скажи, когда и куда.

Она должна была приехать в город поездом на следующий день. Сначала что-то сделать, потом мы должны были встретиться на Центральном вокзале в пять, а потом ей снова в Гринвич возвращаться.

Я вышел из офиса с хорошим запасом, решив, что приду первым. Весь день шел дождь, рано стемнело, и дождь перешел в снег. В подземке было не протолкнуться, поезда ходили медленно, будто в замедленной съемке. Я приехал на станцию за считаные минуты до назначенного времени и стал под часами. Мимо меня струился бесконечный поток людей – жители пригородов в дождевиках и с зонтиками под мышкой, женщины в беговых кроссовках поверх чулок, и у всех – налипший на волосы снег. У многих в руках были яркие, в контраст ко времени года, магазинные пакеты: «Мэйсиз», «Нордстром», «Бергдорф Гудмэн». Сама мысль обо всех этих людях, радостных и исполненных надежд, раздражала меня сверх всякой меры. Как они могут думать о Рождестве в такое-то время? Неужели они не понимают, что случится на этом месте очень скоро?

А затем появилась она. Ее вид окончательно меня разбил. Ощущение было такое, будто я очнулся от очень долгого сна. На ней было темное короткое пальто, ее волосы были прикрыты шелковым платком. Она протискивалась ко мне сквозь толпу, и, как это ни абсурдно, я вдруг подумал, что у нее не хватит на это сил. Что толпа поглотит ее, будто в кошмарном сне. Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась и махнула мне рукой из-за спины мужчины, перегородившего ей дорогу. Я начал проталкиваться к ней.

– Ну, вот он ты, – сказала она.

За этим последовало объятие, самое теплое, самое искреннее во всей моей жизни. Одно то, что я ощутил ее запах, наполнило меня чистейшей радостью. Но я ощутил не только счастье. Она прижалась ко мне каждой косточкой, каждым уголком своего исхудавшего тела, было ощущение, что я обнимаю птицу.

– Отлично выглядишь, – сказала она, отодвигаясь от меня.

– И ты тоже.

Она тихо усмехнулась:

– Лжец ты этакий, но спасибо за комплимент.

Она сняла платок, обнажив короткие светлые волосы, такие, какие отрастают после химиотерапии.

– Как тебе моя новая праздничная «прическа»? Полагаю, ты всё знаешь.

Я кивнул:

– Мне звонил коллега Джонаса из колледжа. Он мне сказал.

– Должно быть, Пол Кирнан, этот мелкий хорек. Вы, ученые, такие сплетники.

– Есть хочешь?

– Нисколечки. А вот выпить не откажусь.

Мы поднялись по лестнице к бару на западной галерее. Кажется, даже это небольшое усилие лишило ее сил. Мы сели с краю, глядя на главный зал. Я заказал скотч, Лиз – мартини и стакан воды.

– Помнишь, как в прошлый раз меня здесь встречала? – спросил я.

– У тебя тогда друг был, так? Что-то ужасное случилось.

– Точно. Лучесси.

Я уже много лет не произносил это имя.

– Для меня это было очень важно, сама понимаешь. Ты тогда очень мне помогла, правда.

– Включено в список услуг. Но, если я правильно помню, всё было совсем наоборот, наполовину, не меньше. Если не больше.

Она поглядела на меня.

– Ты действительно хорошо выглядишь, Тим. Успех тебе к лицу, и я всегда знала, что так и будет. Я всегда, типа, руку на пульсе держала. Скажи мне одно. Ты счастлив?

– Сейчас я счастлив.

Она улыбнулась тонкими побелевшими губами.

– Превосходная увертка, мистер Фэннинг.

Я взял ее за руку. Она была холодной, словно лед.

– Скажи мне, что должно произойти.

– Я скоро умру, вот и всё.

– Я не могу этого принять. Должно быть хоть что-то, что они могут сделать. Позволь мне сделать несколько звонков.

Она покачала головой:

– Всё это уже сделано. Поверь мне, я не сдаюсь без боя. Но наступило время поднять белый флаг.

– Сколько?

– Четыре месяца. Шесть, если мне повезет. Поэтому сегодня я здесь. Я была у врача в Слоун Кеттеринг. «Оно повсюду». Его слова.

Шесть месяцев. Ничто. Как я мог допустить, что прошло столько лет?

– Иисусе, Лиз…

– Не говори этого. Не говори, что тебе жаль. Поскольку мне не жаль.

Она сжала мою руку.

– Сделай одолжение, Тим.

– Всё что угодно.

– Мне надо, чтобы ты помог Джонасу. Уверена, ты уже всё слышал. И всё это правда. Он сейчас в Южной Америке, снова в своей великой погоне за несбыточным. Он не может принять всё как есть. Он всё еще думает, что сможет спасти меня.

– А что я могу сделать?

– Просто поговори с ним. Он тебе верит. Не только как ученому, но и как другу. Знаешь ли ты, как много он о тебе говорит, до сих пор? Он следит за каждым твоим ходом. Наверное, знает, что ты по утрам на завтрак ешь.

– Чушь какая-то. Он должен был бы ненавидеть меня.

– И с чего бы ему тебя ненавидеть?

Даже тогда я не смог произнести нужных слов. Она умирала, а я не мог ей сказать.

– Уйдя так, как я ушел. Так и не рассказав ему почему.

– О, он знает почему. Или думает, что знает.

Я был в шоке.

– Что ты ему сказала?

– Правду. То, что ты наконец понял, что ты слишком хорош для нас.

– Это безумие. И это не было истинной причиной.

– Я знаю, Тим, что не было.

Повисло молчание. Я медленно пил. Объявляли поезда, люди спешили к ним, чтобы уехать в зимнюю тьму.

– Мы с тобой оказались хорошими солдатами, ты и я, – сказала Лиз. Сдержанно улыбнулась. – Верными до безобразия.

– Значит, этого он так и не понял.

– Мы с тобой об одном и том же Джонасе говорим? Он себе такого даже представить не может.

– Каково это было, жить с ним? Я не имею в виду сейчас.

– Не могу пожаловаться.

– Но хочешь.

Она пожала плечами:

– Иногда. Как и все. Он меня любит, он думает, что мне помогает. Чего еще желать девушке?

– Того, кто понимает тебя.

– Это уже перебор. Я не уверена, что сама-то себя понимаю.

Я внезапно разозлился:

– Ты, в конце концов, не какой-то институтский проект, черт подери. Он просто хочет чувствовать себя благородным. Он должен был быть здесь, рядом с тобой, а не шляться по миру, где он там сейчас? В Южной Америке?

– Это единственный способ, как с этим справиться, для него.

– Так нечестно.

– А что такое «честно»? У меня рак. Это нечестно.

Я понял, что она пытается мне сказать. Ей страшно, а Джонас оставил ее одну. Может, она хочет, чтобы я убедил его вернуться домой; может, на самом деле она хочет, чтобы это я сказал ему, как он ее подвел. Может, и то, и другое. Я знал лишь одно – что сделаю всё, о чем бы она ни попросила.

Я вдруг осознал, что мы молчим уже достаточно долгое время. Я поглядел на Лиз и увидел, что что-то не так. У нее на лбу выступил пот, хотя было достаточно прохладно. Судорожно вздохнув, она неуверенно потянулась за стаканом с водой.

– Лиз, ты в порядке?

Она отпила воды. Ее рука дрожала. Она поставила стакан на стол, едва не расплескав воду, уронила на стол локоть и уперлась лбом в ладонь.

– На самом деле вряд ли. Похоже, сейчас в обморок упаду.

Я резко встал со стула.

– Нам надо тебя в больницу отвезти. Я такси вызову.

Она раздраженно махнула рукой:

– Хватит уже больниц.

Куда же тогда?

– Идти сможешь?

– Не уверена.

Я бросил на стол несколько купюр и помог ей подняться. Она едва не падала, опираясь на меня почти всем весом.

– Ты всегда меня носишь, а? – тихо сказала она.

Я усадил ее в такси и сказал водителю мой адрес. На улице валил густой снег. Лиз откинулась на сиденье и закрыла глаза.

– Леди в порядке? – спросил водитель. У него была густая черная борода и тюрбан на голове. Я понял, что он имеет в виду, не пьяна ли она. – Леди выглядит больной. Не тошнить в моем такси.

Я дал ему купюру в сто долларов.

– Это поможет?

Движение на улицах стало тягучим, будто клей. Мы ехали почти тридцать минут. Под растущим покровом снега Нью-Йорк становился мягче. Снежное Рождество, то-то все обрадуются. Моя квартира была на втором этаже. Придется ее нести. Я дождался, пока в дверях не появился один из соседей, и попросил его придержать дверь, пока я выведу Лиз из такси. Я взял ее на руки.

– Вау, – сказал сосед. – Не слишком хорошо она выглядит.

Он проводил нас до моей двери, достал из моего кармана ключ и открыл замок.

– Не хотите, чтобы я позвонил 911? – спросил он.

– Ничего, я справлюсь. Она просто многовато выпила, вот и всё.

Сосед мерзко подмигнул.

– Не делайте ничего неподобающего.

Я снял с нее пальто и отнес в спальню. Когда я положил ее на кровать, она открыла глаза и повернулась к окну.

– Снег идет, – сказала она с такой интонацией, будто это была самая удивительная вещь в мире.

И снова закрыла глаза. Я снял с нее очки и туфли, накрыл ее одеялом и погасил свет. У окна стояло огромное мягкое кресло, в котором я любил сидеть, читая. Я сел и стал ждать в темноте, что же произойдет дальше.


Я проснулся через какое-то время. Посмотрел на часы, было почти два часа ночи. Я подошел к Лиз и положил ладонь ей на лоб. Прохладный – наверное, худшее миновало.

Ее глаза открылись. Она опасливо огляделась, будто не до конца понимая, где она.

– Как себя чувствуешь? – спросил я.

Она ответила не сразу.

– Наверное, получше. Извини, что тебя напугала.

– Ничего страшного, абсолютно.

– Иногда так случается, но потом проходит. Как я понимаю, до того раза, когда не пройдет.

Ответить на это мне было нечего.

– Давай я тебе воды принесу.

Я дошел до ванной, налил в стакан воды и принес ей. Она оторвала голову от подушки и немного отпила.

– У меня очень странный сон был, – сказала она. – От химиотерапии такое бывает. Эта штука не хуже ЛСД вштыривает. Я думала, всё уже кончилось, но нет.

Мне пришла в голову мысль.

– У меня для тебя подарок.

– Правда?

– Подожди.

Я хранил ее очки в ящике стола. Достав их, я вернулся в спальню и положил ей в руки. Она долго глядела на них.

– Я-то всё думала, когда ты появишься, чтобы отдать их.

– Мне нравится их иногда надевать.

– А вот тут я уже ничего не понимаю. Я просто потрясена.

Она тихо заплакала. Потом подняла взгляд и посмотрела мне в глаза.

– Ты не единственный, кто всё испортил, знаешь?

– Лиз?

Она протянула руку и коснулась моей щеки.

– Смешно. Можешь всю жизнь прожить и внезапно понять, что сделал это совершенно неправильно.

Я сплел свои пальцы с ее пальцами. Снаружи снег падал на спящий город.

– Тебе надо бы поцеловать меня, – сказала она.

– А ты этого хочешь?

– Думаю, это самые глупые слова из всех, какие ты когда-либо говорил.

Я сделал это. Я прижался ртом к ее рту. Это был мягкий, нежный поцелуй – наверное, можно его назвать умиротворяющим – тем, от которого весь мир вокруг исчезает, от которого всё время начинает кружиться лишь вокруг него. Бесконечность, заключенная в мгновении, дыхание творения, касающееся темных вод.

– Я должен остановиться, – сказал я.

– Нет, не должен. – Она начала расстегивать блузку. –  Только будь со мной поаккуратнее. Я, типа, хрупкая, сам понимаешь.

21

И мы стали любовниками. Не думаю, что до того я когда-либо понимал истинное значение этого слова. Я не имею в виду просто секс, хотя было и это – неспешный, филигранный, такая разновидность страсти, о существовании которой я никогда не знал. Я имею в виду то, что мы жили полной жизнью, настолько, насколько на это могут быть способны два человека, чувствующие абсолютную правильность того, что делают. Мы выходили из квартиры лишь затем, чтобы прогуляться. После снегопада стало очень холодно, и белизна сковала город. Мы ни разу не произнесли имени Джонаса. Не то чтобы мы избегали этой темы, она просто перестала иметь для нас значение.

Мы оба понимали, что со временем ей придется вернуться. Она не могла просто так перевернуть свою жизнь. А я не мог себе представить, что мы расстанемся хоть на минуту из тех, что ей остались. Наверное, она чувствовала то же самое. Я хотел быть рядом, когда это произойдет. Я хотел касаться ее, держать ее за руку, говорить ей, как я люблю ее, когда она будет уходить.

Как-то утром, через неделю после Рождества, я проснулся и понял, что я в кровати один. Я нашел ее на кухне. Она пила чай. Я знал, что она собирается мне сказать.

– Я должна вернуться.

– Я знаю, – ответил я. – Куда?

– Сначала в Гринвич. Моя мама уже, наверное, беспокоится. Затем, полагаю, в Бостон.

Ей больше не требовалось ничего говорить, всё и так было ясно. Джонас скоро вернется домой.

– Я понимаю, – сказал я.

Мы взяли такси и поехали на Центральный вокзал. С момента ее заявления мы едва перекинулись парой слов. У меня было ощущение, что я стою перед расстрельной командой. Будь отважен, сказал я себе. Будь мужчиной, который стоит прямо, с открытыми глазами, глядя на направленные на него дула.

Объявили ее поезд. Мы дошли до платформы. Она обняла меня и начала плакать.

– Я не хочу этого делать, – сказала она.

– Тогда не делай. Не садись в поезд.

Я ощутил ее нерешительность. Даже не в словах. Я ощутил это в ее теле. Она просто не могла заставить себя уехать.

– Я должна.

– Почему?

– Я не знаю.

Мимо спешно шли люди. Затрещал динамик над головой. «Заканчивается посадка на Нью-Хэйвен, Бриджпорт, Вестпорт, Нью-Канаан, Гринвич…»

Дверь начала закрываться, скоро ее закроют на запор.

– Тогда возвращайся. Сделай то, что должна сделать, и потом возвращайся. Мы можем куда-нибудь уехать.

– Куда?

– В Италию, Грецию. На остров в Тихом океане. Куда-нибудь, где нас никто не найдет.

– Хотелось бы.

– Скажи «да».

Застывшее мгновение. И она кивнула, уткнувшись в меня.

– Да.

Мое сердце воспряло.

– Сколько тебе надо времени, чтобы уладить дела?

– Неделя. Нет, две.

– Сделай это за десять дней. Встретимся здесь, под часами. Я всё приготовлю.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Наверное, с самого начала любила.

– А я даже до того тебя любил.

Последний поцелуй, и она зашла в поезд. Развернулась и снова обняла меня.

– Десять дней, – сказала она.


Я стал готовиться. Было несколько вещей, которые надо было сделать. Спешно написал письмо декану с просьбой об отпуске за свой счет. Меня уже не будет здесь, чтобы узнать, удовлетворили ли мою просьбу, но меня это не особенно волновало. Своей жизни за пределами ближайших шести месяцев я не представлял.

Я позвонил другу-онкологу. Объяснил ситуацию, и он описал мне, что произойдет. Да, будет и боль, но по большей части – медленное угасание.

– Это не то, с чем ты справишься в одиночку, – сказал он. Когда я ничего не ответил, он вздохнул. – Позвони, дам рецепт.

– На что?

– На морфий. Это поможет.

Он помолчал.

– Знаешь, под конец людям выпадает больше страданий, чем они могут вынести, если честно.

Я сказал, что понял его, и поблагодарил его. Куда нам отправиться? Я читал статью в «Таймс» про остров в Эгейском море, где половина населения доживала до ста. Этому не было четкого научного объяснения, жители, по большей части пастухи, просто воспринимали это как данность. «Время здесь течет по-другому», – сказал один из них в разговоре с журналистом. Я купил два билета в первом классе до Афин, нашел в интернете расписание паромов. Паром ходил на остров лишь раз в неделю. Нам придется два дня ждать в Афинах, но есть в мире места и похуже. Мы сможем посетить храмы, великие неуничтожимые памятники утерянного мира, а затем исчезнем.

Настал назначенный день. Я упаковал чемоданы. С вокзала мы должны были отправиться прямиком в аэропорт, рейс вылетал в десять вечера. Я едва соображал, мои чувства пребывали в полнейшем хаосе. Счастье и печаль сплавились воедино. По глупости я больше ничего не спланировал на этот день и был вынужден сидеть в квартире чуть не до вечера. У меня не было никакой еды, поскольку я освободил холодильник, но я сомневаюсь, что смог бы тогда что-то съесть.

Я взял такси и поехал на вокзал. Снова пять часов, тот же самый назначенный час. Лиз должна была съездить в Гринвич в последний раз на амтраковском поезде, идущем до Стэнфорда, а потом поехать на пригородном до Центрального вокзала. С каждым кварталом города, который миновала машина, меня охватывала всё большая целеустремленность. Как лишь немногие из людей, я знал, для чего я родился в этом мире. Всё происшедшее в моей жизни вело меня вперед, к этому моменту. Я расплатился с таксистом и вошел в здание вокзала. Была суббота, и народу внутри было не так много. На переливающемся циферблате часов стрелки показывали 4.36. Поезд Лиз должен был прибыть через двадцать минут.

«На шестнадцатый путь прибывает…» – донеслось из динамиков. Мой пульс участился. Я уже подумал пойти на платформу, чтобы встретить ее там, но мы можем потерять друг друга в толпе. Поток пассажиров хлынул в главный зал. И вскоре стало ясно, что Лиз среди них нет. Может, она села на тот поезд, что попозже, по линии из Нью-Хэйвена они раз в тридцать минут ходят. Я проверил телефон, но не увидел никаких сообщений. Прибыл следующий поезд, и Лиз в нем тоже не было. Я начал беспокоиться, что что-то случилось. Я еще не понял, что она передумала, хотя такая мысль уже была на подходе. В шесть я позвонил на ее мобильный, но там сразу же включилась голосовая почта. Неужели она его выключила?

Поезд за поездом. Паника во мне нарастала. Становилось очевидно, что Лиз не приедет, однако я продолжал ждать, продолжал надеяться. Я висел над пропастью на кончиках пальцев. Я снова и снова пытался позвонить на ее мобильный, с одинаковым результатом. «Это Элизабет Лир. Я не могу принять ваш вызов». Движущиеся стрелки часов будто насмехались надо мной. Девять часов, десять. Я прождал пять часов. Что же за дурак я был.

Я вышел из вокзала и пошел пешком. Воздух был холодным, а город выглядел огромным мертвым зверем, какой-то чудовищной шуткой. Я не стал ни застегивать пальто, ни надевать перчатки, чтобы четче ощущать обжигающий холод и ветер. Некоторое время спустя я огляделся и понял, что оказался на Бродвее, рядом с «Флэтайроном». Понял, что забыл чемодан на вокзале. Подумал было вернуться, чтобы забрать его – наверняка кто-нибудь подобрал его, – но огонек этого желания быстро погас сам по себе. Чемодан. Какая разница? Конечно, надо учитывать, что там морфий. Пусть поразвлекутся те, кто его нашел.

Следующим логичным шагом было вдрызг напиться. Я вошел в первый попавшийся ресторан в вестибюле офисного здания, изящный, роскошный, сплошь хром и натуральный камень. За столиками сидели несколько парочек, люди ели, хотя время уже было за полночь. Я сел у бара, заказал скотч и выпил его раньше, чем бармен успел поставить бутылку на место. Попросил повторить.

– Простите. Вы же профессор Фэннинг, не так ли?

Я обернулся и увидел женщину через два стула от меня. Молодая, немножко полноватая, но великолепно выглядящая, на вид родом из Индии или с Ближнего Востока, с черными, как вороново крыло, волосами, пухлыми щеками и губами бантиком. Ниже пояса на ней была в целом сексуальная черная юбка, выше – тонкая блузка сливочного цвета. На барной стойке перед ней стоял бокал чего-то фруктового, на краях которого виднелись отпечатки губной помады цвета ржавчины.

– Простите?

Она улыбнулась:

– Вы меня наверняка не помните.

Я не ответил, и она заговорила снова.

– Молекулярная биология, 100. Весна 2002 года.

– Вы были моей студенткой.

Она рассмеялась:

– Не самой лучшей. Вы мне «С» с минусом поставили.

– Ой. Прошу прощения.

– Поверьте, я ничуть не в обиде. Человеческая раса должна сильно поблагодарить вас за это на самом деле. Думаю, многие люди остались живы лишь потому, что я не окончила медицинский колледж.

Я совершенно ее не помнил, сотни подобных юных девушек приходили ко мне учиться и уходили. Одно дело смотреть в восемь утра с кафедры на человека за партой, в спортивных штанах, лихорадочно стучащего по клавиатуре ноутбука, и другое – увидеть того же человека через два стула от себя в дорогом баре, одетого для предстоящих ночных приключений.

– Ну и куда вы потом пошли?

Глупый вопрос, я просто не знал, что еще и сказать, поскольку теперь, похоже, разговор был неизбежен.

– В книгоиздательство, куда же еще? – Она внимательно поглядела на меня. –  Знаете, я больше всех была в вас влюблена. По-крупному. Многие девушки в вас влюблялись.

Я понял, что она уже пьяна, раз признаётся в таком, даже не назвав своего имени.

– Мисс…

Она пересела на соседний стул и протянула руку. Ногти с идеальным маникюром, того же цвета, что и губная помада.

– Николь.

– У меня сегодня был очень тяжелый вечер, Николь.

– Типа, могу догадаться, судя по тому, как вы этот скотч опрокинули.

Она зачем-то коснулась волос.

– Что скажете, профессор? Угостите девушку выпивкой? Это ваш шанс загладить вину за ту «С».

Она явно развлекалась, понимая, чем наделена и как этим пользоваться. Я глянул поверх ее плеча. В зале было меньше десятка человек.

– Вы не…

– С кем-то? – Она усмехнулась. –  Типа, не вышел ли покурить мой приятель?

Я внезапно смутился. Я не намеревался, чтобы мой вопрос выглядел приглашением.

– Я имел в виду: вы же красивая девушка. Просто предположил.

– Ну, вы предположили неправильно.

Она достала вишенку из бокала кончиками пальцев и медленно поднесла к губам. Ее глаза пристально глядели на меня. Она положила вишенку на язык, полсекунды подержала, выдернула черешок и раскусила ягоду. Затем медленно проглотила. Самый банальный из трюков, какие я когда-либо видел.

– Разве вы не поняли, профессор? Сегодня я в вашей власти.

Мы сидели в такси. Я был очень пьян. Машина ехала по узким улочкам, а мы целовались, как подростки, яростно пожирая друг друга ртами. Я, похоже, совершенно лишился воли, всё происходило будто само по себе. Я чего-то хотел, но сам не знал чего. Одна из моих рук оказалась под ее юбкой, в женском царстве кожи и кружев, другая ухватила ее за ягодицы, придвигая ко мне. Она расстегнула мои брюки, давая мне волю, а затем опустила голову к моим коленям. Таксист обернулся, но ничего не сказал. Она двигалась вверх и вниз, а мои пальцы сплетались с роскошной гривой ее волос. У меня кружилась голова, я едва дышал.

Такси остановилось.

– Двадцать семь пятьдесят, – сказал водитель.

Меня будто обдало холодной водой. Я спешно привел себя в порядок и расплатился. Когда я вышел из машины, девушка – Натали? Надин? – уже ждала меня у входа в дом, поправляя юбку. Наверху грохотало нечто большое. Наверное, мы оказались в Бруклине, рядом с развязкой Манхэттенского моста. Еще немного борьбы у двери, и она оттолкнула меня.

– Жди здесь. Ее лицо раскраснелось, она дышала очень часто. – Мне надо кое-что уладить. Я открою.

Она ушла прежде, чем я успел возразить. Стоя на тротуаре, я попытался вспомнить события нынешнего вечера. Центральный вокзал, часы, проведенные в безнадежном ожидании. Моя унылая прогулка по обледеневшим улицам. Теплый оазис бара, девушка – Николь, вспомнил, – улыбающаяся, пододвигающаяся ближе, ее рука на моем колене, наш спешный уход, неизбежный. Я мог вспомнить всё это, но всё казалось мне каким-то нереальным. Брошенный на холоде, я вдруг ощутил волну паники. Я не хотел оставаться наедине с моими мыслями. Как она могла так поступить? Как могла Лиз заставить меня стоять там, ожидая ее, поезд за поездом? Если дверь не откроется поскорее, я буквально взорвусь.

Миновали две мучительные минуты. Я услышал, как открывается дверь, и вовремя обернулся, чтобы увидеть выходящую женщину. Она была постарше, плотная на вид – латиноамериканка. Ежилась, кутаясь в мешковатый пуховик. Я проскользнул мимо нее, схватив дверь за ручку прежде, чем она закрылась.

Вестибюль окутал меня внезапным теплом. Я оглядел почтовые ящики. Николь Форуд, квартира номер ноль. Я спустился по лестнице в подвальный этаж и увидел единственную дверь. Постучал костяшками пальцев, потом кулаком, когда никто не отозвался. Мое разочарование было неописуемо. Меня охватило полнейшее отчаяние на грани злобы. Я уже снова занес кулак, когда услышал внутри шаги. Последовала долгая возня с замками, нормальная для квартиры в Нью-Йорке, и дверь приоткрылась на цепочке. В щели показалось лицо девушки. Она уже смыла макияж, и ее лицо стало простецким, покрытым прыщами. Другой мужчина на моем месте уже бы всё понял, но я пребывал в таком возбуждении, что мой мозг был не в состоянии обрабатывать информацию.

– Почему ты меня бросила?

– Я решила, что это не слишком хорошая идея. Тебе лучше уйти.

– Я не понимаю.

Ее лицо было напряженным, как у слепого человека.

– Могут быть проблемы. Извини.

Неужели это та же самая девушка, что осаждала меня в баре? Это что, какой-то розыгрыш? Мне хотелось сорвать цепочку с креплений и ворваться внутрь. Может, она этого и хотела. Это было бы в ее стиле, таких, как она.

– Поздно уже. Мне не стоило бы оставлять тебя снаружи, но я сейчас закрою дверь.

– Прошу, дай мне хоть минуту согреться. Обещаю, потом уйду.

– Извини, Тим. Я хорошо провела время. Может, мы сделаем это еще раз. Но сейчас тебе надо уходить, правда.

Признаю, часть моего мозга уже рассчитывала, насколько прочна цепочка на двери.

– Ты мне не веришь, в этом причина?

– Нет, не в этом. Просто…

Она не закончила.

– Я клянусь, что буду вести себя хорошо. Как пожелаешь. – Я покорно улыбнулся. –  На самом деле, я всё еще немного пьян. Мне нужно протрезветь.

Я увидел на ее лице нерешительность. Моя просьба возымела свое действие.

– Прошу, – сказал я. – Мороз на улице.

Миновало мгновение. Ее лицо расслабилось.

– На пару минут, окей? Мне завтра вставать рано.

Я выставил три пальца.

– Клянусь честью скаута.

Она закрыла дверь, сняла цепочку и открыла ее. К моему разочарованию, юбку и полупрозрачную блузку сменили халат и бесформенная фланелевая ночная рубашка. Она отошла в сторону, пропуская меня.

– Пойду кофе сделаю.

Квартира выглядела убого, небольшая жилая зона с окнами под потолком, выходящими на улицу, сбоку кухонная зона с громоздящимися в раковине тарелками, узкий коридор, ведущий, по всей видимости, в спальню. Диван напротив старого телевизора с выпуклым экраном, заваленный нестираным бельем. Несколько книжек, на стенах ничего, лишь пара дешевых репродукций с лилиями и балеринами.

– Прости за такой беспорядок, – сказала она, махнув рукой в сторону дивана. – Просто сдвинь в сторону, если хочешь присесть.

Николь повернулась ко мне спиной. Налила в кастрюлю воды из-под крана и начала заливать ее в грязную кофеварку. Со мной происходило нечто странное. Могу сравнить это лишь с астральной проекцией. Будто я был персонажем в фильме, а сам наблюдал за этим с некоторого расстояния. В этом разделенном состоянии я видел, как подошел к ней сзади. Она сыпала в кофеварку молотый кофе. Я уже собирался обхватить ее, когда она ощутила мое присутствие и резко развернулась.

– Что ты делаешь?

Мое тело прижало ее к кухонному столу. Я начал целовать ее шею.

– А что ты думаешь, я делаю?

– Тим, прекрати. Я серьезно.

Я горел изнутри. Мои органы чувств бурлили.

– Боже, ты так хорошо пахнешь.

Я лизал ее, пробовал на вкус. Я хотел пить ее.

– Ты меня пугаешь. Я хочу, чтобы ты ушел.

– Скажи, что ты – она.

Откуда взялись эти слова? Кто их произнес? Был ли это я?

– Скажи это. Скажи, что тебе очень жаль.

– Проклятье, остановись!

Она оттолкнула меня с неожиданной силой. Я стукнулся о кухонный стол, едва устояв на ногах. Когда я поднял взгляд, то увидел, что она вытаскивает из ящика длинный нож. Она наставила его на меня, будто пистолет.

– Убирайся.

Меня начала заполнять темнота.

– И как ты сможешь сделать это? Как ты сможешь оставить меня там?

– Я буду кричать.

– Ты сука. Ты долбаная сука.

Я ринулся на нее. Каковы были мои намерения? Кто она была для меня, эта женщина с ножом? Была ли она Лиз? Была ли она вообще человеком или просто зеркалом, в котором я узрел отчаявшегося себя? Я не знаю этого и по сей день; тот момент кажется мне относящимся к совершенно другому человеку. Я говорю это не для того, чтобы реабилитировать себя, что невозможно, лишь для того, чтобы описать события настолько точно, как могу. Одной рукой я прикрыл ее рот; второй я схватил ее за руку, рывком опуская нож вниз. Наши тела столкнулись с глухим стуком, и затем мы упали на пол. Я оказался поверх нее, а между нами был нож.

Этот нож. Этот нож.

Когда мы ударились о пол, я ощутил это. Совершенно четкое ощущение и звук.


Последующие события ничуть не менее странны и окутаны в моей памяти ужасом. Я пребывал в кошмаре, в том, где случилось нечто ужасное и необратимое. Я поднялся с ее тела, под которым расплывалась лужа темной, почти черной крови. Кровь была у меня на рубашке, алое пятно. Нож вошел девушке прямо под грудину, глубоко в ее грудную полость, его вогнал туда вес моего падающего тела. Глядя в потолок, она тихо ахнула, не громче, чем может ахнуть человек, слегка удивленный. Неужели моя жизнь окончена? Эта глупая мелочь, и всё, конец? Ее глаза стали понемногу терять фокус; ее лицо стало неестественно неподвижным.

Я повернулся к раковине, и меня стошнило.

Я не могу вспомнить, как принял решение заметать следы. У меня не было никакого плана; я просто действовал. Я еще не воспринимал себя как убийцу, скорее я ощущал себя человеком, попавшим в сложную трагическую ситуацию, которая будет интерпретирована неверно. Я разделся до нижнего белья, до которого кровь девушки не успела дойти. Я огляделся, ища глазами вещи, к которым я прикасался. Конечно же, нож. От него надо будет избавиться. Входная дверь? Касался ли я ее ручки, дверного проема? Я видел передачи по телевизору, те, в которых опытные детективы прочесывают место преступления в поисках мельчайших улик. Понимал, что их старания сильно преувеличены ради драматизации, но больше полагаться было не на что. Какие невидимые следы остались от меня здесь, на разных поверхностях квартиры этой женщины, в ожидании того, что их найдут, изучат и установят мою вину?

Я прополоскал рот, вымыл ручку двери и раковину губкой. Нож я тоже вымыл, а затем завернул в мою рубашку и аккуратно убрал в карман пальто. Я больше не смотрел на ее тело, для меня это было просто невыносимо. Я протер кухонный стол и развернулся, оглядывая комнату. Что-то изменилось. Что же я видел?

Я услышал звук, донесшийся из коридора.

Что было самым худшим? Смерть миллионов? Гибель целого мира? Нет: худшим был тот звук, который я тогда услышал.

Перед моим взглядом появились подробности, которых я до этого не замечал. Яркие игрушки, плюшевые и пластиковые, валяющиеся на полу. Отчетливый запах фекалий, замаскированный сладковатым запахом присыпки. Я вспомнил про женщину, которую встретил на входе в дом. Время ее появления не было случайностью.

Снова послышался звук; я хотел убежать, но не мог. Я должен был идти туда, это было моим наказанием. Тем камнем, который я буду нести внутри себя всю жизнь. Я медленно пошел по коридору, и с каждым шагом меня всё больше наполнял ужас. Сквозь приоткрытую дверь струился слабый свет. Запах стал сильнее, он уже стоял у меня во рту. На пороге я остановился, окаменев, однако я осознавал, что от меня требуется.

Маленькая девочка проснулась и глядела по сторонам. Полгода, год – я не слишком хорошо в таких вещах разбирался. Над колыбелью висела веревка с кучей вырезанных из картона зверюшек. Она снова издала звук, тихий радостный писк. Видишь, как я могу? Мама, иди, погляди. Но ее мать лежала в луже крови в соседней комнате, глядя в бездну.

Что я мог сделать? Пасть пред ней на колени и молить о прощении? Взять ее на руки, в свои нечистые руки убийцы, и сказать ей, что мне жаль, что она осталась без матери? Должен ли я был позвонить в полицию и сидеть у ее колыбели, ожидая их?

Ничего подобного я не сделал. Я оказался трусом. Я сбежал.


Но на этом та ночь не окончилась. Можно сказать, она не окончилась никогда.

Лестница с Олд-Фултон-стрит, на тротуар Бруклинского моста. Оказавшись посередине, я достал из кармана нож и окровавленную рубашку и бросил их в воду. Время уже было около пяти утра, скоро город начнет просыпаться. Движение уже началось, ехали приезжие из пригородов, такси, грузовики служб доставки и даже пара велосипедистов в лицевых масках для защиты от мороза пронеслись мимо меня, будто демоны на колесах. Нет в мире существа более одинокого и забытого, более безликого, чем пешеход в Нью-Йорке, но это иллюзия. Все наши перемещения отслеживаются до безобразия. На Вашингтон-Сквер я купил дешевую бейсболку у уличного торговца, чтобы скрыть лицо. Нашел таксофон. Звонить 911 – не вариант, звонок сразу же отследят. Я нашел в справочнике номер «Нью-Йорк пост», набрал его и попросил соединить с отделом городских новостей.

– Городской.

– Хочу сообщить об убийстве. Женщину зарезали.

– Погодите секунду. С кем я разговариваю?

Я назвал адрес.

– Полиция еще не в курсе. Дверь не заперта. Просто придите и посмотрите, – сказал я и повесил трубку.

Я позвонил еще в «Дэйли Ньюс» и «Таймс» с разных таксофонов, на Бликер-стрит и на Принс-стрит. Утро настало окончательно. Мне казалось, что надо вернуться в мою квартиру. Для меня было естественным там находиться, и, если точнее, больше мне идти было некуда.

А потом я вспомнил про свой забытый чемодан. Как это может связать меня со смертью девушки, я не мог предвидеть, но, по крайней мере, это было ниточкой, которую надо было обрезать как можно быстрее. Я сел в метро и поехал на Центральный вокзал. И сразу заметил, что на станции много полиции. Я был убийцей, и это наделило меня сверхъестественной четкостью восприятия окружающего. Моя жизнь превращалась в вечный страх. Я подошел к кассе, и меня отправили в хранилище забытых вещей этажом ниже. Я показал женщине за стойкой свое водительское удостоверение, чтобы идентифицировать себя, и описал чемодан.

– Мне кажется, что я оставил его в главном зале, – сказал я, стараясь выглядеть подобно еще одному смущенному путешественнику. – У нас просто было так много багажа, что, наверное, там я его и забыл.

Мой рассказ ни капли не заинтересовал ее. Она исчезла среди стеллажей с багажом и через минуту вернулась с моим чемоданом и листом бумаги.

– Вам надо заполнить это и поставить подпись внизу.

Имя, категория, серийный номер. Я чувствовал, будто даю признательные показания, мои руки так дрожали, что я едва мог удержать ручку. Сколь же абсурдным было это ощущение: бояться заполнить бумажку в городе, ради потребности в бумаге которого ежедневно целый лес валят.

– Мне надо сделать фотокопию вашего удостоверения, – сказала женщина.

– Это действительно необходимо? Я несколько спешу.

– Милый, не я правила придумала. Ты хочешь получить назад свой чемодан или нет?

Я отдал ей права. Она прокатила их через копировальный аппарат, вернула их мне, а копию подколола степлером к бланку, который сунула в ящик стола.

– Уверен, у вас много таких чемоданов, – сказал я, решив, что надо хоть что-то сказать.

Женщина закатила глаза:

– Видел бы ты, милый, что иногда сюда приносят.

Я взял такси и поехал к себе в квартиру. По дороге я заново обдумал текущую ситуацию. Насколько мне казалось, в квартире девушки всё чисто. Я вымыл всё, до чего дотрагивался. Никто не видел, как я приходил или уходил, только таксист. Это может оказаться проблемой. Еще надо принять во внимание бармена. «Извините, вы же профессор Фэннинг, не так ли?» Я не мог вспомнить, насколько близко был бармен, чтобы это услышать, хотя он наверняка вполне хорошо нас обоих видел. Платил я наличными или кредитной картой? Вроде бы наличными, подумал я, но не был в этом уверен. Следы остались, но найдет ли их кто-нибудь?

Поднявшись к себе в квартиру, я открыл чемодан. Ничуть не удивился, что морфия там не было, но всё остальное было на месте. Я вывернул карманы. Бумажник, ключи, мобильный. За ночь батарейка разрядилась полностью. Я сунул телефон в зарядную станцию на ночном столике и лег, понимая, что спать я не смогу. Мне казалось, что я больше никогда не смогу спать.

Как только батарейка подзарядилась, телефон ожил и чирикнул. Четыре сообщения, все четыре с одного номера, с кодом 401. Род-Айленд? Кто у меня есть знакомый на Род-Айленде? Я все еще держал телефон в руке, когда он зазвонил.

– Это Тимоти Фэннинг?

Голос незнакомый.

– Да, доктор Фэннинг.

– О, так вы доктор. Это многое объясняет. Меня зовут Луиза Свон. Я медсестра отделения интенсивной терапии больницы Уэстерли. Вчера днем к нам поступила пациентка, женщина по имени Элизабет Лир. Вы ее знаете?

Мое сердце подпрыгнуло к горлу.

– Где она? Что случилось?

– Ее сняли с поезда компании «Амтрак», шедшего из Бостона, привезли сюда на машине «Скорой помощи». Я пыталась связаться с вами. Вы ее личный врач?

Я понял, в чем причина звонка.

– Точно, – солгал я. – В каком она состоянии?

– Вынуждена сказать, что миссис Лир нас покинула.

Я не ответил ничего. Комната начала расплываться в моих глазах. Не только комната, весь мир вокруг.

– Алло?

Я с трудом сглотнул.

– Да, я слушаю.

– Они привезли ее уже в бессознательном состоянии. Я была рядом с ней, когда она очнулась, назвала мне ваше имя и номер.

– Что-нибудь еще сказала?

– Боюсь, она была слишком слаба для этого. Нет. Я даже не была уверена, что правильно расслышала номер. Она умерла считаные минуты спустя. Мы попытались связаться с ее мужем, но он, очевидно, за границей. Есть кто-то еще, кого нам следует уведомить?

Я повесил трубку. Я накрыл лицо подушкой. А потом я начал орать.

22

История смерти девушки не сходила со страниц бульварных газет несколько дней, и я смог узнать о ней побольше. Ей было двадцать девять, родом она была из Колледж-Парк, штат Мэриленд, из семьи иранских иммигрантов. Отец работал инженером, мать – библиотекарем в школе, у нее были трое братьев и сестер. Она шесть лет проработала в «Бекворт энд Граймс», дойдя до должности младшего редактора. Она и отец ее ребенка, актер, развелись совсем недавно. Ее жизнь была совершенно обычна и достойна восхищения. Усердный работник. Верный друг. Любимая дочь и любящая мать. Какое-то время она хотела стать танцовщицей. Публиковали множество ее фотографий. На одной из них она, еще совсем ребенок, была одета в гимнастическое трико и стояла в плие.

Два дня спустя позвонил Джонас, рассказал мне о смерти Лиз. Я изо всех сил постарался изобразить удивление и понял, что действительно был немного удивлен, будто, слыша его ломающийся голос, я снова испытал горечь потери, как в первый раз. Мы некоторое время говорили, вспоминая прошлое. Время от времени даже смеялись над чем-то смешным, что она сказала или сделала. В другие моменты между нами повисало долгое молчание, и я слышал, как он плачет. Я тщательно прислушивался ко всем его словам и интонациям, пытаясь понять, знает ли он, или что-то подозревает насчет нас двоих. Но ничего не почувствовал. Похоже, всё было именно так, как говорила Лиз. Его слепота была абсолютной. Он себе даже представить подобного не мог.

Я всё еще был слегка удивлен, что ничего не произошло и со мной: не раздался стук в дверь, за дверью, пристегнутой на цепочку, не стояли мрачные мужчины в форме, показывая мне жетоны. Доктор Фэннинг, не возражаете, если мы с вами переговорим? Ни в одной из газетных статей не говорили ни слова ни о бармене, ни о таксисте, и я решил, что это хороший знак, хотя и был уверен, что со временем служители закона явятся за мной. Мое наказание будет исполнено. Я паду на колени и сознаюсь. В противном случае вселенная лишена какого-либо смысла.

Я сел на пригородный до Бостона и поехал на похороны. Служба прошла в Кембридже, в церкви, от которой была видна Гарвардская площадь. Пришло много народу. Родные, друзья, коллеги, бывшие студенты. За ее недолгую жизнь Лиз полюбили многие. Я сел на скамью сзади, желая остаться невидимым. Многих я знал лично, других – в лицо, и мне было слишком тяжело. Среди пришедших оказался человек, в котором, несмотря на опухшее лицо алкоголика, я узнал Элкотта Спенса. Мы на мгновение встретились взглядами, когда гроб Лиз выносили из церкви, но я не думаю, что он вспомнил, кто я такой.

После похорон самые близкие отправились в клуб Шпее на заранее организованный ланч. Я сказал Джонасу, что мне надо будет уехать рано, что я всего этого не вынесу, но он был столь настойчив, что я не смог ему перечить. Поднимали бокалы в память о ней, пили много. Каждая секунда там была для меня пыткой. Когда все начали расходиться, Джонас отвел меня в сторону.

– Давай выйдем в сад. Мне надо кое о чем с тобой поговорить.

Вот оно, подумал я. Сейчас всё это вылезет наружу. Мы вышли через библиотеку и сели на ступенях, ведущих во двор. Было необычно тепло, дразнящее предчувствие весны – весны, до которой, как я думал, я не доживу. Или доживу, но не увижу из тюремной камеры.

Он сунул руку в карман пиджака и достал фляжку. Сделал хороший глоток и передал ее мне.

– Как в прежние времена, – сказал он.

Я даже не знал, что и ответить. Пусть он начинает разговор.

– Тебе незачем даже говорить это. Знаю, я прокололся по полной. Я должен был быть там. Хуже не придумаешь.

– Уверен, она тебя понимала.

– Могла ли она?

Он снова выпил и вытер рот рукой.

– Если честно, я думал, что она от меня уходит. Наверное, я это заслужил.

Я почувствовал, как у меня внутри всё упало. С другой стороны, если он знал, что я этому причиной, он бы уже сказал.

– Не говори ерунды. Наверное, она просто поехала повидаться с матерью.

Он обреченно пожал плечами:

– Ага, конечно, насколько я помню, чтобы поехать в Коннектикут, паспорт не нужен.

Этого я не учел. И ответить мне было нечего.

– Но я тебя не за этим позвал, – продолжил он. – Уверен, ты слышал обо мне разное.

– Есть немного.

– Все думают, что я свихнулся. Что ж, они неправы.

– Наверное, сегодня неподходящий день, Джонас, чтобы говорить о таком.

– На самом деле самый подходящий. Я уже близок, Тим. Очень, очень близок. Есть одно место в Боливии. Храм, которому не меньше тысячи лет. Легенды гласят, что там есть могила человека, тело, зараженное вирусом, который я ищу. Ничего нового, таких легенд полно повсюду. Слишком много, чтобы быть выдумкой, если хочешь знать мое мнение, но есть и другие доводы. Суть в том, что у меня есть четкие доказательства. Мой друг из ЦКЗ пришел ко мне пару месяцев назад. Он слышал про мои работы, и он натолкнулся на то, что, как он считал, меня заинтересует. Пять лет назад в больницу в Ла-Пасе попала группа американских туристов. С симптомами, похожими на хантавирус. Они участвовали в каком-то экотуре в джунглях. Но суть не в этом. У них у всех был рак в терминальной стадии. Этот тур был для них чем-то вроде последнего желания. Сам понимаешь, сделать то, что тебе всегда хотелось сделать, прежде чем ты накроешься.

Я понятия не имел, к чему он клонит.

– И?

– А вот тут самое интересное. Все они выздоровели, и не только от хантавируса. От рака. От рака яичников в четвертой стадии, неоперабельной глиобластомы, лейкемии с полным поражением лимфатической системы не осталось и следа. Они более чем выздоровели. Такое впечатление, что процесс старения пошел вспять. Самому молодому было пятьдесят шесть, самому старому – семьдесят. А они выглядели на двадцать с небольшим.

– Вот это сказочка.

– Шутишь? Это сказочно. Если это подтвердится, это станет самым важным открытием во всей истории медицины.

Я был настроен скептически.

– Почему же я об этом не слышал? Об этом не было никаких публикаций.

– Хороший вопрос. Мой друг из ЦКЗ подозревает, что тут замешаны военные. Что вся информация пошла прямиком в МНИИ инфекционных заболеваний армии США.

– И зачем бы им это?

– Кто знает? Может, они хотят получить деньги на исследования, но это оптимистический вариант. Сегодня у тебя есть Эйнштейн, корпящий над теорией относительности, а завтра – Манхэттенский проект и большая дыра в Земле. Такое уже бывало.

В его словах был смысл.

– Ты их осматривал? Этих четырех пациентов.

Джонас снова хлебнул виски.

– Ну, тут есть некоторая сложность. Все они мертвы.

– Я думал, ты сказал…

– О, не от рака. У них у всех, похоже, произошло… ну, типа, ускорение процессов, с которыми их тела не справились. Кто-то даже видео снял. Они буквально по стенам ходили. Самое большее, один из них восемьдесят шесть дней прожил.

– Изрядная сложность, однако.

Он жестко поглядел на меня.

– Подумай сам, Тим. В этом что-то есть. Я не смог найти это вовремя, чтобы спасти Лиз, и это будет терзать меня до конца дней моих. Но теперь я уже не могу остановиться. Не вопреки ей, а из-за нее. Каждый день умирают сто пятьдесят пять тысяч человеческих существ. Сколько мы здесь сидим? Десять минут? За это время умерло больше тысячи человек, точно так же как Лиз. Люди, у которых была своя жизнь, родные, которые их любили. Ты мне нужен, Тим. И не только потому, что ты мой самый давний друг и самый умный парень из всех, кого я знаю. Буду честен: у меня проблемы с деньгами. Никто больше не хочет финансировать эти исследования. Может, твой авторитет, сам понимаешь, слегка подмажет всё это.

Мой авторитет. Знал бы он, как мало он теперь стоит.

– Не знаю, Джонас.

– Если не хочешь сделать это ради меня, сделай это ради Лиз.

Должен признать, ученый во мне уже был заинтригован. Еще должен признать, что я не желал иметь ничего общего с этим проектом, как и с самим Джонасом, никогда. За те немногие десять минут, в течение которых умерло больше тысячи человеческих существ, я проникся глубочайшим презрением к нему. Возможно, я всегда презирал его рассеянность, его чудовищный эгоизм, его превозношение самого себя. Презирал его неприкрытую манипуляцию за счет моей преданности, его непоколебимую веру в то, что он сможет найти ответ на любой вопрос. Презирал за то, что он на самом деле ни черта ни о чем не знает, но более всего – за то, что он оставил Лиз умирать в одиночестве.

– Можно, я немного подумаю над этим?

Простая уловка. Я и не собирался ни о чем думать.

Он хотел что-то сказать, но передумал.

– Ладно. На кону стоит твоя репутация. Поверь мне, я знаю, чего это стоит.

– Дело не в этом. Просто это слишком серьезное решение. У меня сейчас и так много всего.

– Сам понимаешь, я просто так от тебя не отстану.

– В этом я не сомневаюсь.

Некоторое время мы молчали. Джонас смотрел на сад, но я понимал, что он не видит его.

– Смешно… я всегда знал, что этот день настанет. А теперь поверить не могу. Как будто ничего и не случилось, понимаешь? У меня ощущение, что я вернусь домой, и она будет там, раскладывая бумаги на столе или что-нибудь готовя на кухне.

Он шумно выдохнул и посмотрел на меня:

– Надо было не терять связь с тобой все эти годы. Нельзя было столько времени терять.

– Забудь, – сказал я. – Я виноват в этом не меньше тебя.

Разговор подошел к логическому завершению.

– Что ж, спасибо, что приехал, – сказал Джонас. – Понимаю, что ты в любом случае приехал бы, просто ради нее. Но для меня это очень много значит. Как решишь, дай мне знать.

После того как он ушел, я сидел там еще некоторое время. Настала тишина, все ушли, вернулись к своим делам, своей жизни. Как же они счастливы, подумал я.


Я больше ничего не слышал от Джонаса. Зима сменилась весной, затем летом, и я уже начал думать, что всё это не срослось, и я останусь на свободе. Смерть девушки постепенно, капля за каплей, перестала нависать над каждой моей мыслью и действием. Конечно, она никуда не делась, воспоминания об этом часто приходили ко мне, неожиданно, парализуя меня чувством вины, таким сильным, что я едва мог дышать. Но ум человеческий ловок и хорошо находит способы сохранить себя. Как-то, в один особенно приятный летний день, прохладный и сухой, когда небо было таким ярким, что походило на огромный голубой купол, раскинувшийся над городом, я шел к станции метро с работы и вдруг понял, что целых десять минут не чувствовал себя совершенно уничтоженным. В конце концов, жизнь шла своим чередом.

Осенью я вернулся к преподавательской работе. Меня ожидала стая аспирантов; словно для того, чтобы помучить меня, администрация отобрала туда почти одних девушек. Сказать, что прежние дни для меня просто окончились, было бы величайшим преуменьшением столетия. Я вел монашескую жизнь и не намеревался ее прерывать. Работал, вел занятия, ни с кем не водил дружбы, ни с мужчинами, ни с женщинами. Через вторые руки я узнал, что Джонас в конце концов нашел финансирование на экспедицию и уже собирался отправиться в Боливию. Что ж, в добрый путь, подумал я.

Как-то в конце января, когда я сидел в кабинете и ставил оценки за лабораторные, в дверь постучали.

– Войдите.

Два человека, мужчина и женщина. Я сразу понял, кто они и зачем пришли. Выражение моего лица выдало мою вину, наверное, сразу же.

– Есть минута, профессор Фэннинг? – спросила женщина. – Я детектив Рейнальдо, а это детектив Фелпс. Мы хотели бы задать вам пару вопросов, если вы не возражаете.

– Конечно, – ответил я, изобразив удивление. – Присаживайтесь, детективы.

– Если не возражаете, мы постоим.

Беседа продлилась не более пятнадцати минут, но этого хватило, чтобы я понял, что петля на моей шее затягивается. Нашли женщину – няню. Она была нелегальным иммигрантом, поэтому всё так и затянулось. Хотя она и видела меня лишь мельком, описание, которое она дала, совпало с тем, что дал бармен. Он не помнил моего имени, но слышал часть нашего разговора, ту, когда девушка созналась, что была в меня влюблена, в том числе слова «как и многие девушки». Это привело их к тому, что они стали изучать историю учебы Николь в колледже, а затем и ко мне, хорошо подходящему под описание, которое дала няня относительно подозреваемого. Очень хорошо подходящее.

Я, как полагается, всё отрицал. Нет, я не был в упомянутом баре. Нет, я не помню, чтобы эта девушка у меня училась. Я видел упоминания об этом в газетах, но ни с чем это не связал. Нет, я не могу в точности вспомнить, где находился той ночью. Когда именно? Наверное, я спал.

– Интересно. Спали, вы говорите?

– Возможно, читал. У меня бессонница. На самом деле не помню.

– Это странно. Поскольку, согласно данным УТБ, вы должны были лететь в Афины. Не хотите поделиться с нами информацией на этот счет, мистер Фэннинг?

Мои ладони покрылись холодным потом преступника. Конечно, они должны были это узнать. Как же я мог быть настолько глуп?

– Что ж, хорошо, – сказал я, изо всех сил изобразив раздражение. – Я не хотел, чтобы это стало известным, но раз вы настаиваете на вторжении в мою личную жизнь, то я собирался улететь с подругой. Замужней подругой.

Игриво приподнятая бровь.

– Не хотите сообщить нам ее имя?

Мои мысли пришли в смятение. Могли ли они нас вычислить? Я платил за билеты наличными и покупал их по отдельности, чтобы замести следы. У нас даже места были порознь, я собирался решить этот вопрос при посадке.

– Извините, но я не могу этого сделать. Не имею права.

– Джентльмен не распространяется о своих любовницах, а?

– Что-то вроде.

Детектив Рейнальдо торжествующе улыбнулась, явно наслаждаясь своей властью.

– Джентльмен, сбегающий с чужой женой. Сомневаюсь, что вам это на пользу пойдет.

– Я этого и не говорил, детектив.

– Так почему же вы не улетели?

Я пожал плечами, изо всех сил изображая невинность.

– Она передумала. Ее муж – мой коллега. Это была глупая идея с самого начала. Вот и всё, что я могу об этом сказать.

Мы молчали секунд десять, не меньше. То самое время, которое я должен был что-то говорить, обвиняя себя.

– Что ж, пока что на этом всё, доктор Фэннинг. Благодарим, что уделили нам время, учитывая, насколько вы заняты.

Она протянула мне свою визитку.

– Если что-то еще вспомните, позвоните мне, хорошо?

– Обязательно, детектив.

– Я имею в виду всё что угодно.

Я ждал тридцать минут, чтобы быть уверенным, что они ушли из здания, а затем дошел до метро и поехал домой. Сколько времени у меня есть? Дни? Часы? Сколько еще бумажной работы им надо проделать, чтобы предъявить мне обвинение?

Мне пришло в голову единственное решение. Я позвонил Джонасу в его кабинет, потом на мобильный, но ответа не было. Мне придется рискнуть и отправить сообщение электронной почтой.

Джонас, я поразмыслил над твоим предложением. Прости, что это заняло столько времени. Даже не знаю, чем я сейчас могу быть полезен, но я хотел бы присоединиться. Когда ты отправляешься? Т. Ф.

Я ждал, сидя за компьютером, снова и снова нажимая кнопку «Обновить». Спустя тридцать минут пришел ответ.

Отлично. Мы отправляемся через три дня. Уже разобрался с визой для тебя в Госдепе. Не думай, что у меня нет связей. Сколько еще человек тебе нужно с собой взять? Зная тебя, я бы предположил, что с тобой отправится целая эскадра красивых аспиранток, которые весьма скрасят нам пребывание там.

Пошевеливайся, приятель. Мы скоро изменим этот мир. Дж. Л.

23

Больше особенно нечего рассказывать. Я оказался инфицирован. Выжил, единственный из всех инфицированных. И так была создана раса, которой суждено было править миром.

Это случилось ночью, после того как Джонас пришел навестить меня в моей камере. Много времени спустя, после моей трансформации, когда я уже приспособился к новой ситуации. Я не знал, который час, в моем состоянии пленника подобные вещи потеряли смысл. Но мои планы уже были в стадии реализации. Я и мои товарищи по заговору уже определили наш путь к бегству. Слабоумные люди, которые следили за нами. День за днем мы проникали в их мысли, наполняя их умы нашими чернейшими снами, приводя их в нашу власть. Их слабосильные души уже почти сдались, скоро они будут нашими.

– Тим, это Джонас, – прозвучал его голос из динамика.

Это был не первый его визит. Я много раз видел его лицо за стеклом. Однако он не обращался ко мне напрямую с того самого дня, как я очнулся. За последние годы его внешность разительно изменилась. Длинные волосы, спутанная борода, безумные глаза – олицетворение безумного ученого, того, кем я всегда его считал.

– Я знаю, что ты не можешь говорить. Черт, я даже не уверен, что ты можешь меня понять.

Я понял, что сейчас последует признание. Признаюсь честно, меня очень мало интересовало, что он собирается сказать. Его неспокойная совесть – а какая мне разница? Кроме того, его визит прервал мою процедуру питания. Хотя в прежней жизни я не слишком ценил вкус дичи, теперь мне очень нравилось сырое мясо кролика.

– Происходит что-то плохое. Я теряю контроль надо всем этим, реально.

И в самом деле, подумал я.

– Боже, как я тоскую по ней, Тим. Надо было ее послушаться. Надо было послушаться тебя. Если бы ты только мог поговорить со мной.

Ты скоро услышишь, что я тебе скажу, подумал я.

– У меня есть еще один шанс, Тим. Я всё еще думаю, что это сработает. Возможно, если у меня это получится, я смогу заставить военных сдать назад. Я еще всё могу изменить.

Надежда умирает последней, не так ли?

– Суть в том, что это должен быть ребенок.

Мгновение он молчал.

– Поверить не могу, что говорю такое. Они ее только что привезли. Я знать не хочу, что они сделали, чтобы притащить ее сюда. Иисусе, Тим, она же просто маленький ребенок.

Ребенок, подумал я. Интересный поворот. Неудивительно, что Джонас исполнился такого презрения к себе. Я наслаждался его страданиями. Я знал, сколь низко способен пасть человек, почему бы этому не случиться и с ним?

– Они называют ее Эми НЛС. Без фамилии. Взяли ее из какого-то приюта. Боже всемогущий, у нее даже имени нормального нет. Она просто девочка из ниоткуда.

Я ощутил, как мое сердце прониклось симпатией к этому несчастному ребенку, вырванному из ее нормальной жизни для того, чтобы стать последней и жалкой надеждой безумца. Однако когда я размышлял об этом, в моем сознании начала созревать и иная мысль. Маленькая девочка, воплощенная невинность юности. Конечно же. Идеальная симметрия. Это послание, адресованное мне. Встретиться с ней, вот что станет моим испытанием. Я слышал топот незримых армий, собирающихся воедино. Эта девочка из ниоткуда. Эта Эми НЛС. Кто есть альфа, а кто омега? Кто есть начало, а кто есть конец?

– Ты любил ее, Тим? Можешь сказать мне.

Да, подумал я. Да, да и да. Она была единственным существом в этом мире, которое имело для меня значение. Я любил ее так, как не способен любить ни один мужчина в этом мире. Я так любил ее, что готов был смотреть, как она умирает.

– Ко мне приходили из полиции, сам понимаешь. Они знали, что вы двое должны были лететь на одном самолете. Знаешь, что самое смешное? Я был рад за нее, на самом деле. Она заслужила право быть с тем, кто способен любить ее так, как ей того надо. Так, как никогда не мог любить ее я. Наверное, я хочу лишь сказать, что я рад, что это был ты.

Возможно ли такое? Неужели на моих глазах – глазах зверя, глазах демона – выступили слезы?

– Что ж. – Джонас прокашлялся. –  Наверное, это всё, что я хотел сказать. Прости меня за всё это, Тим. Я надеюсь, что ты меня понимаешь. Ты был моим лучшим другом.


Сейчас темно. Небесная диадема звезд повисла над пустым городом. Прошла сотня лет с тех пор, как здесь ходили последние люди, и до сих пор никому не дано ходить здесь, подобно мне, видя тысячекратное отражение своего лица. В витринах магазинов, лавок, окнах особняков. В зеркальных боках небоскребов, огромных вертикальных усыпальниц из стекла. Я смотрю на свое отражение, и что же я вижу? Человека? Чудовище? Дьявола? Каприз природы или жестокое орудие небес? Нестерпимо и подумать о первом, но и о втором – ничуть не меньше. Кто же теперь чудовище?

Я иду. Прислушайся, и услышишь шаги толп, запечатленные в камне. В центре вырос лес. Лес, в Нью-Йорке! Огромная зеленая громада, наполненная голосами и запахами животных. Повсюду крысы, конечно же. Они вырастают до фантастических размеров. Однажды я увидел животное, которое принял то ли за собаку, то ли за кабана, то ли за нечто совершенно новое для этого мира. Летают голуби, идет дождь, времена года сменяют друг друга, и всё это без нас. Зимой всё покрывается снегом.

Город воспоминаний, город зеркал. Одинок ли я? И да, и нет. Я мужчина, у которого обширное потомство. Они лежат, сокрытые от взгляда. Некоторые здесь, те, кто когда-то называл этот остров своим домом; они дремлют под поверхностью улиц давно забытого мегаполиса. Другие – в других местах, мои посланники, ожидающие своего последнего часа. Во снах своих они снова становятся собой; во снах они заново проживают свои человеческие жизни. Какой из миров реален? Лишь когда они восстанут ото сна, их голод уничтожит их, поглотит их, и их души вольются в меня, и я оставлю их тем, что они есть. Это единственное милосердие, которое я могу оказать им.

О братья мои. Числом двенадцать, вы были использованы этим миром с такой жестокостью! Вы считали меня богом, когда я беседовал с вами, однако в конечном счете я не смог спасти вас. Не могу сказать, что я не мог предвидеть это. Ваши судьбы были предначертаны с самого начала; вы ничего не могли поделать с тем, что вы такие, какие вы есть, и в этом заключается наша истина. Подумай о расе, именуемой человеческой. Мы лжем, обманываем, мы желаем того, что есть у другого, и берем это; мы воюем друг с другом и с самой землей; мы забираем множество жизней. Мы заложили планету в банке и потратили эти деньги на безделицы. Мы можем любить, но всегда делаем это недостаточно. Мы никогда не понимаем себя на самом деле. Мы забыли о мире, а теперь мир забыл о нас. Сколько еще лет пройдет прежде, чем ревностная природа наконец возьмет свое? Прежде, чем всё станет так, будто нас никогда и не было? Развалятся дома, обрушатся небоскребы. Сквозь них прорастут деревья, раскинув свои кроны. Поднимутся океаны, смывая остатки прошлого. Было сказано, что однажды всё снова отойдет воде; огромный океан покроет весь мир. В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. Как будет Бог, если Бог существует, вспоминать о нас? Будет ли он знать хотя бы имена наши? Всё заканчивается, возвращаясь к своему началу. Что мы можем делать, кроме того, что вспоминать, вместо него?

Я выхожу за границы, на улицы пустого города, и всегда возвращаюсь. Я занимаю свое место на этих ступенях, под перевернутыми небесами. Я смотрю на часы; их скорбные циферблаты всегда одинаковы. С уходом человека время замерло, последний поезд уходит со станции.

III. Сын

Весь мир – театр,

И люди в нем – актеры;

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Шекспир«Как вам это понравится»

Техасская Республика

Население 204 876 человек

Март 122 г. П. З.


Город зеркал. Том 1

Двадцать один год после того,

как был найден «Бергенсфьорд»

24

Питер Джексон, пятидесяти одного года от роду, президент Техасской Республики, стоял у ворот Кервилла в бледных лучах рассвета, ожидая прощания с сыном.

Сара и Холлис пришли только что; Кейт работала в больнице, но обещала, что ее муж Билл приведет девочек. Калеб загружал в фургон снаряжение, а Пим, в свободном хлопчатобумажном платье, стояла рядом, держа на руках младенца Тео. Две могучих лошади, на каких можно было бы землю пахать, стояли неподвижно, запряженные в фургон.

– Наверное, всё, – сказал Калеб, закрепив последний ящик. На нем были надеты рабочая рубашка с длинным рукавом и комбинезон. Он отпустил длинные волосы. Проверив патроны в ружье, рычажной винтовке калибра.30, он положил ее на сиденье.

– Нам выезжать надо, если хотим добраться до Ханта засветло.

Они направлялись в одно из внешних поселений, два дня дороги в фургоне. Эти земли присоединили совсем недавно, хотя люди селились там уже не первый год. Бóльшую часть последних двух лет Калеб провел, подготавливая место. Поставил дом, выкопал колодец, обнес дом изгородью – и только теперь вернулся за Пим и ребенком. Хорошая земля, чистая вода в реке, леса, полные дичи, – бывают места и похуже, где приходится начинать свою жизнь, подумал Питер.

– Не уезжайте прямо сейчас, – сказала Сара. – Девочки очень огорчатся, если ты уедешь, не повидавшись с ними.

Говоря, Сара одновременно двигала руками, переводя свои слова на язык жестов для Пим. Та повернулась к мужу и жестко поглядела на него.

Калеб вздохнул. Сама знаешь Билла, показал он знаками. Мы так можем тут целый день простоять.

Нет. Мы ждем.

Если уж Пим что-то решила, спорить с ней не имело смысла. Калеб всегда говорил, что лишь упорство этой женщины удержало их вместе, когда он служил в Армии на Нефтяной Дороге. Питер не сомневался в этом. Они поженились на следующий день после того, как Калеб наконец-то сдался и ушел со службы – потому, как он часто говорил, что от Армии мало что осталось, чтобы было откуда уходить. Как и почти всё остальное в Кервилле, Армия рассеялась; мало уже кто помнил Экспедиционный Отряд, расформированный двадцать лет назад, когда прекратилось действие Техасского Кодекса. Это стало одним из величайших разочарований в жизни Калеба, то, что не осталось никого, с кем надо было бы сражаться. Свои годы на армейской службе он провел в качестве почетного землекопа, поскольку его назначили служить на строительстве телеграфной линии между Кервиллом и Берни. Мир стал совсем иным по сравнению с тем, в котором вырос Питер. На городских стенах не стало охраны, освещение периметра постепенно выходило из строя, и его никто не ремонтировал, а ворота уже лет десять не закрывали. Выросло целое поколение, которое считало Зараженных чем-то вроде Страшил из страшных сказок, которые рассказывают старшие, которые, как и все старшие с начала времен, считают, что их жизнь была куда труднее и осмысленнее, чем ныне.

Несмотря на то что у мужа Кейт, Билла, было неотъемлемое свойство опаздывать, у него было достаточно положительных качеств – он был куда проще в общении, чем Кейт, уравновешивая ее мрачноватую взрослость, – и не было никакого сомнения в том, что он обожал их дочерей. Однако он был рассеянным и неорганизованным, питал слабость к бухлу и картам, а еще был напрочь лишен любого подобия рабочей этики. Питер пытался взять его на работу в администрацию в качестве одолжения Саре и Холлису, предложив ему несложную должность в Налоговом Бюро, где требовалось лишь умение ставить печати в нужном месте. Однако эта работа, как и недолгая карьера Билла плотником, коновалом и водителем, не продлилась слишком долго. Похоже, его вполне устраивало присматривать за дочерьми, иногда готовить, а по вечерам бежать за игровой стол – проигрывая и выигрывая, но, по словам Кейт, всегда выигрывая чуть больше.

Маленький Тео начал выражать свое недовольство. Калеб решил использовать задержку и принялся проверять лошадям подковы, а Сара забрала Тео у Пим и стала менять ему подгузник. Когда всем уже казалось, что Билл не придет, появилась Кейт с дочерьми. Следом плелся Билл с виноватым лицом.

– Как тебе удалось вырваться? – спросила Сара свою дочь.

– Не беспокойтесь, мадам директор, Дженни меня подменила. Кроме того, ты меня слишком любишь, чтобы уволить.

– Сама же знаешь, терпеть не могу, когда ты меня так называешь.

Элли и ее младшая сестра Мерри, которую все звали Клопом, ринулись к Пим и обняли ее. Их способности к языку жестов ограничивались несколькими простыми фразами, и они просто сказали друг другу Люблю тебя, проведя ладонями по кругу на уровне сердца.

Приезжайте в гости, ответила Пим и вздохнула. Потом поглядела на Кейт, и та перевела девочкам с языка жестов.

– А мы приедем? – нетерпеливо спросила Клоп. – Когда?

– Посмотрим, – ответила Кейт. – Может, после того, как ребенок родится.

Это было больной темой. Сара хотела, чтобы Пим задержалась, пока не родится их второй ребенок. Но это должно было случиться лишь в конце лета, слишком поздно, чтобы что-то сажать. Да и Пим, с ее упрямством, не собиралась возвращаться одна ради того, чтобы ребенка родить. Я же это уже один раз делала, сказала она, что тут сложного?

– Мамочка, пожалуйста… – взмолилась Элли.

– Я сказала, посмотрим.

Все начали обниматься. Питер поглядел на Сару. У нее были те же чувства. Их дети покидали их. Казалось бы, ты сам должен был желать этого, ты сам ради этого долго трудился, но когда это случилось, оказалось, что это совсем другое дело.

Калеб пожал руку Питеру, а потом крепко обнял, по-мужски.

– Значит, настал этот час. Можно, я скажу немного глупостей? Типа, я люблю тебя. Пусть ты так и не научился играть в шахматы.

– Обещаю тренироваться. Кто знает, быть может, мы увидимся с тобой скорее, чем думаем.

Калеб ухмыльнулся:

– Видишь? Об этом я тебе и говорил. Хватит уже политики. Пора найти себе хорошую девушку и остепениться.

Если б ты знал, подумал Питер. Каждый вечер я закрываю глаза и делаю именно это.

Он заговорил потише:

– Сделал то, о чем я просил?

Калеб терпеливо вздохнул.

– Ну, порадуй старика.

– Ага, ага, выкопал.

– Поставил металлический каркас, который я прислал? Это важно.

– Клянусь, сделал всё, как ты сказал. По крайней мере, будет где поспать, если Пим меня выгонит.

Питер поглядел на невестку, которая забиралась на скамью фургона. Уставший от всеобщего внимания, малыш Тео уснул у нее на руках.

Пригляди за ним, ради меня, сказал Питер.

Обязательно.

И за детьми тоже.

Она улыбнулась ему.

И за детьми тоже.

Калеб уселся на передней скамье фургона.

– Береги себя, – сказал Питер. – Удачи.

Незабываемый момент прощания. Все сделали шаг назад, и фургон медленно выехал за ворота. Первыми ушли Билл с девочками, потом Кейт и Холлис. У Питера была запланирована куча дел, но он никак не мог заставить себя уйти и приняться за работу.

Как и, по всей видимости, Сара. Они стояли вместе, молча глядя, как фургон увозит вдаль их детей.

– И почему мне иногда кажется, что это они о нас заботятся? – сказала Сара.

– Они и будут это делать, достаточно скоро.

Сара фыркнула:

– Есть чего ждать, нечего сказать.

Фургон еще не исчез из виду. Он пересек старую линию ограждений Оранжевой Зоны. Поля за этой границей были обработаны лишь частично, элементарно не хватало людей. Да и ртов, которые надо было прокормить, осталось не так много. Население Кервилла сократилось до пяти тысяч человек. 4997, подумал Питер.

– Билл сущий оболтус, – сказал он.

Сара вздохнула:

– Тем не менее Кейт его любит. Что же матери делать?

– Могу снова попытаться устроить его на работу.

– Боюсь, с ним это не пройдет.

Сара глянула на него:

– Кстати, что там такое говорят, что ты не будешь переизбираться?

– Откуда ты услышала?

Сара скромно улыбнулась:

– Так, разговоры в коридорах.

– Значит, Чейз.

– Кто же еще? Он просто копытом бьет. Значит, это правда?

– Я еще не решил. Может, десяти лет достаточно.

– Люди будут скучать по тебе.

– Сомневаюсь, что они вообще это заметят.

Питер подумал, что сейчас она, наверное, спросит про Майкла. Что он слышал? Устаканилась жизнь у ее брата наконец? Они старались не вдаваться в подробности, не касаться горькой реальности. Майкл связался с цеховиками, ходили слухи, что он начал какой-то безумный проект, Грир сговорился с Данком, они строят какое-то вооруженное поселение у судоходного канала. Полные грузовики с бухлом и еще бог знает с чем идут оттуда ежедневно.

Но она не стала этого делать. Вместо этого Сара задала другой вопрос:

– А что думает Вики?

От этого вопроса его пронзило чувство вины. Он собирался навестить женщину уже не одну неделю, если не месяц.

– Надо увидеться с ней, – сказал он. – Как там она поживает?

Они все стояли плечом к плечу, глядя вслед фургону. Он уже почти превратился в точку. Поднялся на небольшой холм, а затем исчез из виду. Сара повернулась к Питеру.

– Я бы откладывать не стала, – сказала она.

Его день, как всегда, был наполнен привычными делами. Встреча со сборщиком налогов, чтобы решить, что делать с поселенцами, отказывающимися платить, очередное назначение судьи, разработка программы предстоящей встречи законодательного собрания, всевозможные бумаги на подпись, которые выложил перед ним Чейз, описав их лишь в общих чертах. В три часа в дверях кабинета Питера появился Апгар. Есть ли у президента свободная минута? Все остальные звали его просто по имени, как он и хотел, однако Гуннар отказался делать это, как рьяный приверженец протокола. Он всегда называл его «мистер президент».

Предметом разговора было оружие. Точнее, его нехватка. Армия всегда пользовалась отремонтированным гражданским и военным оружием, бóльшая часть которого доставлялась из Форт-Худа; к тому же в прежнем Техасе всегда хватало оружия. Казалось, в каждом доме имелся оружейный сейф, по всему штату были разбросаны оружейные фабрики, дававшие нескончаемый запас запасных частей и боеприпасов. Но прошло слишком много времени, и некоторые виды оружия оказались долговечнее других. Цельнометаллические пистолеты, такие как «Браунинг 1911», самозарядные «ЗИГ-Зауэр» и армейские «Беретта М9» при должном уходе были практически неуничтожимы. Как и большинство револьверов, гладкоствольных и помповых ружей. А вот пистолеты с пластиковыми элементами, такие как «Глоки», равно как и армейские винтовки М4 и гражданские АР‑15, не обладали столь же долгим сроком службы. Пластиковые детали трескались и ломались от времени и усталостной деформации, их списывалось всё больше и больше. Другие, через цеховиков, уходили в руки гражданским; некоторые попросту пропадали.

Но это было лишь частью проблемы. Куда большей проблемой была нехватка боеприпасов. Прошли десятилетия с тех пор, как последний раз стреляли патронами довоенного производства. За исключением хранилища в бункере Тифти с герметично закрытыми упаковками, капсюль и порох сохраняли свои свойства не более двадцати лет. Все нынешние армейские патроны делались на основе стреляных гильз или неиспользованных, которые хранились на складах двух оружейных заводов, один из которых располагался рядом с Вако, а другой – в Виктории. Отливать пули из свинца было несложно, а вот производить метательный заряд – куда тяжелее. Пригодный для патронов бездымный порох требовал для себя сложной смеси нестабильных химикатов, в том числе изрядное количество нитроглицерина. Сделать это было возможно, но весьма трудно, для этого требовались и рабочие руки, и знания, которых критически недоставало. Армия сократилась до всего пары тысяч солдат – полторы тысячи по поселениям и гарнизон в пятьсот человек в Кервилле. А химиков у них не было совсем.

– Думаю, мы оба понимаем, о чем речь, – сказал Питер.

Апгар, сидя напротив него, нарочито внимательно разглядывал свои ногти.

– Не скажу, что мне это нравится. Однако у цеховиков есть производственные мощности, и нельзя сказать, что мы прежде с ними не договаривались.

– Данк не Тифти.

– А что насчет Майкла?

Питер нахмурился.

– Больной вопрос.

– Парень был НПК. Он знает, как работать с нефтью, – разберется и с этим.

– Что там насчет этой его лодки? – спросил Питер.

– Он твой друг. Это ты должен был бы мне рассказать, зачем всё это.

Питер тяжело вздохнул.

– Хотел бы я. Я не виделся с ним почти двадцать лет. В довершение ко всему, если мы скажем цеховикам, что нам не хватает боеприпасов, мы сдадим им козыри. Данк уже к выходным будет сидеть в этом кресле.

– Значит, пригрози ему. Либо он пойдет на сделку с нами, либо, если договору конец, мы штурмуем перешеек и он выходит из бизнеса.

– Через тот самый мост? Это будет кровавая баня. Он почует, что я блефую, раньше, чем я говорить закончу.

Питер откинулся на спинку кресла. Представил себе, что излагает условия Апгара Данку. Что тот может сделать, кроме как рассмеяться ему в лицо?

– В этом и вся загвоздка. Это ни за что не сработает. Что мы можем ему предложить?

Гуннар скривился:

– И что, кроме денег, оружия или шлюх? Когда я последний раз интересовался на этот счет, всего этого у Данка было в достатке. Кроме того, парень практически стал народным героем. Знаешь, что случилось в прошлое воскресенье? Пятитонный грузовик, полный баб, появился откуда ни возьмись у Бандеры, где живут дорожные рабочие. Водитель передал записку. «С наилучшими пожеланиями от вашего друга Данка Уизерса». В воскресенье, чтоб его.

– Они их отослали?

Гуннар фыркнул.

– Нет, в церковь отвели. А ты как думаешь?

– Что ж, должно же быть какое-то решение.

– Можешь сам его спросить.

Шутка, но лишь отчасти. А еще следовало подумать насчет Майкла. Несмотря ни на что, Питер предпочитал думать, что тот, по крайней мере, согласится с ним поговорить.

– Возможно, я это сделаю.

Гуннар уже вставал, когда в дверях появился Чейз.

– Что такое, Форд? – спросил Питер.

– У нас еще одна просадка. Большая. На этот раз – на два дома.

Это продолжалось всю весну. Глухой шум под ногами, а затем земля проваливалась в считаные секунды. Самый большой из провалов был пятнадцать метров диаметром. Всё это действительно разваливается, подумал Питер, буквально.

– Никто не пострадал? – спросил он.

– На этот раз нет. Оба дома были пусты.

– Что ж, повезло.

Форд продолжал выжидательно глядеть на него.

– Что-то еще?

– Думаю, нам следует сделать официальное заявление. Люди захотят знать, что вы предпринимаете по этому поводу.

– Типа чего? Сказать земле, чтобы вела себя хорошо?

Форд ничего не ответил, и Питер вздохнул.

– Хорошо, напиши что-нибудь, а я подпишу. Инженерное обследование происшествия, ситуация под контролем и так далее.

Он поглядел на Форда, приподняв брови.

– Окей?

У Апгара был такой вид, будто он сейчас расхохочется. Иисусе, это никогда не кончится, подумал Питер. И встал.

– Пойдем, Гуннар, свежим воздухом подышим.


Он стал президентом не потому, что особо хотел этого, а в качестве одолжения Вики. Сразу же после ее избрания на третий срок у нее начался тремор правой руки. За этим последовала серия происшествий, в том числе падение с лестницы здания правительства, когда она сломала лодыжку. Ее почерк, всегда бывший образцом изящества, превратился в каракули, ее речь стала странно монотонной, лишившись интонаций. Потом начался тремор другой руки и непроизвольные подергивания головой. Питер и Чейз ухитрялись скрывать ситуацию, сведя к минимуму ее публичные выступления, но в середине второго года стало ясно, что она больше не в состоянии исполнять свои обязанности. Конституция Техаса, пришедшая на смену Кодексу Закона Военного Времени, позволяла ей назначить временного президента.

На тот момент Питер исполнял обязанности секретаря по делам поселений, был на посту, который он занял в середине ее второго срока. Это было одним из наиболее значимых дел всего ее кабинета, и Вики ни от кого не скрывала, что готовит его к чему-то большему. Тем не менее он подразумевал, что на смену ей придет Чейз, тот человек, который проработал с ней не один год. Когда Вики вызвала Питера в кабинет, он ожидал, что речь пойдет о передаче власти Чейзу, однако увидел перед собой судью с Библией в руках. Спустя две минуты он уже был президентом Техасской Республики.

Постепенно он понял, что она с самого начала так и собиралась сделать: создать себе преемника с нуля. Спустя два года Питер выставил свою кандидатуру на выборах, с легкостью их выиграл и беспрепятственно правил в течение второго срока. Отчасти причиной тому была его популярность как главы правительства; как и предсказывала Вики, он очень высоко котировался среди людей. Но правдой было и то, что он вступил в должность в те времена, когда порадовать людей было несложно.

Кервилл постепенно терял свое значение. Как скоро он превратится во всего лишь один из провинциальных городков? Люди расселялись всё дальше, и идея центральной власти становилась всё менее популярной. Законодательное собрание перевели в Берни, и собиралось оно очень редко. Вслед за человеческим капиталом ушел и финансовый, люди открывали свой бизнес, торговали товарами по ценам, устанавливаемым рынком, устраивали свои жизни на собственных условиях. Группа частных инвесторов в Фредериксбурге объединила свои средства и открыла частный банк, первый в своем роде. Проблемы оставались, лишь у федерального правительства хватало ресурсов на крупные инфраструктурные проекты – дороги, плотины, линии телеграфа. Но даже это не могло продолжаться вечно. Честный с самим собой, Питер понимал, что он не столько капитан, сколько лоцман. Пусть Чейз попытает счастья, думал он. Два десятилетия работы в правительстве с его бесконечными пререканиями за закрытыми дверьми утомят любого. Питер никогда не работал на земле, помидора в своей жизни не вырастил. Но этому можно научиться, и, что самое главное, у плуга нет собственного мнения.

Вики жила в небольшом каркасном деревянном доме на восточной стороне города. Бóльшая часть домов вокруг пустовала, люди уехали отсюда уже давно. Уже темнело, когда Питер поднялся на крыльцо. Свет горел только в передней. Он услышал шаги, а затем открылась дверь, и он увидел Мередит, сожительницу Вики, вытирающую руки тряпкой.

– Питер.

Ей было около шестидесяти, она была миниатюрной женщиной с пронзительными голубыми глазами. Она и Вики жили вместе уже многие годы.

– Я и не знала, что ты придешь.

– Извините, надо было сообщить заранее.

– Да ладно, входи конечно.

Она сделала шаг назад.

– Она не спит… уже собиралась ее ужином кормить. Уверена, она будет рада тебя увидеть.

Кровать Вики стояла в передней. Когда Питер вошел, она поглядела в его сторону, резко дернув лежащей на стопке подушек головой.

– Т… так… э… то… мис… стер…П… п… пр… ре… зи… дент.

Она проглатывала слова и говорила их заново. Питер отодвинул стул и сел рядом с ее кроватью.

– Как себя чувствуете?

– Се… годня… н… не… так… пло… хо.

– Простите, что так долго не приходил.

Ее руки не переставали дрожать, лежа поверх одеяла. Она криво улыбнулась.

– Ни… чего… с… с… страш… ного. К… как… ви… дишь… я… зан… нята.

В дверях появилась Мередит с подносом. Поставила его на столик рядом с кроватью. На подносе стояли чашка с бульоном и стакан воды с соломинкой. Взяв Вики под голову, она приподняла ее и подвинула подушки, а затем повязала ей на шею хлопчатобумажную салфетку. На улице темнело, и окна превратились в зеркала.

– Хотите, чтобы я это сделал? – спросил Мередит Питер.

– Вики, хочешь, чтобы Питер помог тебе поужинать?

– П… по… чему… бы… нет.

– Понемногу, – сказала Мередит Питеру и похлопала его по руке. Еле заметно улыбнулась. Женщине, вероятно, уже месяцами не удавалось нормально поспать ночью, ее лицо было очень усталым, и она была благодарна любой помощи.

– Если я понадоблюсь, я на кухне.

Питер сначала дал Вики воду, придерживая соломинку. Губы Вики пересохли и шелушились. Потом они принялись за бульон. Питер видел, что ей требуется немалое усилие, чтобы проглотить хоть немного. Большая часть лилась мимо, стекая по уголкам рта. Он вытер ей рот салфеткой.

– К… как… см… меш… но.

– Что такое?

– Т… ты… к… кор… мишь… ме… ня. К… как… м… лад… ден… ца.

Он дал ей еще бульона.

– Самое малое, что я могу сделать. Вы не раз кормили меня с ложечки.

Ее шея дернулась, она попыталась глотать. Питеру было тяжело даже просто смотреть на это.

– К… как… п… пред… выб… борная?

– Еще толком не началась. Других дел хватает.

– Ч… что… ж ты… мне… в… врешь.

Она видела его насквозь, как всегда. Он скормил ей еще ложку, без особого успеха.

– Калеб и Пим сегодня в поселение уехали.

– Т… ты… н… не… гр… рус… ти. Э… это… п… прой… дет.

– Что? Неужели думаете, я не смогу хозяйство вести?

– Я… я те… тебя… з… знаю… Пи… питер. Т… ты с… с ума с… сой… дешь.

Больше она ничего не сказала. Съела она совсем немного. Когда он снова поднял взгляд, глаза Вики уже были закрыты. Притушив лампу, он глядел на нее. Лишь во сне ее тело перестало дрожать. Прошло еще несколько минут, и он услышал звук. Увидел Мередит, стоящую в дверях кухни.

– И так всегда, – тихо сказала женщина. – Только что не спала, и тут же…

Она не закончила фразу.

– Я могу чем-то помочь?

Мередит коснулась его руки и посмотрела ему в глаза.

– Она так тобой гордилась, Питер. Так радовалась, видя всё, что ты делаешь.

– Сообщите мне, если что-то понадобится? Всё что угодно.

– Думаю, сегодняшний визит был идеален. Пусть он станет последним.

Питер вернулся к кровати Вики и поднял ее руку с одеяла. Женщина не проснулась. Он держал ее за руку с минуту, думая о ней, а потом наклонился и поцеловал ее в щеку, чего еще никогда в жизни не делал.

– Спасибо тебе, – прошептал он.

Вышел на крыльцо вместе с Мередит.

– Она тебя любила, сам понимаешь, – сказала женщина. – Хоть и редко говорила об этом, даже мне. Уж такая она. Но любила.

– Я тоже люблю ее.

– Она знает.

Они обнялись.

– Прощай, Питер.

На улицах стояла тишина, фонари погасили. Питер коснулся пальцем глаза и понял, что он плачет. Что же, президенту дозволено плакать, если хочется. Его сын ушел, скоро за ним последуют другие. В его жизни настала эпоха, когда всё отваливается. Питер задрал голову и поглядел на небо. Это правда, что говорят насчет звезд. Чем больше смотришь, тем больше видишь. Вид звезд утешал, их неустанная вахта в небе несла в себе успокаивающую силу, но так было не всегда. Питер смотрел на звезды, вспоминая времена, когда такое количество звезд в небе означало нечто совершенно иное.

25

Они переночевали в Ханте, спали на земле рядом с фургоном, а на следующий день прибыли в Мистик. Городок являл собой обветшалый передовой пост с одной небольшой улочкой, несколькими домами, магазином на все случаи жизни и зданием управы, служившим одновременно почтовым отделением и тюрьмой. Миновав городок, они поехали на запад, вдоль реки, по дороге, окаймленной густой растительностью. Пим еще никогда не бывала в поселениях, и казалось, всё окружающее поражает ее. Погляди на деревья, сказала она ребенку на языке жестов. Погляди на реку. Погляди на мир.

День клонился к вечеру, они доехали до фермы. Дом стоял на склоне у берега Гваделупе, рядом с ним были выгул для лошадей и поля чернозема. Позади дома виднелась уборная. Калеб слез со скамьи фургона и протянул руки, чтобы взять Тео, спавшего в корзине.

– Что думаешь?

С самого рождения Тео Калеб стал одновременно говорить вслух и на языке жестов, когда мальчик был рядом с ними. Поскольку рядом особо никого не будет, ребенок вырастет, не делая различия между языками слов и жестов.

Ты сам это все сделал?

Ну, мне помогали.

Покажи мне остальное.

Он повел ее внутрь. На первом этаже были две комнаты с самыми настоящими стеклянными окнами и кухня с печью и насосом для воды. Лестница вела в мансарду, где все они будут спать. Пол из пиленых дубовых досок выглядел крепким и надежным.

Летом там жарко будет спать, но я могу построить веранду сзади, чтобы спать на улице.

Пим улыбалась. Она будто глазам своим не могла поверить.

И как ты на всё это время найдешь?

Не беспокойся, найду.

Они выгрузили самое необходимое. Через пару дней Калебу надо будет вернуться в город, восемь миль пути, чтобы начать обзаводиться скотиной. Дойная корова, пара коз, куры. Семена на посадку уже есть, земля вспахана. Они посадят кукурузу и бобы через ряд, а за домом устроят огород. Первый год будет сложным, не присесть. А потом, как он надеялся, всё войдет в ритм, хотя на легкую жизнь рассчитывать не стоит.

Они поужинали и улеглись на матрасы, которые он принес из фургона и разложил на полу в гостиной. Интересно, не будет ли Пим бояться или хоть немного тревожиться, раз они здесь только втроем. Она ни одной ночи не провела за пределами городских стен. Однако всё случилось с точностью до наоборот. Она выглядела совершенно спокойной, ей не терпелось увидеть, что будет дальше. Конечно, есть тому очевидная причина. Всё то, что произошло с ней в юности, дало ей большой запас внутренней силы.

Пим вошла в его жизнь совсем не сразу. Поначалу, когда Сара только привела ее из приюта, Калеб вообще с трудом воспринимал ее. Резкие жесты, горловые звуки, всё это выводило его из себя. Даже элементарное проявление доброты встречалось ею с непониманием и даже злостью. Но всё начало меняться, когда Сара стала учить Пим языку жестов. Они импровизировали, начав с самых простых слов, потом перешли к фразам и понятиям, которые можно было передать одним движением руки. Потом пригодилась книга из библиотеки, которую дала Калебу Кейт, и он понял, что множество знаков, которыми пользовалась Пим, были придуманы на ходу. Это стало неким личным языком для общения между ней и ее матерью и, до определенной степени, с Кейт и отцом. Калеб тоже вошел в этот круг. Ему было то ли четырнадцать, то ли пятнадцать тогда. Он был сообразительным парнем, не привыкшим к тому, что бывают проблемы, у которых нет решения. А Пим тоже проявила интерес к нему. Что же она за человек? То, что он не мог общаться с ней так же, как с другими людьми, одновременно пугало и притягивало его. Он взял за правило внимательно наблюдать за взаимодействием Пим с остальными членами ее семьи, чтобы запомнить все жесты этого языка. Часами повторял их перед зеркалом у себя в комнате, имитируя диалог. Как у тебя дела сегодня? У меня всё хорошо, спасибо. Как думаешь, какая погода будет? Дождь мне нравится, но хотелось бы, чтобы теплее было.

Он понял, что важно не раскрывать свои способности, пока он не обретет уверенность и не сможет беседовать с ней на самые разные темы. Подходящая возможность представилась, когда их семьи отправились отдохнуть рядом с водосбросом плотины. В то время как остальные наслаждались пикником у воды, Калеб забрался на самый верх плотины. Там он увидел Пим, которая сидела на бетоне и что-то писала в дневнике. Она всё время писала; Калебу было очень интересно, что же она там пишет. Когда он подошел, она подняла взгляд и прищурилась, напряженно глядя на него темными глазами. Затем снисходительно отвернулась. Ее длинные каштановые волосы, убранные за уши, блестели в лучах солнца. Калеб с секунду постоял рядом, глядя на нее. Пим была его на три года старше, для него – почти взрослая. А еще она выросла очень красивой, но недоступной, почти что холодной.

Было очевидно, что его присутствие ей не нравится, но отступать было поздно. Калеб подошел ближе. Она снова поглядела на него, слегка наклонив голову набок, со скучающе насмешливым выражением лица.

Привет, сделал жест Калеб.

Она закрыла дневник, заложив его карандашом.

Хочешь поцеловать меня, так ведь?

Этот вопрос был настолько неожиданным, что Калеб дернулся. А хочет ли он? Что это вообще такое? А она буквально смеялась над ним – смеялась глазами.

Я знаю, что ты знаешь, что я сказала, показала Пим на языке жестов.

Калеб подобрал ответ на ходу.

Я учился.

Для меня или для себя?

Он понял, что попался.

Для обоих.

Ты когда-нибудь целовался?

Нет, Калебу еще не доводилось, но он надеялся это исправить в ближайшем будущем. А сейчас почувствовал, что краснеет.

Пару раз.

Нет, неправда. Руки не лгут.

Он понял, что это правда. Со всей его учебой и тренировкой он не понял очевидного факта, который Пим раскрыла в считаные секунды. Язык жестов наделен совершенной прямотой. В его компактной структуре нет места уверткам, полуправде и прочим трюкам, которые по большей части всегда присутствуют в обычной речи.

А ты хочешь?

Она встала и посмотрела на него.

Окей.

И они сделали это. Калеб закрыл глаза, думая, что так и надо, слегка наклонил голову в сторону и наклонился вперед. Они столкнулись носами, чуть повернулись еще и мягко коснулись друг друга губами. Он и понять ничего не успел, как всё кончилось.

Тебе понравилось?

Калеб поверить не мог, что это происходит на самом деле.

Очень.

Тогда рот приоткрой.

Это оказалось еще лучше. Что-то мягкое проникло внутрь его рта, он понял, что это ее язык. Стал подстраиваться под нее, и на этот раз у них получился настоящий поцелуй. Калеб всегда представлял себе это как простое соприкосновение поверхностей тела, губы к губам, но теперь понял, что поцелуи – штука куда более сложная. Это скорее смешение, чем прикосновение. Они проделывали это некоторое время, исследуя рты друг друга, а потом она отодвинулась, давая понять, что с поцелуями закончено. А потом понял, в чем причина. Их звала Сара, стоя у основания плотины.

Пим улыбнулась.

Хорошо целуешься.

На этом всё кончилось, по крайней мере на время. Но через некоторое время они поцеловались снова и делали другие вещи, но это немногого стоило. Потом в его жизни были другие девушки, однако те немногие минуты на плотине стали для него особым моментом. Когда в восемнадцать он пошел служить в Армию, командир сказал ему, что надо кого-нибудь себе найти, кому письма писать. И он выбрал Пим. Его письма представляли собой собрание жизнерадостной ерунды, жалоб на кормежку и веселых рассказов о друзьях, а вот ее, напротив, оказались тем, чего он еще никогда не видел – глубокие, жизненные, приметливые. Иногда они выглядели как настоящая поэзия. Одна фраза, даже если она описывала нечто совершенно обычное – типа лучей солнца на листьях, слова, сказанные знакомым, запах готовящейся еды, – отпечатывалась в его сознании, и он обдумывал ее не один день. В отличие от языка жестов с его прямотой и компактностью, письменная речь Пим была переполнена чувствами – истинными чувствами, идущими от сердца. Калеб старался писать Пим так часто, как только мог, всё больше скучая по ней. У него было ощущение, будто он наконец услышал ее голос. И вскоре он понял, что влюблен в нее. Когда он сказал ей об этом, не в письме, а лично, когда на три дня вернулся в Кервилл в увольнение, ее глаза смеялись.

И когда же ты это понял, наконец спросила она.

Пребывая в этих воспоминаниях, Калеб уснул. Через какое-то время проснулся и увидел, что Пим рядом нет. Он не беспокоился. Пим была ночной птичкой. Тео спал. Калеб натянул штаны, зажег фонарь, взял в руку стоящую у двери винтовку и вышел наружу. Пим сидела, привалившись спиной к пню, на котором Калеб дрова колол.

Всё в порядке?

Потуши свет. Присядь.

На ней была только ночная рубашка, хотя снаружи было достаточно прохладно. И вышла она босиком. Сев рядом, Калеб потушил фонарь. Для темноты у них выработалась своя система. Пим взяла его за руку и стала рисовать знаки у него на ладони.

Смотри.

На что?

На всё.

Он понял, что она подразумевает. Всё это наше.

Мне здесь нравится.

Я рад.

Калеб заметил какое-то движение в кустах. Снова звук. Шорох, слева. Не енот или опоссум, кто-то покрупнее.

Пим почувствовала его настороженность.

Что?

Погоди.

Калеб зажег фонарь, вокруг них появилось пятно света. Теперь шум исходил сразу от нескольких источников, но примерно с одного направления. Калеб прижал винтовку к себе локтем и пополз вперед с винтовкой в одной руке и фонарем в другой, ориентируясь на звук.

В свете фонаря что-то блеснуло. Глаза.

Это оказался молодой олень. Зверь замер в свете фонаря, пристально глядя на Калеба. Потом Калеб увидел других, всего шесть голов. На мгновение всё замерло, человек и олень глядели друг на друга в обоюдном изумлении. А затем, будто подчиняясь единому разуму, олени разом развернулись и ринулись прочь.

И что ему теперь делать? Что еще мог сделать Калеб Джексон, как не рассмеяться?

26

– Окей, Рэнд, попробуй теперь.

Майкл лежал на спине, втиснувшись в узкую щель между полом и основанием компрессора. Услышал, как открывается клапан, а потом – как газ пошел по трубе.

– Что слышно?

– Похоже, держит.

Не вздумай у меня свистеть, подумал Майкл. Я с тобой уже половину этого утра копаюсь.

– Ни фига. Давление падает.

– Чтоб тебя.

Он проверил все соединения, какие только в голову пришли. Где там газ уходит, черт его дери?

– Черт с ним. Выключай.

Извиваясь, Майкл вылез. Они были на нижней технической палубе. С помоста у них над головами раздавались грохот ударов металла о металл, треск и шипение дуговой сварки и голоса людей, перекликающихся друг с другом. Всё это усиливалось акустикой огромного машинного отделения. Майкл не видел солнечного света уже сорок восемь часов.

– Есть мысли? – спросил он Рэнда.

Тот стоял, засунув руки в карманы. Было в его лице нечто сродни коню, небольшие глаза, слишком маленькие для мощного лица, грива волнистых черных волос, густых и практически без седины, несмотря на возраст – более сорока пяти. Спокойный и надежный Рэнд. Он никогда не говорил ни о жене, ни о подружке, и к шлюхам, что у Данка, не ходил. Майкл не расспрашивал его на этот счет, поскольку его это волновало в последнюю очередь.

– Может, где-то в нагнетателе, – предположил Рэнд. – Но туда фиг залезешь.

Майкл задрал голову в сторону помоста.

– Где Пластырь? – заорал он в расчете, что его кто-нибудь услышит.

Настоящее имя Пластыря было Байрон Жумански, а прозвали его так за квадратное пятно светлых волос посреди угольно-черной щетины остальных. Как и многие работающие у Майкла, он вырос в приюте, отслужил в Армии, по ходу слегка научившись разбираться в моторах, а потом работал в гражданском отделе механиком. У него не было родственников, он не женился и не выказывал к этому никакого желания, не имел вредных привычек, о которых было бы известно Майклу, ничего не имел против уединенной жизни, говорил мало, приказы выполнял, не жалуясь, да и вообще работать любил. Иными словами, идеальный человек для той работы, которую затеял Майкл. Жилистый, ростом метр шестьдесят, он целыми днями лазал по тем отсекам корабля, где другому было бы и вздохнуть-то сложно. Майкл и платил ему соответственно, хотя и другие на зарплату не жаловались. Каждый цент, который Майкл получал с винокурен, шел на «Бергенсфьорд».

Наверху появилась голова. Вейр. Сдвинув маску сварщика на макушку, он поглядел на Майкла.

– Кажется, на мостике был.

– Пошли кого-нибудь за ним.

Майкл наклонился за сумкой с инструментом, и тут Рэнд легонько хлопнул его по руке.

– У нас гости.

Майкл поднял взгляд. По лестнице к ним спускался Данк. Майкл нуждался в нем, как и Данк нуждался в Майкле, однако отношения у них были сложные. Данк считал «Бергенсфьорд» ненужной блажью, хобби, на которое Майкл время гробит, когда мог бы заняться чем-то, что принесло бы побольше денег боссу. И тот факт, что он даже ни разу не спросил, зачем Майклу вдруг понадобилось отремонтировать двухсотметровое грузовое судно, ярче всего говорил об ограниченности его ума.

– Чудесно, – сказал Майкл.

– Не хочешь, чтобы я ребят собрал? Он что-то злой на вид.

– Поди угадай.

Рэнд ушел. Дойдя до низа лестницы, Данк остановился и упер руки в бедра, оглядывая всё вокруг с усталым раздражением. Татуировки на его лице резко обрывались там, где раньше была граница волос. Тяжелая жизнь не сделала ему скидок в плане старения, однако у него до сих пор было телосложение танка. Ради забавы он мог приподнять пикап за бампер.

– Чем могу помочь, Данк?

Данк улыбнулся. Его улыбка всегда вызывала у Майкла ассоциацию с пробкой в бутылке.

– На самом деле, надо бы мне почаще сюда спускаться. Я половины не знаю всей это хрени, что здесь стоит. Вон, например, те штуки.

– Насосы водяного охлаждения.

– И что они делают?

И так день не задался, а тут еще с этим разбирайся.

– Это техника. Это не твое.

– Как думаешь, Майкл, зачем я здесь?

Опять игра в угадайку, детсад.

– Внезапно заинтересовался морскими ремонтными работами?

Данк жестко поглядел на Майкла.

– Я здесь, Майкл, потому что ты не выполняешь свои обязательства передо мной. Открыли для заселения Мистик. Значит, будет спрос. Мне нужен новый бойлер, работающий. Не потом. Сегодня.

Майкл снова запрокинул голову к помосту.

– Пластыря не нашли еще?

– Ищем!

Он снова повернулся к Данку. Какой же бычара. На нем бы пахать.

– Я сейчас, типа, занят.

– Позволь мне напомнить тебе наш уговор. Ты колдуешь с винокурнями, я отдаю тебе десять процентов прибыли. Сложно забыть.

– Было бы хорошо сегодня найти! – крикнул Майкл в сторону помоста.

И в следующее мгновение оказался прижатым к переборке. Предплечье Данка уперлось ему в горло.

– Теперь я удостоюсь твоего внимания?

Широкий нос с пористой кожей был в считаных дюймах от лица Майкла, его обдало кислым, как старое вино, дыханием.

– Потише, амиго. Давай не будем делать этого при детишках.

– Ты на меня работаешь, будь ты проклят.

– Позволю себе заметить. Может, сейчас тебе и кажется правильным мне шею сломать, но бухла у тебя от этого больше не станет.

– Всё в порядке, Майкл?

Позади Данка стояли Рэнд и двое других, Фастау и Вейр. Рэнд держал в руке большой гаечный ключ, двое других – по куску трубы. Держали нарочито небрежно, будто подобрали это по ходу работы.

– Просто небольшое недопонимание, – ответил Майкл. – Как думаешь, Данк? Нам же здесь не нужны проблемы. Ты удостоился моего внимания.

Предплечье Данка еще сильнее надавило ему на горло.

– Твою мать.

Майкл глянул через плечо Данка на Вейра и Фастау:

– Вы двое, идите, проверьте винокурни, посмотрите, что там делается и доложите мне. Поняли? – Посмотрел на Данка. –  Всё заметано. Слушаю тебя внимательно.

– Двадцать лет. Достала меня эта твоя чушь. Это твое… хобби.

– Отлично понимаю твои чувства. Был неправ. Новые бойлеры, поставить и запустить, не вопрос.

Данк продолжал зло смотреть на него. Сложно было сказать, как всё обернется, но в конце концов он, напоследок еще раз толкнув Майкла, сдал назад. Повернулся к людям Майкла и пригвоздил их взглядом.

– Вы, трое, поосторожнее.

Майкл сдерживал кашель, пока Данк не ушел достаточно далеко.

– Иисусе, Майкл, – сказал Рэнд, уставившись на него.

– О, ладно, он просто сегодня не в духе. Еще остынет. Вы двое, работайте дальше. Рэнд, ты со мной.

Вейр нахмурился:

– Так ты не хочешь, чтобы мы на винокурни шли?

– Нет. Сам займусь, позже.

Они ушли.

– Не стоило тебе его провоцировать, – сказал Рэнд.

Майкл снова закашлялся. Чувствовал себя немного глупо, хотя, с другой стороны, ситуация его порадовала, странным образом. Приятно, когда люди ведут себя искренне.

– Нигде не видел Грира?

– Этим утром он снова отправился вверх по каналу.

Значит, день кормежки. Майкл всегда нервничал в такие моменты. Эми всё так же пыталась убить Грира каждый раз, но тот стоически переносил это. Кроме Рэнда, который был с ними с самого начала, никто из его людей не знал эту сторону дела: Эми, Картер, «Шеврон Маринер», бутыли с кровью, которые Грир исправно приносил туда каждые шестьдесят дней.

Рэнд огляделся.

– Как думаешь, сколько еще у нас времени, до того как Зараженные вернутся? – тихо спросил он. – Наверное, уже скоро.

Майкл пожал плечами.

– Не то чтобы я не благодарен тебе. Все мы благодарны. Но люди хотят быть готовы.

– Если они будут выполнять свою чертову работу, мы уйдем намного раньше, чем это случится.

Майкл вскинул на плечо сумку с инструментами.

– И пусть, на хрен, кто-нибудь всё-таки найдет Пластыря, пожалуйста. Я не хочу всё утро прождать.

Когда Майкл наконец выбрался из чрева корабля, был уже вечер. Колени подгибались, шея тоже болела. Утечку они так и не нашли.

Но он найдет ее, обязательно. Он всегда добивался своего. Найдет эту утечку. Другие найдут каждый ржавый винт и каждый оборванный провод среди миль кабелей и проводов «Бергенсфьорда», и уже скоро, через считаные месяцы, они смогут зарядить аккумуляторы и сделать прогон двигателей. Если всё пойдет как надо, они будут готовы. Майклу нравилось представлять себе этот день. Работают насосы, вода льется в док, открывается шлюз, и «Бергенсфьорд» всеми своими двадцатью тысячами тонн грациозно скользит в море.

Целых двадцать лет Майкл не думал ни о чем другом. Связаться с цеховиками было идеей Грира – гениальной на самом деле. Им были нужны деньги, очень много денег. Что они могли продавать? Через месяц после того, как он показал Гриру газету с «Бергенсфьорда», Майкл оказался в задней комнате заведения, известного под названием «Дом Кузена», сидя за столом напротив Данка Уизерса. Майкл знал, что это человек буйного нрава, лишенный совести и движимый исключительно практическими потребностями. Жизнь Майкла для него ничего не значила, как и любого другого человека. Но репутация Майкла шла впереди него, и он хорошо подготовился. Ворота открыли, скоро люди потоком хлынут в поселения. Это создаст множество возможностей, подчеркнул Майкл, но хватит ли у торговцев мощностей, чтобы удовлетворить быстро растущий спрос? Что скажет Данк на то, если Майкл поможет ему утроить – нет, учетверить производство? Что также сможет гарантировать непрерывную поставку боеприпасов? И более того, что, если Майкл знает место, где торговцы могут действовать в абсолютной безопасности, вне досягаемости военных и гражданских властей, имея при этом быстрый доступ к Кервиллу и поселениям? Что в целом позволит Данку разбогатеть больше, чем он может себе представить?

Так появился на свет перешеек.

Поначалу они потеряли очень много времени. Прежде чем Майкл смог хоть один болт затянуть на «Бергенсфьорде», ему пришлось завоевывать доверие этого человека. Он три года руководил постройкой огромных винокурен, тех, что сделают Данка Уизерса легендой. Майкл прекрасно понимал цену этому. Сколько еще людей потеряют зубы и прольют кровь в драках, сколько еще тел бросят в переулках, сколько еще жен и детей будут избиты и даже убиты, и всё из-за той отравы для мозгов, производство которой он создает? Он старался не думать об этом. Значение имел лишь «Бергенсфьорд», он имел свою цену, которую приходилось платить кровью.

И всё это время он готовил почву для своего настоящего дела. Начал с рабочих нефтеперегонного завода. Осторожно расспрашивал. Кому скучно? Кто не удовлетворен работой? Кому на месте не сидится? Первым стал Рэнд Хорган. Он и Майкл не один год проработали на заводе вместе. Потом нашлись другие, Майкл собирал их отовсюду. Грир мог уехать на пару дней и вернуться с человеком, у которого не было ничего, кроме вещмешка и обещания пять лет работать на перешейке, в обмен на столь неслыханное жалованье, что этого хватит ему на всю оставшуюся жизнь. Постепенно народ набирался, вскоре у них было пятьдесят четыре человека, крепкие люди, которым было нечего терять. Майкл уловил закономерность. Деньги влекут, однако этих людей на самом деле притягивало нечто неосязаемое. Великое множество людей влачит жизнь, не имея ощущения цели в ней. Один день не отличить от другого, лишенного всякого смысла. Когда Майкл показывал «Бергенсфьорд» очередному новичку, то каждый раз видел, как меняется его взгляд. Здесь происходило нечто выходящее за пределы обыденности, нечто из прежних времен, предшествовавших нынешнему ничтожеству человечества. Майкл давал этим людям прошлое, а вместе с ним – и будущее. «Мы действительно собираемся отремонтировать это?» – всегда спрашивали они. Не «это», а «его», поправлял Майкл. Нет, мы собираемся его не отремонтировать, а разбудить.

Это срабатывало не всегда. Всякий раз по прошествии трех лет, когда Майкл уже был уверен в преданности конкретного человека, он уводил его в рабочий домик и говорил с ним наедине. Рассказывал всё плохое, что ему известно. Большинство воспринимало это нормально – первоначальное недоверие, попытка договориться с мирозданием, требование предоставить доказательства, которые Майкл отказывался предоставить, сопротивление, на смену которому приходило принятие, а потом и мрачная благодарность. В конце концов, они останутся в живых. Что же до тех, кто не выдерживал трехлетнего срока или испытания разговором, что ж, не повезло. Об этом заботился Грир, Майкл держался в стороне от этого аспекта их дела. Они были окружены водой, пропасть тут несложно, тебя потом и не вспомнит никто.

Два года ушло на ремонт дока, еще два – на то, чтобы откачать воду из корпуса и спустить его на воду. Пятый год – на то, чтобы вернуть корабль в док. Тот день, когда они завели корабль на опоры и откачали воду из дока, стал для Майкла самым тревожным. Опоры могли выдержать, а могли и не выдержать. Корпус мог сломаться, а мог не сломаться. Тысяча проблем, которые могли возникнуть или не возникнуть. Второго шанса у них не было. Когда между поверхностью уходящей воды и корпусом появилась полоска света, все взорвались радостными криками, однако Майкл испытал иные чувства. Он ощутил не облегчение, а обреченность. Спустился на дно дока в одиночестве. Все умолкли и глядели на него. Вода еще была ему по щиколотку. Он подошел к кораблю, осторожно, будто к некой древней и священной реликвии. Оказавшись вне воды, корабль приобрел совершенно иной вид. Его невероятные размеры поражали. Обводы корпуса ниже ватерлинии были почти что женственными, мягкими. В носовой части торчала огромная бульба, похожая на наконечник гигантской пули. Майкл прошел под кораблем. Над ним нависал весь его вес, будто гора. Протянув руку, он коснулся корпуса. Холодный, но он ощутил будто гудение, будто корабль дышал, как живой. Его охватило чувство уверенности. Вот его судьба. Все прочие варианты его дальнейшей жизни исчезли. До самого смертного часа не будет у него другого дела.

С тех пор Майкл не покидал перешеек, разве что выходил в море на «Наутилусе». Нечто вроде солидарности, но в глубине души он понимал истинный смысл этого. Больше ему негде быть.


Он пошел на корму и стал ждать Грира. Дул сырой мартовский ветер. Перешеек, часть прежнего портового комплекса, протянулся в глубь канала на четверть мили, к югу от Чэннел Бридж. В сотне ярдов от берега стоял на якоре «Наутилус». Корпус всё еще в порядке, парус крепкий. Глядя на яхту, Майкл ощутил нечто вроде предательства. Он уже несколько месяцев не выходил в море. Яхта была предвестником. Если «Бергенсфьорд» стал ему женой, то «Наутилус» был девушкой, которая показала ему, что такое любовь.

Он услышал шум мотора прежде, чем увидел катер, который, пыхтя, шел под Чэннел Бридж в серебристом утреннем свете. Майкл спустился к вспомогательному причалу в тот момент, когда Грир подвел туда катер. Грир бросил Майклу швартов.

– Как оно?

Грир пришвартовал катер у кормы, отдал Майклу винтовку и забрался на пирс. Ему было чуть больше семидесяти; старел он, подобно могучему быку – только что он пыхтел и фыркал, глядя, как тебя на рога поднять, и вдруг он уже лежит в поле, а над ним кружат мухи.

– Что ж, она тебя не прибила, это плюс, – добавил Майкл.

Грир снова не ответил. Майкл ощутил, что он чем-то обеспокоен. Визит прошел не так, как надо.

– Луций, она хоть что-нибудь сказала?

– Сказала? Ты же знаешь, как с этим дело обстоит.

– На самом деле не слишком.

Грир пожал плечами:

– Это сродни ощущению, моему. Ее ощущению. Может, это вообще мне кажется.

Майкл не стал настаивать.

– Я тебе еще кое-что хотел сказать. У меня сегодня с Данком небольшая размолвка вышла.

Грир сматывал канат.

– Сам знаешь, какой он. К завтрашнему дню всё забудет.

– Я не думаю, что на этот раз забудет. Скверно всё вышло.

Грир поднял взгляд.

– Я сам виноват. Сам его подначил.

– Что случилось?

– Он спустился в машинное. Вся эта обычная хрень насчет винокурен. Рэнду и двоим другим едва не пришлось его оттаскивать.

Грир нахмурился:

– Надоело уже всё это.

– Знаю. Он начинает создавать проблемы.

Майкл помолчал.

– Возможно, время пришло.

Грир молчал, внимательно слушая его.

– Мы уже об этом говорили.

Грир задумался, а затем кивнул:

– Учитывая обстоятельства, возможно, ты прав.

Они начали пересчитывать людей. На кого можно положиться, на кого – нет. Кто где-то посередине, с кем надо вести себя осторожно.

– Тебе надо пока вести себя потише, – сказал Грир. – Рэнд и я всё устроим.

– Тебе лучше знать.

Загорелись прожектора, заливая док ярким светом. Майклу придется работать и ночью.

– Главное, приведи в порядок корабль, – сказал Грир.


Сара подняла взгляд, сидя за столом. В дверях стояла Дженни.

– Сара, тебе стоит это увидеть.

Сара спустилась на первый этаж и пошла следом за ней в отделение. Дженни отодвинула занавеску.

– ВС нашли его в переулке.

Сара не сразу узнала своего зятя. Его лицо было разбито в месиво. Обе руки в гипсе. Они вышли.

– Я поняла, кто он, только когда карту увидела.

– Где Кейт?

– Во вторую сегодня работает.

Время почти четыре. Кейт может прийти в любой момент.

– Отвлеки ее.

– Что хочешь, чтобы я сказала?

Сара на мгновение задумалась.

– Отправь ее в приют. Им не пора было врача вызывать?

– Не знаю.

– Выясни это. Давай.

Сара снова вошла в отделение. Когда она подошла к Биллу, тот поглядел на нее. В его глазах было понимание, что теперь ему станет еще хуже.

– Окей, так что случилось? – спросила она.

Он отвернулся.

– Я в тебе разочаровалась, Билл.

– Я, типа, понял, – одними губами ответил он.

– Сколько ты им задолжал?

Он сказал, и Сара тяжело опустилась на стул рядом с кроватью.

– Как ты мог вести себя настолько глупо, черт побери?

– Я не думал, что так выйдет.

– Ты понимаешь, что они убьют тебя. Возможно, мне следует позволить им это сделать.

Она с удивлением увидела, что он плачет.

– Блин, вот только этого не надо, – сказала она.

– Ничего не могу поделать.

Из его распухшего носа текли сопли.

– Я люблю Кейт, люблю наших девочек. Мне очень, очень жаль, правда.

– Слезами горю не поможешь. Сколько они тебе времени дали, чтобы ты деньги вернул?

– Я смогу заработать. Только один вечер поиграть. Много не надо, только чтобы начать.

– И что, Кейт на такое покупается?

– Ей не стоит этого знать.

– Это был риторический вопрос, Билл. Сколько у тебя времени?

– Как обычно. Три дня.

– И что в этом обычного? Ладно, можешь не отвечать.

Она встала.

– Не говори Холлису. Он меня прибьет.

– Имеет право.

– Мне жаль, Сара. Я облажался, знаю.

Вбежала Дженни, запыхавшаяся.

– Окей, похоже, она поверила.

Сара поглядела на часы:

– У тебя есть час, Билл, прежде чем придет твоя жена. Предлагаю тебе сказать все начистоту и просить прощения.

Билл был в ужасе.

– Что вы собираетесь сделать?

– Меньше того, что ты заслужил.

27

Калеб строил курятник, когда увидел идущего по пыльной дороге человека. Дело было к вечеру, Пим и Тео отдыхали в доме.

– Дым увидел, – сказал человек. У него было доброжелательное морщинистое лицо и густая борода. На голове надета соломенная шляпа, штаны крепились на подтяжках.

– Раз уж мы теперь соседи, надо бы познакомиться. Фил Тэйтум меня зовут.

– Калеб Джексон.

Они пожали друг другу руки.

– Мы живем по другую сторону гребня. Чуть раньше сюда перебрались, чем остальные. Живу вместе с Дориен, женой. Парень наш уже вырос и теперь свой дом строит, рядом с Бандерой. Джексон, говоришь?

– Точно. Он мой отец.

– Будь я проклят. И что ты здесь забыл?

– Наверное, то же самое, что все. Обосноваться.

Калеб снял перчатки.

– Заходите, с моими познакомитесь.

Пим сидела в кресле у остывшего очага с Тео на коленях и показывала ему картинки в книжке.

– Пим, – сказал Калеб, одновременно дублируя слова на языке жестов. – Это мистер Тэйтум, наш сосед.

– Как поживаете, миссис Джексон?

Фил прижал шляпу к груди.

– Будьте добры, не вставайте.

Очень рада с вами познакомиться.

Калеб вдруг понял свою ошибку.

– Мне следовало предупредить. Моя жена не слышит. Она говорит, что рада с вами познакомиться.

Мужчина степенно кивнул.

– У сестры двоюродной такое было, умерла недавно. Она немного научилась читать по губам, однако всё равно жила в своем мире, бедняжка.

Он рефлекторно заговорил погромче, так делали все.

– Какой чудесный у вас мальчик, миссис Джексон.

Что он сказал?

Что ты красивая, и он не прочь в постель с тобой.

Калеб повернулся к гостю, который всё так же теребил край шляпы.

– Она благодарит вас, мистер Тэйтум.

Не груби. Предложи ему что-нибудь попить.

Калеб перевел ее слова.

– Дома надо к ужину быть, но, наверное, немного посидеть с вами смогу, благодарю.

Пим налила воды в графин, добавила дольки лимона и поставила графин на стол, за который уселись мужчины. Они поговорили о мелочах – о погоде, о других поселениях в этой местности, о том, где Калеб покупал скотину, по какой цене. Пим ушла, забрав с собой Тео, она любила ходить с ним на берег реки, где они могли просто сидеть в тишине. Калеб понял, что гость и его жена чувствуют себя одиноко. Сын уехал, едва попрощавшись, с женщиной, с которой познакомился на танцах в Ханте.

– Заметил, жена твоя в ожидании, – сказал Тэйтум. Они допили воду с лимоном и беседовали.

– Да, в сентябре срок.

– Если что, в Мистике врач есть, когда понадобится.

Фил дал Калебу всю информацию.

– Очень здорово, спасибо.

Калеб ощутил стоящую за словами Тэйтума печальную историю. Видимо, у них был и другой ребенок, может, и не один, но все они не выжили. Это, конечно, осталось в прошлом, но не для них.

– Премного благодарен вам обоим, – сказал Тэйтум, выходя. – Хорошо, когда поблизости молодежь есть.

Вечером Калеб пересказал их разговор Пим. Та купала Тео в кухонной раковине. Поначалу Тео капризничал, но потом ему понравилось, и он принялся колотить по воде крохотными кулачками.

Надо мне познакомиться с его женой, сказала Пим на языке жестов.

Хочешь, чтобы я с тобой сходил?

Калеб подразумевал, что ему придется работать переводчиком.

Не говори глупостей, ответила Пим, глядя на него, как на сумасшедшего.


Этот разговор не выходил у него из головы несколько дней. Почему-то, несмотря на свое умение всё планировать, Калеб не подумал, что в дальнейшей жизни им потребуется помощь других. Отчасти оттого, что отношения с Пим были настолько глубокими, что все остальные выглядели поверхностными. Отчасти оттого, что он не был уж настолько общительным от природы, предпочитая находиться в обществе собственных мыслей, а не других людей.

Так же и мир Пим был ограничен по сравнению с миром других людей. Помимо родных были лишь немногие, кто если и не умел разговаривать на языке жестов, то хотя бы мог понять значение. Она часто пребывала в одиночестве, хотя это ее и не беспокоило, и бóльшую часть этого времени она писала. Калеб пару раз за все эти годы тайком заглядывал в ее дневники, будто читая чужие письма. Ее записи были просто чудесны. Хотя иногда в них и было место сомнениям и тревогам, в целом они были проникнуты оптимистическим взглядом на жизнь. В дневниках были и рисунки, хотя Калеб ни разу не видел, чтобы она рисовала. По большей части знакомые вещи. Множество изображений птиц и зверей, лица людей, которых она знала, но ни одного изображения его самого. Калеб задумался, почему она никогда не показывала ему эти рисунки, почему рисовала втайне. Самыми лучшими рисунками были те, что с видами моря – особенно странно, поскольку Пим никогда не видела моря.

Но от дружбы она не стала отказываться. Спустя два дня после того, как к ним зашел Фил, Пим спросила Калеба, не посидит ли он с Тео пару часов, пока она испечет маисовых лепешек, а потом сходит в гости к Тейтумам. Так что после полудня Калеб занялся садом, а Тео спал рядом в корзине. Дело шло к вечеру, и Калеб забеспокоился, но незадолго до заката Пим вернулась, воодушевленная. Калеб спросил ее, как им удалось общаться почти пять часов, но Пим лишь улыбнулась.

С женщинами это не имеет значения. Мы всегда друг друга отлично поймем.

На следующее утро Калеб поехал в город на фургоне купить провизии и переподковать одну из лошадей, большого вороного мерина по кличке Красавчик. Пим написала письмо Кейт и попросила Калеба отправить его почтой. Помимо этих дел Калеб хотел завести побольше знакомств с местными. Еще можно мужчин насчет их жен поспрашивать в надежде, что и Пим расширит свой круг общения, чтобы ей не было одиноко.

Городок не произвел на него сильного впечатления. Они миновали его всего пару недель назад, по пути на ферму, и тогда здесь было достаточно народу. Сейчас же городок выглядел совершенно безлюдным. Городская управа закрыта, как и мастерская коновала. Больше ему повезло, когда он дошел до лавки. Ее владельцем был вдовец по имени Джордж Петтибрю. Как и многие другие жители фронтира, он был человеком немногословным и нескорым на дружбу, так что Калеб пока что мало что успел о нем узнать. Джордж ходил за ним следом, пока Калеб пробирался по заваленной товаром лавке, выбирая нужные товары. Мешок муки, свекольный сахар, кусок крепкой цепи, нитки для шитья, тридцать ярдов проволочной сетки для кур, мешок гвоздей, топленое сало, кукурузная крупа, соль, масло для светильников и полсотни фунтов фуража.

– Еще хочу патронов купить немного, – сказал Калеб, пока Джордж подбивал счет, стоя за кассой. – Тридцать – ноль шесть.

«И ты туда же», – было написано на лице у торговца. Он продолжал рисовать цифры огрызком карандаша.

– Могу продать шесть.

– Сколько в коробке?

– Не коробок. Патронов.

Шутит он, что ли?

– И все? С каких это пор?

Джордж ткнул большим пальцем через плечо. Позади кассы на стене был наклеен плакат.

НАГРАДА 100$

Пума

Для получения награды тушу принести

к городской управе

– Народ у меня всё подчистил, хотя и так немного было. Нынче с патронами негусто. Отдам по баксу за штуку.

– Это не смешно.

Джордж пожал плечами. Торговля есть торговля, ему какая разница. Калебу хотелось сказать ему, куда засунуть патроны по такой цене, но, с другой стороны, с пумой шутки плохи. Он отсчитал купюры.

– Пусть это будет вложением в бизнес, – сказал Джордж, убирая деньги в сейф. – Если кошку завалишь, то в выигрыше будешь, так?

Калеб погрузил покупки в фургон и оглядел пустую улицу. Ужасная тишина для середины дня, чертовски. Она даже слегка нервировала его, хотя по большей части он был просто разочарован тем, что поездка не слишком себя оправдала.

Он уже собрался уезжать, как вдруг вспомнил про врача, о котором ему рассказал Тэйтум. Было бы хорошо с ним познакомиться. Врача звали Элаква. По словам Тэйтума, он когда-то работал в больнице в Кервилле, а после выхода на пенсию отправился в поселение. Домов в городке было не слишком много, и дом врача оказалось найти несложно. Небольшой каркасный дом, выкрашенный в веселый желтый цвет, с табличкой «Брайан Элаква» на крыльце. Во дворе стоял пикап со ржавыми бамперами. Привязав лошадей, Калеб постучался. Приоткрылась занавеска, и человек выглянул в окно на двери одним глазом.

– Что надо?

Громко, почти что враждебно.

– Вы доктор Элаква?

– А кто спрашивает?

Калеб уже пожалел, что пришел, видимо, с человеком что-то не то уже. Может, пьян.

– Меня зовут Калеб Джексон. Фил Тэйтум мой сосед, он сказал, что вы городской врач.

– Вы больны?

– Нет, просто познакомиться хотел. Мы здесь новенькие. Моя жена в ожидании. Ничего, могу потом зайти.

Калеб уже спустился с крыльца, когда дверь открылась.

– Джексон, говоришь?

– Точно.

У доктора был запущенный вид, он был толст, на его голове росла нечесаная грива белоснежно-седых волос, а на лице – точно такая же борода.

– Ладно, тогда заходи.

Его жена, нервная женщина в бесформенном домашнем платье, подала им в гостиную скверного вкуса чай. Элаква не соизволил дать никаких объяснений по поводу своего грубого поведения в начале разговора. Может, здесь так принято, подумал Калеб.

– Какой срок у вашей жены? – спросил Элаква, когда они закончили обычные формальности знакомства. Калеб заметил, что он что-то подлил себе в чай из небольшой фляжки.

– Около четырех месяцев.

Калеб решил воспользоваться возможностью.

– Моя теща Сара Уилсон, возможно, вы ее знаете.

– Знаю? Я ее учил. Вроде бы ее дочь в больнице работала.

– Кейт. А моя жена Пим.

Доктор на мгновение задумался.

– Не помню Пим. А, немая. – Он грустно покачал головой. –  Бедняжка. Это хорошо с твоей стороны, что ты на ней женился.

Калебу уже много раз приходилось слышать подобное.

– Уверен, она считает иначе.

– С другой стороны, что плохого в жене, которая не говорит? Я-то в разговоре едва пару слов успеваю вставить.

Калеб молча поглядел на него.

– Что ж.

Элаква прокашлялся.

– Я могу прийти, если она пожелает. Проверить, как дела идут.

Уже в дверях Калеб вспомнил про письмо, которое Пим просила отправить. И спросил Элакву, не занесет ли он письмо на почту, когда та откроется.

– Могу попытаться. Их там сейчас никого нет.

– Вот и я удивился, – сказал Калеб. – Весь город пустой.

– А я и не видел.

Элаква с сомнением нахмурился.

– Может, из-за пумы, что вокруг бродит.

– На кого-нибудь уже нападала?

– Насколько я знаю, только на скотину. Учитывая награду, куча народу бросилась ее искать. Дураки, как по мне. Мерзкие эти звери.

Калеб выехал из города. Ладно, по крайней мере, письмо отправить попытался. Что же до Элаквы, вряд ли Пим захочет с ним общаться. Насчет пумы он практически не беспокоился. Обычная цена за то, что живешь на фронтире. Надо будет только Пим сказать, что некоторое время не стоит с Тео на реку ходить. Надо держаться поближе к дому, пока вопрос не решится.

Они поужинали и легли спать. Снаружи шел дождь, тихо шурша по крыше. Но посреди ночи Калеб проснулся от резкого крика. В первое мгновение с ужасом подумал, что что-то случилось с Тео, но потом звук донесся снова, снаружи. В нем был ужас – ужас и смертная боль. Это был крик умирающего зверя.

Утром он проверил кусты вокруг дома. Нашел место, где они были поломаны, и увидел на земле клочки короткой жесткой шерсти, липкие от крови. Может, енот. Поглядел вокруг, ища следы, но не нашел, их смыло дождем.

На следующий день он отправился к Тэйтумам, за перевал. У них хозяйство было куда солиднее, полноценный хлев и дом с металлической кровлей с фальцами. Под окнами висели ящики, в которых росли синие люпины. В дверях его встретила Дориен Тэйтум, пухлолицая женщина с убранными в узел седыми волосами. Показала рукой на дальний конец участка, где ее муж расчищал место от кустарника.

– Пума, говоришь?

Фил снял шляпу и вытер пот со лба.

– В городе говорят.

– Были они у нас тут раньше, но давно вывелись, как я понимаю. На месте им не сидится, чтоб их.

– Мне тоже так казалось. Может, и ничего особенного.

– Ладно, буду повнимательнее. Спасибо жене твоей за лепешки скажи, хорошо? Дори была очень рада, что она пришла. Они несколько часов сидели и друг другу на бумажке писали.

Калеб уже собрался было уходить, но остановился.

– А как обычно дела в городе идут? – спросил он.

Тэйтум выпил воды из фляжки.

– В смысле?

– Ну, как-то тихо всё. Несколько странно, посреди дня-то. – Калеб почувствовал себя немного глупо. –  Управа закрыта, коновала нет. Я одну из лошадей переподковать хотел.

– Обычно там народу хватает. Может, Джуно заболел.

Коновала звали Джуно Брэнд.

– Может, и да.

Фил ухмыльнулся в бороду.

– Заезжай к нему. День-два, и поймаешь его. Если проблемы какие будут, дай нам знать.


Калеб решил не рассказывать Пим про свою находку в кустах, нет надобности ее тревожить, мертвый енот – ничего страшного. Однако вечером, когда они мыли посуду, он снова повторил, чтобы она с Тео поближе к дому держалась.

Ты слишком беспокоишься.

Извини.

Не стоит.

Стоя у раковины, она повернулась к нему и очень удивила тем, что поцеловала его, долго.

Это одна из причин того, что я тебя люблю.

Он шутливо приподнял брови.

Это означает то, о чем я думаю?

Дай только Тео спать уложить.

Но в этом не было нужды, мальчик уже спал.

28

Ночь началась для нее, как и все ночи, на крыше недостроенного офисного небоскреба на углу Сорок Третьей и Пятой авеню. Было ветрено, теплело, звезды усыпали небо, будто светящаяся пыль. На фоне идеальной черноты неба вокруг громоздились огромные здания. Эмпайр-Стейт. Рокфеллер-Центр. Величественный Крайслер Билдинг, любимое здание Фэннинга, возвышающийся надо всеми, со своей великолепной крышей в стиле арт-деко. Алише больше всего нравились эти часы после полуночи. Еще тише, чем обычно, воздух еще чище. Она ощущала себя ближе к сути вещей, к богатству оттенков звуков, запахов и текстуры мира. Ночь струилась сквозь нее, пульсировала в ее крови. Она вдыхала и выдыхала ее. Необоримая, превосходящая всё тьма.

Она прошла по крыше к строительному крану и полезла вверх. Прикрепленный к незакрытым балкам верхних этажей, кран возвышался над крышей метров на тридцать. На нем была лестница, но Алише она была незачем. Лестницы – вещь из прошлого, причудливое воспоминание о жизни, которую она уже едва помнила. Стрела крана, в сотни футов длиной, протянулась параллельно западной стене здания. Алиша прошла по мостику до края стрелы, с которого свисала во тьму длинная цепь. Алиша вытянула цепь на себя, сняла блок с тормоза и потащила крюк обратно по стреле. В месте стыковки стрелы и башни крана была небольшая площадка. Алиша положила на нее крюк, вернулась на край стрелы и зафиксировала тормоз. Потом снова вернулась к площадке. Ее наполнило острое предчувствие, будто голод, который вот-вот будет удовлетворен. Выпрямившись и высоко подняв голову, она сжала крюк в ладонях.

И шагнула вниз.

Она полетела вниз и в сторону. Главное – отпустить крюк в нужный момент, когда скорость и направление движения будут правильными. Это произойдет перед последней третью восходящей части дуги. Она пролетела нижнюю точку, продолжая разгоняться. Ее тело, ее чувства, ее мысли – всё было настроено идеально, в единстве со скоростью и перемещением.

Она отпустила крюк. Ее тело перевернулось, и она поджала колени к груди. Три кувырка в воздухе, и она развернулась. Целью была плоская крыша через улицу от здания. Она надвигалась, приветствуя ее. Добро пожаловать, Алиша.

Приземление.

Ее силы становились всё больше. Так, будто в присутствии своего создателя внутри нее на полную мощность заработал некий могучий механизм. Передвигаться по крышам города стало уже скучно, она могла пройти огромное расстояние по самому узкому карнизу, цепляясь за мельчайшие трещины. Она игралась с гравитацией, порхая над Манхэттеном, будто птица. Ее силуэт падал и взлетал, крутился и кувыркался, отражаясь в зеркальных стенах небоскребов.

Некоторое время спустя она поняла, что оказалась над Третьей авеню, рядом с границей суши и моря. В паре кварталов южнее Астор Плейс плескались волны, вода, льющаяся из затопленного подземного мира острова, завоевывающая себе всё новые территории. Она спустилась, перескакивая от стены к стене, словно шарик для пинг-понга, и оказалась на улице. Повсюду лежали осколки ракушек и высохшие водоросли, которые выбросило сюда штормом. Став на колени, она прижала ухо к мостовой.

Они двигаются, это точно.

С легкостью отбросив решетку, она спрыгнула в тоннель. Зажгла факел и пошла в южном направлении. У ног плескался ручеек темной воды. Легион Фэннинга питался. Их помет был повсюду, вонючий, едко пахнущий, как и скелетики их еды – мышей, крыс и прочих мелких созданий, составляющих липкий субстрат подземной части города. Есть и свежий помет, день-два, не больше.

Она миновала станцию Астор Плейс. Теперь она уже чувствовала его – море. Громада моря, давящая, ищущая, как расширить свои владения, затопить мир своей огромной холодной синей массой. Сердце забилось быстрее, волосы на предплечьях встали дыбом. Это всего лишь вода, сказала она себе. Всего лишь вода…

Впереди она увидела перегородку. По краям били тоненькие струи воды, почти что пыль. Она подошла ближе. Секундное замешательство, и Алиша коснулась холодной поверхности. С другой стороны покоились неисчислимые тонны воды, столетие находясь в состоянии пата, перед этой перегородкой. Фэннинг рассказал историю всего этого. Вся система метрополитена в Манхэттене находится ниже уровня моря. Это катастрофа, просто отсроченная. После урагана «Вильма», когда тоннели затопило, отцы города решили установить мощные перегородки, чтобы сдерживать воду. А когда началась эпидемия вируса и прекратилось электроснабжение, все они были закрыты аварийными механизмами. Они уже больше ста лет сдерживали натиск океана.

Не бояться, не бояться…

Она услышала позади себя какую-то возню. Резко развернулась, подымая факел. На границе тьмы и света сверкали оранжевые глаза. Большой самец, худой, ребра торчат. Он сидел на корточках, будто жаба, между рельсами. На кончиках его острых зубов висела крыса. Крыса пищала и извивалась, размахивая лысым хвостом.

– И чего ты тут забыл? – сказала Алиша. – Пшел вон.

Челюсти с лязгом сомкнулись. Брызнула кровь, раздался характерный сосущий звук, и Зараженный выплюнул опустошенный мешок кожи, шерсти и костей на пол. У Алиши скрутило живот, не от тошноты, а от голода. Она уже неделю не ела. Зараженный выставил вперед когтистые лапы, трогая воздух, будто кошка. Наклонил голову, глядя на нее. Что же это такое, видимо, подумал он.

– Давай уже, – сказала Алиша, махнув факелом, как ножом. – Брысь. Пшел.

Последний взгляд на нее, и существо метнулось прочь.

Фэннинг заранее подготовился к дневному свету, закрыв занавеси. Он сидел на своем привычном месте, за столиком на галерее в главном зале, читая книгу при свете свечи. Когда она подошла, он поднял взгляд.

– Охота хорошая?

– Я не голодна была, – ответила Алиша, садясь.

– Тебе следует есть.

– Как и тебе.

Он снова перевел взгляд на книгу. Алиша глянула на обложку. «История Гамлета, принца датского».

– Ходил в библиотеку.

– Я уже поняла.

– Очень печальная пьеса. Нет, не печальная. Злая. – Фэннинг пожал плечами. –  Я ее многие годы не перечитывал. Теперь воспринимаю ее по-другому.

Он нашел нужную страницу, поглядел на Алишу и поднял палец, будто профессор на лекции.

– Только послушай.

Дух, представший мне,

Быть может, был и дьявол; дьявол властен

Облечься в милый образ; и возможно,

Что, так как я расслаблен и печален, —

А над такой душой он очень мощен, —

Меня он в гибель вводит. Мне нужна

Верней опора. Зрелище – петля,

Чтоб заарканить совесть короля.

Алиша ничего не сказала, и Фэннинг приподнял брови, глядя на нее.

– Что, не поклонница?

У Фэннинга всегда так было с настроением. Мог днями молчать, весь в своих мыслях, а потом вдруг разговориться безо всякого предупреждения.

– Я понимаю, почему тебе это нравится.

– «Нравится» – не слишком верный термин.

– Вот только окончание выпадает. Кто тут король?

– Именно.

Солнечный свет проникал через щели между занавесями, рисуя бледные полосы на полу. Похоже, Фэннинга они не особенно волновали, хотя его чувствительность к солнечному свету была куда сильнее, чем у нее. Любое прикосновение солнечного света было для него чрезвычайно болезненным.

– Они просыпаются, Тим. Охотятся. Перемещаются в тоннелях.

Фэннинг продолжал читать.

– Ты меня слушаешь?

Фэннинг оторвал взгляд от книги и нахмурился:

– Ну и что с того?

– Мы так не договаривались.

Он снова опустил взгляд к книге, хотя лишь делал вид, что читает. Алиша встала.

– Пойду, проведаю Солдата.

Он зевнул, обнажая клыки, и улыбнулся ей бледными губами.

– Буду здесь.

Алиша натянула очки, вышла на Сорок Третью и пошла в северном направлении по Мэдисон-авеню. Весна наступала медленно, неуверенно, в тени всё еще лежали сугробы, а почки только начали набухать. Конюшня находилась у восточной части парка, на Шестьдесят Третьей, чуть южнее зоопарка. Сняв с Солдата попону, она вывела его наружу. Парк застыл в безмолвии, на грани времен года. Алиша села на валун у пруда и глядела, как конь щиплет траву. Он с достоинством переносил свой возраст, уставал быстрее, но не слишком, не теряя твердости шага и силы. В хвосте и гриве появились седые пряди, а еще на опушке на ногах. Проследив, чтобы он поел вдоволь, Алиша оседлала его и вскочила в седло.

– Потренируемся немного, парень, что скажешь?

Она повела его вперед по лугу, в тень деревьев. Вспомнила тот день, когда впервые увидела его, всю ту дикую силу, что была спрятана внутри него, когда он стоял в одиночестве у развалин гарнизона в Кирни, поджидая ее, будто послание. Я твой, а ты – моя. И не будет никого другого для нас обоих. Миновав перелесок, она подняла его сначала в рысь, а потом в кантер. Слева от них было водохранилище, миллиард галлонов воды, кровь, питающая зеленое сердце города. Доехав до перекрестка Девяносто Седьмой, она спешилась.

– Я мигом.

Она вернулась к перелеску, сняла ботинки и забралась на подходящее дерево на краю луга. Села на ветку, удерживая равновесие, и стала ждать.

Вскоре ее желание исполнилось. Подошел молодой олень, низко опустил голову к траве, прядая ушами. Алиша глядела, как он подходит всё ближе. Ближе.


Фэннинг так и сидел за столом. Оторвал взгляд от книги, улыбнулся.

– Что же я вижу?

Алиша скинула оленя с плеч прямо на барную стойку. Голова животного безжизненно повисла, розовый язык вывалился изо рта, будто ленточка.

– Говорила я тебе, что есть надо, – сказала Алиша.

29

Первые выстрелы прозвучали раньше, чем по плану, несколько хлопков вдали, со стороны края моста. Время было час ночи. Майкл, Рэнд и остальные спрятались рядом с бараком. Распахнулась дверь, наружу хлынул поток света и звуки хохота. Спотыкаясь и опираясь на плечи шлюхи, из дверей вышел мужчина.

И умер с клокотом в горле. Они бросили его тут же. По земле темным пятном расплывалась кровь из перерезанного проволокой горла. Майкл подошел к женщине. В лицо он ее не знал. Рэнд держал ее за плечи, зажав ей ладонью рот, чтобы приглушить вопли ужаса. Ей едва восемнадцать есть, подумал Майкл.

– С тобой ничего не случится, если молчать будешь. Поняла?

Хорошо откормленная девочка с короткими рыжими волосами. Широко открытые глаза, обильный макияж на лице.

Она кивнула.

– Сейчас мой друг уберет ладонь со рта, и ты мне скажешь, в какой он комнате.

Рэнд медленно убрал ладонь.

– В последней, в конце коридора.

– Точно?

Девушка яростно закивала. Майкл показал ей список имен. Четверо играли в карты в передней, еще двое в кабинках.

– Окей, а теперь иди отсюда.

Девушка побежала прочь. Майкл оглядел товарищей.

– Идем двумя группами. Рэнд со мной, остальные ждут в наружной комнате, пока всё не будет готово.

Как только они вошли, сидевшие в передней мгновенно оторвали взгляды от карт, и на этом всё кончилось. Обычные товарищи по ремеслу, несомненно пришедшие в барак за тем же, за чем и все – поиграть в карты, выпить, расслабиться по-быстрому в кабинках. Вторая группа распределилась по комнате, а Майкл с остальными исчезли в коридоре и заняли позиции у дверей. Подали сигнал, и двери распахнулись.

Данк лежал на спине, обнаженный, его оседлала женщина, раскачиваясь и двигаясь вверх-вниз.

– Майкл, какого хрена?

Но, увидев Рэнда и остальных, он переменился в лице.

– Ну-ка, сделаем перерыв.

Майкл поглядел на шлюху:

– Иди-ка погуляй.

Схватив с пола платье, она бросилась к двери. Где-то в здании раздались крики и вопли, звон бьющегося стекла, выстрел, один.

– Это должно было случиться рано или поздно, – сказал Майкл Данку. – Может, оно и к лучшему.

– Ты думаешь, что ты до хрена умный? Ты труп, как только отсюда выйдешь.

– Мы уже везде прибрались, Данк. Я оставил тебя напоследок.

Данк наигранно улыбнулся, но было видно, что он понял, что перед ним разверзлась бездна.

– Усек. Ты хочешь увеличить свою долю. Что ж, ты это определенно заслужил. Я могу это устроить.

– Рэнд?

Рэнд вышел вперед, сжимая в кулаках кусок проволоки. Трое других схватили попытавшегося встать Данка и изо всех сил прижали к матрасу.

– Что за хрень, Майкл! – закричал Данк, трепыхаясь, как рыба. – Я с тобой как с родным сыном обращался!

– Даже представить себе не можешь, насколько это смешно.

Проволока обвила шею Данка, и Майкл вышел. Второй из помощников Данка в соседней кабинке пытался сопротивляться, но вскоре Майкл услышал всхрип и удар чего-то тяжелого, упавшего на пол. В передней комнате его встретил Грир. Вокруг валялись тела и опрокинутые карточные столы. Одним из лежащих оказался Фастау. Пуля попала ему в глаз.

– Мы закончили? – спросил Майкл.

– Мак-Лин и Дайбек смылись на одном из пикапов.

– Их остановят на мосту. Никуда они не денутся.

Майкл посмотрел на лежащего на полу Фастау.

– Больше никого не потеряли?

– Я не в курсе.

Они погрузили тела в стоявшую снаружи пятитонку. Всего тридцать шесть человек, внутренний круг Данка – убийцы, соглядатаи, воры. Их отвезут к причалу, погрузят в баркас и выбросят в канал.

– Что с женщинами? – спросил Грир.

Майкл всё еще думал о Фастау. Один из лучших его сварщиков. Сейчас каждый на счету.

– Пусть Пластырь запрет их в одном из ангаров для машин. Когда будем готовы уходить, выпустим их, пусть идут, куда хотят.

– Они станут болтать.

– Ну да, а им поверят, учитывая, кто они.

– Мысль понял.

Грузовик с телами уехал.

– Не хотел бы настаивать, но что ты решил насчет Лоры? – спросил Грир.

Этот вопрос не давал Майклу покоя уже не одну неделю. И всякий раз он приходил к одному и тому же ответу.

– Думаю, она единственная, кому я могу это доверить.

– Согласен.

Майкл повернулся к Гриру:

– Ты уверен, что не хочешь возглавить всё здесь? Мне кажется, у тебя бы хорошо получилось.

– Не моя роль. «Бергенсфьорд» твой. Не беспокойся, у меня никто позиции не оставит.

Некоторое время они молчали. Света не было, только пятна от прожекторов в доке.

– Есть кое-что, о чем я хотел бы поговорить, – начал Майкл.

Грир наклонил голову.

– В твоих видениях, я знаю, ты не видел, есть ли еще кто на корабле…

– Только остров и пять звезд.

– Это я понял.

Майкл задумался.

– Даже не знаю, как сказать. Было ли… ощущение, что я там есть?

Вопрос, похоже, озадачил Грира.

– Не могу сказать, правда. Там такого не было.

– Можешь от меня ничего не скрывать.

– Знаю.

Звуки стрельбы от моста. Пять выстрелов, пауза, еще два, неторопливых, окончательных. Дайбек и Мак-Лин.

– Похоже, готово, – сказал Грир.

К ним подошел Рэнд.

– Все собрались в доке.

И Майкл внезапно ощутил весь груз ответственности, который лег на него. Не только потому, что по его приказу убили столько людей, это оказалось куда легче, чем он ждал. Теперь он стал главным – перешеек был в его власти. Он проверил обойму в пистолете, взвел курок и убрал оружие в кобуру. Теперь ему с этим жить.

– Хорошо, топливо привезут через тридцать шесть дней. Давайте-ка начинать наше представление.

30

Независимый штат Айова

(бывший Хоумленд)

Население 12 139 человек


Шериф Гордон Юстас начал свое утро 24 марта как обычно – как в любое другое 24 марта. Повесил пистолет в кобуре на стойку кровати.

Быть при оружии будет неправильно. Неуважительно. Ближайшие несколько часов он будет обычным человеком, таким же, как все, что стоят на холоде с больными ногами, думая о том, как всё могло обернуться.

Он жил в комнате в одном помещении с тюрьмой. Уже десять лет, с того самого вечера, как не смог заставить себя вернуться домой, он ночевал здесь. Он всегда считал себя человеком, способным собраться с силами и продолжать жить, и, похоже, ему не первому с этим не повезло. Что-то ушло из него, да так и не вернулось, поэтому он теперь жил здесь, в здании из шлакоблока, в комнате, в которой не было ничего, кроме кровати, стула, умывальника да туалета в конце коридора. В здании, где по соседству с ним лишь пьяницы отсыпались.

Снаружи робко всходило солнце, так, как это бывает в марте в Айове. Погрев на плите чайник, он отнес его к раковине, прихватив опасную бритву и мыло. Поглядел на себя в старое треснутое зеркало. Ну разве не прелесть, а? Половины зубов нет, левое ухо отстрелено, на его месте лишь розовый обрубок, один глаз побелел и не видит. Будто живущий под мостом тролль из детской сказки. Побрившись, он ополоснул лицо и подмышки, а потом насухо вытерся. На завтрак у него были только галеты, твердые как камень. Усевшись за стол, он принялся пережевывать их задними зубами, а потом запил стопкой кукурузного виски из стоящей под раковиной бутыли. Не то чтобы он был пьяницей, но предпочитал выпить стопочку с утра, особенно в такое утро, всем утрам утро. Утро 24 марта.

Надев пальто и натянув шляпу, он вышел на улицу. Остатки снега растаяли, и земля превратилась в липкую грязь. Тюрьма была одним из немногих зданий в рабочем квартале старого города, которыми еще пользовались. Бóльшая часть их уже многие годы пустовала. Дыша на руки, он прошел мимо развалин Купола, от которого осталась лишь гора камней да обгорелые доски. Спустился вниз с холма, в ту местность, которую всё так же звали Плоскоземьем, хотя бараки давным-давно снесли и разобрали на дрова. Некоторые продолжали жить здесь, но совсем немногие, слишком уж плохие воспоминания были связаны с этим местом. Те, кто помоложе, кто родился, когда времена Красноглазых закончились, или совсем старые, не способные разорвать цепи привычек, в которые заковала их прежняя власть. Скопище убогих хижин без водоснабжения, со зловонными ручьями нечистот, текущими по улицам, грязные дети и тощие собаки, примерно одинаковые в количестве, роющиеся в мусоре. Юстасу каждый раз не по себе становилось, когда он это видел.

Так не должно было произойти. У него были планы, были надежды. Конечно, очень многие приняли предложение эвакуироваться в Техас тогда, в первые годы. Юстас знал, что так и будет. Остаться должны были самые крепкие духом, истинно верующие, те, кто видел в конце власти Красноглазых не просто освобождение от неволи, но нечто большее – шанс всё исправить, начать всё сначала, построить новую жизнь с нуля.

Но население всё уменьшалось и уменьшалось, и он начал беспокоиться. Оставшиеся не были строителями или мечтателями. Многие были слишком слабы, чтобы отправиться в путешествие, некоторые слишком боялись, другие же настолько привыкли, что за них всё решают, что не были способны ничего решить сами. Юстас бился изо всех сил, но никто понятия не имел, как добиться того, чтобы город снова начал жить. У них не было ни инженеров, ни водопроводчиков, ни электриков, ни врачей. Они могли использовать механизмы, оставшиеся после времен Красноглазых, но понятия не имели, как их чинить, если они ломаются. Через три года накрылась электростанция; водопровод и канализация – через пять; спустя десятилетие перестало работать практически всё. Организовать учебу для детей оказалось нереально. Лишь немногие из взрослых умели читать, а большинство вообще в этом смысла не видело. Зимы были суровые, и люди насмерть замерзали прямо в домах, а летом было ничуть не лучше – то потоп, то засуха. Вода в реке загнивала, но люди всё равно черпали ее ведрами. И десятками умирали от болезни, которую прозвали «речной лихорадкой». Половина скота пала, большая часть лошадей и овец, а свиньи вымерли все.

Красноглазые оставили им в наследство всё необходимое, чтобы поддерживать жизнь человеческого общества, кроме одного – воли делать это.

Дорога через Плоскоземье привела его к реке, а потом дальше, на восток, к стадиону. Сразу за стадионом было кладбище. Юстас пошел меж рядов надгробных камней. Некоторые могилы были украшены – оплывшие свечи, детские игрушки, давным-давно увядшие полевые цветы, появившиеся из-под тающего снега. Надгробья стояли идеальными рядами. Если что люди здесь и умели хорошо делать, так это могилы рыть. Подойдя к одному из камней, он опустился на корточки.

НИНА ВОРХЕС ЮСТАС

САЙМОН ТИФТИ ЮСТАС

ВОЗЛЮБЛЕННым ЖЕНЕ И СЫНУ

Они умерли друг за другом в течение считаных часов. Юстасу рассказали об этом только два дня спустя. Он сам валялся в лихорадке, в бреду, и теперь был рад тому факту, что не помнит, как это случилось. Эпидемия косила людей десятками. Казалось, что не было никакой системы в том, кто умер, а кто выжил. Совершенно здоровый взрослый мог умереть точно так же, как младенец или семидесятилетний старик. Болезнь протекала очень быстро. Лихорадка, озноб, кашель из самой глубины легких. Иногда болезнь, казалось, проходила, но лишь для того, чтобы с новой силой наброситься на свою жертву и разделаться с ней в течение минут. Саймону было три года, он был любознательным мальчишкой с умными глазами и заразительным смехом. Никогда в жизни Юстас никого так не любил, даже Нину. Они частенько подшучивали над тем, что их любовь друг к другу кажется мелочью по сравнению с тем, как они любят своего сына, хотя, конечно же, это не было правдой. Их любовь к мальчику была лишь еще одним проявлением их любви друг к другу.

Он провел у могилы несколько минут. Вспоминал разные мелочи ушедшей жизни. То, как они вместе ели, обрывки разговоров, быстрые прикосновения, просто так. Про то, как они были повстанцами, он почти не думал; казалось, это уже не имело отношения ни к чему – то, каким яростным бойцом была Нина, было лишь малой частью ее личности. Свою истинную натуру она раскрывала лишь ему одному.

Он ощутил наполненность и понял, что пора идти. Итак, еще год. Он коснулся камня, некоторое время не отрывая руки, будто прощаясь, а затем пошел обратно сквозь лабиринт надгробий.

– Эй, мистер!

Юстас резко развернулся. Мимо его головы пролетел кусок льда размером с кулак. Метрах в пятнадцати от него, среди могильных камней, стояли трое мальчишек-подростков, смеясь как идиоты. Однако сразу же умолкли, разглядев его лицо.

– Черт! Это же шериф!

Они ринулись прочь прежде, чем Юстас успел сказать хоть слово. Скверно на самом деле. Ему хотелось им кое-что сказать. Всё нормально, сказал бы он. Мне всё равно. Ему бы сейчас было столько же, сколько вам.


Когда он вернулся в тюрьму, Фрай Робинсон, его помощник, сидел, положив ноги в ботинках на стол и похрапывая, уткнувшись носом в воротник. Почти ребенок, ему и двадцати пяти еще нет, круглолицый, жизнерадостный, с округлой челюстью, которую ему почти не приходилось брить. Не самый умный, но и не самый тупой, ему удалось остаться с Юстасом дольше, чем большинству остальных, а это уже что-то значит. Юстас намеренно отпустил дверь, чтобы она хлопнула, и Фрай резко дернулся, выпрямляясь.

– Иисусе, Гордон, какого черта ты это сделал?

Юстас прицепил на ремень пистолет. По большей части, для вида. Он всегда держал оружие заряженным, однако остававшиеся от Красноглазых боеприпасы уже почти кончились, а те, что остались, были уже весьма ненадежны. У него уже не раз случались осечки.

– Руди еще не кормил?

– Я как раз собирался, и тут ты меня разбудил. Куда ходил? Я думал, ты здесь.

– Навестил Нину и Саймона.

Фрай непонимающе поглядел на него, а потом вспомнил.

– Черт, сегодня же двадцать четвертое, да?

Юстас пожал плечами. Что тут ответишь?

– Могу сам тут за всем последить, если хочешь, – предложил Фрай. – Почему бы тебе не дать себе выходной?

– И чем мне заняться?

– Не знаю, поспать. Или напиться.

– Поверь, я уже об этом думал.

Юстас понес в камеру Руди завтрак – пару несвежих галет и нарезанную кусками картошку.

– Проснись и пой, приятель.

Руди поднял с койки свое искалеченное тело. Вор, драчун, головная боль для всех и каждого, он настолько часто попадал в тюрьму, что у него уже была любимая камера. На этот раз его посадили за пьянство и неповиновение. Звучно откашлявшись, он наскреб со стенок горла комок мокроты и сплюнул в ведро, служившее туалетом, а затем поплелся к решетке, придерживая рукой штаны без пояса. Может, в следующий раз лучше оставить ему ремень, подумал Юстас. Может, он сделает нам всем одолжение и повесится. Юстас просунул тарелку в окошко.

– И что это? Галеты и картошка?

– А ты чего хотел? Март на дворе.

– Всё уже тут не так, как прежде.

– Не нравится – не лезь в неприятности.

Руди сел на койку и откусил кусок галеты. У него были отвратительные зубы, коричневые, шатающиеся, хотя не Юстасу было о таком говорить. Он заговорил, и изо рта у него полетели крошки.

– А когда Гарольд придет?

Гарольдом звали судью.

– Откуда мне знать?

– А еще мне ведро пустое нужно.

Юстас уже дошел до середины коридора.

– Я серьезно! – завопил Руди. – Тут воняет!

Юстас вернулся в приемную и сел за стол. Фрай чистил револьвер, он это по десять раз на дню делал. Казалось, он относился к оружию как к домашнему любимцу.

– Что ему не так?

– Меню не понравилось.

Фрай презрительно нахмурился.

– Пусть благодарен будет. Мне самому ненамного больше достается.

Прервавшись, он принюхался.

– Иисусе, чем воняет?

– Эй, придурки, у меня для вас подарок! – заорал Руди через весь коридор.

Он стоял у окошка с торжествующим лицом, держа в руках пустое ведро, а моча с дерьмом коричневым ручейком текли по коридору.

– Вот что я думаю насчет вашей долбаной картошки.

– Проклятье, сейчас сам убирать будешь! – заорал Фрай.

Юстас повернулся к помощнику:

– Ключ дай.

Фрай отцепил от ремня ключ и отдал Юстасу.

– Я серьезно, Руди, – сказал он, погрозив пальцем. – У тебя куча проблем, друг мой.

Юстас открыл дверь, зашел в камеру, а затем просунул руку через решетку и снова закрыл замок. Убрал кольцо с ключами поглубже в карман.

– Какого черта? – спросил Руди.

– Гордон? – осторожно спросил Фрай. – Что ты затеял?

– Пара секунд.

Юстас выхватил револьвер, крутанул на пальце и ударил рукоятью в лицо Руди наотмашь. Тот сделал шаг назад, споткнулся и плюхнулся на пол.

– Из ума выжил?

Руди попятился, не вставая, пока не уперся спиной в стену камеры. Провел языком во рту и выплюнул в ладонь окровавленный зуб. Выставил перед собой, держа за длинный гнилой корень.

– Видишь! И как я теперь есть должен?

– Сомневаюсь, что ты сильно соскучился по этому.

– Ты сам нарвался, дерьмо такое, – сказал Фрай. – Ладно, Гордон, дай этому придурку швабру. Мне кажется, он усвоил урок.

А вот Юстасу так не казалось. Что это значит, преподать человеку урок, на самом деле? Сложно сказать, но, похоже, он начал понимать это. Руди глядел на выбитый зуб с выражением праведного гнева на лице. Отвратительное зрелище, казалось, в нем сосредоточилось всё плохое, что видел в своей жизни Юстас. Убрав револьвер в кобуру, чтобы Руди подумал, что худшее позади, он рывком поднял его на ноги и ударил лицом о стену. Раздался влажный хруст, будто жирного таракана ногой раздавили. Руди взвыл от боли.

– Гордон, пора дверь открыть, я серьезно, – сказал Фрай.

Юстас не злился. Злость оставила его не один год назад. Он чувствовал облегчение. Швырнув Руди через всю камеру, он принялся за дело. Кулаки, рукоять револьвера, носки ботинок. Его сознание едва отмечало крики Фрая, который умолял его остановиться. Внутри его что-то выскочило из бутылки, и это взбодрило, будто он мчался на лошади, скачущей галопом. Руди лежал на полу, прикрыв лицо руками. Ты жалкое отродье рода человеческого. Ты ничтожество. Ты воплощение всего плохого, что есть здесь, и я заставлю тебя понять это.

Он уже подымал Руди за воротник, чтобы ударить его лицом о край койки – какой чудесный хруст должен получиться, – когда в замке повернулся ключ, а затем Фрай обхватил его со спины. Юстас двинул ему локтем под ребра, и Фрай отлетел назад. Затем он обхватил шею Руди, сгибая руку в локте. Заключенный болтался, как тряпичная кукла, как мешок едва связанных между собой частей тела и органов. Юстас напряг бицепс, сдавливая Руди горло и упираясь ему коленом в спину, чтобы получше приложить силу. Один хороший рывок, и всё кончено.

И тут у него перед глазами замелькали снежинки. Над ним стоял Фрай, тяжело дыша и держа в руке кочергу, ту, которой только что ударил его по голове.

– Иисусе, Гордон. Что это было, черт подери?

Юстас моргнул. Снежинки перед глазами начали пропадать одна за другой. Голова будто расколотое полено, и тошнит слегка.

– Похоже, занесло слегка.

– Не то чтобы парень этого не заслужил, но какого хрена?

Юстас повернул голову, чтобы оценить ситуацию. Руди лежал, свернувшись в позу эмбриона и зажав руки между ног. Его лицо выглядело, как шмат мяса.

– Я его реально отделал, а?

– Он никогда красотой не славился.

Фрай обратился к Руди:

– Слышишь меня? Хоть слово скажешь, и тебя в канаве найдут, тварь. – Потом снова посмотрел на Юстаса: – Прости, не хотел так сильно бить.

– Нормально.

– Не хочу тебя торопить, но думаю, что тебе лучше на время исчезнуть отсюда. Встать сможешь?

– А с Руди что?

– Я улажу. Давай-ка тебя на ноги подымем.

Фрай помог Юстасу встать. Тому пришлось на секунду схватиться за решетку, чтобы устоять. Костяшки кулака на правой руке были содраны и опухли, кожа лопнула до кости. Юстас попытался сжать кулак, но суставы не позволили ему этого сделать.

– Нормально? – спросил Фрай, глядя на него.

– Думаю, да, ага.

– Иди, голову освежи. И о руке позаботься тоже.

Юстас остановился у двери камеры, глядя, как Фрай усаживает Руди. Рубашка заключенного была залита кровью.

– Знаешь, ты был прав, – сказал Юстас.

– В смысле? – спросил Фрай, глянув на него.

Юстас не жалел о том, что сделал, хотя и подумал, что может пожалеть позже. Так часто бывает, реакция на случившееся наступает не сразу.

– Надо было мне выходной взять.

31

Алиша стала ночевать в конюшне.

Фэннинг едва обратил внимание на ее отсутствие. Этот твой конь, сказал бы он, наверное, едва оторвав голову от очередной книги. Книги теперь поглощали практически всё его время бодрствования. Не понимаю, какая тебе нужда в этом, но это не мое дело, если по правде. Его сознание блуждало где-то вдали, его мысли будто подернулись туманом. Да, он стал другим, что-то в нем изменилось. Перемена на уровне тектонической, будто глухой гул из недр Земли. Он перестал спать, вот в чем дело. Если вообще можно было назвать сном то состояние, в котором пребывали представители их расы. В прошлом дневные часы приводили его в состояние некоей меланхолической усталости. Он погружался в некое состояние транса – глаза закрыты, руки лежат на коленях, пальцы сплетены. Алиша знала, какие ему снятся сны. Неумолимо движущиеся стрелки часов. Струящийся мимо поток незнакомых людей. Кошмар бесконечного ожидания во вселенной, лишенной жалости – лишенной надежды, лишенной любви, лишенной смысла, который могут принести лишь любовь и надежда.

У нее были похожие сны. О ее ребенке. Ее Роуз.

Иногда она задумывалась о прошлом. Н