Book: Cдвиг



Cдвиг

* * *

Дорогой читатель!

Роман начинается в 1963 году и рассказывает о событиях, которые вот уже пятьдесят лет остаются нераскрытой тайной. Последние двадцать пять из них я занимался написанием телевизионных сценариев. Это мало относится к делу, поскольку телевидение не сыграло в моем взрослении сколь-нибудь важной роли. Дома у нас был только один черно-белый «ящик», и родители бесцеремонно забрали его в свою спальню, лишив таким образом доступа к нему и моих братьев, и сестру, и меня. Вспоминая о времени, когда это случилось, я теперь понимаю: это было спустя неделю беспрерывных телерепортажей об убийстве Кеннеди. Я никогда не связывал одно с другим, но в духе романа, повествующего «о теории заговора», я не вижу причин, почему бы не увязать перемещение нашего семейного телевизора с чередой необъяснимых событий.

Одним их моих самых ранних воспоминаний детства является то, как мы с отцом стоим в гостиной и смотрим по телевизору бесконечные репортажи об убийстве Кеннеди. Это было на следующий день после покушения на молодого президента, и мое понимание случившегося ограничивалось простым хмурым объяснением отца: «Его застрелил какой-то псих». Никто толком не знал, что это был за «псих». Называлась фамилия Освальд и часто произносилось слово «коммунисты», значение которого теперь мне понятно. Но тогда мне было семь лет, и больше я ничего не запомнил. Мой отец, как и вся Америка, ждал возможности посмотреть на этого «психа», когда того должны были перевезти из полицейского участка Далласа в другую тюрьму. На холодном зеленоватом экране телевизора неестественно ярко освещенный гараж здания казался каким-то чересчур спокойным и даже обыденным. Группа мужчин вела «психа» в сторону камер. Мой отец, как и миллионы других американцев, прильнул к самому экрану, стараясь понять, что творилось в безумной голове этого «психа». Но на его лице не было никаких следов безумия. Оно вообще ничего не выражало, если не считать удивления, когда мужчина в темном костюме неожиданно рванулся вперед и, оказавшись перед ним, выстрелил ему в живот.

Вспоминая эту картину, я не перестаю поражаться, как много всего там не стыковалось. Я не могу не смотреть на это глазами телепродюсера, за плечами которого сотни часов отснятых телефильмов. Со всей ответственностью могу заявить: эта сцена была срежиссирована, исполнена отвратительно. В моем нынешнем сериале «Герои» такое бы не прошло и отправилось в корзину. Задолго до эффектного появления Джека Руби в стиле гангстерских боевиков 1920-х годов режиссер наверняка бы остановил съемку, поскольку вся картина, весь гештальт были какими-то нежизненными, лишенными действия и правдоподобия. Но в 1963 году это, похоже, никого не смущало. А у потрясенных граждан, не привыкших к живому телеэфиру непосредственно с места событий, убогость всей постановки не вызвала никаких вопросов.

Одна лишь эта сцена во многом объясняет, почему я взялся за написание романа. Я всегда тяготел к сюжетам, события в которых наслаивались одно на другое и тесно переплетались. Как сценариста меня особенно привлекают ситуации, где вымысел переплетается с фактами, правда с ложью, мифы с действительностью, а нюансы безраздельно царствуют в мире слухов и недомолвок.

Все это придает повествованию некую призрачность и неуловимость, а внезапные повороты сюжетной линии дают возможность разыграться воображению. События, подобные убийству Кеннеди, их исторический фон и действующие лица позволяют насытить роман теми элементами, какие я ценю.

Понять, что дало толчок вдохновению, всегда очень трудно. Насколько я могу судить, идея написать роман появилась после пары часов, проведенных в Интернете в поисках сюжета. Я хотел написать исторический триллер, где будут действовать реально существовавшие люди и где будет возможность предложить альтернативную версию подоплеки событий. Я понимал, что мне нужен какой-нибудь шумный заговор. А Интернет — идеальный инструмент для подобных поисков. Я начал с того, что набрал в поисковике два слова: «ЦРУ» и «заговор». Информации по этой теме оказалось даже не море, а океан. Там было много безумных теорий, чьи авторы явно страдали больным воображением, но было и немало серьезных, четко обоснованных и документально подтвержденных размышлений на темы тайных операций. Среди фактов и полуфактов, домыслов и полуправд нашлась настоящая золотая жила: секретная программа ЦРУ под кодовым названием «МК Ультра», которая проводилась в 1950-х годах. Сейчас имеется немало документов, подтверждающих, что целью проекта был поиск и изучение средства манипулирования сознанием, похожего на то, что было описано Ричардом Кондоном в романе «Маньчжурский кандидат». На протяжении более чем десяти лет ЦРУ нелегально проводило масштабные эксперименты с ЛСД над примерно 120 тысячами ничего не подозревавших американцев. Большинство подопытных составляли осужденные, солдаты, студенты и клиенты проституток. Просмотрев несколько часов документальных записей, я был поражен размахом беззакония, в центре которого оказался наркотик, послуживший краеугольным камнем контркультуры времен моей молодости.

Я продолжил поиск и набрал слово «ЛСД». Пара кликов мышью — и я оказался в причудливом мире Тимоти Лири[1], а потом окунулся в богемную культуру битников, побывал в салонах Манхэттена и на вечеринках «бостонских браминов» — политической и деловой элиты Северо-Востока США, где ЛСД был салонным наркотиком молодых интеллектуалов. Следы наркотика тянулись к контркультуре и антивоенным выступлениям середины 1960-х и, наконец, к Западному побережью, где под воздействием ЛСД утопистам и фанатам техники мерещился мир, окутанный паутиной информации, которая передаст власть в руки народа.

Несколько часов, проведенных тогда за компьютером, лишили меня способности мыслить здраво, и я пришел к выводу: последние пятьдесят лет американской истории вообще напрямую связаны с влиянием ЛСД. История и наркотик показались мне причудливо переплетенными между собой и скрывали множество тайн с неожиданными поворотами и яркими личностями. Я понял, что нашел то, что искал. Так из океана материала родилась эта версия.

Я хочу поблагодарить Дейла Пека за огромный труд, проделанный им, чтобы развить мою идею и вдохнуть в нее жизнь.

Искренне надеюсь, роман вам понравится.

С благодарностью, Тим Кринг

Пролог

Зато Орфея, сына Эагра, они спровадили из Аида ни с чем…

Платон. Пир

Даллас, штат Техас

30 декабря 2012 года


Видение возникло в 11.22 над участком в двести футов 35-й федеральной автострады, который разделяет ее противоположные полосы в месте пересечения с Коммерс-стрит. В тот час движение было оживленным и достаточно плотным: средняя скорость на двенадцати полосах автострады составляла шестьдесят шесть миль в час, и чуть меньше — на шести полосах Коммерс-стрит. Катастрофические последствия появления на небе пылающего видения не заставили себя ждать.

По данным линейной патрульной службы штата Техас, произошло столкновение тридцати пяти автомобилей, в котором пострадали семьдесят семь человек, получивших травмы спины и шеи, сотрясение мозга, ушибы, порезы. Было зафиксировано три сердечных приступа, у одной женщины начались роды. По счастью, полученное потрясение обошлось без серьезных последствий и для роженицы, и младенца, как, впрочем, и для всех остальных участников аварии, что особенно удивительно при ее масштабах. Помимо пострадавших призрак наблюдали еще 1886 свидетелей, так что общее количество очевидцев составило 1963 человека, что было позднее подтверждено Управлением полиции Далласа и «Даллас морнинг ньюс». Именно эти цифры произвели настоящую бурю, хотя случившееся и без того было в центре внимания новостей и широко обсуждалось в Интернете.

30 января.

11.22.

1963.

День, время и год убийства тридцать пятого президента Соединенных Штатов Америки менее чем в четверти мили от места аварии.

Существовала вероятность — но, возможно, граничившая с невероятностью, — что такая последовательность цифр являлась чисто случайным совпадением. В многочисленных блогах и чатах скептики апеллировали к тому, что убийство на самом деле произошло в 12.30 22 ноября, и вопрошали, почему же тогда призрак не появился именно в этот день и это время. Однако и скептики не знали, как отнестись к тому, что все без исключения 1963 человека подтвердили, что видели одно и то же. И это была не размытая фигура распятого Христа на гренке или очертания фигуры Девы Марии на магнитно-резонансном томографе. Ни одна из двадцати шести камер слежения, находившихся в том районе, не зафиксировала ничего, кроме самой аварии. Тем не менее абсолютно каждый из очевидцев подтвердил, что видел.

— Мальчика, — сообщил Майкл Кэмпбелл двадцати девяти лет одному журналисту.

— Пылающего мальчика, — сказал доктору Антонио Гонсалес пятидесяти шести лет, когда тот забинтовывал ему пострадавший левый глаз.

— Мальчика из огня, — заявила Лайза Уоллес, дозвонившись в страховую компанию.

— Он смотрел прямо на меня.

— Как будто искал кого-то.

— Но не меня.

Когда свидетели один за другим говорили об этом, в словах их звучало разочарование, будто они не сумели пройти какой-то важный тест. Однако их настроение отчетливо улучшалось при воспоминании о внутреннем предчувствии грядущего события. Как если бы честь присутствовать на нем служила благословением того же порядка, что и ниспосланное Девой Марией Гваделупской или ее Фатимскими явлениями. Один за другим очевидцы рассказывали о дрожи, появившейся на шоссе и охватившей все тело до кончиков пальцев на руках и ногах, которая напоминала, как выразилась уроженка Калифорнии Минди Пизанки, «наступление землетрясения». Пальцы непроизвольно вцеплялись в руль и ручки на дверцах машин, глаза искали источник этого трепетания, который неизменно оказывался прямо перед глазами, куда бы ни был направлен взгляд — на север, юг, запад или восток. Призрак заглядывал им прямо в глаза и отворачивался.

— Я видела его так же ясно, как сейчас вас, — говорила Ю Вен четырнадцати лет.

— Его глаза были широко открыты, — сообщала Венди Макдональд двадцати восьми лет.

— Его рот был тоже открыт, — добавлял Билли Рей Бакстер семидесяти девяти лет.

— Губы растянуты в букву «О», — рассказывала Шарлот Вульф тридцати шести лет. — Такого печального лица мне не доводилось видеть ни разу в жизни!

— Не просто печального, — уточняла ее одиннадцатилетняя дочь Халле Вульф. — Очень одинокого!

Мальчик парил в воздухе «три или четыре секунды», и сам этот факт вызвал такие же горячие дебаты, как и время его явления. И сторонники выводов Комиссии Уоррена, что Освальд действовал в одиночку, и сторонники теории заговора, поддерживавшие заключение специальной комиссии палаты представителей по расследованию убийств, расценивали это событие как безоговорочное и открытое подтверждение именно своей точки зрения. Однако ни те, ни другие не могли объяснить, каким образом явление пылающего призрака было связано с преступлением, чья сорок девятая годовщина прошла за месяц до этого в общем-то незамеченной. Ни один из очевидцев не отметил, что видение напомнило ему об убитом президенте и его (предполагаемом) убийце. Более того, когда им сообщили об удивительной последовательности цифр, их это совершенно не взволновало, как, впрочем, и близость к Дили-Плаза, школьному книгохранилищу и травяному холму.

Одна тысяча девятьсот шестьдесят три очевидца. Все они видели одно и то же: неземную фигуру высотой в девять футов, за руками и ногами которой тянулись языки пламени, а вокруг головы пылал огненный нимб. Пустыми глазницами фигура оглядывала присутствующих, из открытого рта ее рвался безмолвный крик. Шестьдесят два процента очевидцев при описании видения использовали слово «ангел», двадцать семь процентов — «дьявол», остальные одиннадцать процентов — то и другое. И лишь один человек сказал: видение было похоже на Орфея.

— Как в мифе, — пояснил бизнесмен «с Восточного побережья» Лемуэл Хейнс корреспондентке далласского отделения Эн-би-си Шане Райт. — Помните, как он оборачивается к Эвридике и видит, что ее увлекают в царство смерти?

Райт, которая позже описывала Хейнса как «загорелого, темноволосого, пожилого, но еще крепкого мужчину», рассказывала, что, по его словам, он только что прилетел и направлялся на деловую встречу.

— Какое удачное совпадение! — вспоминала Райт свои слова, обращенные к нему. — Вы появились в тот же самый момент, что и призрак!

— Удача не имеет к этому ни малейшего отношения, — ответил Хейнс.

По словам Райт, на вопрос, не считает ли он видение каким-то образом связанным с убийством Кеннеди, Хейнс бросил взгляд через ее плечо и долго смотрел на школьное книгохранилище и знаменитый тоннель, куда устремился президентский кортеж после роковых выстрелов, и только потом ответил:

— Прямо и непосредственно и в то же время никак.

После этого его водитель — «жилистый азиат средних лет» — сбил с ног оператора и вытащил из его камеры карту памяти.

Когда прибыли представители управления национальной безопасности, на месте происшествия уже никого не было.



Часть I

Доктрина Монро

В интересах сохранения искренних и дружеских отношений между Соединенными Штатами и этими державами мы обязаны объявить, что должны будем рассматривать попытку с их стороны распространить свою систему на любую часть этого полушария как представляющую опасность нашему миру и безопасности. Мы не вмешивались и не будем вмешиваться в дела уже существующих колоний или зависимых территорий какой-либо европейской державы. Но что касается правительств стран, провозгласивших и сохраняющих свою независимость, и тех, чью независимость после тщательного изучения и на основе принципов справедливости мы признали, мы не можем рассматривать любое вмешательство европейской державы с целью угнетения этих стран или установления какого-либо контроля над ними иначе как недружественное проявление по отношению к Соединенным Штатам.

…Невозможно представить, чтобы союзные державы распространяли свою политическую систему на какую-либо часть обоих континентов, не ставя под угрозу наши мир и счастье; точно так же невозможно представить, чтобы наше Южное братство приняло это по собственному желанию, если на него не будет оказываться никакого давления. Мы не сможем равнодушно взирать на подобное вмешательство, в какой бы форме оно ни осуществлялось. Если мы сопоставим силу и ресурсы Испании и этих новых правительств, а также примем во внимание их удаленность друг от друга, то станет очевидно, что она никогда не сможет покорить их. Соединенные Штаты останутся верными своей политике невмешательства в дела других государств и выражают надежду, что другие державы последуют их примеру.

Джеймс Монро, 1823 год

Провинция Камагуэй, Куба

26 октября 1963 года


Крупный мужчина с сигарой между большим и указательным пальцами стоял над связанным и дрожавшим Эдди Бейо и упирался ему в горло ногой, как гладиатор, торжествующий победу над поверженным врагом. Хотя на большом пальце носка красовалась дырка, а кожаная сандалия была обычной плетенкой, мало похожей на обувь гладиатора, вид у него был довольно устрашающим.

У тонкой, как карандаш, сигары длиной шесть дюймов было название: «Глориа Кубана» линии «Медай д’Ор» № 4, — а вот имя мужчины затерялось вместе с его матерью, когда он был еще совсем маленьким. Больше двух десятилетий он знал только свое кодовое имя, полученное от Умника, забравшего его из новоорлеанского приюта, — Мельхиор. Как у одного из трех волхвов, пришедших с Востока в Вифлеем, чтобы поклониться новорожденному младенцу Иисусу. Причем он был темнокожий, что сразу дает представление о том, как его приняли в Лэнгли, а также о своеобразном чувстве юмора Умника, столь характерном для обитателей дельты Миссисипи.

Однако чисто внешне определить его расовую принадлежность было довольно сложно. Цвет кожи можно было назвать и оливковым, и смуглым, и темно-желтым. Одна из работниц приюта посоветовала ему самому выбрать себе предков, а любимая гаванская проститутка называла его cafe con leche[2], чем всегда очень веселила, особенно когда говорила, что он был «хорош до последней капли». Однако все это не меняло того факта, что после двадцати лет службы в американской разведке, при росте шесть футов и два дюйма, плечах, похожих на мускусные дыни, и мощных бедрах, напоминавших деревянные бочонки, его по-прежнему называли Негритенком Умником.

Итак, Мельхиор.

Он поднес сигару ко рту. Вспыхнувший кончик осветил полные губы, орлиный нос и темные глаза, выражавшие сосредоточенность. Несмотря на обильно нанесенный бриллиантин, темные волосы его все равно скручивались в непокорные завитки. Его можно было принять за грека, испанского или португальского еврея или даже кавказца, хотя в застегнутом на латунные пуговицы двубортном парусиновом костюме он более всего походил на плантатора дореволюционных времен. Костюм действительно принадлежал бывшему плантатору — его расстреляли за преступления, совершенные против пролетариата.

Но для Эдди Бейо все это было не важно.

— Я не хочу повторять свой вопрос, Эдди, — произнес Мельхиор на том гортанном диалекте испанского, какой характерен для жителей Кубы.

— Твою мать! — прохрипел Бейо, чувствуя, как на горло давит ступня мучителя. Его слова прозвучали не очень внятно, поскольку верхняя губа выглядела так, будто на нее наступили, что было недалеко от истины.

Мельхиор поднес горящий кончик сигары к правому соску Бейо.

— У моей матери, которая уже давно умерла, не было ничего, что бы меня возбуждало.

Кожа зашипела, в ноздри ударил запах горелого. Горло Бейо, на кадык которого по-прежнему продолжала давить подошва, свело судорогой, и оно издало какой-то странный булькающий звук. Когда Мельхиор убрал сигару, сосок Бейо выглядел как кратер вулкана. У него на груди было с десяток других пятен в черно-красных ореолах, а в их расположении наметанный глаз мог разглядеть примерное соответствие основным гавайским вулканам. География была одной из первых дисциплин, которой Умник обучил своего протеже, наряду с тем, как важно привнести в работу элемент занимательности.

Мельхиор потянулся к нагрудному карману, чтобы достать зажигалку, и под разрезом лацкана мелькнуло отверстие. Он машинально потрогал пальцем его края: засохшая кровь не давала дырке расползтись.

— У тебя скоро совсем не останется кожи, Эдди, — сказал он, чиркая зажигалкой «Зиппо». — Скоро мне придется перейти к глазам. И поверь мне на слово: мало что может сравниться по боли с тем, как сигара выжигает глаз.

Бейо пробормотал что-то неразборчивое. Связанные за спиной руки громко скребли по деревянному настилу, будто он пытался ногтями вырыть дыру, куда бы мог заползти и спрятаться.

— Ты что-то сказал, Эдди? Я не разобрал. Наверное, у тебя от крика пересохло в горле. Давай, я тебе помогу! — Мельхиор достал бутылку с ромом и стал поливать из нее на грудь Бейо. Тот застонал, когда спиртное обожгло ему раны, но испустил душераздирающий крик, едва Мельхиор поджег разлитый ром. Шестидюймовые языки пламени плясали на груди Бейо почти целую минуту. Мельхиор как-то слышал от одного боксера, что понять, как долго длится минута, можно, только оказавшись на ринге с Кассиусом Клеем, однако он не сомневался: Бейо мог бы с этим поспорить.

Когда языки пламени улеглись, кожа на груди Бейо пузырилась, как блин на сковороде, который пора перевернуть. Мельхиор выпустил клуб дыма.

— Итак?

— Зачем… мне… говорить? — запинаясь, сумел выдавить Бейо. — Ты… все равно… потом… меня… убьешь.

Губы Мельхиора, из которых торчала сигара, тронула улыбка. За последние двадцать лет он слышал мольбы людей сохранить им жизнь на стольких языках, что даже флагов перед фасадом пятизвездного отеля «Хей-Адамс», что против Белого дома, и то было меньше. Но, по правде говоря — хотя, как и многие в разведке, он уже давно забыл, что это значит, — Мельхиор никогда не убивал просто так. Конечно, на его руках было немало крови — он устранил не меньше дюжины людей из засады и бог знает сколько в разных стычках, но всегда по приказу. Он никогда не брал закон в свои руки. Но он устал от Кубы, устал от этой и всех прочих банановых республик, нефтяных эмиратов и стратегически важных полосок песка, куда его забрасывала служба за двадцать лет. А теперь, когда Умник ушел в отставку, он понимал: очередное задание, что поручат ему, окажется просто самоубийственным. Ему нужно признание Бейо! Нужно не столько для того, чтобы узнать место встречи нечистых на руку советских офицеров, а чтобы заполучить спокойный кабинет в Лэнгли. Отработавший свое негр переедет в «Большой дом» и не позволит никому помешать этому! И уж тем более не Эдди Бейо!

— Мне нравится № 4, — сказал он, держа сигару так, будто оценивал ее. — Простая, но основательная сигара. Практически никаких недостатков. Можно выкурить за чашкой утреннего кофе или с коньяком после ужина. Да что там: под нее даже вкус отвратительного кубинского рома кажется вполне сносным! А то, что сигара тонкая, — Мельхиор сунул ее в левую ноздрю Бейо, — позволяет попасть куда нужно.

Пронзительный крик Бейо был похож на звон двух столкнувшихся стальных листов. Кубинец выгнулся и, извиваясь, задергался, пока его не припечатала к земле надавившая на горло сандалия.

— Жареное мясо, — произнес Мельхиор, морщась. — Подумать только! Наконец-то я нашел, с чем не идет № 4!

— Ты не понимаешь, — прохрипел Бейо, когда обрел способность говорить. — Это дело не по зубам такому подонку, как ты. Русские не отступят. Им терять нечего.

Мельхиор вытащил из чехла нож.

— У меня нет с собой английских булавок, так что мне придется отрезать тебе веки, чтобы ты не смог моргать. Думаю, что без боли не обойтись, однако она покажется тебе просто раем по сравнению с тем, что ты почувствуешь, когда зрачок начнет плавиться как масло. Эта свеча сделана из животного жира для таких бестолковых, как ты. Нацисты варили их из евреев. Ты хочешь, чтобы твоя сестра видела тебя таким, Эдди? — Он опустился на колено. — Ты хочешь, чтобы Мария видела своего брата похожим на сгоревшую свечу, вытопленную из жидов? — Мельхиор несколько раз втянул через сигару воздух, отчего ее кончик раскалялся все ярче и ярче. — Сколько ей сейчас лет? Марии? Одиннадцать? Двенадцать?

— Даже ты не сможешь…

— Нет, Эдди, смогу! Если, чтобы убраться с этого проклятого острова, от меня потребуется трахнуть Фиделя Кастро на алтаре гаванского собора Святого Кристобаля[3], я это сделаю на глазах у всей паствы. Прилеплю облатку к члену и засуну ему в волосатую задницу. А она наверняка волосатая, если судить по бороде. Мне это точно не понравится, особенно волосатость. Но Мария? Она красивая девочка. Никто не прижигал ей сигарой лицо. И никто никогда этого не сделает. Конечно, при условии, что ты заговоришь.

Он поднес сигару к левому зрачку Бейо.

— Поговори со мной, Эдди. Избавь нас обоих от неприятностей.

Надо отдать Бейо должное — он был не робкого десятка. Мельхиор не сомневался: его сломала не боль, а страх за сестру. Он прошептал название деревушки, находившейся совсем рядом, на границе с Лас-Виллас.

— Большая плантация к югу от города сгорела во время боев в пятьдесят восьмом. Встреча — на старой мельнице.

Мельхиор сунул сигару обратно в рот и рывком поднял Бейо на колени. При этом движении кожа на груди Бейо, превратившаяся в корку, разошлась, как мокрая бумага, из образовавшихся швов выступила кровь с гноем и начала стекать по животу. Бейо закусил губу и закрыл глаза.

— Ты хороший человек, Эдди. Ты можешь покоиться с миром, сознавая, что твоя сестра никогда не узнает, что ты для нее сделал. Если, конечно, ты меня не обманул и встреча состоится.

Бейо промолчал. Мельхиор достал пистолет и направил ему в затылок. Выстрел в затылок говорил о многом. Если уж предстояло кого-нибудь казнить, то имело смысл оставить сообщение. Неожиданно пистолет в руке показался ему таким большим и тяжелым, а голова Бейо — такой маленькой, что он даже засомневался, сможет ли в нее попасть, если не справится с дрожью в руках. Он приставил пистолет к голове так, что ствол почти касался волос и нерешительно подрагивал, напоминая палец, занесенный над клавиатурой пишущей машинки.

— Тебя тоже убьют, — еле слышно пообещал Бейо.

Чтобы унять дрожь, Мельхиор приложил большой палец к ударнику.

— Я рискну.

— Не русские. Контор…

Бейо резко рванулся влево и даже успел опереться на одну ногу, но Мельхиор успел нажать на курок. Выстрел оторвал Бейо правое ухо и снес половину лица: по всей комнате разлетелась кровавая масса. Несколько мгновений он еще оставался стоять раскачиваясь, потом рухнул. Череп от удара о пол раскололся, голова сдулась, как спущенный мяч.

Когда после выстрела в комнате воцарилась тишина, Мельхиор сообразил, что надо было воспользоваться ножом и перерезать Бейо горло. У него в обойме было всего пять пуль. Теперь осталось четыре. Если бы Бейо не дернулся, он бы это сообразил до того, как нажать на курок.

— Черт бы тебя побрал, Эдди! Ты ушел и все испортил!

Да, Куба есть Куба. Она могла изгадить что угодно.


Кембридж, штат Массачусетс

26 октября 1963 года


В полутора тысячах миль на север по прямой — а после введения эмбарго в феврале ни один самолет не совершал такого перелета — Назанин Хаверман вошла в захудалый бар в Восточном Кембридже, штат Массачусетс. Моргантхау выбрал «Королевскую голову», потому что бар располагался достаточно далеко от Гарвард-Ярда и сюда не заглядывала обычная публика, но зато это место было хорошо известно, как он выразился, «в определенных кругах». Наз не стала уточнять, что это за «круги», но подозревала, что они были как-то связаны с теми, кто написал на старом плакате, призывавшем принять участие в марше Мартина Лютера Кинга на Вашингтон:

У.Э.Б. Дюбуа[4] вернулся в Африку.

Может, ты тоже так сделаешь?

В вестибюле висело зеркало, и Наз посмотрела на себя безучастным взглядом женщины, которая уже давно привыкла проверять свою боевую раскраску, не замечая под ней лица. Она сняла перчатки, немного замявшись с правой из-за кольца с большим рубином на среднем пальце. Она потерла камень — не столько наудачу, сколько чтобы напомнить себе, что всегда могла продать его, если станет совсем туго. Потом, стараясь держаться как можно ровнее — перед выходом из дому она взбодрила себя джином с тоником, — Наз зашагала по узкому проходу к бару.

У желтоватой лампы над дверью, за которой висело облако табачного дыма и царили терпкий запах разлитого спиртного, гул голосов, косые взгляды и настороженность, она невольно замешкалась. Она чувствовала, как ее обволакивают ядовитые клубы неудовлетворенности и сексуального напряжения, и ощущала их так же явственно, как и клубы сигаретного дыма, и ей оставалось лишь устремить взгляд на бар и идти к нему. Она сказала себе, что это всего пятнадцать шагов, а потом она сможет спрятаться за высоким бокалом с охлажденным джином.

Ее облегающий серый костюм притягивал оценивающие взгляды мужчин, устремленные на бедра, талию, грудь и скромное декольте, образованное верхней расстегнутой пуговицей на белой шелковой блузке. Но всех завораживало ее лицо. Полнота губ подчеркивалась темно-красным цветом помады точь-в-точь как цвет рубина на правой руке, темные глаза с поволокой сияли, как до блеска отполированные камни, больше похожие на антрацит, чем на обсидиан. И конечно, ее волосы — копна иссиня-черных кудрей, которые улавливали тусклый свет помещения и отражали его радужными переливами. Сотни раз она пыталась их выпрямить теми же методами, что и тысячи перекрасившихся в блондинок бостонских домохозяек, но они неизменно вились снова. Вот почему, в отличие от тщательно уложенных причесок других женщин, находившихся в баре, голова Наз была обрамлена настоящим сверкающим нимбом из струящихся волнами волос. Они были слишком пышными, чтобы ей носить шляпки, ставшие последним писком моды с легкой руки Жаклин Кеннеди, поэтому она просто перетянула их лентой, надвинутой на лоб, которую удерживали на месте несколько заколок.

Женщины тоже обратили на нее внимание, и их взгляды были столь же пристальными, как и взгляды мужчин, разве что куда менее приветливыми. В воскресенье бизнес явно не задался.


— Джин и тоник, тоника — всего пару капель, — сказала Наз бармену, уже доставшему высокий охлажденный бокал. — И плесните туда чуть-чуть соку лайма. Я ничего не ела сегодня.

Она с трудом удержалась, чтобы не выпить коктейль залпом, и устроилась на высоком стуле вполоборота к залу. Повернуться к посетителям лицом выглядело бы слишком откровенным. Так ее было всем хорошо видно, а бросить ответный взгляд она могла и в зеркало за спиной бармена.

Она поднесла бокал к губам и с удивлением обнаружила, что он пуст. Даже зная себя, она удивилась, как быстро сумела его опорожнить.

И в этот момент она его увидела. Он сидел в плохо освещенном темном конце барной стойки и смотрел на бокал, как на судью — подсудимый. Обхватив его ладонями, он не отрывал взгляда от оливки, лежавшей на дне бокала. На его лице было написано сосредоточенное внимание, будто он самым серьезным образом обдумывал поведанное коктейлем.

Наз перевела взгляд на зеркало, чтобы разглядеть мужчину получше и уловить его «вибрации» в общем фоне зала. «Вибрации» — это новое словечко из молодежного жаргона совсем недавно вошло в лексикон, но уже застревало в зубах перчинкой. Однако чтобы понять, что этого парня что-то беспокоило, совсем не обязательно было знать какие-то особые слова. Горькую оливку могло заставить утонуть только море джина. Внимательный взгляд, высокий лоб под темными волосами и осторожные движения пальцев говорили о том, что он интеллектуал, но мучила его проблема, не связанная с головой. У него были широкие плечи и узкая талия, и хотя он сидел, склонившись над бокалом, как пес, охранявший кость, спину все равно держал ровно. Значит, он еще занимался и спортом. Есть в мире вещи, от которых не скрыться. И справиться с которыми помогал один алкоголь.



Заметив, что мужчина смотрит на нее так же пристально, как и она на него, Наз вздрогнула. Он улыбнулся. На щеках его появились ямочки. Она перевела взгляд с зеркала на него и посмотрела ему прямо в глаза.

— Последний раз, когда на меня так пристально смотрела красивая девушка, у меня на лбу было написано «D-I-M-E»[5].

Наз потянулась к бокалу, но вспомнила, что он пуст. Наживка сработала. Она отодвинула бокал и сделала движение перейти к нему. Уж выпить-то он точно не откажется!

Вблизи она чувствовала его лучше. Его «вибрации». Его энергию. Ему действительно было не по себе, но еще ему хотелось женщину. Он пришел сюда выпить, но не откажется, если вдруг подвернется случай кого-нибудь подцепить. Главное, чтобы женщина показалась ему родственной душой. Того же «замеса», как выражались битники.

Она вежливо улыбнулась, вспомнив, как давным-давно ее этому учила мать.

— «D-I-M-Е»? А может быть, это было «di me»? По-испански это…

— «Скажи мне». — Он смущенно хмыкнул. — В действительности дело было совсем в другом.

— «В другом», — насмешливо повторила она. — В таком случае «dit moi»[6].

Его речь была правильной, а по тому, как он произносил слова, она поняла, что он местный. Сорочка явно сшита на заказ, но манжеты с тусклыми серебряными запонками выглядели потертыми. То, что он принадлежал к элите, ее порадовало. Она знала этих людей. Именно они ее вырастили и использовали на трех разных континентах. Взамен она научилась манипулировать ими.

Мужчина покачал головой:

— Мне очень жаль, но эту историю нельзя рассказывать в приличной компании.

— Тогда, наверное, стоит начать с того, что ты скажешь, что пьешь, а там посмотрим.

Он поднял высокий бокал.

— Думаю, мы оба пьем джин. Я предпочитаю без тоника, он только растворяет алкоголь.

— Верно, однако газирование ускоряет усвоение, а хинин помогает бороться с малярией в какой-нибудь экзотической стране.

— Боюсь, я никогда не оказывался дальше Ньюпорта летом. — Круговым движением мужчина провел пальцем над бокалами, будто этим действием как по волшебству мог их наполнить, и бармен почти молниеносно исполнил заказ. — Моя бабка не сомневалась: хинин помогал ей справляться с подагрой. Она принимала по целой пипетке каждый вечер, но мне кажется, возбуждающее действие оказывал графинчик с вермутом, которым она все запивала. — Он покраснел так, что было заметно даже при тусклом свете. — Я хотел сказать «целебное действие»…

Наз чокнулась с ним. Они сделали по большому глотку, потом еще по одному.

— «D-I-М-Е», — напомнила Наз.

— Ладно, — хмыкнул мужчина, — сама напросилась. На процедуре посвящения в закрытый студенческий клуб от кандидатов требовалось предоставить себя в распоряжение, если ты понимаешь, о чем я, девушки-волонтерки, которую называли «монетной любовницей». Она переводила дюймы в центы, и эта цифра записывалась на лбу парня несмываемыми чернилами. Те, кто не дотягивал до пятачка, отсеивались, и в клуб их не принимали. Я оказался среди всего трех «десятицентовиков», что, если честно, меня сильно удивило, так как я не сомневался, что до этой цифры мне не хватало пары центов.

Он помолчал и добавил:

— Не могу поверить, что рассказал тебе эту историю. Я даже не знаю, что хуже: что я вообще рассказал об этом или что считал свои размеры на пару центов меньше.

Наз засмеялась.

— Наверное, мне стоит рассказать, сколько конфет можно купить на восемь центов или девять… — Она осеклась и покраснела еще больше собеседника, а тот замахал руками, как утопающий.

— Бармен! Совершенно очевидно, что для такой беседы нам надо еще выпить.

— А теперь скажи, — попросила Наз, когда их бокалы были снова наполнены, — что тебя так расстраивает?

— Я, хм… — Мужчина нахмурил лоб, стараясь сообразить, что Наз имела в виду. — Мне надо представить научному руководителю первую главу своей работы завтра после обеда.

— Для студента ты что-то староват.

— Это для докторской степени.

— Значит, вечный студент! И сколько страниц надо выдать?

— Пятьдесят.

— А сколько осталось написать?

— Пятьдесят.

— Понятно, — рассмеялась Наз. — Теперь я понимаю, почему у тебя в районе бровей наблюдается, хм, некоторая нахмуренность. А о чем докторская?

— Ради Бога! — отмахнулся мужчина. — Может быть, настало время познакомиться?

— Ой, извини. Наз. В смысле… — Она запнулась, решив, что прозвища недостаточно. — Наз Хаверман, — продолжила она, протягивая руку. — Назанин.

Пальцы мужчины были прохладными от бокала.

— Назанин, — повторил он. — Это… персидское?

— Очень хорошо! Обычно думают, что я из Латинской Америки. По материнской линии, — добавила она гораздо тише.

— Похоже, все не так просто.

Наз грустно улыбнулась и хотела сделать глоток, но бокал был снова пуст.

— А ты не сказал, как тебя зо…

— Чандлер. — Он сжал руку так сильно, что она почувствовала, как на кончиках пальцев бьется пульс, только не поняла чей: ее? его? — Чандлер Форрестол.

— Чандлер. — Повторение имени напомнило ей, что у нее были губы. При произнесении звука «Ч» они немного вытягивались, а чтобы сказать «дл», кончик языка перемещался с мягкого неба, в результате чего возникало ощущение, будто она послала ему воздушный поцелуй. — Форрестол. Звучит знакомо.

Чандлер неловко улыбнулся:

— Скорее всего это дядя. Он был министром…

— Обороны! — восторженно воскликнула Наз, но внутри невольно напряглась. Очень странное совпадение… учитывая обстоятельства. — При Рузвельте, так?

— При Рузвельте он был министром военно-морского флота, а обороны — при Трумэне.

— Я и вообразить не могла, что болтаю с представителем политической элиты.

Но Чандлер отрицательно замотал головой:

— Я держусь от политики как можно дальше. Как ты правильно заметила, я — вечный студент, и если все пойдет так, как я рассчитываю, то останусь им до конца своих дней.

Они вдруг оба заметили, что продолжают держаться за руки, и отпустили их. Как истинный джентльмен, Чандлер, представляясь, слез с высокого стула и стоял теперь перед ней. Но снова уселся. Почувствовав, что близость, какую она ощущала, когда они держались за руки, никуда не исчезла, Наз успокоилась. Она давно этим занималась и понимала, когда сделку можно считать заключенной.

— Ты не извинишь меня на минутку? Мне надо попудрить носик.


Провинция Камагуэй, Куба

26–27 октября 1963 года


Дорога к деревушке, которую назвал Бейо, была проложена через густые заросли джунглей. Просеку постоянно расчищали от травы, но она вырастала снова. Теперь трава была короткой и ровной, как на площадке для гольфа. Плотная завеса из деревьев, ползучих растений и листвы казалась искусным творением мастеров, укладывавших их ряд за рядом, как звенья кольчуги. Мельхиор подумал, что основная разница между джунглями и лесом заключалась не в широте или климате, а в готовности мелких растений уступить место более крупным. В зонах умеренного климата дубы, клены и хвойные деревья подавляли кронами и разветвленной корневой системой всю остальную жизнь, а в тропиках сети ползучих растений душили деревья — в основном эвкалипты и пальмы. Красное дерево, лимонное дерево и акации уже давно выращивались искусственно. Странные суккуленты цеплялись за кору и корни деревьев и высасывали из них жизнь, оставляя одни белые скелеты. Будь у Мельхиора склонность к обобщениям, он бы наверняка заметил в этом нечто символическое: стабильность северных демократий, идущая сверху вниз, как антипод анархии южных стран, которую подпитывали низы. Но жизнь в разведке превратила его в законченного прагматика, имевшего дело с фактами, а не абстракциями. Эдди Бейо, его связи с советскими офицерами и то, что они хотели ему продать.

Он снова отругал себя, что застрелил Эдди Бейо. Он не мог себе позволить подобных ошибок. Во всяком случае, сегодня. После двух лет, за которые он измерил шагами этот забытый Богом остров вдоль и поперек. Его единственная надежда заключалась в том, что о сделке, похоже, никто ничего не знал. В пересчете на душу населения на Кубе было больше агентов разведок, чем в любом другом месте по эту сторону Берлинской стены: КГБ, ЦРУ, кубинское Главное управление разведки плюс неведомое количество разных военизированных служб, перескакивавших от одного спонсора к другому как местные древесные лягушки — толстые, покрытые бородавками и выделявшие ядовитую слизь. Речь, конечно, о лягушках, а не сотрудниках служб, хотя последние намного опаснее. Как бы то ни было, полное отсутствие информации говорило о более чем скромных масштабах операции. Мельхиор и сам бы никогда о ней не узнал, если бы больше года не следил за Бейо. Он подумал, что оптимальным для него вариантом было бы по два участника сделки с каждой стороны. Два русских, два покупателя, четыре пули. Ему оставалось только не промахнуться, иначе на пиджаке появится намного больше пулевых отверстий, чем сейчас — всего одно, правда, на сердце.

Он добрался до места встречи незамеченным, если не считать увязавшейся за ним бродячей собаки. Мельхиор познакомился с бездомными собаками близко, когда отбывал полученный срок на Кубе. В начале восьми месяцев, проведенных в тюрьме Бониато, он просовывал мертвых крыс, начиненных стрихнином, через прутья решетки камеры. Охранники использовали яд как родентицид, но заключенные собирали его для своих нужд — чтобы отравить кого-то или отравиться самим, — но, главное, чтобы не дать крысам его съесть, ибо крысы служили их самым надежным источником пищи. Позже Мельхиор тоже стал приберегать крыс для себя, но время от времени развлекался тем, что наблюдал, как несколько несчастных собак дрались из-за отравленного грызуна, а потом победитель падал бездыханным в свои же рвотные массы. Но в одном бездомным собакам отказать было нельзя — они все старались держать себя как можно тише. Когда Мельхиор лучом фонаря выхватил собаку из темноты, та лишь оскалила зубы, но не залаяла и не зарычала.

Мельхиор рассчитывал на появление собаки. Он прихватил из дома Бейо куски мяса и подманил ими пса, заставив его бежать за ним до плантации. После пожара там уцелела только одиноко стоявшая мельница, да и та почти совсем развалилась. Видом она напоминала большой амбар, черневший на фоне залитого лунным светом неба. Окна были плотно заколочены досками, но из щелей потрескавшейся наружной обшивки пробивался неровный свет.

Мельхиор осторожно разведал обстановку: у входа дежурил один человек, и нигде не было ни натянуто проволоки, ни установлено других средств, предупреждавших о нарушении периметра. Он подумал, что КГБ никогда бы не стал проявлять подобную беспечность. Что ж, шансы на успех явно повышались.

Он взял промокший от крови мешок с кусками тела Эдди — «дома», вмещавшего раньше его душу, как он с усмешкой подумал, — и привязал его к ветке дерева на высоте футов пять. Собака, высунув язык и жадно сглатывая, с нетерпеливым любопытством следила за его действиями.

— Тсс! — Мельхиор показал ей пальцем на часового, который находился так близко, что он чувствовал запах дыма от его сигареты.

Убедившись, что мешок держится прочно, он двинулся в сторону, обходя часового слева. Он успел сделать всего несколько шагов, как послышался треск ветки — собака пыталась схватить добычу. Но треск услышал и часовой. Луч его фонаря переместился к дереву. Очередной собачий прыжок заставил ветку треснуть сильнее. Звук был таким громким и повторялся так часто, что никто — даже этот идиот с сигаретой в зубах, превращавшей его в отличную мишень, — не принял бы его за производимый человеком. Отвлекающий маневр сработал. Пока часовой глядел вправо, Мельхиор подобрался к нему слева и замер в тридцати футах с ножом в руке.

Треск продолжался еще с минуту, когда часовой, не выдержав, отправился посмотреть, в чем же дело. Мельхиор вышел из укрытия. Между джунглями и мельницей было совершенно открытое пространство, и стоило часовому обернуться, как Мельхиора бы ждала неминуемая смерть. Но и напасть сразу Мельхиор тоже не мог — ему надо было дождаться, пока часовой отойдет подальше, чтоб его крик — если он успеет вдруг закричать — никто не услышал.

Между ним и часовым оставалось двадцать футов. Пятнадцать. Десять.

Часовой почти добрался до чащи. Он уже увидел собаку, но мешка пока не заметил. Он поднял пистолет. Мельхиор — всего в пяти футах сзади — испугался, что тот успеет выстрелить.

Сквозь тонкую подошву сандалии он почувствовал, что наступил на ветку, еще до того, как та успела хрустнуть. Охранник обернулся, чем облегчил Мельхиору задачу. Он вонзил нож ему в горло, чувствуя, как лезвие на мгновение уперлось в хрящи гортани и потом прошло через мягкие ткани до шейных позвонков.

Часовой открыл рот — из него хлынула кровь и вылетел последний клуб сигаретного дыма. Правой рукой Мельхиор взял пистолет из судорожно подрагивавших пальцев часового, а левой обнял его за плечи и осторожно опустил на землю, будто тот был его перепившим приятелем. Когда Мельхиор поднимал часовому голову, чтобы стащить ремень винтовки, тот был еще жив, а когда опускал — уже мертв. Выпрямившись, он заметил, что на него пристально смотрит собака.

— Он в твоем полном распоряжении.

Следы автоматных очередей на стенах мельницы напоминали резкие линии электроэнцефалограммы, вся восточная стена была покрыта копотью. Мельхиор заглянул внутрь и увидел шестерых человек. Двое были точно русскими — об этом безошибочно свидетельствовали характерные короткие стрижки и пистолеты Макарова в кобурах. Один стоял немного в сторонке и держал на изготовку автомат Калашникова.

У оставшихся четверых, одетых на редкость крикливо, тоже имелся один автомат, но не АК, а М-16. Мельхиора это весьма удивило: он признал среди них Лу Гарсу — восходящую звезду «Чикагского синдиката» Сэма Момо Джанканы. Лу называл себя Счастливчиком, Счастливчиком Лу Гарсой. Откуда, черт возьми, у него автомат, находящийся на армейском вооружении? Если, конечно — кто бы мог подумать! — Контора не пошла на сделку с мафией.

Но этим он может заняться позже. Сейчас его гораздо больше интересовал груз в кузове машины. Второй русский держал в руках большой лист бумаги с каким-то чертежом. Мельхиор пытался разобрать, что именно там изображено, но не смог — разглядеть переплетение тонких линий было так же трудно, как и нити паутины на расстоянии. Заметив, что задний откидной борт открыт, Мельхиор зашел за угол и нашел в стене отверстие от пули, сквозь которое кузов было видно лучше.

— Ничего себе!

Мельхиор оторвался от стены, протер глаза и снова прильнул к глазку. Он даже не знал, радоваться ему или пугаться: в кузове лежал длинный металлический ящик с грубыми швами, в котором скрывался настоящий шедевр технической мысли. Сбоку на ящике было выведено желтой краской «Двина». Мельхиор произнес про себя название и закусил губу, чтобы не выругаться вслух.

Один мужчина вскочил на ноги, и Мельхиор переключил внимание на людей. Сначала нужно разобраться с ними, а потом уже заняться содержимым ящика. Главную опасность представляли два автомата. Он устроился поудобнее, поскольку стрелять придется через щели в стене, и решил начать с пистолета: при наличии нескольких мишеней орудовать им было легче, чем винтовкой с затвором, позаимствованной у часового. Мельхиор тщательно прицелился в русского, поскреб ногтем пулевое отверстие над сердцем на своем пиджаке и прошептал:

— Timor mortis exultat me[7].

Нажимая на курок, он успел подумать, что может произойти, если одна из пуль попадет в бомбу.


Кембридж, штат Массачусетс

26–27 октября 1963 года


Когда Наз прошла мимо туалета к телефону-автомату, из тени показалась темная фигура. Лицо ее скрывали широкие поля низко надвинутой шляпы.

— Господи Иисусе! Да тебе просто нет равных, ты это знаешь?

В голосе звучала и ревность, и отвращение, и Наз почувствовала: по спине у нее пробежал холодок.

— Агент Моргантхау! Я не знала, что ты здесь. — Она кивнула в сторону бара. — Я как раз собиралась тебе звонить. Думаю, он готов уйти.

— У меня такое чувство, будто он уже много раз приходил и уходил, а я подглядываю за тем, что делается в гареме. — Моргантхау покачал головой.

Что-то случилось, подумала Наз. Моргантхау слишком сильно заревновал и разозлился. Вспомнив о своих подозрениях, когда Чандлер упомянул свои семейные связи, она спросила:

— Ты его знаешь?

Под полями шляпы узкие губы Моргантхау растянулись в ухмылку.

— Чандлер Форрестол. Он учился с моим братом в одном классе в Андовере. Был капитаном команды по лакроссу[8] и председателем дискуссионного клуба. Дядя — министр обороны, отец возглавлял одну из крупнейших фармацевтических компаний по эту сторону Атлантики, пока не поставил все на один правительственный контракт, который завернул его брат. И повесился, когда Чандлеру исполнилось тринадцать, а через год дядя Джимми тоже покончил с собой, выбросившись из окна военно-морского госпиталя. Чандлер, как и положено, поступил в Гарвард, но вместо юриспруденции стал изучать философию, затем взялся за докторскую диссертацию по… сравнительной религии, кажется? Какой-то ерунды вроде этого. Я слышал, он даже подумывал стать священником. А вместо этого пристрастился к бутылке.

Наз слушала краткое жизнеописание Чандлера, однако ее больше интересовали не факты, а горячность, с какой Моргантхау их излагал. Она не предполагала, чем вызвана его злость, но одно не вызывало сомнения: он его не просто знал, он все и подстроил. Это была никакая не шутка или даже исследование, если уж на то пошло: это была месть!

— Ты говоришь так, будто он убийца. Какая тебе разница, хочет ли он изучать религию или даже стать священником?

— Он изменил своему долгу. Своей семье. Своей стране.

— Может быть, он должен был сначала сделать что-нибудь для себя? Чтобы уже потом помочь «стране»?

Моргантхау покачал головой:

— Люди, подобные нам, не имеют права на подобную роскошь, а теперь тем более. Идет война, а ставки, если ты вдруг пропустила события на Кубе в прошлом году, еще никогда не были такими высокими.

Наз поняла, что сильно пьяна. И устала. Причем не просто сильно, а ужасно.

— Зачем ты заставляешь меня этим заниматься?

Губы Моргантхау скривились не то в улыбке, не то в ухмылке — Наз так и не поняла.

— Потому что я знал, что перед тобой он устоять не сможет.

— Я не о нем. Я о себе. Ты сам говорил, что есть другие девушки. Те, кто хочет этим заниматься и кому это нравится. Зачем заставлять меня это делать против воли?

Моргантхау медленно перевел взгляд в сторону общего зала, посмотрел на Наз и, положив руку ей на плечо, сжал пальцы — не сильно, но чувствительно. Теперь под полями шляпы стали видны его губы — слегка приоткрытые и влажные. В горячем дыхании витал запах ирландского виски. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга, и Моргантхау наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отстранилась и отступила назад. Моргантхау сделал глубокий вдох. Он откинул голову, и на мгновение показалось его лицо, искаженное похотью и презрением. Потом оно снова скрылось в тени, но она физически продолжала ощущать, какая буря чувств переполняла его душу.

Он сунул руку в карман.

— Держи! Дай ему это вместо обычного.

Наз устало сунула в сумку пакетик.

— Новый состав?

— Можно и так выразиться. — Губы Моргантхау горько скривились. — Подожди минут десять, потом идите. Хочу убедиться, что с камерой все в порядке.


Провинция Камагуэй, Куба

27 октября 1963 года


Мельхиор так пристально вглядывался в мишень, что даже слегка удивился, когда на лбу у русского появилось пулевое отверстие. Через мгновение тишину разорвал грохот выстрела. Мафиози с автоматом уже поворачивался, когда вторым выстрелом Мельхиор поразил в голову и его, правда, на этот раз сбоку, и вид раны был уже не таким опрятным.

Господи, благослови Счастливчика Лу! Заподозрив обман, он тут же разрядил обойму во второго русского. Он стрелял беспорядочно, и Мельхиору даже послышался звон металла от срикошетившей пули. Однако ничего не взорвалось и стрельба продолжилась.

Будь на их месте военные, план Мельхиора вряд ли сработал бы. Оставшиеся солдаты наверняка бы бросились в разные стороны, и даже если бы им не удалось уничтожить Мельхиора, то кто-нибудь смог бы спастись, похоронив тем самым все его надежды на уютный кабинет в Лэнгли. Но здесь были мафиози. Бандиты. Они привыкли разбираться с полицейскими, которые скорее возьмут на лапу, чем затеют стрельбу. И уж конечно, никто из них не горел желанием принести себя в жертву. Каждый раз, когда Лу пытался отдать приказ, либо Сэл, либо Винни — кажется, это были их имена — кричал в ответ:

— Заткнись, Лу, твою мать!

Но даже в этих условиях Мельхиору понадобилось двадцать минут, чтобы застрелить Сэла и Винни, и тогда Лу бросился наутек. Пуля Мельхиора угодила ему в область таза, и левая нога Лу безвольно повисла. Он упал, истошно крича, и Мельхиор решил, что, наверное, последний раз здесь так кричали, когда старый плантатор порол своих рабочих за лень.

Пистолет Лу валялся совсем рядом, но тот был так ослеплен болью, что вспомнил о нем, только когда Мельхиор подошел и наступил на судорожно сжимавшиеся пальцы. Сквозь тонкую подошву сандалии он чувствовал, как пальцы Лу скребут мягкую, жирную землю. Мельхиор отбросил пистолет в сторону и опустился на колено. Лу больше не кричал, лишь жалобно скулил, как собака, которую только что сбила машина.

— Кто тебя сюда послал?

Лу глядел на Мельхиора, но мало что соображал.

— Что?

— Я сообщу твоей жене, где твоя могила, — мягко сказал Мельхиор. — Просто скажи, кто тебя сюда послал.

Казалось, Лу жевал воздух, но постепенно в его взгляде появилась осмысленность. Разбитые кости таза распирали кожу, но он держал себя в руках.

— Я не женат, скажи моей матери. — Он даже умудрился ухмыльнуться, когда произнес: — Готов спорить, те же самые ребята, что послали сюда тебя.

— Я провел в этой помойной стране два года. Те, кто послал меня, даже не знают, что я еще жив. Поэтому хватит выделываться и скажи, на кого ты работаешь. На Момо, или он взял заказ?

Только сейчас Лу осознал, что его врагу известно, кем он был, и он с удивлением на него посмотрел:

— Официально? Деньги поступают с колбасной фабрики в Новом Орлеане, но все знают, что это крыша Конторы. Посредника зовут Банистер, но, по его словам, приказы поступают с самого верха.

— Банистеру никогда нельзя было верить, но, смеху ради, скажи: он имел в виду Бобби, Джека или обоих?

— Младшего брата.

— А он говорил, зачем Бобби Кеннеди рисковать своей карьерой и карьерой брата и нанимать «Чикагский синдикат» для убийства Фиделя Кастро, если у него для этого есть ЦРУ?

Морщась от боли, Лу все-таки умудрился хмыкнуть:

— Да потому что Кастро до сих пор жив, тупица!

Лу следовало отдать должное — в этом он прав.

— И в чем заключался ваш план?

Лу закатил глаза.

— Таблетки с ядом. Мы должны были подмешать их в еду. — Он повернул голову и сплюнул кровью. — А твой?

— Взрывающиеся сигары. — Мельхиор засмеялся и показал большим пальцем на мельницу: — Отсюда далеко от площади Революции.

Глаза Лу подернулись дымкой, и Мельхиор не знал, то ли это признак наступающей смерти, то ли тот подумал, как могла сложиться его жизнь, если бы сделка удалась.

Он чувствовал, как колени намокают от теплой крови, пропитавшей землю, и хотел уже пнуть ногой Лу, чтобы привести того в чувство, когда взгляд гангстера прояснился.

— У тебя есть ром?

— А у кубинской собаки есть блохи?

— Как у всякой кубинской шлюхи. Угости меня, и я расскажу все, что ты хочешь знать. Я хочу покинуть этот мир таким же пьяным, каким появился.

Мельхиор достал из кармана бутылку Эдди Бейо и поднес ко рту Лу. Лу обхватил губами горлышко и стал жадно глотать темноватую жидкость.

— Господи! — сказал Мельхиор, когда Лу наконец оторвался от бутылки, чтобы набрать воздуху. — Да для меня это хуже раны!

— Правда? Дай мне свой пистолет, и проверим!

Мельхиор засмеялся. Он всегда был неравнодушен к людям с чувством юмора.

— Итак. Бобби послал тебя убить Кастро. Кастро ты не убил, а оказался здесь. Что произошло?

Лу выплюнул сгусток крови.

— В последний момент ублюдок дал задний ход и оставил нас ни с чем. — В голосе Лу звучало отвращение. — С этими пижонами всегда так — им нельзя верить!

— Само собой! Только сейчас не избирательная кампания. А они знают о сегодняшней встрече? Кто-нибудь вообще знает?

Теперь в голосе Лу звучала гордость.

— Сэм говорил, что на Кубе всегда можно сделать деньги. Сахар, казино, девочки. Но об этом не знает даже Сэм.

— А русские?

— Василий — парень, которого я так любезно застрелил за тебя — говорил, что в России полный бардак. Люди не доверяют правительству, правительство не доверяет самому себе. С одной стороны — Хрущев и его команда, с другой — ястребы. У КГБ одни интересы, у армии — другие. Если стравить их друг с другом, «холодную войну» можно выиграть, даже не залезая в такие забытые Богом места, как Куба.

— Да, но тогда ребята вроде меня останутся без работы.

Лу прищурился:

— Ты вроде говорил, Контора не знает, что ты здесь. Тогда на кого ты работаешь? На Кастро? Или Советы?

Мельхиор ухмыльнулся:

— Одному меньшому брату придется выкупить меня у другого.

— Второй человек на Кубе? Рауль? — Лу попытался присвистнуть, но у него не вышло. — Я слышал, что в пятьдесят девятом, когда уже все закончилось, он построил оставшихся сторонников Батисты и лично расстрелял их. Из них двоих мне куда больше по душе этот хладнокровный сукин сын, чем Бобби, хотя я их всех ненавижу.

— А ты понимаешь, что твой босс дал Кеннеди Чикаго, а с ним и штат Иллинойс, и обеспечил ему победу на президентских выборах? Что ты имеешь против него, если не считать, что он ирландец?

— А разве этого мало? — Лу засмеялся, но тут же закашлялся и выплюнул кровь. — Гарса, — сказал он, несколько успокоившись. — Лу.

Какое-то мгновение Мельхиор смотрел на него, не понимая, и вдруг до него дошло:

— Ты… кубинец?

— Нельзя издеваться над чужой страной и рассчитывать, что это сойдет с рук. Кубинцы похожи на итальянцев. Они не стесняются сделать подлянку, если это единственный способ победить.

Лу замолчал. Его дыхание стало совсем хриплым, но он держался достойно. Подобно Эдди Бейо, он не скулил, вымаливая себе жизнь, как поступали многие другие. Мельхиор подумал, что при иных обстоятельствах они могли бы даже сдружиться.

— Я устал, — произнес Лу, — и нога болит так, что невозможно представить. Ты закончил со своим вопросником?

— Самый последний, — ответил Мельхиор и показал на мельницу: — Ключи в грузовике?


Бостон, штат Массачусетс

27 октября 1963 года


В машине у него была бутылка. Не джина, а водки.

— Ее можно пить не смешивая, — пояснил он.

Она сказала, что ее хозяйка не разрешает приводить домой гостей, на что он понимающе заметил, что его — тоже. Если он и удивился, что она настояла поехать в столь отдаленный мотель почти у самого аэропорта, то не подал виду. Когда он, извинившись, вышел в ванную, она налила выпить в два бокала и достала пакетик, полученный от Моргантхау.

Иногда «марки» — маленькие кусочки бумаги, пропитанные раствором наркотика, — были чистыми, а иногда — с рисунками, изображавшими восходящее солнце, персонаж мультфильма или кого-нибудь из создателей Конституции. На этот раз там был мужчина с бородой. Сначала она даже решила, что это Кастро — от Конторы вполне можно было ожидать такого юмора, — но потом сообразила, что это гравюра Уильяма Блейка. Один из его богов. Как же его звали? Орисон? Нет, то была молитва. Ориген? Вспомнить так и не удалось.

Она уже собиралась бросить в бокал Чандлера «марки», как услышала в соседнем номере стук. Она подняла голову и посмотрела на зеркало, висевшее над комодом против кровати. Она была в этом номере достаточно часто, чтобы знать: зеркало чуть утоплено в стену. Сначала она решила, что это технический ляп — сколько мотелей по пять долларов за ночь пойдут на такие изыски? Однако Моргантхау объяснил: это сделано специально, с учетом угла обзора камеры.

Она долго смотрела в зеркало, затем медленно достала из упаковки две «марки» и демонстративно положила одну в бокал Чандлера, другую в свой и пальцем взболтала жидкости, чтобы они растворились.

Она поднесла бокал к зеркалу и чокнулась со своим отражением:

— На здоровье!

— Будь я таким же красивым, как ты, я бы тоже выпил за свое здоровье.

Она резко обернулась. В дверях ванной стоял Чандлер — с мокрым лицом и расчесанными волосами. Он снял пиджак, белая рубашка плотно облегала его худощавый торс. Ее сердце бешено билось.

«Что я делаю?» — подумала она и, не отвечая, поднесла бокал к губам. Теплая водка обожгла небо, и она с трудом сдержалась, чтобы не поморщиться.

Чандлер молча смотрел на нее. Она чувствовала его неуверенность и понимала, что она передалась ему от нее. Если она не станет вести себя осторожнее, то спугнет его. Но еще она чувствовала и его любопытство. Не похоть, вернее, не одну только похоть, а еще и искреннее желание узнать девушку в дорогой, но такой же видавшей виды одежде, что и у него самого. Впервые за девять месяцев работы на Моргантхау и три года занятия проституцией она чувствовала: между ней и клиентом установилась удивительная близость.

— Наз?

Она вздрогнула и подняла глаза. Каким-то образом Чандлер очутился совсем рядом. Правой рукой он взял ее за локоть, совсем как отец, когда оказывался рядом с матерью.

— Я… извини, — пробормотала она, поднося бокал к губам. — Просто я…

— Эй, послушай… — Он перехватил ее руку. — Это мой бокал, верно?

— Ну да… — Наз, глупо улыбаясь, протянула ему бокал. — Извини, — повторила она. — На меня это совсем не похоже.

Чандлер обвел взглядом маленький номер, как будто ее ложь была особенно очевидной на фоне этих выцветших стен, потертой мебели и пыльного телевизора с большой антенной. И как уверенно она привезла его именно сюда. Он коснулся своим бокалом ее.

— Я тоже здесь, — проговорил он и, как она, одним глотком опрокинул содержимое в рот. Пальцы правой руки непроизвольно сжались, когда теплая жидкость, обжигая, устремилась вниз. Она почувствовала, как он вздрогнул.

— Лед! — воскликнул он, когда к нему вернулась способность дышать.

Чандлер подхватил ведерко и пошел в коридор набрать из автомата льда, а она вдруг вспомнила имя бога — Уризен[9]. Так звали бога, которого изобразил Блейк. И еще она вспомнила: по словам Блейка, он увидел его в одном из своих видений.

Она потерла руку и пристально посмотрела на себя в зеркало, надеясь увидеть, что происходило за ним и что оттуда было видно.


За девять месяцев, прошедших с тех пор, как Моргантхау завербовал ее, она подсыпала наркотик почти полсотни клиентам. Она не знала, какой реакции от них ожидал Моргантхау. Знала лишь то, чему сама была свидетельницей. Они начинали ее лапать и вдруг отскакивали, будто замечали нечто, чего не видела она. Иногда это было даже забавно. А однажды клиент даже вздохнул и спросил:

— Цербер, это ты, малыш?

Она решила, что ему привиделся пес из далекого детства.

Но в девяти случаях из десяти видения были страшными, и половина мужчин забивались в угол и отмахивались руками от воображаемых мучителей. Моргантхау полагал, что эти видения — она считала, что «галлюцинации» в данном случае термин неподходящий, ибо происходящее скорее напоминало Божью кару, — были обусловлены средой обитания. Поскольку дело происходило в Бостоне, где пуританские корни сильны особенно, ее клиентам воображалось то, чего они боялись больше всего: полиция, жены, матери. Олицетворение самого Уризена.

Но никому из них не было стыдно так, как самой Наз. В конце концов, она же самая обычная проститутка! Которой пришлось выживать после смерти родителей. Которая продавала свое тело за несколько долларов и спиртное, притуплявшее ей сознание. Только приняв наркотик, она позволила себе признаться, что сделала это не для того, чтобы досадить Моргантхау или выяснить, чем она пичкала ничего не подозревавших клиентов целых девять месяцев, а чтобы наказать саму себя. Чтобы не позволить себе сблизиться с человеком, который смотрел сейчас ей в глаза — смотрел с таким нескрываемым обожанием, будто спрашивал себя и не находил ответа, чем именно он мог заслужить такое счастье…

Она моргнула, силясь сообразить, когда он вошел в комнату. Ведерко со льдом стояло на столе, в бокалах было снова налито. Он даже успел скинуть ботинки. Один из них оказался на кровати и был похож на котенка, поджавшего лапки.

— Тебе холодно? — спросил он.

Она посмотрела вниз и увидела, что продолжает тереть руку в том самом месте, где он держал ее.

— Хочешь, я согрею тебя?

Он прошел через комнату черно-белым пятном и вот уже держал ее за руки, нежно их потирая. В его движениях не было ничего неискреннего, подавляющего или сексуального. Он не месил ее как кусок человеческого теста. Он действительно просто тер ей руки, чтобы согреть, и она, растаяв, прильнула к нему и заглянула в глаза.

— Господи! — хрипло прошептал он. — Какая же ты красивая!

Он смотрел ей в глаза, и она их не отводила, пытаясь понять, чем же он так отличается от остальных. Она впервые обратила внимание, что глаза его были карими и меняли цвет в зависимости от освещения. Темно-коричневый, янтарный, зеленый… Понемногу от каждого. Искорки пурпурного. Голубого и розового. Поразительные глаза! Радужные оболочки вокруг зрачков напоминали калейдоскоп, и в глубине подернутой поволокой черноты вдруг снова мелькала искра. На этот раз золотая — чистая и яркая, как электрический разряд.

Она знала, что это была за искра. Его сущность. То, что делало его не похожим на всех остальных, с кем ей приходилось сталкиваться за все десять лет с момента приезда в Америку. Она светила и манила, влекла за собой…

Даже когда он закрыл глаза и поцеловал ее, она видела эту искру.

Она потянулась к ней рукой, но та оказалась слишком глубоко у него в голове. Ей придется за ней пойти. Ей пришлось раздвинуть края его зрачка, чтобы протиснуться внутрь, но неожиданно там оказалось гораздо просторнее, чем ей представлялось: она развела руки, но до стенок не доставала. Ее ноги парили в воздухе, и вокруг царила кромешная тьма — только впереди горела искра. На мгновение ее вдруг охватила паника, но еще до того, как испугаться, она вдруг неожиданно услышала его голос.

— Все хорошо.

Она нервно хихикнула, как подросток на фильме ужасов. У искры начали расти конечности, превращая ее из огня в человека. Пылающего человека. Она думала, что испугается, но этого не случилось. Фигура вела ее в глубь Чандлера и не только не внушала никакого страха, ужаса или трепета, а, наоборот, наполняла чувством защищенности. Какой-то даже праведности. Будто Шадрах, Мешах и Абеднего легкомысленно резвятся в огненной печи[10].

Теперь искра начала разрастаться. У нее пропали конечности, она вытягивалась вверх, становясь плоской внизу и по бокам и слегка закругляясь сверху. Сначала она решила, что это надгробный камень, но потом сообразила, что это арочный дверной проем.

Она заглянула туда и увидела книги. Тысячи томов, сложенных в веретенообразные стопки, которые уходили высоко вверх, теряясь в высотах сознания Чандлера. Она думала, что его сущностью, его тайной была искра, но теперь поняла, что та оказалась всего лишь проводником, который доставил ее сюда. А настоящий секрет был спрятан в одном из этих несметных томов, окружавших ее. Клочок бумаги, засунутый между страницами какой-то любимой детской книжки, оказавшейся где-то в самом низу одной из бесчисленных стопок.

Сбоку послышалось смущенное хмыканье.

— Я думал, это выглядит как пещера. Темная, зловещая, с сочащимися сверху каплями, которых не видно.

Чандлер стоял за невысокой стопкой книг, скрывавших его наготу. Она посмотрела на себя и увидела, что тоже была голой и тоже стояла за книгами.

— Судя по всему, ты ученый. — Едва она это произнесла, как вспомнила, что ей рассказывал Моргантхау. Он действительно был ученым, по меньшей мере студентом. Гарвардский институт богословия. — Но почему книги?

Чандлер пожал плечами:

— Наверное, потому, что они надежнее окружающего мира.

— Ты имеешь в виду «политику»? — Наз жестом показала знак кавычек, хотя в данном месте этот жест выглядел явно неуместным.

— У нас в семье это называлось не политикой, а служением. Но мне казалось, что это больше похоже на рабство.

Наз засмеялась.

— И что мы теперь будем делать?

— Не знаю, мне кажется, мы уже это делаем. — Не дав Наз ответить, он снял со стопки перед собой верхнюю книгу и открыл ее. — Посмотри!

Наз искоса бросила взгляд на страницу. Не потому, что ее было трудно разглядеть, а потому, что в это было трудно поверить. Там был номер в мотеле — точнее, кровать, на которой лежали обнаженные Чандлер и Наз, прикрытые одеялом. Но Наз смутило не это. Обзор был отличным благодаря зеркалу над комодом. Как будто она смотрела на себя и Чандлера глазами Моргантхау, чье хриплое дыхание раздавалось в унисон со скрипом кроватных пружин…


Неожиданно все закончилось, Наз снова оказалась в номере. На кровати. Под одеялом. В объятиях Чандлера. Голая.

Вот это путешествие!

Она заглянула в глаза Чандлера.

— Уризен?

Наз не сразу вспомнила о бородатом мужчине на упаковке.

— О нет! — Она боязливо покосилась на зеркало.


Бостон, штат Массачусетс

1 ноября 1963 года


Печальное воркование голубя заставило Чандлера очнуться. Какое-то время он прислушивался к мерному клекоту, дожидаясь, пока не растворятся последние обрывки сна. Ему приснилось, что он снова в доме своей бабки и, будто в западне, сидит за столом во время очередной бесконечной и безвкусной трапезы с этой вздорной старухой во главе. Странным было то, что на месте потемневшего от копоти портрета деда над камином висело прозрачное с одной стороны зеркало, за которым маячил Эдди Логан — надоедливый младший брат его лучшего школьного друга. Но еще более странным было то, что у Эдди в руках была кинокамера. Чандлер не вспоминал об этом ничтожестве лет уже десять. И на кой ему черт понадобилась камера?

Но сон этот был пустяком по сравнению с другим.

Девушка!

Он не мог заставить себя произнести ее имя, чтобы она, подобно Эвридике, не исчезла при первом проявлении внимания. И он сосредоточился на воспоминаниях о ее голосе, глазах, губах. Ее поцелуе. Ее теле. Господи, у него никогда не было таких снов в доме деда. И он никогда не испытывал особого оптимизма при жизни отца.

Перед его глазами возник его образ. Мысли об отце никогда не оставляли его надолго ни днем, ни ночью. Одет в неизменную тройку с безупречными брючными стрелками. Накрахмаленный воротничок, волосы тщательно расчесаны и уложены — полная копия дяди Джимми, будто внешний лоск мог скрыть его полную несостоятельность в жизни. Но одна деталь выбивалась из общей картины, а именно — петля, которая выдернула из пиджака галстук, свисавший с груди, будто передразнивая язык, высунутый изо рта. И последний штрих: клочок бумаги, пришпиленный к пиджаку, как записка учителя к рубашке малыша:

«Puto deus flo».

Изречение императора Веспасиана, произнесенное им перед смертью: «Кажется, я становлюсь богом». Отец опустил первое слово фразы — «vae», которое можно перевести как «увы» или, если угодно, «черт возьми!». Даже перед смертью отец умудрился сделать ошибку.

Чандлер открыл глаза. Комнату заливал яркий свет, отчего все предметы казались особенно четкими: и пачки книг, стоявшие в три ряда вдоль стен, и горки грязной посуды почти такой же высоты в крошечной кухне. Он потянулся к переносице, чтобы узнать, не уснул ли он в очках, но заметил их на прикроватном столике. И все же! Все предметы в его однокомнатной квартирке казались на удивление четкими, как на фотографии. Странно!

Он спрыгнул с кровати, чувствуя необыкновенный прилив энергии. И тут он увидел голубя. Того самого, чье воркование его разбудило. Он сидел на подоконнике открытого окна у мойки и клевал крошки с тарелки.

— Привет, малыш! Не знал, что ты любишь китайскую кухню!

Птица с любопытством скосила на него темный глаз. Тонкие и острые, как заточенный грифель карандаша, когти скребли по подоконнику, серый цвет головы и грудки что-то напоминал ему. Цвет костюма девушки — вот что! Он по-прежнему не произносил ее имени. Даже в мыслях!

Он медленно приблизился к голубю, опасаясь, что тот залетит в комнату. Он тихо с ним разговаривал, но птица, казалось, не обращала на него ни малейшего внимания. До нее оставалось пять футов, три — и вот уже Чандлер стоял возле стола и протягивал руку:

— Не бойся, малыш. Я просто хочу…

Он уже был готов дотронуться до голубя, когда тот поднял голову. И снова посмотрел на него одним глазом. Только на этот раз Чандлер смог заглянуть в него, и ему показалось, что он полетел вниз, будто глаз птицы сделался вдруг бездонным. А внизу из чернильно-черной воды на него смотрело круглое бледное лицо, которое исчезло, едва он в нее плюхнулся.

Наз!

Он услышал звон разбитого стекла и почувствовал резкую боль в руке. Он стоял возле мойки на кухне. Окно было закрыто, стекло в левой створке разбито. По руке текла струйка крови, птицы нигде не было. Однако грязные тарелки, кое-где покрытые плесенью, никуда не делись.

Какое-то время он разглядывал струйку крови, будто ждал, что она тоже окажется галлюцинацией и вот-вот исчезнет. Он ощущал тепло струйки каждым волоском руки, до которого она добиралась, чувствовал, как она давит на сосуды, заставляя их быстрее гнать кровь к ранке. Он смотрел, пока окончательно не убедился, что порез был настоящим, ибо если он настоящий, то и она тоже существовала. И только когда исчезли последние сомнения, он осмелился произнести ее имя вслух.

— Наз.

Слово разорвало тишину как удар звуковой волны. Он прокатился по комнате, однако ничего не произошло. Но это вовсе не означало, что ее не существует. Просто она исчезла, и ему придется ее отыскать. Совсем как Эвридику, снова подумал он и постарался не думать, чем закончилась та история. Он хмыкнул и глупо улыбнулся:

— Я должен перестать пить на пустой желудок.

Вот только его решимость ничем не подкреплялась. У него не болела голова, и он даже не хотел есть, хотя обычно после пьянки просыпался ужасно голодным. Он помнил, что накануне пил — и пил много, — но спиртное никак на него не подействовало. Он оглядел тело в поисках следов, оставшихся от секса, но ничего не обнаружил. Вообще-то после секса у него не бывало следов, но после того, как все было вчера, их появление его бы не удивило. Он подумал о зрении. О том, что почему-то все видит на редкость четко. Он носил очки уже почти два года и постепенно смирился, что зрение ухудшалось. Так почему же сегодня ему так хорошо все видно? И почему ему кажется, что это как-то связано с событиями прошлой ночи?

Что случилось?

— Прошлой ночью ничего не случилось, — произнес он вслух, но его слова прозвучали также неубедительно, как и обещание бросить пить на пустой желудок.

Он поставил на огонь кофейник и сковородку и достал из холодильника масло и яйца. Пока масло разогревалось на сковородке, он разбил пару яиц и быстро взболтал их в миске, бросив по щепотке соли и перцу. Когда яичница поджарилась, он съел ее прямо со сковородки и приступил к сварившемуся к тому моменту кофе. Положив три полные чайные ложки сахару в кружку с кофе, он, скорее по привычке, устроился за пишущей машинкой и машинально надел очки: на мгновение изображение расплылось, но тут же снова сделалось резким. Он снял очки, и картина в точности повторилась: предметы стали расплывчатыми, но резкость сразу восстановилась, и он четко увидел отпечатанное на странице предложение:


«К концу эры Ахаменидов[11] Атар — воплощение Небесного огня, объединяющий в себе его обжигающее и творческое начала, стал олицетворяться с ассирийским богом палящего солнца Адаром, родственным четырем древнегреческим ветрам: Борею, Зефиру, Эвру и Ноту».


Это был уже тысячный вариант предложения, которое он тщетно пытался сформулировать уже три месяца. Он хотел проследить историю огня в мировых религиях: исследование охватывало и Древний Египет, где фараон Эхнатон заменил культ бога Амона на культ бога солнца Ра, и похищение огня Прометеем у греческих богов, и воплощение Божественного огня Адаром в Персии, и многое, многое другое. Он стремился показать, как солнце — источник всего живого на Земле — сначала обожествлялось (Ра), потом низвергалось (Прометей), затем снова возводилось на пьедестал (Адар) по мере осознания людьми, что огонь, как и дикого жеребца, нельзя покорить полностью. Вот почему в большинстве религий апокалипсическая картина конца света предстает в виде огня, поглощающего людскую гордыню. Чандлер считал, что эти квазианимистские верования огнепоклонничества подстегивали гонку ядерных вооружений. Начав с «огненных» стрел и средневековых катапульт, человечество подобралось к атомным бомбам, выполняя приказ бога огня создать оружие, которое позволит тому выполнить главную свою миссию: очистить мир путем его уничтожения.

Он знал все доводы за и против, в поисках аргументации облазил полки всех библиотек от Кембриджа до Принстона. Но каждый раз, когда садился за пишущую машинку, что-то его останавливало. Все время возникала необходимость проверить какой-то пустячный факт, на что приходилось отвлекаться от главного. Конечно, Чандлер отлично понимал, в чем было дело. Как только он закончит диссертацию, ему придется оставить университет и попытаться проявить себя в жизни, а он знал, чем это заканчивалось. Во всяком случае, он знал, чем это закончилось для его отца, для дяди Джимми и Перси Логана — его лучшего друга в Андовере. Белой мраморной плитой длиной сорок два дюйма, шириной — тринадцать и толщиной — четыре. При такой перспективе лист простой белой бумаги представлялся куда более привлекательной альтернативой.

Однако сейчас ему было просто необходимо написать что-то. Его научный руководитель недвусмысленно дал понять, что если до пяти часов он не представит черновик первой главы, то лишится ежемесячной стипендии.

Он взглянул на часы. 7.18. Меньше десяти часов, чтобы написать пятьдесят страниц. Чандлер понимал, что это физически невозможно, даже если в оставшиеся десять часов он будет просто тупо, как обезьяна, барабанить по клавишам наугад, не говоря уж о том, что требовалось изложить убедительные аргументы, опираясь на историю пяти континентов на протяжении стольких же тысячелетий.

Он опустил пальцы на клавиши и задумался об Адаре. Как и огонь, Адар все время находился в движении. Чандлер считал его кем-то вроде Ханумана — преданного слуги Рамы, конечно, не такого могущественного, как его господин, но ставшего непобедимым благодаря своей непоколебимой верности. В детстве челюсть Ханумана была сломана молнией-ваджрой, которую метнул в него разгневанный бог Индра. Адар сам был молнией — вечной кометой, воином из языков пламени.

Стук клавиш оторвал его от размышлений. Они опустил глаза и с удивлением обнаружил, что напечатал все, о чем только что думал. Правда, имя «Адар» он заменил на «Уризен». Одного из богов Блейка? Он не был уверен, хотя отлично представлял, как выглядел этот бог с бородой и волосами, развевавшимися от ветра Вселенной. Его пальцы еще смелее застучали по клавишам. Слова, предложения, абзацы быстро заполнили страницу. Потом другую, следующую. В середине четвертой страницы ему понадобилось проверить цитату, но он боялся прервать работу. Он знал цитату. Она стояла у него перед глазами — точно так, как была записана на одной из тысяч карточек в десятке ящичков его кабинки для индивидуальной работы в библиотеке. И неожиданно он действительно увидел ее!


«Он воскресит тела умерших и объединит их с душами, и будет разрушительное пламя, и всем людям придется пройти через поток расплавленного металла, который покажется теплым молоком праведникам и огненной лавой грешникам».


Он даже не стал себя спрашивать, как такое возможно и не связано ли это с событиями прошлой ночи. Он взглянул на часы — начало пятого. Возле машинки лежала стопка отпечатанных на ней страниц. Он хотел было их пересчитать, но вдруг понял: их семьдесят две. Он не знал, откуда у него в голове взялась эта цифра, но не сомневался — так оно и было. Он сунул пачку в портфель и бросился к двери. Студенческий городок был всего в полумиле. Бегом он успеет добраться вовремя. Он понесся по Брэтл-стрит, но через полквартала внезапно остановился. Что-то его смутило. Пачка газет в киоске на углу. Вернее, конкретная газета. «Уоркер». Он взглянул на огромный заголовок — «Скандал в прямом эфире на радио Нового Орлеана», но сообразил, что его поразила дата, стоявшая ниже. Пятница, 1 ноября 1963 года.

Как пятница?

Пятница?!

И не важно, что он смог на бегу и на расстоянии в десять футов разглядеть буквы величиной в четверть дюйма. Если верить дате в газете, то куда-то делись целых пять дней! Он стоял, не в силах прийти в себя и мучительно пытаясь вспомнить, чем занимался последние сто двадцать часов. Проспал? Бродил, потеряв рассудок от выпитого? Перед глазами снова возник мятущийся образ Уризена, будто изображенный на квадратике полупрозрачной бумаги, плавающей в кристально чистой жидкости и через мгновение в ней растворяющейся. Вкус теплой водки во рту оказался настолько реальным, что у него перехватило дыхание и заслезились глаза.

Испуганный и недоумевающий, он повернулся и побрел обратно домой. Сунув ключ в замочную скважину подъезда, он услышал, как кто-то кашлянул. Даже не оборачиваясь, он понял, что это она. Он почувствовал, как она едва сдерживает страх в море чувств, переполнявших людей на улице. На ней был черный жакет, лицо скрывали огромные очки от солнца, похожие на блюдца чашек, в которых подают эспрессо в кафе Латинского квартала в Париже. Самым реальным предметом в ее облике было рубиновое кольцо на правой руке — она нервно крутила его пальцами левой.

— Наз, — хрипло выговорил Чандлер. Его голос был таким же лишенным жизни, как засохшие остатки пищи на скопившихся в мойке наверху грязных тарелках. — Я… Я решил, что ты мне приснилась…

Наз молчала так долго, что Чандлер уже стал сомневаться, не была ли она галлюцинацией.

— Думаю, так и есть, — произнесла она.


Штаб-квартира ЦРУ, Маклин, штат Виргиния

1 ноября 1963 года


После пребывания на Карибах здание суда выглядело для него гостеприимным и шикарным. Каменный пол поблескивает черными и коричневыми вкраплениями, как скорлупа воробьиных яиц, стены обшиты полированными панелями орехового дерева. Конечно, крытые шифером правительственные здания Кубы протекали, рисунок на обоях цветов рококо изменили следы пуль, но кубинцев, казалось, это ничуть не смущало: как ни странно, общее впечатление было не ветхости или запущенности, а некоей dishabille — «милой домашности», как выразились бы французы. И даже сексуальности. Однако наверняка и коммунисты скоро начнут воздвигать подобные здания — белые, как рыбье пузо, снаружи и совершенно лишенные жизни внутри. Только их уже не будет оживлять ни несмолкаемый гул бесчисленных кофеварок, диктофонов и кондиционеров, ни яркий свет флуоресцентных ламп. Мельхиор надвинул на глаза шляпу. Умник всегда напоминал, что у шпиона есть только три естественных врага: дешевая выпивка, дешевые девушки и яркий свет.

На покрытой пузырьками стеклянной двери были золотые в черном окаймлении буквы, совсем как в черно-белых фильмах тридцатых годов про частных детективов.

«Д.Д.П.».

На двери не было никаких имен, но если посмотреть сбоку, над буквами можно было различить едва заметную надпись: «Фрэнк Уиздом». Тот, кто соскабливал краску, нечаянно поцарапал стекло и тем самым увековечил имя Умника на двери, что невольно говорило о его незримом присутствии даже больше, чем когда он возглавлял отдел тайных операций. И это вполне соответствовало действительности, поскольку в своем кабинете Умник проводил даже меньше времени, чем Мельхиор в своей квартире на Адамс-Морган, которую купил восемь лет назад.

Дверь открылась, и в проеме появился серый костюм. У костюма имелась голова. У головы было лицо, у лица — рот. Этот рот произнес:

— Вы можете войти.

Мельхиор поднялся, и от соприкосновения с черным мраморным полом подошвы его сандалий жалобно скрипнули. Он чуть повернул левую, отчего звук сделался громче, протяжнее. Со стороны это походило на проделки хулиганистого старшеклассника, который решил прокатиться в кроссовках по только что натертому полу спортивного зала. В самом деле, во всем его поведении и облике усматривалось демонстративное неприятие правил приличия — начиная с нестриженых и немного сальных волос до полотняного костюма с чужого плеча и вызывающе неуместных кожаных сандалий. Однако в действительности этим движением он просто поправлял стельку, которая слегка бугрилась от клочка бумаги между ней и подошвой. Но этот клочок был дороже всего этого здания, хотя Мельхиор и готов был удовлетвориться отдельным кабинетом в нем, при условии, конечно, что к нему прилагалась бы хорошенькая секретарша.

Человек, открывший дверь Мельхиору, провел его в кабинет, но затем, вместо того чтобы просто уйти, обошел Мельхиора и сел за стол. На табличке перед ним значилось: «Ричард Хелмс». Мельхиор никогда не встречался с Хелмсом, но не раз видел его фотографии в газетах. Перед ним сидел не Хелмс.

Мельхиор был заинтригован.

Устроившись за столом, мужчина, казалось, забыл о присутствии Мельхиора и начал просматривать бумаги в лежащей перед ним папке. Мельхиор с гордостью отметил, что их там было совсем мало. У агентов с послужным списком раза в два меньше, чем у него, личное дело оказывалось толщиной в два, три, а то и четыре дюйма, а в этой папке лежало не больше двухтрех десятков страниц. Но все равно Мельхиору не понравилось, что какой-то хлыщ копается в его досье. Где, черт возьми, Хелмс? Учитывая, что Мельхиор проработал бок о бок с прежним хозяином кабинета почти два десятка лет и важность информации, собранной им на Кубе, разве он не заслуживал личной встречи с нынешним руководителем отдела?

Доверенное лицо Хелмса продолжало его игнорировать, и Мельхиор плюхнулся в одно из зеленых кожаных кресел, расставленных перед столом. Мужчина вздохнул, но глаз так и не поднял.

— Я не предлагал вам садиться.

Мельхиор задрал обе ноги и держал их на весу. После пятнадцати месяцев носки сандалий им лично и неизвестно сколько их прежним владельцем подошвы так истрепались, что, стоило ему сжать пальцы, коричневая кожа выпирала бугром. Если знать, где смотреть, можно было даже заметить выпуклость на левой подошве от спрятанной в сандалии бумажки.

Наконец мужчина за столом поднял глаза.

— Мне очень жаль, что заместитель директора Хелмс не смог с вами встретиться сегодня. Меня зовут Дрю Эвертон. Я временно исполняющий обязанности заместителя по Западному полушарию.

— Черт побери, неужели такое длинное название умещается на простой визитке?

Эвертон закатил глаза:

— Вы не могли бы опустить ноги? Пожалуйста.

Мельхиор улыбнулся:

— Я просто хотел показать Конторе, как много мне пришлось пережить ради блага Отечества. Я обходился одной этой парой сандалий более года. Мои ноги, — сообщил он, с шумом их опуская, — очень устали!


Кембридж, штат Массачусетс

1 ноября 1963 года


Поднявшись в квартиру, Чандлер не знал, как лучше сделать: усадить Наз и задать ей тысячу вопросов или бросить ее на кровать и овладеть ею.

— Я проспал пять дней. Целых пять дней!

Наз пожала плечами:

— Я знаю.

— Откуда? — опешил Чандлер и встал у нее за спиной.

Ее волосы были распущены, а не подобраны, как в прошлый раз, и падали на плечи роскошными волнами. На ней был поношенный темный свитер из тонкой шерсти, плотно облегающий хрупкую спину и осиную талию. Светло-серая шерстяная юбка обтягивала бедра и ягодицы, а шелковые чулки добавляли глянца изгибам точеных икр. Когда Наз ответила: «Ты сам знаешь, откуда я знаю», — Чандлер даже не сразу понял, о чем она — так залюбовался ее телом, что почти забыл о ее присутствии.

— Только не говори о чтении мыслей, телепатии и экстрасенсорном восприятии.

— Все эти термины означают одно и то же, и я не упомянула ни один из них.

— Экстрасенсорное восприятие может относиться к самым разным явлениям. Видение на расстоянии, ясновидение…

— Тебе стало бы легче, если бы ты предсказал результаты выборов в будущем году?

— Я не верю…

— Чандлер.

— …в экстрасенсорное восприятие, или секретную наркопрограмму ЦРУ, или двусторонние зеркала в дешевых отелях, или…

— Чандлер.

— …в существование части мозга, называемой Вратами Орфея…

— Чандлер!

Чандлер, чувствуя себя загнанным в угол, смотрел на Наз так, будто она была причиной наводнения, от которого он вынужден спасаться на крыше собственного дома.

— Твоего отца звали Джон Форрестол.

— Это легко выяснить. Моя семья хорошо известна.

— Он повесился на люстре в своем кабинете, — продолжала Наз. — Puto deus flo. «Кажется, я становлюсь богом». Как звали моего отца?

— Откуда мне…

— Как его звали, Чандлер?

— Энтони, — беспомощно ответил он.

— А мою мать?

— Саба, — прошептал он.

— Твоя мать исчезла после самоубийства отца, — продолжала она. — Ты всегда подозревал, что ее прогнала твоя бабка. Что означает «Саба»?

— Что…

— Ответь мне, Чандлер.

— Бриз. Легкий бриз. — В его взгляде было отчаяние. — Откуда я… откуда мы знаем такие вещи?

— Ответь на это сам, Чандлер. Ты сам знаешь откуда.

— Наркотик?

Наз кивнула.

— Ты дала мне наркотик. Кто-то — Моргантхау? — заставил тебя дать мне наркотик.

Наз кивнула.

— И он открыл Врата. Врата Орфея.

По лицу Наз впервые пробежала тень сомнения и даже страха.

— А вот этого я не понимаю. Моргантхау никогда не упоминал о Вратах Орфея. Я думала, что проникла в твои мысли или что мы проникли в мысли друг друга. Но теперь мне кажется, все дело только в тебе. Твое, — она помолчала, подыскивая нужное слово, — сознание каким-то образом расширилось и вошло в мое. И в сознание Моргантхау.

Чандлер помолчал и спросил:

— Он действительно был за зеркалом?

Наз отвернулась.

— Он сказал, что арестует меня, если я не стану сотрудничать. За приставание к мужчинам, — добавила она, подобрав слово помягче. — Он…

— …фотографирует тебя, — закончил за нее Чандлер. — Сколько?.. Сорок один, — сам ответил он, потому что откуда-то все знал. Знал все, что случилось в жизни Наз. Ее первый секс, ее первая выпивка, ее первый обмен секса на выпивку. Каким-то непостижимым образом все это находилось у него в голове. И он знал, что и сам точно так же находился в голове у нее. Целиком и без всяких купюр — за этими чудесными темными глазами.

Он откашлялся.

— Настоящее имя Моргантхау. Его зовут…

— Логан. Эдди Логан. Я знаю. Теперь знаю. — Она в изумлении покачала головой. — Ты помнишь свои слова в мотеле? Ты сказал: «Я тоже здесь». — Она взяла его за руку и сжала изо всей силы. — Я здесь, Чандлер. Я тоже здесь.

От ее прикосновения по нему будто пробежал электрический разряд, и Чандлер чувствовал, как по его лицу расплывается глупая и восторженная улыбка. Но в то же время он испытал страх. Он испугался не связи, не того, как она возникла и во что могла вылиться в будущем, а самой мысли, что ей может настать конец. Потому что если он потеряет часть себя — а она стала его частью, — то уже никогда не сможет быть единым целым.

Он вдруг вспомнил еще одну цитату. Не ту, что нашел для диссертации, а просто мысль, которую где-то прочитал.


«Зато Орфея, сына Эагра, они спровадили из Аида… Поэтому боги наказали его, сделав так, что он погиб от рук женщины».

Потом вспомнил, что это был Платон. Его «Пир». В отличие от большинства древних мыслителей Платон не восхищался Орфеем, а считал его трусом, потому что тот был не готов умереть за свою любовь.

«Но это же глупо, — подумал он. — Я не…»

— Чандлер? — оторвал его от размышлений голос Наз. Она не успела договорить. В дверь постучали.


Штаб-квартира ЦРУ, Маклин, штат Виргиния

1 ноября 1963 года


— Итак. — Эвертон достал сигарету из золотого портсигара с монограммой и зажег ее хрустальной зажигалкой размером с чернильницу. — А шляпа зачем? Боитесь, мне удастся вас разглядеть, Мельхиор?

Поняв, что ему все-таки придется иметь дело с этим болваном, Мельхиор решил рассмотреть его получше. Вернее, его одежду. В его глазах Эвертон был скорее манекеном, чем человеком, своего рода подставкой, на которой демонстрировалась униформа для ему подобных. Безупречно сшитый и явно новый шерстяной серый костюм был скроен по моде десятилетней давности — лацканы шириной ничем не уступали ленте, которой награждали победительниц конкурсов красоты, а ткань была такой твердой, что костюм, казалось, мог стоять сам по себе. В этом не было ничего удивительного: веяния моды явно выходили за пределы внимания исполняющего обязанности заместителя директора по Западному полушарию, а его портной шил костюмы одного и того же покроя всю свою жизнь. От безупречно завязанного виндзорского узла на галстуке до двух уголков выглядывавшего из нагрудного кармана платка и золотых швейцарских часов на простом кожаном ремешке под манжетой с французской запонкой Мельхиору так и не удалось найти ничего, что не кричало бы о гордой спеси американских англосаксов. Даже в меру тусклое и узкое, как проволочный припой, золотое обручальное кольцо, казалось, пряталось в волосках фаланги пальца. Да, если такой человек вдруг исчезнет, его пропажи не заметит даже жена.

Мельхиор снял шляпу и положил на стол Ричарда Хелмса.

— Уж если кому и стоит бояться, то только не мне, Дрю, — сказал он и, достав из внутреннего кармана сигару, раскурил ее зажигалкой «Зиппо».

Глаза Эвертона уставились на горящий кончик сигары, как у кролика, загипнотизированного раскачиванием змеи.

— Неуловимый Мельхиор, — наконец произнес он, с трудом оторвав взгляд от сигары. — Я всегда хотел с вами познакомиться и убедиться, что вы существуете. Рассказы о том, как вы управлялись с рогаткой, стали прямо-таки легендой.

— Видели бы вы, что я делаю с сигарой.

Эвертон с такой силой ткнул сигаретой в пепельницу, что сломал ее пополам.

— Я… читал об этом в вашем отчете. Но у меня есть пара вопросов по вашему отчету о пребывании на Кубе.

Мельхиор взмахнул сигарой, как волшебной палочкой.

— Задавайте!

Эвертону снова с трудом удалось оторвать взгляд от сигары.

— Хорошо. Итак. Двадцать три месяца назад в рамках операции «Мангуст» вас десантировали в районе болота Запата. В вашей группе было шесть человек: вы, два американских наемника и три кубинских перебежчика со связями в антикоммунистическом подполье. У вас имелся внушительный послужной список по работе в Восточной Европе, Южной Америке, Юго-Восточной Азии и других местах, и все же в течение недели после заброски все три кубинца были убиты, одного американца выслали, второй пропал без вести, а вы сами оказались в тюрьме Бониато.

— Примерно так, — согласился Мельхиор, выпуская облако дыма. — А Рип объявлялся? Я хочу ему припомнить, как он меня бросил.

Между Эвертоном и Мельхиором кружилась прерывистая спираль дыма от непотушенной сигареты, и было видно, что Эвертону хотелось погасить ее, но он продолжал говорить:

— По вашим словам, после девяти месяцев за решеткой вас не только освободили, но и привезли к Раулю Кастро, который попросил вас последить за тем, что делает Советская армия на Кубе.

— И еще он подарил мне этот костюм. — Мельхиор отогнул левый лацкан и показал на пулевое отверстие прямо над сердцем. — Его сняли с человека, которого он казнил. Приятно, конечно, что сначала костюм отдали в чистку, но он оставил дырку, чтобы я не забывал, что стоит на кону. Даже обувью снабдил. — Мельхиор снова поднял ноги и помахал ими в воздухе перед Эвертоном.

Эвертон всплеснул руками, отчего столбик дыма от непогашенной сигареты заплясал как шаловливый джинн.

— Вы же отлично понимаете: сама мысль о возможности привлечения к работе агента ЦРУ братом Фиделя Кастро вызывает большие сомнения.

— При всем уважении, господин временно исполняющий обязанности заместителя директора по Западному полушарию, — Мельхиор картинно набрал воздуху, — Контора направила меня на Кубу, чтобы я заставил Фиделя Кастро выкурить сигару, начиненную взрывчаткой, поэтому я не очень уверен, насколько эти сомнения оправданы.

— Десмонд Фитц… — Эвертон не выдержал и, схватив карандаш, затушил ластиком сигарету. — Десмонд Фитцджеральд начитался романов о Джеймсе Бонде, — продолжил Эвертон, когда дым рассеялся и остался только запах горящей сигары, — и слишком сильно полагается на всякие устройства, придуманные в лаборатории Джо Шайдера.

Мельхиор воздел глаза к потолку. Взрывающаяся сигара, конечно, была глупостью, но разве дело в этом?

— А что удивительного в том, что пара тоталитарных правительств подвержена такому же фракционизму, что раскалывает и нашу страну, не говоря уже о Конторе?

— Я не…

— Послушай, Дрю. Я вернулся в Штаты три дня назад. Эти три дня — чуть ли не самый долгий период моего здесь пребывания с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет. Но мне хватило и трех часов, чтобы понять: страна расколота. Демократы с одной стороны, республиканцы — с другой. Либералы и консерваторы, реформаторы и старая гвардия, битники и добропорядочные граждане. Какой был разрыв на прошлых выборах? Сотня тысяч голосов из семидесяти миллионов? Даже на выборах в школах голоса не распределяются так поровну.

— Победил Кеннеди. А все остальное не имеет значения. — Судя по его тону, особенного энтузиазма по этому поводу сам Эвертон не испытывал.

— С небольшой помощью Момо Джанканы, — заметил Мельхиор, — который, должен признаться, сейчас вращается в сферах весьма высоких.

При упоминании Джанканы выражение лица Эвертона не изменилось, но окаменело от усилия остаться невозмутимым.

— Хорошо, — примирительно согласился он. — Допустим, вы действительно встречались с Раулем Кастро. Но это все равно не объясняет, зачем он обратился к американцу выяснить, какие виды у Советов на альянс с Кубой.

— При всем уважении, Дрю, — хотя, к слову, его еще надо заслужить — пора перестать рассуждать как чиновник и начать думать как разведчик. Рауль не доверяет своим людям в этом вопросе. А даже если бы им удалось подобраться вплотную, он не считает, что они смогут справиться с этой проблемой.

— Под «проблемой», полагаю, вы имеете в виду невообразимую вероятность, что русские оставят на Кубе ядерное оружие? У нас есть снимки разведки, что ракеты вывозятся с острова.

— У вас есть снимки ящиков. А эти ящики могут быть забиты матрешками — откуда вам знать?

— Хрущев не настолько глуп, чтобы пойти на риск Армагеддона ради того, чтобы спрятать одну или пару бомб на кубинской земле.

— Кстати, матрешки — это такие куклы, которые засовываются одна в другую, как китайские шкатулки.

— Я знаю, что такое матрешки…

— В Китае, думаю, их называют просто шкатулками.

У Эвертона так горели уши, что Мельхиор удивился, почему они еще не дымят, как сломанная сигарета, и пыхнул сигарой.

— Послушайте, Дрю. Хрущев, может быть, и не так глуп, чтобы начать Третью мировую войну, но в России он не один. Русских, чьи цели расходятся с целями Хрущева, да и вообще Кремля, если уж на то пошло, хватает.

Эвертон хмыкнул:

— Вы хотите сказать, что какому-то советскому негодяю удалось украсть русскую ракету так, чтобы об этом не узнали ни КГБ, ни ЦРУ, ни кубинская разведслужба?

Мельхиор едва удержался, чтобы не добавить в этот список мафию.

— Вообще-то об этом знали многие. Не знали только, кто именно и где. Вот почему Рауль и обратился ко мне. Ему было легче смириться с маленькой операцией ЦРУ по изъятию одной или двух украденных ракет, чем допустить, что его страна будет стерта с лица земли, если станет известно о нахождении на ее территории ядерного оружия.

— Я повторяю — у нас нет никаких разведданных, указывающих…

— Черт побери, Дрю, вы хоть читали мой отчет? Разведданные — это я! Вы мне платите именно за это, не забыли?

— Мы платили вам за убийство… — Эвертон осекся. Даже в Лэнгли существовали вещи, которые не произносились вслух. — Мы платили вам за доставку коробки сигар. А вместо этого вы исчезаете из поля зрения на два года, а потом вдруг возникаете в одежде плантатора и с перегаром рома. Если у вас есть доказательства…

— Hacendado.

Эвертон сжал пальцы так крепко, что побелели костяшки.

— Что?

— Плантаторы называются «hacendado», о чем вам должно быть известно, раз уж вас поставили руководить отделом операций в Западном полушарии.

Эвертон открыл рот, чтобы ответить, но Мельхиор его опередил:

— Послушай, Дрю. Я провел на этом несчастном крошечном островке двадцать три месяца, и поверь: эти русские негодяи, или сумасшедшие — называй как угодно, — существуют и хотят использовать близость Кубы к Штатам, чтобы перевести «холодную войну» в совсем другую плоскость.

Костяшки пальцев Эвертона стали не просто белыми, а даже позеленели; сжатые в полоску губы потеряли цвет, кончики ноздрей нервно подрагивали.

— Отлично! Если у вас есть какие-нибудь доказательства заговора, сейчас самое время их предъявить. А под доказательствами я имею в виду не пиджак с пятном и дыркой, похожей на отверстие от взрывающейся сигары. В смысле, ручки — взрывающейся ручки.

Впервые за все утро улыбка на лице Мельхиора была искренней. Настал момент его торжества!

Он потянулся к сандалии, но, увидев на лице Эвертона гримасу отвращения, остановился. Он ожидал подобной реакции, правда, представлял ее на лице Хелмса, а не какого-то чинуши средней руки. Он специально явился в нелепом костюме и подаренных Раулем сандалиях, и даже подобрал не особенно свежие носки, дабы клочок бумаги, припрятанный в обуви, сумел пропитаться резким запахом потных ног.

Взгляд был именно таким, на какой он рассчитывал. Однако проблема заключалась вовсе не в одежде Мельхиора, его поведении, словах и вообще в нем как таковом. Мельхиор видел то же выражение на лицах бесчисленных противников маршей за гражданские права на фотографиях в газетах, которые он читал с тех пор, как вернулся. Это было лицо нарядной белой девочки, которая бросала помидором в чернокожего мальчишку, посмевшего прийти в ее школу в Джорджии. Это было лицо белого полицейского, который натравливал немецкую овчарку на чернокожего, пытавшегося войти в кафе с надписью «Только для белых». Это было лицо Джорджа Уоллеса, дававшего клятву в качестве вновь избранного губернатора Алабамы: «Сегрегация сейчас, сегрегация завтра, сегрегация навсегда!» Несмотря на прозвище Негритенок Умник, которым, как он знал, наградил его шеф, Мельхиор всегда честно исполнял долг перед Конторой и страной, но, даже чувствуя себя время от времени второсортным, никогда не ощущал себя черным. Но теперь он знал точно: что касается ЦРУ, для него он был черномазым, как и Эдгар Эверс[12].

Нога с полуснятой сандалией застыла в воздухе. Мельхиор мгновение поколебался и опустил ногу на пол.

Эвертон облегченно выдохнул, и побелевшее от напряжения лицо его начало розоветь.

— Буду с вами предельно откровенен. Заместитель директора Хелмс не встретился с вами сегодня вовсе не потому, что оказался занят. Он не стал встречаться, потому что не хочет тратить на вас время. Вы продукт неудачного эксперимента его предшественника. То же самое относится и к другим «волхвам».

— Их зовут Каспар и Бальтазар, — тихо, но зловеще произнес Мельхиор.

— Мне нет дела, как их зовут: Хьюи, Дьюи или Лу. Заместитель директора Хелмс считает, что управлению давно пора распрощаться с научной фантастикой и тайными войнами и заняться своим непосредственным делом, а именно — сбором разведданных. Вы были самым первым из заумных экспериментов ЦРУ, за которыми появились «Блюберд», «Артишок», «Ультра»[13], а теперь еще и «Орфей». И было бы вполне логично и даже символично, если первый проект зачистит последний.

Глаза Мельхиора сузились.

— «Орфей»?

Помолчав, Эвертон поинтересовался:

— Вам приходилось встречаться с бывшей женой Корда Мейера Мэри?

— Вы шутите? Я никогда не встречался с Кордом.

— Да, верно. Умник старался держать вас в тени. А возможно, кто знает, вы и сами предпочитали там оставаться.

— Кто знает? — переспросил Мельхиор. — А что с этой миссис Мейер?

— Она спит с президентом.

Мельхиор пожал плечами:

— Как я слышал, за время пребывания в Белом доме Джек Кеннеди затащил в постель девиц больше, чем танцует в ансамбле «Рокеттс».

— Может, и так, — не стал возражать Эвертон, — только никто из других не пичкают его ЛСД.

Мельхиор отреагировал не сразу. Затем наклонился вперед, забрал шляпу и водрузил ее на голову.

— Никто из других не пичкает его ЛСД, — поправил он, улыбаясь под полями шляпы. — Никто — единственное число.


Кембридж, штат Массачусетс

1 ноября 1963 года


Чандлеру не хотелось общаться с Эдди Логаном. Последний раз, когда он видел младшего брата Перси Логана, тот ростом и худобой напоминал ходячую палку. Однако теперь он по крайней мере был похож на мужчину.

Логан пытался изобразить равнодушие, но в уголках губ все равно угадывалась самодовольная ухмылка.

— Так, так, так, — произнес он, оглядывая заваленную книгами берлогу Чандлера. — Как же низко пали сильные миры сего.

Чандлер уже давно забыл, когда причислял себя к «сильным мира сего», поэтому слова Логана задели его не особенно. Но сам тон и что его позволил себе некто, кого он продолжал считать ничтожеством, его больно кольнули.

— Наверное, ты чувствуешь себя очень умным, — сказал Чандлер. — И реабилитированным. Сколько прошло времени? Одиннадцать лет три месяца девятнадцать дней? — Наступила неловкая пауза. Что-то подсказало Чандлеру, как надо закончить: — Три часа тринадцать минут.

Брови Логана изумленно поползли вверх.

— Господи Боже, Чандлер, мы же были детьми! Ты ведь не думаешь, что я держал зуб на тебя… сколько? Одиннадцать лет три месяца восемнадцать…

— Девятнадцать…

Логан озадаченно улыбнулся и медленно покачал головой:

— Если хочешь знать правду, я готовил почву для Наз, когда увидел тебя сильно навеселе в «Королевской голове». Наверное, я не мог не поддаться искушению.

— «Готовил почву»? Да ты сводничал, вот и все!

— Назвался груздем…

Чандлер метнулся к Логану, схватил за лацканы, и хотя тот был на несколько дюймов выше, пригвоздил к стене.

— Сколько девушек ты заставляешь этим заниматься? И в скольких городах? И они прочесывают бары не только в центре Вашингтона, но и на окраинах? А может быть, подрабатывают и на Западном побережье?

— Большинство девушек вовсе не против, — сдавленным голосом ответил Логан.

— «Не против»? — Костяшки пальцев Чандлера на лацканах Логана побелели. — Да твое зелье тебе самому ударило в голову!

— Никто не заставлял Наз заниматься тем, чего она сама уже не делала. Я — тем более. Или она об этом умолчала?

— Отпусти его, Чандлер. — Наз положила руку ему на плечо, и ему показалось, что она имела в виду не только это. Какое-то время он еще продолжал смотреть на Эдди, затем убрал руки. Едва он отступил назад, на его месте оказалась Наз. Она не притрагивалась к Эдди, но по сравнению с ней Чандлер выглядел самим милосердием.

— Что ты сделал с нами, агент Логан? Мы имеем право знать!

Она излучала такую ярость, что Логан, казалось, вдавился в стенку.

— А вот это, — хрипло произнес он, — вопрос из вопросов.

Чандлер взял Наз под локоть и оттащил от стены. Логан облегченно выдохнул.

— Наз сказала, что в наших напитках был какой-то наркотик.

Логан одернул лацканы, и было видно, как у него дрожат руки.

— Диэтиламид d-лизергиновой кислоты. Сокращенно ЛСД. Или «кислота», как его начинают называть поклонники. Во всяком случае, основа была именно эта. Но ребята из Технической службы как шеф-повара — всегда добавят щепотку того или малость другого. Только им известен состав окончательной формулы. Наз должна была дать его одному тебе, однако решила проявить самодеятельность.

— Мне наплевать, как он называется или из чего его делают. Я хочу знать, какое действие он оказывает!

Логан покачал головой:

— Вопрос в том, что произошло с тобой и Наз. Я видел десятки самых разных реакций…

Чандлер фыркнул, и Логан покраснел.

— …но никогда не видел, чтобы люди почти пять часов кряду просто смотрели друг другу в глаза, будто читали мысли.

Шпионы из Наз и Чандлера получились бы никудышные: после последней фразы Логана они не удержались и обменялись взглядами, затем тут же отвели глаза в сторону. Логан впервые улыбнулся:

— Какие нежности!

Наз откашлялась.

— Там было…

— Наз, молчи! — остановил ее Чандлер. — Ты не знаешь этих людей. Если вцепятся, то уж ни за что не отпустят.

— Ты ошибаешься, Чандлер, я знаю! — В голосе Наз было столько горечи, что он невольно отступил назад. — Но узнать мы можем только от него.

Они долго смотрели друг на друга. Наконец Чандлер кивнул, и Наз повернулась к Логану:

— Там была… связь. На ментальном уровне.

— Ха! — отреагировал Логан. — В разведшколе нас учили, что свидетели, неохотно дающие показания, обычно недоговаривают, причем замалчивают до девяноста процентов информации. Если эта статистика верна, полагаю, у вас было нечто вроде полноценной телепатии. — Он хмыкнул над абсурдностью собственных слов, но ни Наз, ни Чандлер его не поддержали.

— А такое возможно? — ровным голосом поинтересовался Чандлер.

Логан посмотрел на него и покачал головой, будто пытаясь навести в мыслях порядок.

— Зависит от того, у кого вы спрашиваете. Если обратиться к Джо Шайдеру, он посоветует не сходить с ума и скажет, что мы просто пытаемся найти сыворотку правды, препарат, подавляющий волю, создать своего «Маньчжурского кандидата»[14]. Но если вы поговорите с поэтом Алленом Гинзбергом, Кеном Кейси и им подобными, они заверят, что пределов не существует. Телепатия, астральные уровни, голые стены колец Сатурна. — Он посмотрел между ними в пространство и снова покачал головой: — Если бы меня заставили сделать выбор, я бы, наверное, занял сторону Шайдера. Атам — кто знает… Иногда правыми могут оказаться даже битники.

Чандлер кивнул.

— Что такое «Врата Орфея»?

Логан вскинул глаза:

— Откуда ты…

— Я вытащил это из твоей головы, — холодно ответил Чандлер, — когда ты занимался онанизмом по другую сторону зеркала.

Щеки Логана стали пунцовыми. Его рот открылся и тут же закрылся.

— Господи Боже! — потрясенно пробормотал он. — Послушай, я только знаю, что…

Он снова запнулся, сообразив, что означало услышанное. Прошла почти минута, прежде чем ему удалось прийти в себя и, сделав глубокий вдох, продолжить:

— Я только знаю, что некоторые ученые выдвинули гипотезу о существовании в головном мозге определенного рецептора. Подобно тому, как некоторые люди обладают необычно острым обонянием, вкусом или чувством ритма, есть те, у кого могла сохраниться рудиментарная чувствительность к алкалоидам спорыньи, из которых и состоит ЛСД. Спорынья — это паразитический гриб, поражающий многие злаки. Как и алкоголь, эти алкалоиды настолько тесно переплетены с человеческой цивилизацией, что у большинства людей выработалась генетическая сопротивляемость к ним. Скажем, индейцы подвержены зависимости от алкоголя, потому что их развитие проходило без него. Так вот: согласно гипотезе должны быть и люди, пусть их всего лишь единицы, которые точно так же чувствительны к алкалоидам спорыньи. Даже самые ярые сторонники этой гипотезы считают, что вероятность этого ничтожно мала, но если это правда, то открываются такие безграничные возможности, которые Контора игнорировать просто не может. Мы знаем, что Советы проводят подобные исследования, и мы не можем позволить себе отстать.

Наступила тишина, которую нарушила Наз:

— И как нам узнать, есть ли у Чандлера этот рецептор?

Логан с удивлением взглянул на нее, будто совсем забыл о ее присутствии.

— Мы поедем в одно место, — сказал он. — Вам обоим пора познакомиться с волшебным крестным отцом ЛСД.


Маунт-Вернон, штат Виргиния

1 ноября 1963 года


Мельхиор сидел на переднем сиденье потрепанного «шевроле», который он выкатил из гаража здания на Адамс-Морган, где у него была квартира. Он получил машину от Умника, который несколько лет ездил на ней сам, затем передал своему старшему сыну, а после него державшуюся на краске и молитвах развалюху презентовал Мельхиору. Надо отдать должное прежним мастерам «Дженерал моторс» — стоило Мельхиору подключить аккумулятор, двигатель драндулета сразу завелся.

Из включенного радио понеслись разъяренные голоса. Спорили белые и чернокожие, награждая друг друга самыми обидными оскорблениями. Время от времени их прерывали заставки из наивных романтических песен.

За окном в конце просторной лужайки возвышалось большое белое здание. Ограда из штакетника, огромные буки, четыре дорические колонны, поддерживавшие портик, — знакомые до боли детали. За этими массивными дверями замышлялись революции, убийства, подрывные операции, продажа оружия бывшим нацистам и исламским террористам, и все же при виде здания так и представлялась нарядная хозяйка: вот она выходит на улицу, обнимая пару опрятно причесанных ребятишек, и их провожает улыбающаяся чернокожая служанка.

Из дверей действительно кто-то вышел. Некто столь же далекий и от представившейся Мельхиору домашней идиллии, и от нереального мира международного шпионажа и тайных операций.

Взгляд Мельхиора выхватывал только детали. Халат. Палка. Пряди седых волос, антеннами торчавших из облысевшей головы. И чернокожий слуга, который поддерживал нетвердо ступающую фигуру подобно родителю, помогающему малышу делать первые шаги. «Малышу» с бутылкой виски в правой руке и темным пятном на распахнутом халате. Мельхиору доводилось фотографировать тела тринадцати школьников, погибших от случайного снаряда в горах Гватемалы, собирать по кусочкам останки агента, которого разорвало взрывом бомбы в сайгонском кафе, но видеть Умника в таком виде было выше его сил.

Он перевел взгляд на сиденье рядом с собой. На месте пассажира — измятый клочок бумаги. Этому клочку в последние пять дней пришлось пережить немало. В правом верхнем углу зияло пулевое отверстие, в левом нижнем — несколько капель засохшей крови. Изгибы сандалии в сложенном виде так глубоко въелись в изображение, что снять копию с рисунка представлялось нереальным, однако разобрать, что там нарисовано, все-таки было можно.

Мельхиор взглянул на портик. Человек в халате разговаривал сам с собой, жестикулируя так, что расплескивал на себя виски двенадцатилетней выдержки. Мельхиору ужасно хотелось подойти к нему, облить из бутылки эту жалкую фигуру и поджечь. Именно об этом и попросил бы его Умник, вложив ему в руку зажигалку. Но теперь там был не он. Умник наверняка бы узнал собственную машину. Умник бы подозвал его и предложил вместе выпить. Конечно, он бы провел его в дом через заднюю дверь, но таким уж он был: человека можно вытащить из Миссисипи, но, как и подтверждал дом, избавиться от влияния Миссисипи не удавалось еще никому.

Мельхиор перевел взгляд на клочок бумаги. Он сразу не понял, почему не стал отдавать ее Эвертону. Понятно, тот вывел его из себя. Но он злился на Контору уже сотни раз и по гораздо более серьезным поводам. Чего только стоит отказ поддержать восстание 1956 года в Венгрии или идиотское решение послать полторы тысячи плохо подготовленных людей на Кубу сразу за оглушительной победой революции. Но теперь он знал, что никогда бы не отдал эту бумагу Эвертону. Даже если бы тот пожал ему руку, поблагодарил от имени страны и предоставил отдельный кабинет с секретаршей, которая не носит нижнего белья. Все дело в том, что Мельхиор никогда не работал ни на Эвертона, ни на Контору, ни на Соединенные Штаты Америки. Он работал на Умника. И после того как Дрю Эвертон смотрел на него куклуксклановцем, взирающим на изнасилование черным Жаклин Бувье Кеннеди, Мельхиор все равно бы прошел через широкую зеленую лужайку под огромными кронами вековых буков к ступеням из голубоватого глинистого песчаника между дорическими колоннами и вручил бы листок Умнику. Тому нужно было лишь поманить его пальцем и позвать как собачонку: «Иди же сюда, малыш».

— Alterius non sit qui suus esse potest, — произнес Мельхиор вслух, обращаясь к самому себе. «Кто может принадлежать себе, тот да не будет принадлежать другому».

Умник не учил его латыни. Но этой фразе научил. Однако человек на лужайке более не был Умником.

Теперь «волхвы» были сами по себе.

Часть II

Орфей спускается

Провинция Камагуэй, Куба

1 ноября 1963 года


Мария Бейо дрожала, глядя на высокого мужчину в сером костюме. Он не был особенно крупным, худобой же напоминал лезвие стилета, и не сделал ничего, чтобы напугать одиннадцатилетнюю девочку. Но взгляд его серых глаз отдавал смертью. Неестественно светлые волосы напоминали цветом лед, да и жилистое тело под серым костюмом было твердым, как сосулька. Сосулек Мария никогда не видела, но считала: хуже них, наверное, на свете ничего нет — твердая как сталь вода и такая же острая.

— Для чего используется этот амбар? — спросил мужчина-ледышка с сильным акцентом — так говорили военные, у которых на форме были отличительные знаки с серпом и молотом.

Мария оглянулась на машину, на которой он ее сюда привез. Она не хотела в нее садиться, а увидев, где они оказались, еще более не хотела из нее вылезать.

— Это мельница, senor, — ответила Мария, глядя на машину и прикидывая, сколько времени потребуется, чтобы добежать до нее. — После революции ею никто не пользуется.

— Здесь следы колес, которые ведут к двери, и свежие следы пуль на стене.

Кубинский пролетариат научился держать язык за зубами задолго до прихода коммунистов к власти. И партийный функционер, и сборщик налогов, и плантатор — все, кто обладал властью, наживались на бедняках. Но Мария была слишком напугана, чтобы врать. Во всяком случае, врать убедительно. Ее брат пропал без вести, и она боялась, что пропадет тоже.

— Может, это американец из деревни. Но я никогда не видела его в грузовике.

— А откуда ты знаешь, что он американец?

— Он не был голоден.

Мужчина кивнул и наклонился к ней совсем близко.

— А откуда ты знаешь, что это грузовик, если его не видела?

— Н-н-никто из моей деревни сюда не приезжает, senor. Это место охраняют собаки. Они загрызут любого, кто приблизится.

— Собаки?

— Дикие. — Девочка испуганно оглянулась, будто само упоминание о собаках могло их привлечь. — Говорят, собаки, охраняющие этот сарай, полюбили человечину. Одного их укуса достаточно, чтобы человек заболел.

Павел Ивелич задумался. Когда его люди приехали сюда утром, они пристрелили четырех шелудивых, исхудавших, покрытых язвами псов. По их словам, собаки набросились на них, будто увидели перед собой стадо оленей или тапиров. Кроме того, были найдены два обглоданных человеческих скелета. Сначала Ивелич решил, что собаки были бешеными, но теперь засомневался.

— Может быть, грузовик привез что-то вроде этого? — Он начертил на земле некую сложную конструкцию из прямоугольников и линий.

Мария пожала плечами:

— Грузовики приезжают часто, но обычно кузов закрыт тентом. Крестьяне хотят скрыть от инспекторов урожай и оставить себе часть для продажи.

— Это плохо для коммунизма.

— Да, но зато хорошо для их кошельков и желудков.

Мужчина улыбнулся и начал стирать рисунок ногой. Он действовал методично и водил ступней, пока не осталось следов. Мария пожалела, что видела рисунок — наверняка он хотел сохранить его в тайне.

Из сарая вышел Сергей Майский, держа в руках, как клюшку для гольфа, счетчик Гейгера. Сняв наушники, он потер загорелую лысину.

— Ничего.

Ивелича осенило.

— Проверь собак!

— Собак? — с отвращением переспросил худой и похожий на книжного червя Майский.

— Именно!

Майский подошел к куче, слегка прикрытой ветками. Трупы собак еще не начали разлагаться, но над ними кружилось так много мух, что их жужжание было слышно за двадцать футов.

Глаза у Марии расширились, она перекрестилась.

— Вам не следовало убивать собак. В следующий раз пришлют еще хуже.

Ивелич, видевший изрубленный труп ее брата, подумал, что девочка, вероятно, права — во всяком случае, относительно последнего, — но промолчал. Он наблюдал, как его помощник направил счетчик Гейгера на зловещую кучу. Через минуту Майский повернулся и бегом бросился к Ивеличу.

— Да! — закричал он по-русски. — Все до одной! Остаточная радиация!

Ивелич повернулся к Марии. Присев на корточки и стараясь не испачкать колени о землю, он взял ее за руку. Несмотря на жаркий день, рука его была ледяной, будто он действительно являлся порождением арктической стужи.

— Ты знаешь кого-нибудь, кто заболел от укуса собаки?

Мария открыла рот, но не издала ни звука.

Ивелич сжал ей руку — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала холод.

— Послушай, малышка. Меня послали заменить собак, и будет гораздо лучше и для тебя, и для твоих соседей, если ты скажешь мне все, что я хочу узнать.

Мария с трудом сглотнула.

— М-мой дядя.

— Отведи меня к нему.


Вашингтон, округ Колумбия

4 ноября 1963 года


Как и полагалось пассажиру первого класса, высокого молодого человека в сером костюме сопроводил до места пожилой чернокожий проводник, облаченный в ливрею с латунными пуговицами и золотыми галунами. Облачение довершала фуражка с блестящей кокардой. Поезд Пенсильванской железной дороги отправлялся в Нью-Йорк в 10.27. Пробив компостером билет пассажира, проводник услужливо поставил его чемодан на верхнюю полку и сверху положил шляпу. Затем он опустил откидной столик между молодым человеком и не занятым пока местом напротив и поставил на пластиковое покрытие столика, стилизованное под дерево, пепельницу из фольги.

— Я могу быть еще чем-нибудь полезен, сэр?

Проводник в похожей на парадную морскую форму одежде повернулся к выходу. Молодой человек не отказался бы от колы, но все-таки отрицательно мотнул головой, глядя на складки плотной материи, облегавшей спину проводника.

В свои двадцать пять лет Бо-Кристиан Керрей вряд ли мог еще больше походить на агента ФБР, даже если бы сильно постарался. Рост — шесть футов один дюйм, узкая талия, широкие плечи, темный костюм, белая рубашка, узкий галстук перехвачен металлической заколкой. Картину довершала очень короткая стрижка, которая, видимо, предназначалась для придания ему мужественности, но из-за высокого лба и больших удивленных глаз делала его похожим на маленького мальчика, подстриженного перед первым в жизни учебным днем в школе.

Несмотря на внешность, Керрей не ощущал себя агентом ФБР. Он не ощущал себя им уже целый год, с тех пор как его «повысили» и перевели из отдела по составлению поведенческого профиля в контрразведывательную программу КОИНТЕЛПРО. Но это последнее задание было уж чересчур.

Он вздохнул, поставил на столик портфель и открыл его. Слева было несколько скрепленных между собой папок, надписанных: «МК Ультра» и «Врата Орфея», а справа — книга Филипа Дика «Человек в высоком замке» в твердом переплете. На черной обложке были изображены имперские флаги Японии и нацистской Германии и шла надпись: «Потрясающий роман о том, каким бы мог стать наш мир». Поскольку каждый роман, в сущности, являлся рассказом о вымышленном мире, БК считал эту надпись совершенно неуместной даже для научной фантастики. Однако после утренней встречи с директором ФБР Гувером она казалась меньшим из двух зол, приготовленных ему для чтения, и он, тяжело вздохнув, положил книгу на столик, а портфель застегнул и поставил рядом с креслом.

Он уже собирался открыть книгу, как его отвлек какой-то шум в конце вагона. Он поднял глаза и увидел чернокожего проводника, останавливающего за плечо какого-то крупного пассажира в мятом синем блейзере. БК удивился, что проводник позволяет себе такую вольность. Как-никак до линии Мейсона — Диксона оставалось еще сорок миль, а на поезде — все шестьдесят.

— Извини, сынок, — устало произнес проводник, — до Балтимора тебе придется ехать в головном вагоне.

Мужчина повернулся на месте, как статуя на пьедестале. Послышался скрип подошв о пол, и БК обратил внимание на обувь мужчины. Он затруднялся назвать — какие-то донельзя истертые кожаные сандалии. Прилизанные черные волосы пассажира были густо напомажены бриллиантином и все равно так и норовили завиться в строптивые кольца. Крупный нос, полные губы и оливковая кожа, однако цвет ее не такой насыщенный и выглядит светлее обычного. Если пассажир и негр, как решил проводник, то представляет собой довольно блеклую разновидность. Чем больше БК на него смотрел, тем сильнее в нем крепла уверенность: мужчина — очень смуглый белый, а в этом случае…

Осознав ошибку, проводник съежился, и глаза его расширились от ужаса. БК надеялся, что пассажир проявит здравомыслие и ситуация благополучно разрешится, но, судя по его внешнему виду — и дело даже не в смуглости и небрежности, а в том, что от возмущения его щеки стали пунцовыми, — рассчитывать на это не приходилось.

— Это ты ко мне обращаешься?

От слов здоровяка проводник съежился и превратился в жалкую тень. Мужчина ткнул его пальцем, сдвигая набок фуражку.

— Я задал вопрос!

Голова проводника моталась из стороны в сторону, будто была слишком тяжела для шеи.

— Извините, сэр. Сюда, пожалуйста, позвольте мне взять ваш багаж…

— Только тронь его, и я сломаю тебе руку! За кого, черт возьми, ты меня принимаешь?

— Извините, сэр. Вот очень удобное место…

— Убирайся с моих глаз, пока я не надрал твою черную задницу! — Мужчина локтем оттеснил проводника и двинулся по проходу.

«Господи, — взмолился про себя БК, — только не рядом со мной!»

— Проклятые ниггеры! — выругался мужчина и плюхнулся против БК, задев его коленями, похожими на пушечные ядра. Откидной столик от толчка содрогнулся, и пепельница из фольги скользнула вниз на манер «летающей тарелки». Мужчина водрузил свой портфель на столик. — Это все Мартин Лютер Кинг!

Наступила пауза, во время которой он набрал шифр на замке и с громким щелчком открыл портфель. Запустив в него руки, он начал копаться там, шурша бумагой.

— Какого черта ты на меня уставился?

— И-извините, — пробормотал БК. — Я просто…

— И принеси мне рому, парень, — рявкнул мужчина через плечо. — Проклятый ниггер оскорбил меня в присутствии достойных людей! Я должен выпить, и мне плевать, что сейчас всего пол-одиннадцатого утра!

Он защелкнул портфель и аккуратно разложил на столике все, что достал: алюминиевый футлярчик с одной сигарой, коробку деревянных спичек, вместо сигарной гильотины — миниатюрный перламутровый перочинный нож.

БК незаметно бросил на попутчика еще один взгляд. Он снова обратил внимание на оттенок кожи, полные губы, широкий нос, маленькие уши и непослушные завитки волос. Основания для сомнений действительно были.

— Сицилиец. — БК не видел, как мужчина перевел на него взгляд, но черные глаза незнакомца буквально впились в него. — Мафиози, paisanos[15], уроженец Этны. Но не черномазый.

Застигнутый врасплох БК опустил глаза. Мужчина вынул из футляра сигару с такой осторожностью, будто та была бабочкой редкой породы, появлявшейся из куколки. БК обратил внимание на марку на ленточке вокруг сигары: «Глориа Кубана».

— В конце пятидесятых я работал вышибалой в паре казино в Гаване, — пояснил мужчина. — Есть эмбарго или нет, а с настоящей кубинской сигарой ничто не сравнится.

Попутчик вытащил лезвие, установил под углом сорок пять градусов, вставил под него кончик сигары и резким движением чисто срезал. Кончик подпрыгнул и упал на портфель, где и замер, напоминая отрезанный палец.

БК долго смотрел на него, а когда поднял глаза, то заметил на лице незнакомца пренебрежительную ухмылку, с которой тот разглядывал его.

— Ну же, понюхайте, не стесняйтесь, — предложил он.

Преодолевая отвращение, БК поднял отрезанный кончик и поднес его к носу. В ноздри ударил густой острый запах, отчего рот тут же наполнился слюной. Ему хотелось проглотить ее, но он отчего-то стеснялся и продолжал сидеть, вдыхая сигарный запах, от которого рот стал напоминать переполненную раковину с плохо подогнанной затычкой.

Мужчина облизал кончик сигары, пока тот не заблестел, как шоколадный батончик, и только потом потянулся за спичкой. Он чиркнул, но не о коробок, а о шершавый, будто наждачная бумага, ноготь большого пальца и поднес язычок пламени к кончику сигары, оставив между ними зазор в полдюйма. Сложив губы в трубочку, как у выброшенной на берег рыбы, он несколькими резкими вдохами раскурил сигару. После каждой затяжки от нее отделялись маленькие кольца дыма, и наконец ее кончик засветился ровным красным цветом подобно раскаленной на костре монете. Сделав затяжку побольше, мужчина набрал в рот дыму и выпустил идеальное кольцо прямо в БК. Оно растворилось в воздухе, так и не успев достичь цели, но БК показалось, голова его угодила в ореол или петлю.

— Итак, Бо, — произнес мужчина, явно наслаждаясь сигарой, — и куда же тебя сегодня направил Гувер?


Вашингтон, округ Колумбия

4 ноября 1963 года


БК вздрогнул — и выронил кончик сигары. Он открыл рот, но, пытаясь проглотить слюну, подавился и закашлялся. Он успел поднести руку ко рту и прикрыть его, но на рукаве осталось мокрое пятно размером с котлету. Слюна попала и на портфель попутчика, и БК с видом малыша, смущенно разглядывавшего нечаянно сделанную им лужу, стал медленно вытирать ее рукавом. Шерсть, будучи не самым гигроскопичным материалом, только оставляла на себе длинные влажные полосы. Однако от этой процедуры старая потертая кожа портфеля заблестела как новая.

Мужчина же, отсмеявшись, ногой, обутой в сандалию, подтолкнул стоявший на полу портфель БК. На нем лицевой стороной вверх была прикреплена бирка:

«В случае обнаружения просьба вернуть

Бо-Кристиану Керрею,

Федеральное бюро расследований,

Вашингтон, 25, округ Колумбия».

— Держу пари, на трусах тоже есть твое имя, — ухмыльнулся попутчик.

БК нагнулся и перевернул бирку, чтобы надписи не было видно, будто это могло что-то изменить.

— А на кого вы сами работаете?

Прежде чем ответить, мужчина пыхнул сигарой.

— Скажем, мы оба трудимся в схожих, хотя и не пересекающихся сферах.

— ЦРУ?

Мужчина сделал большие глаза.

— Возможно, вы и не такой новичок, каким выглядите.

В этот момент появился проводник — как ни странно, в руках у него было спиртное для агента. Он разложил на столике салфетку и поставил на нее бокал. Для этого ему пришлось отодвинуть портфель мужчины к окну, и БК видел, как дрожат у него пальцы, полуприкрытые украшенной золотым позументом манжетой — совсем как конечности испуганной черепахи. Поставив бокал, проводник убрал руки за спину и выпрямился. Пары горячего рома распространяли вокруг приторный запах запекшейся крови.

Агент ЦРУ взял бокал и выпил содержимое одним залпом, после чего поставил его точно на круг, оставленный им на салфетке.

— Мне так понравилось, что я, наверное, повторю.

Проводник помедлил, потом взял бокал.

— Прошу прощения, сэр…

— Я не могу выпить твое «прошу прощения, сэр», а ты не сможешь прокормить семью без этой работы, так что если хочешь ее сохранить, пошевеливайся!

— Да, сэр, только… видите ли, сэр, эти напитки не бесплатны…

— Черт побери, что же ты раньше молчал, что выпивка за твой счет? Спроси моего друга, что принести ему.

— Конечно, сэр, только это будет уже два напитка, сэр…

— Это будет уже три, если считать и нашего друга Бо. А теперь спроси у него, что он будет, если не хочешь покупать выпивку для всех в этом вагоне до самой Пенсильвании.

Бо показалось, что повернувшийся к нему проводник уменьшился в размерах еще больше. От него осталась только форма и пара испуганных глаз.

Не дожидаясь вопроса, Бо заверил:

— Мне ничего не надо… сэр!

— Мне это нравится! — проговорил мужчина, когда проводник поспешно удалился. — «Сэр»! Желание проявить уважение к чернокожим — пусть для этого и надо сделать усилие. — Мужчина откинулся назад и, подвинув колени Бо в сторону, вытянул ноги. Его акцент, постоянно менявшийся в присутствии проводника, опять изменился: теперь он говорил не как поденщик в поле, а как настоящий плантатор у себя в особняке. — Позволь, я догадаюсь: ты с Юга, но не совсем. Мэриленд, может быть, округ Колумбия или даже из Арлингтона. Но никак не южнее. Если бы ты был с настоящего Юга, то не запнулся бы, когда произносил «сэр». Ты бы вообще так никогда не сказал!

БК уставился на мужчину, не зная, как реагировать. Но воспитание взяло свое.

— Я из Такома-Парк[16].

— Черт, тогда ты почти дома!

Только сейчас БК с удивлением обнаружил, что поезд двигался и они уже пересекли границу штата Мэриленд.

— Наверное, из округа Принс-Джордж? У вас там расовая проблема, так? Черные поджимают и заселяются, перевозя на грузовиках продавленные соломенные матрасы и маленьких негритят. А белые потихоньку снимаются с мест. Черт, да что я говорю? Ты только посмотри на свой костюм! Конечно, они никуда не уезжают! Их держат на месте большие старые дома. Такие выстроенные в линию, высокие и узкие с фасада, у каждого дома — маленький задний дворик. Но там так мало света, что растут только бобы и салат. Продать такой дом, учитывая, как меняется окружение, можно лишь раз в десять дешевле его истинной стоимости, да и никакой белый его не купит!

Точность картины, охваченной попутчиком, смутила БК. У него на заднем дворике была еще чахлая яблоня, но это ничего не меняло.

Он потянулся к книге и закрылся ею как щитом.

— Если вы не возражаете…

— Это что? — спросил попутчик, скривившись и косясь на книгу, будто она была полинезийским тотемом или начинкой японского транзисторного радиоприемника.

— Это, хм, роман. Из жанра альтернативной истории.

— A-а, обычная вещь!

— Не понял?

— Ну же, Бо! История полным-полна альтернативных версий: все зависит от того, кто ее излагает. Как твоя мама называла Гражданскую войну?

БК слегка покраснел.

— Войной Северной агрессии.

— Понимаешь, о чем я? Для старых добрых христиан вроде твоей мамы война была посягательством янки на гордость южан. Для негров вроде нашего оплошавшего проводника война была за прекращение рабства. Для Эйба Линкольна речь шла о сохранении Союза. Все зависит от того, кого спрашивать. — Он вдруг бесцеремонно выхватил книгу из рук Бо. — Позволь мне догадаться. Гувер попросил тебя выяснить, нет ли в ней «антиамериканских настроений», чтобы решить, не занести ли, — он взглянул на обложку, — мистера Дика в список неблагонадежных вместе с Норманом Майлером, Джимми Болдуином, Алленом Гинзбергом, Уильямом Берроузом, Генри Миллером, Кеном Кейси — поправь, если я ошибаюсь. Нет? Господи Боже, на кого ты работаешь? На ФБР или Библиотеку конгресса?

— Я должен выяснить, нет ли там чего подрывного. А вовсе не антиамериканского.

— Как, черт возьми, роман может быть подрывным? Там же все выдумано!

— Он может подтолкнуть людей к действиям.

— Да уж, а допускать этого никак нельзя…

БК улыбнулся и протянул руку.

— И все же, раз для вас нет никакой разницы, я хотел бы вернуться к чтению.

— Вернуться к чтению? — Мужчина нахмурился. — Да ты и не приступал к нему.

— С чего вы решили…

— А в ней нет закладки! Но если я знаю нашего Квери — а я в том уверен, — дам голову на отсечение: у тебя есть любимая закладка, которая кочует из книги в книгу, и ты никогда не заведешь новую, пока не покончишь со старой.

— Меня зовут Керрей. Бо-Кристиан Керрей.

— Не обижайся, мы только что познакомились… — Мужчина ухмыльнулся. — Ну! Покажи мне ее. Закладку.

БК недовольно хмыкнул, но все же полез во внутренний карман пиджака и вытащил небольшой прямоугольник размером с пластиковую карточку. Правда, она была из слоновой кости, а не из пластика или картона, и на ней было выгравировано изображение…

— Какая трогательная картинка, а? — Агент ЦРУ выдернул закладку из рук БК. — Том и Гекльберри плывут на плоту по Миссисипи. Трогательная — и с острыми краями. — Он потрогал закладкой широкие ноздри. — Здесь даже есть заточенный край. — Он провел им по щетине. — Наверняка ты разрезаешь этим страницы, точно?

БК выхватил бы закладку у него из рук, но она досталась ему от матери, а та учила его никогда ничего ни у кого не выхватывать.

— Дай-ка я соображу, — заметил мужчина, водя по лицу закладкой и задумчиво глядя на книгу. — Подрывное содержание. Под-рыв-но-е со-дер-жа-ни-е. Звучит как «контрразведка». Поэтому позволь спросить: что ты такого сделал, что тебя понизили?

— Контрразведка — одно из самых престижных… — начал БК и не договорил. Это уже выходило за все рамки. Неужели этот попутчик ознакомился с его досье, прежде чем сесть на поезд? И если да, то зачем?

— Дело в том, что в контрразведке — агенты двух типов. К первому относятся те, кто прослужил в Бюро достаточно долго, чтобы доказать Гуверу преданность сначала ему, а уже потом закону, и тогда их засылают в разные группы, которые чем-то его огорчают, — социалистов, суфражисток и, конечно, черных, а также к тем, кто слишком много о себе возомнил. Не исключено, что они открывают закрытое дело, чтоб доказать: кого-то обвинили на основании ложных, если не «сфальсифицированных», улик — или звонят в местную газету, перед тем как совершить арест, чтобы их фотография гарантированно попала на первую полосу. Правда, Гувер терпеть не может, когда при упоминании Бюро называют не только его имя, — даже больше, чем возобновление уже закрытых дел. Конечно, он не может уволить тебя за выполнение своей работы, поэтому тебя убирают из… — Он нахмурился, глядя на БК. — Отдела по борьбе с организованной преступностью? Или по составлению поведенческого профиля?

— Второе, — вздохнув, подтвердил БК.

— И теперь ты читаешь идиотские романы на предмет подрывного содержания и едешь поездом дальнего следования в… И вот мы опять возвращаемся на круги своя, верно? Так куда ты едешь, Бо?

Мужчина настолько точно описал карьерные перипетии БК, что он невольно рассмеялся.

— На данном этапе я вряд ли могу сказать о себе хоть что-нибудь, чего вы еще не знаете, поэтому, может быть, лучше расскажете о себе? Вы действительно были на Кубе?

Губы мужчины забавно сложились в трубочку вокруг сигары, и Бо не сразу сообразил, что тот улыбается.

— А вы бы хотели, чтобы я там был, Бо?

— Я бы хотел, чтобы вы оказались там прямо сейчас.

Мужчина залился раскатистым смехом.

— Нет, ты это слышал, а? Он хотел бы, чтобы я оказался на Кубе! Да это самое смешное, что я слышал с тех пор, как ты назвал меня ниггером!

БК обернулся. По проходу медленно шел проводник, держа в обеих руках по бокалу. Поставив напитки на столик, он незамедлительно удалился, а мужчина все хохотал.

— Позволь объяснить тебе разницу между шпионом и федеральным агентом, Бо. Видишь ли, вся штука в том, что для шпиона ценность информации заключается не в ее достоверности, а в том, как ее можно использовать. Вопрос не в том, был ли я на Кубе, а в том, могу ли я заставить тебя поверить, что я там был.

БК не выдержал и сделал попытку выхватить книгу. Мужчина оказался проворнее и успел поднять ее выше, как в игре «А ну-ка отними!». Потом, улыбаясь, он бросил ее БК, который, поймав, прижал книгу к груди как игрушку и, смутившись, положил на столик.

Мужчина раскурил сигару и хитро улыбнулся:

— А как его звали?

— Кого? — переспросил БК, хотя уже догадался, о ком речь.

— Парня, которого ты вытащил из тюрьмы.

БК прикрыл глаза.

— Рузвельт Джонс.

— Это, наверное, ответ и на мой следующий вопрос?

— Да, — вздохнул БК. — Он был негром.

Агент ЦРУ внимательно посмотрел на него, и неожиданно на его лице расплылась широкая улыбка.

— И твоя фотография действительно появилась в газетах?

БК ждал этого вопроса.

— Ну, я же не мог вытащить из тюрьмы невиновного и оставить преступление нераскрытым, правда?

Мужчина рассмеялся еще громче.

— Значит, я угадал! Вот уж не думал, что в тебе такой стержень. — Голос его понизился. — Ну и?..

БК понимал, что мужчина имеет в виду, но опять разыграл наив.

— Что «ну и?..»?

— Ты, наверное, хороший следователь, а вот актер никудышный. Просто скажи мне — Бюро сфабриковало улики, чтобы осудить ниггера Джонса?

БК напрягся.

— Нет!

Мужчина снова заулыбался, но эта улыбка была ехидной. Ехидной, хотя и не удивленной, отчего БК стало совсем стыдно.

— Как я уже говорил, Бо, актер из тебя никудышный.

БК опустил глаза на роман, полученный утром от директора ФБР. Что было более абсурдным? Человек, сидевший напротив, или тот факт, что ему платили шесть тысяч долларов в год за чтение книг?

И тут его осенило.

— А вы действительно из ЦРУ, или это какая-нибудь замысловатая уловка директора, чтобы, ну не знаю, спровоцировать меня на выдачу тайн Бюро лицам без доступа?

Мужчина положил ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь, и Бо впервые заметил дырку прямо над сердцем.

— А разве я когда-нибудь говорил, что работаю на ЦРУ?

— Потому что если вы не работаете на ЦРУ, поверить в простое совпадение, что мы оказались в одном поезде, в одном вагоне и в одно и то же время, довольно сложно.

— Совпадение? — Мужчина покачал сигарой, как комик Граучо Маркс. — Я бы сказал, подозрительно! Или слишком гладко, чтобы быть правдой! Кто знает, а вдруг Контора послала проследить тебя до Миллбрука?

БК открыл рот, но ничего не сказал. В конце концов, это никак не доказывало, что мужчина работал на ЦРУ. Он по-прежнему мог оказаться подсадной уткой директора Гувера. БК приходилось и не такое о нем слышать.

— А скажи-ка мне, Бо, — собеседник явно наслаждался замешательством БК, — что тебе сказал директор об операции «Орфей»? Судя по тому, что ты предпочитаешь читать, он либо не сказал тебе ничего, либо — что более вероятно — рассказал все. И теперь ты не можешь заставить себя поверить в это, ибо тогда придется признаться себе самому, что не только Центральное разведывательное управление, но и Федеральное бюро расследований тратит тысячи — миллионы! — долларов на проекты, которые кроме как полной чушью назвать нельзя! Чистой воды научная фантастика. — Он постукивал пальцем по обложке книги. — Сыворотка правды. Промывание мозгов. Маньчжурские кандидаты.

— «Маньчжурский кандидат» — это роман, — ответил БК, забирая предмет дискуссии — «потрясающий роман о том, каким бы мог стать наш мир». Он открыл книгу и сделал вид, что углубился в чтение, но первая страница была чистой.

— Послушай, Бо, я же хочу помочь. Вернуть тебе веру в начальника. Ты же не думаешь, что директор станет посылать в штат Нью-Йорк сотрудника из престижной программы КОИНТЕЛПРО, чтобы проверить какую-то там научную небылицу, верно? Наверное, тут замешано что-то еще, а? Или кто-то? Некая важная персона, требующая деликатного обращения? Позволь, я угадаю. Он упоминал Чандлера Форрестола? Говорил, из какой он семьи?

БК старался сохранить невозмутимый вид и даже перевернул страницу, но так неловко, что чуть ее не порвал. Если этот парень не работал на Гувера, то наверняка прослушивал его кабинет.

— Позволь облегчить тебе задачу и избавить от необходимости гадать. Директора Гувера тревожит вовсе не мистер Форрестол. Его беспокоит Джек Кеннеди.

БК не удержался и хмыкнул:

— Куда и зачем он летает на уик-энд на президентском вертолете «Морпех-1»?

— Да, было бы забавно накрыть его на нецелевом расходовании денег налогоплательщиков. Но президенту Соединенных Штатов Америки вовсе не надо проделывать четыреста миль, чтобы достать себе дозу. Ее доставляет ему одна из его подружек. Как, по-твоему, отреагирует общественность, если узнает, что, во-первых, у президента любовница, во-вторых, она кормит его наркотиком, под влиянием которого лидер свободного мира становится управляемым, и, в-третьих, что указанный наркотик проходит испытания в Центральном разведывательном управлении? Той самой организации, которая устроила вооруженное нападение на Кубу и чуть не развязала Третью мировую войну? — Мужчина выпустил дым. — Я хочу сказать, кое-кого это может встревожить, ты так не считаешь? Если не среднего американца, то, возможно, Барри Голдуотера или Нельсона Рокфеллера?

БК молча смотрел на мужчину. До него, конечно, доходили всякие слухи. И сплетни. Мэрилин Монро. Но кто бы отказался переспать с Мэрилин Монро? Даже Жаклин не могла на него обижаться за это.

— Ты сомневаешься? Так что позволь мне добавить кое-каких деталей. Пару лет назад Контора поручила нескольким агентам завербовать проституток для проекта «Ультра». Чтобы остаться на свободе, девушки должны были подсыпать своим клиентам наркотик, исследованием которого занималось ЦРУ, — ЛСД, псилоцибин и так далее, а вызванный им эффект курирующий агент фиксировал на пленку. К настоящему моменту проект «Ультра» практически свернут, однако использование тех же методов практикуется в проекте «Орфей». Только на этот раз в него вовлечены не только проститутки. Видишь ли, один из агентов оказался выходцем из сливок общества Западного побережья и начал делиться снадобьем со своими друзьями, в числе которых оказалась Мэри Мейер. — Мужчина выпустил облако дыма. — Она и есть любовница президента, если ты еще не понял, — добавил он.

БК продолжал молча смотреть на собеседника. Наконец он рассмеялся:

— Ты перестарался и сам все испортил. Разве ты не знаешь первого правила лжи: она должна быть простой и короткой.

— Ты назвал два правила, — возразил мужчина. — И это не ложь. — Он говорил очень серьезно.

— Да неужели? А разве Мэри Мейер не замужем за Кордом Мейером?

— Была.

— Он же третий или четвертый человек в…

— В старом добром ЦРУ. — Улыбка мужчины была не торжествующей, а мстительной. — Да, сэр, специальный агент Квери. Ты служка президентского гарема! Евнух Джона Фицджералда Кеннеди!

БК не понял, что именно разозлило его собеседника, но было ясно: причины вовсе не в этой беседе, — и, несмотря на тепло в вагоне, почувствовал, как по вспотевшей его спине побежали мурашки. Он потянулся к бокалу, сделал большой глоток, не соображая, что пьет. Он не был трезвенником. Но мог по пальцам пересчитать случаи, когда пил крепкие напитки. Сейчас ром обжег ему гортань раскаленным свинцом. Через пару секунд на лбу и под мышками выступил пот, и он почувствовал, как его струйка стекла по спине до резинки трусов. На них и правда значилась его фамилия — Керрей: его мать всегда помечала их, чтобы чернокожая прачка, услугами которой она пользовалась два десятка лет, не отдала их по ошибке кому-нибудь другому. Струйка пота продолжила путь между ягодицами.

При мысли о том, как сильно он вспотел, БК разнервничался еще больше, а мысль о собственных ягодицах заставила его покраснеть, как старшеклассника, которого переодевают перед всей школой. Ему ужасно хотелось выпить чего-нибудь холодного, но перед ним стоял только бокал с теплым ромом. Он взглянул на него и перевел взгляд на человека, сидевшего напротив, который так легко мог читать его мысли.

Черт с ним, подумал БК, хотя и не уточнил, кого или что имеет в виду. Он потянулся к бокалу и допил содержимое.

Мужчина внимательно посмотрел на БК и, не сводя с него глаз, затушил сигару об обложку книги.

— Ну и дела. Поездка обещает быть веселой, а?

Но это было не так.


Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

4 ноября 1963 года


За пять минут до станции Пенсильвания БК извинился и прошел в туалет. Выйдя, он заметил чернокожего проводника — тот вытаскивал корешки билетов, засунутые пассажирами в складки сидений. БК подошел к нему и дождался, пока тот закончит работу.

— Да, сэр? — спросил проводник, не поднимая глаз.

БК заранее приготовил две купюры по пять долларов — все, что у него было с собой из наличных до открытия банков в понедельник.

— Я хотел бы заплатить. За наши напитки.

Проводник развернул купюры — и одну вернул.

— Оставьте, — сказал БК. — За причиненное беспокойство. — Он пытался поймать взгляд проводника, но тот упорно смотрел в сторону. — Если с моим попутчиком возникнут проблемы… Если он обратится с жалобой… — Он не знал, как закончить фразу. — Я хотел бы выступить на вашей стороне. Если можно.

Проводник продолжал смотреть на купюры.

— Просто… как мне это сделать?

— Как?

Проводник наконец поднял голову, и БК удивился, увидев во взгляде не страх или стыд, а злость.

— У меня есть имя, — произнес он так, будто хотел укусить БК.

На груди золотом блеснула табличка. БК Керрей, который обратил внимание, что подошвы обуви проводника стоптаны сильнее с наружной стороны, свидетельствуя о каких-то проблемах с костями, и что средняя пуговица на куртке пришита не золотыми, как остальные, а просто желтыми нитками, не заметил этой таблички. А ведь за четыре часа пути проводник оказывался возле них тринадцать раз. На табличке значилось: «А. Хэнди».

— В самом деле, — то ли сказал, то ли выдохнул БК. Теперь он знал, как зовут проводника, но обращаться к нему по имени все же не мог. — В общем, если понадобится, пожалуйста, обращайтесь. — Он протянул свою визитную карточку, и в этот момент поезд качнулся и остановился.

БК повернулся и поспешил на свое место. Он так увлекся вручением денег, что совсем забыл, что они уже подъезжали к месту назначения. Он протискивался сквозь толпу устремившихся к выходу пассажиров, то и дело извиняясь и лавируя, пока не оказался в своем вагоне. Все места уже были свободны, пассажиры собрались у тамбура, ожидая, когда откроются двери. Он бросил взгляд туда, где сидел, и увидел, что агент ЦРУ исчез вместе с его — БК — портфелем.

БК бросился к своему сиденью. На столике лежала только книга Филиппа Дика с наполовину выкуренной сигарой, которая была воткнута в обложку и походила на экскременты. БК заметил, что книга на столике повернута лицом к сиденью напротив, и, смахнув сигару, открыл ее. Из нее выпал мятый клочок бумаги, на котором торопливым почерком было нацарапано:

«Передай мистеру Хэнди спасибо за выпивку!

Да, кстати, на самом деле я действительно чернокожий.

Мельхиор».

Бумага была влажной, будто пропиталась потом агента ЦРУ Мельхиора, и БК осторожно развернул ее, стараясь не испачкаться и не порвать. Изображенный на ней рисунок сначала показался ему бессмысленным. Кажется, это был чертеж какого-то сложного устройства — возможно, двигателя. Большинство надписей было на кириллице, но одно слово на английском сразу бросилось ему в глаза: «Polonium-210».

Господи Боже!

БК подхватил пальто с полки, забрал со столика книгу, листок и даже окурок сигары и бросился по проходу к дверям. Не успел он сделать и пары шагов, как двери вагона открылись и на платформу хлынул поток пассажиров, будто из плотины спустили воду. БК продирался сквозь толщу людей и крутил головой, стараясь найти Мельхиора, и неожиданно оказался на платформе.

Он стоял, прижимая к груди свой нехитрый скарб, как беженец под бомбежкой. Крытая платформа самой большой и оживленной железнодорожной станции страны была похожа на огромную пещеру, уходившую в обе стороны вдаль. Бесчисленные стальные колонны взмывали вверх на сотню с лишним футов и поддерживали сводчатый потолок из, казалось, миллионов покрытых сажей стеклянных панелей. С одной стороны десяток сводчатых туннелей исчезал в чреве земли, с другой — столько же лестниц для пассажиров поднималось на два этажа вверх, к главному вестибюлю вокзала. День был облачным. Скудный свет, проникавший сквозь грязные стеклянные перекрытия, окрашивал все в серые тона, превращая пассажиров в безликую массу. К тому же на платформах стояли еще два поезда, и тысячи людей были похожи друг на друга из-за промокших от дождя плащей и шляп. БК скользил взглядом по толпе, тщетно пытаясь отыскать в ней Мельхиора. У того не было ни плаща, ни шляпы, и БК выискивал в толпе взглядом людей без головных уборов. Но в тусклом свете все головы казались одинаково темными, и Мельхиор мог оказаться как любым, так и никем из них.

БК побежал к лестницам в конце платформы и выскочил в знаменитый на весь мир вестибюль. Он не замечал ни высоких потолков, ни пола из розового мрамора, который в тот день был испещрен грязными следами десятков тысяч ног, ни рассеянного света из сводчатых окон, каждое из которых было выше и шире его дома в Такома-Парк. Он пронесся сквозь вестибюль длиной в два квартала к главному входу и вышел на улицу. По крайней мере ему не пришлось искать свою машину. Начищенный воском двухдверный автомобиль зеленого цвета сверкал и переливался отраженными полосками света прямо у входа. Возле него стоял, облокотившись на знак «Парковка запрещена», аккуратно одетый молодой человек, явно довольный жизнью.

БК подбежал к нему и, покопавшись в бумажнике, вытащил жетон.

— Специальный агент Керрей. Это моя машина?

— «Шевроле-корвер» 1962 года, — торжественно произнес молодой человек, будто был автодилером. — На вашем месте я бы опустил стекла…

БК оттолкнул его, бросил вещи на пассажирское сиденье и, торопясь, слишком сильно выжал педаль газа, отчего залил цилиндры. Ему пришлось ждать минут пять, пока те просохнут, после чего он тронулся и выехал на Седьмую авеню. Не успел он проехать и квартал, как салон заполнился выхлопными газами, попадавшими через вентиляционные отверстия, и ему пришлось опустить стекло.

БК бросил взгляд в зеркало заднего вида, чтобы в последний раз увидеть фасад вокзала с огромными дорическими колоннами, похожими на штакетник самого Господа Бога. Зрелище действительно впечатляло, причем даже больше, чем самые внушительные памятники в Вашингтоне, и он вспомнил слухи о предполагавшемся сносе этого сооружения. Но БК больше волновала не судьба этого самого грандиозного здания Нью-Йорка, а потеря его личной собственности. Причем больше всего он жалел о пропаже не портфеля, а своей закладки, которую унаследовал от матери вместе с домом, именем и отвращением к грубой физиологии тела. Такова историческая ценность вещей: с одной стороны — восемь акров стекла, камня и стали, с другой — пластинка слоновой кости размером с водительские права. И то и другое потеряло первоначальный лоск от общения с человеком, а налет личных переживаний еще более затруднял возможность по-настоящему ценить то, чем мы истинно дорожим. В предстоящие годы БК будет жалеть о потере закладки еще больше, а станция Пенсильвания играла важную роль в жизни Нью-Йорка, но не в его.

Но все это случится в далеком будущем. А пока он ехал в Миллбрук, в место, которое директор назвал «экспериментальным сообществом», возглавляемым доктором Тимоти Лиари. Он не имел представления, что там было такого важного, что и ФБР, и ЦРУ направили туда своих агентов, чтобы провести расследование. И он знал, что должен туда попасть раньше, чем Мельхиор.


Миллбрук, штат Нью-Йорк

4 ноября 1963 года


Хотя «Шевроле» оснащал по выбору модель «Корвер» шестьдесят второго года двигателем в 150 лошадиных сил, ФБР не стало тратиться и предпочло обычный 98-сильный. БК был готов поклясться: двигатель проклинал его и через выходные отверстия печки плевался в него клубами окиси углерода, но все-таки подчинялся его командам. На шоссе скорость была ограничена до семидесяти пяти миль в час, БК выжимал педаль газа до предела, если ехал медленнее девяноста. Ему приходилось бороться с избыточной маневренностью «корвера» из-за необычного расположения двигателя — над задним мостом, и к тому же он попал в час пик. И все же он сумел совершить бросок в пятьдесят миль за тридцать две минуты.

В Миллбруке ему предстояло разыскать общину доктора Лиари — она называлась «Замок», или «Кастиль», или «Касталия». Схема проезда осталась в портфеле — вместе с папкой по проекту «Орфей», но и без нее он довольно легко выяснил путь. При въезде в городок он увидел большой плакат, выполненный от руки разноцветными буквами:

«ВЫ НА ПУТИ К ИСТИННОМУ ПРОСВЕТЛЕНИЮ

(ПРОСТО ПОВЕРНИТЕ НАЛЕВО!)».

А пониже кто-то приписал, очень разборчиво:

«Психи, убирайтесь домой!»

БК не знал ни о психах, ни об их недоброжелателях, однако его симпатии были явно на стороне последних — хотя бы из-за разборчивости каллиграфии.

Примерно через милю он добрался до нелепой сторожки из валунов, которую венчала башня, похожая на колдовской колпак, и какой-то конструкции, напоминавшей опускающуюся решетку на крепостных воротах. Еще через полмили извилистой дороги он увидел огромное экстравагантное здание — чудовищно увеличенную копию лилипутского кукольного домика. Там было множество башенок и фронтонов, а все здание окружали сотни ступенек. Лужайка перед домом была некошена и вся усеяна бутылками из-под вина и крепких напитков. Сзади к ней подступал сосновый лес. На фоне густых деревьев, уже терявших краски в вечернем свете, здание казалось плоской театральной декорацией, где за дверью дома ничего не было. Если не считать отдельных признаков жизни в виде бутылок, посуды и кое-какой одежды, место казалось пустынным и покинутым.

Когда БК выключил двигатель, «корвер» облегченно вздохнул, и через мгновение издалека послышался треск отбойного молотка. Сообразив, что это стук дятла, БК удивленно хмыкнул: давно же он не выбирался на природу. Звуки природы казались ему шумом, производимым человеком, даже в тех случаях, когда он знал, что это не так.

Неожиданно он осознал, что рубашка его прилипла к спинке сиденья и что он по-прежнему сидит в машине, вцепившись в руль. Он нерешительно открыл дверцу. На свежем воздухе было не легче. Прохладная пелена легкого тумана насыщала воздух и все вокруг влагой, под тяжестью которой пригибались к земле даже стебли растений.

Оказавшись на мокрой траве, БК понял, что в машине ему было лучше. Он вырос в городе. Конечно, и деревья, и трава, и птички — все это замечательно, но ему нравилось, когда трава подстрижена, деревья растут на одинаковом расстоянии друг от друга, а птицы подчиняются местному распорядку. Но дело было даже не в том. Это место каким-то образом внушало тревогу, не связанную с влажностью, разбросанным на лужайке мусором и старыми занавесками, болтавшимися в окнах языками мифических гидр. Наверное, все дело было в сосновом лесу, стоявшем по другую сторону дома, и деревья — как на картине Рене Магритта — казались торчащими из остатков солнечного света, хотя каждую сосновую иголку было видно так же четко, как иглу шприца. Его непосредственной целью был дом — если, конечно, люди здесь жили не на деревьях, — но почему-то ему казалось, ответы он найдет именно в лесу. Он отругал себя, что ввязался в бессмысленную беседу с Мельхиором, вместо того чтобы заняться чтением бумаг. В голове вертелись его странные и туманные высказывания: «спящие» агенты, «психологические эксперименты», «Маньчжурские кандидаты», «сила мысли». Чтобы обрести внутреннее спокойствие, ему требовались надежные проверенные факты. Он мог положиться только на собственную голову и пистолет — он невольно ощупал свой бок, будто тот мог пропасть вместе с портфелем.

Дятел снова принялся за свое, потом перестал, затем вновь застучал. Он стучал так долго, что БК бы не удивился, если бы раздался треск падающего дерева.

Он решительно натянул шляпу и двинулся ко входу. Он сумел миновать только пять ступенек, как входная дверь распахнулась. БК резко остановился. Девушка на пороге тоже. БК не очень понял, что остановило ее. Он-то по крайней мере был одет в нормальный костюм, а она — в коротенькие шорты из отрезанных джинсов, и — он скосил взгляд — больше на ней не было ни нитки! Ему пришлось скосить взгляд: у девушки были необыкновенно густые длинные черные волосы, которые спускались с плеч, как на портретах леди Годивы. Сначала БК подумал, что она носит короткий топик. Но нет — она была обнажена. Кожа на груди была такого же ровного загорелого цвета, что и на руках. Значит, она щеголяла в таком виде явно не в первый раз, а когда она в приветственном жесте подняла правую руку, волосы сместились набок, обнажив полную, как яблоко, и коричневую от загара грудь.

Женщин без верхней одежды БК видел только в разделе нижнего белья каталога торгового дома «Сирс» — он тайком хранил его в шкафу своей спальни. Груди в целомудренных и отретушированных бюстгальтерах-пулях выглядели как геометрически безупречные парные горы со снежными вершинами, а здесь была живая плоть — вовсе не такая симметричная, но нежно провисающая сверху и слегка закругленная снизу. При виде ее БК почувствовал легкое покалывание в подушечках пальцев и неожиданно для себя представил, какая она на ощупь. Он решил, что как голубка. Теплая и мягкая, а в руках даже чувствуется сердцебиение. Будь на его месте другой, наверняка бы аналогия оказалась менее трогательной, а прикосновение более грубым. Но БК был неиспорченным молодым человеком и сразу отвел глаза в сторону.

— Добро пожаловать! Мы так рады, что вы нас нашли!

Конечно, БК приходилось видеть обнаженных женщин и раньше. Но все они были мертвыми, с одинаковыми бирками на большом пальце ноги, с посиневшей кожей и следами ран, которые привели к смерти, отчего казались лишенными пола и сексуальности. И конечно, они не разговаривали. Для него было удивительно, что девушка может разговаривать без всякой одежды, и он не был уверен, что сможет — и должен ли! — ответить. Он молча наблюдал, как девушка подошла к нему, будто была полностью одетой и тщательно причесанной, — совсем как Мэри Тайлер Мур, встречающая дома Дика Ван Дайка после работы. Ее волосы лежали на груди неровно, а сквозь пряди просвечивал сосок, отчего он казался даже более рельефным, чем когда был полностью обнажен.

Девушка проследила за его взглядом, подняла глаза и улыбнулась:

— Не обращайте внимания. Приезжайте в понедельник, и потом даже не вспомните, как завязывать чиновничью петлю, не говоря уж о том, зачем она вообще нужна.

Невероятно! Она разговаривала совсем как одетая! Из ее рта не извергался огонь, слова произносились отчетливо. Правда, он не сразу сообразил, что «чиновничья петля» — галстук.

— А мы, оказывается, стеснительные!

Она стояла прямо перед ним и держала его за руки. БК внутренне собрался, будто она могла подбросить его в воздух, как куклу. Но она всего лишь поднялась на цыпочки и подалась к нему еще ближе, чуть упираясь грудью в пиджак, который для него и был настоящей кожей, и поцеловала в губы: поцелуй был легким, но длился долго.

— Добро пожаловать в «Касталию», — произнесла она уже чуть хрипло, но искренне.

— Дженни! — послышался откуда-то слева мужской голос. — Оставь молодого человека в покое! Ты потрясаешь его до смерти!

БК отпрыгнул в сторону, как школьник, которого родители застали целующимся с няней. Он обернулся и увидел, как из-за угла к ним идет худощавый мужчина. В отличие от девушки на нем была длинная желтая рубашка навыпуск, полы ее шевелились от ветра, но надето ли что-нибудь под ней, видно не было. Приятная улыбка, ярко-голубые глаза и растрепанные светлые волосы, уже нуждавшиеся в стрижке.

— Мы не ждали вас так рано. Вы добрались очень быстро.

— Д-да, — запинаясь, подтвердил БК. Похоже, все вставало на свои места. — Доктор Лиари? Я…

— Давайте без церемоний. — Лиари махнул папкой, отвергая и имя, и протянутую для формального приветствия руку. — Вот ее мы зовем Кот в сапогах.

— Или Конфеткой, — вмешалась Дженни.

— Ральф зовет его Призраком, что не очень-то приятно, но Ральф есть Ральф.

Дженни рассмеялась:

— А бедный Дики все время обзывает его!

— Дженнифер, прошу тебя!

Дженни оглядела БК с головы до ног.

— А его я буду звать Одинокий Рейнджер. Потому что на лице он носит маску. — Она наклонилась и снова поцеловала БК, на этот раз более чувственно. — Вы проживете долгую жизнь, — тихо сказала она ему, — если, конечно, позволите ей начаться.

БК и Лиари проводили ее взглядом.

— Вы можете решить, что у нее красивая грудь, — вздохнул доктор, — но вы не видели всего остального! У нее такое подвижное влагалище, что она им может запросто завязать шнурки морским узлом.

— Я… — БК не знал, как на это реагировать. — Я даже не знаю, что сказать.

Лиари громко рассмеялся:

— Сразу верится в старые истории о том, что лучшим способом добыть информацию у шпиона является красивая женщина.

Слово «шпион» резануло слух БК, и он понял: Лиари принял его не за гостя, а за агента ЦРУ.

Голубые глаза Лиари блеснули.

— Поверьте мне на слово: когда вы увидите то, что я собираюсь вам показать, вы напрочь забудете о Дженни.

Он повернулся и зашагал вдоль дома к лесу. БК секунду помедлил. Доктор удалялся так быстро, что он, вздохнув, последовал за ним.

— Я хочу подготовить вас к тому, что вам предстоит увидеть, — сказал Лиари, когда БК поравнялся с ним. — Это может шокировать, но я прошу вас сохранять спокойствие.

БК не раз слышал нечто подобное от патологоанатомов и шерифов округа, поэтому позволил себе отреагировать со скромной гордостью:

— Я видел много шокирующего, доктор Лиари.

— Я в этом не сомневаюсь, учитывая вашу профессию. Но это не помешало агенту Моргантхау потерять сознание, как Чарли Маккарти без руки Эдгара Бергена[17].

Моргантхау? Имя показалось ему знакомым. Он вспомнил: его называл директор во время встречи перед поездкой; БК подумал: не может ли он и Мельхиор оказаться одним лицом?

— А где сейчас агент Моргантхау?

— Я оставил его с Форрестолом и девушкой в коттедже. Дело в том, агент… извините, как, вы сказали, вас зовут?

Девушкой? Ни Гувер, ни Мельхиор ничего о ней не говорили.

— Геймин, — рассеянно ответил БК, назвавшись именем матери. — А кто…

— Пожалуйста, агент Геймин… — В голосе Лиари зазвучали твердые нотки. — Сначала небольшая лекция, вопросы потом. Выслушайте меня.

После разглагольствований в поезде Мельхиора БК вовсе не прельщала перспектива выслушивать еще одну лекцию. Но его внимание настолько поглотили окружавшие их темные деревья, что он промолчал.

— Итак, начнем. Наша работа в «Касталии» связана с нейронным восприятием окружающего мира человеческим существом. Проще говоря, его чувствами. Если бы часть мозга, отвечающая за сознание, должна была перерабатывать всю информацию, которую получает при помощи чувств, то ее объем оказался бы настолько гигантским, что мы не смогли бы передвигаться или кормить себя, не говоря уж о таких сложных моторных задачах, как подниматься по лестнице, играть на виолончели или создавать скульптуру, подобную «Вратам ада» Родена. Какую-то поступающую информацию нужно игнорировать. Причем не определенную ее часть, а основную. Этот процесс отбора начинается с момента, когда мы покидаем утробу матери, и заканчивается со смертью. Он настолько пронизывает всю нашу жизнь, что ее вполне можно назвать процессом отторжения информации, а не сбором ее.

— Хм… — БК не знал, как реагировать. — Разумеется. — Солнце скрылось за темной стеной деревьев и запущенным особняком, и наступающий вечер замер в одухотворенных сумерках. Обступавшие со всех сторон черные как смоль стволы деревьев, похожие на покрытые копотью колонны Месквиты, лишь усиливали это впечатление.

БК остановился.

— Что-то не так? — Несмотря на сумерки, голубые глаза доктора блеснули, как если бы он разыгрывал над БК какую-нибудь шутку.

— Нет, ничего, — ответил БК, но доктор продолжал вопросительно смотреть на него. — Просто мне пришло в голову одно слово. — Все тот же вопрошающий взгляд. БК вдруг вспомнил, что у доктора была степень по психологии. Он не любил психологов почти так же, как и представителей богемы. — Мес-квита, — пояснил он, видя, что Лиари не трогается с места. Он произнес это по слогам, как ребенок, споткнувшийся при чтении на неизвестном слове, значения которого, понятно, не знал.

— По-испански это означает «мечеть», — проговорил доктор, будто читая его мысли. Он бросил взгляд на деревья. — Месквита — это Кордовская соборная мечеть, знаменитая сотнями колонн, которые поддерживают свод зала для моления.

— Да, конечно, — кивнул БК, но доктор продолжал смотреть на него. — Я… не помню… чтобы слышал это слово раньше. — Но дело было не в этом. Он никогда не слышал об этой мечети, не представлял, как она выглядела, но понимал: доктору откуда-то это тоже известно.

Однако доктор согласно кивнул и, повернувшись, стал углубляться в лес. Темные стволы обступали их все плотнее, и вдруг БК понял, что не знает, в каком направлении остался дом. Ему стало не по себе, и он поспешил за доктором.

— Некоторое время назад, — продолжил доктор, когда БК его нагнал, — психиатры высказали предположение о существовании некоего мозгового «чистилища», в котором информация, поступающая от органов чувств, разделяется на нужную и ненужную. Этот информационный центр они назвали «Вратами Орфея». Помните, Орфей спустился в царство мертвых, чтобы спасти свою жену Эвридику, которая умерла от укуса змеи? Ему не удалось осуществить задуманное из-за того же любопытства, что погубило жену Лота, а когда он вернулся назад, его растерзали на части менады. Это может показаться слишком суровым наказанием для скорбящего вдовца, но менады служили Дионису, а того самого расчленили и съели, а потом он возродился в еще более могущественного бога. Без сомнения, эта история не осталась без внимания некоего еврейского юноши, который бродил по римской провинции под названием Иудея пять веков спустя. В качестве верховного жреца Диониса Орфей был посвящен в мистерии, к которым приобщился во время пребывания в царстве мертвых. Римское имя Орфея — Вакх, и, понятно, большую часть следующего тысячелетия его последователи утверждали, что оргии-вакханалии с возлиянием, сексом и насилием позволяли приобщиться к этим мистериям.

Вслед за мифами некоторые современные психиатры стали выяснять, что же действительно находится в мозгу человека за Вратами Орфея. Вы, без сомнения, знакомы с расхожим утверждением, что человек использует лишь пять процентов своего умственного потенциала. Это не столько количественная оценка, сколько функциональная, и сопоставляет разум и мозг. Лично я полагаю, что остальные девяносто пять процентов скрываются за этими Вратами, и если нам удастся найти способ открыть их, мы получим доступ к поистине неисчерпаемым возможностям. Воспоминания будут воспроизводить мельчайшие детали. Скажем, непередаваемое ощущение первого полового оргазма или потрясающий вкус материнского молока. Наше физическое окружение получит новые измерения зрения, слуха, запаха и осязания. Кто знает: не исключено, что нам откроются нематериальные возможности связи — некий мозговой эквивалент радиоволн, который позволит моментально обеспечить общение всего лишь нужной настройкой на определенную частоту, причем в тысячи раз надежнее и яснее, чем способны передать слова и жесты.

БК потребовалось время, чтобы уяснить конец речи Лиари. Он споткнулся на словах «половой оргазм» и окончательно потерял мысль рассуждений, когда доктор упомянул «материнское молоко». Решив наконец, что ему удалось справиться с задачей, он заметил:

— Простите, доктор, но мне казалось, ваше исследование направлено главным образом на создание… — Он не мог заставить себя произнести слова «Маньчжурский кандидат» вслух. — Мне казалось, вы говорите о теле… теле…

Он запнулся, так и не закрыв рта.

— Телепатии, — подсказал доктор, с любопытством разглядывая озадаченное лицо БК. — И — да, агент… как, вы сказали, вас зовут?

— Керрей, — ответил БК, совершенно забыв, что представился под другим именем. Его кадык, казалось, жил отдельной жизнью, и БК с трудом проглотил слюну.

— Агент Керрей? С вами все в порядке?

— Не знаю. Вы видите то же самое, что и я?

Теперь доктор не спускал глаз с БК.

— Расскажите мне.

— Деревья, — прошептал БК.

— И что с ними?

— Они… волнуются!

Стволы деревьев начали волнообразно колебаться, будто заросли водорослей на побережье. Конечно, их движение было едва заметным, всего по нескольку дюймов в каждую сторону, и каким-то удивительно скорбным, и БК даже показалось, что он слышит поскрипывание коры на стволах. Движение было почти неразличимым, но оно было! Деревья волновались!

Сгустились сумерки. Тени стали насыщеннее в ожидании полночной мглы. Свет исходил только из…

Только из…

БК протер глаза, или так ему показалось. Он не был уверен, что пошевелил руками. Но, как бы то ни было, здание, которое он увидел, никуда не исчезло.

Огромные дымовые трубы давили на строение, а их зубчатые окончания на фоне кровельной дранки походили на сломанные зубы. Изгороди и перила, казалось, были сделаны из искривленных виноградных лоз, которые скользили и извивались на крыльце как покрытые корой молнии. Днем это небольшое строение было бы похоже на увеличенный кукольный домик или пряничный коттедж. Но при холодном как сталь свете луны — куда делось солнце? — картина была зловещей и пугающей, словно в кошмарном сне.

За окном, закрытым занавеской, чиркнула спичка и зажегся фонарь, который стал метаться из стороны в сторону, напоминая золотую рыбку в круглом аквариуме, или горящий теннисный мяч, который перебрасывали ракетками, или бочонки с горящим маслом, посланные катапультой через стену древнего города. Бесчисленные метафоры возникали в голове БК сами по себе — он даже не знал, что означает слово «катапульта», и был уверен, что никогда раньше его не слышал. С каждым ударом свет становился ярче, пока не стал ослепительным — сумасшедшим! — и не превратился в уничтожающее все и вся ядерное противостояние двух сверхдержав, разделенных океаном. БК ждал, что из домика вот-вот послышатся крики, и сам был готов закричать.

Неожиданно столб света заполнил дверной проем и замер на крыльце. Сначала это был просто огонь, затем каким-то непостижимым образом он стал приобретать черты. Руки, ноги, голова. Узкие прорези глаз, открытый рот, пылающие факелом куклуксклановца волосы. Колдун? Нет. Мальчик. Горящий мальчик.

Нет! Мальчик из пламени!

Подобно ангелу он был прекрасен — и грозен. Некто, не принадлежавший к материальному миру, видеть которого смертным было нельзя. Некто, способный убить с такой же легкостью, с какой вы наступаете на муравья. Вы даже об этом и не задумываетесь — столь незначительно для вас его существование; или по невнимательности — потому что он вас даже не видит.

БК била нервная дрожь. Он должен был мгновенно решить, что ему делать: бежать со всех ног или приветствовать весть, принесенную мальчиком? Он угрожал ему — или просто покидал дом? Он был вестником истины — или посланцем смерти? Демоном или — Господи, сделай, чтобы это было так! — ангелом? Он хотел бежать, но ноги его не слушались.

Где-то вдалеке послышался голос Лиари, который говорил с кем-то:

— Теперь вы сами понимаете, почему этот случай — особенный.


Миллбрук, штат Нью-Йорк

4 ноября 1963 года


Посреди волнующегося леса дом с рустиками стоял неподвижно. И от этого было еще страшнее: строение было не частью удивительного феномена, а его источником. От БК потребовалось все его самообладание, чтобы преодолеть две ступеньки и подняться на узкое крыльцо. Доски под ногами были прочными, чугунная дверная ручка такой же температуры, что и окружающий воздух, и она не вибрировала, предупреждая об опасности дальнейшего продвижения. И все равно БК не смог заставить себя открыть дверь и повернулся к Лиари. Доктор не спускал с него внимательного изучающего взгляда.

«Этот голоштанный доктор изучает меня, — сообразил БК, — будто это во мне что-то не так». Но гнев его быстро улетучился при виде волнующихся, подобно хору древнегреческого театра, предсказывавшего скорую гибель героя, деревьев за спиной Лиари. Именно из-за деревьев, а не испытующего взгляда Лиари, он снова повернулся к дому и, расправив плечи, решительно постучал в окно.

В ответ послышалось только хмыканье за спиной.

— Агент Керрей? Это не прием по случаю Дня благодарения.

Выскользнув из-за его спины, Лиари толкнул дверь и вошел, но замер на месте так неожиданно, что БК налетел на него.

— Что за черт?

В голосе доктора прозвучали нотки страха.

БК заглянул ему за плечо. На противоположной стене горел красным отпечаток ладони. Это зрелище сразу вернуло его к действительности. Качающийся лес исчез из сознания, взгляд сосредоточился на кровавом пятне. Оно уже высохло, но сохраняло яркость, что свидетельствовало о недавнем его появлении — его оставили не позднее двух часов назад. Кроме того, судя по количеству крови, она была из руки, которой колотили по стене, а не оставлена тем, кто коснулся смертельной раны, а потом начал метаться по комнате.

Лиари так и остался стоять, замерев в дверях, и БК пришлось протиснуться мимо него, чтобы осмотреть помещение. Здесь царил полный разгром. Столики, лампы, рамы картин — все было разбито. Драпировка со стен сдернута, на стенах зияют дыры от ударов ногами, полки сломаны, страницы книг вырваны, и почти все перемазано кровью.

— Ч-что тут произошло? — с каким-то подвывом выдавил доктор.

БК не обратил на него внимания. Разгром был результатом не драки, а действий одного человека, потерявшего над собой контроль. Разрушение вызвало не столкновение тел с окружающими предметами, а намеренное уничтожение сводящей с ума обстановки. Тысячи осколков посуды были такими мелкими, что их должны были специально топтать ногами, чтобы так вдавить в ковер. БК был так уверен в этом, что, когда заметил подошвы обуви, торчавшие из-за опрокинутого дивана, с удовлетворением подумал, что был прав: они были утыканы керамической крошкой. Только потом, увидев лодыжки, он чуть покраснел и бросился к дивану. Он не стал вытаскивать пистолет — неподвижность обуви говорила о том, что их обладатель уже ни для кого не представляет угрозы.

Заметив на груди мертвеца кровь, он замер на месте. Его удивила не рана — все указывало на то, что здесь произошло самоубийство, — а отсутствие ножа в ране длиной в дюйм. Значит, мужчина зарезался, но где тогда нож?

— Это… — у Лиари перехватило в горле, — Моргантхау?

БК тоже спрашивал об этом себя, но уточнить у Лиари не мог. Все же было очевидно: они поменялись ролями. Светловолосого доктора буквально трясло от увиденного, БК был спокоен и сосредоточен.

— Я хочу, чтобы вы вызвали полицию и «скорую помощь».

— Здесь нет телефона. Мне надо вернуться в Большой дом.

— Тогда ступайте!

Лиари выбежал, а БК вернулся к лежавшему на полу мужчине. Он пощупал пульс и, убедившись, что человек мертв, взял подушку и положил в лужу крови около тела, чтобы на нее можно было опереться коленом. Рана на груди оказалась единственной серьезной. Остальные повреждения были на разбитых и исцарапанных руках, вымазанных кровью, краской и штукатуркой. Все это подтверждало догадку, что человек сам все разнес в клочья, но если он и заколол себя тоже сам, то куда все-таки делся нож?

БК посмотрел на лицо погибшего. Им оказался молодой человек лет двадцати с небольшим, с высокими скулами и темной щетиной на подбородке. Перепачканный кровью костюм сидел на нем как влитой и был сшит так хорошо, что швы нигде не разошлись даже во время безумного разгрома, учиненного его владельцем. Пиджак был даже застегнут на все пуговицы. На висках небольшие кровоподтеки, но недавно подстриженные волосы лежат довольно ровно. Значит, и во время приступа безумия мужчина машинально приглаживал их рукой. Без сомнения, при жизни молодой человек следил за своей внешностью. Тогда почему же утром он не побрился?

И вдруг он понял. Мужчина провел здесь всю ночь. Он что-то здесь охранял. И тут БК вспомнил имя Чандлера Форрестола, вспомнил Орфея и дрожавшие вокруг домика деревья, вспомнил, как доктор упоминал о «девушке», и неожиданно услышал шум над головой и понял, что в доме он не один.

Он удержался от ругательства и, вытащив пистолет, стал подниматься наверх, стараясь не производить шума. Однако его все же услышали — сверху раздался женский крик:

— Убирайтесь!

БК пробрался к дверному проему и осторожно заглянул сбоку: на противоположной стене висело зеркало, и в него было видно почти всю комнату.

Он увидел корчившуюся на кровати мужскую фигуру и наклонившуюся к полу девушку. В ее испачканных руках что-то блестело.

— Я специальный агент Федерального бюро расследований БК Керрей! — громко крикнул он. — Я хочу, чтобы вы бросили нож и отошли от мистера Форрестола.

— Уходите! Пожалуйста! Умоляю!

БК не стал повторять. Он быстро шагнул в комнату и навел на девушку пистолет.

— Бросьте нож!

Девушка закричала. Ее крик был таким осязаемым, что БК почувствовал, как его накрыло волной звука. Боковым зрением он заметил, как справа на него что-то летит. Он успел пригнуться, и о стенку с грохотом разлетелась ваза, осыпав его осколками. БК лихорадочно оглянулся, но там никого не было: вплотную к стене стояла конторка, спрятаться за которой было нельзя.

— Это не я! — снова закричала девушка, и БК вновь повернулся к ней. Ее крики действовали ему на нервы и пугали. Его рука с пистолетом дрожала, а девушка продолжала размахивать ножом. Лезвие, рукоятка, ее руки, одежда — все было перепачкано кровью. Но крови было не много. БК знал, как сильно кровоточит рана, нанесенная в грудь. Крови должно было быть больше.

— Вы должны мне поверить! — всхлипывала девушка. — Он убил себя сам!

БК перевел взгляд на мужчину. Тот был покрыт потом и извивался, но никаких внешних ран видно не было. БК понизил голос, однако продолжал держать девушку под прицелом.

— Мистер Форрестол ранен?

Глаза девушки расширились от ужаса и смятения.

— Я говорила ему, что мы приняли слишком большую дозу, но он все равно не послушал и дал еще больше.

— Кто? Лиари?

— Логан! Ночью, когда мы спали, он пришел с пипеткой. Сначала капнул Чандлеру, и тот своим кашлем разбудил меня.

— Логан? Тот парень внизу?

Девушка лихорадочно закивала.

— Я не знаю, сколько он ему дал. В тысячи раз больше обычной дозы.

БК не очень понимал, как в пипетке могло уместиться в тысячи раз больше наркотика, чем в обычной дозе, но разговор, похоже, действовал на девушку успокаивающе.

— ЛСД? — спросил он и, когда девушка согласно кивнула, продолжил: — Но сюда все приезжают именно затем, чтобы получить наркотик. Зачем же вам отказываться?

Девушка покачала головой:

— Мы уже приняли его и… — Она замолчала и покачала головой: — Мы не понимали, что с нами случилось. Агент Логан думал, что Лиари поможет разобраться.

— Вы знали Логана раньше?

Неожиданно девушка снова впала в панику.

— Он заставил меня! Сказал, что иначе сдаст в полицию! У меня не было выбора!

БК сделал шаг вперед.

— О чем вы говорите? То, что вы рассказываете, очень похоже на мотив.

— Не подходите! — Девушка размахивала ножом, держа его обеими руками, но БК привлек внимание перстень на ее пальце. Большой рубин, цветом темнее и насыщеннее крови на ее руках. Он не знал почему, но подумал, что человек, задумавший убийство, обязательно снимет такой перстень заранее или сразу после совершения задуманного.

— Вы должны мне поверить! — молила девушка. — Он сам себя заколол! Он просто не мог вынести!

— Вынести чего?

— Я не знаю. Того, что Чандлер… того, что он увидел!

БК посмотрел на мужчину.

— А какое он имеет ко всему отношение?

— Я просила его не давать Чандлеру больше наркотика, а он не послушался! Уходите!

И вдруг до БК дошло: девушка боялась не его, а за него!

— Вы стараетесь защитить меня?

— Он… — Девушка осеклась. — Все вышло из-под контроля. Вам надо уйти! Как можно дальше! Пока не кончится действие наркотика!

— Но… как он…

Девушка в отчаянии снова закричала, причем так сильно, что мужчина на кровати застонал.

— Неужели вы не видите?

Только теперь БК заметил, что вся комната начала дрожать точно так же, как деревья на улице. Только на этот раз это не было галлюцинацией. Он чувствовал, как под ногами заходили доски пола.

— Бегите! Пожалуйста! Пока не поздно!

БК старался удержать девушку под прицелом, но пол ходил ходуном, пистолет прыгал в руке. Он оперся о стену, но та тоже раскачивалась! Расставив ноги как можно шире и поддерживая снизу левой рукой правую, он попытался сказать возможно внушительнее:

— Извините, мисс. Я прошу вас положить нож и отойти от мистера Форрестола. Пока я не выясню, что здесь происходит, вам придется пройти со мной.

Девушка закричала, увидев, как конторка сорвалась с места и полетела в Чандлера. Он бросился на землю за мгновение до того, как та просвистела над ним и врезалась в стену с такой силой, что пробила ее. От стены отделилось облако превращенной в пыль штукатурки. На БК обрушился град самых разных предметов — книг, ламп, картин и маленьких безделушек. Он забился в угол, прикрываясь шкафом и стараясь защитить лицо. Какой-то предмет угодил в окно над ним, и его осыпал град осколков. Он пытался успокоиться тем, что на самом деле ничего такого не происходит и это только галлюцинация. Другого объяснения быть не могло. Но он чувствовал, как сверху на него сыплются осколки, и понимал, что ошибается. Каким-то образом человек на кровати бросался в него предметами, даже не притрагиваясь к ним. Он делал это силой своей мысли!

Вдруг девушка снова издала пронзительный крик. БК не видел ее, но на этот раз в ее крике звучал неподдельный ужас. Через мгновение послышался выстрел, и она затихла.

— Мисс… — БК не успел закончить фразу, как шкаф, которым он прикрывался, неожиданно наклонился и зажал его в углу. Пистолет из его руки выбило, и его тело оказалось прижатым так сильно, что голова, вдавившаяся щекой в стену, вот-вот должна была расколоться. Узкая полоска комнаты, которую ему было видно из-за шкафа, начала расплываться, перед глазами поплыли круги.

— Там есть кто-нибудь? — прохрипел он из последних сил. — Пожалуйста! Помогите!

Послышался второй выстрел, и неожиданно шкаф перестал давить. Еле живой БК выполз из-под него. Он потянулся к пистолету, но заметил какое-то движение. Повернув голову, он увидел, что это пишущая машинка. Дверной проем закрыла темная фигура, донесся легкий запах сигарного дыма, и пишущая машинка обрушилась ему на голову.


Миллбрук, штат Нью-Йорк

4 ноября 1963 года


Первое, что увидел БК, придя в себя, были лучи солнца, пробивавшиеся сквозь лесную чащу. В этом зрелище его что-то смущало. Он сначала никак не мог сообразить, что именно, но вскоре понял: сосны больше не двигались, их кроны покачивались только от легкого ветерка.

Он сел, морщась от боли. Лицо стянули пятна подсохшей крови, несколько капель попали на костюм. Потом он заметил машину.

Огромный плоский прямоугольный «линкольн» стоял между деревьями, напоминая гигантскую фишку домино. Он повернулся к домику и взглянул на окно второго этажа, где он видел девушку и Форрестола. Он долго смотрел на окно, пока окончательно не убедился — оно не было разбито. Сквозь опущенные занавески пробивался свет, мелькали какие-то темные фигуры.

Он хотел подняться, но почувствовал на плече чью-то руку. Он повернулся и увидел сидевшего на пне мужчину с суровым лицом.

— Я просил бы вас подождать, пока не приедет «скорая», сэр.

— Со мной все в порядке. — БК встал.

Мужчина чуть надавил на плечо, заставив БК опуститься. От этого движения в голове потемнело от боли.

— Сэр, пожалуйста. Мне бы очень не хотелось, чтобы вы пострадали еще больше.

БК пощупал левым локтем бок, и его опасения подтвердились: пистолета не было.

— Кто вы? И что здесь делаете?

— «Скорая» должна быть с минуты на минуту, сэр. Вам не следует волноваться. У вас на голове огромная шишка.

БК покачал бы головой, но она слишком сильно болела. Он опять повернулся к домику и увидел: какой-то мужчина тащит из него что-то длинное, черное и явно тяжелое. Мешок.

Мешок — для трупа.

Мужчина протащил ношу через лужайку до «линкольна» и засунул ее в кузов.

БК собирался спросить, куда увозят труп, но понял: ответа все равно не получит. Мужчина вернулся в дом и вскоре появился уже с другим мешком, потом вынес и третий — на этот раз значительно более легкий, чем предыдущие. Он держал его в руках, будто изображая Пьету Микеланджело «Оплакивание Христа»:

— Смилуйся, Господи! Что Ты сотворил?

Свет в спальне наверху погас. В остальных комнатах тоже. Мужчина в черном костюме оглядел окрестности и сел в машину. Завелся двигатель, зажглись фары. На пороге показалась еще фигура. Тоже в темном пиджаке, но сидевшем как-то иначе. Пиджак был велик и сидел мешковато. И был очень мятым.

БК перевел взгляд на обувь, чтобы подтвердить догадку. Сандалии! Он взглянул на лицо: оно было закрыто шляпой с широкими полями и зеркальными солнцезащитными очками, будто мужчина скрывал свою внешность даже от тех, с кем работал.

Теперь он держался совсем по-другому. Одежда была по-прежнему потрепанной и плохо подогнанной, но в его действиях сквозила уверенность. Он явно здесь всем заправлял.

— Неужели надо было всех убивать? Мистера Форрестола? И девушку?

Мельхиор спустился со ступенек и подошел к машине.

— Неужели мало того, что их втянули в эксперимент? Неужели их надо было пристрелить, когда он провалился?

Уголки губ Мельхиора тронула усмешка, и БК откуда-то знал, что ее вызвало слово «провалился».

— Его действительно звали Логан? — крикнул он, когда Мельхиор взялся за ручку дверцы. — Или Моргантхау? Его родители захотят узнать, что с ним случилось. А девушка? Как ее имя?

Мельхиор, открыв дверцу, помедлил.

— Никак, — ответил он. — Больше никак. Верни ему пистолет, Чарли, — распорядился он и сел в машину.

Агент, охранявший БК, отдал ему пистолет и отдельно — патроны, забрался в «линкольн», и машина почти беззвучно тронулась по усыпанной сосновыми иголками дороге. БК машинально посмотрел на номерной знак на заднем бампере, но тот был задрапирован черной тканью, будто машина тоже скорбела по трем телам, которые увозила в кузове.


Провинция Камагуэй, Куба

5 ноября 1963 года


К тому времени как Ивелич добрался до деревни, дядя Марии Бейо уже умер, но там оказались еще с полдюжины людей, получивших дозу радиации. Ее источником был небольшой сарай неподалеку от единственной мощеной дороги, ведущей в деревню. Ивелич мог бы найти его даже без счетчика Гейгера: на всех четырех стенах постройки кто-то нарисовал черепа со скрещенными костями.

— Излучение здесь очень интенсивное, — подтвердил Сергей Майский. — Либо изделие повредили, когда забирали, либо потом, когда до него добрались люди Рауля.

— Какая-нибудь другая опасность есть? Я имею в виду — помимо утечки?

— В смысле, может ли она взорваться? Нет… — Майский не договорил.

— Что? — требовательно спросил Ивелич.

— Просто предположение. Похитители наверняка держали изделие здесь, но убрали отсюда перед нашим приездом. Это значит, они о нем знали. В следующий раз они не станут прятать его в сарае. Они подыщут что-нибудь более скрытое. — Майский махнул рукой в сторону бескрайних полей, со всех сторон окружавших деревню. — Я думаю, они его закопают.

— И?..

— Грунтовые воды здесь очень близко к поверхности, почва пористая. Если утечка попадет в местное водоснабжение, заболеют сотни, а то и тысячи людей.

— Твоя забота о благополучии местного населения весьма трогательна, — произнес Ивелич тоном, от которого шерсть на кошке встала бы дыбом.

Майский удивил Ивелича.

— Я думал не о крестьянах. — Он обернулся и посмотрел на жалкие лачуги с таким же отвращением, как на трупы собак несколько дней назад. — Вспышку раковых заболеваний и родовых аномалий будет трудно скрыть даже на Кубе. Если в дело вмешаются международные гуманитарные организации, весь мир узнает, что именно мы ищем.

— Что ж, значит, мы должны найти устройство раньше.

Большинство заболевших в деревне не имели ни малейшего представления, что с ними. Конечно, не болтать лишнего — условие выживания при коммунизме: за четыре года работы с чешской тайной полицией Ивелич безуспешно пытался найти хоть одного жителя Праги или Братиславы, который знал бы, как зовут его невестку, не говоря о том, кто был врагом пролетариата. Так что крестьяне наверняка будут держать язык за зубами. Ивелич распорядился изолировать всех больных и поместить их вместе и дал им тетрациклин, поскольку полученная большинством доза облучения была в основном незначительной. Карантин был нужен скорее ему, чем им, поскольку давал возможность побеседовать с каждым заболевшим отдельно. Большинство из них ничего не знали, и Ивелич уже начал терять надежду — и терпение, — когда очередь дошла до последнего заболевшего. В первый раз, когда Ивелич к нему заходил, тот был без сознания, но сейчас пришел в себя, хоть и был очень плох. Кожа на губах, ноздрях и веках была покрыта язвами, из-под ногтей сочилась желтоватая слизь.

— Favor[18], — прохрипел больной — его язык вываливался изо рта, как у ящерицы. — Они сказали, у вас есть лекарство.

На кресле лежала палка, и Ивелич положил ее на пол, прежде чем сесть у кровати. Он достал пузырек с таблетками и поставил на тумбочку, но так, чтобы умирающий не мог до нее дотянуться.

— Мне нужна информация.

— Favor. Se nada. Я ничего не знаю.

Ивелич заметил, что мужчина ответил слишком быстро. Это не был ответ. Это было отрицание.

— Американец в грузовике. Темный, как кубинец, но крупный.

— Cordo?

— Не толстый. Atletico.

Мужчина уткнулся в подушку и закашлялся. Кашель был долгим и сухим, будто у него внутри не осталось никакой жидкости.

— Был один мужчина. Может, американец. Заплатил Виктору Бейо, чтобы поставить грузовик у него в сарае.

— Что было в грузовике?

— Он держал его под брезентом.

— Если бы ты не смотрел, то не заболел бы.

Больной закрыл глаза. Сначала Ивелич решил, что тот потерял сознание, и уже потянулся за палкой, чтобы пихнуть его, но мужчина открыл глаза.

— Я не знаю, что это было. Какой-то агрегат. Большой, как сундук с приданым моей сестры. Там была надпись. По-русски.

— Откуда ты знаешь, что по-русски?

— Буквы были как на джипах. — Легкий смешок. — Перевернутые согласные и смешные с виду.

— И что с ним стало?

— За грузовиком приехали и отогнали. Два дня назад. На восток.

— Американец?

— Нет. Кубинец. Но его послал американец.

— Откуда ты знаешь?

— У него были ключи от сарая и машины.

Ивелич кивнул и поднялся.

— Ты правильно сделал, что ответил на мои вопросы. Ты спас своих односельчан от болезни. — Он взял пузырек с таблетками и бросил его на кровать. — Возможно, ты спас жизнь и себе. Тебе повезло!

Лу Гарса дождался, пока русский уйдет, и выпил первую таблетку. Он надеялся, таблетка поможет раньше, чем русский догадается, что его отправили по ложному следу, и вернется выяснить правду.


Миллбрук, штат Нью-Йорк

5 ноября 1963 года


Капли дождя, барабанившие по крыше мотеля, и головная боль всю ночь не давали БК уснуть. Вернее, сон прогоняла сама мысль, что дождь уничтожает следы. Рисунок покрышек, отпечатки подошв обуви, ворсинки, волоски, следы крови — все смывалось водой и превращалось в грязное месиво. А ведь в каждой из этих улик мог содержаться ответ на то, что действительно произошло ночью: кто кого убил, как и почему. Моргантхау, он же Логан. Чандлер Форрестол, он же Орфей. И девушка с неизвестным именем.

БК приходилось осматривать десятки трупов, засовывать пальцы в ножевые и пулевые раны, исследовать внутренние полости убитых женщин в поисках следов изнасилования или жестокого надругательства. Но он ни разу не видел погибших жертв при жизни. Ни разу не слышал, как они умоляют сжалиться или помочь. И хотя он понимал: девушка оказалась замешанной в этой истории случайно, поскольку главным объектом был Орфей или наркотик, который превратил в него Форрестола, — именно мысли о девушке не давали ему покоя. Он успокаивал себя тем, что жертвы, в конце концов, внутренне смирялись со своей горькой участью. И что самым большим преступлением было убийство, а не ужасные внутренние мучения жертв, предшествовавшие ему. Он даже забыл о ее смерти, но постоянно помнил, как она страдала, пока была жива.

Чтобы уснуть, он постарался занять себя чтением. «Человек в высоком замке» — книга, которую дал ему прочитать в пути директор Гувер. Директор ждал от него отчета о прочитанном в понедельник утром — если, конечно, БК еще не уволен. Он добрался до слов «Как легко я мог бы влюбиться в такую девушку» на второй странице и, покраснев, выронил книгу. БК вышел в коридор и набрал в тряпку кубиков льда из автомата. Вернувшись в номер, он приложил тряпку к шишке на лбу и улегся в кровать, слушая, как капли дождя методично сводят на нет его шансы выяснить, что произошло с девушкой.

Дождь перестал вскоре после рассвета. Когда над Беркширом взошло солнце, он уже парковал «шевроле» в четверти мили от въезда в поместье «Кастилия». Дорогу, лужайки, просветы между деревьями заполнял густой, пробирающий до костей туман. Плохая видимость, казалось, только усиливала шум, производимый БК: скрип гравия при ходьбе, сбивчивое дыхание, когда он перелезал через забор, соскальзывание на мокрой траве, пока он поднимался на холм, где стоял особняк. Туман клубился в деревьях у дома, земля под ними была покрыта опавшими листьями. БК, так и не пришедшему в себя после бессонной ночи даже после пары чашек крепкого горького кофе, стало казаться, что его снова начинают одолевать галлюцинации. Он говорил себе, что это невозможно, но после вчерашнего понимал: теперь вряд ли сможет утверждать это о чем бы то ни было вообще.

Ни в одном из окон здания не было света, от дома веяло зловещей тишиной, будто его обитатели не просто спали, а находились без сознания, и вернуть их к жизни могло только решение самого огромного строения, что пора просыпаться навстречу новому дню. БК пошел вдоль лужайки к сосновому бору. Сердце тревожно билось, и ему с трудом удалось взять себя в руки: он напомнил себе, что Форрестола больше нет — Орфей погиб и больше не мог причинить ему зла.

Он вышел к домику быстрее, чем предполагал. Теперь, когда сознание не затуманивалось галлюцинациями, он увидел, что это был маленький домик, возведенный в том же вульгарном стиле смешения баварских и нью-йоркских мотивов, что и главное здание. Первым делом он осмотрел дворик — команда Мельхиора не оставила практически никаких следов, если не считать изрытой покрышками земли. Внутри дома все говорило о том, что обыск проводился профессионалами, которые и не стремились скрыть своих действий. После того как книги пролистали, их вернули на полки, даже не потрудившись поставить ровно; из наполовину задвинутых ящиков комода торчала одежда и обрывки бумаг; валявшиеся подушки напоминали вагоны сошедшего с рельсов поезда. Они даже заглядывали под ковер, частично свернув его в рулон и не удосужившись вернуть на место. Пара половиц тоже была перевернута. БК не знал, удалось ли им что-нибудь найти, но в одном он не сомневался: до своего приезда эти люди не знали, что здесь произошло.

Однако, развернув ковер, БК понял: команда чистильщиков не только искала какие-то улики, но и уничтожала имевшиеся. Там, где лежало тело Логана, из ковра был вырезан огромный кусок — вырезан неаккуратно и наспех, будто орудовали тем же ножом, которым закололся Логан. Бросив взгляд на стены, БК увидел, что кровавые отпечатки ладоней были соскоблены. Ему удалось найти пару маленьких пятнышек на ковре, но вряд ли крови на ворсинках будет достаточно для проведения экспертизы. И все же он сунул ворсинки в карман — пакеты для вещдоков остались в украденном портфеле — и продолжил осмотр первого этажа, прихватив для анализа еще несколько образцов, хотя и не рассчитывал, что из них удастся что-то извлечь. Решив, что на первом этаже делать больше нечего, он перешел на второй. БК собирался сначала осмотреть кладовки, но дверь в комнату была распахнута, и он не удержался и заглянул внутрь. Постельное белье было сорвано, подушки без наволочек лежали на светлом матрасе как раковины на пляже. В воздухе стоял резкий запах хлорки.

Он вошел в спальню. Конторка, от которой он едва успел увернуться и которая на куски разлетелась от удара о стену, стояла целой и невредимой между окнами. На стене, о которую она ударилась, тоже не было никаких повреждений. Книги и лампы, обрушившиеся на него, стояли на обычных местах в полной сохранности. Неужели цэрэушники сумели починить стену и заменить всю мебель? Нет, это просто паранойя — при мысли о ЦРУ в голову лезут всякие чудеса. Ему это померещилось. Но как такое могло быть?

Он перевел взгляд на шкаф, который припечатал его к стене. Он отстоял от стены на добрых три фута, но когда БК подошел ближе, то разглядел на полу свежие царапины. Кто-то пытался стереть их, а когда не удалось — просто замазал воском. Царапины не были большими, но он обрадовался — значит, не все, что происходило в комнате, ему привиделось. Теперь БК заметил на подоконнике глубокий круглый след с остатками черной краски. Он оглядел комнату в поисках печатной машинки, которой его оглушили, но ее нигде не было. Еще одно доказательство, что не все вчерашние события ему померещились. Как в таких случаях говорила его мать? «Дьявол разбавляет ложь правдой, чтобы сбить тебя с толку». Вспомнив самодовольную ухмылку Мельхиора, БК окончательно уверился: все это — его рук дело.

БК отошел в угол и опустился на корточки. С этой точки шкаф загораживал дверной проем. Мельхиор мог, стоя там, оценить обстановку и выработать план действий: застрелить девушку, потом Чандлера и заняться БК. Он перевел взгляд на кровать. Ее было хорошо видно сбоку и сверху, но на матрасе отсутствовали следы, что на нем кто-то лежал. Он был каким-то неживым. БК подошел к кровати и сбросил подушки. Матрас оказался абсолютно чистым. Никаких следов крови. БК понимал: каким бы моющим средством ни пользовались, как бы сильно ни скребли пятна, кровь всегда оставляет следы. Особенно если рана стреляная, а ткань — светлый хлопок. И постель была абсолютно сухой, а это означало, что агенты ЦРУ не замывали ее. То есть удалять было нечего. Приподняв матрас, он убедился в отсутствии пятен и на нижней его стороне.

А что же с девушкой? Он перевел взгляд на пол рядом и заметил коричнево-красные капельки, въевшиеся в деревянный каркас кровати. Их пытались соскоблить, но следы все равно остались. Значит, в нее действительно стреляли. На полу следов не было, и БК хотелось верить, что крови было мало и рана оказалась легкой. Если пуля не задела внутренних органов, ее следовало извлечь как можно быстрее, чтобы не допустить заражения крови.

Он коснулся ладонью стены. Штукатурка была прохладной и влажной. Конечно, она могла отсыреть из-за дождя, а могла и… Он провел пальцами, будто слепой, читавший по методу Брайля, и через минуту нашел то, что искал: штукатурка на высоте приблизительно восемнадцати дюймов от матраса была мягкой. Он надавил — и обнажилось отверстие диаметром с пулю. Теперь он знал наверняка: тот, кто стрелял в Форрестола, метил выше его головы. Мешок для трупа служил прикрытием. ЦРУ хотело, чтобы БК доложил Гуверу о смерти Чандлера Форрестола.

Он просунул палец в отверстие, надеясь найти в нем пулю, и действительно нащупал там что-то твердое. Он покрутил пальцем, увеличивая отверстие, и на пол вывалился целый кусок влажной штукатурки. В нем что-то блеснуло красным, и БК невольно отдернул руку, будто там мог оказаться сгусток крови. Конечно, это была не кровь, а перстень девушки.

БК молча смотрел на темный рубин, силясь понять, почему Мельхиор решил его спрятать именно здесь. Вдруг его осенило: Мельхиор не прятал. Он специально засунул его сюда, чтобы БК смог найти. Это было одновременно и испытанием, и наживкой. Убирая перстень в карман, БК понимал, что заглотил ее.

Послышался шум. Крыльцо! Входная дверь тихо скрипнула и так же тихо закрылась.

Спальня была над гостиной. Если БК тронется с места, то выдаст свое присутствие. Ему оставалось лишь ждать. Он вытащил пистолет. Все его внимание сосредоточилось на спусковом крючке, и он молился, чтобы это был Мельхиор. Тогда он выстрелит ему в ногу и заставит рассказать, куда тот дел девушку.

Внизу долго стояла тишина. Казалось, на человека дом произвел такое же впечатление, что и на БК. Затем шаги медленно проследовали на середину комнаты. Лестница! Шаги были тяжелыми, и БК невольно представил себе, как в дверном проеме появится фигура Мельхиора, и прицелился.

Шаги поднимались по лестнице и постепенно замедлялись. БК не сомневался: человек смотрит на открытую дверь и собирается с духом, чтобы войти. Ему даже показалось, незнакомец считает про себя, чтобы успокоиться. Наконец он решился:

— Ни с места!

— А-а! — громко, как испуганный ребенок, закричал Тимоти Лиари и упал, закрывая лицо руками.

— Не стреляйте! Не стреляйте!

Когда Лиари немного пришел в себя, БК отвел его вниз и усадил на кушетку. Теперь он заметил, что не хватало подушки — той самой, на которую он опирался коленом, чтобы не испачкать брюки в крови Логана. Даже после того как БК представился агентом ФБР, доктор никак не мог успокоиться, а когда БК рассказал ему, что из домика вынесли три мешка с трупами, ужас доктора только усилился.

— Чандлер? Наз? Мертвы? Господи Боже!

— Как звали девушку? Наз?

— Назанин Хаверман. Она была персиянкой, — добавил Лиари почти с нежностью.

— А как она вообще здесь оказалась? Она была подружкой мистера Форрестола?

Задавая вопрос, БК чувствовал почти ревность, а когда Лиари, покачав головой, ответил, что та была проституткой, едва удержался, чтобы не ударить доктора.

— Что значит — проституткой?

— Я знаю только то, что мне сообщил Моргантхау. Насколько мне известно, он заставлял ее давать ЛСД клиентам в обмен на свободу. Она работала на него почти что год.

БК не верил своим ушам. Даже в шоковом состоянии девушка ничем не походила на проститутку, да и сама мысль, что племянник бывшего министра обороны станет прибегать к услугам проституток, вызывала большие сомнения. Однако это совпадало с тем, что вчера в поезде ему рассказал Мельхиор.

— Девушка называла его Логаном — это его имя или?..

— Мы все считали, что Моргантхау — его псевдоним, особенно после того, как однажды он оговорился и назвал себя Морганталем. — На губах доктора появилась легкая улыбка, но тут же исчезла. — Маленький мальчик, игравший в шпионов… — добавил он. — Логан, возможно, его настоящее имя, но может оказаться и другим псевдонимом.

БК собирался спросить, не встречался ли доктор с Мельхиором раньше, но тот его опередил.

— Отец мисс Хаверман был тем, кого называют «активом» ЦРУ. В Персии. Он оказывал помощь во время революции пятьдесят третьего года, но был убит вместе с женой и всеми родственниками в одном из боев. Наз тогда была маленькой девочкой. ЦРУ не упустило ее. Ее привезли в Штаты и пристроили в зажиточную семью Хаверман в Бостоне. Те даже удочерили ее, но она там не прижилась. Моргантхау или Логан — не важно, как его звали, — дал понять, что ее приемный отец, похоже, повел себя не вполне достойно. Ее исключили из нескольких частных школ Восточного побережья за употребление алкоголя, агрессивное поведение и — как бы это лучше выразиться — преждевременное развитие. Моргантхау рассказывал мне, что увидел ее имя в отчете, когда его взяли на работу в Бостонское отделение, и решил проверить. Когда он нашел ее, она жила впроголодь и еле сводила концы с концами, добывая сексом деньги, спиртное и вообще все, за что расплачиваются. По-видимому, он считал, что его предложение было для нее благом. И что он ей помогал. — Лиари помолчал. — У меня сложилось впечатление, что он был от нее без ума. Даже когда он привез сюда Чандлера, говорил только о ней. Она не выходила у него из головы. — Доктор взглянул на БК. — Совсем как у вас.

Пока Лиари рассказывал, БК теребил в кармане кольцо, что оставил ему Мельхиор. «Дело не только в нас с Логаном, — подумал он. — Мельхиор тоже не избежал ее чар».

— Я хотел пообщаться с мистером Форрестолом, — резко сказал он, вытаскивая руку из кармана. — Дело в том… — Он беспомощно повел плечами. — Я даже не знаю, что спросить, кроме главного — что это было вчера?

Несмотря на серьезность ситуации, на губах доктора снова появилась улыбка и в глазах вспыхнул огонек.

— Самое легкое — это просто перечислить. Качающиеся деревья. Кордовская соборная мечеть. Мебель, летающая по комнате сама по себе. Все это проделки Чандлера. Его головы. Каким-то образом ему удается передавать свои мысли — свои галлюцинации — и вкладывать их в головы окружающих.

БК вспомнил о фигуре пылающего мальчика.

— Но там было не только это. Там были и образы из моей головы! Из моего прошлого!

Улыбка Лиари расплылась еще шире.

— Его возможности напрямую зависят от количества принятого ЛСД. В конце Моргантхау пичкал его дозами, которые в тысячи раз превышали обычные!

— Но мисс Хаверман сказала, что он ввел мистеру Форрестолу наркотик пипеткой во время сна. Как можно превысить обычную дозу в тысячи раз…

— Вы должны понять, агент… Керрей? — Лиари выдержал небольшую паузу, явно напоминая БК, что Моргантхау был не единственным молодым человеком, кто пользовался псевдонимом. — ЛСД — удивительно мощный наркотик. Дозы измеряются не в граммах или миллиграммах, а в микрограммах — то есть одной миллионной грамма. Пороговая доза составляет двадцать — тридцать микрограммов. В пипетке может уместиться достаточно ЛСД, чтобы весь Манхэттен словил кайф.

БК удивленно покачал головой:

— Но ЛСД известен уже довольно давно. Я, конечно, знаю о нем не много, но мне известно, что его широко используют при психологических опытах. Не сомневаюсь, что и вы его не раз пробовали. А никаких особых способностей при этом не приобрели, верно?

— Это не является незаконным, — моментально отреагировал Лиари. — В рамках разумного. Но — нет, на моих способностях это никак не сказалось. — Он не мог скрыть явного разочарования.

— Все дело в дозе?

Лиари покачал головой:

— Не думаю. Фактически ЛСД является аналептиком, то есть оказывает стимулирующее воздействие, и сверх определенной дозы может вызвать сердечный приступ. Но мы имеем дело с ЦРУ. Кто знает, что еще они добавили к ЛСД, которым снабдили Моргантхау? Кто может поручиться, что это вообще ЛСД?

— А какое отношение все это имеет к Вратам Орфея?

Лиари махнул рукой:

— Врата Орфея надо воспринимать как метафору, а не что-то материальное или какой-то орган. Открыть их означает дать доступ к другим уровням сознания, а не убийству.

— Вы имеете в виду Моргантхау?

— Вспомните, как вы сами вчера испугались. А если бы эти страхи были сильнее в сто раз? Или в тысячу?

БК содрогнулся.

— Вы считаете, его убил Форрестол? Заставил наложить на себя руки? Внедрившись в его сознание?

— Я не знаю, — ответил Лиари. — Я понятия не имею, что здесь произошло. — Он обвел взглядом потолок и всю спальню. — И что-то мне подсказывает, что мы никогда не узнаем… Если только…

— Что?

— Если им удастся создать другого.

— Другого…

— Другого Орфея.

БК согласно кивнул, но про себя подумал, что необходимости в этом не было. Чандлер Форрестол был по-прежнему жив. И Наз тоже, подумал он, нащупав кольцо в кармане. Но оба этих факта могли быстро измениться, если ему не удастся найти их. А сделать это можно, только разыскав Мельхиора.


Фоллс-Черч, штат Виргиния

5 ноября 1963 года


Фары длинного «кадиллака» погасли, едва машина въехала на пустынную стоянку у складских помещений пригорода Вашингтона Фоллс-Черч. В темноте ее можно было разглядеть лишь по отблескам лунного света на хромированных деталях, стекле и черном лаке. Как флагманский корабль во главе эскадры, «кадиллак» двигался бесшумно и величаво, пока не остановился у одинокой мужской фигуры, поджидавшей под сломанным уличным фонарем. Лицо мужчины скрывали широкие поля шляпы, и он нервно теребил маленькую дырку под лацканом пиджака против сердца. В последние тридцать шесть часов Мельхиор не переставал думать о том, что ему довелось испытать в Миллбруке, — о качающихся деревьях и предметах, летавших по своей воле. Однако при виде машины его мысли переключились на другое. Он слышал, что Сонг неплохо преуспевала, однако не ожидал, что дела ее столь хороши. Ему стало неловко за свой пиджак, полученный в подарок от Рауля Кастро, и особенно за поношенные сандалии. Хорошо еще, носки оказались без дырок.

Его смущение усилилось еще больше, когда тонированное заднее стекло с легким жужжанием опустилось и его взгляду предстал роскошный салон, отделанный черной кожей, белым шелком и хромом. В салоне сидела женщина. Лицо было узнаваемым, но за семь лет, что они не виделись, она превратилась в такую потрясающую красавицу, что у Мельхиора перехватило дыхание. Теперь ей, наверное, лет двадцать пять, но и десять лет назад, когда они впервые встретились в Корее, она предпочитала скрывать свой возраст. Ее черты были по-прежнему резкими, только теперь они говорили не об истощении от постоянного голода, а придавали облику изысканность драгоценного камня. Глаза стали больше, темнее, но в них уже светился не гнев, как раньше, а такая жесткость, что собеседникам становилось не по себе.

Не удержавшись, Мельхиор присвистнул от восхищения.

Сонг даже не удостоила его взглядом.

— Если ты еще хоть раз назовешь меня «леди-дракон», я прикажу Чул-му прострелить тебе колени. Так что же такого важного произошло, что после семи лет ты столь срочно захотел со мной встретиться в час ночи?

А вот здесь она не изменилась! Сонг всегда была не просто, а слишком деловой и абсолютно лишенной сантиментов.

— Вообще-то я собирался сказать, что если бы знал, как ты похорошеешь, то никогда бы…

— Еще слово, и я сама тебя застрелю.

— Боишься, что оскорблю Железный Кулак, что сидит впереди? — Мельхиор бросил взгляд на шофера. — Он уже достаточно взрослый, чтобы водить машину?

— Достаточно, — ответила Сонг. — И он не говорит по-английски, так что твоя болтовня может оскорбить только меня. Давай к делу: что тебе надо? — Сонг повернулась к Мельхиору и впервые оглядела с ног до головы — от стоптанных сандалий до потертой шляпы, — после чего ее губы скривила ироничная усмешка, от которой у него по спине пробежали мурашки. — И что ты предлагаешь взамен?


За услуги, оказанные правительству США во время войны в Корее, Сонг Пайк — Сонг для друзей и мадам Сонг для всех остальных — попросила лишь разрешения эмигрировать в Америку. Двадцатилетий Мельхиор, находившийся в Корее вместе с Умником, завербовал ее. Она оказалась единственной из пятидесяти «кротов», кто не исчез за тридцать восьмой параллелью и не был повязан коммунистами. Тогда ей исполнилось лет четырнадцать-пятнадцать — совсем нескладный подросток с голодными ввалившимися глазами, горевшими ненавистью. Как и Мельхиор, она была сиротой, но, в отличие от него, знала своих родителей. Солдаты Ким Ир Сена убили их у нее на глазах. Убили вместе с братом, няней и еще шестерыми родственниками их большой семьи, не говоря о бесчисленных друзьях и соседях. Мельхиор не сомневался: она стала бы помогать Конторе, даже если бы Умник и не предложил ей американского гражданства. Никто не умел так помнить обиду, как корейцы. Правда, в то время он еще не встречал персов, так что все относительно.

После десятимесячного пребывания Мельхиора и Умника в Корее генерал Дуглас Макартур недвусмысленно дал понять, что не нуждается в разведданных, пока у него есть танки, бомбардировщики, снаряды и напалм. Одному Богу известно, что бы он натворил, окажись в его руках тридцать восемь атомных бомб, которые он запрашивал. Умник никогда не навязывал своих услуг и, прихватив с собой Мельхиора, тут же перебрался в Персию, чтобы начать борьбу с Мохаммедом Мосаддыком[19], а Сонг отправилась в Штаты. В последующее десятилетие Мельхиор внимательно следил за ее судьбой. Ее пребывание в Америке было законным, зато все, чем она занималась, выходило за рамки закона: контрабанда, поставка наркотиков, шпионаж. Однако главным источником ее дохода был эксклюзивный публичный дом, предлагавший азиаток не только из самых разных стран вроде Индии, Таиланда и Японии, но и, как она выражалась, «сортовых», будто девушки являлись разновидностями орхидей. Их постоянными клиентами были промышленные магнаты и конгрессмены, а также многочисленные шпионы со всего мира, приезжавшие сюда за информацией, которая, как и девушки, тоже свободно продавалась. В ЦРУ официально считалось, что мадам Сонг позволяют заниматься такими сомнительными делами, потому что львиная доля ее доходов направляется организациям и частным лицам на борьбу с режимом Ким Ир Сена. Однако на самом деле она работала в тесном контакте с Конторой и собирала обширный компромат — как фотографии, так и улики — на самых видных представителей американской элиты, посещавших ее заведение. Какой-нибудь дотошный журналист мог бы, наверное, положить конец ее бизнесу — если, конечно, у нее не нашлось бы «материала» на издателя, — но от неприятностей со стороны государственных органов она была застрахована.


Теперь настала очередь Мельхиора покачать головой.

— Годы не сделали тебя мягче! Мне нужно кое-что перевезти, — быстро добавил он, пока она снова не пригрозила его пристрелить. — Вернее, кого-то.

— Кого именно?

— Это не важно.

— Куда?

Мельхиор хмыкнул:

— Далеко. В Сан-Франциско. Я бы сам его туда отвез, но здесь мне надо еще закончить дела, а это не терпит.

— Далеко — это Сеул. Сан-Франциско — всего шесть часов лету, а самолет у меня есть.

Мельхиор едва удержался, чтобы снова не присвистнуть.

— Вижу, обратился по адресу.

— Никуда ты не обращался. Ни с кем не разговаривал. И никого никуда не повезут. Просто мне нравится этот город, и я люблю там бывать. Правда, обычно я езжу туда в январе, но, думаю, в этом году могу съездить и в ноябре.

— Договорились.

— Иногда мне нравится в Сан-Франциско знакомиться с новыми людьми. Может быть, ты знаешь там кого-то, кто мог бы составить мне компанию?

— Знаю. Хороший человек. Доктор.

— Я не ищу мужа, — с усмешкой заметила Сонг.

Мельхиор рассмеялся:

— Он не такой доктор.

Пауза.

— Позволь, я догадаюсь. Кто-то из уцелевших нацистов? — Когда Мельхиор кивнул, она поинтересовалась: — Так ты хочешь, чтобы я доставила кого-то нацистскому ученому?

— Бывшему нацисту, — уточнил Мельхиор. — Надеюсь, я не оскорбил тебя в лучших чувствах?

— Даже если они у меня и были, то остались в Корее. Теперь я в Америке, где разницу между плохим и хорошим определяют доллары и центы. Но почему Сан-Франциско? Если не считать, конечно, что дальше от Лэнгли находится только заграница.

— Я провел в Лаосе несколько лет, где вербовал бойцов для борьбы с Вьетконгом.

— Хмонги[20], — заметила Сонг, будто об этом все знали. — Но только Лаос не в Калифорнии.

Мельхиор постарался скрыть удивление — о его миссии знали меньше десятка человек.

— Контора не могла закупать для них оружие напрямую, поэтому я помогал им с поставками, чтобы финансировать закупки.

— А под «поставками» ты имеешь в виду опиум? — Мельхиор кивнул, и она продолжила: — А я думала, что он шел в Марсель, а потом ввозился в Штаты через Восточное побережье.

— В основном. Но часть мне удалось переправить в Сан-Франциско.

Брови Сонг удивленно вздернулись — она по-настоящему удивилась.

— Ты сумел снять пенки. А я считала, что Умник воспитал тебя хорошим мальчиком.

— Умник никогда не мешал проявлять инициативу.

— Это правда. — Мельхиору показалось, по ее лицу впервые пробежала тень эмоции. — Ты слышал что-нибудь о Каспаре?

Мельхиор как раз собирался задать ей тот же самый вопрос.

— Ничего, — ответил он. — Я провел пару лет на Кубе и несколько оторвался от жизни. Думаю, он все еще в России.

Сонг немного помолчала, будто раздумывая, стоит ли делиться с Мельхиором тем, что ей известно.

— Я видела его, — наконец сказала она. — В Японии накануне его приезда в Москву. Умник просил меня…

— Проверить его? — Мельхиор постарался не выдать волнение. — Мне в нем это всегда не нравилось. И в тебе тоже.

Лицо Сонг застыло. На мгновение Мельхиору показалось, что он все испортил, но Сонг еще раз оглядела его и вытянула губы.

— Навар со своего маленького бизнеса ты потратил явно не на одежду. Итак? Что я буду иметь за доставку доктору пациента?

«Кадиллак», меха, ухоженная кожа… Даже мальчик на месте водителя больше похож на предмет искусства, чем на человека.

— Как насчет благоволения Конторы?

Сонг закатила глаза:

— Дрю Эвертон. Второй и четвертый четверг каждого месяца…

— Как! Вот маленький грязный ублюдок! Вот уж не думал, что он на такое способен! Хотя вру: американские англосаксы любят тратить деньги на проституток еще более, чем копить их. — Взгляд Мельхиора скользнул по груди Сонг, прикрытой боа. — Тогда, наверное, ты просто оказываешь мне услугу, и я тебе буду должен…

Сонг лукаво улыбнулась. Что это? Реакция на его взгляд — или на перспективу держать его в должниках?

— Думаю, что так.

Мельхиор кивнул:

— Доктор Келлер встретит тебя в аэропорту.

— Келлер. — Глаза Сонг сузились, и Мельхиор удивился: он считал, что Келлер был его тайной. — А он участвует в проекте «Ультра»?

— Вижу, у Эвертона слишком длинный язык. Но — нет! Не «Ультра». «Орфей».

— Не знаю никакого «Орфея».

Мельхиор не мог понять, говорит ли она правду, поэтому просто заметил:

— Внебрачный ребенок «Ультра». Ты с ним познакомишься.

— Мне открыть дверь? Или сгодится багажник?

— Вполне подойдет багажник. — Мельхиор вытащил из кармана пиджака маленькую черную коробочку и, открыв ее, показал шприц и две ампулы. — Он спит. И если хочешь долететь до Сан-Франциско, советую не давать ему проснуться.


Вашингтон, округ Колумбия

7 ноября 1963 года


— В заключение, — монотонно продолжал Эдгар Гувер, — Комиссия по расследованию, не найдя никаких доказательств, подтверждающих заявление специального агента Керрея, за исключением гематомы на его голове, а также учитывая, что все сообщенное им отрицается как официальными, так и частными источниками ЦРУ, доктором Лиари и всеми обитателями «Касталии», наряду с отсутствием фактов, подтверждающих его сообщение о существовании внебрачной связи между президентом Соединенных Штатов и Мэри Мейер, и о том, что вышеуказанная женщина снабжала президента галлюциногенными фармацевтическими препаратами, пришла к выводу, что специальный агент Керрей явился жертвой мистификации, организованной доктором Лиари или, возможно, самим ЦРУ, с целью дискредитации Бюро. Учитывая, какой ущерб мог быть нанесен Бюро, если бы эта ошибка в суждении со стороны одного из его сотрудников стала достоянием общественности…

БК терпеливо сидел, разглядывая висевший позади директора портрет Джека Кеннеди в простой деревянной рамке. Ее размеры, судя по светлому прямоугольнику вокруг нее, были значительно меньше украшавшего раньше это место портрета Дуайта Эйзенхауэра. Складывалось впечатление, что нынешнему президенту еще предстоит пройти долгий путь, чтобы полностью занять место предшественника, освобожденное три года назад. БК видел этот портрет и его копии множество раз, но сейчас поймал себя на том, что вглядывается в прищур глаз, слишком широко раскрытые губы, хищное, почти голодное очертание рта. Перед ним был портрет любовника, а не политика. Мэрилин Монро. Мэри Мейер. Кто знает, сколько их было? И кто знает, что они подсыпали ему в бокал?

— …не имеет возможности оставить специального агента в качестве действующего сотрудника, пока не будет изучена возможность и целесообразность его дальнейшего использования в правоохранительных органах. Ему будет предоставлен бессрочный отпуск с сохранением содержания, пока не будет вынесено окончательное решение относительно его дальнейшей деятельности или ее прекращения в структуре Бюро. — Гувер поднял глаза. — Я хочу, чтобы вы знали, агент Керрей, что это решение дается нам с трудом. Начало вашей карьеры было очень многообещающим и вселяло большие надежды, однако для работы в Бюро одних только хороших мозгов явно недостаточно. Но кто знает? Возможно, со временем, когда осознаете допущенные промахи, вы пройдете процесс реабилитации и снова окажетесь в наших рядах.

«Реабилитации», — повторил про себя БК. Будто он был каким-то наркоманом. Будто он сам просил перевода из отдела криминальных расследований в КОИНТЕЛПРО. Выводы Комиссии по расследованию были предсказуемыми, и он не испытывал никакого желания их оспаривать. Случившееся было его делом, а не делом Бюро. И все же он чувствовал: ради очистки совести и из чувства долга он должен сказать несколько слов.

— Из коттеджа вынесли три трупа, директор Гувер. — БК решил не упоминать о своих подозрениях, что Чандлер и Наз живы. Это лишь запутает дело, и его отчет станет еще менее правдоподобным.

Гувер вздохнул. Он закрыл папку, где на двух или трех десятках страниц была расписана вся карьера БК в ФБР, и впервые посмотрел на проштрафившегося агента. Сорок лет на этом посту стерли с лица директора все черты индивидуальности и превратили его в типичного чиновника. ФБР заменило кровь Гувера отчетами, воображение — показателями. Его некогда худощавое лицо расплылось и, казалось, сохраняло свой вид только благодаря воротнику рубашки, перетянутому узлом галстука. Шеи почти не было, и складки бледной кожи на сером костюме лежали слоями пены, извергнутой из жерла модели вулкана. Веки походили на створки близорукой камеры, встроенной в зрачки, невыразительный монотонный голос напоминал клацанье пишущей машинки. Он снял очки и, устало потерев глаза, водрузил их на место.

— Я рассказывал вам историю об Аменвахе, агент Керрей?

— Целых три трупа, — настойчиво повторил БК. — Если вы закроете расследование, как правосудие настигнет убийцу?

— Аменвах был древним египтянином, жившим во времена династии Рамзесов более трех тысяч лет назад. Его обвинили в одном из самых ужасных преступлений — краже священных предметов из гробницы фараона. Однако его оправдали, поскольку сами украденные предметы обнаружить так и не удалось. Тридцать веков спустя современные археологи нашли предметы, в краже которых обвинялся Аменвах, в его собственной гробнице. Ни одно из преступлений не остается нераскрытым, агент Керрей. Возможно, выяснить, что действительно случилось в Миллбруке, удастся не вам, но рано или поздно правосудие восторжествует в любом случае.

— А кто остановит его от новых убийств?

Какое-то время директор продолжал молча сидеть, глядя в сторону, потом вздохнул и, с трудом подняв из кресла грузное тело, застегнул пиджак и отдернул штору у себя за спиной. В окно открывался вид на Пенсильвания-авеню и здание давно закрытого старого кинотеатра. БК показалось, что директор смотрел туда почти с обожанием, а от глубоких вдохов на застегнутом пиджаке, прикрывавшем отвисший живот, натягивались складки.

— Федеральное управление материального обеспечения только что приобрело этот участок для строительства штаб-квартиры ФБР. Предполагается, что здесь будет возведено здание общей площадью три миллиона квадратных футов, где будут размещаться свыше семи тысяч сотрудников. Не сомневаюсь, что кому-нибудь из них это удастся.

БК смотрел на едва заметные выцветшие буквы вывески кинотеатра. «…Орф…» — разобрал он.

«Орфеум».

Он резко выпрямился.

— Они не назовут его вашим именем.

— Простите…

— Сначала вам надо будет умереть, — заявил БК и поразился собственной наглости. — Его не назовут вашим именем при жизни. И вы никогда не увидите плодов вашего труда.

Щека Гувера дернулась, и БК, не зная, как сие расценить, решил принять это за признание своей победы.

— Заместитель директора Толсон проводит вас… И я попрошу вас сдать ему перед уходом оружие.


Сначала он вел себя как обычно. На метро доехал до станции «Такома», зашел в свой боксерский клуб, где после тридцатиминутной разминки еще полчаса поработал с грушей, затем согласился на спарринг с парнем, который готовился к ежегодным соревнованиям боксеров-любителей «Золотые перчатки». После душа он, вопреки заведенному порядку, натянул на себя не спортивные брюки, а снова облачился в костюм. Застегнув ремень и повязав галстук, он привычным движением поправил наплечную кобуру, которую все равно надел, хоть она и была пустой. Он действовал машинально и сам не понял, почему прошел мимо своего дома в конец квартала и зашагал к дому Джерри и Дженни Бэртон, не задумываясь, как могут расценить это соседи. Джерри Бэртон работал электриком в здании министерства юстиции, и у специального агента Керрея могло оказаться много разных причин поговорить с ним. Джерри был членом профсоюзов «Международного братства электриков» и «Американской федерации государственных служащих» и к тому же работал в третью смену, отчего зарабатывал почти на четверть больше, чем БК, пусть и ходил на работу в грязной спецовке.

Когда-то дом Бэртонов был каретным сараем. Его владельцы переделали сарай под жилье и стали сдавать, превратив в самый маленький по площади жилой дом на улице. До того как БК начал работать, его мать, чтобы свести концы с концами, была вынуждена пустить квартирантов с питанием, но она всегда говорила: именно переделка сарая в дом положила начало тому, что их квартал перестал быть престижным. На самом же деле она имела в виду другое: и Джерри Бэртон, и жена его Дженни были чернокожими.

БК об этом тоже старался не думать.

Дверь ему открыла Дженни — с ребенком на руках. В комнате возились еще двое.

— О, здравствуйте, мистер… э-э… Керрей?

— Пожалуйста… — начал БК и добавил то, от чего его мать наверняка перевернулась в гробу: — Зовите меня Бо.

— Джерри! — Дженни сдула со лба прядь волос. — Сядьте, где вам удобно! — Она кивнула за спину в сторону комнаты и, так и не предложив ему войти, удалилась на кухню.

Небольшой участок паркета в прихожей переходил в ковер, почти целиком застилавший пол гостиной. Расцветки ковра не было видно из-за игрушек, сплошь покрывавших его поверхность. Мальчик лет трех и еще один ребенок неопределенного пола того же возраста играли в свою разновидность «Монополии», где сами устанавливали правила.

— Нет, лошадь перепрыгивает через шляпу, балда! — закричал тот, что точно был мальчиком.

На ступеньках послышались тяжелые шаги. БК мало что знал о Джерри Бэртоне за исключением того, что тот был крупным и многодетным. Помимо этих троих детей у Джерри имелось еще двое.

— Мам, Джек обозвал меня балдой!

Приближение Бэртона сопровождалось кряхтением и постаныванием, и было неясно, что являлось их источником: сам Джерри или прогибавшиеся половицы. Он появился в дверях, одетый в халат поверх белой футболки, и начал осторожно пробираться вперед, стараясь не наступить на игрушки.

— Добрый вечер, мистер Керрей, — поздоровался Бэртон, не сводя с БК удивленно-настороженного взгляда. В округе все знали, что БК работает на ФБР. — Извините за беспорядок. Сами понимаете — пятеро детишек, а дом маленький. Дженни и так старается как может.

— Пап! А Джек обозвал меня балдой!

— Замолчи, Лейн. Ты не видишь, у нас гости?

БК решил, что пора вмешаться.

— Извините, что беспокою вас дома, мистер Бэртон.

Бэртон взглянул на него исподлобья — казалось, он пытается прочесть, а не услышать слова БК. Через мгновение он кивнул:

— Чем могу помочь?

БК глубоко вдохнул.

— Как вы наверняка знаете, через министерство юстиции проходит множество важных документов, знакомиться с которыми могут только сотрудники, имеющие соответствующий допуск. Как нам стало известно, в некоторых отделах, которые обслуживали вы, произошла утечка информации.

В тишине, наступившей после слов БК, раздался крик одного из детей:

— Машина паркуется внутри шляпы! Внутри! Внутри!

— Джек!

Судя по всему, Джек хорошо знал эти нотки в голосе. Он подхватил брата и утащил на кухню.

— Агент Керрей? — произнес Бэртон, когда они остались одни. — Меня никуда не вызывали. Я вообще слышу об этом впервые!

БК улыбнулся и кивнул:

— В свете вашего безупречного послужного списка директор решил, что с вами лучше поговорить неофициально. — Еще не закончив, БК себя отругал: зачем было приплетать Джона Эдгара Гувера? Как будто директору есть дело до таких мелочей!

— Но у меня допуск третьего уровня, агент Керрей. Его подтвердили меньше шести месяцев назад!

— Моя мать отзывалась о вас очень хорошо, — сказал БК, хотя и сам не понял, при чем здесь она. — Я уверен, вы не сделали ничего плохого. Но все же утечки имели место — небольшие, но все же… — Поймав себя на том, что дважды произнес «но все же» в одной фразе, БК запнулся.

— Это из-за Эшли? Но мы с женой уже…

— Нет-нет, дело вовсе не в этом. Послушайте, мистер Бэртон, я уверен: вы не причастны к этому, — но, пока мы все не выяснили, боюсь, мне придется забрать ваш пропуск.

— Я позвоню на работу, — сказал Бэртон, делая шаг к телефону. — Я уверен, это какое-то недоразумение. Мы с Эшли просто…

— Мистер Бэртон! — БК постарался придать голосу решительность, но сам услышал в нем нотки отчаяния. — Звонить просто некому — расследование поручено мне. — Он протянул руку, молясь, чтобы она не дрожала. — Пропуск, пожалуйста!

Бэртон немного потоптался на месте, пока не скрипнула половица, и неуверенно двинулся к маленькой конторке у стены. Вытащив пропуск из ящика, он передал его БК с таким удрученным видом, будто всегда подозревал, что рано или поздно нечто подобное должно случиться. БК невольно вспомнил о проводнике поезда, мистере Хэнди. Неужели в Америке так себя чувствуют все чернокожие? Будто вся жизнь их — сплошное страдание? Он тут же подумал о Мельхиоре. Нет, по крайней мере один чернокожий в Америке больше не хотел жить на подачках. Вернее, двое, если считать доктора Кинга. Да, и еще Малькольм…

— Вы хотите обыскать дом, мистер Керрей? — оторвал его от размышлений унылый голос Бэртона. — Сами увидите — нам нечего скрывать. Мы честные люди, агент Керрей. Мы любим эту страну. И не стали бы посягать на ее безопасность.

БК убрал пропуск в карман.

— Как я уже говорил, это обычное расследование, и я проведу его лично из уважения к матери, которая была о вас высокого мнения. Я собираюсь сегодня же вечером отправиться на работу и решить все формальности. И я прослежу, чтобы вам оплатили сегодняшнюю смену. Считайте это неожиданным выходным.

Бэртон тяжело вздохнул.

— Выходной мне не помешает. Для разнообразия будет совсем неплохо поспать, когда на улице темно. — Он снова отступил назад, и половица жалобно скрипнула. — Черт побери… я хотел сказать — Господи Боже, мы здесь как сельди в бочке!

— Что верно, то верно, — согласился БК.

— Что-нибудь еще, агент Квери?

— Мое имя произносится «Керрей», — поправил БК. — И еще мне нужна ваша форма.


Сан-Франциско, штат Калифорния

7 ноября 1963 года


Мельхиор смотрел на лежащего в кровати Чандлера Форрестола через окошко в двери импровизированной больничной палаты, будто отец, разглядывающий в родильном отделении своего первенца. Спящий Орфей выглядел как обычный двадцативосьмилетний белый мужчина с каким-то по-голливудски киношным лицом: нечто среднее между Гари Купером в «Виргинце» и Уорреном Битти в «Великолепии на траве». Даже в больничном халате в нем ощущалось некая удаль, как бы банально это ни звучало. У него были крепкие мышцы и мягкие руки, столь характерные для выходцев из высшего общества; морщинки на гладком лице возле кончиков губ от постоянного поджимания напоминали скорее ямочки. Из досье, которое БК вез в портфеле, Мельхиор узнал, что семья Чандлера в свое время была весьма состоятельной, но потом все потеряла. Деловые и политические связи, какие невольно приходили на ум при упоминании этого имени, остались в далеком прошлом. Он прочитал также все, что удалось узнать о проекте «Орфей» внедренным в ЦРУ агентам ФБР, что еще раз подтвердило правдивость слов Эвертона. Либо они о многом умалчивали, либо сами были в неведении. Проститутки. ЛСД. Ни о чем не подозревавшие испытуемые и прозрачные с одной стороны зеркала. Если не считать скандала, который мог разразиться, если станет известно о связи Джека Кеннеди с Мэри Мейерс, проект был очень похож на проект «Ультра», а он за десять лет не принес никаких результатов. За исключением разве что пары рождественских вечеринок, на которых все перепились. Конечно, никто даже не подозревал, что Чандлер может вызывать видения, какие Мельхиор испытал на себе в Миллбруке три дня назад. Он и сам всерьез не допускал возможности телепатически влиять на президента. Если бы Мельхиор относился к людям, кому свойственно сомневаться, то постарался бы убедить себя, что ему все приснилось, и не стал бы искать объяснения, как Чандлеру удалось вызвать у него галлюцинации. Но до сих пор Мельхиору ошибаться не доводилось.

— Итак, доктор? — спросил он, поворачиваясь к другому человеку в комнате. — Ты провел с Орфеем семьдесят два часа. На разные приборы при этом потрачено десять тысяч долларов. Что удалось узнать?

Генрих Келлер был очень непримечательным: средний рост, средняя внешность, средний возраст. Казалось, что, если посмотреть на него в упор, он буквально растает в воздухе. Но если взглянуть на него тайком и не вслушиваться в его речь, нечто все же улавливалось. Какой-то голод! Его прозвищем в СС было Anasthesiologe — Анестезиолог. По словам одних, его так прозвали потому, что он погружал своих пациентов в сон. Другие считали, причина была иной: он никогда не проявлял к ним милосердия, как бы громко они ни кричали и ни молили о нем.

— Прежде всего, — начал он мягким голосом, в котором чувствовался немецкий акцент, — давайте уточним, что именно мы ищем. Вам удалось уточнить, какой препарат давал ему агент Логан?

— Я просмотрел все записи Логана и Шайдера, а также все, что мне удалось найти по проектам «Ультра» и «Орфей». К сожалению, агент Логан не пережил встречи с Орфеем, а расспрашивать о деталях доктора Шайдера я посчитал неблагоразумным…

— Потому что вы сказали ему, что Орфей погиб, — закончил за него фразу Келлер, слегка улыбнувшись.

— Потому что это было неблагоразумно, — повторил Мельхиор. — Насколько я могу судить, Логан имел доступ только к чистому ЛСД. В огромных количествах и без примесей. И он распространял его довольно широко. Если допустить, что он использовал какой-то видоизмененный препарат и в этом все дело, то мы имели бы огромное количество Орфеев, которые бы разгуливали по улицам и даже в Белом доме.

— Значит, за президента можно не беспокоиться, — сказал Келлер. — Но от этого нам не легче.

— Для этого я тебя и привлек.

— В самом деле, — заметил доктор, и было неясно, иронизирует он или просто размышляет вслух. — Итак. Сначала было трудно что-нибудь понять, поскольку поведение Орфея под влиянием ЛСД не являлось, мягко говоря, показательным. Однако я подумал, что торазин, который используется для избавления людей от наркозависимости, может защитить также их от воздействия, которое оказывает Орфей на их разум. Мое предположение оказалось верным, и после принятия прелудина для противодействия вялости, порождаемой торазином, я немного продвинулся в своих изысканиях. Насколько я могу судить, — продолжал доктор, немного шепелявя, — Орфей облекает в конкретную внешнюю форму галлюциногенный эффект, вызываемый ЛСД. Он вытаскивает образы из подсознания окружающих его людей и передает их на рецепторы чувственного восприятия.

— А откуда ты знаешь, что он не сам создает эти образы? — Мельхиор не сводил глаз с Чандлера. Тот лежал, привязанный к больничной койке, под капельницей, трубки от которой шли к локтям, запястьям, груди.

— Достаточно сказать, что он вызвал довольно, хм, специфические образы, когда мы были вместе. — На губах Келлера снова заиграла легкая улыбка. — Однако я считаю, что Орфей способен передавать и свои образы, когда освоится с появившимися возможностями. Но сейчас он подобен телевизору, который только ретранслирует внешнюю информацию. Но есть еще кое-что.

— А именно?

— Я уже говорил: возможности Орфея похожи на телевизор — он ретранслирует то, что получает. Но сходство заключается не только в этом. Когда канал открыт, индивид, предоставляющий содержание, то есть другой мозг, в состоянии вкладывать мысли в голову Чандлера.

— А откуда тебе это известно?

Келлер взглянул поверх папки с зажимом, и на этот раз его улыбка была открытой и широкой. Мельхиор почувствовал приступ тошноты и неудержимое желание ударить доктора.

— Когда я в первый раз дал Орфею ЛСД и почувствовал его у себя в голове, я запаниковал. Когда мне страшно, я представляю себя на месте одного из своих испытуемых, только на этот раз я действительно на нем оказался! На том самом месте! Ощущение было настолько реальным, что, не запрись я в соседней с Чандлером комнате, наверняка бы покончил с собой, как агент Логан.

Мельхиору ужасно хотелось спросить, в каком именно положении почувствовал себя бывший нацист, но Келлер продолжил:

— Когда я дал Орфею наркотик во второй раз, то был уже подготовлен лучше. Почувствовав его у себя в голове, я стал сопротивляться и на какое-то время сконцентрировался на том, что меня окружало. Сохранять концентрацию было очень трудно, но через несколько секунд видения исчезли. По моему мнению, если кто-то научится управлять собой…

— То сможет манипулировать Чандлером без его ведома.

— Именно так!

— Чандлеру ни в коем случае нельзя об этом рассказывать, доктор Келлер, — предостерег Мельхиор. — Совершенно очевидно, что если он это узнает, то научится противодействию.

— Конечно, конечно, — кивнул Келлер. — Взгляните сами. — Он показал Мельхиору пару листочков распечатки ЭКГ. — Вот это, — он указал на волнистую линию на верхнем листке, — бета-ритм Чандлера после принятия им торазина и валиума, которые я ему дал, чтобы погрузить в сон. А это, — доктор вытащил второй листок, — его бета-ритм сразу после принятия одного ЛСД и ничего другого.

Мельхиор внимательно сопоставил два графика.

— Выглядят одинаково.

— В том-то и дело! После принятия ЛСД нервная система Чандлера входит в некий ступор. Сначала происходит необыкновенный взрыв сердечной активности — сердцебиение учащается до двухсот ударов в минуту, а он не ощущает никакого дискомфорта в работе сердца. Наркотик действует на него всего час или два, хотя на обычных людей — от восьми до двадцати четырех часов. А потом он впадает в своего рода «спячку», чтобы тело могло восстановиться.

— «Спячку»?

— Смотрите сами, — предложил доктор, показывая на Чандлера через стекло.

— На что?

— На его лицо.

Мельхиор посмотрел.

— Довольно привлекательное, но точно не в моем вкусе, доктор.

— У него нет щетины! Он не брился минимум четыре дня, но кожа на щеках абсолютно гладкая! Он не опорожнял ни мочевой пузырь, ни кишечник…

— Понял, доктор! Что дальше?

— Предстоит провести еще тысячу тестов. Но мне нужен еще один испытуемый. Некто, на ком я мог бы проверять степень и характер воздействия Чандлера.

Мельхиор снова взглянул на Чандлера, затем перевел взгляд направо. Там стояла кровать, тоже с ремнями, как у Орфея, но только пустая.

— Я на это рассчитывал.


Чандлер почувствовал укол, и по венам заструился адреналин. Впервые за несколько дней он почувствовал свое тело, хотя оно казалось ему тяжелым и непослушным и напоминало скорее стальной саркофаг, а не что-то из плоти и крови. В темноте, окружавшей его, вдруг засветилось яркое пятно. Мальчик! Тот самый, что показывал Наз дорогу в его сознании, что пытался ее спасти перед тем, как она… как она… как она исчезла. Он хотел пойти за ним, но не мог сдвинуться с места, и вскоре мальчик исчез. Адреналин подталкивал к действиям и призывал проснуться. Чандлер посмотрел вслед огненному ангелу и, дождавшись, когда исчезнет его последний отблеск, неохотно открыл глаза.

Он обвел взглядом комнату, убеждаясь, что окружающие его предметы не двигаются. Странно, но он откуда-то знал, как будет выглядеть эта комната, еще до того, как увидел ее. Некрашеные стены, неровные асбестовые плиты на потолке, металлическая мебель. Типичная больничная палата, и он знал это заранее, еще не открыв глаз! Знал, например, что в углу стоит корзина для бумаг из металлической сетки. Что если повернется, то увидит ее — выкрашенную в зеленый цвет снаружи и черный изнутри, а внизу покрытую ржавчиной от постоянного соприкосновения с влажной половой тряпкой.

Он повернулся. Корзина была на месте. Откуда он про нее знал?

— Добро пожаловать в мир живых!

Чандлер вскинул голову и обернулся, услышав, как скрипнули колесики на ножках табурета возле кровати. Он знал, что привязан, но все равно попытался приподняться и почувствовал, как в щиколотки и запястья впились ремни. На табурете сидел мужчина лет пятидесяти с гладко зачесанными седеющими волосами и в накинутом на плечи белом халате. Чандлер сначала решил, что разговаривал он, но тут заметил на кровати справа другого мужчину.

— Привет! — сказал мужчина. Крупный, с оливковой кожей и напомаженными бриллиантином волосами, которые все равно так и норовили завиться. Довольная ухмылка на его физиономии никак не сочеталась с тем, что он тоже был крепко привязан.

— Кто вы? — спросил Чандлер.

— Ты даже не представляешь, как часто мне задают этот вопрос.

Что-то звякнуло, и Чандлер, повернувшись, увидел, как тот, что постарше, положил на металлический поднос ампулу с прозрачной жидкостью. В одной руке он держал шприц, из которого выпускал воздух. На конце иглы вздулся крошечный пузырек, и Чандлер ощутил, как по спине предательски пополз ледяной кубик страха. Он снова дернулся, однако ремни держали крепко.

— Где я? И что вы со мной делаете?

— Успокойтесь, мистер Форрестол, — проговорил мужчина с соседней кровати. — Вы теперь собственность государства, поэтому не надо нервничать. — Он попытался пошевелить рукой. — Ты не можешь почесать мне нос, Келлер?

Мужчина на табурете не обратил на просьбу никакого внимания и протер ваткой со спиртом сгиб локтя Чандлера. Чандлер инстинктивно дернулся, но рука сдвинулась только на пару миллиметров.

— О чем вы говорите? И что, черт возьми, вы сделали с Наз?

— Мисс Хаверман больше не должна вас беспокоить.

— Клянусь Богом, если вы причинили ей боль…

Чандлер не договорил, почувствовав, как иголка проткнула кожу и место укола онемело, будто в кровь ввели лед.

— Что вы… что… — Ему было трудно говорить. Казалось, онемела даже челюсть.

— Успокойся, Чандлер, — продолжил мужчина с кровати рядом. — Немного наркотика. Впрочем, не так уж немного. Около двух тысяч микрограмм, что, насколько я понимаю, превышает обычную дозу в несколько сот раз.

Онемение быстро прошло, и через пару секунд кровь, можно сказать, вскипела. На коже выступили капельки пота и стали взрываться, как воздушные шарики, высвобождая разлетавшихся в разные стороны джиннов. Перед глазами поплыло.

— Видите, как быстро все происходит! — Келлер достал из кармана второй шприц. — Каждый раз все быстрее. — Чандлер думал, он сделает укол тому мужчине, но доктор закатал собственный рукав. — Я вколю себе торазин, чтобы не разделить печальную судьбу агента Логана.

Чандлер закрыл глаза, но стены продолжали качаться. Правда, они чуть сместились. Вправо. Словно он видел комнату глазами человека с другой кровати. Тот мужчина повернулся в его сторону, и у Чандлера возникло неприятное чувство, будто он смотрит на себя со стороны — не открывая глаз.

— А еще рассуждают о том, что ощущает человек, летящий в пропасть! — произнес мужчина. — Я сейчас будто попал в картину Эшера, док. Ты даже не представляешь, что это за чувство!

Послышалось ворчание, и за Келлером закрылась дверь. Этот звук отозвался в ушах Чандлера таким оглушительным звоном, что он едва расслышал вопрос мужчины:

— Как же ты его все-таки убил?

Чандлер еще сильнее зажмурил глаза, но продолжал все видеть. Мужчина на кровати повертел головой, и комната перед глазами Чандлера закружилась и раздалась.

— Ничего себе! — услышал Чандлер. — Не слабо! — Мужчина продолжал вертеть головой, и комната превратилась в разноцветный калейдоскоп звуков. — Мисс Хаверман показалась мне любопытной штучкой. — Он говорил немного отстранение, но явно владея собой. Наз была единственным человеком, кто реагировал на происходящее подобным образом, — все остальные испытывали неимоверный ужас. Но этот мужчина явно получал удовольствие. — Уверен, она ничего не подсыпала Эдди! И — заколоть его в грудь? А Лиари просто слабак! Остаешься один ты. Так что выкладывай! Это ты его заколол? Или… — Он повернулся к Чандлеру, и тот снова увидел себя в бесконечном ряду собственных уменьшающихся отражений. — Ты сделал это своим внушением?

Чандлер открыл глаза и повернулся к мужчине:

— Пожалуйста! Прекратите! Я не хочу! Только не снова!

Голова мужчины откинулась назад и резко дернулась, будто он заснул и тут же очнулся. Его глаза расширились — сначала от ужаса, потом от удивления.

— Боже милостивый! Мне приходилось пробовать всякую дурь, но это… — Он взглянул на Чандлера и покрутил головой. — Я велел Келлеру не выпускать меня, как бы сильно я ни кричал. Хотя он и так вряд ли бы меня послушался. Так что давай, Чандлер. Покажи мне самое ужасное, на что ты способен. Покажи мне, как ты заставил Эдди наложить на себя руки.

Но Чандлер не понимал, что делает, и только повторил свой первый вопрос:

— Кто вы?

Глаза мужчины, яростно сверкая, ощупали комнату, и на его лице расплылась восторженная улыбка, как у скряги, открывшего сундук и онемевшего при виде золота.

— Поговори со мной, Чандлер! Я вижу то, что видишь ты? Это так работает?

Чандлер беспомощно бился в ремнях. Он повернулся к мучителю, и от его взгляда в того полетели сотни кинжалов. Мужчина зарылся курчавыми волосами в подушку.

— Вот черт! — выговорил он, смеясь и моргая. — Проклятие! — Он осторожно повертел головой. — Попробуй еще раз!

Но Чандлер не знал, что он сделал. Он просто смотрел на мужчину, и лицо его — мужчины — покрылось каплями пота. Но не от страха или изнеможения. То был лоснящийся блеск совокупляющегося тела. Лицо мужчины в борделе. Кубинском борделе. Стройная темная спина над подушкой, пара ягодиц, подпрыгивающих при каждом тычке, и лицо мужчины сверху. Он увидел эту непристойную картину в мельчайших деталях и знал, что мужчина, который называл себя Мельхиором, понимает, что он все это видит.

Восторженная улыбка на лице Мельхиора расплылась еще шире.

— Как ее звали?

И снова Чандлер подумал про Наз. Тогда, в его бостонской квартире, она сказала ему, как звали ее мать.

— Саба, — прошептал он. — Легкий бриз.

— Ты не стараешься, Чандлер! — воскликнул мужчина, и его голос стал неприятным. — Скажи мне, как ее звали!

Чандлер потряс головой, чтобы выкинуть из нее эту голую женщину, но у него ничего не вышло. Правда, к ней присоединились другие образы. Расчлененное тело мужчины, покрытое гноящимися язвами… нет, не язвами — ожогами от сигарет. Сарай. Перестрелка. Какой-то агрегат, разошедшиеся швы, пучки проводов. Неужели это…

— Чандлер! Думай!

— Кармен, — прошептал он. — Ее звали Кармен.

Глаза мужчины загорелись восторгом.

— Господи Боже! Ты это видишь, Келлер? Там всё! Буквально всё! Ну же, Чандлер! Копай глубже! Покажи, куда ты можешь добраться!

Возбуждение мужчины источало резкий запах, будто от спички, зажженной под носом. Как будто он хотел, чтобы Чандлер видел всю его неприглядность и с головой окунулся в ту грязь и мерзость, что были на его совести. Но Чандлер не хотел ничего этого видеть. Он вообще не хотел ничего видеть, но не мог выкинуть видений из головы. Сколько насилия, сколько трупов! Сколько разных людей: черных, белых, коричневых, желтых, будто выпуск «Нэшнл джиографик», посвященный ужасам войны и нищеты.

Поскольку не мог выкинуть из головы Мельхиора — и себя из его головы, — он постарался обойти эти ужасные видения. Вернее, забраться в период, когда Мельхиор был еще слишком молод, чтобы служить своей стране. Он удивился, как глубоко ему пришлось забираться. Он знал, что Мельхиору тридцать три года, и забрался на десять лет назад, потом еще на пять — и везде была война. На многих из появлявшихся картинок был какой-то мужчина — явно старше, круглолицый, с носом любителя выпить и удивительными глазами, которые были одновременно и веселыми, и зловещими. Фрэнк. Фрэнк Уиздом. Умник. Он наполнял все мысли Мельхиора — как отец, причем отец, которого хотелось убить. Чандлер проследовал за этим человеком в глубины мыслей Мельхиора до тех времен, когда тот был всего лишь подростком. Прошел через периоды обучения стрельбе, языкам, кодированию, расшифровке и сотне других наук, необходимых при шпионаже, и неожиданно очутился по другую сторону.


Вашингтон, округ Колумбия

7 ноября 1963 года


Времени отдать спецовку Бэртона в чистку у БК не было, поэтому он просто обработал ее дезинфицирующим раствором изнутри и снаружи. И не потому, что она была грязной или что Бэртон был чернокожим — БК в жизни не надевал на себя ничего чужого, и сама мысль, что он сунет ноги в штанины, о которые терлись чужие ноги, внушала ему отвращение. Но как он пронесет спецовку в здание министерства юстиции? Он рассчитывал войти туда как специальный агент Керрей — ведь вряд ли на проходной будут знать, что его отстранили, — а уж потом превратиться в Джерри Бэртона. Может быть, пронести форму в пакете? Но с какой стати тащить магазинный пакет в министерство юстиции, особенно в нерабочее время? Может быть, чемодан? Но это вызовет вопросы, а ответы потянут за собой разговоры, которые могут докатиться до Гувера. И вдруг он сообразил: портфель! Никому не придет в голову, что в портфеле у него форма!

Мельхиор… Портфель забрал Мельхиор…

Тогда он решил пойти с неброским маленьким саквояжиком. Если возникнут вопросы, он всегда может отговориться, что едет в однодневную командировку. В действительности он не раз так и делал. Однако теперь, когда в саквояжике лежали чужие вещи, ему самому это казалось подозрительным.


Войдя в здание, он махнул рукой охраннику. Сверхурочно он работал не часто, но такое случалось, так что позднее его появление никаких подозрений не вызвало. Его удивило, что охранник тоже махнул ему и улыбнулся. Он расценил это как добрый знак.

В лифте он по привычке нажал кнопку четвертого этажа, однако, едва двери закрылись, нажал на кнопку третьего и вышел там. В коридоре было пусто. В раздевалке обслуживающего персонала он снял галстук, но одежду оставил, надеясь, что она поможет заполнить пустоты в слишком просторной для него форме Бэртона, висевшей на нем как шуба Санта-Клауса на огородном пугале. Он уже приготовился выйти, как обратил внимание на свои туфли: начищенные так, что он видел в них свое отражение даже при тусклом свете. Понятное дело, что уборщики в таких не ходят. Он огляделся в поисках галош или еще чего-нибудь подходящего. Тогда он взял швабру. Ее оставили влажной, и от нее пахло плесенью. Если бы он работал в департаменте тюремного заключения, то наверняка сообщил бы об этом кому следует! Но сейчас быстро, пока не передумал, он протер свои сверкающие штиблеты фирмы «Флоршайм» замызганной тряпкой и для верности поцарапал их деревянной ручкой. Отражение на блестящей поверхности смазалось. Он нацепил пропуск Бэртона и, сделав глубокий вдох, толкнул дверь в коридор.

— Господи Боже! Как ты меня напугал!

БК шарахнулся так, что чуть не приложился к притолоке. Возле двери стояла тележка уборщицы, а возле нее — худенькая чернокожая женщина лет пятидесяти-шестидесяти. Рука БК инстинктивно дернулась к пистолету, но кобура, по счастью, была пустой и к тому же под застегнутой на «молнию» спецовкой. Он сделал вид, что поправляет одежду.

Женщина вопросительно смотрела на него, и он понял: она ждет каких-то слов. Как они общаются между собой, эти уборщики и уборщицы? Бэртон оправдывался насчет какой-то Эшли… И он решился:

— Какого…

Женщина хмыкнула:

— Спокойно! Я никому не скажу. А теперь убирайся с дороги, пока кто-нибудь не пришел.

Он поднялся по лестнице на четвертый этаж и остановился. Здесь он работал. Его коридор. Почему он не подумал об этом раньше? Первый же встретившийся наверняка узнает его! И непременно спросит, почему он в форме уборщика. Что ему стоило подождать еще пару часов? Будучи детективом, он отлично знал, почему преступники попадаются: они так зацикливаются на деянии, что забывают о сотнях мелочей… Благодаря этому он сам поймал более десятка преступников за полтора года работы следователем до перевода в КОИНТЕЛПРО. Как можно было так проколоться? Но теперь уже поздно. Он сунул руку в карман и нащупал кольцо Наз. Оставалось лишь довериться судьбе в ее поисках.

Опустив голову и ссутулившись, он припустил к кабинету директора. Надо было надеть какую-нибудь кепку и растрепать волосы! Хотя… Из-за короткой стрижки это вряд ли бы ему удалось. Он стригся по средам, а сегодня как раз четверг. Из-за дверей кое-где слышались голоса, но в самом коридоре — он удивился, как раньше не замечал, какой он длинный — не было никого, и он благополучно добрался до приемной секретарши директора Хелен Кэнди. Бросив взгляд по сторонам, он вошел в открытую дверь и хотел уже закрыть ее, но, сообразив, что это может привлечь внимание, отошел к двустворчатой двери, которая вела в кабинет Гувера. Он приложил к ней ухо и, не услышав ничего подозрительного, достал металлическую линейку и просунул ее между створками. Та уперлась в защелку замка. Приставив плечо к правой двери, он навалился на нее всем телом и, орудуя линейкой, отжал пружину: дверь бесшумно распахнулась, путь был свободен.

Хранилище!

Знаменитые и внушавшие неподдельный ужас досье из личной картотеки Гувера. Десять черных металлических шкафов, стоявших по пять с каждой стороны вдоль узкого коридора, который вел в кабинет директора. А в нем — материалы с компроматом на голливудских звезд, ведущих журналистов, политиков и президентов, начиная с Калвина Кулиджа, который в 1924 году назначил Гувера руководителем тогда еще не Федерального, а просто Бюро расследований. Именно этим материалам Гувер был обязан своей сорокалетней синекуре главного полицейского страны. Для материалов можно было найти гораздо более надежное хранилище, Гувер же настоял, чтобы они были именно здесь, напоминая каждому, кто приходил в его святая святых, о своем существовании. Самонадеянность директора была просто потрясающей. Десять картотечных шкафов с материалами, которые могли разрушить карьеры тысяч людей, уничтожить компании и учреждения и, возможно, даже пару правительств, были защищены замком, какие обычно ставят в спальнях.

Из коридора донесся звук поднимающегося лифта. БК вздрогнул и быстро вошел в хранилище, захлопнув за собой дверь. Теперь он остался один на один с папками. Замки шкафов он легко открыл скрепкой.

БК оглядел надписи на ящиках. Они были весьма лаконичными: «А — ab irato»[21], «Баркер, Массачусетс — Бирмингем, Аляска», «Кларк, Септима — ЦРУ». Материалы этого раздела занимали половину ящика и еще два — нет, три — других! Десятки тысяч страниц объемом со стог сена! БК не верил своим глазам — чтобы их просмотреть, потребуется прорва времени.

По счастью, он ошибался — ему понадобилось всего несколько минут. Джон Эдгар Гувер сделал карьеру, доказав, что информация — это власть при наличии быстрого доступа к ней. Во время рейдов Палмера в 1919 году он создал картотеку подозрительных лиц на 150 тысяч американцев из этнических меньшинств, замеченных в радикальных настроениях или симпатиях. Президент Вудро Вильсон называл их «американцами иностранного происхождения». Десять тысяч из них были арестованы, а около 550 высланы из страны, включая Эмму Гольдман[22], которой, кстати, точно так же не понравилась жизнь и в Советском Союзе. Чтобы легко отыскать нужные сведения, Гувер разработал собственную систему каталогизации, позволявшую быстро сориентироваться в огромном объеме информации и найти необходимый документ. На протяжении сорока лет все архивы хранились в идеальном порядке и на своих строго отведенных местах. В третьем ящике БК наткнулся на папку с надписью «Орфей, проект» — докладные записки, не меньше шести. Правда, ничего особенно примечательного.

«2 апреля 1963 года агент Тед Моргантхау (настоящее имя Эдвард Логан) передал 5 тысяч микрограмм ЛСД Уильяму Хичкоку для колонии в Миллбруке («Касталия»)».

«Сведения, что Ричард Альперт является гомосексуалистом, подтвердились: он сам не скрывает своей нетрадиционной ориентации. Маловероятно, чтобы ФБР могло это использовать».

И все в таком роде. Но на одном листке БК все же нашел то, что ему было нужно:

«3 марта 1963 года. Джаррелл сообщает о повышенном интересе к Миллбруку. Шайдер (см. ТСС) полагает, что Лиари, возможно, удалось обнаружить Орфея».

Имя Джаррелла больше ни разу не упоминалось — ни в папке «Орфей», ни в других разделах, освещавших деятельность ЦРУ. БК запер ящик и выдвинул другой: «Джозеф Кеннеди — евреи». Там лежал только один листок с пометкой «Джаррелл»:

«Чарлз Джаррелл, докторская степень по математике и биологии (1949), Колумбийский университет; доктор медицины (1954), Университет Джона Хопкинса. Сотрудничает с июня 1956 года под псевдонимом Верджил Паркер, проживает по адресу: Нью-Йорк, Нью-Йорк-авеню, 157. Подал заявление о работе в ЦРУ в феврале 1957-го, принят в штат в мае 1958-го. Зачислен в отдел технического обслуживания Управления медицинских исследований. Непосредственный руководитель с июля 1959-го — Джозеф Шайдер. Статус — активный».

И больше никакой информации о Джаррелле. На всякий случай БК проверил имя Паркер — тоже ничего. Он снова вернулся к ящику с данными на ЦРУ в надежде, что там будет что-нибудь про Паркера, но там оказалась лишь ссылка «См. Чарлз Джаррелл». Информация минимальная, но это единственная зацепка, которая могла помочь найти выход из дебрей. Вернее, вернуться туда.

Он уже собрался было уйти, как вдруг вспомнил еще кое о чем и вернулся. В ящике с надписью «Хардинг Уоррен — Гувер Айвери» относительно Наз ничего не было. Он решил заодно проверить Мэри Мейер. В папке «Мэри Мейер Пинчот» была только записка: «Взято для ознакомления 5 ноября 1963 года».

Задвинув ящик на место, он услышал голоса за дверью. Первый был ему знаком, хотя он и не сразу узнал его, зато принадлежность второго не вызывала сомнений.

— Нет, Клайд, — произнес Джон Эдгар Гувер, — думаю, этим сведениям можно верить.


Сан-Франциско, штат Калифорния

7 ноября 1963 года


Новый Орлеан. Теплый весенний день 1942 года.

Вифлеемский приют евангелистско-лютеранской церкви.

Щуплый смуглолицый мальчуган с шапкой курчавых волос играет в шарики с группой мальчишек, им от шести до шестнадцати, ему двенадцать. Из трех его бросков лишь один — удачный, но Чандлер знает: он поддается. Он заманивает противников, заставляет их думать, будто у них есть шанс выиграть. Науку обманывать он постиг рано… Мельхиор. Значит, это его настоящее имя.

Внезапно мальчик поднимает глаза. Чандлеру, лежащему на кровати в будущем, почему-то кажется, что Мельхиор глядит на него. Но он ошибается. Тот смотрит на двух мужчин, шагающих по узкой тропинке, ведущей на задний двор. Один высокий, с немного одутловатым лицом, которое вполне соответствует его комплекции, — он еще не располнел, но видно, что это у него впереди. Второй — ниже ростом, смуглый, слегка прихрамывает. Остренькая мефистофельская бородка делает его похожим на дьявола. Мельхиор понимает: мужчине это не только известно, но и является предметом его гордости. Дьявол в легком кашемировом пиджаке и остроносых же, как и бородка, ботинках…

Но Мельхиора интересуют не сами мужчины, а то, что они идут к малышу лет трех-четырех, играющему в одиночестве на пыльной площадке дворика. Маленький рот, рыжеватые, выцветшие от солнца волосы. На нем короткие штанишки, он сидит на корточках, будто справляет большую нужду, но Мельхиор знает, что он просто рисует. Его лицо появляется снова и снова — и Чандлер узнает: отец малыша умер еще до его рождения, но у него есть мать, она привозит его сюда по понедельникам, а по пятницам забирает на выходные, когда не ищет себе нового мужа. В приюте своя «родительская» иерархия, и у малыша свой особый статус — Иисус Христос тоже родился без отца.

Чандлер узнает имя мальчика еще до того, как задумывается об этом. Каспар.

Мельхиор начал заботиться о Каспаре, как отъявленные хулиганы нередко берут под опеку кого-нибудь особенно слабого и беспомощного. Эта забота во многом объясняется тем, что дает Мельхиору возможность затевать драки — малыш столь вял и мечтателен, что старшие невольно задирают его, — но эта привязанность в чем-то очень искренняя. Он любит его, как фермер, души не чающий в единственном борове, пока не наступает момент зарезать его на мясо.

Мужчины подошли к Каспару. По их поведению видно, что они выбрали малыша заранее. Мужчина с бородкой что-то записывает в блокнот на пружинках, высокий опускается на корточки возле малыша и становится похож на его увеличенную копию. Он показывает на рисунок в пыли и что-то спрашивает. Мельхиор видит, как шевелятся его губы, и представляет себе дурацкий вопрос: «Что ты здесь нарисовал, малыш?» Он с удовольствием отмечает, что Каспар хранит молчание.

— Так ты будешь играть или нет?

Один из ребят выражает нетерпение. Он из старших. Те, кто поменьше, ни за что бы не позволили себе так к нему обратиться. Мельхиор поворачивается и бросает взгляд на разноцветные шарики, разбросанные возле кирпичной стены. Их девять, десятый — его, и ему остался один бросок. Самый дальний шарик отделяет от стены чуть больше дюйма. Чтобы выиграть, ему надо бросить так, чтобы его шарик оказался между стеной и тем, что ближе к ней всех других.

Он снова повернулся к Каспару. Теперь с ним разговаривает тот, что с бородкой. Каспар уже сидит на земле и непонимающе на него смотрит. Острая бородка мужчины движется будто огромный клык.

— Я спросил, будешь ли ты…

Мельхиор бросает не глядя. Дружный выдох собравшихся сообщает ему, что он выиграл. Собрав деньги и шарики, Мельхиор пересекает площадку.

— Я же запретил тебе разговаривать с незнакомыми людьми!

Каспар испуганно поднимает глаза, но, увидев Мельхиора, сразу успокаивается и показывает на рисунок:

— Они спрашивали про моего папу.

— Нет у тебя никакого папы. А теперь — беги отсюда.

Каспар озадаченно переводит взгляд с Мельхиора на мужчин. Ясно, что он хочет послушаться Мельхиора, но мужчины — взрослые, они главнее. Он делает полшага назад, потом полшага вперед.

— Мой папа на небесах.

Высокий мужчина поднимается с корточек и с интересом разглядывает Мельхиора. Ему кажется, что одного его взгляда достаточно, чтобы Мельхиор ретировался, но, убедившись, что тот не трогается с места, говорит:

— Это не твое дело, мальчик. Ступай по своим делам.

У него южный акцент. Но не городской. Как у сельских богачей, в доме которых убиралась его тетка, когда он еще жил с ней, а потом она решила сдать его в приют.

Мужчина с бородкой смотрел не на него, а на Каспара.

— Посмотри на его лицо, Фрэнк. Его раздирает нерешительность. Он не знает, кого слушаться — своего друга или нас. И старается придумать выход, чтобы все остались довольны.

— Вы что — извращенцы? Не можете трахать друг друга, и вам обязательно нужен маленький мальчик?

Мужчина по имени Фрэнк присвистывал. Происходящее явно забавляет его, но это удовольствие сродни тому, что получали римляне при виде варваров или львов, расправлявшихся с христианами. Мельхиор не сомневается, что тот не только способен ударить ребенка, но и получит при этом удовольствие.

— Наглости тебе не занимать, да еще и дерзишь! Мне это не нравится. А теперь убирайся подобру-поздорову, пока тебя не выпороли!

Мельхиор выдержал взгляд и посмотрел в ответ так, будто хотел сказать: если его ударят и он не потеряет сознания, то будет драться насмерть.

— Вы пили! Какое-то дешевое пойло! — сказал он и, повернувшись, зашагал не в сторону приюта, а к старому дубу, который рос по другую сторону детской площадки. Его шаг ровный — не быстрый и не медленный, и он слышит, как Фрэнк произносит ему вслед:

— Первое, чему мы тебя научим, сынок, — это не водить дружбу с неграми.

У дуба он обернулся. Мужчина с бородкой вел за руку Каспара к выходу. Каспар брел неохотно и озирался. Фрэнк начинает злиться: кажется, ему так и хочется схватить малыша в охапку и поскорее убраться отсюда. Он тоже оглядывается по сторонам.

Мельхиор уже успел достать рогатку и вложил в нее один из выигранных шариков.

— Timor mortis exultat me.

Эти слова сами пришли ему на ум, и на мгновение он замер с рогаткой, заряженной шариком. После исчезновения матери монахини научили Мельхиора читать поминальную молитву, будто она умерла, а не просто сбежала. Единственная фраза, какую он из нее помнил, была «timor mortis conturbat me» — «страх смерти пугает меня», — да и то потому, что за несколько лет до этого встретил «timor mortis exultat me» — «страх смерти возбуждает меня» — в книге Уайта «Король былого и грядущего». Эти слова рыцари произносили перед битвой. Он не понимает, почему они сорвались у него с губ сейчас, но, выстреливая из рогатки, уже знает: они будут сопровождать его всю жизнь.

Шарик попал бородачу в висок, тот с криком упал. Timor mortis exultat me — рыцаря возбуждает страх не собственной смерти, а вражеской. Мельхиор, глядя на скулящего, как побитый пес, бородача, зарывшегося в пожухлые примулы, думал: о да, теперь он запомнит это надолго!

Мужчина по имени Фрэнк сунул руку во внутренний карман, как бандит в гангстерских боевиках, но достать ничего не успел — вторым выстрелом Мельхиор послал шарик ему в щеку. Фрэнк пошатнулся, но не упал и не закричал. И руку из кармана тоже не вытащил.

— Следующий выстрел будет в глаз, — быстро предупредил Мельхиор. — Отпустите мальчика и убирайтесь отсюда к чертовой матери!

Бородач опасливо забежал за кусты, Фрэнк с удивлением разглядывал кровь на пальцах. На его лице расплылась широкая улыбка.

— Ты это видел, Джо? Он попал с двадцати пяти ярдов!

Он почувствовал укол, и его вены и мозг заполнила густая масса. На него навалилась огромная тяжесть, причем как изнутри, так и снаружи. Комната вновь замерла на месте, правда, ее углы стали какими-то мохнатыми, а яркие цвета сменились серовато-коричневыми. Келлер вытаскивал из вены иголку.

— На сегодня достаточно, — сказал он.

Необыкновенная усталость заполнила все члены Чандлера, и он с трудом повернул голову. Мельхиор был на месте. Его глаза оставались по-прежнему закрытыми, одежда была мокрой от пота, по лицу блуждала странная улыбка.

Веки Чандлера сомкнулись в тот самый момент, как Мельхиор открыл глаза. Он бросил на Чандлера взгляд с таким утомленным и в то же время довольным видом, будто его только что обслужила любимая проститутка.

— Мы должны это повторить, — произнес он. — Причем скоро.


Вашингтон, округ Колумбия

7 ноября 1963 года


Прятаться в хранилище было негде, и БК ринулся в открытый кабинет директора. Но там не было ни встроенных шкафов, ни укромных уголков, ни дивана, за спинкой которого можно было бы спрятаться. Самым большим предметом оказался письменный стол, но если Гувер за него сядет… Однако другие варианты отсутствовали.

И лишь забираясь под стол, БК обратил внимание на тяжелые муслиновые синие шторы, опускавшиеся до самого пола. Не раздумывая, он нырнул за ближайшую. В замке повернулся ключ. Когда штора успокоилась и прильнула к его телу подобно бинтам, в которые заворачивали мумии, он вспомнил рассказ директора об Аменвахе. И все же он больше ощущал себя Полонием, прятавшимся за ковром в покоях королевы, чтобы подслушать разговор Гамлета с матерью. Он надеялся, что меч свой Гувер оставил дома…

Дверь открылась. Тишину кабинета заполнил голос Гувера:

— Что ж, на него надо будет немного надавить завтра утром. Выйти на Юнгханса[23] — большая удача.

Юнгханс? Где-то он о нем слышал, но где? Слово немецкое или голландское, хотя эти страны никак не входили в сферу деятельности ФБР. Возможно, какая-то организация, связанная с контрабандой? БК пытался сосредоточиться, но ему мешали скрип директорского кресла в нескольких дюймах и пыль, щекотавшая ноздри. Он едва удержался, чтобы не чихнуть, и сжал в руке перстень Наз, будто он был платоновским кольцом Гига, делавшим его владельца невидимым.

Послышался звук выдвигаемого ящика и шорох бумаг.

— Билли на днях рассказывал мне о маленькой лавке в Оук-Хилл.

— Вот как? — произнес голос заместителя директора Толсона. — Царство подделок и ночных горшков со сколами?

— Билли уверяет, что приобрел там настоящий соусник Джона Пеннингтона.

— Не может быть!

— Говорит, что — да! Но я поверю, только когда увижу сам.

— Один раз я видел масленку Пеннингтона, на которой изображены китайские рыбаки, ловящие карпов, или кого они там ловят в Китае. Должен признаться, рисунок был потрясающим: такое впечатление, что слышно, как шумит камыш.

Теперь БК едва удержался, чтобы не прыснуть. Он подслушивал разговор в кабинете Джона Эдгара Гувера, а директор и его первый заместитель обсуждали соусницы и масленки!

— A-а, вот они! Будь добр, Клайд, передай Хелен, чтобы завтра она заказала мне новую пару.

— Считай, уже. — И после небольшой паузы: — Ты что-то съел не то, и теперь аллергия, Джон?

Кресло скрипнуло — Гувер поднялся.

— Что? Нет. Просто, — он громко чихнул, — кто-то перестарался с моющими средствами при уборке.

Смешок.

— Я завтра его уволю, ладно, Джон?

— Очень смешно, Клайд. Лучше застрели его. — Громкий хохот. — Ладно, пора по домам.

Удаляющиеся по ковру шаги.

— Ты слышал о Каспаре?

— Нашем осведомителе?

— Он только что вернулся из Мехико-Сити. Провел там несколько дней, пытаясь получить визу в Россию.

— А он разве не только что оттуда?

— Вернулся в прошлом году.

— Интересно. Что там еще замышляет Контора?

— Люди из отделения в Далласе дважды пытались застать его дома, но неудачно, поэтому наверняка попытаются на…

Рев мотоцикла на улице заглушил последние слова директора, а когда он стих, дверь в хранилище уже снова закрылась. Убедившись, что он остался один, БК чихнул — да так громко, как не делал этого никогда в жизни.


Рейс 2697из Сан-Франциско в Айдлуайлд

7–8 ноября 1963 года


Как ни пытался Мельхиор расслабиться во время обратного перелета в округ Колумбия, у него ничего не вышло. Его мозг бурлил, как потерявшие между собой связь детали часового механизма. И все из-за Чандлера. Это он заставил Мельхиора физически почувствовать, что у него был мозг. Физически не в смысле набора клеток, а в смысле пространства. Пространство. Подземный город, населенный такими давними воспоминаниями, что они казались канувшими в Лету. Чандлер прогулялся по его мозгу, как полицейский, обходивший свою территорию и заглядывавший во все двери и окна. Кто знает, что ему удалось подсмотреть, пока Мельхиор невероятным усилием воли не сумел заставить его заглянуть в эти конкретные воспоминания. В то самое событие в своей жизни, которое он пытался скрыть от окружающих больше всего. Он подозревал, что Чандлер руководствовался не только его желанием. Он и сам хотел туда попасть. Узнать, что сделало Мельхиора таким, каким он стал. Что ж, это действительно объясняло, почему его жизнь сложилась именно так. Но объясняло ли это его внутреннюю сущность — оставалось вопросом.

А потом… что? Как, черт возьми, это удалось Чандлеру? Он сумел превратить все в реальность! Мельхиор знал, что это было просто видением. Но когда он его переживал, он бы ни за что в это не поверил. В тот момент ему действительно было двенадцать лет, а Каспару — четыре года, Умник тогда был compos mentis[24], а доктор Шайдер искал себе подопечных для превращения в зомби. Но в то же время он оставался Мельхиором, тридцатитрехлетним оперативником с двадцатилетним опытом смены личностей, позволявшим ему преображаться с такой же легкостью, с какой обычные люди переодеваются. И он наблюдал весь свой жизненный путь со стороны как на пленке, как одну из прожитых им под прикрытием жизней. Он смотрел на себя с надеждой и ненавистью, не в силах разобраться, что именно чувствовал он сейчас и что — когда жил в приюте. И даже когда поднимал рогатку и выстреливал в Умника, он не мог решить, не совершил ли тогда самую большую ошибку в своей жизни. Может быть, стоило убить человека, который украл у него жизнь — украл, но дал взамен новую, — а не впечатлять его своей удивительной меткостью.

А теперь, как и Умник, он сделал свое открытие. При существующем падении ставок Чандлер являлся самым ценным из всех возможных приобретений. Людей, подобных ему, никогда не было, и, если верить информации, какую ему удалось раздобыть по проектам «Ультра» и «Орфей», никогда больше не будет. Чандлер превратился в Орфея не благодаря новому наркотику Джо Шайдера, с помощью которого можно создать целый легион таких же вот суперменов. Логан потчевал своим коктейлем слишком многих людей, чтобы в том усомниться. Нет, дело все в самом Чандлере. Можно назвать это генами, можно рецепторами, наконец — даже Вратами Орфея, но вероятность того, что люди с такими способностями могли получить ту же дозу чистого ЛСД, что и Чандлер, была практически несуществующей. Мельхиору оставалось лишь выяснить, как его контролировать, хотя кое-какие соображения на этот счет у него уже имелись. Потому что все время, пока Чандлер копался у него в мозгах, он что-то искал. Кого-то. Наз. Мельхиор не сомневался: Чандлеру так и не удалось выяснить, что с ней случилось. Будь это иначе, он сразу бы покончил с Мельхиором, сведя его с ума. Чандлер был знаком с Наз четыре дня, часть из которых пробыл в забытье. И все же сила его желания была столь велика, что Мельхиор не сомневался: он будет контролировать Чандлера, пока ему удастся держать в тайне ее судьбу. Мельхиор спал с женщинами на пяти континентах, но никогда не ощущал и тысячной доли того чувства, какое Чандлер испытывал по отношению к Наз. Наверное, в ней было нечто особенное.

Странно, что Чандлер не видел, что с ней случилось. Какие-то вещи остались тайной и для него — в том числе и настоящие имена Мельхиора и Каспара. Кто знает, возможно, это объяснялось тем, что сам он уже давно воспринимал себя только Мельхиором, а Каспара — Каспаром. С другой стороны, Чандлера могли так потрясти его новые способности, что он еще не научился их контролировать и был вынужден полагаться на волю случая. Если мозг Мельхиора представить городом, то улицы в нем были похожи на лабиринты Парижа или Венеции, и при отсутствии карты Чандлеру приходилось действовать наугад, полагаясь на редкие дорожные указатели или какие-то крупные ориентиры. Тот день в приюте совершенно точно был важной вехой. Это был день, когда Умник предоставил ему шанс прожить жизнь по-другому. Но его тогдашнее имя абсолютно ничего не значило. Окликни его кто-нибудь на улице, он даже бы не обернулся. Каспар, конечно, дело другое. Но его имя тоже, по сути, ничего не значило и говорило о его владельце не больше, чем зачитанный томик Маркса, который он прихватил с собой на тренировочную базу.

Теперь о любви. Она была настоящей. Мельхиор любил этого пухленького беззащитного Каспара больше себя самого и знал: Каспар навсегда сохранит ему преданность, какое бы промывание мозгов тому ни устраивал Джо Шайдер.

Если все пойдет по плану, Каспар вернется в Штаты в качестве американского «перебежчика», «перевербованного» КГБ. Интересно, поверит ли Дрю Эвертон — или кому там поручат допросить Каспара после возвращения — его информации больше, чем поверили Мельхиору, или же его тоже выплюнут как отработанный материал? А тогда — кто знает? Не исключено, что Каспар тоже начнет поглядывать по сторонам.

Мысль о Каспаре заставила Мельхиора вспомнить о БК. Обоих отличала какая-то наивная вера в непогрешимость руководителей. В поезде он постарался посеять сомнения у БК относительно таких людей, как Гувер или Джон Ф. Кеннеди, но сомневался, что ему это удалось. Молодой агент ФБР оказался типичным маменькиным сынком, суждения которой являлись для него истиной в последней инстанции. Но кто знает, как на нем сказалось случившееся в Миллбруке? Мельхиору очень хотелось знать, нашел ли БК кольцо, спрятанное в стене коттеджа, и если да, то заглочена ли наживка. Мельхиору отчасти этого не хотелось, поскольку если БК сумеет его выследить, то придется его убить. БК, возможно, и был бездушным функционером, но все-таки не таким, как Дрю Эвертон. Эвертон — случай особый. Вот его бы он убил с удовольствием. Да еще с каким.

К креслу подошла стюардесса. Она принесла новую порцию спиртного и поправила подушку у него за головой, наклонившись так, что он запросто мог бы укусить ее за грудь, если бы захотел.

— Еще чего-нибудь желаете? — спросила стюардесса и, помолчав, добавила: — Сэр?

— Нет, дорогая, спасибо. — И Мельхиор улыбнулся так, будто только что с ней переспал. — У меня есть все, что нужно.


Сан-Франциско, штат Калифорния

8 ноября 1963 года


Снова укол — и медленное возвращение в действительность. Чандлер чувствовал себя рыбешкой, постоянно попадающей на крючок рыбаку, которую из-за незначительных размеров каждый раз выкидывают обратно в воду. Когда же он наконец станет достаточно большим, чтобы его уже не выкидывали? Другими словами, когда же его решат убить?

Над ним стоял Келлер с обычным набором инструментов. Его движения были замедленными, но точными, и Чандлер, даже не пытаясь проникнуть в его разум, знал, что тот уже ввел себе торазин. Препарат превращал мозг Келлера в нечто мягкое, но недоступное. Минувшей ночью Чандлер совершил не одну попытку, но так и не смог проникнуть в его сознание. Теперь же, когда в нем не осталось ЛСД, он чувствовал на месте мозга Келлера лишь какую-то пустоту, и, снова убедившись, что крепко привязан, закрыл глаза в ожидании очередного укола. Однако на этот раз Келлеру было что сообщить ему.

— Мистер Мельхиор проявил любезность и нашел вам компаньона. Не сомневаюсь, он покажется вам интересным.

Чандлер снова открыл глаза и обвел взглядом комнатенку. Кроме Келлера, готовящего инъекцию ЛСД, в ней никого не было, а кровать, на которой вчера лежал Мельхиор, оказалась пустой. Над ней чернело окно. И все-таки он ощутил знакомое покалывание, свидетельствовавшее о присутствии другого мозга, но не Келлера, а кого-то незнакомого. Рыхлое сознание, которое, казалось, само расступалось, впуская его, как парящие в воздухе пылинки под лучом фонаря. С таким мозгом ему еще не приходилось сталкиваться. Чандлер даже подумал, что это мозг обезьяны или ребенка, и, снедаемый любопытством, с нетерпением ждал укола.

Келлер сделал укол и вышел из комнаты. Через мгновение по другую сторону темного окна появился свет. Посередине комнаты, похожей на ту, где находился Чандлер, только с множеством коробок из-под обуви вместо больничного оборудования, стоял неопрятный мужчина с давно не стриженными и не мытыми волосами, свалявшиеся пучки которых торчали во все стороны. Одежда на нем была грязной и вся в пятнах, а огромная борода спускалась на грудь. Лица было не разглядеть — ему могло оказаться и двадцать пять, и все шестьдесят.

Послышался треск. Из динамика, вмонтированного в стену, раздался голос Келлера:

— Это Бездомный Стив.

Чандлер почувствовал, как его обдало горячей волной, и сообразил: причиной ее были амфетамины, с помощью которых Келлер его будил, но сопровождавшее тепло покалывание говорило о том, что введенный ЛСД подбирался к мозгу.

— Бездомный Стив любит литературу не меньше, чем вы. Он горячий поклонник Кеннета Кизи.

Наркотик наполнил Чандлера нервной энергией, и он постарался унять дрожь в руках. Бороду Бездомного Стива разрезала розовая трещина, оказавшаяся улыбкой. Грязные пальцы рисовали в воздухе какие-то фигуры.

— «Пролетая над гнездом кукушки» является напыщенным образцом солипсистского, нигилистического американского роман… роман… романтизма, — еле выговорил Чандлер, стараясь воспрепятствовать проникновению в свое сознание безумных образов, исходящих от Бездомного Стива.

— Он утверждает, что принимал ЛСД более тысячи раз, — продолжал Келлер. — Ему поставили диагноз «шизофрения». Он давно утратил связь между реальностью и фантазиями, поэтому вам придется потрудиться, чтобы произвести на него впечатление. У него в сознании нет ничего, что могло бы его испугать. Поэтому вам придется вложить в него какие-то свои мысли.

Чандлер закрыл глаза, и образы, наполнявшие сознание Бездомного Стива, стали яснее. Вокруг него по комнате летало множество многокрасочных шариков. Когда он до них дотрагивался, они лопались, а на их месте возникали на редкость сладострастные и похотливые феи, которых он тщетно пытался поймать.

— А как насчет… вашего лица?

— Бездомный Стив — очень плохой человек. И заслуживает наказания.

Сознание Бездомного Стива напоминало проход между магнитом и металлическим песком. Казалось, Чандлера буквально затягивает в эту невероятную смесь из женских грудей и множества радуг. Он открыл глаза и долго смотрел на голую стену, стараясь освободить сознание от влияния Стива.

— Я… я не понимаю.

— Подобно тебе он предал свои сословие и страну. Я хочу, чтобы наказание было таким, какого, по твоему мнению, заслуживаешь ты сам. За это мисс Хаверман не сделают ничего плохого, пока она находится в заключении.

— Наз! — дернулся Чандлер, и в другой комнате Бездомный Стив отпрыгнул назад, будто увидел призрак. — Она жива?

Наступила пауза, и Чандлер готов был поклясться, что Келлер с досады выругался.

— Она жива? — переспросил Чандлер, тщетно пытаясь освободиться от ремней. — Где она? Вы должны мне сказать…

— Я хочу, чтобы ты показал Бездомному Стиву, каким плохим ты его считаешь. — Голос Келлера из динамика почти визжал. — Я хочу, чтобы ты придумал ему наказание. Ты меня понимаешь, Орфей? Ничего не бери у него из головы. Придумай сам и покажи ему!

— Где… Наз? — повторил Чандлер, и в другой комнате Бездомный Стив снова дернулся и, вертя головой, стал колотить руками воздух.

— Единственный способ увидеть мисс Хаверман — это выполнять мои указания. Накажи его, Чандлер! И пусть наказание будет таким, какого заслуживаешь ты сам! И тогда я позволю тебе увидеть мисс Хаверман.

— Пожалуйста, — прошептал Чандлер. — Не причиняйте ей боль! Я сделаю все, чего вы хотите.

В другой комнате Бездомный Стив бесновался, будто его атаковал пчелиный рой.

— Если мы причиним ей боль, то виноват в этом будешь только ты, — безжалостно продолжал Келлер. — Если бы ты вел себя как следует, то никогда бы не оказался здесь. И не вовлек бы во все это мисс Хаверман.

Лишенный выражения голос Келлера обрел эхо и очертания. Из динамика вылетали розовые клубы дыма, похожие на пестрые облака. В другой комнате Бездомный Стив бросался на стены, но оттуда не доносилось ни звука.

— Пожалуйста, — шептал Чандлер, — ничего ей не делайте!

— Но ей больно! — змеей шипел голос Келлера из динамика. — И во всем виноват ты! Теперь ты можешь спасти ее, только наказав Стива. Ввергни его в настоящий ад! Ну же, Чандлер, сделай это!

— Отпустите ее! — вне себя вскричал Чандлер, и эхо из другой комнаты ему ответило:

— Нет!

Но теперь уже было поздно. Он прошел через дверь камеры Бездомного Стива как пылающий призрак. Чандлер помнил его по Миллбруку. По маленькому домику, откуда забрали Наз. Мальчик из пламени. Но кем он был, и почему все время возвращался? Был ли он другом или врагом?

Но у видения не было времени на ответы. Он простер пылающие руки и, заключив Бездомного Стива в огненные объятия, погрузил в языки пламени. Несколько мгновений Бездомный Стив бился в конвульсиях, прежде чем рухнул на пол: его сознание стало похожим на только что вытертую классную доску. Слегка подрагивающие пальцы говорили о том, что он еще жив.

Но на этом все не кончилось. Пылающий мальчик повернулся к Чандлеру. Его темные глазницы были пусты, рот был открыт — он то ли хотел получить на что-то ответ, то ли что-то хотел сказать…

— Кто ты? — прошептал Чандлер.

Но мальчик продолжал просто смотреть на него и неожиданно стал удаляться, покачиваясь, как буферный фонарь, пока не исчез совсем.


Вашингтон, округ Колумбия

8 ноября 1963 года


Пол в пристанище Армии спасения был покрыт грязным линолеумом, грязь хрустела под ногами БК. Влажный воздух был насыщен запахом плесени; негромко звучащую церковную музыку заглушало гудение бесчисленных неоновых ламп.

БК, кому никогда прежде не доводилось бывать в благотворительном магазине, был потрясен его размерами: огромная площадь, похожая на спортивный зал, завалена видавшей виды одеждой. Не просто ношеной, а вконец заношенной. Хотя пожилая женщина в седом парике на кассе заверила его, что все вещи прошли химчистку, БК видел въевшиеся пятна пота на подмышках, пожелтевшие воротнички и даже непростиранные пятна крови. Он обнаружил целую секцию нижнего белья: бесформенные семейные трусы и боксеры с растянутыми резинками и обвислыми ширинками — наглядное свидетельство небрежной носки и одному Богу известно, чего еще. БК понимал, что нарушает одну из основных заповедей работы, что мелочей при изменении облика не бывает, но заставить себя надеть чужие трусы было выше его сил.

Таким образом, ему предстояло найти себе брюки, рубашку, пиджак и шляпу. Скорее всего дом Чарлза Джаррелла находился под наблюдением — во всяком случае, исключать этого было нельзя. Кроме того, он не знал, как отреагирует Джаррелл на появление на пороге своего дома агента ФБР, который и выглядел как типичный агент ФБР. Он может пуститься в бега, и БК тогда потеряет единственную ниточку, которая ведет к Мельхиору. Сначала БК предстояло заставить Джаррелла открыть ему дверь, а уж потом он решит, как заставить его говорить.

На многих рубашках — в основном для игры в боулинг, — а также на форменных сорочках механиков, газовщиков и техников слева были вышиты имена прежних владельцев. Толстые блестящие нитки подчеркивали потертость и изношенность ткани, на которой они красовались. Наличие имени на рубашке было частью американской системы безопасности и указывало на место работы. БК перебирал спецовки, вглядываясь в имена, мелькавшие как картотечные указатели, пока не наткнулся на инициалы «КБ», вышитые красным на зеленом фоне. Но главное заключалось в надписи, что шла ниже: «Пылесосы Гувера».

Как он мог устоять?

За двадцать минут он нашел брюки, подходившие по цвету рубашке, ремень и пару растоптанных ботинок — портить еще одну пару штиблет «Флоршайм» в его планы не входило. Но настоящей находкой оказалась бейсболка. Она не была фирменной от «Пылесосов Гувера», но зато была с надписью «Подчищаем все». Сделав ею несколько резких стряхивающих движений — если там были вши, — БК надел ее и посмотрелся в зеркало. Однако из зеркала, даже покрытого толстым слоем пыли, на него смотрел все тот же агент ФБР — в дурацкой бейсболке.

По какой-то необъяснимой причине кассирше требовалось занести все покупки в особую тетрадь.

— «Брю-ки, — бормотала она, записывая под собственную диктовку неровным почерком. — Двад-цать пять центов. Ру-баш-ка, двад-цать пять центов. Бо-тин-ки, пятьдесят. Бейс-бол-ка, пятнадцать».

БК чувствовал себя варваром перед римским сборщиком податей, оценивавшим никчемность его жизни.

Женщина взяла потертый, весь в трещинах ремень.

— А это вы можете взять бесплатно, — сказала она. — Еще что-нибудь?

БК уже собрался было отрицательно мотнуть головой, но тут его осенило.

— А где вы взяли свой парик?


Сан-Франциско, штат Калифорния

8 ноября 1963 года


В 22.36 Келлер сделал последнюю запись в журнале: «Оба испытуемых уснули».

Бездомный Стив изорвал в мелкие клочки сотни обувных коробок, наполнявших комнату, в которой он находился, и зарылся в них как хомяк или песчанка. Келлер отметил необычную активность тета-волн на ЭКГ Чандлера, означавшую, по его мнению, что тот глубоко спал: сновидение еще даже не было осознано и не фиксировалось мозгом. Завтра доктор постарается снять ЭКГ у Бездомного Стива и посмотреть, оправдается ли его надежда, что Чандлер не просто периферийно воздействовал на зрительный нерв другого человека, а сумел вызвать у него в мозгу свое собственное видение. Если это действительно так, противодействовать таким внушениям будет нельзя. Их невозможно будет ни видеть, ни слышать, ни вообще как-либо ощущать: это будут собственные мысли, и мозг не сможет ничего заподозрить и отличить их от реальности, какими бы фантастическими они ни казалась. Огонь будет обжигать, пуля — разрывать плоть. Чандлеру окажется вполне по силам лишить человека жизни силой своей мысли, точнее — силой чужой мысли, поскольку тело не сможет отличить вымышленный нож, проникающий в сердце, от настоящего. Как Мельхиору удалось выйти из всего этого целым и невредимым, оставалось только догадываться. «Я привык жить в мире фантазий», — объяснил он перед отъездом. Что ж, в конце концов, он был действующим агентом ЦРУ и, наверное, знал, о чем говорил.

Но все это — завтра. А сейчас мозг доктора напоминал вату. Проводить научные эксперименты под воздействием торазина было, мягко говоря, совсем не просто. Кроме того, ему пришлось ввести себе еще и амфетамины, чтобы немного нейтрализовать отупляющее действие торазина и повысить работоспособность. Сейчас он должен поспать, а завтра вернется к работе со свежей головой.


Чандлер чувствовал присутствие Келлера в соседнем помещении, но мозг доктора оставался для него непроницаемым, как будто он упирался пальцем в экран из прозрачного материала. Однако Чандлер знал, когда доктор был рядом и когда — нет.

Он подождал минут двадцать, чтобы убедиться, что Келлер действительно ушел, и попытался снова ввести себя в состояние возбуждения. Это было трудно. Он чувствовал смертельную усталость и хотел спать. Собственно, он уже спал, но ему хотелось впасть в кому. Однако впереди его ждала работа, а что нужно сделать — подсказал именно доктор. Но это будет непросто. Ни для него, ни для Бездомного Стива.


С головой зарывшись в бумажный кокон, Бездомный Стив чувствовал: с его телом что-то происходит. Его мышцы, ставшие дряхлыми из-за недостатка в пище сахара и крахмала, вдруг начали округляться и наливаться силой. Кости, потерявшие твердость из-за многолетней нехватки кальция и протеина, окрепли и вытянулись. Он знал, что смуглый человек и доктор хотели его изменить. Сначала он решил, что они собирались превратить его в чудовище, но теперь понял — они хотели сделать его героем. Суперменом. А точнее — супервоином.

Капитаном Америкой[25].

В детстве тот был любимым героем Бездомного Стива не только из-за такого же имени, но и потому, что тоже был слабаком, над которым все издевались, а потом он с помощью сыворотки превращался в карающего ангела. Теперь его наряд примерит на себя и он, Бездомный Стив.

Он не знал, как долго пребывал в спячке. Наверняка не меньше нескольких месяцев. Поэтому сыворотке потребуется некоторое время, чтобы привести его в порядок. Но когда трансформация завершилась, Бездомный Стив почувствовал необыкновенный прилив сил, будто отлично выспался.

Он бросил на себя взгляд в зеркало, вмонтированное в стену. Вздувшиеся буграми мышцы делали его похожим скорее на Невероятного Халка[26], чем на Капитана Америку, но ведь сейчас другие времена, верно? Простое трико, в каком щеголял последний, сейчас вряд ли произведет впечатление на среднего американца.

А теперь пора выбираться их этой клетки.

Дверь, похоже, была из листов закаленной стали. На вид, ее вряд ли смог бы снести даже грузовик на большой скорости. Но он же не был грузовиком — он был Бездомным Стивом!

Он с размаху ударил ногой в середину двери. Та отозвалась звоном в петлях, похожим на звон будильника, но осталась на месте. По костям ноги прокатилась вибрация, на мгновение отдавшаяся болью — казалось, что большая и малая берцовые кости начали крошиться, — но это ощущение тут же прошло, сменившись легким покалыванием. Он был Бездомным Стивом! Он был неуязвим!

Он нанес новый удар, дверь чуть подалась. На ее поверхности появилась едва заметная вмятина.

Стив упрямо сжал челюсти: ему придется потрудиться!


По другую сторону стены Чандлер слышал глухие удары. Он чувствовал, как от них на его лодыжке появляются трещины и крошится предплюсневая кость. Он изо всех сил старался не потерять концентрации и продолжал внушать Стиву, что тот — непобедимый герой, которому невозможно причинить вред, и блокировал агонизирующую боль, которую тот чувствовал при каждом движении стопы и ноги.


Чтобы вышибить дверь, которая, по счастью, оказалась не цельнометаллической, а лишь обшитой стальными листами, Бездомному Стиву потребовалось четверть часа. Наконец дверь выгнулась и повисла на петлях, и в тот же момент хрустнула и надломилась чуть ниже колена нога Стива. Пока он оседал на землю, Чандлеру удалось внушить несчастному другой образ: теперь тот был волком-оборотнем. На безоблачном небе светила полная луна, заставляя его превращаться в получеловека-полузверя.

На четвереньках Бездомный Стив выполз из камеры. Обнюхав соседнюю запертую дверь, он вдруг учуял: в конце коридора томилась взаперти пленница.

Он не хотел себе в том признаваться, но нога все же болела. Что ж, герои тоже чувствовали боль, но она их не останавливала. Поэтому они и становились героями.

И он рысцой двинулся в противоположную сторону. Зачем выбивать вторую дверь, если можно найти ключ?

Он добрался до просторного помещения, заполненного столами с разным оборудованием. Он обошел их все, пока не нашел связку ключей и, забрав ее губами, порысил к запертой камере. Добравшись до нее, он сообразил: ему, чтобы отпереть замок, понадобится рука. Пришлось снова совершить обратное превращение в человека, и тут его настигла безумная боль в ноге: он зашатался — перед глазами поплыли круги, сведенные судорогой пальцы выронили связку.

— Сконцентрируйся, Чандлер! — раздался в его голове чей-то отчаянный крик. Он не знал, кто такой Чандлер, но не мог терять времени на выяснение — пленница ждала освобождения.

Он с трудом сумел поднять связку двумя руками, которые так тряслись, что ему удалось сунуть нужный ключ в замочную скважину только после дюжины неудачных попыток. Замок повернулся, и он толкнул дверь.


Дверь распахнулась, и Бездомный Стив повалился на пол. Чандлер видел, как сломанная лодыжка волочилась за ногой, будто рыба на леске.

В его организме уже почти не осталось ЛСД, а он по-прежнему был привязан к кровати. Если он не заставит Стива освободить себя, все мучения окажутся напрасными.

— Стив, ну пожалуйста! Ты должен подняться! И развязать меня!

Скорчившийся на полу Стив в ответ простонал.

Чандлер собрал остатки сил. Он видел в воображении Стива томящуюся в темнице красавицу, похожую на цыганку с немыслимо большой грудью, выпиравшей из выреза блузки. На создание более правдоподобного образа сил у него не осталось. Он напрягся. Стены раздвинулись, уступая место гористой местности, больничная койка превратилась в железнодорожные рельсы.

— Быстрее, Стив! — молила цыганка. — Поезд уже совсем близко!


Стив поднял голову. Когда он открыл дверь, перед глазами промелькнул огненный демон, напавший на него вчера, но тут же исчез. Красавица — с довольно мужскими чертами лица и челюстью, делавшей ее похожей на Стива Маккуина — лежала на сверкавших от солнца рельсах. Он не видел поезда, но по вибрации земли чувствовал его приближение. У него не было сил шевелиться, но он должен был их найти! Он должен спасти ее, хотя она оказалась и не такой привлекательной, как он сначала думал. Это его долг! Его цель в жизни!

Он приподнялся, опираясь на руки. Каждое движение отдавалось нестерпимой болью. Непослушные пальцы безрезультатно пытались развязать веревки.

— Быстрее, Стив! — взмолилась красавица неожиданно низким голосом. — Не сдавайся!

Но ему удалось выпутать только одну руку. Он поднял глаза и, увидев приближавшийся на всех парах поезд, упал ей на грудь, которая оказалась, к сожалению, совсем плоской. По крайней мере умрет она не в одиночестве!..

— Мне жаль, — прошептал он, чувствуя, как на них наезжают колеса.


Чандлеру понадобилось десять минут, чтобы освободить себя от пут. Осмотрев импровизированную лабораторию, он нашел пузырек с морфием и, сделав Стиву укол в руку, ввел ему десять кубиков, надеясь, что этого хватит, чтобы держать его без сознания. Обнаружив пузырек с ЛСД, он сунул его в карман.

Мельхиор и доктор запросто могли убить Стива, если найдут его здесь, поэтому он выволок его в коридор. Для крупного мужчины Стив весил не так много, к тому же Чандлер за четыре дня, проведенных без движения, не так ослаб, как можно было того ожидать. Он догадывался: его хорошая физическая форма как-то связана с переменами в организме, вызванными наркотиком. На первый взгляд хорошая физическая форма и способность воздействовать на сознание других людей вряд ли вытекали одна из другой, если, конечно, не существовало какого-то физиологического механизма взаимосвязи, о каком он не знал. Было бы потрясающе интересно это выяснить, если бы речь шла не о его разуме и его собственном теле.

Он опустил Бездомного Стива на пол, освобождая руки, чтобы открыть дверь. Едва он опять наклонился, кто-то с силой нанес ему удар в поясницу. Он не успел увернуться. От острой боли у него подкосились ноги, и он упал на Бездомного Стива, однако сознание не потерял и сразу же откатился в сторону. Следующий удар — теперь он видел: били бейсбольной битой — пришелся в живот Стиву. Накачанный морфием бродяга едва шевельнулся, но у Чандлера не было времени на размышления. Ноги его по-прежнему ныли и оставались ватными, но ему удалось отпрянуть, и он чувствовал, как боль быстро стихает. Он не спускал глаз с размахивавшего битой нападавшего, который оказался невысоким, но плотным мужчиной и походил на испанца; под тесным пиджаком было видно, как перекатываются его литые мышцы. Чандлер попробовал проникнуть к нему в сознание, но у него ничего не вышло. Вероятно, он исчерпал запас сил, к тому же охраннику, как и доктору, видимо, тоже вкололи торазин, поскольку Чандлер даже не чувствовал его мозга. Значит, придется драться самому. Один на один. Вернее, один против двух: он увидел, как в дверях появился второй охранник — с металлическим прутом в руках.

Все заняло секунду, может быть, две. Охранники медленно стали приближаться, и Чандлер поднял руку:

— Я не хочу причинять вам боль.

Он по-прежнему все еще сидел на полу, и охранники, переглянувшись, засмеялись.

— Нам сказали, если тебе удастся выбраться, мы можем делать с тобой все, что угодно, только не убивать, — сообщил парень с битой.

— Мы целых три дня без дела маялись, — добавил второй, перекидывая прут из руки в руку, — все ждали возможности поразмяться.

— Пожалуйста! — попросил Чандлер, озираясь в поисках какого-нибудь оружия. — Вы же понимаете, это неправильно.

В помещении оставалось кое-что из брошенного заводского оборудования, но все было слишком тяжелым, чтобы даже сдвинуть его с места. Он заметил несколько стеклянных колб и пробирок, резиновые шланги и металлические подносы. Ничего острого или режущего…

Мужчина с битой вступил первым. Чандлер едва увернулся, но сделал ему подсечку: судя по силе удара, у крепыша было представление о том, какой удар есть смертельный. Потянувшись за выпавшей из его рук битой, Чандлер удивился, как по-разному они двигались. Охранник, казалось, чуть замедленно. Сначала он решил, что это реакция на действие торазина, но при падении движения парня были такими же замедленными. Чандлер же действовал с быстротой атакующей змеи. Он успел подхватить биту еще до того, как та коснулась земли, и ударил тупым ее концом охранника в висок. В последнее мгновение он чуть попридержал удар, чтобы не раскроить противнику череп, но после глухого стука тела оземь оно обмякло, охранник упал и больше не шевелился.

Чандлер мгновенно развернулся ко второму — и выставил вперед биту, защищая лицо. Прут с размаху ударил его местом ближе к ручке, и в руке Чандлера остался лишь расщепленный кусок не более четырех дюймов. Еще на дюйм в сторону, и пальцы его правой руки оказались бы раздробленными.

— А я думал, вам велено не убивать меня, — напомнил Чандлер, увернувшись от второго, а потом и третьего удара. Каждый метил ему в голову.

— Платят нам слишком мало, чтобы мы еще соблюдали осторожность! — от души посетовал охранник, нанося очередной удар. Чандлер видел: тот действует предельно внимательно и остерегается подставляться, не в пример своему опрометчивому товарищу.

Отступая, он уперся в стол и перемахнул через него. Он попытался его сдвинуть, но тот был привинчен к полу, и тогда Чандлер начал хватать со стола все подряд и бросать в охранника. Он бросал точно в цель, но и охранник проявил отменную реакцию, каждый раз встречая прутом летевшие в него колбы и мрачно улыбаясь сквозь стиснутые зубы.

— Давно я так не тренировался на меткость!

— Правда? — Чандлер схватил спиртовку и швырнул ее так, чтобы охраннику было удобно ее отбить. — А сейчас?

В воздухе образовалось облако из осколков и брызг. Чандлер уже чиркал спичкой по шершавой поверхности стола. Он бросил ее, и в воздухе полыхнуло пламенем.

— Лицо! — закричал бедолага.

На фехтовальщика попало лишь несколько брызг, ожоги были совсем незначительными, но вспышка на мгновение ослепила его. Этого Чандлеру было достаточно, чтобы успеть перемахнуть через стол и свалить его ударом кулака в челюсть.

Разгоряченный схваткой Чандлер чуть постоял, приходя в себя от выброса адреналина. Наконец он мог вернуться к Бездомному Стиву, продолжавшему мирно спать на полу.

— Ладно, Стив, давай-ка вернем тебя на улицу, где, собственно, и есть твой дом.


Вашингтон, округ Колумбия

9 ноября 1963 года


Мельхиору позвонили в четвертом часу утра.

— Прошу прощения, что беспокою вас в такой неурочный час. Мне нужно поговорить с Томасом Тейлором. Томми.

— Извините, — пробормотал Мельхиор. — Вы ошиблись номером.

Он оделся, не зажигая света. То, что Келлер произнес слово «неурочный», означало крайнюю срочность. Назвав мужское имя, он сообщил, что дело касалось Орфея, а уменьшительным «Томми» известил о проблеме. Сейчас в Сан-Франциско было слегка за полночь. Значит, с Келлером связались охранники. Или это, или доктор задержался на работе. То и другое было скверно.

Удивительно, что он взял имя Томми. Надо будет при случае поинтересоваться почему.

Мельхиор не сомневался: звонок будет перехвачен — ссылка на неправильный номер была стандартной просьбой выйти на связь. Как оперативнику с двадцатилетним стажем, Мельхиору не составит никакого труда сослаться на одного из своих агентов. Конечно, Контора ему наверняка не поверит, и в зависимости от того, насколько им это важно, они могут даже выяснить, что звонили из Сан-Франциско. Однако все это не имело значения, если ему удастся решить возникшую у Келлера проблему до того, как они выяснят, что происходит.

Мельхиор проскользнул через задний выход, где по непонятным причинам постоянно перегорала лампочка — комендант уже устал заменять на новую, — и зашагал к подаренному Умником «шевроле», припаркованному в древесной тени. Четыре раза подряд он повернул налево, убеждаясь, что за ним нет «хвоста», и одиннадцать минут колесил наобум, прежде чем притормозил у первого попавшегося телефона-автомата. Он набрал номер ровно через тридцать минут после звонка Келлера.

— Он сбежал! — закричал доктор, схватив трубку на первом звонке.

Мельхиор с трудом подавил ярость. Он был готов даже к сообщению о смерти Чандлера — опыты Келлера с евреями в концлагерях не приучили того бережно относиться к человеческому материалу, — но побег был абсолютно неприемлем!

— Что случилось?

— Он заставил Стива взломать дверь. А потом расправился с двумя громилами, которых ты нанял.

Мельхиору хотелось спросить, как именно Чандлер заставил Стива взломать стальную дверь, но сейчас для этого не было времени.

— Охранники что-нибудь говорят?

— Только то, что Орфей был очень… необычным.

— Мы и так это знаем.

— Я имею в виду — физически. Они говорят, он двигался с необыкновенной скоростью!

— Ты уверен, что торазин здесь ни при чем?

— Трудно сказать, но… — Келлер замолчал. Мельхиор чувствовал: тот лихорадочно соображает.

— Ну?

— Возможно, это ничего не значит. Но если допустить, что их восприятие было адекватным, то не исключено, что возможности Чандлера носят скорее нейронный, нежели психический характер.

— А теперь на простом человеческом языке!

— ЦРУ исходило из того, что Врата Орфея запускают механизм особых психических возможностей. Но Лиари полагает, что Врата являются некоей рабочей станцией, обостряющей все без исключения чувства. По его мнению, ЛСД не столько пробуждает к действию дремлющую часть мозга, сколько увеличивает способность центральной нервной системы обрабатывать раздражители, на какие наши чувства обычно не реагируют.

— Еще раз, доктор, — попроще!

— Способность Чандлера извлекать образы из сознания других людей может быть лишь одним из аспектов его повышенной чувствительности к восприятию сенсорных импульсов. Если это так, то по сравнению с другими людьми он лучше видит, лучше слышит и быстрее реагирует. Кто знает? Не исключено, что он способен замедлять или ускорять процессы обмена веществ, чтобы получить дополнительный заряд энергии, когда ему это нужно, или сокращать процесс заживления полученных ран. Тогда это объясняло бы его погружение в своеобразную «спячку» во время сна.

— Господи Боже! Так мы имеем дело с суперменом или вроде того?

— Ну, поскольку он сам не мог освободиться от веревок, которыми был связан, вряд ли можно говорить о каком-то значительном увеличении физической силы. Но он расправился с двумя вооруженными людьми приблизительно за сорок пять секунд.

Мельхиор присвистнул, но тут же насторожился. За стволом вяза примерно посередине улицы мелькнула какая-то тень. Возможно, это ничего и не значило, но если его все-таки выследили, Контора отследит звонок с этого телефона-автомата и выйдет на лабораторию в Сан-Франциско прежде, чем Келлер успеет там все подчистить. А потом сообразит, что Чандлер выжил, и Мельхиору придется не только выследить Чандлера, но и привести к нему ЦРУ.

— Et in Arcadia ego[27], — прошептал он.

— Что?

— Ничего, — ответил Мельхиор. — Слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты отправился на четвертую контрольную точку. Там под копилкой нацарапан телефон. Добавь семь к нечетным цифрам и девять к четным. В двузначных числах используй последнюю цифру. Ты меня понял?

— Контрольная точка четыре, семь — для нечетных, девять — для четных. — Уж в чем, в чем, а в умении четко выполнять приказы нацистам не было равных.

— Отлично! Позвони по этому телефону. Скажи, что ты друг сенатора и что не сможешь приехать в пятницу. Это понятно?

От волнения голос доктора задрожал.

— Так это девушка, верно? Мисс Хаверман? Значит, ты действительно ее не убил!

— Я позвоню тебе на контрольную точку пять через двенадцать часов. Если я не позвонил, значит, меня больше нет.

— А как мне поступить… — в голосе Келлера звучал неподдельный энтузиазм, — с охранниками?

— Как можно хуже, — пробурчал Мельхиор и повесил трубку.

Пока он давал указания, тень мелькнула еще дважды. Значит, все-таки «хвост». Хуже того, он почти добрался до машины Мельхиора. Если Мельхиор подойдет к машине, шансов, считай, у него нет. Пойдет в другую сторону — преследователь поймет, что его засекли, и тоже исчезнет. А Мельхиору было важно выяснить причину слежки: было ли это связано с Кубой, Орфеем, или Контора следит за ним просто на всякий случай.

Значит, вариантов не было. Он вышел из будки и зашагал к своей машине. Руки он держал на виду, чтобы не вызвать подозрений, и посматривал по сторонам, будто проверял, нет ли за ним слежки. Он выбрал жилую улицу, чтобы стрельбу не затеяли сразу. Он рассчитывал, что преследователь будет прятаться за деревом, пока он его не минует, а потом зайдет со спины с оружием в руках. Если он покажется раньше, то выдаст себя. Однако…

Он приблизился к дереву и поравнялся с ним. Никакого движения. Преследователь был хорош и ничем не выдавал своего присутствия, умело прячась за стволом. Мельхиор вытащил пистолет и шагнул с тротуара.

Раздался приглушенный хлопок выстрела, и Мельхиор почувствовал резкую боль в руке. Пистолет выскочил из руки, отлетел на капот стоявшей рядом машины и упал на землю.

Мельхиор не стал дожидаться, пока увидит нападавшего. Он размашисто отмахнулся назад и ударил по руке, державшей пистолет. Однако нападавший не выпустил его, и Мельхиор, перехватив запястье, ударил им о колено. Мужчина вскрикнул от боли, но продолжал держать пистолет, левым кулаком нанеся Мельхиору удар в лицо сбоку. Мельхиор колотил по колену рукой с зажатым в ней пистолетом. Наконец сведенные судорогой пальцы разжались, и Мельхиор, отбросив ногой пистолет, отпрыгнул в сторону, тяжело дыша. По его лицу текла кровь из пореза под правым глазом. Только сейчас он увидел лицо противника.

— Привет, Мельхиор, — произнес Рип Робертсон, и тот почувствовал запах кубинского рома. — Давно не виделись.


Сан-Франциско, штат Калифорния

9 ноября 1963 года


В жизни Сан-Франциско сильно отличался от своего привлекательного образа, созданного рекламой. Во-первых, знаменитые горы. На открытках и в фильмах они выглядели так живописно, на деле же оборачивались бесконечно петлявшей дорогой, уходившей то вверх, то вниз. Это особенно раздражало Чандлера, ибо туфли на нем были на два размера больше, да еще без носков. Его собственную одежду отобрали, и ему пришлось позаимствовать ее у Бездомного Стива, а размером ноги Господь его не обидел. Во-вторых, вопреки расхожему мнению о радушии местных жителей, оно не проявлялось у них в такой степени любезности, чтобы кто-то оставил в машине ключи. Незапертых автомобилей попадалось много, и Чандлеру даже пришлось прятаться в стареньком «паккарде», пережидая случайного прохожего. Он часто видел в кино, как шпионы, грабители и хулиганы подростки угоняли машины, замыкая провода зажигания напрямую, — но как это делается? Нужно было залезть под руль и поковыряться там в проводах. Все его усилия увенчались лишь тем, что он содрал себе кожу на пальцах.

Выбраться из города ему было необходимо. Ему нужно на восток, в округ Колумбия. Обрывочные образы, что удалось уловить ему в сознании Мельхиора, свидетельствовали: судьба Наз каким-то образом связана с этим местом. Красивая азиатская женщина в длинной черной машине. Она имеет отношение к тем краям, где находится Наз. Если бы только ему удалось тогда сосредоточиться! Как бы ни относиться к открывшимся в нем новым способностям, ему придется научиться их применять. Другого способа найти Наз и спасти ее просто нет.

Положение осложнялось полным отсутствием денег. Конечно, он мог прибегнуть к помощи знакомых по Кембриджу, но что он им скажет? «Проститутка, работавшая на ЦРУ, подсыпала мне какой-то препарат, и теперь у меня открылись невероятные способности. Да, и еще меня держал в заточении нацистский ученый, и я убил брата своего лучшего друга»? Бред… И лететь самолетом Чандлер не собирался. Разве Мельхиор и его подручные не сообразят, что он может обратиться к друзьям? И не станут прослушивать их телефоны, дежуря возле их домов в неприметных автофургонах с подслушивающим оборудованием? Кто поручится, что они не схватят первого, кому позвонит Чандлер, и не пригрозят ему смертью, если он не расколется?

Но факт оставался фактом — у него нет ни цента. И никаких реальных возможностей. Орфей, последовавший в царство мертвых за Эвридикой, умел петь. И тем покорял сердца и умы людей…

Чандлер сунул руку в карман. Пузырек с ЛСД. Прозрачная жидкость была тягучей, но под ее воздействием мир терял свою заданность и постоянство. Он вытащил пробку, указательным пальцем закрыл горлышко и перевернул склянку, чувствуя, как жидкость заполняет поры подушечки пальца. Он поднес палец к глазам и посмотрел на влажное пятнышко, блестевшее в свете уличных фонарей. Трудно было представить, что оно ему поможет. Но ничего другого у него нет. Чандлер вылил немного содержимого на ладонь и, сморщившись, как пятилетний ребенок, которому дают рыбий жир, заставил себя проглотить жидкость. Вкус ее оказался горьким, и он с трудом удержался, чтобы не сплюнуть.


Спустя час он одолевал крутой подъем Ломбард-стрит. Мир приобрел разноцветную прозрачность, а здания — новые разнообразные цвета. Они были бы приятны глазу, если бы не казались слишком уж необычными. Кругом витали какие-то странные создания: гигантские кролики и леденцы, девочки в передниках, танки, солдаты, грибовидные облака, книжные смерчи, заросли винограда и медицинских пузырьков… Одинокий птеродактиль парил над тихим городским пейзажем. Если прищуриться, можно было смотреть сквозь них, но проще было оставить все как есть и верить: мир сохранит незыблемость, хотя глаза и говорили ему, что он шел по кристаллическому озеру с дном, усеянным разноцветными камнями. Нет, не камнями — глазами, они понимающе ему подмигивали. Его тревожило только возможное возвращение пылающего мальчика. Чандлер не знал, кем или чем тот был, из чьего сознания вышел, но понимал: контролировать его он не может. Пока. Или никогда не сможет.

Плывшая в его сторону розовато-лиловая морская черепаха медленно превратилась в розовато-лиловый «империал» конца пятидесятых. Шикарный автомобиль в безупречном состоянии. Как раз то, что требовалось Чандлеру.

Он как мог осторожнее и деликатнее прощупал сознание водителя: не хотелось бы, чтобы Питер — того звали Питер Моссфорд — потерял контроль над управлением, когда поворачивал к воде. Стремительно мелькали факты. Пятьдесят два года. Разведен. Возвращался, чувствуя внутри пустоту, после встречи с женщиной, ради которой оставил жену. Но не потому, что скучал по Лорне, которая родилась злой и была воспитана сварливой. Ему не хватало детей: четырнадцатилетнего Марка, жившего с матерью, и Питера-младшего, учившегося на втором курсе в Дартмуте. Когда Питер был помоложе, они вместе ходили в поход. Черт, тогда и он был моложе и приходил с работы не таким измотанным, как сейчас, и не коротал выходные в компании виски с содовой. Дорого бы он дал, чтобы снова вернуться в те старые добрые времена, когда его волосы еще не были седыми и поредевшими, а сыновья не забивались по своим комнатам при его появлении дома и не врубали на всю катушку эту чудовищную невнятицу на музыкальном центре, который он опрометчиво купил, надеясь вернуть их расположение. Когда город еще не кишел юношами, похожими на павлинов, вроде этого, наверное, битника, помешанного на Мэри Джейн[28], или одного из тех, кто начал селиться в Кастро[29]. Моссфорд подумал: отпускать детей шататься одних в наши дни совсем не безопасно. Если бы это был Пит…

Моссфорд резко затормозил и высунулся в окно. В лучах солнца его рыжеватая голова напоминала фонарь. Одиннадцатилетний Пит в сознании Чандлера шутливо изобразил, что тоже опускает окно.

— Привет, пап! — произнес Чандлер, и на лице Моссфорда расплылась радостная улыбка. — Двинем в поход?


Постоянно поддерживать в сознании Моссфорда образ Питера-младшего и в то же время убедить его, что путь к горам на севере бухты шел по восточной дороге из Окленда, было слишком обременительно, поэтому Чандлер не стал вмешиваться в маршрут, предоставив его выбор водителю. Моссфорд рассыпался в извинениях и обещаниях, что теперь все будет иначе. Чандлер подумал, что поступает некрасиво… Наутро Моссфорд проснется, и события ночи отпечатаются у него в памяти намного ярче любых снов, и какой ему покажется после этого жизнь? В ней и так полно неприятностей, а осложнять ее еще больше… Но ему так не хватало Наз, что все остальное казалось незначимым.

Когда они очутились среди пустынных холмов, образ Питера-младшего подсказал отцу, что лучше этого места не найти. Моссфорд припарковал машину и полез за палаткой в багажник. Наблюдать, как он с блаженной физиономией будет вбивать воображаемым молотком в землю несуществующие колья, было выше сил Чандлера, поэтому Питер-мдадший с гордостью заявил: «Смотри, пап, я все уже сделал сам!» — и перед глазами Моссфорда возникла отлично поставленная палатка. Его совсем это не удивило, как не удивило и то, почему за какой-то час их езды раннее утро сменилось глубокой ночью. Отец и сын приготовились ночевать.

— А мы завтра пойдем на рыбалку, пап? — спросил напоследок Питер-младший.

— Куда только захочешь, сынок, — ответил Моссфорд, застегивая «молнию» на спальном мешке.

Чандлер дождался, пока Моссфорд уснет, вытащил у него бумажник и пошел к машине. Он чувствовал себя последним мерзавцем и мечтал покарать тех, кто сотворил с ним все это, заставить их почувствовать то, что ощутит Питер Моссфорд, проснувшись. Но тут он вспомнил об Эдди Логане, вспомнил его лицо, искаженное страхом, и как тот собственной рукой направил себе в сердце нож, чтобы избавить себя от ужаса, который внушил ему Чандлер. Чандлер понимал: он уже совершил нечто гораздо хуже поступка в отношении Моссфорда.

Будь проклят он, этот мир, подумал Чандлер и широко зевнул. Независимо от его обретенных способностей мир был жесток и беспощаден. От этой мысли на него навалилась дикая усталость, и, тараща глаза, чтоб не уснуть, он выехал на переливающееся всеми цветами радуги пустынное шоссе. Он хотел лишь найти Наз, прижаться к ней и уснуть навсегда — во всяком случае, пока не закончится этот кошмар.


Вашингтон, округ Колумбия

9 ноября 1963 года


Лезвие ножа Рипа тускло поблескивало в свете уличных фонарей. Он не спешил нападать, и Мельхиор, сделав шаг назад, скинул пиджак. Видя, как Рип оберегает запястье правой руки, Мельхиор решил, что ему удалось либо сломать там кость, либо растянуть сухожилие. Рип переложил нож в левую руку.

Что ж, тем лучше, подумал Мельхиор, обматывая правую руку пиджаком.

— Скажи-ка, Рип, ты действительно пытался убить Кастро, или тебя послали присматривать за мной?

— Должен сказать, у тебя гипертрофированное чувство собственной значимости, — отозвался Рип, — но в чем-то ты прав. Убийство Кастро было главной задачей, а избавиться от тебя — следующей.

— Значит, дело было не в кубинцах? Это ты меня сдал. И это из-за тебя я провел девять месяцев в Бониато.

На лице Рипа мелькнула улыбка.

— Я бы предпочел убрать тебя своими руками, но засветился и был вынужден покинуть страну.

Двое мужчин кружили друг перед другом. Мельхиор подозревал, что Рип убьет его, только если будет вынужден, поскольку от мертвеца ничего уже не узнаешь. Значит, при нанесении ударов он будет осторожничать — во всяком случае, сначала. Это может оказаться единственным шансом.

— Так скажи мне — Контора в курсе, что Орфей жив?

— Теперь в курсе. Господи Боже, Мельхиор! Ты же личный негритенок Фрэнка Уиздома! Мы всегда знали, что ты слегка чокнутый, но чтобы оказаться предателем? Как такое возможно?

— Контора предала Умника. Выкинула его с места и спалила ему мозги. Я был предан ему. И остаюсь. А ты меня разочаровал. Я считал, что с твоим-то опытом ты обязательно вызовешь подмогу. А теперь у меня нет выбора — придется тебя убить.

Рип сморгнул. Мельхиор воспользовался этим и сделал выпад. Рип рванулся навстречу. Мельхиор не только не стал уклоняться, но и подставил под нож правую руку. Острая боль пронзила костяшки пальцев, но он не обратил на нее внимания и быстро стал обматывать повлажневшим от крови пиджаком запястье Рипа. Мокрая ткань обмоталась вокруг ножа, привязывая Рипа к Мельхиору, который нанес сильный удар правой ногой сбоку по колену Рипа. Нога у того подогнулась, и он, изрыгая брань, упал, увлекая за собой Мельхиора. Оказавшись сверху, Мельхиор чувствовал, как нож еще глубже вошел ему в руку. И тут он почувствовал резкую боль: Рип пустил в ход зубы! Мельхиор выдернул руку и с размаху нанес удар локтем Рипу в нос — лицо того мгновенно залилось темной кровью. Второй удар локтем раздробил адамово яблоко. Третий удар — в грудину — был уже из чувства мести: Мельхиор был вне себя от укуса!

Рип отчаянно пытался набрать в грудь воздуха, но в размозженном горле лишь клокотало, и звук этот напоминал тот, что издает в сливе вода, когда засорились трубы. Мельхиор размотал на руке пиджак. Нож вонзился ему в край ладони. Сжав зубы, он его выдернул и, отрезав им кусок пиджака, замотал рану. Все это время Рип корчился на земле и хрипел.

— Мне жаль, что все зашло так далеко, — проговорил Мельхиор, — и ты не увидишь самого интересного. — С этими словами он наступил Рипу на горло и дождался, пока тот не затих.

Постояв, глядя на неподвижное тело оперативника, Мельхиор отдышался. От потери крови у него кружилась голова. Руку пронизывала пульсирующая боль, но он ощущал подъем. Еще одна ниточка, связывавшая его с Конторой, оборвалась.

Подошвой сандалии он нажал на раздробленное горло мертвого Рипа и почувствовал, как захрустели хрящи. Он долго смотрел на свои сандалии, пытаясь сообразить, что именно его в них не устраивает. Наконец понял. Опустившись на траву, он скинул сандалии, подаренные в день его выхода из тюрьмы Раулем Кастро, и переобулся в ботинки Рипа — остроносые, из блестящей черной кожи. Для бандита Рип всегда был отчасти пижоном.

Он машинально стянул с Рипа брюки, пиджак и рубашку. Ничуть не смущаясь, что его могут заметить из темных окон близлежащих домов или из проезжающей мимо машины, Мельхиор снял с себя дарованную палачом парусиновую одежонку, в которой проходил почти год, и переоделся в респектабельный серый шерстяной костюм Рипа. Он вынул из пропитанного кровью пиджака бумажник, ключи, бросил старую одежду за заднее сиденье машины и отправился искать другую, с незапертым багажником. Он нашел ее почти через квартал и засунул в багажник почти голое тело Рипа. Тело начнет разлагаться и смердеть через день-другой, а еще через пару дней — возможно, и позже, если, конечно, повезет — кто-нибудь из Конторы обойдет все морги и восстановит картину происшедшего. Эти сроки его вполне устраивали. За это время Келлер успеет спокойно уничтожить все следы лаборатории.

Проехав несколько миль, он выкинул в мусорный ящик нож и покатил домой. Прежде чем подняться в квартиру, он бросил свой старый костюм и сандалии в мусоросжигательную печь в подвале и подождал, пока они превратятся в пепел. Ему показалось, что самым последним сгорело пулевое отверстие под лацканом пиджака. Он знал, что ему это просто мерещится из-за кровопотери. Но отверстие будто росло у него на глазах, становясь больше и больше, поглощая весь мир. Теперь ему оставалось только найти Орфея, но и это его особенно не тревожило. Он не сомневался: Чандлер будет искать его сам.

Часть III

Орфей поднимается

Вашингтон, округ Колумбия

9 ноября 1963 года


Чарлз Джаррелл окинул взглядом мужчину, стоявшего на крыльце, втащил его в дом и запер дверь.

— Боже милостивый! Сними эту ужасную дрянь с головы. Ну вылитая актриса Филлис Диллер! — Он снова посмотрел на БК и покачал головой: — Он знает, что ты здесь?

БК стянул жутковатый парик и почесал голову.

— Кто?

Джаррелл саданул ногой по холодильнику с такой силой, что вряд ли не повредил мотор.

— Джон Эдгар Пылесос! Вот кто!

— A-а, нет.

Едва Джаррелл открыл рот, до БК донесся запах спиртного.

— За это надо выпить! — произнес хозяин дома и, повернувшись, куда-то исчез.

Он жил в дышащем на ладан здании в нескольких кварталах к северу от Капитолийского холма. Это был один из тех районов округа Колумбия, которые — вопреки всеобщему процветанию — казались обреченными на вечную нищету. Но даже заколоченные досками окна и разбитые машины на улице не подготовили БК к хаосу, царящему в норе Джаррелла. Со стен клочьями свисали обои, их цвет и рисунок полностью скрывал налет липкого табачного дыма. Кипы сложенных на полу газет образовывали лабиринт, так что и воздух, похоже, был разделен на ячейки — сгустки — табачного дыма. Несмотря на табачную вонь, пропитавшую все вокруг, БК уловил характерный запах спиртного и пота. Он много раз слышал о «кроличьих норах» при разговорах о ЦРУ, но ему еще ни разу не приходилось бывать в них.

— Да сядь ты наконец, а то я нервничаю! — воскликнул Джаррелл, появившись из другой комнаты — или просто из-за соседней кипы газет. — Надеюсь, причина твоего появления достаточно серьезна, а то мне придется по кусочкам посылать тебя почтой Гуверу в течение не одной недели.

Пожелтевшими от никотина пальцами левой руки в пятнах газетной краски Джаррелл держал два невысоких бокала со льдом, в правой руке — бутылку виски. До краев наполнив бокалы, он поставил их на кипу газет, служившую журнальным столиком, и подвинул один ему. БК нерешительно опустился на «диван» — им тоже служили придавленные тяжестью тел газеты. На страницах он заметил несколько темных завивающихся волос. Остатки волосяного покрова на голове Джаррелла были прямыми и седыми, и БК инстинктивно отодвинулся на самый кончик «дивана».

— Ну?

— Мистер Джаррелл…

— Черт тебя побери! — Джаррелл опасливо оглянулся, будто за газетами кто-то подслушивал. — Меня зовут Паркер! Вэрджил Паркер!

— Мистер Паркер. — БК недоуменно покачал головой. — Я думал, вас уволили.

— Господи, что за детский сад! Судя по твоему идиотскому наряду, полагаю, что ты по крайней мере слышал слово «прикрытие». Поэтому сделай выводы!

— Само собой. Но вы же не работаете на ЦРУ под своим настоящим именем. Поэтому зачем утруждаться с увольнением Чарлза Джаррелла, если ЦРУ нанимает на работу Вэрджила Паркера?

Джаррелл довольно хмыкнул:

— A-а. Ладно! Вообще-то он меня не уволил. Ему не понравилось, как я был одет, или как говорил, или еще что-то. А потом передумал и засекретил. — Он махнул рукой: — Хватит об этом. Какого черта ты здесь делаешь, если Гувер тебя не посылал?

— Мне нужно поговорить с вами об «Орфее».

— О ком?

— «Орфее». О проекте «Орфей».

— Никогда о таком не слышал.

— Подразделение «МК Ультра». Опыты с ЛСД…

— A-а, ты об этом? Господи, да о том уж тысячу лет, как все забыли.

— Однако, судя по досье директора, вы являетесь связным ФБР…

— Ты залез в хранилище?! Пресвятая Мадонна, отдаю тебе должное — смелый ты парень! Послушай, КБ…

— БК.

— Ну да. Послушай, КБ-БК, таких, как я, в Лэнгли — пересчитать по пальцам, и мы не на шутку загружены. Я являюсь связным, как ты выразился, примерно по сорока операциям, проектам, инициативам и сотрудникам Конторы. «Орфей», или как ты назвал его, стоит в этом списке на тридцать девятом или сороковом месте.

У БК ухнуло сердце. Джаррелл, кажется, сумасшедший, который знает даже меньше его.

— Тут случилось одно происшествие, — хриплым от огорчения голосом произнес он и уточнил: — В Миллбруке.

Лицо Джаррелла несколько просветлело.

— Это там, где мозгоправ Лиари разбил свой лагерь? Я могу позвонить кое-кому в Бостон и выяснить, что им известно.

— В ФБР? Или… Контору?

— Господи Боже! — возопил Джаррелл. — Я-не-работаю-на-Бюро! Ясно?

БК кивнул.

— В происшествии замешан агент из Бостона.

— «Замешан»… ты имеешь в виду — убит? — Джаррелл явно заинтересовался. — Что, черт возьми, там случилось?

БК набрал побольше воздуху и рассказал, как было дело. Посередине рассказа Джаррелл опрокинул в себя виски из бокала БК, опять налил в оба — и сам же опустошил их.

— Это самая безумная история, какую мне только пришлось услышать, а наслушался я их изрядно!

— Я понимаю, звучит все невероятно.

— Я не говорил, что не верю тебе. Ты мне кажешься человеком, неспособным на ложь, и наряд твой дурацкий — лишнее тому подтверждение. Знаешь ты правду или не знаешь — сейчас не важно. Как, ты говоришь, имя того смуглого?..

— Мельхиор.

— Мельхиор, Мельхиор… — Джаррелл поднялся и начал методично копаться в газетных кипах, постепенно переходя в другую комнату, некогда служившую, кажется, столовой, а теперь тоже заваленную газетами и коробками. Наблюдая за действиями Джаррелла, БК обратил внимание на цветные закладки, торчавшие отовсюду, как красные, желтые и синие перья. Со смешанным чувством восхищения и отвращения БК сообразил: все эти тысячи газетных полос являли собой своеобразную картотеку, что-то вроде огромной вычислительной машины. Только роль перфокарт здесь выполняли газеты.

Джаррелл извлек из бумажных недр раздел с объявлениями, помеченными штриховкой. Как бухгалтер, просматривающий колонки цифр финансового отчета, он отлавливал информацию.

— Представь себе! — Он потряс газетой и швырнул ее на пол. — Ты столкнулся с одним из «волхвов»!

БК поднял бровь.

— Три мудреца? Мельхиор, Бальтазар и… Как звали последнего?

— Каспар. Да, эта самая троица. И в то же время — нет! О чем бы мог догадаться и сам. Так в Конторе называют трех агентов, которых Фрэнк Уиздом привлек в пятьдесят втором году.

— «Привлек»?

— Во время войны Уиздом работал в УСС[30]. Он был сторонником создания постоянно действующего агентства, которое бы координировало все американские разведывательные операции за рубежом, а также оперативного подразделения, которое бы использовалось при отсутствии альтернатив.

— То есть для тайных операций…

— Умник разработал саму концепцию. По слухам, он вместе с Джо Шайдером завербовал нескольких мальчишек еще во времена УСС и вырастил из них настоящих шпионов, которые, по сути, оставались «спящими» агентами, то есть «кротами». Теперь я склонен думать, что именно из этого-то родились затем проекты «Артишок», «Ультра», «Орфей» и вся прочая подобная научно-фантастическая чепуха. Как бы то ни было, позднее эту группу прозвали «волхвы», что и позволило сделать вывод о ее численности и именах: Мельхиор, Каспар, Бальтазар. Опять-таки предположительно, первоначально планировалось забросить их в Советский Союз — для работы в глубоком подполье, но Бальтазар внезапно скончался, пока шла подготовка, а Мельхиор к тому времени был уже не так молод, да к тому же и слишком смугл, и стал выполнять наиболее щекотливые задания Умника.

— А Каспар? — Это имя БК где-то слышал, но никак не мог вспомнить где.

Джаррелл пожал плечами:

— Кто знает? Пятьдесят на пятьдесят, Каспара и вовсе не существует и вся эта история выдумана самим Умником, а может быть, даже и Мельхиором. Его ведь считают сумасшедшим — среди прочего он уничтожил свое досье, и теперь никто, за исключением Умника, не знает его настоящего имени и чем он занимался в последние десять — двадцать лет. — Джаррелл окинул взглядом БК в форме мастера по ремонту пылесосов. — Ты, мой друг, — счастливый сукин сын!

Последнее БК пропустил мимо ушей.

— А где мне его найти?

— Мельхиора? Только если случайно. В пятьдесят шестом, после событий в Венгрии, Умника хватил сердечный приступ. Думаю, он пообещал повстанцам, что, если они выступят против Советского Союза, Штаты придут им на помощь. Но Айк Эйзенхауэр, как тебе известно, уже повоевал и на носу были выборы, поэтому он предпочел не ввязываться… Тысячи повстанцев были убиты, и Умник воспринял это очень болезненно. Прошел через шоковую терапию, но оправиться так и не смог. Его лечили в Лондоне, а в прошлом году уволили. Без своего покровителя Мельхиор оказался здесь персоной нон грата. Говорили разное: что его посылали в Конго, потом в Юго-Восточную Азию, а последний раз — на Кубу. Может быть, это правда, а может быть — нет. Одно не вызывает сомнений — в округе Колумбия он точно не задерживался. — Джаррелл помолчал. — Но раз он сейчас в Штатах, тебе имеет смысл связаться с мадам Сонг.

— А кто она?

— Ну, ты… — Джаррелл ухмыльнулся, как школьник в раздевалке, вознамерившийся поделиться впечатлениями о женских прелестях. — Одна из поставщиц лучшей женской плоти на Восточном побережье. Помимо того, что содержит эксклюзивный бордель, она поставляет девушек главарям преступного мира, политикам и прочим важным шишкам. Специализируется на экзотике: девушках с Востока, из Африки — в общем, занимает особый сегмент этого рынка. Когда-то, если верить все тем же слухам, между ними что-то было, и если он сейчас в городе, то вполне может нанести ей визит.

— Для такого сверхсекретного агента о его привычках довольно неплохо осведомлены…

Джаррелл посмотрел на БК с видом разочарованного учителя:

— Ты должен понимать, как там все устроено. Секретов, о которых не знает никто, не существует. Шпионаж основан на полуправде, доле правды и бесконечной лжи. Каждая крупица правды утоплена в океане ложных фактов, и лучший из шпионов — тот, кто сумеет разглядеть ее сквозь толщу дезинформации. Часть ее называют легендой — вымышленной историей оперативного прикрытия, — другую часть составляет образ, окутанный тайной. Мельхиор создает его уже сам, чтобы запутать следы и превратиться в настоящего призрака. Я слышал о «волхвах» больше разных историй, чем о своем дядюшке Джо, но вопрос в том, что они на девяносто девять и девять десятых процента есть чистый вымысел.

— У вас нет дядюшки Джо, — заметил БК.

— У меня — нет, — подтвердил, улыбаясь, Джаррелл. — Зато у Вэрджила Паркера есть.

— Другими словами, вы не можете утверждать, что Мельхиор вообще знаком с мадам Сонг, тем более что он может нанести ей визит.

— Я хочу сказать: имена Мельхиора и мадам Сонг упоминались вместе достаточно часто для того, чтобы заподозрить между ними какую-то связь. Были они когда-то любовниками, или она сама тоже агент, или просто содержит хороший бордель — вопрос остается открытым. — Джаррелл пожал плечами: — Вот, наверное, все, чем я мог бы тебе помочь.

— И еще одно! Есть некая женщина. Не думаю, что она с этим связана, но…

— Имя?

— Мэри Мейер. Она…

— Да, я знаю и кто она, и что она сделала. Вернее, кого…

— Она давала ему ЛСД.

Джаррелл снова пожал плечами:

— И что с того? Он и так уже принял болеутоляющих таблеток и антидепрессантов больше, чем все домохозяйки Арлингтона, вместе взятые, поэтому какая разница?

— Ее снабжал ЛСД Эдвард Логан.

Джаррелл хмыкнул:

— Не похоже, чтобы после этого у него появились какие-то экстраординарные способности или что он превратился в зомби. Думаю, с ним все в порядке. По крайней мере пока.

БК поднялся.

— Спасибо, — поблагодарил он и, не удержавшись, спросил: — Почему вы решили помочь мне?

Прежде чем ответить, Джаррелл налил себе пятую — или уже шестую — порцию виски. Окинув взглядом кипы газет в оперении разноцветных закладок с мириадами зашифрованных, перешифрованных и расшифрованных тайн, он повернулся к БК:

— Не знаю. Наверное, потому, что ты сумел меня разыскать. И сумел проникнуть в хранилище Гувера. Тот, кому такое по силам, знает свое дело. И скорее всего сумасшедший. Но подобное безумие сродни моему. — Он мотнул бокалом в сторону газетных завалов: — Скорей всего ты закончишь в мешке для трупов, как Эдди Логан, но я всегда был на стороне чудаков. — Он поднял бокал: — Удачной охоты!


Вашингтон, округ Колумбия

10 ноября 1963 года


В дверь постучали.

— Войдите!

Чул-му тихо и почти виновато отворил дверь.

— Сенатор уезжает, — проговорил он по-корейски.

— Он хорошо провел время? — спросила Сонг, глаз не поднимая от стола.

— Лорел говорит, он подарил ей халат от французского дизайнера. Кажется, Ива Сен-Лорана. По словам Гаррисона, она заставила его чуть ли не позировать для камер. И пришли результаты проверки Поля Инграма. Он чист.

— Поль Инграм такой же шведский бизнесмен, как я — домохозяйка из Далласа. По крайней мере он не поленился подготовить себе надежную «крышу». Запиши его на пятницу. К Нжери. Если у него есть секреты, она их вытянет. Это все?

— Был звонок из Сан-Франциско.

Сонг подняла глаза.

— От нациста? Что ему нужно?

— Он передал просьбу Мельхиора перевезти девушку.

— Перевезти — куда? В пятизвездный «Мейфлауэр»? Или «Уиллард»? Он сказал, куда Мельхиор хочет ее переправить? — Когда Чул-му отрицательно покачал головой, Сонг продолжила: — Если Мельхиор готов оплатить все расходы по ее пребыванию в разных местах, пусть позвонит и скажет об этом мне сам. А до тех пор она останется здесь. Отведи Лорел домой. Я доберусь сама.

— Конечно. — И после секундной паузы: — Мне проверить, как она?

— Кто?

— Новая девушка?

Выражение лица Чул-му осталось прежним, но в голосе прозвучали едва уловимые просящие нотки. Было трудно представить, чтобы этот бесстрастный слуга о чем-то просил. Да еще — посетить девушку! Сонг сделала Чул-му своим мажордомом во многом по той причине, что его сексуальные пристрастия ограничивались белыми мужчинами средних лет, на которых он утолял жажду мести за уничтожение своей страны. Когда к Сонг обращался клиент, кому особенно нравилось унижение, она вместо девушки посылала Чул-му: несмотря на молодость, тот был удивительно сведущ в способах причинения боли, какие могли привести к смерти или потребовать лечения. И все же она могла поклясться: в голосе Чул-му звучало искреннее желание.

— В этом нет необходимости. Я сама займусь этим.

— Конечно. — Чул-му не мог скрыть разочарования и с легким поклоном попятился к двери.

Сонг провела в кабинете еще час. Она просмотрела поступившие за день фотографии и отчеты о деньгах, проверила, какие встречи назначены на завтра. Ей предстояло увидеться с членом партии Баас — он контролировал треть нефтяных разработок Ирака и помог свергнуть режим генерала Касема, когда тот начал сближаться с Советским Союзом. Касем, кстати, тоже был ее клиентом на протяжении целых пяти лет перед приходом к власти. Она связалась с ЦРУ и спросила, не требовались ли им фотографии с компроматом на этого человека. Его звали Саддам Хусейн, и по складкам у рта она не сомневалась: в постели он проявит себя с очень жесткой стороны. Она могла свести его с такой девушкой, от которой у него бы не было никаких тайн, но Контора от всего отказалась, что означало только одно — они с ним уже плотно работали. Эта информация тоже представляла собой ценность, хотя продать ее будет сложнее. Ей предстояло прощупать, не было ли к этому интереса у КГБ, но сегодня ее мысли занимали другие проблемы. Во-первых, надо решить, как быть с Инграмом, который наверняка работает на КГБ. Во-вторых, что делать с этой «новой девушкой», как назвал ее недавно Чул-му. Сонг и сама толком не знала, почему согласилась на просьбу Мельхиора приютить Нэнси, особенно после того как, не оговорив ничего взамен, переправила Орфея в Сан-Франциско. Это было довольно рискованно и могло испортить отношения с ЦРУ. Не то чтобы ее смущал риск — в ее бизнесе без него не обойтись, — но ей было непонятно, чем Мельхиор собирается расплачиваться за сделку. Если, конечно, не самим собой.

Она вернулась мыслями к девушке. Нэнси. Сонг таких еще не встречала. Ее беззащитность неизменно вызывала у окружающих непреодолимое желание прийти ей на помощь. Для этого достаточно было бросить на нее всего один взгляд. Вернее, нет: достаточно было одного ее взгляда! Взять того же Чул-му. Он оберегал ее так, как никого из других девушек, хотя она здесь даже и не работала. Во всяком случае, пока.

Мельхиор говорил, Нэнси работала проституткой в Бостоне, однако в отличие от девушек, которых нанимала Сонг, судя по всему, вовсе не была довольна выбранной профессией. Она слишком много пила — правда, оказавшись у Сонг, ни разу не притронулась к спиртному — и буквально излучала печаль. Но этим утром Сонг перед отъездом заглянула в комнату Нэнси, и та попросила принять ее на работу. Никак не ожидавшая этого Сонг обещала подумать и поговорить об этом вечером.

Интересно, с чем был связан звонок Келлера? Скорее всего Орфею удалось сбежать от доктора, и теперь он направлялся сюда. Что ж, пусть приезжает. Она видела его в самолете, и он вовсе не показался ей опасным: одному отвергнутому любовнику явно не по силам вломиться к ней в дом.

Она закрыла папку и, убрав ее в сейф вместе с дневной выручкой, собралась домой. Особняк «Ньюпорт-Плейс» предназначался исключительно для бизнеса. И она, и девушки жили в доме за особняком и туннелем, построенным на деньги налогоплательщиков. Правда, Контора, чьи деньги пошли на строительство, даже не подозревала о его существовании. Конечно, туннель был излишеством, но он позволял ей ощущать свое превосходство. Спускаясь по узкому бетонированному проходу, она чувствовала себя королевой, шествующей по огромному залу. У нее был свой дворец, своя императорская гвардия, свои придворные дамы. Не хватало лишь венценосного супруга. Если бы только он не одевался в такие лохмотья! А чего стоят сандалии! При одном воспоминании о них она презрительно сжала губы.

Дома она добралась на лифте до четвертого этажа и постучала в дверь комнаты для гостей.

— Войдите, — раздался мелодичный голос.

Теперь уже Сонг осторожно и почти подобострастно отворила дверь и вошла, будто служанка в комнату госпожи. Нэнси сидела за туалетным столиком, тщательно прибранная, будто ожидала гостей.

— Я просто хотела взглянуть, как ты.

— Все отлично, спасибо. — Нэнси показала на тарелку с имбирным печеньем: — Недавно заходил Чул-му.

Сонг молча смотрела на девушку. Что в ней такого? Да, она очень привлекательна. Но Сонг столько раз нелегально ввозила в Штаты самых красивых девушек мира, что внешностью удивить ее было нельзя. Нет, в ней точно было нечто особенное. Отчего хотелось ее утешить и защитить. Дать ей все, чего она пожелает. Она попросту околдовывала, эта Нэнси…

— Я хотела узнать, ты обдумала еще раз свое утреннее предложение?

— Что именно?

— Ты находишься здесь в качестве моей гостьи. Тебе не нужно отрабатывать свое содержание.

— Я здесь в качестве вашей пленницы. — В голосе Нэнси не было ни намека на упрек, но у Сонг защемило сердце. — Дело вовсе не в этом. Соблазнять мужчин — моя работа.

— Я не понимаю.

— Я тоже, — проговорила Нэнси. И опять возникло то же ощущение — ее беззащитности. Сонг поймала себя на мысли, что ей хочется обнять ее, прижать к себе, успокоить, а последним, кого она обнимала, был ее погибший брат. Она понимала: не следует соглашаться на просьбу Нэнси, — но ей хотелось узнать, что будет в случае ее согласия.

— У тебя иранские корни, верно?

Нэнси кивнула.

— А ты, случайно, не говоришь по-арабски?

— Немного. Без практики его трудно поддерживать.

— Завтра нас посетит один иракский джентльмен. Уверена, он будет рад возможности обойтись без переводчика.

Наз посмотрела на себя в зеркало. Она поднесла к волосам расческу, но тут же ее отложила, молчаливо признавая, что отражение в зеркале ее полностью устроило.

— Он не будет разочарован, — тихо произнесла она.

— Нет, — задумчиво согласилась Сонг. — Уверена, нет…


Вашингтон, округ Колумбия

14 ноября 1963 года


Сомневаться не приходилось: человека действительно делает одежда. Как уборщица в министерстве юстиции приняла гладко выбритого белого за электрика — из-за его грязной, неловко сидящей на нем спецовки, — так и жители престижного вашингтонского квартала Дюпон-серкл приняли БК за своего: человека, наделенного властью, со связями, с большим будущим, не чуждого секса.

Он остановился у двойных дверей особняка «Ньюпорт-Плейс»: за витыми узорами чугунного литья внешней двери виднелось зеркальное стекло второй, сквозь которую можно было различить золотистую паутинку занавесок. Занавески не позволяли разглядеть, что было за ними, но пропускали достаточно света, чтобы освещать крыльцо, затемненное спускавшимися сверху гроздьями глицинии. На крыльце стоял преобразившийся БК Керрей. Борегар Геймин. К вашим услугам, мэм.

А лучше — мадам.


— Сонг невозможно провести дешевой подделкой, — предупредил Джаррелл. — Если ты пойдешь к ней, то только в костюме, который сшит на заказ, или лучше сразу оставить эту затею. — Он дал ему адрес портного на Висконсин-авеню в Джорджтауне. Костюмов следовало заказать два: один из простого черного твида, второй — тоже черный, но блестящий. — Скажи, чтобы расширил на твидовом лацканы и сделал брюки внизу немного свободными, как было модно, скажем, в шестидесятом, максимум — шестьдесят первом году. Тебе нужно произвести впечатление, что уже носишь его какое-то время. Второй костюм должен быть последним писком моды — лацканы не шире дюйма, брюки зауженные. Пиджак едва прикрывает ягодицы, а из-под брюк должно быть видно не меньше дюйма носков, и это когда ты стоишь. Поверь мне, внешность для Сонг — это бизнес, она это оценит.

К советам столь небрежного в отношении своей внешности консультанта БК отнесся с большим сомнением.

— И во что мне это все обойдется?

— Костюмы — приблизительно в сотню долларов каждый, — ответил Джаррелл, и от этих сумм у БК перехватило дыхание. — Новичкам первое свидание обходится в тысячу, зато каждое следующее — в двести пятьдесят долларов. — Он оглядел БК в одежде из магазина Армии спасения. — У тебя есть такие деньги?

Почему-то БК вспомнил о Джерри Бэртоне.

— Я достану.


Дверь открыл азиатский юноша лет шестнадцати-семнадцати в простом черном костюме свободного покроя. От него исходила какая-то сила с примешанной к ней скрытой угрозой.

Он не произнес ни слова и не посторонился, чтобы пропустить БК, а просто стоял и смотрел на него, будто снимая с него эту его новую баснословной цены одежду и разглядывая под ней не уверенного в себе мужчину.

БК выждал паузу и, вспомнив особенности речи своей бабки, произнес, растягивая слова:

— Добрый вечер, сэр. Есть у меня надежда застать мадам Сонг дома в такой чудесный вечер?

Мажордом продолжал молча смотреть на него. Когда БК собрался повторить условленную фразу, он посторонился. БК вошел и был тут же остановлен тонкой, но сильной рукой. Юноша заставил БК расставить руки и обыскал его: цепкие как клещи пальцы ощупали его конечности от запястья до плеча и проверили пиджак, после чего приступили к груди, ребрам и талии.

— Так меня ощупывает только мой портной, — заметил БК все в той же тягучей манере.

Юноша раздвинул ноги БК и, присев на колени, так же тщательно проверил нижнюю часть его тела. Добравшись до шагового шва брюк, он чуть помедлил, и БК стало не по себе. Наконец юноша поднялся и посмотрел на него с улыбкой.

— Оружия нет, — сказал он. — А костюм хороший!

— Спасибо, — отозвался БК. — Мне пришлось продать дом матери, чтобы за него расплатиться.


— Охрана там из трех человек, — инструктировал его Джаррелл. — Дверь откроет тебе мажордом. Ли Чул-му. И не дай его юному виду ввести себя в заблуждение. Сонг подобрала его на улицах Кореи. Он в совершенстве владеет всеми этими кунгфу-сумо.

— Кунг-фу — это в Китае, сумо — в Японии.

— Он легко оторвет тебе ноги и забьет ими до смерти… За большим вестибюлем ты сразу увидишь лестницу. Прямо под ней — комната охранников. Там постоянно есть человек, следящий по мониторам системы видеонаблюдения за всеми комнатами для гостей. Последние пару лет этим занимался парень по имени Гаррисон Дэвис. Он фанат всяких устройств, но опасен не меньше Чул-му. Где находится третий — никто не знает, но это не важно. Если тебе удастся его заметить, не исключено, что это будет последнее, что ты видишь в жизни. И наконец, сама Сонг.


Чул-му провел БК через просторный вестибюль и постучал в закрытую дверь. За нею оказался небольшой кабинет. В высоту он был больше, чем в длину, а узкое окно за тяжелой занавеской, похожее на крышку гроба, еще больше усиливало сходство комнаты с монашеской кельей. На стенах были развешаны маленькие рисунки в рамках, изображавшие женщин Викторианской эпохи с декоративными собачками на коленях. Остальная обстановка была выдержана в том же духе — женская, но не женственная, сдержанная, но не холодная, без всяких восточных украшений — и ничем не указывала на характер бизнеса ее хозяйки. Как и сама женщина, сидевшая за секретером.


— Сонг активно сотрудничает с разведслужбами. Поскольку рекомендация исходит от меня, она сразу решит, что я стараюсь добыть на тебя компромат, чтобы заставить работать на Контору. В качестве прикрытия я предлагаю поставки оружия — скажем, боеприпасов или пистолетов. Ничего выдающегося, но Контора может проявить интерес к приобретению партии по дешевке. Поэтому помимо денег, которые заплатишь ты, она будет рассчитывать выручить гораздо больше от продажи мне записи твоей эскапады с одной из ее девушек. И не забывай: обман она чувствует за целую милю. Иначе бы она никогда не достигла того, что имеет. Ты молодой, привлекательный мужчина и, по ее сведениям, весьма состоятельный. Понятно, что тебе нет никакой необходимости прибегать к услугам проституток. Чтобы она поверила, тебе придется убедить ее, что ты хочешь не просто трахнуться. С этим проблем у тебя и так нет благодаря старлеткам и дебютанткам. Теперь тебе нужна девушка, которую ты не сможешь забрать с собой в Джорджию или Миссисипи, или откуда ты еще решишь приехать. Девушка, с которой ты сможешь, хм, вытворять такие номера, на которые не пойдет ни одна уважающая себя особа.

— «Номера»…

— Выбери сам, что тебе по вкусу, — продолжал Джаррелл, ухмыляясь с намеком. — И на твоем месте я бы скрепил эту сделку, если ты понимаешь, о чем я. Как-никак это все равно будет стоить тебе тысячу двести пятьдесят долларов. Глупо выбрасывать деньги на ветер. И поверь, девушки Сонг их стоят.


Зная, что хозяйка — азиатка и содержит бордель, БК представлял ее себе более экзотичной. Девушкой из кабуки, или как там они назывались. Гейшей. Леди-драконом. А на него смотрела сдержанная и даже подчеркнуто скромная молодая женщина в серовато-коричневом костюме «в елочку» с рукавами три четверти, отороченными светлым мехом. Пышная прическа была точно как у первой леди, а тени на веках наложены так, чтобы зрительно уменьшить раскосость глаз. Она говорила как уроженка Среднего Запада — с растянутыми гласными и твердыми, как рукопожатие, согласными.

— Мистер Геймин. — Сонг осталась на месте, но при пожатии чуть задержала руку — не вяло, а деликатно: одежда подчеркивала деловитость, а рукопожатие — женственность. БК стало не по себе. — Пожалуйста, присаживайтесь.

БК постарался не плюхнуться, а аккуратно опуститься в одно из плетеных кресел, стоявших против стола. Чего ожидать дальше? Какой-нибудь беседы ни о чем для начала? Расспросов о себе? Но Сонг сразу перешла к делу.

— Скажите мне, что вам нравится в девушке.

БК вспомнил мать, как она внимательно оглядывала его каждый раз, когда он выходил из дому — сначала в детский сад, потом в школу, затем на работу в ФБР. Острым, покрытым лаком ноготком она осторожно поправляла волосок на его проборе, а холодными пальцами убирала упавшие на лоб волосы. Он знал, она не хотела показать ему, что он не в порядке, а просто пользовалась предлогом, чтобы дотронуться до сына. Но он до сих пор вздрагивал, вспоминая холодное прикосновение ее пальцев.

— Теплые руки, — быстро ответил он и соответствующе улыбнулся, чтобы придать словам нужный оттенок.

Сонг досадливо махнула рукой с безупречным маникюром. БК пожал ее меньше минуты назад, но не мог вспомнить, теплой она была или холодной… Кажется, у нее это зависело от настроения. Что-то ему подсказывало: для него она будет холодной.

— Пожалуйста, выражайтесь конкретнее. У всех наших девушек нормальная температура тела.

БК подумал о Наз. Вспомнил ее глаза. Глубокие, темные, полные страха и в то же время — отчаянной решимости защищать Чандлера, корчившегося на кровати в коттедже Миллбрука.

— Мне всегда нравились темноглазые девушки, — сказал он, приободрившись. — Темные волосы. Смуглая… кожа.

— Иностранка или местная? — Сонг будто тестировала автомобиль или пиво.

— Боюсь, не совсем понимаю, о чем вы…

— Кто-то вроде меня, — пояснила Сонг неуловимо насмешливо, словно с его стороны прозвучала дерзость, — или кто-то похожий на тех, кем владели ваши предки?


Вчера ему позвонил Джаррелл.

— Господи Боже, мне потребовалась целая вечность, чтобы разыскать тебя!

— Извините, я был вынужден продать свой дом, чтобы заплатить за костюмы.

— Вынужден — что? — поразился Джаррелл. — Не важно! Во-первых, я навел справки относительно Мэри Мейер. Ее связь с президентом уже в прошлом, так что проблем с ней никаких.

— А во-вторых?

— Она у мадам Сонг.

— Мэри Мейер в борделе?

— Да нет, глупец. Я о девушке. О Хаверман.

— Что? Откуда это известно?

— Твое описание ее внешности было очень… запоминающимся. — Его голос зазвучал сладострастно, и БК даже подумал — Джаррелл не только на нее посмотрел.

— Что она там делает? Она пленница?

— Насколько мне известно, она там работает.

— В качестве?..

— Это же бордель, БК! — И снова похотливый смешок. БК был рад, что они говорили по телефону, а то бы он наверняка ему врезал.

— Зачем ей это нужно?

— Я шпион, не прокурор. Меня интересуют не мотивы, а одни только факты. И не надо делать глупостей!

— Глупостей?

— Не пытайся освободить ее, БК. Вас обоих просто убьют.


— Мистер Геймин? — Голос Сонг вернул его к реальности.

— Я имел в виду латиноамериканский тип. Хотя не совсем.

— Не совсем?

БК опасался, что слишком конкретное описание может вызвать подозрения.

— Мне нравится этот тип чисто внешне: темные волосы, хрупкая, но женственная фигура.

— Так вы любовник или портной?

БК надеялся, что в комнате не так светло, чтобы стало заметно, как он покраснел.

— Мне нравится их внешность, но не темперамент. Особенно в девушках. На мой вкус, они слишком напористы. Во всяком случае, для простого парня из Миссисипи вроде меня.

— Вам больше нравятся послушные?

— Я бы сказал — спокойные. Уважительные.

— Спокойные, — задумчиво повторила Сонг. Это слово, казалось, навело ее на мысль.

— Как Натали Вуд, — пояснил БК, сам не понимая, почему он вдруг о ней вспомнил. — В фильме «Великолепие в траве». Но до того как…

— Как с ней случилось несчастье, — понимающе кивнула Сонг. — Вам не надо стесняться, мистер Геймин, — здесь не существует никаких табу.

— Наверное, во мне говорит южанин, мисс Сонг. Мы воспитаны в очень уважительном отношении к женщинам, даже если они профессионалки.

— Нэнси не из тех, кто понравится любому, — продолжила Сонг, не обращая внимания на его слова, — но поклонники от нее без ума. Тогда остается решить последний вопрос.

— Полагаю, вы имеете в виду деньги.

Губы Сонг тронула улыбка.

— При разговоре на этот предмет мы стараемся проявить такой же такт, как и вы при беседе о девушках, мистер Геймин.

— На случай, если у стен есть уши?

Сонг не ответила, и БК достал свой новый бумажник — настоящее произведение искусства из мягчайшей светлой кожи. Он был набит сотенными купюрами. БК отсчитал тринадцать банкнот, будто они были достоинством в доллар, и с улыбкой протянул их Сонг.

— Моя мама всегда говорила: человек получает то, за что платит.

— Поверьте, даже ваша мама признала бы, что вы потратили деньги не зря. — Она нажала кнопку на столе, и БК услышал, как за его спиной открылась дверь. — Чул-му проводит вас наверх.

Она не предложила ему сдачу, и БК не стал о том напоминать.


Здание было четырехэтажным, и комната Наз — если Нэнси действительно мисс Хаверман — находилась на последнем этаже. Поднимаясь наверх, БК чувствовал, что сердце вот-вот выскочит из груди. Как ее отсюда вытащить? Ведь он здесь именно за этим. Мельхиор подождет, Чандлер тоже. Он сунул руку в карман и коснулся кольца с рубином, представляя, как загорятся глаза Наз, когда он наденет его ей на палец.

Но он опережал события. Сначала ему предстояло многое выяснить — например, каким образом Наз оказалась здесь. Если верить Джарреллу, в заведении Сонг девушек к работе никто не принуждал. Желающих попасть сюда было более чем достаточно, поскольку за два-три года работы девушка могла обеспечить себе безбедную жизнь до конца своих дней. То, что после всего пережитого в Бостоне и Миллбруке Наз так быстро согласилась на подобную участь, его обескуражило. Вытащить отсюда девушку против ее воли окажется трудно.

На верхнем этаже Чул-му остановился перед лакированной деревянной дверью, отполированной до зеркального блеска. Он постучался с неожиданной деликатностью и, повернув ручку, чуть приоткрыл дверь. Пропуская БК, он смотрел на него с невозмутимым выражением лица, в котором тем не менее угадывалась насмешка. БК сделал несколько шагов и оказался в маленькой гостиной, обставленной антикварной мебелью из французского сельского быта с обивкой из серой камчатной ткани. За пологом шелковой занавески на сводчатой перегородке виднелся угол кровати. Простыня с пришитым вручную кружевом и изящная вышивка на покрывале придавали постели вид женской целомудренности.

Кресло стояло так, что из-за высокой спинки ему были видны только волнистые мягкие волосы и ножка до колена, обтянутая шелковым чулком.

— Входите, мистер Геймин, — произнес мелодичный голос, и эта мягкость особенно трогала на фоне той деловитости, с какой общалась с ним Сонг. Конечно, теперь голос совсем не имел ничего общего с теми истошными криками, которые он помнил по Миллбруку, но, вне всякого сомнения, это была точно она.

БК закрыл за собою дверь и прошел в комнату. Судя по тому, что Наз обратилась к нему по имени, в комнату был проведен телефон внутренней связи, что подтверждало слова Джаррелла — особняк напичкан аппаратурой не меньше Лэнгли. Не зная, наблюдают ли за ним сейчас, и не желая рисковать, БК сделал вид, что любуется обстановкой, а сам попытался определить, где могли быть установлены микрофоны или камеры. Но стоило Наз подняться, как он забыл обо всем на свете.

Сначала он даже решил, что ошибся. Это была не она. Она не могла ею быть! Эта девушка казалась такой спокойной и такой манящей! Фиалкового цвета платье до колен лежало свободными складками, узкая талия подчеркивала соблазнительные округлости бедер. Она стояла к нему спиной, затем медленно повернулась, и он смог рассмотреть ее спереди.

В прошлую встречу ее черты были искажены страданием, волосы растрепаны, лицо пылало. Сейчас оно было спокойным, а смуглая кожа, подобно темному янтарю, поглощала свет и отсвечивала медью. Глаза чуть подведены зеленоватой тушью, на губах — лиловато-бордовая помада. За свои двадцать пять лет он никогда не видел губ, накрашенных не красным, во всяком случае, никогда не замечал другого цвета помады. БК поймал себя на мысли, что покусывает губы, желая, чтобы это были ее губы…

Если Наз его и узнала, то не подала вида.

— Добрый вечер, мисс…

— Нэнси, — быстро сказала она и, подойдя, положила руки ему на плечи и приблизила лицо к его лицу.

Ее губы оказались так близко, что БК чувствовал тепло их дыхания. Он уже собрался их поцеловать — разумеется, исключительно для конспирации, — когда услышал ее тихий и холодный как лед голос:

— Вам не следовало сюда приходить.

БК привлек Наз к себе, чувствуя, как под мягкой тканью платья напряглось ее тело.

— Не волнуйтесь, я собираюсь вытащить вас отсюда.

Наз нежно прижалась щекой к его щеке.

— Глупый, — прошептала она. — Я никуда не пойду.


Чилдресс, штат Техас

14 ноября 1963 года


Через тридцать часов после побега из лаборатории Мельхиора и Келлера в Сан-Франциско Чандлер проснулся в угнанном «империале» посреди соляной равнины штата Юта. Он проспал восемнадцать часов, точнее — восемнадцать часов двадцать две минуты. Само знание этого факта тревожило его почти так же, как и продолжительность сна. Однако, как и в Бостоне, когда он проспал целых пять суток, Чандлер чувствовал себя скорее отдохнувшим, чем разбитым. Да, конечно, он ощущал беспокойство, но не был ни голоден, ни вял. Ему даже не требовалось справить малую нужду. Щеки и подбородок были гладкими, будто он только что побрился, хотя на самом деле последний раз он держал бритву в руках восемнадцать дней назад. Его волосы не выросли, ногти выглядели аккуратно подстриженными, и даже подмышки были сухими и не пахли. Как будто он вообще выпал из времени.

Проезжавшая мимо машина сбавила ход и, поравнявшись с «империалом», снова умчалась по пустынной дороге. Вдруг Чандлер сообразил: если его разыскивает ЦРУ, то прежде всего оно перекроет дороги, которые ведут из Сан-Франциско в округ Колумбия. Он завел двигатель и на первом же повороте свернул на юг. В Солт-Лейк-Сити он обменял «империал» на «фрезер-нэш», а в Аризоне пересел на потрепанный «шевроле-бель-эйр» пятидесятого года выпуска и только потом решился двинуться на восток. Целых двести пятьдесят миль от Холбрука, штат Аризона, до Альбукерке, штат Нью-Мексико, за ним ехал белый «крайслер», и Чандлер постоянно напоминал себе, что другой дороги через пустыню просто нет. И все же он едва не повернул назад, на юг. К тому времени он вдруг осознал, что пытается скрыться вовсе не от ЦРУ, а от себя самого — от того, каким он стал: с виду совершенно не изменившимся, но полностью преобразившимся внутренне. Единственное, что заставляло его ехать на восток, а не в Мексику или хотя бы в сторону Мексиканского залива, была мысль о Наз. Что бы ни ждало его в будущем, он должен увидеть ее хотя бы раз. И освободить. Он знал, что его единственный шанс заключался во вновь обретенных способностях. А для этого ему нужно выяснить, что именно в его силах и как это использовать, чтобы вырвать Наз из лап Мельхиора.

Когда он добрался до бензоколонки посреди бескрайних пастбищ Техаса, указатель топлива был уже на нуле. Пока машина заправлялась, он протер ветровое стекло, проверил уровень воды и масла, время от времени поглядывая на пустынный горизонт. Бензоколонка стояла посреди полей, покрытых порыжевшей травой от горизонта до горизонта, напоминавших постельное покрывало размером с планету. Однородность пейзажа нарушалась только бензоколонкой и черным покрытием двух дорог, пересекавшихся возле нее. Неподалеку должен был находиться какой-то городок, поскольку по дороге восточно-западного направления регулярно проезжали машины. Он решил, что это место вполне подходит для его планов — не хуже и не лучше других. Когда-то же надо провести испытание!

Он не спеша подошел к работавшему на заправке служителю, похожему на мексиканца, улыбнулся ему и подождал, пока тот даст сдачу водителю другой машины.

— У вас есть виварин? Вообще что-нибудь тонизирующее?

— Впереди долгий путь, да? — Служитель вытащил полупустую коробку с кофеиновыми таблетками и, увидев, что Чандлер взял четыре упаковки, присвистнул: — Похоже, ехать вам действительно далеко.

— Мне нужно успеть вовремя, — ответил Чандлер, — а я опаздываю.

— Вас-то кофеин подстегнет, а вот вашу колымагу вряд ли. За все, включая бензин, три семьдесят.

Чандлер вытащил однодолларовую банкноту и, разглаживая ее на стойке, заставил свой мозг расслабиться. Теперь, чтобы проникнуть в чье-то сознание, ему не требовалось прилагать усилий, чтобы насильно преодолеть существовавшие между сознаниями барьеры. Наоборот: расслаблением он добивался, чтобы эти барьеры исчезали сами собой. За последние четыре дня он выяснил, что его неожиданные способности никуда не исчезали даже при отсутствии в организме наркотика и что он мог вызывать незначительные иллюзии, если требовалось всего лишь усилить какое-то представление, уже существовавшее в сознании. К примеру, добавить пару нулей к единице на долларовой бумажке.

— Господи, мистер! Неужели у вас нет ничего помельче? Мне нечем будет давать сдачу!

— Так уж вышло. — Чандлер старался не смотреть ему в глаза. Он проделал такую же штуку на заправке в штате Юта, и тогда у служителя возникло неприятное ощущение, что он видит свое лицо на теле его, Чандлера. В голове у него быстро мелькали чужие образы: толстый хозяин в засаленном парике, надетом на голый череп; беременная жена с распухшими икрами, похожими на бутылки из-под молока; пара испанских слов: lechuga, miercoles[31]. Он старался дышать ровно и наблюдал, как служитель вытащил три двадцатки, две десятки, две банкноты по пять долларов и четыре — по одному, остальное серебром. Он уже собирался отсчитать тридцать центов, но Чандлер знаком показал оставить их себе. Он сунул деньги в карман, увеличив свою наличность до трехсот с лишним долларов, и зашагал обратно к машине. Сев за руль «шевроле», он еще раз огляделся. Никаких зданий или построек. Только бесконечные пастбища, две дороги и редко проезжавшие машины. Он проехал на юг примерно с четверть мили и остановился у небольшого участка, служившего свалкой брошенных автомобилей.

Он долго сидел не шевелясь, вцепившись в руль с такой силой, будто находился в вагонетке «американских горок» и мог улететь в космос, если отпустит поручень. Потом вытащил пузырек, который прихватил в лаборатории Келлера. В последние шесть дней он старался расходовать его экономно. Он выяснил, что если принимать больше нескольких капель, то расходовалась вся энергия тела. Однажды, когда он вылил на ладонь целую ложку жидкости и слизнул ее, то «путешествовал» почти три часа, а проспал больше двадцати. Он решил, что можно уменьшить процесс восстановления при помощи стимулирующих препаратов вроде бензедрина, кокаина или ударной дозы кофеина. Поэтому он и купил виварин.

Сначала он принял кофеиновые таблетки. Целую упаковку. Он запивал по три таблетки сразу обычной кока-колой. Через несколько минут ему стало как-то тревожно, но это могло быть от нервного напряжения. Через четверть часа его начала бить дрожь, дыхание участилось, в груди стало тесно.

Он опустил глаза на пузырек в дрожавшей руке. Он помнил мысли Келлера и знал, что в нем содержалось больше десяти тысяч доз ЛСД. Пузырек был полон больше чем наполовину.

Чандлер сделал глубокий вдох.

— До дна! — произнес он вслух и опрокинул содержимое в рот, как порцию виски.

Он закрыл глаза, во всяком случае, попытался. По венам струилось столько кофеина, что веки дрожали, сердце билось о ребра.

Теперь события развивались стремительно. Меньше чем через пять минут после приема наркотика он уже галлюцинировал с закрытыми глазами, а еще через несколько минут ЛСД, смешавшись с кофеином в какой-то новый химический состав, превратил его мозг в гигантскую радиоантенну.

Открыв глаза, он увидел уже знакомую по прежним переживаниям немного размытую картину с расплывчатыми предметами: сегодня это были в основном разноцветные ленты — яркие, но прозрачные, развевающиеся над реальным миром. Однако стоило ему сконцентрироваться на чем-то одном — например, одинокой заправке, стоявшей на перекрестке дорог в зеркале заднего вида, — как резкость изображения сразу увеличивалась. Он услышал какие-то звуки и даже обернулся и бросил взгляд на заднее сиденье, но потом сообразил, что это были мысли людей, находившихся на бензоколонке.

— Поторопись, приятель, — услышал он чью-то мысль и решил последовать совету.

Он вылез из машины и вышел на середину дороги. Так бандит из вестерна готовится толкнуть ногой дверь в бар и перестрелять там всех.

Служитель бойко сновал между машинами. Джо Гонсалес. Теперь Чандлеру было известно его имя — он получал информацию без всяких усилий, как видел и слышал.

На заправке стояло четыре машины, в них можно было разглядеть пять, может быть, шесть человек. Но Чандлер знал: их семь — на заднем сиденье «крайслера», в котором ехали Мэй Ватсон и ее незамужняя сестра Эмили, находился младенец. Во сне младенец видел небольшие разноцветные вспышки, и Чандлер решил начать с них. На полях замерцали оранжевые и желтые всполохи.

«Светлячки, — подумал про себя Дэн Карновски, сидевший за рулем «бьюика» и ждавший, когда обслужат «крайслер». — Хорошая грудь», — добавил он, когда Мэй высунулась из окна и попросила Джо Гонсалеса проверить, не надо ли подкачать колеса.

Но Чандлеру было недостаточно просто извлечь образы из сознания других людей. Он хотел выяснить, способен ли он навязать им нечто свое. Среди галлюцинаций и обрывков мыслей окружающих ему было трудно вычленить собственные мысли. «Сконцентрируйся, Чандлер!»

Мэй повернулась к сестре.

— Ты что-то сказала? — спросила она и добавила про себя: «Про мою грудь».

— Что? — переспросила та, но Мэй ее не слышала.

И Чандлер тоже.

— Ну же, давай! — взывал он к себе. — Давай!

Младенец Лео в машине Ватсонов проснулся и заплакал.

Джо Гонсалес, вытаскивавший заправочный пистолет из бака «доджа» Джареда Стайнке, замер на месте. По счастью, топливо уже не подавалось и на землю упало всего несколько капель бензина. Но Джо этого не видел, потому что смотрел на небо.

— Dios mio![32]

Прямо над перекрестком образовался огненный столб. Беззвучные языки пламени устремлялись вверх, но не рассеивались в воздухе, а извивались вокруг слепящего стержня, будто чем-то были к нему намертво прикреплены. Через мгновение стержень начал приобретать очертания фигуры. Ноги, руки, голова. Рот и глаза открыты. Только теперь это был не мальчик. Больше не мальчик. Теперь это был воин. Посланец Господа. Яростный, огненный ангел высотой больше ста футов.

Проезжавший по дороге «форд» резко вильнул в сторону и, перелетев через неглубокую дренажную канаву, врезался в ограду из колючей проволоки.

Чандлер открыл глаза и смотрел на огненную фигуру в небе, пораженный не меньше всех этих восьми людей на бензоколонке — восьмым стал Джерри Викс за рулем «форда», вылетевшего на поле. Сначала Миллбрук, потом Сан-Франциско, теперь Техас… Как будто ангел преследовал его и хотел ему что-то сказать.

— Кто ты? — закричал Чандлер. Фигура повернулась и посмотрела на него: в беззвучном крике рта соединялось отчаяние и насмешка. — Уходи! — замахал руками Чандлер. — Оставь меня!

Но фигура оставалась на месте, сияя так ярко, что отбрасывала тени на многие мили вокруг. Ее рука поднялась и указующим жестом уперлась в Чандлера: от лица несчастного ее отделяло всего несколько дюймов. Хотя этот жест было легко принять за обвинение, Чандлер расценил его как призыв избранника — небесный вариант плаката, на котором Дядя Сэм говорит: «Ты мне нужен!»

— Нет! — закричал он ангелу. — Я отказываюсь! Я не хочу! Не хочу! — Он отмахнулся от указующего перста, как загнанный в угол котенок — от разъяренного сенбернара. — Прочь!

И вдруг фигура исчезла. Так же неожиданно и беззвучно, как появилась. Растворилась в воздухе, оставив Чандлера наедине с полными ужаса взглядами восьми человек. Был слышен лишь плач ребенка. Наконец Джо Гонсалес нерешительно кашлянул:

— Сеньор? Это был дьявол?


Вашингтон, округ Колумбия

14 ноября 1963 года


Наз медленно провела БК по гостиной и поставила пластинку: комнату наполнили звуки тихой джазовой музыки. Ногти женщины впились в плечо БК так, будто были когтями орла, разрывавшего добычу на части.

— Неужели ты не понимаешь? — прошипела Наз, уткнувшись ему в грудь. — Тот человек убьет его!

— Того человека зовут Мельхиор, — прошептал БК, зарываясь в темные волосы Наз. — И он ничего ему не сделает — Чандлер слишком для него важен.

— Я много думала об этом, — не сдавалась Наз. — Он может заставить Чандлера подчиниться, только угрожая мне. Но если я сбегу и Чандлер об этом узнает, он откажется подчиняться Мельхиору, и тот его убьет.

— Но как Чандлер узнает, что ты сбежала? Мельхиор ни за что ему не скажет!

— Поверь — Чандлер точно узнает.

Она сказала это таким тоном, что дальнейшие споры были бессмысленны, и БК понимал, что она имеет в виду. Почему он сам здесь, и зачем вообще похитили Чандлера. Орфей!

— Мельхиор отнюдь не любитель. Как и те, на кого он работает. Они будут ставить над Чандлером опыты, пока не поймут механизм его власти и как его можно воспроизвести. А когда им это удастся, они от него избавятся. Послушай, своим ожиданием ты только увеличиваешь риск, которому подвергается и Чандлер, и ты сама.

— Во всем, что мы делаем, есть доля риска. Вот что происходит, когда эти люди вторгаются в нашу жизнь. Поверь, Чандлеру гораздо легче найти меня, чем мне — его.

— Я разговаривал с доктором Лиари, мисс Хаверман, — прошептал БК. — Я знаю об Иране. О твоих родителях и мистере Хавермане, и как Эдди Логан шантажом заставлял тебя подмешивать ЛСД. Ты можешь вырваться из их власти. Ты можешь разделаться с ними, если не станешь играть по их правилам, а расскажешь все прессе.

У Наз перехватило дыхание, и она зарылась лицом в грудь Чандлеру, чтобы не выдать себя. Он чувствовал ее жаркое дыхание через тонкий египетский хлопок сорочки. Какое-то время тишину нарушали только печальные звуки саксофона и глухое уханье контрабаса. Потом Наз сделала шаг назад, чтобы показаться ему в полный рост.

— Проходите, пожалуйста, мистер Геймин.

БК инстинктивно сделал движение в сторону двери, но она развернула его к кровати.

— Мисс… Нэнси? — БК изо всех сил старался скрыть смущение.

Наз попятилась к спальне, ведя за собой БК как начинающего ходить ребенка.

— Камера прямо за моей спиной, — прошептала она. — В часах на каминной полке. Сними пиджак, рубашку и брюки, раскидывая их в разные стороны. Потом сними с меня платье и брось на часы.

— Зачем…

— Если ты накроешь камеру первой же вещью, это вызовет подозрения. И пожалуйста, постарайся выглядеть так, будто умираешь от желания, а не от запора.

Она отпустила его руки и сделала оборот на месте с легкостью балерины. Грациозность движений подчеркивалась ее красотой. И смехом. И тем, как всколыхнулось платье, еще плотнее облегая женственные формы, стоило ей замереть. БК даже показалось, что она действительно хочет его соблазнить. Облизывая пересохшие губы, он не играл.

Он расстегнул пуговицу на пиджаке, стянул его с плеч и отбросил в сторону. Он не мог заставить себя кинуть его на пол и постарался попасть на кресло. Наз, чуть покачиваясь, ослабила ему узел на галстуке и, откинувшись назад, стянула его через голову. Проведя шелком по своей щеке, она отшвырнула галстук.

Ее чистый взгляд сводил его с ума, волны чувственности, исходившие от нее, ощущались даже на расстоянии.

Ремень сам выскользнул из шлевок змейкой, поблескивая тонкой серебряной пряжкой, как нервно трепещущим язычком. Затем пуговицы на гульфике. Их было пять, и он расстегнул все. Хотя Наз смотрела ему прямо в глаза и не отводила взгляда, он чувствовал: ее внимание приковано к паху, постепенно освобождавшемуся от одежды.

Наз кивнула. БК отпустил брюки, которые все еще продолжал придерживать, и они упали, как падает театральный занавес. Ноги обдало волной прохладного воздуха, по спине побежали мурашки.

Выражение взгляда Наз изменилось.

— Бо? — прошептала она, но ему почему-то послышалась насмешка. Такая же звучала в словах Мельхиора во время их поездки в Нью-Йорк, и это подстегнуло его. Он схватил Наз за обнаженные хрупкие плечи и крепко прижал к себе: в его порыве соединились желание, власть и презрение. Он прижался к ее губам и с силой протолкнул в рот свой язык. Через мгновение она отвечала ему поцелуем, прижимаясь к нему всем телом, и он потерял счет времени. Вдруг ее объятия ослабли, губы расслабились, и она убрала язык. Ее неожиданная реакция обескуражила его, и он невольно разжал объятия. Она смотрела вниз, на его ноги в спущенных шелковых носках и пах, закрытый такими же яркими шелковыми трусами, висевшими свободными складками.

— Я… я не знала.

БК захотелось ее ударить и стереть с ее лица выражение жалости, но еще больше ему хотелось ударить себя. Хотелось повернуться и выскочить из этой комнаты, прижимая одежду к груди, как отвергнутому любовнику. Но его отвергла не Наз. Это он отверг ее, вернее, отвергло тело. То самое тело, которое никогда в жизни не подводило его — ни на спортивной площадке, ни при поисках улик на месте преступления, ни при ношении одежды, в которой он выглядел мужчиной. Его тело отвергло плоть Наз, как избалованный кот отворачивается от блюдца со сливками. Но прежде чем он успел что-нибудь сделать, Наз повернулась к нему спиной. Да, она была настоящей профессионалкой. Она могла двигаться так, будто все тело ее было таким же мягким и манящим, как щеки, губы, грудь. Но теперь даже БК знал, что это было игрой.

— Вы не поможете мне с «молнией», мистер Геймин?

БК расстегнул «молнию» с таким равнодушием, будто та была на мешке для трупов. Фиалковая ткань разошлась, обнажая верх белых шелковых трусиков. Наз обернулась и, опираясь ему на плечо, выступила из платья, которое осталось в руках БК: он держал его за воротник и подол как знамя, которое не должно коснуться земли.

Она осталась в одних трусиках и чулках. БК еще мгновение держал платье в руках, потом не глядя бросил его туда, где, по словам Наз, была камера.

Наз тут же бросилась к нему.

— Я сейчас нажму сигнал тревоги. — Он поразился, каким деловитым и бесстрастным был ее шепот, и пришел в себя. — Они пошлют двоих. Мажордома Чул-му и Гаррисона, который работает…

— В комнате охраны, — закончил фразу БК. — А третий?

— Я не знала, что есть еще кто-то.

БК, так и оставшийся в трусах, оглядел комнату и пошел к кровати.

— Что ты…

С легким треском он оторвал один из шаров, венчавших кроватные стойки, и бросил его Наз, потом оторвал другой — для себя. Шары были чуть побольше кулака и выточены из массива орехового дерева, но воспользоваться ими можно было в непосредственной близости от тренированного Чул-му и пистолета Гаррисона. Оставался еще загадочный третий, если, конечно, он появится. И естественно, Сонг.

— Я не знаю, смогу ли ударить женщину, — признался БК.

— Оставь ее мне, — ответила Наз. Она сжимала шар с такой силой, что БК удивился, как шар еще не начал крошиться.


Чилдресс, штат Техас

14 ноября 1963 года


На лицах людей, находившихся на заправке и смотревших на Чандлера, был страх, смешанный с отвращением. Он бросил взгляд на свою машину — она оказалась дальше, чем он предполагал. Он решил, что, если побежит, сделает еще хуже.

— М-мистер, — заикаясь, произнесла Эмили и спросила, показывая на перекресток: — Это вы сделали?

Не раздумывая, Чандлер изменил свое лицо. Инстинктивно. Он и сам не понял, как у него это вышло. Но за долю секунды, пока он поворачивался к Эмили, откуда-то из глубин сознания выплыло чужое лицо и оказалось на месте его собственного. Конечно, сам он этого видеть не мог, но понял по глазам остальных: узкий подбородок, легкая усмешка на губах, глаза маленькие и в то же время испуганные.

Друг Мельхиора по приюту. Каспар.

Чандлер поместил в сознание окружавших его людей этот образ, надеясь, что он вытеснит из их памяти образ его, Чандлера. Он видел, как они поморщились, и подумал, что может и не остановиться на этом, но не хотел причинять им вреда.

— Уезжайте! — внушал он им изо всех сил. — Немедленно!

Но вместо того чтобы послушаться, Джаред Стайнке вылез из «доджа» и открыл самодельный ящик с инструментами, прикрепленный к днищу кузова пикапа. Чандлер понял, что именно он вытаскивает из ящика, еще до того, как увидел у него в руках заряженную двустволку. Тот собирался пострелять фазанов, охота на которых официально открывалась в День благодарения.

— Джаред! — закричала его мать, сидевшая на пассажирском сиденье. У нее был сахарный диабет, и он вез ее сдать анализы в больницу в Вичита-Фоллс. — Немедленно вернись в машину!

Джо Гонсалес, увидев в руках Джареда ружье, тут же бросился к зданию бензоколонки. Казалось, он хотел в ней укрыться, но в его голове отчетливо билась мысль о пистолете, лежавшем под стойкой.

Джаред Стайнке вскинул двустволку.

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…[33]

Он уже нажимал на курок, когда на него набросились вороны, и в последний момент ствол ружья дернулся вверх. Осколки стеклянной рекламы «Филлипс» посыпались во все стороны.

Чандлер не видел последнего фильма Хичкока[34], но Эмили видела, и ее мысли подсказали ему идею с воронами. Сначала птиц было две, потом он добавил дюжину, затем — еще пару дюжин. Птичье облако устремилось на Джареда как торнадо — Джаред отпрянул, но ружье из рук не выпустил. Боль от ударов кинжалообразных клювов и бритвенно острых ногтей, рассекавших кожу, была столь реальной, что Чандлер даже удивился, почему у Джареда не видно крови.

Теперь из офиса выскочил Джо Гонсалес с пистолетом в руке и открыл стрельбу по воронам, которые атаковали Джареда, стоявшего у третьей колонки. Одна из пуль угодила в шланг, и на бетонное покрытие хлынул бензин.

— Мэй, — сказала Эмили, обращаясь к сестре. — Если ты хочешь, чтобы твоя дочь дожила до крещения, немедленно едем!

Джаред Стайнке, напуганный выстрелами Джо Гонсалеса не меньше, чем птицами, открыл беспорядочную стрельбу. Первый же выстрел угодил в грудь Дэна Карновски, который вылезал из своего «бьюика». Второй попал в первую колонку, и бензин растекался по земле уже из двух, образуя лужу размером с домашний бассейн. В темной жидкости, похожей на черное зеркало, отражались Джо, Джаред и мать Джареда, которая выскочила из пикапа и шла по блестящей поверхности, как Иисус по воде. Чандлер ничего этого не видел. Он полностью сосредоточился на воронах, надеясь с их помощью всех разогнать. От напряжения у него стучало в висках, по спине струился пот.

Кашлянув, двигатель «крайслера» Мэй Ватсон наконец завелся. Из-под колес взявшей с места машины полетели брызги бензина.

— Давай же, ну! — торопила Эмили сестру. Она видела фильм «Птицы» семнадцать раз и знала, чем заканчивалась эта сцена. — Едем, едем, едем!

Чандлер почувствовал ее панику и, хотя силы его были уже на исходе, сумел внушить ее всем остальным. Энергия утекала из него, как бензин из топливных баков заправки… Ее не хватало даже на то, чтобы просто стоять. Вороны появлялись и исчезали, и он понимал: скоро выдохнется. Введенные им в организм препараты сжигались. Уже через несколько секунд, а не минут подача «топлива» кончится, и кто знает, удастся ли ему не потерять сознание.

Джанет Стайнке еще пробиралась по залитой бензином автостоянке, когда под разбитой вывеской «Филлипс», то и дело извергавшей искры, промчался «крайслер» Мэй Ватсон, поднимая тучи брызг. Через мгновение воздух полыхнул оранжевым, и охваченный пламенем бензин превратился в горящее озеро.

Джо Гонсалес, оказавшийся рядом с пламенем, повернулся и бросился к зданию, чтобы укрыться от огня. Матери и сыну Стайнке повезло меньше: огонь охватил их сразу. Джанет споткнулась и упала, тут же потеряв сознание, что избавило ее от ужаса видеть, как горит ее плоть, обнажая кости — точь-в-точь как листья кукурузных початков на раскаленном гриле. Однако в Джареде оказалось слишком много адреналина, и он остался на ногах. Его пропитанная парами бензина одежда вспыхнула, и через несколько мгновений он превратился в живое воплощение пылающего призрака, по воле Чандлера освещавшего небо всего минуту назад. И тогда Джаред побежал.

Он бежал прямо на Чандлера, не выпуская из рук ружья. Когда он оказался посередине парковки, взорвались последние два патрона, но к тому времени уже все нервные окончания на его коже сгорели и он ничего не почувствовал. На лице не осталось ни губ, ни носа, ни век. Глаза начали плавиться, и он ничего не видел. Но сознание еще продолжало жить, и там, в сознании, пылающий образ дьявола был намного ярче языков пламени на его теле, и он бежал прямо на него.

Чандлер стоял и смотрел, как он приближается. Он хотел всего лишь проверить свои возможности, а это уже обернулось гибелью двух человек, к которым вот-вот присоединится третий. И он сам тоже погибнет с ними, если Джаред Стайнке успеет до него добежать. А он мог лишь стоять и наблюдать за приближением смерти, как БК.

БК? Кто такой БК?

Его спас взрыв. Огонь добрался до подземных резервуаров с топливом, и на воздух взлетели и колонки, и четыре машины, стоявшие под навесом, и сам навес. От ударной волны тело Джареда Стайнке пролетело над Чандлером подобно ангелу смерти, на которого он так походил, а самого Чандлера протащило по земле не меньше десяти футов. В воздух взметнулся высоченный столб пламени, похожий на атомный взрыв: огненные языки и черные круги дыма поднимались в бесцветное небо равнины.

Чандлер долго лежал, не в силах понять, жив или нет. Он ощущал сознание только двоих — Джо Гонсалеса, со всех ног уносившегося со стоянки на восток, и Джерри Викса — водителя «форда», перемахнувшего через кювет, — который мчался на «форде» в противоположном направлении.

Чандлер с трудом поднялся на ноги. Голова раскалывалась, все тело болело. Он медленно побрел по дороге к своей машине, с трудом удерживая глаза открытыми — перед ними плыли круги. С кофеиновыми таблетками все ясно! Он слишком устал, но в этом были и свои плюсы — иначе он бы извелся от угрызений совести.

Он убил трех человек.

Возможно, и не своими руками. Но если бы он не стал экспериментировать с новообретенными способностями, они наверняка остались бы живы.

Всю жизнь он стремился держаться как можно дальше от мира своего дядюшки и его войн, потому что не хотел замарать руки кровью, а теперь из-за него погибли трое… По собственной воле или нет, но он оказался солдатом Соединенных Штатов Америки, которые превратились и в его врага тоже. Его командира звали Мельхиор — также звали и его врага. И Чандлер собирался найти его и убить, спасти Наз, а потом…

А потом он собирался убить себя и спасти мир, спасти самого себя от того, в кого превратился.


Вашингтон, округ Колумбия

14 ноября 1963 года


Стук в дверь, поворот ручки, щелчок собачки, убирающейся в паз: дверь приоткрылась, и в комнате оказался Чул-му.

— Мисс Нэнси? Где…

От удара шаром в висок раздался звук, похожий на треск обломившейся на морозе ветки. Юноша еще продолжал падать, а дверь распахнулась настежь. Наз, стоявшую сбоку, отбросило назад, рука с шаром ударилась о стену и выпустила его, и он тут же закатился под кровать. Гаррисон перешагнул через тело Чул-му, держа пистолет на изготовку, но, увидев Наз, опешил от неожиданности.

— Нэнси? — озадаченно спросил он, но тут же в глазах его промелькнула искра понимания. Он резко повернулся и оказался лицом к лицу с БК, который с размаху нанес ему шаром удар в лоб. Охранник замер на месте, продолжая держать пистолет, но БК, не раздумывая, нанес второй удар, после которого Гаррисон упал на лежавшего на полу Чул-му.

БК бросил шар и потянулся к пистолету Гаррисона, но тут раздался голос:

— Назад!

Он поднял глаза. В дверях стояла Сонг — дуло ее пистолета целилось ему в голову. Он отступил. Она подошла ближе, подняла валявшееся на полу оружие и сунула его за пояс, как нелепо одетая Энни Оукли[35]. Она еще не успела ничего сделать, как послышался голос Наз, полный ненависти и отвращения:

— Ах ты, сука!

Сонг вздрогнула как от удара.

— Нэнси? — Она чуть повернулась в ее сторону, не выпуская из поля зрения БК. — Я не понимаю! Ты же сама просила! Даже настаивала!

БК не понимал, что происходит. Его охватило такое отчаяние, какого он не испытывал никогда в жизни. Как будто смерть его отца, потом матери, понижение по службе — все смешали и залили жидким азотом, намертво приклеив его к полу. Будь у него в руке нож, он бы не задумываясь закололся, лишь бы не испытывать такой муки. Как…

Как Эдди Логан!

Он посмотрел на Наз. Ее пальцы были сжаты в кулаки, она медленно приближалась к Сонг, не обращая внимания на пистолет, который теперь уже был наставлен на нее. Несмотря на белизну нижнего белья, она казалась демоном, вырвавшимся из ада. Волосы растрепались и струились по плечам чернильными волнами, глаза как угли жгли тело Сонг.

БК перевел взгляд на хозяйку борделя. Как бы плохо ему ни было, ей приходилось во сто крат хуже. От прямой осанки не осталось и следа — она сгорбилась, а дрожавшие пальцы с трудом удерживали прыгавший в ее руках пистолет. Она прижала левую руку к виску.

— Хватит! — молила она. — Ради Бога, хватит!

Даже будучи в ступоре, БК понял: она испытывает тот же ужас, что и он, находясь в Миллбруке. Тогда он решил, что его причиной были галлюцинации, порожденные мозгом Чандлера, но теперь знал: если не сами видения, то по крайней мере чувство исходило от Наз…

…которую била дрожь не меньше, чем Сонг. По ее лицу текли струйки пота, и она, пошатнувшись, ухватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Она теряла последние силы, и БК понял: надо действовать.

— Эй! — крикнул он, чтобы отвлечь внимание Сонг на себя. Та дернулась в его сторону, пытаясь унять дрожь в руках, но БК был быстрее и успел ударить ее по запястью, когда она готова была нажать на курок. Пуля ушла в пол.

БК посмотрел ей в глаза.

— Прошу меня извинить, мадам, — проговорил он и нанес ей удар локтем в…

Но Сонг исчезла! За доли секунды, которые понадобились БК, чтобы оказаться рядом, она успела прийти в себя, нырнуть в сторону и сама нанести ему удар ногой в спину. БК отлетел и растянулся на полу. Он обернулся и увидел, как Сонг прицеливается.

— Нет!

БК и Сонг обернулись на крик Наз, и в этот момент та ударила Сонг в висок тяжелым шаром. Сонг потеряла сознание и сползла на пол.

Было слышно, как в доме поднялась суматоха, но крики Наз, набросившейся на Сонг и осыпавшей ее ударами кулаков, перекрывали весь остальной шум.

— Если он умер, я вернусь за тобой! И заставлю тебя страдать, как еще никто не страдал!

— Мисс Хаверман! — БК с трудом удалось поймать ее за руку. — Уходим!

Лицо Наз было искажено яростью, зубы стиснуты, и она посмотрела на него так, что БК невольно отшатнулся. Через мгновение ее взгляд прояснился, черты лица разгладились.

— Агент Керрей? — Она явно удивилась, увидев его здесь, да еще в одном нижнем белье.

БК покачал головой:

— Теперь просто мистер Керрей.

— Я принесу вам брюки… — Казалось, Наз так ничего и не вспомнила.

Они быстро оделись. БК выглянул в коридор, проверяя, не появился ли третий охранник, — там никого не было, только дверь в одну из спален оказалась открытой. Из нее выглянул полураздетый мужчина и, увидев в руке БК пистолет, который тот забрал у Сонг, тут же нырнул обратно. БК махнул рукой Наз, и они метнулись к лестнице.

БК услышал вскрик Наз, и в тот же момент кто-то сильно ударил его в спину. Отлетев, он врезался в перила и покатился по лестнице вниз. Ему удалось удержать в руке пистолет, но, как оказалось, это было ошибкой: он сжал его с такой силой, что прогремел выстрел и пуля просвистела у самого его уха. БК выпустил пистолет за мгновение до того, как налетел на стоявший внизу столик. Огромная ваза, чудом не задев ему голову, с грохотом рухнула на пол.

Нападавший набросился на БК, когда тот еще не успел подняться. Как и Чул-му, это тоже был азиат, правда, высокий и атлетически сложенный. Двигался он с необычайной скоростью. Казалось, он совершил полет с лестницы, прихватив по пути пару стоек перил, выбитых БК при падении, и теперь размахивал ими, будто жонглировал.

Увидев, что у азиата нет пистолета, БК приободрился, но тот начал осыпать его градом ударов по ногам, рукам, корпусу — каждый удар отдавался острейшей болью. Один удар стойкой пришелся БК в голову, и тут же последовал удар ногой в корпус, от которого он перелетел через столик.

Охранник прыгнул за ним, но поскользнулся на черепках разбитой вазы — ими был усеян весь пол. БК воспользовался мгновенной передышкой и, схватив столик за ножку, прикрылся им как щитом. От ударов охранника столик вибрировал, но выдерживал натиск, и БК пытался дезориентировать противника резкими выпадами — так матадор пытается обмануть быка.

Внезапно охранник отбросил стойки и ухватился за края столика. БК ожидал, что тот попытается придавить его своим весом, но охранник неожиданно резко дернул столик в сторону, и одна из ножек угодила БК в подбородок. Перед глазами поплыли круги, он грохнулся на пол. Охранник стал наносить ему удары ногой по ребрам, но БК откатился в сторону. Чувствуя, как осколки разбитой вазы рвут ткань костюма, он пришел в неописуемую ярость.

— Да ты знаешь, — задыхаясь, выдавил он, уворачиваясь от ударов, — во что… обошелся мне этот костюм? — Он лихорадочно нащупывал пальцами подходящий осколок. БК уже собирался пустить его в ход, но пропустил удар ногой в живот, по телу прокатилась волна боли. Он сгруппировался и вложил все оставшиеся силы в бросок, стараясь попасть осколком в бедренную артерию охранника.

Тот отпрянул, и осколок остался торчать у него в бедре. Сначала БК решил, что нанес недостаточно глубокую рану, но набухшая кровью штанина прилипла к ноге азиата, и через несколько секунд на полу у его ботинка уже растеклась кровавая лужа.

БК, опираясь о стену, с трудом поднялся. Движение отдалось у него в груди острой болью. Сможет ли он поднять руку? Охранник продолжал стоять. У БК не было выбора — пошатываясь, он сделал шаг…

Охранник тоже попытался шагнуть ему навстречу, но было ясно: ступать на поврежденную ногу он не мог. Несколько секунд противники молча смотрели один на другого, затем охранник сунул руку под пиджак и вытащил нож. С видом победителя, улыбнувшись, он взял его за лезвие и приготовился метнуть.

Но не успел. Раздался выстрел. Охранник упал лицом в пол. БК поднял глаза — сверху спускалась Наз. На разбитой губе ее запеклась капля крови, но в остальном с ней, кажется, все было в порядке. Если не считать измождения. На предпоследней ступеньке лестницы ноги у нее подкосились, и БК еле успел подхватить ее. Рывок опять отозвался в груди резкой болью. Несколько секунд Наз тяжело дышала в его руках и лишь потом выпрямилась.

— Там, наверху, — спросил БК, забирая пистолет из ее дрожащих пальцев, — было то же самое, что и в Миллбруке? Что случилось с Эдди Логаном?

Он снова вдруг ощутил странную связь с ней, на этот раз не имевшую ничего общего ни с сексом, ни с яростью. Он чувствовал только невыразимое уныние, как если бы изнемогающий от жажды путник услышал стук ведра о сухое дно давно высохшего колодца.

— Все, кто меня окружает, либо погибают, либо пропадают. Мои родители, агент Логан, Чандлер. Надеюсь, вам повезет больше, мистер Керрей.

БК постарался улыбнуться.

— У меня для вас есть кое-что… — Он сунул руку в карман, чтобы достать кольцо, которое носил с собой все последние десять дней, но замер на полуслове, увидев, как глаза Наз расширились от ужаса. Она схватила его за руку и притянула к себе.

— Скажите Чандлеру, — прошептала она, — что я беременна.

От удара по голове у БК поплыли перед глазами круги, и он потерял сознание.

* * *

Ивелич отбросил медный светильник, которым ударил БК, и достал из кармана ручку. Он отвинтил колпачок, но под ним оказалось не перо, а игла.

— Почему-то все проявляют к тебе удивительный интерес, — проговорил он, вонзая иглу в безвольно повисшую руку Наз. — Думаю, настало время узнать почему.


Вашингтон, округ Колумбия

14–15 ноября 1963 года


— Не понимаю, как ты могла допустить такое!

От рева взбешенного Мельхиора картины на стене подрагивали. Но возможно, причина была в другом: ботинки, что он снял с Рипа, ступали по персидскому коврику с такой силой, будто он старался стереть его в порошок.

Сонг сидела за столом, потирая синяк на щеке. Гримаса на ее лице не оставляла сомнений: она трет с такой силой, чтобы причинить себе боль.

— Я подозревала — тот человек был из КГБ. Теперь знаю точно.

— А этот — из ФБР! — Мельхиор ткнул пальцем в сторону БК. — Ты сама уверяла: чужим сюда путь заказан, — и за одну ночь умудрилась прошляпить представителей трех крупнейших спецслужб мира!

— Если бы ты заранее предупредил меня, с кем я имею дело…

— С неуравновешенной проституткой двадцати трех лет, которая к тому же не прочь выпить. Я-то полагал, уж с кем, с кем, а с ними ты умеешь обращаться.

— Нэнси…

— Наз, — произнес БК впервые за все время их разговора. Он медленно поднял голову, на которой заметно вздымалась шишка. — Ее зовут Наз.

— Кроме того, ты не сказал мне еще об одном, — проговорила Сонг, обращаясь к Мельхиору.

— О чем именно? О чем это я еще умолчал?

— Она… кое-что сделала. Я даже не знаю, как объяснить.

— Знаешь, — поправил БК.

Сонг и Мельхиор повернулись к нему.

— Она заставила тебя страдать, — продолжил БК. — Страдать так сильно, что ты хотела убить себя. — БК перевел взгляд на Мельхиора. — Как это сделал Эдди Логан.

— Кто такой Эдди Логан? — спросила Сонг.

— Он был агентом ЦРУ, — пояснил БК.

— Если ты не заткнешь свой поганый рот, я сам… — Мельхиор не договорил, подошел к креслу, на котором сидел БК, и тыльной стороной ладони ударил его по голове. — Заткнись!

— Ты прислал сюда женщину, которая скрывается от ЦРУ, и ничего мне не сказал? Господи Боже! А я хотела свести ее с Дрю Эвертоном! Остается только удивляться, что КГБ удалось перехватить ее до того, как сюда высадился десант ЦРУ. О чем, черт возьми, ты думал?

Мельхиор молча посмотрел на БК, затем повернулся к Сонг.

— Я думал… — Он покачал головой. — Не знаю, о чем я думал… Здесь, в стране, у меня почти никого… Только ты.

— Я не против того, что ты ко мне обратился. Мне не нравится, что ты использовал меня втемную. Неужели ты думаешь, что я позволила бы ей покинуть пределы жилища, если бы знала, что ее ищет ЦРУ, не говоря уже о КГБ? — Она помолчала. — Мельхиор, ты должен мне все рассказать! И не только о Наз. — Ее глаза горели. — И об Орфее!

Ее лицо было непроницаемым. Мельхиор пытался понять, кому она хотела помочь — ему или себе? Ответа он не знал. И чего он от нее хотел? Помощи или чего-то еще?

Что, черт возьми, он делал? С риском для жизни выкрал у ЦРУ Орфея, к тому же умолчал о Кубе. Если бы только Чандлеру не удалось сбежать. И если бы Контора не послала за ним не кого-нибудь, а именно Рипа. И если бы не вмешался КГБ. Он бы разобрался со всеми проблемами по одной: и с Сонг, и с Наз, и с Чандлером, и с Кубой. Но теперь все смешалось в одну кучу и придавило его.

— Мельхиор, — заговорила Сонг. — Ты собираешься…

— Молчи! — Мельхиор ткнул пальцем в БК. — Сначала мы должны от него избавиться.

Брови Сонг удивленно изогнулись.

— Убить агента ФБР? Да, со времени нашей последней встречи ты сильно изменился.

— Поверь, я бы с огромным удовольствием своими руками высверлил глаза присутствующему здесь Бо, но это лишь осложнит ситуацию. Не волнуйся, есть другие способы разобраться с ним, и они ему понравятся меньше, чем смерть. — Он достал из кармана пузырек. — Что у Гаррисона с головой? Он сможет сделать снимки?

— Думаю, справится, — помолчав, ответила Сонг и улыбнулась.


Спустя час Сонг и Мельхиор стояли в проходе между гостиной Ли-Энн и ее спальней. Из комнаты были слышны только звуки затвора фотоаппарата и тихое постанывание.

На кровати был виден только торс обнаженного мужчины и пара крепких мускулистых ног, торчавших из-под больших круглых ягодиц Ли-Энн, самозабвенно встряхивавшей копной волос. На фоне шоколадно-коричневой Ли-Энн кожа БК выглядела еще белее, а его постанывания вторили энергичным движениям ее таза.

— Что ты ему дал?

— Смесь самого разного. ЛСД с метамфетамином, чтобы он не уснул, и шесть порций виски, чтобы точно благоухать, когда его найдут полицейские.

— Надеюсь, ты не влез в мои личные запасы. Бутылка обходится мне в пятьдесят долларов.

— Она обходится в пятьдесят долларов другим. Сомневаюсь, чтобы ты за нее платила сама.

— ЛСД, похоже, оказывает на него подавляющее действие.

Мельхиор хмыкнул:

— Мне почему-то кажется, что его маленький солдатик не стоит во весь рост вовсе не из-за ЛСД.

— Ну как? — Спина Ли-Энн была изогнута так, что ее ягодицы выглядывали из-под отороченной мехом короткой ночной рубашки, а груди покоились на бюстгальтере как на полке.

— Ты выглядишь просто потрясающе, малышка, — похвалил Мельхиор, — но нужно, чтобы было видно его лицо. Подвинься чуть назад.

— Наз? — пробормотал БК, когда ему освободили рот. Его руки ощупывали груди Ли-Энн. — Извини, они такие… — он чуть покачал ими, — пружинистые.

Услышав имя Наз, Сонг замерла.

— В этой девушке точно что-то есть.

— Ты еще не общалась с ее приятелем.

— Орфеем?

Мельхиор уклонился от ответа.

— Давай сначала покончим с этим.

— Вообще-то, — сказала Сонг, — меня гораздо больше беспокоит вот это. — Она сунула руку в карман, достала листок бумаги и протянула его Мельхиору.

«Скажи Мельхиору, что я знаю про Кубу.

П.С. Ивелич».

Мельхиор в бешенстве скомкал лист.

— Вот черт!

Сонг терпеливо ждала. Убедившись, что Мельхиор ничего более не добавит, она поинтересовалась:

— Я могу дать совет?

— Валяй!

— Тебе нужна организация.

— Для чего?

— Для того, что ты задумал.

— Больше ни слова!

Сонг отвернулась от кровати и заставила Мельхиора посмотреть на нее.

— Мельхиор! Ты хочешь стать отступником.

Он долго молчал, затем перевел взгляд на скомканный лист бумаги, который продолжал держать в руке.

— Вот черт! — повторил он.

Но Сонг опять удивила его. Она положила руку ему на плечо и повернулась к нему лицом. По непонятной причине синяк не только не портил ее, но даже наоборот — подчеркивал ее красоту.

— Давай! — сказала она. — Давай это сделаем!

Выходя, они услышали голос Гаррисона:

— Не давай ему спуску, детка! И передай этот шарик мне. Он думает, что, стукнув им по голове, сделал мне больно, но это сущие пустяки. Посмотрим, что он запоет, когда я засуну его туда, где царит вечная мгла.


Вашингтон, округ Колумбия

15 ноября 1963 года


Взобраться по лестнице, минуя змей[36], оказалось совсем не сложно, стоило этого по-настоящему захотеть.

Сначала он боялся укусов, но вскоре выяснил, что стоило змеям открыть пасть, как лестница раздвигалась и они падали в бездонную пропасть, почему-то наполненную камелиями. Причем камелии были из битого стекла.

Здесь все было непонятно. Почему он лез по этой лестнице? Почему она вела в огромное гнездо, свитое из проводов и трубок? Почему в этом гнезде сидел грудной ребенок?

Их ребенок.

Его и Наз.

Он не очень понимал, как им с Наз удалось зачать его, ведь он просто сжимал ее груди, которые, кстати, оказались гораздо больше, чем он думал, да еще и такими смуглыми. Его немного удивляло, что их ребенок все еще такой маленький: их последняя встреча с Наз произошла почти три века назад. Но это его не смущало, как не смущало и то, почему ребенок оказался размером с носорога. Главное — это его ребенок, его и Наз, и ребенок звал его. Он должен пойти к сыну.

Он сам так состарился, что морщины превратились в чешуйки змеиной кожи. Вернее, это была кожа ящерицы. Отросшие ногти стали когтями, волосы на голове заменил спинной гребень, который начинался со лба и шел вдоль спины до кончика хвоста, свисавшего ниже ног. Он не помнил, когда произошли эти перемены, но принял их как данность, увидев себя в зеркале — или просто закрывая глаза. Внутренняя поверхность век стала зеркальной, и теперь с закрытыми глазами он видел себя даже лучше, чем в обычном зеркале.

Он добрался почти до самого верха лестницы. Вокруг шипели и извивались змеи, но ни одна не пыталась его ужалить. Откуда-то он знал: они его друзья, а не враги. Хотя в наши дни трудно отличить одних от других.

Он посмотрел вверх. Трубки, провода и стальные пластины, из которых было устроено гнездо, почему-то казались ему знакомыми. Они не были прозрачными, но через хитросплетения металла просвечивали очертания фигуры мальчика. Тот сидел, выставив вперед толстые ножки, и взмахивал пухлыми ручками. Гнездо было огромным. Размером с гору грязных полотенец, сваленных в тюремной прачечной. Рост мальчика составлял, наверное, футов семь-восемь. Интересно, подумал БК, он таким родился или просто вырос? Должно быть, роды у Наз проходили трудно.

Гнезда он достиг быстрее, чем рассчитывал, и заглянул внутрь. Мальчик был даже крупнее, чем ему представлялось. Не меньше восьми-девяти футов, если считать от пучка волос на макушке лысой головы. Голова была не меньше пяти футов в диаметре. Только… да это же вовсе не голова!

А бомба!

Старинная бомба с нарисованными на ней мелом кругами, обозначавшими глаза, и горизонтально проведенной линией «рта». Пучок волос на макушке оказался фитилем. Бежавший по фитилю огонек напомнил БК кончик раскуренной сигары. Он не успел сообразить почему — огонек добрался до бомбы, и появилось облако дыма.

БК сгруппировался, но взрыва не последовало. Послышался металлический лязг, рот распахнулся, обнажив ряды уходящих вглубь отвратительных острых зубов. За ними что-то блестело. БК присмотрелся. Это было кольцо Наз.

— Скажи Чандлеру, — произнес рот, открываясь все шире.

— Сказать — что?

— Скажи ему обо мне, — ответил рот и, надвинувшись, поглотил его.

* * *

Патрульный полицейский, наткнувшись на стонущего на земле БК — тот лежал на углу Чисапик-стрит и Седьмой, — толкнул его ногой:

— Эй, парень? С тобой все в порядке?

Он перевернул его на спину, и в нос ему ударило перегаром, к которому примешивался сладкий запах марихуаны. И еще мочи. Бродяга справил малую нужду, даже не потрудившись расстегнуть штаны.

— Проклятые битники! — процедил полицейский и на этот раз носком ботинка угодил БК в челюсть. — Пошли, парень. Твое место в камере!

Он взвалил БК на плечо, и из кармана дорогого пиджака у того выпала фотография. Полицейский не сразу разобрался в переплетении тел на ней и насчитал шесть ног и почему-то пять рук. Наверное, «недоукомплектованная» конечность просто не попала в кадр.

— Значит, к тому же еще и извращенец? Куда, черт возьми, катится мир?


Вашингтон, округ Колумбия

15 ноября 1963 года


Когда они закончили, Мельхиор заметил:

— Это подтверждает старинную мудрость, что начальник должен во всем превосходить подчиненных. — И добавил на случай, если Сонг не поняла: — Потрясающе!

Сонг закурила сигарету, затянулась и передала Мельхиору.

— Как я уже говорила, — произнесла она, ничем не проявляя причастности к характерному запаху марихуаны, повисшему в воздухе, — тебе нужна организация.

Мельхиор глубоко втянул дым в легкие.

— Такой разговор лучше вести одетыми.


— Итак, — подытожила Сонг, когда Мельхиор рассказал ей обо всем, что случилось с ним после возвращения в Штаты. — Орфей — в Сан-Франциско. Наз — в округе Колумбия. И нечто, — она внимательно на него посмотрела, — на Кубе. Ты все доверил наемникам, и сам видишь, что из этого вышло. Ты потерял по меньшей мере два своих актива, а если принять во внимание, что Ивелич мог иметь в виду своей запиской, то и все три.

— Он не оставил бы записки, если бы нашел это.

Сонг закатила глаза, демонстрируя, как она устала от недомолвок.

— Я знаю, что это бомба, Мельхиор!

— Что — бомба?

— Я же говорила тебе: Дрю Эвертон, второй и четвертый четверг каждого месяца.

— Он не верит мне, когда я рассказываю ему о ядерной бомбе на Кубе, а сам болтает…

— Не отвлекайся, Мельхиор. Мы говорим об Ивеличе. Он не стал бы оставлять записки, если бы действовал по указке КГБ.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать — он прощупывает почву. Так же, как ты. Ищет предлог, чтобы уйти на вольные хлеба.

— И какое это имеет отношение ко мне?

— Он позвонит. Я думаю, он предпримет формальную попытку перевербовать тебя. А ты можешь сделать ему контрпредложение. Вы оба будете делать вид, что работаете на КГБ, чтобы воспользоваться его возможностями, а наделе организуете новую независимую команду.

— Где ты, разумеется, будешь равноправным партнером.

— Вспомни-ка, Мельхиор. Если бы ты в свое время не получил пинка, то до сих пор бы бегал с рогаткой.

— Ну, это вряд ли. Не сомневаюсь, что сумел бы дорасти до пистолета, — ухмыльнулся Мельхиор. — И чем будет заниматься эта новая команда? Чего добиваться?

Сонг дождалась, чтобы Мельхиор посмотрел ей в глаза.

— Чего сам пожелаешь.


Вилинг, штат Западная Виргиния

17 ноября 1963 года


Еще не открыв глаз, Чандлер понял: он в машине, и она движется. Но почему он лежит? Затянутый белым шелком потолок в восемнадцати дюймах над его головой был с разводами старых пятен. Два ряда окон по бокам узкого отсека задернуты шторами.

Он сообразил — катафалк! Его везут в катафалке.

Он умер!

Спереди послышался насмешливый голос:

— Как тебе среди живых?


Чандлер перевернулся на живот: он не был связан, что уже было хорошим признаком, и не лежал в гробу. Что еще лучше! Зеркало заднего вида было повернуто так, чтобы водитель мог видеть салон. Чандлер тоже мог его разглядеть: белый мужчина, ненамного старше его. Прическа короткая, как у военных, но черный костюм сшит по последней моде: узкие лацканы не шире дюйма, такой же узенький галстук.

И тут на него нахлынули воспоминания. Как он бежал с бензоколонки, задыхаясь от дыма и запаха горевшей плоти. Он сумел забраться в свою машину — и потерял сознание. Спустя три часа его нашел дорожный патруль. Чандлер вспомнил, как полицейский постучал дубинкой по стеклу и окликнул его, как открыл дверь и потряс за плечо, как через двадцать минут приехала «скорая» и три четверти часа везла его до больницы. Он вспомнил, как у него брали анализы и как он ни на что не реагировал, но понимал, что происходит, ибо видел все глазами обступивших его врачей. Он провел сутки в постели — точнее, двадцать три часа четырнадцать минут, затем его забрал и увез этот мужчина. И они ехали почти двенадцать часов.

Он снова посмотрел в зеркало.

— Агент Керрей?

На лице агента ФБР появилось выражение, какое Чандлер наблюдал прежде лишь на церковных фресках и в фильмах Сесиля Де Милля. Выражение блаженной признательности, будто Чандлер явился ангелом, возвещавшим о причислении БК к лику святых.

— Орфей, — прошептал БК.

— Нет, — последовало возражение. — Меня зовут Чандлер.


Они остановились в мотеле напротив боулинга. По словам портье, это было единственное место в радиусе двадцати миль, где круглосуточно работала кухня. БК одолжил Чандлеру один из своих новых костюмов — из блестящей бордовой ткани, с черной отделкой на карманах. Костюм так сильно прилегал в талии, что Чандлер был в нем зажат как в корсете. Но это не шло ни в какое сравнение с лохмотьями Бездомного Стива. И еще хуже было бы ощущать больничный халат на голом теле. Сунув ноги в итальянские кожаные штиблеты — БК был на дюйм выше, но размер его ноги был небольшим, — Чандлер почувствовал себя помесью франта и Маленького лорда Фаунтлероя.

Мужчины перешли дорогу и оказались в боулинге.

— Вам повезло, что сегодня нет соревнований, — встретил их служитель, как две капли воды похожий на портье из мотеля, а может быть, тот же самый. Он вручил им прокатную обувь как новорожденных котят, которых аккуратно укладывают в мешок, перед тем как топить, и бумажные меню, отпечатанные на ротаторе. — Обведите то, что желаете. Чанг не говорит по-английски.

Через десять минут их усадили за маленький пластмассовый столик у начала дорожки, разложили у них на коленях по бумажной салфетке и принесли пластиковые тарелки с рисом и разными китайскими блюдами.

— Китайская кухня в боулинге Западной Виргинии, — заметил БК. — До чего дожили!

Чандлер не был особенно голоден, но пища, требующая, чтобы ее жевали, казалась приятным разнообразием после того внутривенного питания, на котором его держали последние две недели.

— И все же, — спросил он, пережевывая что-то жирное и острое, — как ты меня нашел?

БК удивленно посмотрел на него:

— Ты не знаешь?

Сначала Чандлер не понял, но потом до него дошло.

— Это не как радио. Само ко мне ничто не приходит. Вернее, это как радио, только сначала нужно его включить. И настроиться на волну.

— Ты имеешь в виду ЛСД? — уточнил БК, вытаскивая из кармана сложенный газетный листок. Это было одно из изданий, специализировавшихся на голливудских сплетнях, похищениях людей инопланетянами и всяких божественных — и дьявольских — явлениях.

Дьявол в Далласе?

Заголовок лукавил: дело происходило в семидесяти пяти милях к северу от столицы штата, а горящий мальчик, несмотря на объятое пламенем тело и огромные размеры, не имел никакого иного сходства, кроме как с человеком.

Чандлер разглядывал рисунок, удивляясь, как точно художнику удалось все передать, если вычесть ухмылку на лице призрака и пару рогов во лбу. Потом он увидел заметки в конце страницы с фотографиями Дэна Карновски, Джанет и Джареда Стайнке и отодвинул газету. Мужчины закончили есть и принялись за пиво. Чандлер, не зная, чем дальше заняться, поднялся и взял в руки шар.

— Проигравший платит за ужин?

БК пожал плечами:

— Только сначала сними пиджак. Я не хочу, чтобы разошлись швы.

Чандлер с удовольствием выполнил просьбу, хотя зеленая сорочка с французскими манжетами была ненамного просторнее. В боулинг он играл всего несколько раз в жизни, но суть игры понимал. Считалось, что успех зависит от правильности движения кисти. Он прицелился, отошел на пару шагов назад, размахнулся и бросил шар, чуть подкрутив его в последний момент. Шар устремился к правому краю треугольника кеглей — они напоминали пингвинов, замерших при виде белого медведя. По движению шара Чандлер видел: он крутится против часовой стрелки и постепенно смещается влево. Удар пришелся между третьей и шестой кеглями и в долю секунды сбил всю пирамиду.

Чандлер обернулся и перехватил недовольный взгляд БК.

— Похоже, твоя взяла…

Чандлер расплылся в довольной ответной улыбке:

— Я и не подозревал в себе такого мастерства.

Однако игру надо было довести до конца, и они продолжили. БК в общей сложности заработал внушительные сто восемьдесят два очка, а Чандлер в каждом фрейме делал страйк и закончил с максимально возможным результатом в триста очков.

Поскольку оба скрывались от ЦРУ и в то же время ответы на свои вопросы были вынуждены искать именно там, они постепенно разговорились.

— Согласись, — заметил Чандлер, — это очень странная организация! Они тратят безумные деньги. И не жалеют людских ресурсов для достижения цели любой ценой: исследуют психологическую совместимость, создают суперменов с помощью препаратов, проводят кампании по дезинформации, организуют заговоры ради убийства и содержат целую армию тайных агентов. И что в результате? Они не смогли помешать Розенбергам украсть и продать Советам ядерную технологию; узнали о ракетах на Кубе с ядерными боеголовками, когда Хрущев уже успел их там разместить; не в силах остановить стремительное продвижение коммунизма ни в Азии, ни в Южной Америке. Я хочу сказать, здесь что-то не так.

БК только хмыкнул, когда Чандлер остановился, чтобы перевести дыхание:

— Видно, ты обо всем много думал.

— Дело не в мыслях, в самой атмосфере. Мой дядя был одним из создателей управления. Когда я гостил у него, за завтраком там обсуждалось применение ядерного оружия в Корее, а за обедом — обмен Польши на Восточный Берлин. Я должен был пойти по его стопам, но мой лучший друг Перси Логан попал в Корею в семнадцать и через месяц погиб. Потом Эдди… — Чандлер покачал головой. — Всю свою сознательную жизнь я старался держаться как можно дальше от этого мира и угодил в самое пекло.

— Правильнее сказать, этот мир за тобой гнался, — поправил БК и тихо добавил: — Эдди…

Чандлер удивленно поднял брови.

— Эти события в Миллбруке… Знаешь ли ты, как он умер? Как по-твоему, могла ли мисс Хаверман…

— Наз не имеет никакого отношения к смерти Эдди! — вскинулся Чандлер и ткнул пальцем в фотографии людей, погибших в Техасе: — Это я убил его, как и этих троих. Контора убила их — моими руками.

БК нервно оглянулся на пару мужчин в полиэстровых рубашках, игравших через две дорожки от них. Возглас Чандлера привлек их внимание, и они настороженно посмотрели в их сторону.

— Все в порядке, — успокоил Чандлер БК, проследив за его взглядом. — Они решили, что мы педики.

— Откуда ты…

Чандлер пожал плечами в изумрудного цвета рубашке:

— Чтобы это понять, читать мысли вовсе не обязательно.

БК покраснел.

— Но ты же не станешь отрицать: мисс Хаверман — очень необычная девушка. Там, у мадам Сонг, я что-то почувствовал. Такого у меня никогда не было. И это чувство было не моим, а ее!

— Ты о чем?

— Думаю, наркотики, полученные от агента Логана, изменили не только тебя.

— О Господи! А Мельхиор знает?

— Не уверен. Там была Сонг, но понимала ли она, что происходит?

Чандлер подбросил в руке шар. На нем лица не было.

— Чего, черт возьми, он добивается?

— Вряд ли он сам понимает, — ответил БК. — Совершенно очевидно, что он не в себе и озлоблен. Но судьба послала ему в руки тебя и он хочет этим воспользоваться. Своими действиями он скорее может погубить себя, чем спасти, но в любом случае многим это будет стоить жизни.

— Тогда объясни мне еще раз, зачем нам пытаться его разыскать — вместо того чтобы держаться от него как можно дальше.

— Потому что другой ниточки, ведущей к Наз, у нас нет.

— Верно, — согласился Чандлер. — Наз.

И вдруг БК вспомнил! Вспышка света — и шепот девушки: «Скажите Чандлеру, я беременна».

— БК?

БК взглянул на искаженное мукой лицо Чандлера и не решился выполнить ее просьбу. Сейчас у Чандлера и так голова шла кругом. Наз скажет ему сама, когда они освободят ее.

Вдруг он почувствовал странное: будто кто-то засунул ему в череп руки и начал сжимать ими мозг. Все сильнее и сильнее. Глаза Чандлера превратились в узкие щелочки, губы побелели от напряжения.

— Чандлер, — хрипло проговорил БК. — Не надо!

Но если Чандлер и слышал его, то не отреагировал.

Давление на мозг все росло и стало не только болезненным, но и каким-то неправильным. Никто не должен касаться чужого мозга своими руками. БК потребовались все силы, чтобы пошевельнуться и коснуться Чандлера.

— Не надо!

Внезапно все прекратилось. Лицо Чандлера расслабилось, плечи обмякли. Голова БК стала легкой, как воздушный шар. Он внимательно вглядывался в Чандлера, стараясь понять, удалось ли тому что-нибудь выведать, и с облегчением выдохнул, когда стало ясно, что нет.

— Извини. Я не должен был этого делать.

— Это было… — БК осторожно повел головой. — Я не знаю, что это было, но я бы не хотел испытать подобное, когда ты под кайфом.

— Раз уж об этом зашла речь, у тебя есть запас?

БК отрицательно мотнул головой.

— Самым простым вариантом, наверное, будет съездить в Миллбрук. Хотя подожди. Лиари говорил, у него есть поставщик. Альперт. Ричард Альперт. Он часто летает за зельем в Европу и в Нью-Йорке останавливается у сестры Билли Хичкока.

— А если его там не будет, когда мы приедем? Между Миллбруком и Нью-Йорком всего несколько часов на машине.

— Да, но если Мельхиор где-то и устроил засаду, то наверняка у Лиари. Не найдем Альперта, вот тогда и решим, как действовать дальше.

— Это уже похоже на план действий. — Некоторое время они молчали. Чандлер допил свое пиво. — Ну что — последний фрейм?

— Давай!

Чандлер взял оставшийся шар и выбил еще три страйка. Служитель расставил кегли для заключительного фрейма БК. Чтобы не затягивать игру, БК слишком поторопился с броском. И что символично: кегли, совсем как Мельхиор и Наз, стояли слишком далеко друг от друга, чтобы сбить их одним ударом. Оставалось только надеяться, что сбитая кегля отлетит в нужном направлении и собьет вторую. БК заверил себя, что это возможно. Надо лишь правильно все рассчитать.

Он взял шар. Теперь на подготовку и прицеливание у него ушло не меньше минуты. Он размахнулся и в ту секунду, когда отпускал шар, снова услышал голос Наз: «Скажи Чандлеру, я беременна». Шар прокатился по дорожке ровно посередине между кеглями, и БК еще раз убедился: в погоне за двумя зайцами можно легко упустить обоих.


Вашингтон, округ Колумбия

18 ноября 1963 года


Шел дождь. На вашингтонском вокзале, заполненном лязгом и шумом, толпы пассажиров спешили к своим поездам. В тот день, когда он и БК встретились, тоже было дождливо, и Мельхиор улыбнулся, вспомнив, как тогда заморочил голову несчастному агенту. Господи, никогда раньше ему не попадались такие неиспорченные юноши — само воплощение прямолинейной наивности поколения Эйзенхауэра. Он не допускает и мысли, что человек, на кого он работает, ни в грош не ставит законы, ценности или традиции, за защиту и утверждение торжества которых ему платят. Интересно, как поживает теперь старина Бо? Даже если откровения Мельхиора его и не потрясли, то встреча с Орфеем — наверняка. И сейчас он как можно быстрее старается забыть, что вообще с ними встречался.

Однако в данный момент у Мельхиора были дела поважнее, чем размышления о БК. А именно — предстоящая встреча с Павлом Ивеличем. Мельхиор приехал на вокзал на полчаса раньше назначенного времени и теперь сидел на центральной скамейке с газетой в руках и ждал появления русского. Главной темой публикаций были столкновения на расовой почве. Мартин Лютер Кинг по-прежнему пожинал плоды успеха «Марша на Вашингтон», и даже поговаривали о его номинации на Нобелевскую премию мира. В Миссисипи сторонников предоставления избирательных прав неграм разогнали белые, в рядах которых были полицейские в форме, а в Джорджии манифестантов разогнать так и не удалось, хотя их и забросали гнилыми фруктами, бутылками и разным мусором. Падкие на выступления конгрессмены созывали пресс-конференции, на которых обсуждали — язвительно против и воинственно за — президентский законопроект Акта о правах, однако на голосование он пока не выносился, поскольку сторонников в конгрессе у него было еще недостаточно. В газете имелась маленькая заметка о продолжавшихся беспорядках в Сайгоне после убийства президента Нго Дин Диема и отдельная вставка о предстоящем посещении Джоном Ф. Кеннеди Нового Орлеана и Далласа в ходе новой предвыборной кампании.

— «Вашингтон пост»? Я думал, они получают материал от вас, а не наоборот.

Мельхиор дочитал предложение и поднял глаза.

— Я бы назвал это взаимовыгодным обменом информацией. — Он положил газету на скамейку справа и жестом предложил стоящему рядом Ивеличу сесть слева от него. — Прошу.

Ивелич хмыкнул, усаживаясь:

— Дурацкие же у вас инструкции! Посадить потенциальную цель слева от себя, чтобы можно было выстрелить, не вытаскивая пистолета из наплечной кобуры…

— Учитывая, что ты левша, такая стратегия будет эффективна только наполовину. Кроме того, моя цель заключается в том, чтобы вытащить Наз, а убивать тебя не входит в список моих приоритетов — во всяком случае, во время этой встречи.

Боковым зрением Мельхиор заметил, как Ивелич делает вид, будто осматривается. Он отлично знал: кагэбэшник так же тщательно подготовился к встрече, как и он сам.

— А прекрасная мадам Сонг? Она к нам присоединится? Или пришлет кого-нибудь вместо себя?

— Она подыскивает лампу на место той, что ты разбил. Чарлз Ренни Макинтош[37]. Наверняка она показалась тебе безнадежно буржуазной, но стоит недешево.

— Как раз наоборот! Даже коммунист может по достоинству оценить домашний уют. Русская зима долгая, темная и холодная. Тебе следует проводить с Сонг больше времени, Мельхиор, — продолжил Ивелич. — Девушки у нее в заведении намного краше любого антиквариата, она сама на редкость умна и может дать хороший совет.

— Например?

— Создать организацию. Отступничество требует определенной степени умопомрачения, но решаться на это в одиночку — чистое безумие.

Слова Ивелича были так похожи на высказывания Сонг, что Мельхиор даже засомневался, не действуют ли они заодно. Однако ни видом, ни голосом он не выдал своих подозрений.

— А с чего ты взял, что речь идет об отступничестве?

— Во-первых, труп Рипа Робертсона, во-вторых, Орфей.

Мельхиор похлопал рукой по газете:

— О смерти Рипа в прессе ни слова, из чего я заключаю: у вас есть источник в ЦРУ. Что касается Орфея, то мне поручено все подчистить, так что источник ваш не очень осведомлен.

— Нашего человека зовут Стэнли.

— Стэнли? — Мельхиор постарался не выдать волнения. — Тот самый таинственный «крот», что проник в МИ5? Да это британский аналог «волхвов»!

— Его настоящее имя Ким Филби, и он так же реален, как и «волхвы». Он обедает с Джеймсом Энглтоном[38] несколько раз в неделю, когда бывает в Вашингтоне. После пары коктейлей у того очень развязывается язык.

Теперь Мельхиор даже не пытался скрыть удивление.

— А почему ты мне это рассказываешь? — поинтересовался он, заранее зная, что ответ может быть только один. — Филби исчез в январе.

— Он нынче в Москве и пьет водку, сколько позволяет ему печень. А теперь, чертов полукровка, отвернись, пока на нас не стали обращать внимание.

Мельхиор снова устремил взгляд вперед. Он видел, как бегут к электричкам промокшие пассажиры, даже не подозревая, что происходит у них под носом.

— Ты тоже решил уйти в свободное плавание, — проговорил он и опять подумал о возможном сговоре между кагэбэшником и Сонг. Уж слишком невероятным совпадением было ее предложение заключить союз с Ивеличем, когда на самом деле он уже переметнулся.

— Мне больше нравится считать себя «свободным от предрассудков и суеверий», — отозвался Ивелич. — «Холодная война» не может завершиться победой. Ни Соединенные Штаты, ни Советский Союз не могут сделать друг другу ничего серьезного без риска ответного ядерного удара. Они разыгрывают полные драматизма спектакли вроде Карибского кризиса или развязывают крайне дорогостоящие, но абсолютно бессмысленные войны силами своих ставленников — скажем, сторонники партии Баас против генерала Касима в Ираке, или «Движение 26 июля» на Кубе, или Северный и Южный Вьетнам, которые оканчиваются настоящей бойней. А нужна компактная организация, более расторопная и засекреченная, свободная от догм и политики, в которые не верит ни одна из сторон.

Мельхиор ткнул пальцем в газетную фотографию — президент Кеннеди пожимает руку Мартину Лютеру Кингу.

— Думаю, ни один из них так не считает.

Ивелич бросил взгляд на улыбающиеся лица, будто ища в них отличия.

— Будучи негром, преподобный Кинг возглавляет единственное в Америке движение, столь хорошо известное в Старом Свете, а именно: поразительное упорство этнических групп в нежелании интегрироваться в гетерогенное государство. Его идеализм есть племенной, а потому не допускающий компромиссов, но он ограничен своим электоратом. По последним известным мне цифрам, негры составляют около десяти процентов населения США, а эта цифра важна для мелких торговцев, но никак не для тех, кто занимается общественным мнением. А президент Кеннеди, напротив, хочет соединить несоединимое. Он потрясающе наивен — вернее, наивен по-американски, — но при этом по-ирландски на редкость циничен. Он хочет понравиться всем сразу: ястребам и голубям; бизнесменам и битникам; белым и неграм. А кончится все это тем, что с ним разберутся.

Он говорил таким тоном, что было ясно — он не шутит.

— Дай-ка я сам догадаюсь, — попросил Мельхиор. — Мафия. Джонни Розелли? Джимми Хоффа? Может быть, Сэм Джанкана? Недовольный тем, что Бобби не рассчитался с ним за Кубу?

Тон Мельхиора был шутливым, но Ивелич отнесся к его словам очень серьезно.

— Ты слышал что-то конкретное?

— Ну допустим: если ты собираешься убить президента Соединенных Штатов и не хочешь при этом попасться, то, наверное, не станешь об этом болтать на каждом углу. А ты сам что-нибудь слышал?

Ивелич пожал плечами:

— Люди мафии ненавидят коммунистов даже больше, чем клан Кеннеди. Но если это действительно произойдет, мы должны быть готовы воспользоваться хаосом, который неизбежно наступит. А до тех пор нужно решить вопрос с Орфеем и, конечно, бомбой. Его надо вывезти из страны, а бомбу — ввезти.

Услышав столь откровенное заявление, Мельхиор лишь покачал головой. Его собеседник изо всех сил демонстрировал свой окончательный разрыв с прежней жизнью. Это могло означать и другое: выведав у Мельхиора все, что нужно, тот мог его попросту застрелить. Мельхиор и сам подумывал о том, чтобы поступить точно так же, правда, для этого ему нужно было перевести разговор с политики США на местонахождение Наз или выяснить, что хотели за ее возвращение.

— Итак, — сказал он, стараясь направить беседу в нужное ему русло, — куда ты хочешь перевести Орфея? И мисс Хаверман?

— Ее так зовут? Чудесная девушка. Очень красивая, надо сказать. Понимаю, почему Орфей от нее без ума.

— Что тебе об этом известно?

— Не так много, как ты можешь подумать, — ответил Ивелич. — Отчеты Эдварда Логана по проекту «Орфей» в Бостонском отделении просто исчезли. Как, кстати, и Джо Шайдера в Лэнгли.

— Я об этом не знал, — заверил Мельхиор.

— Я так и думал, — кивнул Ивелич. — Как бы то ни было, мисс Хаверман сейчас наслаждается удобствами одного из шикарных номеров в подвале советского посольства. А Орфей… Мне кажется, ему было бы гораздо лучше в Советском Союзе.

Мельхиор хмыкнул:

— Даже если не считать, что это самое идиотское предложение, которое мне доводилось слышать, разве ты не собрался расстаться с КГБ?

— А зачем? У КГБ есть такие деньги и такие возможности, какими мы с тобой не располагаем, и вряд ли это изменится в ближайшем будущем. И, в отличие от тебя, я всегда был исключительно примерным гражданином, и у моего начальства нет никаких оснований меня в чем-то подозревать.

— Слышали бы они нашу беседу! — усмехнулся Мельхиор. — Ладно. Орфея — в Россию. А что с бомбой?

— Мы пока не нашли ее, но ты сам понимаешь, это вопрос времени. Там нарушена герметизация, и уже больше десятка людей пострадали от облучения. След неизбежно приведет к ее обнаружению. Ты должен сказать мне, где она находится, чтобы я послал кого-нибудь ее залатать, пока ее не нашли кубинцы или мои люди, а что еще хуже — пока она не стала безвредной.

— А потом ты специально отвернешься, чтобы не видеть, куда я ее перепрятываю?

— Мы перевезем ее сюда.

— Сюда?

— В Штаты. Мы можем ввезти ее через Флорида-Кис, Новый Орлеан или даже Хьюстон.

— А что потом? Взорвать Белый дом? Или Эмпайр-стейт-билдинг?

— Не говори глупостей — бомбу можно взорвать только раз. Но грозить взорвать ее можно сколь угодно долго — во всяком случае, пока в это будут верить, — а потом ее можно продать.

— Или действительно взорвать.

Ивелич улыбнулся:

— Или действительно взорвать.

Мельхиор покачал головой:

— Даже не знаю: ты псих или сумасшедший?

— Это одно и то же.

— А ты действительно спятил, если считаешь, что я расскажу, где находятся Орфей или бомба. В любом случае мы это обсудим в другой раз. А сейчас обращаю внимание: мы не одни.

— Мне нравится, когда ты перестаешь витать в облаках. Это почти так же замечательно, как и твоя склонность к назиданию. Полагаю, ты про того джентльмена, что впереди и чуть справа. В галстуке в голубую полоску.

— Это Андовер. Приятно иметь дело с наблюдательным собеседником! Но я вообще-то имел в виду твоего человека. Того, что сзади слева. Серый костюм, сшит мешковато.

— Социалистический покрой во всей красе. А как ты его определил?

— Он разгадывает кроссворд и постоянно шевелит губами, произнося одно и то же слово «бл…». Если я правильно помню, на русском это «шлюха».

— Что ж, одного этого вполне достаточно, чтобы заслужить смерть, хотя у него еще есть привычка петь «Интернационал» в три часа ночи после выпитой бутылки водки.

— Значит, я тем более окажу тебе услугу, — хмыкнул Мельхиор, глядя перед собой. — Нам придется убить их, верно?

— Ради меня — точно нет! КГБ известно, что ты работал на Рауля Кастро, поэтому мое руководство наверняка поверит моему объяснению, что я встречался с тобой, чтобы попытаться завербовать. А ты уже под подозрением, и если в Лэнгли узнают, что ты полчаса болтал с ведущим советским оперативником…

— Ты слишком высокого о себе мнения.

— …то это будет выглядеть не очень-то хорошо. Энглтон уже подозревает, что ты работаешь на Кастро, а Дрю Эвертон и так не сияет от счастья, что ты, судя по всему, предпочел бы убить Орфея, а не вытаскивать его. О бедном Рипе я умолчу. Тебя просто пригласят на встречу, и считай, что тебе повезет, если удастся снова оказаться на свободе до поражения Кеннеди на следующих выборах.

— Тебе известно о моей карьере гораздо больше, чем мне. Ладно. Что ты предлагаешь?

— Сделай вид, что пытаешься меня арестовать. Иван будет вынужден вмешаться в события, и мне удастся ускользнуть, а вот он погибнет. Я займусь тем, что в галстуке, но если промахнусь, то он всегда сможет подтвердить, что ты пытался меня взять.

— Другими словами, мне придется убить Ивана, полагаясь только на то, что ты промахнешься в Андовера? Да ты хладнокровный ублюдок!

— У тебя есть другие варианты?

— После случившегося с Рипом Андовер наверняка не один.

— Ты вычислил второго?

— Пока нет, но он точно при драке проявится. Будь внимателен. Да, и вот еще что…

— Что?

— Это тебе — за Сонг!

Мельхиор нанес резкий удар локтем Ивеличу в лицо. Он хотел застать его врасплох, чтобы все выглядело правдоподобно, если кому-то из следивших за ними все-таки удастся выжить. К тому же он хотел показать Ивеличу, кто будет играть первую скрипку в их дуэте, если он выдержит первое испытание. Челюсть русского хрустнула, и оба оперативника повалились на землю, на секунду скрывшись из глаз агентов обеих разведок.

— Меняемся пистолетами, — прошипел Мельхиор.

Чтобы ответить, Ивеличу пришлось сначала вернуть челюсть на место.

— Зачем?

— Пули в телах обоих американцев должны быть из «Макарова».

— Разумно! — одобрил Ивелич.

Он поменялся оружием, но прежде чем подняться, схватил Мельхиора за руку:

— Чтобы провернуть нашу операцию, все, кто тебя знает, должны умереть. И Фрэнк Уиздом, и Дрю Эвертон, и…

— Я понимаю.

— Все, — повторил Ивелич. — Скажи это сам!

— Скажи…

— Ты сам знаешь!

Мельхиор воздел глаза к небу:

— Timor mortis exultat me.

— Будь я девушкой, точно поцеловал бы тебя! Но раз я мужчина… — И Ивелич нанес удар лбом в нос Мельхиору.

Русский вскочил на ноги первым. «Магнум» Мельхиора уже целился в его сторону. Какая-то женщина пронзительно закричала, пуля прошла мимо: Мельхиор успел нырнуть за скамейку. Он знал: Ивелич не моргнув глазом пристрелит его, если получит шанс. Это испытание каждый из них должен был либо пройти, либо погибнуть.

Как и предполагал Ивелич, Иван сорвался с места. Второй кагэбэшник, похоже, так и не понял, что агенты враждебных разведок действовали заодно…

Ивелич прицелился, Мельхиор бросился на землю. Он услышал два выстрела и, обернувшись, увидел, как падает Иван. На его груди расплывались два темных пятна, а губы беззвучно произнесли «бл…!» в последний раз в жизни. Мельхиор, переметнувшись, снова прицелился — и мог поклясться, что пуля чиркнула по спине Ивелича. Андовер был ранен в левое плечо. Он пошатнулся, но все же сунул руку под пиджак за пистолетом.

Мельхиор опять прицелился. Если он промахнется и Андоверу удастся спастись, дело совсем дрянь. Вторая пуля сорвала шляпу с того, что осталось от головы агента, но она еще не успела упасть на землю, а Мельхиор уже лихорадочно оглядывал толпу.

Он заметил второго примерно в центре зала: посреди поднявшейся суматохи к выходу быстро и уверенно пробирался мужчина. В его руках что-то блеснуло. Но не пистолет. Хуже — ключи от машины!

— Машина? — крикнул Мельхиор по-русски.

— Нет! — крикнул в ответ Ивелич, прокладывая себе выстрелами путь к платформам — там он мог затеряться в одной из электричек или выбраться по путям.

Заигрался что-то Ивелич… Мельхиор пригнулся и понесся, петляя, за вторым американским агентом, который за это время успел еще ближе продвинуться к выходу. Решив, что Ивелич теперь его не достанет, Мельхиор выпрямился и побежал открыто. Второй агент уже был на улице и садился на место водителя в такси, припаркованное на Массачусетс-авеню.

На ветровом стекле похожего на мыльницу «Порше-356» под «дворниками» болталось два талона за неправильную парковку. Мельхиор предпочел бы «понтиак», или «плимут», или в крайнем случае «шевроле», но Сонг заверила его: на «порше» он точно доберется куда ему нужно. Чтобы в него втиснуться, ему даже пришлось убрать откидной верх. Перемахнув через дверцу, Мельхиор сунул ноги под руль, нажал на педаль газа и повернул ключ зажигания. Двигатель взвыл, как подросший детеныш льва.

Вероятно, агент не видел, что Мельхиор выбежал из здания вокзала, и направил машину на перекресток с круговым движением, откуда мог свернуть на полдесятка улиц. Чтобы перехватить его, Мельхиор рискнул выехать на встречную полосу, лихорадочно лавируя, чтобы ни с кем не столкнуться. Теперь агент заметил его. Преодолев бордюр, он рванул по газону парка, отделявшего подъезд к вокзалу от Коламбас-серкл. Не притормаживая, он пересек восемь полос движения и взял курс в сторону Делавэр-авеню.

Мельхиор отлично сознавал, каким крошечным был его автомобиль. И не просто потому, что при каждом движении невольно упирался коленями в приборную панель: в боковых зеркалах на него то и дело надвигались огромные решетки радиаторов «фордов», «крайслеров» и «шевроле», будто обступавшие щенка гигантские сенбернары. Он свернул на Делавэр-авеню и покатил к Капитолию — от ярко-желтого «форда» его отделяла сотня футов. Теперь Мельхиор был вынужден отдать должное «порше». Машина неслась как гончая, спущенная с поводка.

Мельхиор догнал такси и пару раз стукнул его в бампер. Задние фонари разлетелись вдребезги, и ему пришлось пригнуться: ветровое стекло его собственной машины было слишком маленьким, чтобы защитить от осколков. Такси сначала бешено завиляло, но все-таки сумело выправиться. Агент ударил по тормозам, и Мельхиор едва успел вильнуть влево, чтобы не врезаться в багажник тяжелой машины. Уходя вправо, агент выстрелил и повернул на Конститьюшн-авеню. Если он поедет по ней прямо, то окажется в «федеральном треугольнике» — в гуще правительственных зданий, а потом — что гораздо хуже — может свернуть на Пенсильвания-авеню и выскочить к самому Белому дому. Пока не слышно было полицейских сирен, но трудно представить, что за ними не увяжется целая армада полицейских машин, если они промчатся мимо Белого дома, паля друг в друга. Он должен действовать быстро.

Мельхиор выскочил на Конститьюшн-авеню, чудом не столкнувшись с огромной фурой, и выжал педаль газа. «Порше» незамедлительно отреагировал: сначала его отделяли от желтого «форда» с десяток машин, потом шесть, потом три… А потом Мельхиор ударил такси в левый борт. Агент вцепился руками в руль, стараясь повернуть на Пенсильвания-авеню. Мельхиор выстрелил ему в ухо, и «форд», потеряв управление, налетел на бордюр и перевернулся: машину подбросило и с размаху опустило на крышу. Если водитель и не погиб от выстрела, то точно был раздавлен ударом.

Впереди дорогу пересекала огромная фура. «Порше» мчался на скорости шестьдесят миль в час, и затормозить уже не было времени. Мельхиор метнулся в сторону пассажирского сиденья и пригнулся. «Порше» вздрогнул, послышался звон разбитого стекла, но маленькая машина проскочила под фурой, которая лишь выдавила ей ветровое стекло. Каким-то непостижимым образом Мельхиор уцелел, а машина продолжала катиться…

И по-прежнему никаких полицейских — Боже, храни Америку! Перестрелка из машин в четверти мили от Белого дома, и ни одного полицейского! Президенту Кеннеди надо что-то делать с охраной!

Мельхиор загнал «порше» в гараж, который указала ему Сонг, на случай «если что-то пойдет не так», и, пересев в разбитый «шевроле» Умника, поехал в сторону Лэнгли. Он только что застрелил двух сотрудников Конторы. Обратного пути не было.


Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

19 ноября 1963 года


— Однажды я разрушил представление человека о самом себе, чтобы спасти его.

— Прошу прощения, сэр? — Чернокожего лифтера вовсе не занимали сентенции странно одетого белого.

— Да нет, это я так, — ответил БК и, подумав, решил перейти на жаргон битников. — Просто один чувак навел меня на прикольного хмыря, который промышляет стихами. Фрэнка О’Хару.

Лифтер ограничился тем, что просто приподнял бровь, всем своим видом показывая: если белый в лифте и есть то, ради чего надо добиваться гражданских прав, лично он предпочитает остаться человеком второго сорта.

— Боюсь, что не понимаю вас, сэр. — Кабина лифта остановилась, и он открыл деревянную полированную дверь. — Пятнадцатый этаж, сэр.

БК удалось выяснить, что Ричард Альперт находится в доме Пегги Хичкок — сестры Уильяма, владевшего поместьем в Миллбруке. Он настоял на том, чтобы пойти одному. Чандлер не особенно возражал, что не удивило БК. Он заметил, что в обществе других людей его подопечному было не по себе. Конечно, отчасти это было связано с тем, что Чандлер теперь сильно отличался от окружающих его людей, но БК подозревал — тот и раньше предпочитал одиночество. Чандлер заверил его, что с удовольствием останется в отеле и посмотрит телевизор.

— Там новый парень на «Вечернем шоу»… Понятно, до Джека Пара ему далеко, но когда он в тюрбане… — Он помолчал. — Ты берешь с собой пистолет?

БК в удивлении вскинул глаза:

— Пушка — это отстой, чувак!

У зеркала возле лифта БК задержался, чтобы бросить на себя взгляд. И напомнить, за кого он себя выдает. Своим обликом он остался доволен: черная водолазка и длинная безрукавка из деревенской полосатой ткани, хлопчатобумажные брюки все в пятнах, поношенные рабочие башмаки. Всем этим он обзавелся в благотворительном магазине. Завершающим штрихом был черный парик почти до плеч. Совсем как у Мейнарда Кребса[39]. Замшевая лента на голове придавала особый шик, делая БК похожим на индейца племени команчи.

Чтобы достовернее войти в образ, он провел день в пыльном и пропахшем марихуаной книжном магазине, где состязались в остроумии живописные персонажи. Правда, запомнить ему удалось одну лишь строчку из одной поэмы, достойной стоять рядом с творениями Шекспира, Мильтона и Джона Донна. «Однажды я разрушил представление человека о самом себе, чтобы спасти его». Разглядывая в зеркале патлатого незнакомца, БК решил, что отлично понимает поэта.

Пегги Хичкок жила в огромной квартире на Парк-авеню. Квартира представляла собой лабиринт комнат с высоченными потолками, изобилующих азиатским антиквариатом, африканскими скульптурами, тканями и модернистскими художественными творениями. Глядя на нагромождения линий и пятен, БК подумал: место этим шедеврам в мусорном баке, а уж никак не в шикарной квартире. Рассмотреть полотна основательно он не мог, ибо помимо предметов искусства в обиталище Пегги скопилось много народу. Дело происходило в понедельник вечером, но жизнь тут «била ключом», как выразился открывший ему дверь человек. Бизнесмены и битники, социалисты и ученые, старлетки, джазисты и художники беспорядочно перемещались по комнатам: в одной руке хрустальный бокал с джином или водкой, в другой — сигарета или самокрутка с марихуаной. И все они — мужчины, женщины, черные, белые, цветные — прямо-таки тащились от вида БК.

— Крутой прикид, парень!

— Клево выглядишь, белый…

— Балдежный наряд!

БК еще не доводилось бывать в столь раскованной атмосфере. Здесь никто совершенно не стеснялся своих желаний. Женщины, обмотанные рулонами прозрачного шифона или едва прикрытые узкими полосками полиэстра — равно как и многие из мужчин, — смотрели на него более чем откровенно. Такое неприкрытое проявление сексуального интереса должно было бы его смутить, но при входе ему сунули в руки бокал со спиртным, которое помогло снять напряжение, хотя он и подозревал, что уже успел надышаться висевшим в воздухе сладким дымом. Этот дым БК обратил в универсальный предлог завязать беседу с кем бы то ни было. Начав с деликатного: «Не могли бы вы сказать, где достали марихуану?», постепенно он перешел к развязному: «Кто тут главный по «дури»?» Вскоре его усилия были вознаграждены.

— Кто здесь интересовался «дурью»?

Обернувшись, БК увидел женщину. Бледная, с гладко зачесанными черными волосами. Сзади волосы схвачены большой серебряной заколкой с индийским орнаментом. Макияжа на ней не было никакого, если, конечно, не считать подведенных глаз, делавших лицо похожим на египетскую посмертную маску. Вся одежда ее была — узкие брюки и застегнутая на все пуговицы блузка. Необычайная худоба и сдержанность в общении вкупе с изумрудным самородком на правой руке свидетельствовали о принадлежности к высшему обществу.

— Мисс Хичкок, — приветствовал БК даму, пользуясь моментом. Он решил, что будет уместнее отказаться от роли битника, и включил южный акцент. — Я так рад, что мы наконец увиделись.

— Мы разве встречались? — спросила Пегги Хичкок. Миллионы позволяли ей ничуть не смущаться тем, что она могла забыть имя знакомого. — Я не помню вашего лица, да и акцента такого тоже. Южане здесь встречаются так же редко, как вымершие дронты, хоть те и выглядят не так уморительно.

БК не знал, как реагировать, и решил пропустить все мимо ушей. Он протянул руку:

— Борегард Геймин. Мы, то есть я промышляю тем, что являюсь незваным гостем. В джаз-клубе я слушал игру Майлза Дэвиса. — Собственно, БК читал статью Нэта Хентоффа о его выступлении, опубликованную в еженедельнике «Голос Гринвич-Виллидж», освещавшем события культурной жизни Нью-Йорка. — И один парень при делах сказал, что ваше жилище — лучшее место для встречи самых крутых ребят в городе.

— «Крутых ребят»? — удивленно переспросила Пегги, изогнув бровь. — Мне кажется, Майлз сейчас в библиотеке. Я просила его сыграть, но ему, кажется, больше нравится топтаться среди музыкантов и наводить на них трепет.

БК полагал, звуки джаза в квартире неслись из проигрывателя. Он был приятно удивлен и не стал скрывать этого.

— В Оксфорде, штат Миссисипи, откуда я родом, в дома пускают негров только в ливреях. — Он посмотрел на красивую негритянку, одной рукой обнимавшую бородатого белого мужчину. — Вы даже не представляете, как мне здесь все удивительно!

— Перемены придут на Юг точно так же, как пришли на Север. Их принесет если не Мартин Лютер Кинг, то Мэри Джейн несомненно!

— Чудесная девушка! Я надеюсь когда-нибудь с ней познакомиться!

Хичкок снова внимательно посмотрела на БК:

— Итак, я вас правильно поняла — вы искали Ричарда Альперта?

— Я слышал, как бы это выразиться… за расширением сознания — это к нему.

Хичкок молчала так долго, что БК решил: сейчас его вышвырнут. Однако она наконец рассмеялась:

— Господи, мистер Геймин! Вы выражаетесь как служитель порядка. Вам «кислоту»?

БК скромно потупил очи:

— Прошу извинить меня, мисс Хичкок. Наверное, это природная сдержанность южан.

— Я родилась в Новой Англии. С моей точки зрения, все вы пустопорожние брехуны!

— Я… э-э… — БК никогда не разговаривал с женщиной, которая была бы столь откровенно груба. — Я думаю, времена переменились.

Хичкок закинула голову и расхохоталась — так, что если бы это слышала мать БК, то наверняка воткнула бы ей в горло кухонный нож.

— Да вы шутник, мистер Геймин! Ладно, ждите здесь. Я постараюсь найти Дика. Если увидите его первым, то не смущайтесь, хватайте! Он крупный, с внушительной бородой, на голове волос меньше. Черная водолазка, золотой медальон.

БК прождал пятнадцать минут и, сообразив, что Хичкок скорее всего не вернется, отправился на ее поиски. Он второй раз обходил квартиру, когда нечаянно наткнулся на здоровяка в черном джемпере. По губам его скользнули жесткие волосы бороды, в грудь уперлось что-то жесткое. Пара крепких рук подхватила его за талию и чуть отодвинула.

— Потише, молодой человек, — успокаивающе произнес низкий мужской голос, и до БК долетел запах аниса.

Он хотел отойти, но руки его не отпускали и не позволяли ему сдвинуться с места. Он поднял глаза и поверх окладистой черной с проседью бороды увидел карие глаза, смотревшие на него с благодушием довольного жизнью медведя.

— Я… э-э… просто… прошу извинить…

— Мы знакомы? — осведомился мужчина, продолжая удерживать БК на месте. От его тела исходили волны тепла.

— Нет. — БК обратил внимание на золотой медальон на груди у незнакомца. — Так это вы Ричард Альперт?

В недрах бороды обозначилась улыбка.

— Если вы не федерал и не коп, то да, это я.

Он засмеялся и отпустил БК. Тот инстинктивно качнулся на шаг назад.

— Меня зовут Борегард Геймин. — БК протянул руку, которую Альперт взял в две свои и осторожно, но крепко придержал, будто в руках у него оказалась птица. — Я надеялся, что встречу вас.

— И чем я мог заслужить внимание такого красивого молодого павлина?

БК невольно улыбнулся и погладил свою безрукавку.

— Я слышал, что вы… насколько я знаю…

— A-а, вы тот самый джентльмен с Юга, о ком говорила мне Пегги? Господи, она была к вам несправедлива!

— А вы можете меня выручить?

Альперт хмыкнул:

— Моя миссия в жизни в том и заключается, чтобы выручать вам подобных. Откройте рот и скажите: «А-а».

БК покраснел, но прежде чем успел что-то сказать, Альперт уже смеялся:

— Шучу! Ступайте за мной.

Он провел БК в ближайшую спальню. Из сваленного здесь вороха одежды торчали две — нет, три ноги. Сунув руку в карман, он вытащил вощеный конверт и заглянул внутрь. В нем лежал листок бумаги, похожий на блок марок. Альперт оторвал одну и протянул БК, осторожно, двумя пальцами.

— А теперь…

— Вообще-то, если можно, я бы хотел забрать это с собой. — БК обвел взглядом царивший в спальне бедлам. — Я слышал, что обстановка играет важную роль, и хотел бы оказаться в знакомом месте. Более располагающем.

На кровати большой палец одной ноги с сухим шорохом почесал щиколотку какой-то из торчавших конечностей.

Альперт нахмурился:

— Наличие наставника значит не меньше, чем обстановка, и мне не по себе, что вы собираетесь попробовать это в одиночку. ЛСД — очень сильный наркотик.

— Я в курсе, — сухо заверил БК.

Какое-то время Альперт колебался, затем пожал плечами. Он пошарил в кармане, вытащил мятую визитную карточку и, сунув ее в конверт с наркотиком, протянул все БК. И снова задержал его руку.

— Здесь мои номера телефонов. Не стесняйтесь звонить, когда захотите — до, во время или после. — Он сжал пальцы БК. — Возможно, мне удастся уговорить вас приехать в Миллбрук для более тесного знакомства с интересующим вас предметом.

— Миллбрук? — БК почувствовал, как вспотела его ладонь в волосатых лапах Альперта. — Но разве не здесь дом мисс Хичкок?

— Там живет ее брат Билли. Весьма особое место.

— Что ж, если все, что я слышал об этом, соответствует действительности, я точно захочу продолжить.

— Да, и не надо принимать все сразу! А то спрыгнете с крыши в уверенности, что умеете летать.

БК смог отделаться от Альперта лишь через четверть часа, да и то благодаря стайке растрепанных юношей и девушек, которые куда-то утащили здоровяка с собой. БК сунул конверт в карман и решил вернуться в гостиную. Но возле ступенек его остановил высокий крепкого вида мужчина в светло-сером костюме. Откинув полу пиджака, он продемонстрировал БК заткнутый за пояс пистолет.

— Ничего себе! — воскликнул БК. — А пушки — это полный отстой! — Он улыбнулся, но мужчина не оценил шутки.

— Надеюсь, вы пройдете с нами, не создавая шума, агент Керрей.

В его речи чувствовался акцент. Хотя на русский ничто не указывало, БК сразу понял: перед ним сотрудник КГБ. Он незаметно бросил взгляд на другой конец лестничного пролета — там стоял еще один мужчина в сером костюме. У него было не такое жесткое лицо, но на пухлых губах кривилась ухмылка, плечи были как у штангиста.

БК повернулся к первому из агентов и неприязненно оглядел его с головы до ног.

— Чтобы выглядеть здесь своими, могли бы хоть как-то иначе одеться…


Вашингтон, округ Колумбия

19 ноября 1963 года


С газетой, прыгавшей в руках от порывов ветра с Потомака, Мельхиор сидел на скамейке в парке Форт-Вашингтон, когда подкатил «кадиллак» Сонг. Он с усталой улыбкой наблюдал, как Чул-му услужливо открыл заднюю дверь, и нахмурился, увидев, что из машины вылез Ивелич. Русский бросил взгляд по сторонам и, надвинув шляпу пониже на лоб, подал руку Сонг, помогая ей выйти. То, как все выглядело со стороны, Мельхиору совсем не понравилось.

— Это что, прогулка? Господи Боже, Сонг, может быть, в следующий раз забрать его прямо у советского посольства?

Сонг подняла меховой воротник, защищаясь от ветра.

— Успокойся. Мы убедились: слежки за нами нет.

— Я сам несколько удивился, увидев тебя, — заметил Ивелич.

— И не очень этому рад, — отозвался Мельхиор. — Удивился!

— Во-первых, я не знаю, зачем ты вообще откликнулся на предложение явиться в Контору. Как-никак тебя там подозревают в убийстве трех сотрудников.

— Только так я мог отвести подозрения.

— Ты отличаешься поразительной самонадеянностью относительно своего умения втирать очки. Особенно людям типа Джеймса Энглтона.

— Я общался только с Эвертоном. — Мельхиор смотрел на ухоженное и отдохнувшее лицо русского. — Энглтона не было в городе. Я не имел чести познакомиться с ним, за что он когда-нибудь скажет мне спасибо. — Заметив, что Ивелич собирается что-то сказать, он поднял руку, останавливая его. — Послушай, у меня нет ни сил, ни желания на болтовню. Со времени побега Чандлера прошло больше недели, и скоро он наверняка объявится. Я хочу знать, где Наз. Без нее мы не сможем его контролировать, а без него у нас нет козырей.

Прежде чем ответить, Ивелич бросил взгляд на Сонг.

— Мои люди следят за Миллбруком и квартирой мисс Хичкок в Нью-Йорке. Если он появится, его возьмут. Мне вообще начинает казаться, что Орфей отвлекает нас от главного.

— Когда он окажется в наших руках, я попрошу Келлера устроить вам поединок. И кстати, я искренне желаю твоим людям успеха.

— Если он действительно способен на все, о чем ты говоришь, то что помешает ему вытащить информацию о местонахождении Наз у тебя из головы? Разве не спокойнее, если ты об этом ничего не будешь знать?

— Я согласна с Павлом, — вмешалась Сонг, и Мельхиору это не понравилось. — Чем меньше людей знает о том, где она, тем лучше. И держать ее надо как можно дальше, чтобы мы успели перевезти ее в другое место, если Орфею все-таки удастся выяснить, где она, и добраться туда.

Мельхиор подозрительно посмотрел на них и устало спросил:

— И где именно, Павел? В России?

— Посадить на самолет в Москву девушку против ее желания будет трудно, особенно в Вашингтоне. В другом городе было бы легче. А если удастся переправить ее морем на Кубу, то там вообще никаких проблем.

— У меня есть связи в прибрежных городах, — заметила Сонг. — Майами, Новый Орлеан, Хьюстон…

— Господи Боже, я же сказал это так, для примера! Вы что, в самом деле хотите отправить Наз в Советский Союз?

На этот раз, прежде чем ответить, Сонг бросила взгляд на Ивелича.

— По крайней мере ее нужно вывезти из Вашингтона. Потом, если понадобится, мы сможем переправить ее за границу.

— А пока нам надо разобраться с другим вопросом, а именно — почему тебя вчера не задержали. Вчера Эвертон обмолвился, что тебя направят в Даллас забрать агента…

— Речь идет о Каспаре, — вмешалась Сонг.

— Каспаре? Какого черта он… нет, постой. — Мельхиор повернулся к Сонг: — Ты же сама говорила, что он приходит по вторым четвергам месяца. А он был почти неделю назад.

— Контора решила послать тебя, когда обнаружила тело Рипа, — пояснил Ивелич. — Энглтон практически не сомневается, что убил его ты. Он считает, что на Кубе тебя перевербовал Рауль.

— А если он так считает, то почему не приказал Эвертону задержать меня на встрече вчера вечером?

Ивелич вздохнул, будто ему приходилось объяснять квантовую механику трехлетнему ребенку или немецкой овчарке.

— Ты в курсе истории с Анатолием Голицыным?

— Офицером КГБ, который переметнулся к нам в шестьдесят первом?

— Энглтон не сомневался, что он был подставой КГБ, и — как бы лучше выразиться? — немного переусердствовал, стараясь добиться от него признания. Если бы Голицын обратился к прессе и рассказал, как с ним обращались, Контора оказалась бы в весьма щекотливом положении, особенно в свете критики, обрушившейся на нее после провала высадки в заливе Свиней и Карибского кризиса. Видимо, было решено уладить дело миром за счет больших отступных, и Дрю Эвертон, памятуя об этом, не хочет оказаться втянутым в нечто подобное. Поэтому вместо сомнительных разборок в стенах Конторы…

— Они хотят, чтобы Каспар тебя прикончил, — сказала Сонг.

Возможно, из-за усталости — этот болван Эвертон светил ему лампой в глаза двенадцать часов кряду, — но перед глазами Мельхиора возникло лицо четырехлетнего Каспара, глядевшего на него с надеждой и любовью. Потом он увидел, как менялось его лицо в возрасте шести, восьми, десяти и двенадцати лет, как на нем появилась притворная улыбка, за которой он скрывал попытку остаться собой, оказавшись в жерновах Конторы. И вот Каспару уже восемнадцать, и он — морской пехотинец в увольнительной. Мельхиор помнил, как тот сообщил, что его посылают в Японию.

— Наверное, пришло мое время, — сказал он тогда, с силой сжимая пальцами бокал, чтобы не выдать их дрожи.

— Мельхиор? — Голос Сонг вернул его к действительности.

Мельхиор тряхнул головой:

— Последний раз, когда я о нем слышал, Контора направила Каспара на базу в Ацуги. Он должен был прикинуться перебежчиком и проникнуть в КГБ, выдав секреты о программе «У-2». Хотя после истории с Пауэрсом о ней и так все стало известно.

— Это было четыре года назад, — напомнил Ивелич. — Каспар приехал в Москву в октябре 1959 года. Конечно, мы подозревали, что он подослан Конторой. Кто это в здравом уме захочет просить политического убежища в Советском Союзе? Несколько месяцев его пытались расколоть, но он так и не раскололся. Думаю, это связано не с какой-то его особой стойкостью, а с определенными свойствами психики. — Мельхиор обратил внимание, что, поскольку ни он, ни Сонг ни разу не назвали Каспара его настоящим именем, Ивелич тоже предпочитал обходиться оперативным псевдонимом. — Каспар страдал паранойей, манией величия и вообще неадекватно воспринимал и себя, и свои убеждения. Он ни с того ни с сего вдруг стал называть себя Аликом, и даже жена узнала его настоящее имя лишь после свадьбы.

— Он что — женился?

— Причем довольно скоропалительно. Меньше чем через два месяца после знакомства.

— Хм… Все это выглядит странным, — заметил Мельхиор.

Ивелич пренебрег сомнениями Мельхиора.

— А когда Марина оказалась в положении, Каспар обратился за разрешением вернуться в Штаты. Заявил, что «разочаровался» в коммунизме.

— Если бы всем, кто так думает, разрешили покинуть Советский Союз, там осталось бы жителей меньше, чем в Помпее после извержения Везувия. Дай-ка я догадаюсь: вы разрешили ему забрать с собой и жену? Потому что она была беременной.

— Мы решили, что проще его выпустить, чем продолжать постоянно за ним следить. Оказавшись здесь, он тут же снова превратился в приверженца коммунизма и ярого сторонника революции на Кубе, хотя тайно установил связи с некоторыми людьми, которые готовили устранение Кастро, в том числе и с подручными Сэма Джанканы.

— Джанканы?

— Ты его знаешь?

— Скажем, его имя регулярно всплывает.

— Мельхиор, — вмешалась Сонг, — Каспар ведь не станет тебя убивать: просто не сможет, верно? После всего, что вы пережили вместе?

Мельхиор покачал головой:

— Не знаю. Столько воды утекло…

— ЦРУ считает, что поведение Каспара стало опасно непредсказуемым, — продолжил Ивелич. — Энглтон даже не исключает, что нам удалось его перевербовать.

— Голицын, я, Каспар. А вообще-то остались те, кого Энглтон не считает двойными агентами?

— Да. Ким Филби, — хмыкнул Ивелич. — В любом случае связи Каспара с Джанканой — исключительно его инициатива. В прошлом месяце он даже пытался получить визу на Кубу, якобы чтобы совершить покушение на Кастро. И Контора не сомневается, что именно он стрелял в Уильяма Уокера в апреле этого года.

— Уокер — фашист, Кастро — коммунист, а Ким Филби — в России, — заметил Мельхиор.

— Шайдер считает, что Каспар… — Ивелич запнулся. — Что ты сказал?

— Я сказал, Ким Филби в России.

— И что из этого?

— А то, что, по твоим же словам, Филби являлся вашим «кротом» в ЦРУ. Но если он с января в России, то Энглтон никак не мог ему сказать, что хочет поручить Каспару убить меня. А это значит, что ты узнал об этом от кого-то другого. Думаю, от самого Каспара.

— Павел? — обратилась к нему Сонг. — Что происходит? Ты действительно завербовал Каспара?

— Да, Павел, — усмехнулся Мельхиор, — тебе удалось его завербовать? Или он водит тебя за нос? Потому что если в Конторе на тебя заведено дело, то нашему партнерству конец!

Ивелич ответил не сразу.

— Тебе придется спросить об этом у него самого. Когда вы встретитесь в Далласе.

— Не надо уходить от ответа, товарищ. Мне нужно знать правду до встречи с Каспаром. Он поддерживал связь с КГБ после возвращения из России?

— Конечно, мы пытались его завербовать. — Ивелич не скрывал раздражения. — Но у Каспара все в голове так смешалось, что он перестал отличать правду от вымысла. Он может считать, что работает на КГБ. И я не удивлюсь, если он скажет, что мы каждую неделю вместе обедаем. Но все дело в том, что у него слишком плохо с головой даже для нас.

— Другими словами, ты хочешь сказать, что я должен поверить Каспару, если он подтвердит то, в чем ты пытаешься меня убедить, а если нет, то это просто его фантазия. Надеюсь, ты понимаешь, что это выглядит крайне сомнительно.

— Я бы не стал упираться в то, на кого он работает, если его цель — устранить тебя. После провала в Советском Союзе ему необходимо совершить нечто, что подтвердило бы для Конторы его ценность. И не важно, сделает ли он это в пользу США или Советского Союза. Результат будет один — твоя смерть.

— И его тоже, — поправила Сонг. — Контора даст утечку в ФБР, которое задержит его за убийство, а через полгода Каспара казнят на электрическом стуле. И это будет означать конец «волхвов».

Мельхиор перевел взгляд на Сонг, продолжая думать о Каспаре. Об их последней встрече в баре гейш возле военно-морской базы в Ацуги. Перед расставанием Каспар отозвал Мельхиора в сторону:

— Обещай, что вытащишь меня, если они начнут промывать мне мозги.

— Вытащу…

— Вывезешь, — уточнил Каспар. — Я не хочу, чтобы они превратили меня в кого-то, кем я не являюсь.

Конечно, сразу напрашивался вопрос: кем он себя считал? Но у Мельхиора не хватило духу задать его.

— Обещаешь? — спросил Каспар.

— Обещаю, — ответил Мельхиор, и оба они почувствовали: обещания он не сдержит.

— Мельхиор? — На этот раз от воспоминаний его оторвал Ивелич. Мельхиор покрутил головой, чтобы прогнать образ Каспара, но тот никак не исчезал. Он резко поднялся, уронив газету, и ветер подхватил ее, унеся несколько страниц.

— Мне нужно в Чикаго. С Чандлером и Наз мы разберемся позже.

— Чикаго? — переспросил Ивелич ему вслед.

— Ты хочешь, чтобы бомба оказалась в Америке, — обернувшись, ответил Мельхиор. — Я доставлю ее сюда и решу вопрос с Каспаром.

Ивелич повернулся к Сонг:

— Я не понимаю…

Сонг положила руку ему на колено, удерживая на скамейке.

— Я тоже, — призналась она, глядя вслед Мельхиору. — Но Чикаго — вотчина Джанканы.

— Понятно.

Сонг показала на заголовок газеты «Даллас морнинг ньюс». Через мгновение Ивелич сообразил:

— Он уже все знал? И выкачивал из нас информацию, чтобы убедиться, что мы не врем.

— Я же говорила тебе: он хорош!

Ивелич поднял первую страницу, испещренную крестиками и ноликами, нанесенными красными и черными чернилами.

— Что это?

Сонг присмотрелась.

— Я не уверена, но, кажется, это старая шифровальная система, которая использовалась в сороковых годах. Берется сообщение, а потом его содержание с помощью определенного алгоритма фиксации букв переносится на газетную страницу. Агентов, способных расшифровать это без помощи компьютера, можно пересчитать по пальцам.

— Да уж, — пробормотал Ивелич и хотел добавить что-то еще, но замолчал, увидев, как Мельхиор обернулся и посмотрел на них.

— Ты действительно его завербовал?

Губы Ивелича тронула кривая усмешка.

— Я отвечу тебе через пятьдесят лет, если мы оба еще будем живы.

Мельхиор кивнул и снова отвернулся.

— Сонг тебя расслабляет, — пробормотал он. — Не сомневаюсь: так долго ты не протянешь.


Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

19 ноября 1963 года


Пока они спускались по лестнице к выходу, мужчина пониже ростом шел впереди БК, второй замыкал шествие. Между собой похитители разговаривали по-русски, что только подтверждало догадку Керрея о КГБ. Положение осложнялось. Одно дело, если Мельхиор решил просто выйти из игры, и совсем другое — если переметнулся на сторону противника. А может быть, новость об Орфее уже вышла за рамки национальных границ? БК почему-то не было страшно. Он уже бросил вызов и ФБР, и ЦРУ, так какая разница, если этих контор станет три?

Когда они спустились, шедший впереди повернулся к нему:

— Нам известно, что вы с Орфеем сейчас вместе. Ты отведешь нас к нему, или Назанин Хаверман умрет.

— Конечно, — согласился БК. — Если ты дашь мне ручку, а… — он обернулся через плечо, — твой напарник найдет лист бумаги, я с удовольствием напишу адрес.

Агент улыбнулся попытке БК шутить.

— Мы в этом городе в первый раз. И будем очень признательны, если ты нас проводишь.

— Если угодно… — пожал плечами БК.

В многолюдной гостиной тот, что был сзади, так тесно прижался к БК, что он не выдержал:

— Это пистолет в твоем кармане, или ты так рад нашей встрече?

— А разве не может быть того и другого? — в тон отозвался тот.

Гостей, казалось, изрядно прибавилось. В клубах дыма их толчея напоминала броуновское движение, и процессия продвигалась микроскопическими шажками. Первый русский, не желая привлекать к ним внимания, не пытался идти напролом. У БК появилось несколько драгоценных секунд, но как ими воспользоваться?

Новая волна гостей оттеснила их к металлической стойке, над которой висел женский портрет в стиле экспрессионизма: женщину, казалось, расчленил на куски, а потом снова собрал воедино подслеповатый хирург. Под картиной стоял средних размеров бронзовый кубок.

Толпа вновь надавила, и БК удалось сунуть в него руку, как в металлическую перчатку. Из горлышка взметнулось облако пепла. Замечательно, подумал он. Угодил в пепельницу!

Он быстро прижал руку с вазой к груди, радуясь, что на нем не один из его новых костюмов.

— Значит, это… — Прищурившись, он рассмотрел подпись художника, оказавшуюся самым внятным элементом картины. — И что вы думаете о Кунинге?

Пока первый его конвоир оборачивался, БК сумел изловчиться и нанести удар вооруженной рукой второму. Надо отдать тому должное — он успел выхватить пистолет, но ударом оружие у него было выбито.

— Хороший бросок! — оценил кто-то из гостей. БК повторил маневр, но на этот раз ему повезло меньше. Он услышал выстрел и увидел дымящийся ствол пистолета, по телу прокатилась волна боли — он пошатнулся, и ему показалось, что кости его удержались на месте одной только кожей.

Русский улыбнулся. Он хотел что-то сказать, но не смог. Он нахмурился, улыбка сползла с его лица. Изо рта показалась кровь, на груди расплывалось пятно.

Он произнес что-то невнятное и упал вниз лицом.

БК поднес вазу к глазам и увидел на ней вмятину.

Правда, времени порадоваться у него не было. От удара в спину он упал на тело поверженного врага. Правой рукой он успел зацепить его пистолет. Теперь у него было оружие, и, перевернувшись на спину, он навел его на второго русского.

— Ни с места! — прошипел он, отползая назад. При каждом движении бронзовый кубок звонко бился о мраморный пол.

— Это полный финиш! — закричал кто-то в толпе. — Вы даже не представляете, что я тут вижу!

Однако не все гости были под кайфом.

— Вызовите полицию!

— Парень, проваливай! Ты все нам портишь!

И в этот момент появилась Пегги.

— О Господи! — закричала она, глядя отнюдь не на пистолет — на вазу. — Бабушка!

— Звони Билли, — бросил ей резко БК. — Скажи — у тебя в вестибюле убит агент КГБ. Он знает, что делать.

Мгновенно кивнув, она бросилась вон из комнаты.

Русский воспользовался передышкой и нырнул за стойку. БК прицелился наугад, но не успел нажать на курок — стойка взлетела в воздух и обрушилась на него, как гроб с неба. Ударившись ладонью о мраморный пол, он выпустил пистолет.

От второго удара стойка разлетелась на куски, и перед глазами БК затряслись толстые щеки.

— Если тебе не нравится Кунинг, подожди, пока не увидишь, что я сделаю с твоей рожей. — БК схватили за горло и ударили головой об пол.

БК сделал ответный ход — вазой. Удар получился несильным, однако прах бабушки Пегги Хичкок заставил русского зажмуриться, чем и воспользовался БК. Он стукнул его раз, метя в мясистый нос, и лицо русского залило кровью. Еще удар! И еще! Теперь физиономия стала походить на полотно Кунинга, но противник по-прежнему сжимал горло БК. Перед глазами его плыли круги, лицо русского расплывалось.

Он собирался с силами, чтобы нанести последний удар, но вдруг русский разжал пальцы и ткнулся головой ему в грудь. БК поднял глаза и увидел над собой Пегги — с каким-то африканским божком в руках. Она держала его за огромный пенис, размером с полтуловища…

— Уходи! — проговорила она, прежде чем БК смог вымолвить слово.

Он поднял руку с надетой на нее вазой. Пегги махнула рукой:

— Бабушка видела и не такое!

БК забрал оружие у кагэбэшника, лежавшего без сознания, выбрался на лестничную площадку и вызвал лифт. Лифтер сделал вид, что не замечает ни пепла, ни крови на лице гостя, ни съехавшего набок парика.

— Нашли что искали, сэр?

БК царственно поправил свою безрукавку и шагнул в кабину лифта.

— Скорее наоборот — меня нашли…

Лифтер любезно вызвал ему такси, и вскоре БК уже был на пути в отель. Они угодили в пробку, и БК с пяток кварталов отшагал пешком. Смесь из пепла и крови надолго оставила у него во рту привкус чего-то кислого. Толкнув наконец дверь в номер, он понял, что торопился напрасно.

Чандлера не было.


Чикаго, штат Иллинойс

19 ноября 1963 года


Охранники Сэма Джанканы не просто обыскали Мельхиора: они задрали ему рубашку, чтобы убедиться, что на нем нет микрофона, заставили снять ботинки, ощупали подкладку на шляпе, проверили содержимое бумажника. Они даже сняли колпачок с ручки и поцарапали пером по бумаге, проверяя, действительно ли это ручка, и оставили ее себе. Убедившись, что он чист, они пропустили его в личные покои Джанканы.

— Я не забуду забрать ручку, когда буду уходить, — предупредил Мельхиор охранников и, повернувшись, прошел в кабинет главаря чикагской мафии.

Мельхиор, еще не оправившись от столь бесцеремонного личного досмотра, прошел к столу, за которым сидел Джанкана, никак не отреагировавший на появление гостя. Это был худощавый и франтоватый мужчина с продолговатым лицом и ямочкой на остром подбородке. Мельхиор раньше видел его только на фотографиях в неизменных темных очках и широкополой шляпе, скрывавшей лысину, но сейчас благодаря массивной роговой оправе очков он походил скорее на бизнесмена, чем на сердцееда. Кроме продолжительной связи с Филлис Макгуайер из знаменитого трио «Сестры Макгуайер» он встречался с Джудит Кэмпбелл, которая как раз в то время крутила роман с Джеком Кеннеди после своего разрыва с Фрэнком Синатрой. Тогда еще кандидат в президенты, Кеннеди искал возможность заручиться поддержкой избирателей Чикаго, и, по слухам, его любовница помогла заключить сделку с тем самым человеком, который сейчас сидел за столом. Однако даже безупречно сшитый костюм не мог компенсировать уличного жаргона, на каком изъяснялся Джанкана.

— Итак. Что за придурок доставал всех кидал, авторитетов, шлюх и сутенеров Чикаго в поисках Момо Джанканы?

Перед письменным столом — как и в кабинете Дрю Эвертона — стояло кресло, но Мельхиор садиться не стал. Он знал, что вольность, которую он позволил себе, чтобы досадить Эвертону, здесь не пройдет.

— Меня зовут Мельхиор, — представился он, удержавшись, чтобы не добавить «сэр».

Джанкана махнул рукой, будто прогоняя назойливую муху.

— Я не спрашивал, как тебя зовут. Я это знаю. Я спрашивал, кто ты такой.

— Я работаю на ЦРУ. Два последних года провел на Кубе.

Джанкана раздул ноздри и разочарованно выдохнул:

— Ты тратишь мое время, мистер Безмозглый Мельхиор из чертова Центрального разведывательного управления или чего там еще. Кто ты такой и за каким хреном хотел меня видеть?

Мельхиор машинально стал нащупывать пулевое отверстие под лацканом — оно действовало на него успокаивающе. Однако хотя и этот пиджак принадлежал мертвецу, но убил его он сам и специально позаботился о том, чтобы на пиджаке не осталось никаких отличительных примет. Мельхиор понимал: здесь он должен взвешивать каждое слово, прежде чем произнести его.

— Дело вот в чем, мистер Джанкана. Я знаю, что вы помогли Джеку Кеннеди победить на выборах в шестидесятом, и я знаю, что последние пару лет вы помогали Конторе убрать Фиделя Кастро. Я знаю также, что вы чувствуете себя обманутым, поскольку Бобби Кеннеди по-прежнему пытается засадить вас за решетку, несмотря на деньги и связи, которые вы использовали во благо его семьи из лучших побуждений.

На лице Джанканы не дрогнул ни один мускул, но на этот раз он выдержал паузу, прежде чем открыть рот.

— Слушай, ты считаешь, что много знаешь, — сказал он. — Я могу добавить к твоему списку много всякого дерьма. У меня есть письма на официальных бланках ЦРУ, в которых Лаки Лучиано благодарят за помощь в борьбе против коммуняк в Италии и Франции после войны. У меня есть фотографии, на которых агенты Конторы перевозят героин из Юго-Восточной Азии в Сан-Франциско, чтобы финансировать борьбу своей частной армии против Вьетконга. И у меня есть уникальная коллекция сувениров — сигары, начиненные взрывчаткой, ручки с цианидом и пара штук, похожих на плесень, к которым я даже не хочу приближаться. Все они изготовлены в Лэнгли специально для нашего общего друга по другую сторону Флоридского пролива.

Мельхиор ответил не сразу, а чуть помедлив, чтобы обдумать услышанное. Слова Джанканы звучали все также враждебно, но тональность речи его изменилась. Босс мафии почувствовал любопытство. И он забрасывал удочку, чтобы выяснить, как далеко зайдет Мельхиор в своих откровениях.

Мельхиор сделал глубокий вдох. У него была всего одна попытка.

— Я был в Италии в сорок седьмом. Тогда мне было семнадцать. Я так понравился Лаки, что он даже хотел выдать за меня свою дочь. Я провел девять месяцев в Лаосе, собирая деньги для той самой частной армии, о которой вы упомянули. Я провел два года на Кубе, куда меня послали с той самой начиненной взрывчаткой сигарой для Кастро. Я здесь не для того, чтобы выдвигать какие-то обвинения, мистер Джанкана. Я здесь, чтобы предложить свою помощь.

Мельхиор не хотел бы иметь Джанкану в качестве партнера по покеру. Во время его монолога лицо мафиози не отразило абсолютно никаких эмоций. Он просто сидел, откинувшись в кресле из дорогой черной кожи, и едва заметно улыбался. Это была опасная и обезоруживающая улыбка — этакое гипнотическое раскачивание кобры перед смертельным броском.

— Сицилиец?

— Моя мать родилась у подножия Этны, — ответил Мельхиор на безупречном сицилийском.

Джанкана рассмеялся, издав звук, похожий на рычание.

— Ладно. Теперь скажи, что для меня можешь сделать ты.

Мельхиор кивнул:

— Чуть больше трех недель назад я застрелил Лу Гарсу.

Джанкана щелчком сбил с манжета пылинку.

— Это имя мне ни о чем не говорит.

— Я застрелил его на Кубе, когда он пытался украсть атомную бомбу.

Снова возникла пауза. Мельхиор не мог решить, обдумывает ли Джанкана его слова или размышляет, как ему избавиться от тела, после того как Мельхиора пристрелит в спину кто-нибудь из охранников. Наконец мафиози разлепил губы:

— Лу никогда не говорил ни о какой атомной бомбе.

— Он собирался продать ее и оставить деньги себе.

— Ты убил ублюдка?

— Да.

— Хорошо. Одной проблемой меньше. — Немного помолчав, он спросил, будто из вежливости: — Так что с бомбой?

— Она по-прежнему там, на Кубе.

Джанкана подался вперед и достал из коробки сигару.

— Ладно, que sera sera[40], как говорила Дорис…

— Я считаю, мистер Джанкана, что бомба принадлежит вам.

В первый раз за всю беседу Джанкана отреагировал — у него чуть дрогнула бровь. Однако он не стал отвечать сразу и неспешно раскурил сигару. Мельхиор посмотрел на марку. Разумеется, кубинская. И, само собой, «Монтекристо».

— В моей жизни мне пришлось заниматься многим. Девушками. Спиртным. Даже торговлей оружием. Но атомная бомба? Может, проще сразу нарисовать на лбу мишень и вложить пистолет в руку Бобби Кеннеди?

— Насколько я понимаю, на вашем лбу, мистер Джанкана, мишень уже нарисована. После Джимми Хоффы Бобби Кеннеди сделал мафию врагом номер два Америки. Так или иначе, он прихватит вас в будущем году, чтобы обеспечить брату победу на выборах, и станет гнать волну до самого шестьдесят восьмого года, и тогда клан Кеннеди будет у власти целых шестнадцать лет, если этому не помешать.

Назвать его врагом номер два было удачным ходом: Джанкана во всем стремился быть среди первых, даже если речь шла о списке наиболее опасных преступников. И его выбор марки сигар это лишь подтверждал.

— И чего ты от меня хочешь? Чтобы я пристрелил Бобби Кеннеди?

Мельхиор покачал головой:

— Если его пристрелить, он превратится в мученика. А борьба с мафией из его личного крестового похода перерастет во всеобщую. Единственная возможность остановить Бобби Кеннеди — это лишить его должности, а это возможно, только если Джека Кеннеди убрать из Белого дома.

Джанкана раскурил сигару, и на кончике ее появилось яркое красное пятно размером с ноготь большого пальца. Он развернул сигару горящим концом к себе и поднес так близко к глазу, что Мельхиор даже занервничал, как бы тот себя не обжег. Однако ничего не случилось — Джанкана просто смотрел, как раскаленный кончик постепенно терял свою яркость, как гаснущая звезда. Дождавшись, когда он превратится в блекло-оранжевый, Джанкана повернулся к Мельхиору:

— Довольно болтовни! Говори прямо, чего ты хочешь, или я выжгу свое имя у тебя на лбу этой сигарой.

Мельхиор никогда в жизни не волновался так, как сейчас.

— Если вы, мистер Джанкана, решите для меня проблему с бомбой, я решу для вас проблему с Кеннеди. Окончательно.


Через два часа он позвонил Сонг из аэропорта Чикаго. К телефону подошел Ивелич и, прежде чем Мельхиор успел что-то сказать, сообщил о том, что произошло в нью-йоркской квартире Пегги Хичкок. История показалась Мельхиору такой же непонятной, как смазанная картинка на телеэкране в дождливый день, но он слишком устал, чтобы вникать в детали. Джанкана отнял у него последние силы, и от напряжения его все еще била нервная дрожь.

— Да уж, Павел, что за люди у тебя в подчинении! Но сейчас мне не до этого. Передай трубку Сонг.

В наступившей паузе послышались приглушенные голоса, и к телефону подошла Сонг.

— Эта линия чистая? — спросил Мельхиор.

— Мы проверяем ее каждый месяц.

— Сегодня девятнадцатое. Если за тобой следят, у Конторы было почти три недели, чтобы поставить прослушку. Эта чертова линия чистая?

— Успокойся, Мельхиор. С какой стати Конторе за мной следить?

— Да потому что она следит за мной! Господи, неужели это надо объяснять?

— Мельхиор…

— Молчи и слушай! События сейчас будут развиваться либо очень быстро, либо вообще никак. Наш друг из «Города ветров» утверждает, что ты знаешь Джека Руби.

Повисла пауза, в которой явственно ощущалось недовольство Сонг.

— Сонг! — Мельхиор едва сдерживался, чтобы не сорваться на крик. — Ты знаешь Джека Руби? Ночной клуб «Карусель»? В Далласе, штат Техас, черт тебя побери!

— Я не знакома с ним лично, — холодно ответила Сонг. — Танцовщицы попадают в «Карусель» через Гильдию артистов варьете — профсоюз стриптизерш, который контролируется из Чикаго, если ты понимаешь, о чем я. Однажды я предоставила нашему общему другу красивую блондинку для частного выступления. Каким-то образом об этом стало известно Джеку Руби, и он решил, что я поставляю девушек во все стрип-клубы отсюда до Вегаса.

— Да, похоже, его мечта сбудется. Я хочу, чтобы ты ему позвонила и сказала, что посылаешь в Даллас Нэнси. Твой пилот — это Чул-му, верно?

— Да…

— Доставь ее на своем самолете. Он нам может понадобиться потом. Только вы трое, и все. К северу от Далласа есть небольшой аэродром под названием Аддисон. Приземлитесь там, а не на Лав-Филд.

— Потом — это после чего? И почему не на Лав-Филд?

— Господи Боже, Сонг, ты спятила? На Лав-Филд сядет борт номер один с президентом! Там все будет кишеть агентами Секретной службы.

— Мельхиор, что, черт возьми, ты задумал?

— Скоро узнаешь. А теперь перебирайся в Даллас. Только ты, Чул-му, Нэнси и самолет! Это ясно?

— Я не могу закрыть заведение на пару дней ради того, чтобы сопроводить…

Мельхиор в ярости грохнул трубкой о стенку кабины.

— Ты меня что — плохо слышишь? Если все получится, ты закроешься навсегда! А теперь позвони Руби и скажи ему, что посылаешь Нэнси. И, ради Бога, вылетай!

В трубке так долго молчали, что Мельхиор уже начал сомневаться, не разбил ли он ее. Наконец послышался голос Сонг:

— Боже милостивый, Мельхиор! — Ее голос срывался. Но в нем был не страх, а трепет. — За тобой будет охотиться целая армия! Ты будешь в бегах всю свою жизнь!

— Я уже в бегах! Но когда это кончится, они не будут знать, за кем охотиться.

Сонг слышала в трубке, как объявили посадку на рейс в Даллас.

— Послушай, Сонг. Верь мне! Это была твоя идея, ты помнишь? Идея была твоей! Так верь в нее! И в меня! А теперь передай трубку Павлу.

— Я все слышал.

— Я и не сомневался! Мне нужно, чтобы ты отправил пару телеграмм. Одну на Кубу, вторую в Даллас.

— Хм… — Короткая пауза. — Кому вторую?

Голос Ивелича звучал бесстрастно. Ни эмоций, ни любопытства. Мельхиор вспомнил его вчерашние слова на вокзале, перед тем как тот застрелил своего сотрудника и вынудил Мельхиора убрать двух своих. «Все, кто тебя знает, должны умереть». Что ж, время пришло.

— Пошли ее Алику. Алику Хиделлу.

— И что мне ему сообщ…

— …что время пришло. Время сделать то, к чему вы готовили его в России.


Вашингтон, округ Колумбия

19 ноября 1963 года


В доме на Ньюпорт-плейс Сонг и Ивелич сидели у нее в кабинете, и время от времени их беседа прерывалась приглушенными ударами бича, которые раздавались на втором этаже. Там Чул-му помогал одной девушке обслужить известного лоббиста табачной промышленности. Лоббист только что ознакомился с проектом доклада главного врача государственной службы здравоохранения США о влиянии курения на здоровье и считал, что заслуживал личного наказания за грехи профессии.

— Подозрение о существовании «крота» появилось в разведывательном сообществе Америки сразу после взрыва Сталиным первой бомбы, — рассказывала Сонг Ивеличу. — Стало совершенно очевидно, что в шпионских играх русские намного обогнали Штаты. Американцам недоставало опыта. Но у них было полно долларов и желания испробовать все мыслимые и немыслимые возможности. Джо Шайдер был тогда ура-патриотом и учился в докторантуре, уже имея ученые степени в психиатрии и химии. Он разработал идею: прочесать приюты и найти там смышленых ребят, которых бы, воспитав, Контора превратила в секретных агентов, внедрила на место и задействовала в случае необходимости. Реализация плана столкнулась с большими трудностями, главным же было то, что самый перспективный мальчик — Каспар — оказался не сиротой. Мать сдавала его в приют с понедельника по пятницу, а на выходные забирала домой. Не всегда, но часто. Шайдера это не смутило. Он уговорил Фрэнка Уиздома взять над мальчиком шефство — отец Каспара умер еще до его рождения, — и хотя Каспара воспитывали мать и пара сменивших друг друга отчимов, Умник и другие сотрудники ЦРУ часто общались с ним. Они помогли ему выработать двойственность личности. На людях он открыто придерживался социалистических убеждений и раздавал экземпляры «Манифеста Коммунистической партии» и «Капитала», но в другой своей жизни готовился стать двойным агентом в КГБ. Он вступил в добровольное общество содействия ВВС «Гражданский авиапатруль», в семнадцать лет бросил школу и поступил в морскую пехоту. Однако, как ты сам убедился в России, раздвоение личности оказалось для его психики слишком большим испытанием, с которым он не смог справиться. Каспар так и не понял, любит ли он Америку или ненавидит, трудится ли ради торжества пролетариата во всем мире или вскрывает лицемерие коммунистического рая. Единственное, в чем он всегда был тверд, — это в преданности. Но не Конторе, Умнику или Шайдеру. Он всегда был исключительно предан лишь Мельхиору. Не могу поверить, что он может его убить.

Павел Ивелич внимательно слушал рассказ Сонг, изредка улыбаясь, когда крики табачного лоббиста раздавались особенно громко. Он никогда не понимал мазохистов. В мире было так много людей, пытавшихся причинить боль другим, — зачем же за это платить отдельно? Он предпочитал быть среди тех, у кого в руках кнут.

— А так ли это плохо, если он все же решится? — посмотрел он на Сонг со значением.

Глаза Сонг сузились еще больше.

— Ты считаешь, мы сможем проделать все сами?

— Я считаю, что нерешительность Мельхиора может дорого нам обойтись. Его преданность Конторе — в основном из-за денег, но его преданность Умнику, как и Каспара в отношении его, личная и очень существенная.

— Но теперь Умник больше не работает, и Мельхиор понимает: в Конторе для него места нет. Они уже посылали Рипа Робертсона убрать его, а теперь пытаются сделать это руками Каспара. Мельхиор может опереться только на нас.

— Ради нашего общего блага — надеюсь, что ты права.

— Мне кажется, ты не понимаешь, что сейчас произошло — по телефону.

— А что?

— Даллас? Джек Руби? Ночной клуб «Карусель»? Мельхиор мог послать нам зашифрованную телеграмму, но он открыто произносит все вслух. Он пытается выяснить, следит ли за ним кто-нибудь из Конторы помимо Эвертона.

— И зачем?

— Не прикидывайся наивным, Павел. Он не просто отходит от дел. Он вообще исчезает с лица земли. Он уберет абсолютно всех, кто может его опознать. Когда это кончится, только мы с тобой будем знать, что он вообще существовал — или еще существует.

Губы Ивелича тронула улыбка.

— Я впечатлен! А он сможет?

— Ты имеешь в виду технически? Или внутренне? Думаю, технически это вполне возможно. Двадцать лет он был на оперативной работе. Начальству он практически неизвестен, тем более простым агентам. Эвертон — единственный, кроме Умника, человек в Лэнгли, кто видел его в лицо за последние десять лет.

— А как насчет остальных «волхвов»?

Сонг пожала плечами:

— Насколько я могу судить, их выдумал сам Мельхиор.

— А Каспар? Он может его убить?

— Не знаю. С тех пор как он вернулся с Кубы, в нем что-то изменилось. И это не связано ни с бомбой, ни с Орфеем. Он стал более расчетливым. Может быть, осознал, что с уходом Умника ему предстояло решить, как жить дальше. Но таким жестоким, как сейчас, раньше он точно не был.

Ивелич покачал головой:

— Так может ли Каспар убить Мельхиора?

Сонг внимательно посмотрела на Ивелича:

— Ты знаешь, зачем Каспара посылали в Россию?

— Наверное, чтобы проникнуть…

— Каспар не смог бы проникнуть даже в дом своей матери. Слово «шпион» написано у него на лбу огромными буквами.

— Тогда зачем?

— Потому что даже если он и был шпионом, то превратился в добровольного перебежчика. Бывшего морского пехотинца. Человека, который мог подтвердить существование программы «У-2» и тем самым отправить Фрэнсиса Гэри Пауэрса на эшафот, если политбюро решит выбрать такой путь развития событий. Его могли отправить по стране — рассказывать об ужасах капитализма — и при этом держать подальше от государственных тайн. ТАСС и «Правда» могли сделать его центральным персонажем своих материалов. И для этого его могли свести с Хрущевым, сфотографировать их вместе, что и было настоящей целью операции.

— Чтобы Каспар убил его? — Брови Ивелича изумленно поползли вверх, хотя было неясно, действительно ли он так поразился или просто не поверил. — Это больше похоже на стиль Энглвуда, а не Умника. Это же верная смерть!

— Как бы то ни было, расчеты не оправдались. А теперь Каспар в Штатах и по-прежнему нацелен на убийство лидера.

Ивелич покачал головой:

— Удивительная у нас профессия! Значит… Ты хочешь сказать, это сделает Каспар…

— Думаю, он попытается. Получится у него или нет — уже другой вопрос. К тому же стреляет он неважно.

— А если промахнется? Мельхиор убьет его?

— Как я уже говорила, сейчас между ним и Конторой пробежала черная кошка. Я не знаю, на что он способен.

— По-твоему, он хочет отомстить?

— Все гораздо сложнее. Он хочет доказать, что они не правы и что он не какой-то там Негритенок Умник.

— Мне это не нравится. Действия разведчика могут быть непонятными, но его мотивация должна быть четкой и ясной. Усердие, жадность и даже слава — это я понимаю, но эдипов комплекс — вещь очень запутанная и нам может дорого стоить.

— Что ж, нам остается только довериться ему. В оперативной работе он дока, а каждому королю нужен свой генерал. — Она выразительно посмотрела на Ивелича. — Я могу держать его под контролем.

— Каждому королю нужна и королева, — заметил Ивелич, растягивая узкие губы в улыбке. — Только не нужно пытаться контролировать нас всех без исключения.

В коридоре послышался шум. Ивелич в одно мгновение вскочил на ноги.

— Какого черта…

Сонг почувствовала знакомый стук в голове и все поняла.

— Орфей!

Ивелич бросил на нее быстрый взгляд:

— Откуда ты знаешь?

— Объясню потом! Нужно убираться отсюда.

— Ну уж нет! — Ивелич вытащил пистолет. — Я решу проблему с Орфеем раз и навсегда!

— Павел, подожди…

Но было уже поздно. Ивелич выскочил в коридор.


Вашингтон, округ Колумбия

19 ноября 1963 года


После того как БК в своем приблатненном наряде отбыл к Пегги Хичкок, Чандлер, обождав несколько минут, надел один из новых пиджаков бывшего агента ФБР и вышел на улицу. Идея возникла, когда БК демонстрировал ему шмотки битника. Шансов было не много. Но если вдруг повезет, он будет на пути к Наз еще до того, как БК доберется до квартиры Хичкок. А если нет — он успеет вернуться в номер, опередив БК.

До парка Вашингтон-сквер было всего несколько кварталов. К северу от Четырнадцатой улицы городок был совсем не похож на тот, что жил своей жизнью на Бикон-Хилл. Чандлер искренне веселился, глядя на обновки БК из благотворительного магазина, но по сравнению с тем, что было здесь, они смотрелись даже консервативно. Мужчины разгуливали в пиджаках, напоминающих медвежьи шкуры, над поясом их блестящих штанов из черной кожи с заниженной талией виднелось нечто вроде нижнего белья, если, конечно, это было оно. Галстуки обвязаны вокруг головы, дашики[41] и саронги носили мужчины и женщины. Ему попался один худощавый мужчина в отутюженных брюках, белоснежной сорочке и с безупречным пробором, однако вблизи он оказался женщиной, которая специально перетянула грудь, а верхнюю губу подвела черным. Ему встретились несколько смешанных пар, где один из партнеров — не важно, мужчина или женщина — был белым, второй — черным. Возле центрального фонтана по кругу передавались самокрутки, в воздухе висел запах сладкого дыма. Здесь царила атмосфера огромной общей вечеринки, и Чандлер попал сюда, чтобы стать ее частью. Но он искал не марихуану. Ему было нужно нечто посерьезнее.

Он прошелся по парку, выискивая подходящего человека, и наконец увидел сидящего на скамейке юношу. Его худое тело прикрывали только длинные светло-каштановые волосы и брюки из грубой хлопчатобумажной ткани, а между колен торчал маленький барабан. Взгляд его отрешенно блуждал, будто он следил за кружившими над ним мухами или колибри, но ни тех ни других там не было. Он явно галлюцинировал.

Чандлер снял галстук, расстегнул пару верхних пуговиц на рубашке, подошел к юноше и подсел к нему на скамейку.

— Хороший день, верно?

Парень продолжил мотать головой.

— Я говорю — хороший день, верно?

Молодой человек посмотрел на него:

— Ой, извини, друг. Я не знал, что ты настоящий.

«Ты даже не представляешь, как мало ты видел», — подумал Чандлер, а вслух повторил:

— Хороший день, верно?

— Ты считаешь, это что-то меняет?

— Не понял?

— То, что ты назовешь день хорошим? Думаешь, солнце тебя услышит и станет светить еще ярче? А ветер стихнет и будет только шевелить листьями? День не нуждается в твоих комплиментах, парень. Тебе нужно только в нем оказаться!

— A-а, ну да, — согласился Чандлер. — А ты мне с этим не поможешь?

— Вряд ли ты готов к путешествию со мной. — Парень щелкнул ему по блестящему лацкану. — У такого правильного, как ты, от этого просто слетит крыша.

— Это вряд ли.

Чтобы уговорить Уолли дать ему попробовать, Чандлеру понадобилось полчаса. Тот вытащил из кармана грязный квадратик, эффект от которого вызвал у Чандлера лишь легкое покалывание, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы заставить парня отдать весь свой запас — еще четыре легкие дозы. Потом он отправился бродить по парку, сканируя мысли встречных, и вскоре у него было в общей сложности шесть доз и триста долларов наличными. На углу Пятой авеню и Вашингтон-сквер он взял такси.

— Куда ехать? — обернулся к нему старый итальянец, сидевший за рулем.

— Вашингтон, округ Колумбия.

— Вас на вокзал?

— Нет, — ответил Чандлер. — Я хочу, чтобы вы прямо сейчас отвезли меня в Вашингтон, округ Колумбия.


Этого сероглазого мужчину, выскочившего в коридор заведения Сонг, Чандлер никогда не видел. Но он узнал его по обрывкам той информации, которую почерпнул в голове БК. Именно он захватил Наз.

Мужчина навел на Чандлера пистолет. Чандлер собрал все силы, чтобы сосредоточиться. По составу наркотик из парка Вашингтон-сквер был намного слабее, чем тот, каким его пичкал Келлер, и немало ушло на то, чтобы заставить водителя довезти его до Нью-Йорка и высадить на стоянке в Нью-Джерси. Он проглотил все, что осталось, за десять минут до того, как постучаться в дверь особняка Сонг.

Чандлеру удалось проникнуть в сознание Ивелича и овладеть им.

Когда Ивелич навел на него пистолет, тот неожиданно повернулся в его сторону, шипя как гадюка. Ивелич с криком отбросил пистолет в сторону.

Чандлер подхватил оружие, а Ивелич от изумления только часто моргал: его поразило не то, что случилось, а как быстро все произошло. Он никогда не видел, чтобы люди двигались с такой скоростью.

Чандлер направил пистолет на Ивелича и краем глаза уловил какое-то движение справа. Сонг прыгнула вперед, выставив перед собой нож. Он шагнул навстречу и, увернувшись, сбил ее с ног.

Мельхиор предупреждал Сонг о возможностях Орфея. Она знала, что бездна, которая перед ней разверзлась, — всего лишь иллюзия, однако настолько реальная, что она закричала, полетев в нее.

Когда Сонг оказалась на полу, Чандлер в мгновение ока был рядом. Никогда раньше он не поднимал руку на женщину, но на этот раз со злостью ударил ее ногой по голове. Она стукнулась о деревянную панель обшивки стены и замерла без движения.

За эти мгновения Ивелич успел прийти в себя и бросился на Чандлера. Тот впервые в жизни нажал на курок — и пуля вырвала из плеча русского кусок плоти. Ивелич врезался в стену и остался лежать.

Чандлер надвигался на него, выставив пистолет. Ивелич перевел взгляд на будку охранника, из двери которой торчали голые ноги Чул-му. Он не видел ни Гаррисона, ни Джуниора, но было нетрудно догадаться, что их постигла та же участь.

— Где она?

Как опытный профессионал, Ивелич не отреагировал. Он вытащил из кармана платок и прижал к ране, чтобы остановить кровь, и только потом спросил:

— Кто?

Глаза Чандлера сузились, он напрягся. Тело Ивелича охватили языки пламени, он закричал. Даже когда Чандлер немного расслабился, он продолжал кататься по полу, пытаясь сбить с себя пламя, пока тот не перевернул его на спину и не приставил к затылку пистолет.

— Где?

Ивелич поднял глаза на Орфея. Его лицо было неумолимым и каким-то неземным. Лицо человека, обуреваемого ненавистью и любовью. Обгоревшая кожа нестерпимо болела, и он не мог поверить, что еще жив.

— К…кто ты?

Чандлер не ответил. Ответ на вопрос выплыл на поверхность сознания Ивелича подобно утопленнику, чье тело поднялось из глубин озера.

Ночной клуб, полный лысоватый мужчина. Чандлер сосредоточился — и узнал имя и место.

Джек Руби.

Клуб «Карусель».

Даллас.

Он изо всех сил обрушил на череп Ивелича рукоятку пистолета, и изображение исчезло, как гаснет экран телевизора при выключении.

Часть IV

Доктрина Трумэна

Целостность и жизнестойкость нашей системы находятся сейчас в большей опасности, чем когда-либо за всю историю. Даже в отсутствие Советского Союза мы тем не менее стояли бы перед серьезной проблемой свободного общества, многократно обострившейся в индустриальную эпоху и заключающейся в примирении понятий порядка, безопасности, потребности в партнерстве с требованиями свободы. Мы также пришли бы к выводу, что в нашем тесном мире отсутствие порядка среди государств становится все менее и менее терпимым. План Кремля ставит целью навязать государствам порядок способом, который разрушит нашу свободную и демократическую систему. То, что у Кремля есть атомное оружие, дает ему еще один рычаг давления для реализации его плана и обращает нашу систему лицом к еще большей опасности, что провоцирует появление дополнительного напряжения. Кроме того, это поднимает вопрос: вынесет ли мир подобное напряжение, не отойдя к какому-нибудь другому типу устройства на чьих-либо условиях?

Новые риски, с какими мы сталкиваемся сейчас, соответствуют масштабу тотальной борьбы, которую мы ведем. Для свободного общества не существует полной победы — свободу и демократию невозможно получить в полной мере раз и навсегда. Общество постоянно в борьбе за достижение этих ценностей. Вместе с тем поражение от сил тоталитарного режима означает окончательное поражение. Эти угрозы подобны снежной лавине в тесном мире поляризованной власти, и выбора у нас нет, кроме как дать им должный отпор либо оказаться погребенными ими.

Директива Совета национальной безопасности 68 от 14 апреля 1950 года

Утверждена президентом Трумэном 30 сентября 1950 года

Гриф секретности снят в 1975 году

Мы ступаем на очень опасный путь. Я бы не стал выступать в его поддержку, не будь альтернатива чревата еще более губительными последствиями.

Гарри Трумэн, 12 марта 1947 года

Даллас, штат Техас

19 ноября 1963 года


— Бах!

Худощавый русоволосый мужчина от неожиданности охнул, увидев, как из-за платана показалась фигура Мельхиора. Он отскочил на несколько шагов назад и едва удержался на ногах. Хотя Мельхиору было бы приятно думать, что после стольких лет его влияние на Каспара ничуть не изменилось, он уловил в теплом воздухе запах виски.

Мужчина выпрямился и, держась в тени, сунул руку под пиджак.

— Томми? Это ты?

— Привет, Каспар, — откликнулся Мельхиор. — Давно не виделись.


Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

19 ноября 1963 года


Вернувшись в гостиницу и не обнаружив там Чандлера, БК надолго уставился на скопившуюся под батареями грязь, будто рассчитывая, что тот вдруг оттуда появится. Но в реальности были лишь шесть пустых чемоданов — как черепаха, а точнее, улитка, он был вынужден таскать все «свое» с собой — и была еще вешалка, которая прогибалась под тяжестью ярких костюмов, рубашек, свитеров и брюк, которые он накупил, решив преобразиться в плейбоя и частного сыщика. Да за кого он себя принимал? За Джеймса Бонда? Сэма Спейда? Филиппа Марлоу? Он не был даже незадачливым детективом Полем Дрейком, кого Поль Мейсон привлекал для черновой работы. Он оказался гадким утенком, возомнившим себя лебедем — или павлином, если судить по одежде. Ему недоставало только меховой горжетки, чтобы его гардероб стал окончательно напоминать женский.

За какие-то три недели он умудрился потерять все. И должность, и место работы. И дом, и наследство. Чандлера, Наз, себя самого. Как он мог упустить Чандлера? И почему тот сбежал? Неужели он не понимает, что БК пожертвовал всем — всем! — чтобы помочь найти Наз, добраться до Мельхиора и вновь обрести привычный мир?

Из разноцветной кипы, сваленной на конторке, он вытащил шелковый галстук. Галстук был черным и узким, ткань походила на шерсть. Скорее матовая, чем блестящая. Узкая полоска, как линия, проведенная карандашом. Наверное, нужно просто на нем повеситься и разом решить все проблемы.

Он продолжал тупо смотреть на галстук и вдруг сообразил: глаза Наз точно такого же цвета. Ему представилось ее лицо, и он понял, в чем заключалась его пленительная сила. Именно пленительная — она овладевала душой и больше не отпускала. Он вспомнил, как они танцевали у нее в комнате в особняке мадам Сонг, как он держал ее за талию, а она прижималась к нему грудью. И он вспомнил, как комната вдруг наполнилась ненавистью, стоило в нее войти Сонг. Ненавистью столь же осязаемой, как сила прибоя, такой же смертельной, как отравляющий газ.

Он продолжал смотреть на черную полоску ткани, и она напомнила ему о черных деревьях в Миллбруке. Миллбрук!

Это же было одной из аксиом любого расследования: если зашел в тупик, то вернись назад. Он не имел понятия, куда исчез Чандлер или куда предполагаемый кагэбэшник забрал Наз, но он знал, откуда они начинали. Да и Чандлер предлагал начать с Миллбрука. Он знал: Мельхиор опасен и наверняка не пустится за ним в погоню, не достав как можно больше ЛСД. БК старался убедить себя, что логически это было очень даже вероятно, однако события последних недель уже давно утратили всякую связь с логикой.

Он затянул узел галстука на шее так сильно, что при каждом вдохе ему казалось, будто он проглатывает целиком куриное яйцо. Однако при всем неудобстве это помогало ему ощущать себя живым. БК схватил бумажник, пиджак, пистолет — слава Богу, Чандлер оставил хотя бы его — и поспешил к машине.

— Черт бы тебя побрал, Чандлер! — пробормотал он. — И это после всего, что я для тебя сделал!


Даллас, штат Техас

19 ноября 1963 года


Трясущимися пальцами Каспар открыл бутылку, которую принес с собой Мельхиор. По его телу то и дело пробегала волна дрожи, но не так, как у пьяниц, а будто по нему ползли какие-то насекомые. Он почесывался и стряхивал воображаемых паразитов, прерываясь лишь на то, чтобы приложиться к виски.

— Ты слышал об Умнике? Говорят, Джо Шайдер поджарил ему мозги. И что теперь он разгуливает в халате и мочится под себя.

— Не верь, — ответил Мельхиор, делая глоток из своего стакана. Пить ему не хотелось. — Умник будет руководить операциями еще долго после того, как мы с тобой окажемся в какой-нибудь безымянной могиле.

Лицо Каспара просветлело.

— А ты помнишь, как попал в него? Из рогатки? Жаль, что ты не пристрелил доктора. Он мне никогда не нравился. Умник нравился, а док Шайдер — никогда.

Мельхиор сделал еще глоток и продолжал слушать.

— Тогда меня звали Ли, помнишь? Не Каспар. Не Алик. Не Алекс Хиделл или Ли Харви Освальд, а просто Ли. Мне нравилось быть просто Ли.

— Тогда ты был одинок.

Каспар энергично замотал головой.

— Нет, у меня была мама. И у меня был ты! — почти выкрикнул он. — У меня был я сам, — добавил он тихо и жалостливо. Он снова выпил, и лицо его вдруг осветилось счастливой улыбкой. — Теперь у меня есть жена. Сегодня она родила дочь.

Жена, дочь, подумал Мельхиор. Обычный человек назвал бы их по именам, но Каспар лишь жалобно улыбался, будто умоляя Мельхиора подтвердить, что это правда.

— Теперь у меня две дочери, — просяще произнес Каспар. — Две!

— У кого? — переспросил Мельхиор. — У Каспара? Алика? Или Ли?

— У меня. — На лице Каспара отразилась растерянность.

Мельхиор плеснул ему в стакан еще виски. Каспар посмотрел на стакан, будто в нем было очередное лекарство Джо Шайдера, затем послушно выпил. Он наклонился вперед, и ворот рубашки распахнулся. Мельхиор заметил, что у него на шее что-то висит. Нитка бус. Он присмотрелся — бусинки оказались крошечными черепами, сотни их прятались у него под воротом.

— Меня заставляют, — пожаловался Каспар. — Вернее, не меня, а Каспара.

— Ты и есть Каспар.

Каспар покачал головой:

— Нет, я Ли.

— А Марина считает, что тебя зовут Алик.

— Я Ли!

— Ты можешь быть кем захочешь.

Каспар в отчаянии посмотрел на Мельхиора.

— Алекс Хиделл купил оружие, — прошептал он. — Не я.

— Тогда это может сделать Алекс Хиделл.

— Я не хочу этого делать.

— Каспар тоже может это выполнить. Или Алик. Или Ли Харви Освальд.

Каспар поднялся и принялся мерить шагами комнату. Он подошел к пистолету, который положил на столик, когда они приехали в номер Мельхиора в мотеле, и остановился перед ним, загородив столик спиной. Мельхиор чувствовал тепло своего пистолета под мышкой и подумал о телеграмме в кармане, полученной от Ивелича.

— Что это за черепа, Каспар?

Левая рука Каспара поправила воротник.

— Я Ли, — прошептал он. Он крутил бусинки между большим и указательным пальцами, и Мельхиору представилось, как под пальцами трещат черепные кости и выскакивают зубы, будто зерна из початков кукурузы.

— Что это за черепа?

Каспар повернулся к Мельхиору. Будь у него в руках пистолет, он успел бы выстрелить до того, как тот среагирует. Но у него в руках ничего не было.

— Я ездил в Мехико.

Мельхиор спокойно сел, не пытаясь достать оружие и не ставя стакан на столик. Любой агент на месте Каспара заметил бы, что теперь пиджак Мельхиора оказался расстегнутым, а стакан он переложил в левую руку.

— Кто ездил в Мехико? Каспар? Алик? Ли Харви Освальд?

— Я ездил. — Пальцы Каспара нервно перебирали бусинки. — Я пытался скрыться. Но не смог.

— Ты хотел попасть на Кубу, верно?

— Я хотел скрыться.

— Ты хотел убить Кастро.

— Это был День мертвых, — сказал Каспар.

— Ты хотел поехать и в Россию. Чтобы убить Хрущева.

— Там кругом ходили люди с черепами на шее и раскрашенными лицами. Как будто они уже умерли, только их тела этого еще не знают.

Мельхиор покачал головой:

— Ли ездил в Мехико в октябре, Каспар. А День мертвых в ноябре. Ты думал, что Ли уже умер?

— Ли — это я, — ответил Каспар. — Я!

— Но ты знаешь, что они вообще-то не хотят, чтобы Алик убил Кастро, так ведь? Или Хрущева?

— Они хотят! — возразил Каспар с обидой и злостью. — Они хотят, чтобы он убил всех.

— Кого? — не отставал Мельхиор.

— Всех! Всех без исключения! — Он с такой силой потянул за нитку бус, что, казалось, хотел порвать ее.

— Кого они хотят, чтобы застрелил Алик, Каспар?

— Ли. — Каспар опустил глаза в пол. — Меня зовут Ли. — И добавил едва слышно: — Тебя.

— Кого они хотят, чтобы застрелил Алик, Каспар? Ты знаешь кого.

Каспар снова прошел через всю комнату и, подойдя к стене, стал биться об нее головой.

— Они хотят, чтобы я застрелил тебя.

Он снова оказался возле столика с пистолетом, но на этот раз он взял его в руки и пошел в сторону Мельхиора, стараясь не шататься. Пистолет он держал на ладонях, как мертвого котенка.

У Мельхиора руки тоже не были пустыми — он держал телеграмму Ивелича.

— Кого они хотят, чтобы застрелил Алик, Каспар? Ты знаешь кого.

Каспар молча смотрел на листок в руках Мельхиора и написанное на нем имя. Потом поднял глаза на Мельхиора и протянул к нему дрожавшие ладони с пистолетом. Мельхиор забрал его и положил на столик, а Каспар зарылся лицом ему в колени, как пристыженный пес. Мельхиор погладил Каспара по жестким волосам, борясь с искушением обрушить на его голову стакан и положить конец его мучениям.

— Ты сказал, что позаботишься о Ли, Томми. Ты сказал, что всегда будешь заботиться о Ли.

Мельхиор очень осторожно снял с его шеи ожерелье с черепами и сунул себе в карман.

— Так и будет, — сказал он, взъерошил ладонью волосы Каспара и постарался выкинуть из головы воспоминания о приюте. — Томми позаботится о Ли. До самого конца.


Миллбрук, штат Нью-Йорк

19 ноября 1963 года


БК добрался до Миллбрука почти в час ночи, но Большой дом был залит огнями. На первом этаже он обнаружил с полдюжины обитателей и насчитал двадцать два нарушения закона, а также одиннадцать сосков — два на мраморной статуе Диониса, пять на картине или просто стене. Еще там был абсолютно голый младенец.

На БК никто не обратил ни малейшего внимания.

Лиари он нашел на втором этаже в мансарде, украшенной свисавшими с потолка коврами и освещенной свечами. Тот сидел на подушке посреди комнаты, сложив ноги в замысловатую позу йогов. БК пришлось трижды его окликнуть, прежде чем доктор открыл глаза.

— Он здесь? — спросил БК, понимая бессмысленность вопроса. Лиари не стал бы заниматься созерцанием своего пупка, будь Орфей здесь, в поместье.

— Агент Керрей? — БК был по-прежнему в том самом наряде, в котором явился в квартиру Хичкок, правда, теперь перепачканный кровью и пеплом, и Лиари озадаченно разглядывал его. — Ни за что бы вас не узнал.

Восстановив кровообращение в ногах, Лиари провел БК в спальню. Пол там был завален одеждой, книгами и грязными тарелками. В центре комнаты возвышалась кровать. Ее желтоватые простыни источали тот же запах, что и постели некоторых однокурсников БК по академии. Они пахли не просто потом, а чем-то еще… Очень специфический запах…

Секс, мысленно произнес он и заставил себя повторить это вслух:

— Секс!

Он произнес слово внятно и громко и все-таки не покраснел, однако поймал на себе внимательный взгляд Лиари.

— За последние две недели, доктор, — начал БК, — я столкнулся с вещами, которые удивили бы даже вас. Хорошо ли то или плохо, они полностью изменили мою жизнь. Но я приехал поговорить не о себе, а о мужчине по имени Чандлер Форрестол и девушке по имени Назанин Хаверман, а также еще об одном человеке, хотя мне трудно назвать его человеком, чье настоящее имя, возможно, никому не известно, и тем не менее он должен ответить перед законом.

На лице Лиари, выражавшем недоумение, отразился страх.

— Я думал, что Чандлер и девушка…

— Погибли? Мельхиор именно и хотел, чтобы вы так думали.

— Мельхиор? Так звали того смуглого мужчину? — Лиари вздрогнул. — В нем есть что-то пугающее.

Носком ботинка БК отбросил валявшиеся на полу трусы.

— Два месяца назад я бы сказал вам, что ФБР было смыслом всей моей жизни. Всем моим достоянием и даже мечтой. Теперь я понимаю, что это не так. Тогда я хотел отделять зерна от плевел, правду от лжи — той самой лжи, которую мы слышим от руководителей Центрального разведывательного управления. Однако теперь выясняется, что и руководство Федерального бюро расследований тоже кормит нас ложью. Эти люди считают, что правда относительна, что она субъективна — и в руках тех, кто одерживает победу. Я так не считаю, доктор Лиари, и никогда не смогу так считать. Есть либо правда, либо обман, и ничего среднего между ними. Раньше я верил, что ФБР дает мне возможность реализовать свои идеалы в жизни. Теперь я могу рассчитывать лишь на себя. На свою веру, свое желание и свою волю. Я прошу вас, доктор, рассказать все, что вам известно о проекте «Орфей», — это нужно не только вам, но и мне.

Лиари вертел в руках маленькую фигурку. БК сначала принял ее за ферзя, пока не увидел на ней целых восемь грудей. Доктор машинально водил по ним пальцем, как ребенок играет с расческой.

— Я уже говорил вам в прошлый раз, агент Керрей. Агент Логан держал меня в неведении.

БК вплотную подошел к Лиари, и доктор имел возможность убедиться, что, несмотря на несуразное облачение, он был человеком из плоти и крови. И с кулаками.

— Вы должны понять меня, доктор Лиари. Я зашел слишком далеко. Я пожертвовал всем, чтобы разобраться в этой истории. Моей карьерой. Домом. И репутацией. Не заставляйте меня приносить в жертву и принципы.

Губы Лиари тронула улыбка.

— Вы сказали «истории».

— Что?

— Вы сказали «разобраться в истории», а не «разобраться в деле».

БК не понял, что имел в виду доктор, но ждал продолжения, уловив — голос Лиари смягчился. После некоторого размышления доктор кивнул:

— Начну с одной вещи, о которой, мне кажется, ЦРУ не знает. Она касается мисс Хаверман. Я навел кое-какие справки. До сотрудничества с Логаном она участвовала в программе «Артишок», из которой и выросли затем «Ультра» и «Орфей».

— Проект «Артишок» занимался экстрасенсорным восприятием, верно?

Лиари кивнул.

— Тестовые результаты мисс Хаверман были значительно выше средних, я бы даже назвал их исключительными. И чем сильнее был ее эмоциональный фон, тем выше оказывались показатели. Во время последнего эксперимента у нее завязался роман с одним из ученых, который его проводил, и ее очевидные телепатические способности резко возрастали по мере развития романа с испытателем. Ему было приказано не сообщать своим пациентам результаты исследований — все они либо «отсеивались», не показав ничего особенного, либо набирали чуть больше среднестатистических данных и уезжали домой, считая себя «особенными». Но если пациент набирал больше определенного количества очков, его под тем или иным предлогом должны были отправить ко мне. В случае с мисс Хаверман исследовалась возможность применения ЛСД в качестве терапевтического препарата при лечении людей, перенесших душевное потрясение. К сожалению, когда Наз пыталась связаться со мной, я уже покинул Гарвард, и мы встретились только три с половиной недели назад.

Пока Лиари говорил, БК вспомнил свои ощущения в заведении мадам Сонг. Подобно потокам тепла из открытой дверцы печки, от Наз исходили волны ненависти и отвращения. И как она читала его мысли с самой первой их встречи — даже Чандлер ей в том уступал.

— Вы хотите сказать, настоящий Орфей не Чандлер? — спросил он. — А Наз?

— Все далеко не так просто. Описывая это в химических терминах, я бы назвал ее катализатором. Я полагаю, какая-то присущая ей особенность позволила ЛСД изменить схему действия мозга Чандлера. И наделить его способностью внушать свои образы окружающим.

— Другими словами, Наз — это ключ? С помощью которого можно создать целый легион Чандлеров? То есть Орфеев?

Лиари беспомощно покачал головой:

— Я не знаю.

— А что с ней самой? Она тоже изменилась?

Лиари снова повел головой:

— Мне очень жаль, агент Керрей, но я действительно не знаю.

— Вы делали какие-нибудь записи о своих догадках?

— Да. Но после… того инцидента… я застал Билли роющимся в моих бумагах и все уничтожил.

— Значит, вы единственный, кто в курсе той роли, какую могла сыграть Наз в трансформации Чандлера?

— Теперь нас двое, — ответил Лиари со слабой улыбкой. — Вы же не станете меня убивать?

— А должен был бы, — холодно констатировал БК, и доктор невольно попятился. — Но, пока никто не догадывается, что вы располагаете такой информацией, вас не тронут. — Он резко поднялся. — Молитесь, что за мной не следили по дороге сюда.

— ЦРУ…

— Мельхиор не ЦРУ, — сказал БК, идя к двери. — Больше не ЦРУ. И если он придет за вами, то сами же пожалеете, что я вас не убил.


Даллас, штат Техас

20 ноября 1963 года


На парковку ночного клуба «Карусель» Чандлер заехал около полуночи. Он прилетел в Даллас днем, но никак не мог раздобыть ни единой дозы. Если в Далласе и были где-то места богемных тусовок, как в Нью-Йорке, обнаружить их ему не удалось. После долгих расспросов ему все же улыбнулась удача, причем в таком неожиданном месте — в дорогом магазине «Нейман Маркус». Там же он, кстати, неоднократно удостоился высокой оценки своей одежды, позаимствованной из чемоданов БК.

Таблетка, которую он сжимал в руке, была неизвестного происхождения и походила на батарейку с неотмеченным сроком годности. Она могла оказаться как действующей, так и непригодной к употреблению. Если он ее примет и Наз не окажется в клубе, ему придется ехать за ней — за Мельхиором! — практически безоружным. Но Ивелич не мог солгать о том месте, где она находится. Это висело в его мыслях как огромная неоновая вывеска. Она должна быть здесь!

Он сунул таблетку в рот — через несколько минут его видения нормализуются и он сможет управлять сознанием. Наркотик, слава Богу, оказался качественным. Не самым чистым, но вполне приличным. Когда он открыл глаза, окружающее казалось странно-зеленым, будто он смотрел на мир через прибор ночного видения, но на прилив сил это никак не влияло.

Он вылез из машины. Перед входом в клуб сидел громила, непонятно как умещавшийся на узком стуле, едва выдерживавшем его тяжесть.

— Ну здравствуй, — сказал охранник так, что было непонятно, действительно ли он здоровается или угрожает, но Чандлеру было все равно. — Сегодня выступают пятеро.

Чандлер с ходу двинул ему по физиономии. Нос здоровяка хрустнул, лицо залила кровь, и он мешком повалился со стула.

Чандлер оттащил его за руку в заросли мирта, которые не столько украшали вход в клуб, сколько стремились держаться от него подальше, и, бросив туда же обломки стула, толкнул входную дверь дымчатого стекла. На двери висела афиша:

«БИЛЛ ДЕМАР

Чревовещатель и актер-комик

Мастер экстрасенсорики

ПЛЮС: ПЯТЬ ЭКЗОТИЧЕСКИХ ТАНЦОВЩИЦ

Кэти Кей

Малышка Линн

Джой Дейл

Мэрилин Мун

Фелисса Прелл».

Длинный узкий коридор, спускавшийся к черному пологу, был пропитан проникавшим из зала зловонием дыма, пота и спиртного. У входа в зал сидел еще один вышибала, и Чандлер с трудом подавил желание заглянуть ему в мысли. Расходовать силы следовало осмотрительно.

— Новенькая уже появилась?

Вышибала не сводил глаз со сцены, где крашеная блондинка демонстрировала свои прелести, не попадая в такт музыке.

— У нас много девушек. И все — пальчики оближешь!

— Я о новенькой, — не сдавался Чандлер. — Невысокая, смуглая, глаза черные…

— Наших девушек ценят не за глаза, если ты понимаешь, о чем я!

— Смуглая, — повторил Чандлер, чувствуя, как у него перехватило в горле. — Темные волосы.

Наверное, вышибала уловил что-то в голосе Чандлера, потому что повернулся к нему и криво ухмыльнулся.

— Малышка Линн? — спросил он, блудливо облизнув губы. — Джек приберегает ее под занавес. Возьми себе пиво и стул и смотри пока на остальных. Или убирайся к черту.

Чандлер ударил его. Не смог сдержаться. Сама мысль, что это животное, эти люди разглядывают Наз, размахивают деньгами и лапают ее, была ему невыносима. Их похоть душила его, в голове замелькали обрывки их гнусных фантазий — страницы, вырванные из порножурналов.

«Сняв» вышибалу, Чандлер понял, что совершил ошибку. Послышались крики, мужчины повскакали с мест, предвкушая драку. Чандлер чувствовал их возбуждение и понимал: теперь ему придется иметь дело со всей этой толпой, а не с одним Джеком Руби, где бы он ни был, и Мельхиором, если и он здесь.

Он заметил, что рука вышибалы потянулась под пиджак за пистолетом. Что ж… это Техас! Чандлер сработал ногой, и пистолет, перелетев через зал, угодил в ряд бутылок над баром.

Музыка продолжала греметь, но стриптизерша теперь просто лишь извивалась, покачивая голыми грудями и тараща накрашенные глаза на двух мужчин, будто королева варваров, наблюдавшая за схваткой воинов. Чандлер видел себя и упавшего охранника ее глазами. Тот, кажется, не давал ей проходу, принуждая к сексу, и она надеялась, что он получит свое.

— Это тебе за Фелиссу, — проговорил Чандлер, падая на колено и нанося удар локтем — хруст свернутой челюсти перекрыл глухое уханье баса.

Едва он поднялся, на него налетел крупный мужчина в ковбойской шляпе. Чандлер почувствовал его до того, как увидел. Здоровяка не интересовало происходящее. Ему просто хотелось подраться.

Чандлер увернулся и швырнул его об стену. У следующего желающего в руках оказался стул. Чандлер чуть отклонился и, нащупав рукой стакан, ударил им любителя помахать кулаками в висок. Тот покорно рухнул на землю.

Теперь против него было четверо, нет — шестеро завсегдатаев. К ним присоединилась и стриптизерша, которая размахивала бутылкой как битой. Увидев своего преследователя поверженным, она хотела теперь защитить его. Выбора у Чандлера не было.

— Ладно, ребята. — Он старался говорить как можно более властно. — На сегодня хватит!

Шестеро мужчин и девушка замялись в нерешительности. Танцовщица даже потерла глаза, силясь сообразить, как это она не распознала в нарушителе спокойствия полицейского.

— Все — вон отсюда! — продолжал Чандлер, придавая голосу местный акцент. — Пока я не связался с вашими женами и матерями и не рассказал им, где вы проводите время.

Он продолжал оказывать давление на их сознание, пока все не покинули зал.

Чандлер вздохнул и немного расслабился. Чтобы держать под контролем мысли стольких людей, ему пришлось потратить изрядно энергии, и теперь надо крайне бережно распорядиться тем, что осталось.

Однако его не покидало тревожное чувство. Где Руби? Почему он так и не вышел взглянуть, что случилось? Чандлер решил, что ему все-таки придется потратить еще часть энергии и просканировать сознание всех, кто остался в клубе. В гримерной толклись три девушки, пытавшиеся припрятать свои чаевые, пока их не отнял Руби. Двое вышибал по-прежнему лежали без сознания. За стойкой прятался бармен. Никого похожего на Джека Руби. Однако…

Его внимание привлекло зеркало над барной стойкой, и он понял: это окно. Наверное, там кабинет. Он мысленно перенесся туда, но… за стеклом оказалось какое-то облако. Не чье-то сознание, распознавать которое он уже научился, но и точно не пустота.

Чандлер перевел взгляд на барную стойку и сбоку заметил дверь. Он подошел и открыл ее. Узкая лестница вела вверх.

Чандлер медленно поднимался по ступенькам, ни на секунду не оставляя усилий просканировать странное облако. У него были границы, но в то же время оно казалось каким-то безразмерным. Чандлер пытался охватить его взглядом, но каждый раз оно просто-напросто увеличивалось.

Наконец его голова вынырнула над полом. Это и верно был кабинет. Ковер на полу завален окурками, грязными пластиковыми стаканами и бутылками из-под содовой. О происхождении пятен в месте, подобном этому, было лучше не думать. Он поднялся до конца лестницы и огляделся.

Из темного угла кабинета послышался голос:

— Привет, Чандлер.

Он прищурился. Из темноты проступило лицо Мельхиора. Чандлер напряг все силы и предпринял отчаянную попытку проникнуть в его сознание. Перед ним было все то же облако. Чандлер пошатнулся и с трудом удержался на ногах.

Мельхиор улыбнулся, и только сейчас Чандлер заметил в его руках пистолет.

Щелкнул курок, но вместо выстрела послышалось шипение сжатого воздуха. Что-то острое вонзилось Чандлеру в грудь. Опустив глаза, он увидел торчавший у него из груди дротик и потерял сознание.


Вашингтон, округ Колумбия

20 ноября 1963 года


Казалось, со времени их последней встречи одиннадцать дней назад газет в квартире Чарлза Джаррелла стало еще больше. Коридор был забаррикадирован газетными штабелями. Чтобы пройти вглубь, нужно было боком протиснуться в гостиную, добраться до ее дальней стены и потом вновь выйти в коридор. Джаррелл провел БК в комнату, которая, судя по всему, некогда служила библиотекой или кабинетом. Несколько тысяч книг по-прежнему стояли на встроенных в стены полках корешок к корешку, образуя множество разноцветных полосок, как на одной из картин в квартире Пегги Хичкок.

Джаррелл плеснул виски в пару стаканов, стоявших на газетных кипах возле кровати. БК не сомневался: это были те же стаканы, из которых они пили в прошлый раз.

— Извини за беспорядок. Ты застал меня за уборкой.

— Уборкой?

— Вчера в квартире побывали люди из проклятой Конторы. Они проделывают это регулярно, так что мне приходится постоянно следить за тем, чтобы они ничего не нашли. — Продолжая разговаривать, Джаррелл снял несколько газет с одной стопки и переложил на другую.

БК огляделся: помимо пачек газет отдельные экземпляры валялись на полу и висели на стенах. Он чувствовал себя как внутри огромной скульптуры из папье-маше.

— Незаконное вторжение со стороны ЦРУ?

— Приблизительно раз в месяц, иногда чаще. Они стараются потом разложить все по местам, но я всегда могу определить, когда они здесь побывали. — Джаррелл разобрал одну из стопок на части, перетасовал, снова сложил и убрал в угол. — ФБР наведывается раза в два реже.

— Остается только КГБ, — заметил БК, стараясь придать тону шутливый оттенок.

— Люди из КГБ были раз или два. — Джаррелл продолжал воздвигать крепостную стену, окончательное сходство с которой придавали газетному валу проемы, похожие на бойницы для орудий. — Во всяком случае, насколько мне известно.

— Я хотел сказать, что в Нью-Йорке я… с ними столкнулся.

— Знаю, — проворчал Джаррелл, продолжая колдовать над газетами. — За каких-то восемь недель ты превратился из мелкой сошки КОИНТЕЛПРО в того, кого разыскивает и ЦРУ, и ФБР, правда, не имея понятия, кого именно они ловят. Однако должен признать, даже я был впечатлен, узнав, как ты разделался с Дмитрием Тарковым.

— Ты слышал об этом?

— Как и о том, что ты устроил в заведении мадам Сонг. — Джаррелл на секунду оторвался от газет и поднял взгляд на БК. — Что там у тебя?

— Я нашел его, — ответил БК. — Нашел и упустил.

— Мельхиора?

— Орфея! Чандлера. Я нашел и его, и Наз, но упустил обоих. — Он перевел взгляд на странного безумца, который раскладывал вокруг себя газеты с упорством крысы, пытающейся залезть на стеклянную стенку клетки. — Прошу прощения за визит, но я не знаю, что делать дальше. Все концы обрублены, и мне больше не за что зацепиться.

Джаррелл посмотрел ему в глаза и отвернулся. Потянувшись к стакану и обнаружив, что тот пуст, он подошел к БК и залпом осушил налитое ему.

— Сам не могу понять, почему тебе помогаю. Наверное, все дело в щенячьих глазах.

— Так что? — не унимался БК.

— Позавчера Мельхиора вызывали в Лэнгли по поводу небольшого происшествия на вокзале.

— Перестрелки? Я читал об этом в… газетах.

— Он сказал, что с ним встретился советский агент и начал задавать вопросы по Кубе, а когда он отказался отвечать, тот достал пистолет и пустил его в ход. История не выдерживает никакой критики, но вместо того чтобы задержать его, пока все не выяснится, Энглтон и Эвертон отправили его в Даллас. И поручили привезти агента, известного под псевдонимом Каспар.

— Одного из «волхвов»?

— Он только что вернулся после двухлетнего пребывания в Советском Союзе. Энглтон считает, что его могли перевербовать в КГБ, и велел Мельхиору привезти его для подробного отчета.

— У вас есть его адрес?

— Я позволил себе навести справки. Так, на всякий случай. — Джаррелл залез в одну из газетных пачек. Было невозможно вообразить, что ему удастся найти что-нибудь среди тысяч страниц, но он проглядел всего пару и уверенно вытащил экземпляр «Даллас таймс гералд». Первая страница была покрыта какими-то странными значками — чередовавшимися красными и черными крестиками и ноликами возле разных букв. Джаррелл внимательно изучил их и принялся писать адрес — буква за буквой.

— Я хотел вас спросить… Насчет крестиков и ноликов.

— Это старый шифр со времен Управления стратегических служб, — ответил Джаррелл, переходя ко второму адресу. — С приходом компьютеров надобность в нем отпала, но я по-прежнему им пользуюсь. Позволяет держать себя в тонусе. — Он перешел к третьему адресу, потом — к четвертому.

— Господи Боже! — изумился БК.

— Твой парень, похоже, непоседа, — заметил Джаррелл, хотя БК удивило не это, а как тот умудрился зашифровать четыре разных адреса на первой полосе газеты, которая вышла только сегодня утром.

— Вот это последний адрес, который известен Эвертону, — пояснил Джаррелл, показывая на первую запись. — Но на всякий случай ему сообщили и остальные. Вот здесь, в пригороде Далласа Ирвинге, живет его жена. Бюро посылало туда пару раз своих людей, но он, кажется, появляется там только на выходные.

БК рассеянно кивнул — его взгляд выхватил большой заголовок в две строчки:

«ПРЕДСТОЯЩЕЕ ТУРНЕ ПРЕЗИДЕНТА.

МАРШРУТ УТВЕРЖДЕН».

— БК? — окликнул его Джаррелл.

— Мельхиор едет в Даллас не один, так?

Под заголовком публиковалась схема передвижения президентского кортежа. БК и Джаррелл молча посмотрели на диаграмму: Мейн-стрит, Хьюстон-стрит, Элм-стрит, затем Трейд-Март, — и Джаррелл написал на листке пятый адрес с пометкой: «Школьное книгохранилище Далласа».

— Что это? — спросил БК.

— Место, где работает Каспар.

— А зачем вы…

— Оно прямо здесь! — Джаррелл обвел на схеме перекресток между Хьюстон-стрит и Элм-стрит. — Прямо напротив…

— Дили-Плаза! — закончил БК и потянулся к бутылке Джаррелла.


Даллас, штат Техас

20 ноября 1963 года


Стоя на четвереньках, Чандлер пытался понять, сколько прошло времени…

От внезапного удара в голову он отлетел в сторону.

— Я начинаю сомневаться, стоило ли тратить на тебя столько сил, — услышал он голос Мельхиора. — Какой с тебя прок, если тебя так легко вырубить?

Казалось, по венам струится ледяная вода. Руки и ноги онемели, голова напоминала промокшую подушку, только на месте ушиба пульсировала острая боль.

Мельхиор еще раз поработал ногой, и Чандлер, ударившись плечом в стену, обмяк, не в силах пошевелиться. Голова раскалывалась, глаза тупо смотрели на дротик с транквилизатором, по-прежнему торчавший у него в груди.

— Что в дротике?

— Его называют французским словом flechette, — хохотнул Мельхиор. — В основном торазин. Келлер сообразил, что он блокирует твою способность проникать в сознание, хотя и приходится жевать амфетамины, чтобы снять седативный эффект. От этого и других депрессантов тебе должно быть холодно. Мне уже приходила в голову мысль, что от снадобья Логана твои изменения затронули не только мозг. Видимо, так и есть. Однако, по счастью…

Мельхиор зарядил пистолет другим дротиком и прицелился в Чандлера.

Онемение потихоньку отступало. Чандлер понял, что если он останется в сознании еще несколько секунд, то обязательно найдет выход.

— Зачем я тебе? — спросил он, стараясь выиграть время.

— Зачем? Ты можешь делать то, чего не могут другие. Ты можешь подойти к Никите Хрущеву прямо на заседании политбюро и укокошить его, и никто даже пальцем не шевельнет. Если на то пошло, ты вообще можешь убрать кого угодно, начиная от президента Соединенных Штатов до какого-нибудь повстанца, за смерть которого готовы заплатить пять или десять кусков. Ты можешь попасть в любое убежище, проникнуть в любое сознание, ликвидировать любую цель.

— Но ты сам знаешь: я ни за что не стану этого делать.

— Ты удивишься, как многого можно добиться от людей убеждением. Например, прослушивание криков мисс Хаверман может послужить отличной мотивацией.

Чандлер бы точно набросился на Мельхиора, будь у него силы. Однако он чувствовал, что в теле происходят изменения: в него возвращалось тепло, мышцы наливались силой. Надо только чуть-чуть подождать и…

— Конечно, ты прав, — продолжал Мельхиор. — Принуждение — суррогат доброй воли. И на данном этапе ты нас больше интересуешь не как исполнитель, а как подопытный материал. Мы точно знаем: Логан давал тебе самый обычный наркотик, а это значит, что своим превращением в того, кем стал, ты обязан чему-то особенному в своем организме. Чему-то в генах, в составе крови, в мозге… Но в любом случае доктор Келлер обязательно это выяснит и извлечет из тебя, и тогда мы создадим целую армию Орфеев. Поэтому, если ты не против, — Мельхиор поднял пистолет, — давай погрузим тебя в сон и отвезем как можно дальше от Далласа, потому что через пару дней оказаться в этом городе не захочется никому.

Чандлер сгруппировался. Он услышал щелчок и увидел, как из ствола показалась игла дротика. Увернуться он уже не успевал. Ему придется…

Он махнул рукой и почувствовал, как что-то задел. Он не был уверен, что отбил дротик, пока не услышал, как тот воткнулся в стену.

На лице Мельхиора было написано изумление, смешанное с восторгом.

— Вот это класс!

Чандлер бросился на Мельхиора. Однако тот не растерялся и успел нанести ему удар по голове рукояткой пистолета. Оглушенный, Чандлер упал, Мельхиор ногой отбросил его тело к лестнице, и оно покатилось по узким ступенькам вниз.

— Да! — услышал он голос Мельхиора сверху. — Изменения точно затронули не один только мозг. Келлер с ума сойдет от радости, разбирая тебя на части.

Чандлер успел выскочить из двери в тот самый момент, когда в нее воткнулся очередной дротик. Он не знал, сколько их еще осталось у Мельхиора, но, судя по тому, как он их расходовал, нехватки в боеприпасах у него не было.

Он рванулся к бару и нырнул под стойку, когда перед ним выросла фигура с пистолетом в руке. Бармен. С ним все просто, и Чандлер успел нанести ему шесть ударов, прежде чем тот успел открыть рот. Однако он не чувствовал его сознания. Действие наркотика кончилось, и теперь он мог полагаться только на свои силы.

Он схватил пистолет и навел на дверной проем, ожидая появления Мельхиора. Но из двери никто не вышел, зато из-за полога послышался голос:

— Чандлер?

Полог отодвинулся… БК!

— Чандлер? Ты здесь?

— БК! Пригнись! — Но поздно. Каким-то образом Мельхиор оказался за спиной БК, и теперь дуло его пистолета упиралось тому в висок. Чандлер видел, что на этот раз пистолет был настоящим, а не тем, что стрелял дротиками с транквилизатором.

— Гип-гип-ура! Вся банда в сборе! Опусти пистолет, Чандлер!

— Чандлер, уходи! — спокойно, но твердо сказал БК. — Я разберусь с Мельхиором.

— Чандлер, останься! — сказал Мельхиор. — Или я разберусь с БК. — Он прижал дуло к виску детектива еще сильнее. — Должен признаться, Бо, своим появлением у Сонг ты меня удивил. Не думал, что ты так деятелен! Но потом прочитал твое досье. Да ты совсем как Мелвин Первис[42] в конце службы, а? Безупречный послужной список, прекрасные перспективы — и тут ошибка: фотография в газете! Гувер перевел тебя писать рецензии на книги. Ты прочитал роман мистера Дика?

— Уходи, Чанд…

Мельхиор стукнул БК пистолетом по голове.

— Опусти свой чертов пистолет, Чандлер, или мои слова станут его траурным панегириком.

Чандлер переводил взгляд с одного на другого и наконец положил оружие на стойку.

— Хороший мальчик! — похвалил Мельхиор и, сунув руку в карман, что-то оттуда вытащил и бросил Чандлеру.

Это был маленький футляр со шприцем и ампулой с прозрачной жидкостью.

— Наполни шприц и вколи себе.

— Не делай этого, Чандлер, — попросил БК. — Со мной все будет в порядке.

Чандлер наполнил шприц.

— Я делаю это не ради тебя, — сказал он, погружая иголку в вену. — Я делаю это ради Наз.

Он не стал сопротивляться действию препарата. Ноги его подкосились, перед глазами поплыло. Но перед тем как потерять сознание, он успел увидеть: БК резко развернулся и выбил пистолет из руки Мельхиора. Прежде чем тот успел его поднять, БК, петляя, ринулся к выходу, вслед ему раздались выстрелы. Последним, что он услышал, был звон стеклянной двери, снесенной вырвавшимся на улицу БК.


Провинция Камагуэй, Куба

20 ноября 1963 года


По закрытым каналам связи Ивелич переслал Сергею Майскому карту и строго-настрого запретил прибегать к чьей-либо помощи или рассказывать о цели поездки. Если кубинцам или — не дай Бог! — американцам станет известно, что советские офицеры крадут ядерные боеголовки, последствия будут катастрофическими. Инженер был вынужден отправиться в одиночку.

Господи, как же он ненавидел эту маленькую страну! Ее грязный народ с темным ромом и вонючими, похожими на отрезанные члены, сигарами. Спиртное — как и кожа — должно быть обязательно светлым, без запаха, а уж если курить, то лишь трубку, так он считал. Но особенно его бесила наивная вера крестьян в коммунистический вздор, который нес их диковатый лидер с бородой как у священника и его подельники — подобострастный брат Рауль и аргентинский разбойник Че Гевара. Каждый из этой умопомрачительной троицы воплощал в себе черты персонажей Достоевского: полублаженного Алеши, полубезумного Ивана и стопроцентного Мити. Тщеславные и бахвалистые любители выпить, вознамерившиеся прибрать к рукам карибский атолл размером чуть больше Васильевского острова в Ленинграде. Да пусть подавятся!

Майский любил Толстого, а тот терпеть не мог Достоевского.

И вот он добрался до деревушки, указанной Ивеличем: дюжину жалких лачуг вдоль грязной разбитой дороги нельзя было назвать даже поселком. Чтобы найти указанное на карте место, ему пришлось около двух часов плутать по проселкам, изрезанным колеями от гужевых повозок. Жители ели глазами машину как какого-то средневекового монстра, однако инженер не исключал, что их вниманию был обязан своей розовой лысине, похожей на новую змеиную кожу, когда змея сбросит старую. Все они казались ему больными или калеками, и их нездоровый вид можно было отнести на счет и нищеты, и революции, и радиации.

Здание стояло на отшибе и было обнесено высоким забором с облупившейся штукатуркой, но с заново вмурованным поверху битым стеклом. Открыв ворота ключом, который передал ему Ивелич вместе с картой, он заехал на территорию поместья. Его взгляду предстало сожженное здание гасиенды и несколько сохранившихся построек.

Перед тем как войти в старые конюшни, Майский переоделся в защитный комбинезон. Крыша у строения отсутствовала, но все дверные и оконные проемы за исключением одной двери оказались заложенными кирпичами, и было видно, что эти работы — как и латание битым стеклом забора — производились совсем недавно. Ключ, открывший ворота, подошел и к замку на единственной двери. Возясь с ним, он чувствовал, как по спине текут струйки пота, увлажняя трусы. Причиной была жара, а не нервы. Нервничать его заставляли только животные, размером превосходящие муравьев, пища, если она не была приготовлена в виде безвкусной бесцветной массы, люди в форме и женщины. Особенно женщины. Однако атомная бомба в его глазах была чем-то вроде шоколадного суфле для кондитера: набором ингредиентов, которые после добавления в нужной пропорции придавали блюду изысканный вкус. Атомные бомбы были даже лучше суфле: после изготовления их можно было разобрать на части и снова собрать, сделав усовершенствования.

Но не в данном случае. Боеголовка лежала на соломенной подстилке гигантским треснувшим металлическим яйцом, чья зеленая скорлупа обшивки расходилась по швам, сквозь которые сочился красноватый белок. Впечатление было такое, что кто-то вскрыл внутренности, вытащил их и потом засунул обратно. Будто бомбу пытались разобрать, а не украсть.

— Сукины дети! — выругался он.

Дело зашло далеко. Но эта проблема была не его, а Ивелича. В задачу Майского входило лишь приведение устройства в транспортабельный вид. Он осторожно спаял нарушенные контакты, скрепил отошедшие части и собрал все заново, после чего приварил на место кожух. Закончив работу, он снял защитный костюм и убрал в специальный ящик, непроницаемый для ионизирующего излучения. И тут он почувствовал на себе взгляд. Подняв глаза, он увидел стоявшего в дверях молодого человека. Одной рукой тот тяжело опирался на палку, в другой держал пистолет.

— Ивелич просил меня поблагодарить вас за устранение утечки, — произнес он на безукоризненном американском английском. — К сожалению, теперь я должен позаботиться об устранении своей утечки.

Прогремело два выстрела. Последнее, что увидел, падая, Майский, была надпись на ящике — на двух языках: русском и английском: «Не вскрывать: опасное вещество!»


Даллас, штат Техас

21 ноября 1963 года


Очнувшись и открыв глаза, он никак не мог понять, что происходит. Перед глазами все плыло, уши — будто забиты ватой, кожа напоминала просторный мешок, в котором свободно болталось тело. Руки и ноги не слушались, и сначала он даже решил, что опять привязан, и резко рванулся.

— Спокойно! — послышался голос. — С тобой все в порядке.

Он сел, чувствуя, как на шее болтается голова. Кровать. Комната с неприятным запахом. Грязные зеленые стены и мебель со следами затушенных об нее сигарет. Незнакомый мужчина на стуле с прямой спинкой и стаканом в руке. Его худое лицо выражает беспокойство. Сначала он решил, что оно связано с ним, но потом, сообразив, что тот собирается сделать, понял, что это не так: он беспокоится о себе.

— Чандлер, нет! Это БК! Я твой друг!

Человек на кровати сорвался с места — его руки взметнулись вверх, как змеи в броске. Удар в подбородок, в живот, и еще одна серия. Мужчина на стуле повалился на пол, и его обидчик рванулся к двери.

— Чандлер, стой! Я могу помочь тебе найти Наз.

Нападавший замер.

Наз!

Он повернулся.

— БК?

БК вытер кровь из разбитой губы.

— Чандлер? Ты пришел в себя?

Какое-то мгновение Чандлер продолжал стоять покачиваясь, затем принюхался.

— Когда ты пристрастился к виски?


БК подобрал свой стакан и налил выпить себе и Чандлеру.

— Я выяснил, что немного алкоголя позволяет снять напряжение.

Он передал стакан Чандлеру, который с благодарностью выпил содержимое залпом и налил себе еще.

— Ты уверен? — осторожно спросил БК, потягивая виски. — Как-никак ты сутки был без сознания.

— Двадцать пять часов. И одиннадцать минут. Как тебе удалось меня вытащить? Нет, подожди, как ты вообще меня нашел?

— Контора поставила прослушку на телефон Сонг. У меня там работает друг. Он передал мне записи разговоров. Выяснилось, что она звонила Джеку Руби через два дня после того, как сюда направили Мельхиора, и интересовалась, не нужно ли ему новых танцовщиц.

Чандлер кивнул.

— А потом? После всего, что произошло?

— Одна из танцовщиц позвонила в полицию. Я показал им свой жетон ФБР и сказал, что забираю тебя, поскольку ты в розыске за причастность к наркопоставкам.

— Мельхиор…

— Ему удалось ускользнуть. Мне очень жаль.

БК думал, что Чандлера это огорчит, но он только спросил:

— А что с Наз?

— Я разговаривал с Руби. Он утверждает, что Сонг никого к нему не посылала.

— Он лжет! Я видел это в сознании Ивелича.

— Что конкретно ты видел?

Чандлер покопался в памяти, стараясь отделить нужную информацию от тысяч обрывков мыслей из разных сознаний, вертевшихся у него в голове.

— Мельхиор. Он им звонил. И велел привезти Наз сюда.

— А ты видел, чтобы они действительно ее сюда привозили?

Чандлер отрицательно покачал головой, и тогда он сказал:

— Думаю, это просто ловушка. И приказ Мельхиора, и звонок Сонг Руби. А целью было заманить тебя сюда.

— Не понимаю.

— Мельхиор знает, что солгать тебе невозможно, поэтому принял самое простое решение. Он снабдил Ивелича дезинформацией, надеясь, что рано или поздно ты обязательно явишься в заведение мадам Сонг. Звонок Руби был просто страховкой. В случае… о Господи!

БК бросился к телефону.

— Что случилось?

БК не стал отвечать. Он набрал десятизначный номер, нетерпеливо постукивая ногой, пока диск возвращался на место после каждой набранной цифры.

— Ну же, Джаррелл, возьми трубку! — умоляюще повторял он и, не в силах сдержаться, залпом опустошил свой стакан с виски.

— Так в чем дело? — не унимался Чандлер.

— Думаю, Мельхиор мог догадаться, что утечка была из ЦРУ. Если он выяснит, что ее источником был Джаррелл… — Он нажал на рычаг и набрал другой номер. — Могу я поговорить с Чарлзом… извините, с Вэрджилом Паркером? — В наступившей паузе Чандлер видел, как у БК вытянулось лицо. — Когда это случилось? — спросил он и добавил: — Нет. Мне нужен был именно он. Спасибо.

— БК? — окликнул Чандлер. — Что происходит?

— Сегодня после обеда жилье Джаррелла сгорело.

— Его убили? — Получив утвердительный ответ, Чандлер продолжил: — Ты считаешь, это дело рук Мельхиора? Но какое отношение имеет Джаррелл ко мне или Наз?

— Никакого.

— Тогда…

— Неужели ты не понимаешь? Мельхиор хотел, чтобы мы были в курсе его пребывания здесь. Он убивает всех, кто видел его в лицо или знает о нем хоть что-нибудь.

— Ты думаешь, он хочет нас убить?

— Меня — наверняка. Тебя — не знаю. Зависит от того, можешь ли ты быть для него полезным. — БК потянулся за стаканом — его руки дрожали. — Это моя вина. Джаррелл говорил, что я его подставил, когда явился к нему домой, причем не раз. — Он посмотрел на Чандлера. — Но он был моей единственной зацепкой, чтобы найти тебя.

— Ты не можешь винить себя, БК. Это Мельхиор втянул тебя в это дело. И убийство тоже дело рук Мельхиора.

БК промолчал.

— Но зачем он здесь, если не собирался привозить сюда Наз? — недоумевал Чандлер.

— Его послали за оперативником, Каспар его имя.

— У тебя есть его адрес?

— Целых четыре плюс адрес работы. Все адреса — меблированные комнаты, а это значит, вокруг могут быть люди.

— И что?

— Ради Бога, Чандлер. Я понимаю, как ты волнуешься, но нельзя терять головы. Во-первых, если поднимется шум, кто-нибудь может вызвать полицию. А поскольку ты должен находиться в заключении, это будет выглядеть не лучшим образом, особенно если выяснится, что у меня поддельные документы ФБР. А если Каспар вооружен, то может открыть стрельбу.

— Я не боюсь…

— Речь не о нас, Чандлер. Речь о других. Мы не можем рисковать их жизнями ради спасения Наз.

Чандлер стукнул кулаком по тумбочке.

— Послушай, — сказал БК. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Сейчас два часа ночи. Мельхиор либо уже повстречался с Каспаром, либо увидится с ним только завтра. Тогда мы их и перехватим.

Чандлер так нервничал, что никак не мог унять дрожь в руках. Он боялся, что опять начнет все крушить, что ударит БК, и, вскочив на ноги, стал расхаживать по номеру, стараясь успокоиться.

Ему бросилась в глаза газета, лежавшая на кровати.

Предвыборное турне президента.

Он взял газету, посмотрел на нее и бросил обратно.

— Я все время хотел спросить тебя про тот рисунок в газете.

— Президента? — непонимающе переспросил БК.

— Мальчика. Пылающего мальчика. — Чандлер взял бутылку и разлил виски по стаканам. — Откуда ты знал, что это я?

— A-а, это. — БК помолчал и пояснил: — Потому что это мое видение.

— Твое?!

— Это мой кошмар. Наверное, ты видел его, когда я приезжал в Миллбрук.

— Ты был в Миллбруке?

— В самом конце. Когда Мельхиор забрал тебя и Наз. — Он сделал глоток. — Мой отец воевал в Корее. Он говорил, что это была ужасная война. Бессмысленная. С обеих сторон погибли миллионы мирных жителей, а все закончилось тем, с чего начиналось. Отец рассказывал, что они использовали новый вид оружия. Зажигательную и огнеметную смесь под названием «напалм». Обычно, когда сбрасывали напалмовые бомбы, американская пехота находилась далеко, но в тот раз, как он рассказывал, произошла какая-то накладка и его подразделение оказалось всего в полумиле от города с населением пятьдесят тысяч, которое подверглось бомбардировке. Все строения превратились в пепел за считанные секунды. Большинство жителей умерли мгновенно, но жителям пригородов повезло меньше. Отец рассказывал, что видел их темные фигуры на фоне горящих зданий. Они метались, потом падали. Но одному мальчику удалось вырваться, и все его тело было объято огнем. Он бежал прямо на американских пехотинцев, а те не могли сдвинуться с места и просто смотрели. Казалось, если он добежит до них и коснется, они тоже сгорят, и сгорят заслуженно. — БК покачал головой: — Но он не добежал и упал раньше. Это понятно — ведь до них оставалось еще четверть мили. Никто не смог бы пробежать так далеко. Если тело объято пламенем.

Чандлер открыл рот и замер.

— Я бы сказал, мы живем в ужасном мире, но что это изменит?

БК пожал плечами.

— Не знаю, почему это произвело на меня такое впечатление. Это было воспоминанием отца, не моим. Но много лет мне это снилось. Снился тот мальчик. Не думаю, что он хотел на них напасть. Думаю, он хотел им что-то сказать.

— Сказать — что?

— Не знаю — может быть, предупредить.

— Предупредить?

— О последствиях. О том, что никакая победа не является чистой или окончательной. — Он перевел взгляд на Чандлера. — Мы найдем ее, Чандлер. И не важно, сколько это займет времени.

Немного помолчав, Чандлер спросил:

— У тебя есть «кислота»?

БК вытащил из кармана небольшой прямоугольник промокательной бумаги.

— С наилучшими пожеланиями от Ричарда Альперта. Если бы ты только меня дождался…

— Ладно, ладно, — смеясь, сказал Чандлер, не давая БК договорить. — По крайней мере об этом беспокоиться нам не нужно. — Он потянулся к бутылке и разлил по стаканам виски. Через шесть часов БК проснулся абсолютно голым, мучаясь от головной боли и сухости во рту. Чандлер исчез.


Провинция Матанзас, Куба

22 ноября 1963 года


Джанкана предоставил четырех человек и катер, но последнюю милю Ивелич заставил их идти на веслах. Береговая линия была пустынной, на сколько хватает глаз, но Ивелич решил подстраховаться и велел выключить двигатель.

Гарса, с палкой в левой руке и разбитым фонарем — в правой, ждал их у причала.

— Товарищ! Рад нашей новой встрече.

— Новой? — Ивелич прищурился в фонарном свете. — Так это был ты? Там, в Камагуэй? Значит, лекарство помогло.

Гарса улыбнулся:

— Извини, я направил тебя по ложному следу.

— Что было, то прошло, как говорят американцы. Займемся лучше делом — скоро рассвет.

— Рыбаки выйдут раньше. — Гарса посветил фонарем позади себя, и луч света выхватил старый грузовик. Ржавчины в нем было больше, чем железа. — Она в кузове.

Даже впятером — бедро Гарсы еще не зажило, чтобы он мог поднимать тяжести — им понадобился почти час для погрузки полутонной бомбы на катер. Небо на горизонте посветлело, какая-то птица затянула в лесу громкую одиночную трель.

— Насколько я понимаю, вы мне кое-что привезли, — проговорил Гарса, когда они закончили.

Ивелич спустился вниз и вскоре вышел — на плече он тащил тело Наз. Он положил ее на причале и передал Гарсе пузырек из темного коричневого стекла с глазной пипеткой в пробке.

— Держи ее без сознания, пока не окажетесь на месте. Поверь, ты в этом заинтересован больше всех.

— Как скажешь, — ответил Гарса, посмотрев на безжизненное тело, лежавшее на досках. — Это всё?

— Думаю, с последним я справлюсь сам, — сказал Ивелич, вытаскивая пистолет.

— Что за… — начал Гарса, но Ивелич уже открыл огонь. Через десять секунд четыре подручных Джанканы были мертвы. Ивелич вернулся на катер. Гарса думал, он выбросит тела за борт, но тот только отпихнул ногой убитого мафиози от штурвала.

— Вы вступили в круг избранных, мистер Гарса, — произнес Ивелич, заводя двигатель. Кажется, с атомной бомбой в трюме он более не испытывал беспокойства, что его могут засечь. — Желаю тебе не забывать, как высока входная плата. Я выброшу тела в море, — добавил он. — И тебе не придется их закапывать.

— Спасибо. Стало быть, к мисс Хорошие Манеры это не относится. — Гарса пнул ногой лежавшую на причале девушку. — Какие еще будут указания?

Ивелич отчаливал.

— Она должна жить. Как поступить с ребенком — решай сам.

— Ребенком?

— Похоже, она залетела, — ответил Ивелич не оборачиваясь.

Нос катера смотрел в сторону моря. Ивелич открыл дроссельный клапан, и катер с ревом набрал скорость. Когда он исчез на горизонте, Гарса перевел взгляд на прекрасное лицо спящей девушки и сообразил, что русский так и не сказал, как же ее зовут. Вот тебе и «мисс Хорошие Манеры».

Он нагнулся, чтобы поднять ее — дотащить с больной ногой тело до грузовика будет непросто, — но как только он дотронулся до нее, глаза ее открылись. От неожиданности Гарса отпрянул.

Девушка, не озираясь, устремила взгляд прямо ему в глаза.

— Где я?

Ее глаза казались глубокими, как лагуна, и чем больше Гарса смотрел в них, тем в большую пучину погружался. Вдруг он сообразил, что не знает, на каком языке она к нему обратилась: на английском или испанском.

— Eres en Cuba[43], — тихо ответил он и добавил: — Мисс Хаверман. — Он смутно понимал, почему Ивелич не называл ее имени, но как еще ее могли звать?

Наз продолжала смотреть ему в глаза. Она ничего не говорила — во всяком случае, ее губы не шевелились, — но Гарса не сомневался, что она задала вопрос. Попросила об услуге. Ответ мог быть только один.

— No te preocupadas[44], мисс Хаверман, — ответил он и никогда в жизни не был так искренен. Он бросил палку и взял девушку на руки. Если нога и болела, он этого не чувствовал. — Не волнуйтесь. Я позабочусь о вас.


Даллас, штат Техас

22 ноября 1963 года


«Кретин, кретин, кретин!» — злился на себя БК и, не находя от досады места, выскочил на балкон. Небо было затянуто серыми тучами, и моросил мелкий дождь. За три последних дня Чандлер от него сбегал уже во второй раз. Ну почему он не приковал его наручниками к кровати?

Там, где он вечером поставил машину, асфальт был мокрым. Значит, Чандлер уехал уже давно. Молодая пара укладывала чемоданы в светло-голубой «рэмблер», и БК крикнул:

— Подождите!

— Что-то случилось? — доброжелательно улыбнулся муж, когда БК подскочил к машине.

— ФБР! — БК махнул жетоном, купленным за пять долларов. — Я забираю машину по служебной необходимости. — Только сейчас он заметил на сиденье младенца и передал его изумленной матери.

Карты в машине не было, и ему понадобился почти час, чтобы добраться до первого адреса из тех, что дал ему Джаррелл. Слава Богу, он их запомнил — Чандлер забрал список с собой, хотя и утверждал, что все помнит. По этому адресу в самой северной части города стоял неказистый одноэтажный сельский дом, окна которого были завешены мятыми занавесками. БК проехал мимо и припарковался чуть дальше, а к дому вернулся пешком, стараясь держаться в тени дубов вдоль дороги. Дождь к тому времени уже кончился, и влажный воздух клубился, насыщенный испарениями. За бурого цвета газоном, сейчас мокрым после дождя, явно не следили: не поливали, не стригли. Более того, из трещин в асфальте на подъездной дорожке росла высокая трава, свидетельствуя о том, что по дорожке давно не ездили.

В этом доме никто не жил.

БК подумал, что возможны два варианта. Первый — маловероятный — заключался в том, что дом использовался как отвлекающий маневр, чтобы БК и Чандлер не смогли найти Мельхиора. При втором варианте, представлявшемся более правдоподобным, здесь устроена западня.

БК тут же пригнулся и под укрытием неровного забора, отделявшего участок от соседей, повернул к заднему входу. О