Book: Мочалкин блюз



Мочалкин блюз

Акулина Парфенова

Мочалкин блюз

Глава 0

1. Швабра фирмы Duretto с одной классической насадкой и одной универсальной – 200 у. е.

2. Ведро той же фирмы со сборником песка – 100 у. е.

3. Вакуумный аппарат для очищения стыков различных поверхностей – 350 у. е.

4. Пылесос с водным фильтром – 600 у. е.

5. Увлажнитель воздуха с ионизатором и биоочисткой воздуха – 500 у. е.

6. Набор моющих средств для всевозможных поверхностей (18 наименований) – 200 у. е.

7. Набор аппликаторов и щеток – 50 у. е.


ИТОГО 2000 у. е.


Это список того, что я требую от новых клиентов при поступлении на работу.

Он всегда нравится и вызывает доверие, потому что основателен и характеризует меня как профессионала в своем деле.

Примерно через месяц после начала моей работы у хозяев проходит застарелая аллергия, они ощущают прилив жизненных сил и просто радуются тому, что в их жилище восторжествовал порядок. Поэтому со второго месяца зарплату мне, как правило, удваивают.

Я уже четыре года вхожу в городскую элиту помощниц по дому, и клиентура у меня тоже элитарная. Сначала я работала у кого попало, и мне приходилось общаться со скучными женами бандитов, чьи интересы не простираются дальше обычных тем журнала «Космополитен». Им приходилось объяснять, что «Боско ди Чильеджи» это не фамилия модного дизайнера одежды, а название классической пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад» по-итальянски. Или что винтаж и секонд-хенд это все-таки не одно и то же и что покупать одежду гораздо лучше в Италии, и не потому, что дешевле, а потому что закупщики, или баеры, которые привозят новые вещи в наши бутики, выбирают самые пошлые модели и все действительно оригинальное остается за бортом.


На меня стоят в очереди, из-за меня ссорятся. Если я от кого-то ухожу сама, то этих людей начинают подозревать в самых серьезных пороках. Увольняют меня только в случае полного разорения.


Мои хозяйки вначале держатся свысока, но, как правило, оказываются одинокими скучающими созданиями, и очень скоро беседы со мной становятся для них неотъемлемой частью жизни. Поэтому я в курсе дел крупного городского бизнеса, и если толковый специалист вздумает позадавать мне правильные вопросы, то, наверное, я смогу составить отчет о материальном положении моих хозяев с большей степенью точности, чем налоговая инспекция.

Первое время я работала там, куда посылало агентство. Однажды я убирала, правда недолго, у бизнесмена, у которого дома было двенадцать телевизоров, и как только он входил в дом, он включал их все, причем все они показывали порно.

Среди моих клиентов была бизнес-леди, которая по секрету сообщила мне, что она лучшая в городе минетчица, и пыталась посвятить меня в тонкости этого дела, для моего блага. Однако свой капитал она приобрела на другом поприще.

Но были и другие клиенты. Один, например, очень богатый человек, каждый день, придя с работы, два часа молился и только потом ужинал. Позже он построил в пригороде прекрасную церковь.

Мне попадались представители богатой богемы, весьма малочисленной в городе, крупные торговцы и даже рантье. Например, одна семья имела в городе в старом фонде семь квартир. Четыре достались мужу от эмигрировавших в разные страны родственников, а три – таким же образом – жене. В одной, на набережной Кутузова, окнами на Неву, по соседству с Ростроповичами, они жили сами. Шесть остальных сдавали через агента-родственника и имели ежемесячный доход порядка тридцати тысяч долларов. При этом оба по привычке работали. Она стоматологом, а он играл в одном непрестижном оркестре.


Со временем я прилепилась к пяти не самым известным, почтенным или богатым клиентам, а к тем, с кем по разным причинам у меня сложились человеческие отношения. И работаю так уже почти два года.

Есть один рецепт, при помощи которого я определяю действительное положение клиентов в обществе, а также их реальное благосостояние и самооценку. Это качество кухонных ножей и их стоимость. Мне возразят, что не все готовят дома, не все пользуются кухонной утварью. Это не так. Даже те, кто почти совсем не готовит, все же режут дома колбасу или рыбу, чистят фрукты. Можно не иметь пылесоса, или сушилки для белья, или пароварки, но не иметь ножей нельзя.

Среди несведущих людей считается, что лучшие ножи – Solingen. Но на самом деле такой фирмы нет. Есть название местности. Там базируется много производителей, большинство которых изготавливают хоть и не плохую, но массовую, дешевую продукцию. Однако одну фирму из золингенских я уважаю. Это – Viking. Такие ножи у моей клиентки Светланы. Моя клиентка Вера любит и умеет готовить. Поэтому у нее ножи Exxent. Два шведских шеф-повара Стефан Карлссон и Михаэль Бьерклунд усовершенствовали традиционные ножи до той формы, которая кажется им идеальной, и заключили контракт с японскими производителями. Их делают, как средневековые мечи, из единого куска молибдено-ванадиевой стали вместе с рукояткой. Их нельзя мыть в посудомоечной машине. И в комплект к каждому ножу входит муссат для наводки. Мой клиент Луиджи пользуется старыми семейными ножами, вывезенными из Италии. Мой клиент хирург-кардиолог Сергей Сергеевич использует финские ножи Roselli, а уж хирурги-то в этом понимают.

Но самая любимая моя фирма – Marttiini, которая делает классические финки, финские ножи самого лучшего качества. Материал – хромо-углеродистая сталь 430, ручная полировка. Моя любимая модель – «Золотая рысь», с ручкой из карельской березы. Их модифицировали для кухни. Я все жду, когда мне попадутся клиенты с такими ножами, но пока такого не случилось. Жаль, что я не могу себе позволить комплект таких ножей. Он стоит не менее трех тысяч долларов.

* * *

По образованию я журналист, но уже давно не работаю по специальности. В начале девяностых, очарованная свободной прессой, я поступила на факультет журналистики и успешно его закончила.

Но буквально через год поняла, что я и журналистика – две вещи несовместные. Ремесло это – гораздо более грязное, чем проституция, потому что марать приходится свой талант, свою уникальную сущность, а не бренное тело, и гораздо более опасное, потому что клиенты беспощадны.

Иллюзии рухнули, с журналистикой было покончено. Могла бы, кажется, пописывать безвредные статейки для гламурных журналов. Но в те годы загордилась суетиться, а теперь все места заняты, да и начинать с нуля в тридцать лет зазорно.


За свою нынешнюю работу я беру большие деньги. И в месяц зарабатываю существенно больше, чем если бы осталась в газете.

Я правильно трачу на жизнь. Работа заменяет мне фитнес. Я имею собственную квартиру, доставшуюся мне от покойной бабушки, не слишком большую, но и не маленькую.

Мне удается хорошо выглядеть благодаря тому, что еще в школьные годы научилась неплохо шить, так как подумывала стать модельером. Журнал «Бурда» дал мне первые уроки, а потом я научилась понимать, как создать модель, подобную Max Mara или Jill Sander, внося коррективы в старые выкройки.

Я много лет не меняюсь в размере, поэтому у меня накопилось много одежды, и, если мне лень или некогда шить, среди своих вещей пятилетней давности я всегда могу найти актуальную и хорошо забытую. Ну а в крайнем случае пойду к соседке по площадке, она владеет магазинчиком заковыристого секонд-хенда.

Опять-таки потому что я никогда сильно не толстела и не худела, кожа на моем лице не растянулась. Я не курю и не люблю сладкого, поэтому у меня хорошие зубы. Мне еще не много лет, и поэтому косметические процедуры не слишком влияют на мой бюджет.

Одна из моих клиенток отдала мне «мини-купер», любовник подарил ей эту маленькую машинку. От старого «мини» в ней остался только корпус, все внутренности в ней абсолютно новые, изготовлены на заказ, и мотор от какой-то японской микролитражки. Но ей стиль ретро не по душе, да и привыкла смотреть на мир свысока, поэтому ездит на Lexus RX 300. На нее я, в связи с этим, уже год работаю бесплатно, и еще неизвестно, сколько буду работать бесплатно.


Жизнь моя устойчива и налажена. И слабость у меня практически только одна: я люблю антиквариат. Квартира моя все же невелика, я не могу позволить себе бесконтрольно коллекционировать, как мне хотелось бы. Поэтому я нашла способ, который позволяет мне покупать новые вещи. Каждые три года я заново обставляю свою квартиру в новом стиле. Мне уже удавалось сделать такое дважды. Первый раз, по молодости, постепенно распродавая ценную, но разношерстную бабушкину мебель и влезая в долги, я собрала полный комплект мебели для гостиной, столовой и спальни в стиле модерн. Удалось добыть даже кухонную мойку с краном 1904 года. Труднее всего было заставить его работать. Позднее, во время общей моды на модерн, я продала всю коллекцию в одни руки с большой выгодой для себя.

Во второй раз я собрала ампир. Он тогда тоже еще не вошел в массовую моду.

Сейчас я набираю мебель с резьбой и скульптурными орнаментами в стиле гротеск. Он сочетает в себе причудливые растительные формы с фигурами или частями фигур людей или животных. Такой орнамент не соотносится с каким-либо архитектурным стилем, зарождение его относится к классическому римскому периоду. Процветал он в Средние века и особенно ярко расцвел в эпоху Возрождения. Были у этого способа декорировать мебель и жилище поклонники и позже, в частности, по приказу одной из русских императриц в Эрмитаже было воспроизведено полное убранство «лож» Рафаэля из Ватиканского дворца. Там и можно рассмотреть подробно, что собой представляет гротеск. За год мне удалось набрать примерно двадцать пять процентов того, что я планировала, но чем труднее задача, тем больше она меня привлекает. Недавно мне предложили чудную горку. Жаль, что у меня уже есть одна. Именно горки гротеск сохранились в наибольшем количестве. Не знаю, надо ли упоминать, что, продавая свою коллекцию ампир, я получила в десять раз больше, чем потратила на нее ранее. Поэтому за ценой на гротеск я не постою.


Одинокими вечерами я смотрю фильмы на DVD, и за последние годы пересмотрела почти все, что когда-либо было выпущено на этом носителе. Может, за исключением фильмов про йогурт-убийцу, хотя последнее время всерьез подумываю и о них.

Чем я еще не похвасталась?


Я была замужем. В девятнадцать лет вышла за однокурсника по страстному любопытству. Мы были большими друзьями и весело проводили время. Однако, как и следовало ожидать, в двадцать четыре каждый из нас встретил любовь всей своей жизни.

Он – дородную русскую красавицу, точную копию его матери, а я – матерого сорокалетнего американского журналиста, приехавшего в Россию пожить и посмотреть на демократические перемены.

Его любовь превратилась в новый брак и мальчишек-близнецов.

С моей любовью, естественно, все оказалось грустнее. Прекрасный, как библейский царь, изведавший изысканные пороки нью-йоркский интеллектуал, загадочный небожитель, до предела ухоженный, волшебно одетый, сверкающий тридцатью двумя жемчужными зубами, – по сравнению с мальчишкой-сверстником мужем – казался чем-то совершенно особенным и недостижимым. У нас в России таких мужчин я не видела. Тогда я не подозревала, что эпоха тотального господства имиджа началась у америкосов гораздо раньше, чем у нас. И метросексуал как явление появился задолго до того, как был изучен и описан.

Надо ли объяснять, что после всего сердце мое было разбито, самооценка упала ниже пола. А о сексуальных талантах мужчин, посещающих солярий, я с тех пор очень низкого мнения. По сравнению с веселым и обильным сексом с утраченным мужем, этот – не стоил доброго слова.


Прошло несколько лет. Никакой постоянной привязанности у меня с тех пор не появилось. Да и непостоянной тоже. С мужчинами я не встречаюсь. Впрочем, не совсем… Но все происходит так странно, что даже трудно объяснить. Я встречаюсь с бывшим мужем. Примерно раз в месяц. У нас нет никаких отношений, кроме секса. Ничего из настоящего – одно, извините, голое прошлое. Мы как бы сразу переносимся на десять лет назад, говорим о литературе, кино на языке десятилетней давности, который сейчас уже не используют. Я показываю ему свои антикварные приобретения, он радуется за меня. Я даже не знаю, где он сейчас работает.

Никаких жалоб на жизнь. Никаких обсуждений его семейной жизни. Я так и не спросила у него, показал ли второй брак, что первый не был ошибкой.

Иногда мне кажется, что я совершаю инцест и сплю с собственным братом.

В общем, счастья в этом нет. Но факт остается фактом. Это длится и, видимо, будет длиться, пока не произойдет что-то, что все изменит.

Мое нынешнее ремесло далось мне не сразу. Я очень уставала на работе, бесконечно изобретала новые способы уборки, смешивала моющие средства для достижения нужного эффекта, пока наконец не поняла, что в западных странах люди давно уже додумались, что к чему. Материалы, которые используют у нас состоятельные люди для отделки своего жилья, там известны давно, и нужно просто воспользоваться их навыками, а не изобретать велосипед.

Я разыскала в Интернете книжный магазин и заказала там несколько книг по интересующей меня теме, но не все они оказались полезными. Я заказывала еще трижды, пока в конце концов не собрала всю необходимую информацию. Это мероприятие влетело мне в копеечку, но овчинка стоила выделки. С согласия некоторых клиентов я стала заказывать нужные средства по Интернету. И вскоре я смогла сократить время, затрачиваемое на уборку квартиры, вдвое, при этом качество улучшилось. В процессе работы я поняла, как правильно нужно обустраивать помещения, в которых находятся ценные коллекции или высокотехнологичное кухонное или музыкальное оборудование, так чтобы это оборудование дольше и лучше работало. Короче, я овладела логистикой своего дела. Информация распирала меня, мне очень хотелось поделиться ею с другими людьми, облегчить им жизнь. Но мои коллеги не проявляли к моим изысканиям никакого интереса, потому что каждая считала свое занятие уборкой временным прибежищем в ожидании чего-то лучшего. Вскоре рынок рабочей силы начал заполняться азиатскими женщинами. Но спрос на них рос не слишком, потому что представления многих из них о чистоте значительно отличаются от тех, что приняты у нас.

Я стала записывать свои мысли на эту тему. И через некоторое время у меня накопилось около десятка очерков об уборке. Самой мне они казались удачными и остроумными, но с тех пор, как я последний раз опубликовала написанное, прошло несколько лет, и я сильно сомневалась, что мои записки могут кого-то заинтересовать. В свободное время я писала и очерки о петербургском антиквариате, о том, какие стили встречаются в магазинах разных районов города, мебель какого времени сохранилась лучше всего. Еще были заметки о тенденциях ценообразования в этом бизнесе, рекомендации, как отличить магазин, который действительно занимается продажей старинных артефактов, от организаций, которые отмывают грязные деньги, прикрываясь вывеской антикварного магазина.

Писала я и рецензии на фильмы, которые смотрела, книги, которые читала, оперные, балетные и драматические спектакли, которые удавалось посмотреть. Записывала я и свои впечатления от новых коллекций западных модельеров, которые видела по спутниковому телевидению, или от коллекций местных авторов одежды, показы которых изредка удавалось посетить на хвосте у какой-нибудь подруги или клиентки. Все это мертвым грузом скопилось в моем лаптопе, но стереть рука не поднималась. Видимо, в глубине души я надеялась, что когда-нибудь все это мне пригодится. Победить страсть к письму мне не удалось.

Аня Янушкевич советует:

Если вы решили нанять уборщицу, не погнушайтесь, сходите к ней домой, только так вы можете узнать, будет ли у вас чисто.



Глава 1

Воскресенье. Вечер

– Привет.

Мне было приятно видеть своего бога секса. Бархатные карие глаза в густых ресницах, рыжеватые кудряшки, увеличивающиеся год от года залысины. Он всегда был лучше всех. Кроме того затмения, когда я встретила Джоела.

Что касается супружеских и постсупружеских обязанностей, то мне было с ним хорошо все полторы тысячи раз. За исключением, пожалуй, первых двух или трех, которые были первыми в моей жизни вообще. В первый раз я все ждала, когда наступит волшебство, от которого сходят с ума все взрослые, и пропустила самое главное – собственную дефлорацию. Во второй – мне было неудобно, почему я голая, но в носках и часах. В общем, сексуальная гармония наступила примерно с третьего раза и продолжается до сих пор. То ли он вообще так талантлив в этом деле (жаль, не с кем обсудить). То ли мы с ним идеально подходим друг другу. Но он умеет расшевелить меня всякий раз, в каком бы дурном расположении духа я перед этим ни находилась. Идеальная психотерапия. Идеальный способ уговорить меня на что угодно.

* * *

Я с порога обняла его, и голова моя закружилась. Условный рефлекс.

– Я кое-что тебе принес. Бабуся у метро продавала.

И он развернул огромную скатерть с вышивкой ришелье. Почти целую.

– Какая роскошь. Спасибо.

– Ты – моя роскошь.

Он повесил плечики со своей одеждой в створе открытого окна, чтобы запахи моей квартиры не впитались в ткань.

И увлек меня в спальню.

Там мы были счастливы.

Примерно час.

Всякий раз, когда он уходил, я впадала в состояние, близкое к истерике. Но годы тренировки сделали свое дело. И мне уже не стоило почти никаких усилий втянуть слезы обратно.

Аня Янушкевич советует:

Каждое жилище имеет свой неповторимый запах. Чтобы запах вашего дома был приятным, используйте один и тот же аромат отдушки для всех помещений. Иногда смешение двух приятных запахов порождает третий – совсем неприятный.

Глава 2

Понедельник

И вот опять октябрь. Годовщина встречи с Джоелом, годовщина развода, годовщина смерти бабушки. В этом месяце я всегда совершаю обход основных врачей, чтобы не дать обостриться старым болячкам.

Хорошо, что я никогда не резала себе вены, а то говорят, что темными осенними ночами такие шрамы напоминают о себе тупой продолжительной болью.

Осень я, однако, люблю, потому что вслед за курсом лекарств следует такое приятное развлечение, как детокс, разные пилинги, которые нельзя делать весной и летом, и прочие удовольствия. Дорогие клиники мне не по карману, но я уже давно нашла непафосный кабинет, в который можно попасть, только пройдя через ремонт бытовой техники и химчистку. А в нем прекрасную девушку Машу с высшим медицинским образованием, которая все умеет и которая выглядит на пять лет моложе меня, хотя на самом деле на пять лет старше. Без этого пережить в одиночку черное петербургское предзимье совершенно невозможно.

Еще я люблю осень потому, что осенние ветра дочиста продувают мозги, а природа показывает, каким потрясающим может быть увядание, к которому мне уже пора готовиться.


По понедельникам я работаю у Веры Петровны, и мне приходится очень рано вставать. Она уходит из дома в восемь. Но в этом есть свои преимущества. Во-первых, я успеваю проехать по городу до того, как начинается основной трафик, во-вторых, мы с Верой Петровной чудно завтракаем яйцами и горячей выпечкой, поэтому спросонок мне не нужно думать о том, чем умилостивить грозящую рецидивом язву.

Если честно, то Веру Петровну я обожаю. И работала бы на нее только за право продолжать знакомство. По возрасту она не годится мне в матери, ей сорок два, но по мудрости и широте души годится в матери всему человечеству. Красивая, могучая, она несет на плечах сложный бизнес, расслабленного мужа и двоих детей. Сына двадцати четырех и дочь девятнадцати лет. Она набожна, постоянно рефлексирует, при этом одета в темные вещи от Celine и Jianfranco Ferre.

Свою кондитерскую фабрику она завоевала следующим образом. Она окончила ленинградский финэк. Муж ее подруги и однокурсницы Бобровой был старше и, в свою очередь, учился на одном курсе с Чубайсом и Маневичем. Во время приватизации эти двое не забыли своих приятелей-однокашников и некоторым помогли. Например, Бобров приватизировал кондитерскую фабрику, а Веру взял к себе главным бухгалтером. Из чистого человеколюбия, а может, неравнодушный к ее женским достоинствам, он от щедрот отвалил ей пятнадцать процентов акций.

И поступил правильно, потому что Верка-модистка за долю малую волокла на себе всю фабрику. Верины дети говорят, что почти не помнят свою мать в эти годы. У Боброва вскоре появились другие, гораздо более серьезные интересы, а после 1999 года он и вовсе перебрался в Златоглавую.

Короче, он позволил Вере выкупить его долю в 1997-м. Она взяла кредит, выплатила ему все сполна, а потом еще три года ходила в чем попало, жила в Купчино и ездила на «Жигулях», пока не погасила кредит. Год спустя она купила соседнее с фабрикой помещение и расширила свое производство, еще через год купила обанкротившийся кондитерский комбинат и на сегодняшний день имеет отношение к каждой конфете, произведенной в Петербурге. Сладкая женщина.


Обычно в первую неделю октября она тревожна и рассеянна. В это время из дальних странствий домой после полугодового отсутствия, подобно перелетному журавлю с точностью до одного-двух дней, возвращается ее муж Валерий Иванович. Интрига заключается в том, что никто не знает, в какой именно момент это случится, потому что связи во все время его отсутствия они не поддерживают.

* * *

Если бы вы увидели бомжа, который стоит у банкомата и пытается обналичить кредитную карточку, то что бы вы подумали? А если такое видит милиционер или охранник банка? Что он делает? Отнимает карточку, потому что ворованная.

Короче, каждую весну, примерно в середине апреля, Валерий Иванович начинает сильно тосковать, плакать и проситься на волю. Его и зимой никто не напрягает, он не работает, занимается подледным ловом рыбы, ходит по лесу на старых лыжах или пьет. Но лишь только во дворе окончательно протаивает засеянный собачьими фекалиями асфальт, ему становится невмоготу, и он уходит бомжевать по стране. Он смолоду был склонен к свободным прогулкам, но в нынешнем виде эта привычка сформировалась у него именно теперь, в последние пять лет, когда бизнес Веры окончательно укрепился, а сын закончил обучение и смог взять на себя часть ответственности. Заманить мужа ни в Мачу-Пикчу, ни на остров Пасхи, не говоря уже о банальных Багамах или Бали, Вере так и не удалось.

Пришлось звать на дом мастера по татуировкам. Тот наколол на животе несчастного Лерика его фамилию, имя, отчество, паспортные данные и адрес прописки. Верующей Вере было нелегко поступить так со своей половиной, но таким образом она рассчитывала, что, если где-нибудь в далеком Таганроге или, напротив, Сыктывкаре Лерик внезапно захочет домой, он сможет явиться в отделение банка, с которым работает Верина фабрика, и получить деньги на обратную дорогу. Думать о том, что он может захотеть домой посреди Уссурийской тайги, где нет никаких банков, Вера боялась, но надеялась, что, по меньшей мере, эта надпись спасет ее мужа от анонимного погребения.

Валерий Иванович, надо отдать ему должное, человек беззлобный, простил мне мою бдительность. В прошлом году ему сильно досталось от меня крепкой американской шваброй, когда я обнаружила его спящим в вонючей бомжевской рванине посреди гостиной на белом диване. Вера была в Москве, дети забыли меня предупредить, и я открыла дверь в их квартиру своим ключом.

Позже он объяснял мне, что прелесть подобных путешествий заключается именно в том, что совершать их надо без денег и без всякой подстраховки. Только тогда они приносят то неизъяснимое счастье, о котором он мечтает долгими зимними вечерами, сидя на диване Natuzzi напротив домашнего кинотеатра Bose.


Кстати, именно домашний кинотеатр доставляет мне больше всего хлопот в Вериной квартире. Техника эта, лучшая в мире по части воспроизведения звука, чрезвычайно капризна и требовательна в уборке. Например, рядом с ним нельзя пылесосить обычным пылесосом. Ибо вся микроскопическая пыль, которой удалось миновать фильтры, моментально покрывает поверхность колонок под рассеивателями. Даже водный пылесос не может справиться с уборкой в этой комнате, потому что шланги и сочленения не бывают герметичными. Поэтому уборка в «кинотеатре» делается только вручную. Даже потолок мне приходится протирать шваброй, на которую намотана специальная финская тряпка, смоченная в привезенной из источника воде с добавлением некоторых ингредиентов. Их я не назову, ибо планирую в ближайшее время зарегистрировать этот состав и получить патент, который потом продам фирме Bose. Для окон я использую другой состав, для пола – третий и так далее. Чтобы вычистить портьеры, их необходимо снять, вынести в другую комнату, там пропылесосить, а уж потом повесить обратно. Хорошо еще, я уговорила Веру купить в «кинотеатр» портьеры из специальной пылеотталкивающей ткани. А то погибла бы я с прежними бархатными, которые втягивали пыль, как губка воду.


В последнюю очередь протирается экран жидкокристаллической панели, все пластиковые и металлические части телевизора и колонок. Для этого также существуют отдельные кисточки, тряпочки, жидкости и так далее.

Но и это еще не все. Раз в месяц я снимаю задние крышки с телевизора, напольных колонок и сабвуфера (басовой колонки, спрятанной в углу) и микропылесосом обрабатываю все, что там находится. Отверточки, которыми я прикручиваю крышки обратно, выглядят чрезвычайно стильно, и я каждый раз испытываю жестокое искушение спрятать одну их них к себе в сумку. Но, к сожалению, такое в нашей работе невозможно. Приобретя милую безделушку, потеряешь клиентов, репутацию и все остальное. Да и вообще, воровством пробиваются только те, кто не смог открыть в себе какого-нибудь созидательного таланта. Например, таланта к уборке.


В первый понедельник октября Вера Петровна, от окна к окну, подобно древнерусской Ярославне, не пошла на работу, осталась дома ждать мужа.

– Верочка, – не выдержала я, – скажи мне, дуре, ты его любишь очень? Почему ты, безупречная женщина, позволяешь так с собой обращаться? – Выговорила и тут же прикрылась подушкой с кровати, которую в это время убирала, опасаясь тапка в голову.

– Я его люблю, ты считаешь? Не бойся, не трону. Да я уже и не знаю, что такое я, а что такое он. Мы столько лет вместе. Вместе выросли, почти подростками поженились, вместе прожили взрослую жизнь, вместе начинаем стариться. Стерлись границы между личностями. Все думают, что он пьет и бродит оттого, что я карьеру сделала, а он – неудачником себя чувствует. Нет. Человек, для которого главное – каждый день встречать восход, не может быть неудачником. Думаю, он даже не понимает, что это такое… Жалеет он меня. В мужчине для меня единственное важно – чтобы он мог меня искренне, без задней мысли, без снисходительности, без иронии пожалеть. Просто за то, что родилась женщиной. А когда меня так пожалеют, я горы сверну.

– А что, никакой другой, нормальный мужчина не может пожалеть?

– Не встречала больше ни одного такого.

– Ну, тогда я поняла, нервничаешь, потому что батарейка кончается?

– Ага, на нуле, уже несколько дней.


Когда квартира была убрана, чайный ритуал завершен, Вера вышла закрыть за мной дверь и благословить на дорогу.

– Слушай, – вдруг встрепенулась она, – я сегодня записана в клинику Quazi, но, как ты понимаешь, не пойду, ноги не ходят. А время пропадет – жалко. Может, сходишь вместо меня?

– Верочка, ты ведь прекрасно знаешь, что у меня нет таких денег.

– Ну, ты меня за жлобье не держи, знаю я, сколько у тебя денег. У меня там карточка кредитная открыта. Возьми. И не возражай, хоть какая-то польза от меня сегодня будет.


К счастью, губернатор посещает клинику не по понедельникам, и вход не был перекрыт, когда я, замирая от восторга и нетерпения, подошла к дверям самой запальцованной косметической клиники в городе. Я готовилась увидеть всевозможных знаменитостей и разглядеть, что именно они делают здесь. Клиника предоставляет любые услуги от пластической хирургии до примитивной чистки лица, поэтому нужно смотреть во все глаза. Однако, к моему огорчению, никаких знаменитостей повстречать мне не удалось, да и какие в нашем городе ньюсмейкеры, все переезжают в Москву, лишь только их два раза покажут по телевизору.


Встретила я только администратора, белые коридоры были абсолютно пусты, жалюзи на окнах плотно задвинуты. Меня завели в просторный кабинет и попросили две минуты подождать. Лишь только за администратором закрылась дверь, по коридору пронесся шум, с десяток ног протопали мимо двери моего кабинета, однако голосов слышно не было.

«Ага, – подумала я, – повезли какую-то штопаную знаменитость». Руки мои вспотели, журналистская натура взыграла, любопытство зашкалило. Я на цыпочках подкралась к двери и высунула нос в коридор, но тут мне его чуть не прищемила подоспевшая девушка-администратор, которая повела меня в другой кабинет. Однако я успела заметить, какая именно дверь захлопнулась. Мы миновали эту дверь, миновали еще одну и вошли в следующую. Кабинет был окрашен в синий цвет и обставлен по правилам фэн-шуй. Я догадалась об этом по огромному стеклянному компасу, вмонтированному в пол в самой середине, заунывной восточной музыке и экзотическим ароматам, витающим в воздухе.

Ротанговая кушетка, на которой происходило собственно лечение, имела красивые хромированные колесики и находилась на круглом подиуме. Приятный невысокий юноша по имени Илья спросил дату моего рождения и объяснил мне следующее. Лечебные процедуры – а обертывание, на которое была записана Вера, относится именно к лечебно-косметическим процедурам, – по правилам фэн-шуй следует проводить, разместив пациента головой в направлении Тьен-И. Его еще называют Небесный доктор. «Послала бы тебя Вера подальше с твоим небесным доктором, – подумала я про себя. – Осенила бы крестным знамением и заставила замолчать». Но мне было любопытно, каким новым веяниям подвержены люди, определяющие нашу жизнь, финансовая и промышленная элита нашего города. И я внимательно слушала дальше.

Чтобы понять, в какой стороне света находится мой личный Небесный доктор, необходимо определить мое число Гуа. Поэтому очень важно называть правильную дату рождения, а не убавлять возраст из кокетства. Число Гуа для женщин считается следующим образом. Вот я родилась в 1975 году. Нужно сложить две последние цифры, а затем свести их к одной. То есть 7 + 5 = 12, 1 + 2 = 3. Дальше к результату надо прибавить 5. То есть 3 + 5 = 8. Это и есть мое число Гуа. По заложенным в компьютере таблицам юноша определил, что я отношусь к западной группе людей. Моя стихия – Земля. Мое лучшее направление – юго-запад. А вот мой Небесный доктор находится на северо-западе. На северо-запад головой он и развернул кушетку, на которую мне предстояло лечь.

Юноша предложил мне раздеться. Никакой неловкости я почему-то не чувствовала и разделась легко. Затем он намазал мне все тело желтой маслянистой жидкостью без особенного запаха и предложил пройти в душ. К сожалению, я утром очень торопилась и в нескольких местах поранила ноги, когда их брила, теперь порезы щипало невероятно. Однако признаться в этом юноше мне не хватило духу, и я терпела. Он долго тер меня необычной довольно колючей мочалкой. Все это время он развлекал меня непритязательной беседой о губернаторе, ее спартанских привычках и скромности, правилах этикета и других безделицах. При этом он несколько раз упомянул свою девушку, которая работает в одном из европейских консульств и которой он, очевидно, очень гордится. А может, он хотел дать понять, что, несмотря на женскую работу, ориентация у него традиционная. Затем мне выдали подогретую махровую простыню и положили на кушетку.

После этого упомянутый юноша принес большую банку с коричневой, пахнущей тухлой рыбой грязью и тщательно намазал меня с ног до головы. Воняло омерзительно. Но особенно жалко было махровую простыню, которую он вывозил немилосердно. Вряд ли представлялось возможным когда-либо сделать ее снова первозданно белой. Сколько же стоит процедура, если ради нее не жалко загубить простыню за двести долларов? Но вскоре мои веки стали тяжелыми, а мысли менее рациональными, я вспомнила, что может прийти обаятельный Тишко, который все отстирает «Тайдом». Так что когда меня завернули в электроодеяло, я уже отключилась и видела счастливые сны.




Разбудил меня все тот же Илья. Зловонная жижа превратилась в бежевую коросту на моем теле. Меня снова, на этот раз вполне щадяще, вымыли, немного помаслили, сделали короткий массаж, разрешили одеться, налили прекрасного чаю и оставили одну – отдохнуть, хотя я, собственно, уже отдохнула не то слово.

Проанализировав свое состояние, я поняла, что чувствую себя красивой, ухоженной, интересной людям, ощущался лишь легкий дискомфорт в желудке.

И тут вспомнила про штопаную знаменитость в соседнем боксе. Только я на цыпочках подкралась к двери, как вдруг снова несколько человек протопали мимо моей двери, и вместе с ними определенно проехала каталка. Мне пришлось притормозить. «Ну вот, – подумала я, – опять не повезло, мой объект перевезли в другое место, и теперь уже неизвестно куда». Я все-таки решила заглянуть в тот кабинет, чтобы найти какие-нибудь следы – сотовый телефон, косметичку, визитную карточку. Может быть, по каким-нибудь косвенным приметам удастся узнать, кто же там был.

Осторожно выглянув в пустой коридор, я мелкими перебежками устремилась к заветной двери, но прямо в дверях столкнулась с выходящим оттуда неизвестным мужчиной, одетым только в набедренную простынку. Он отпрыгнул от меня примерно так же, как два часа назад отпрыгнула от входящего администратора я сама.

– Я хотел попросить принести мне полотенце, – пробурчал он, забираясь на кушетку. Я молчала, не зная, что сказать.

– А скажите, девушка, – заговорил он вдруг с интонацией застенчивого обольстителя, – кого это сейчас провезли по коридору, какую-нибудь знаменитость? Можете сказать кого?

Оказывается, не только я интересуюсь знаменитостями.

– А-а-аллу Пугачеву, – пробормотала я и вышла.

Вообще-то, я не робкого десятка, но тут изобретательность и красноречие изменили мне напрочь.

Я ощутила сладостное оцепенение бандерлога, находящегося в непосредственной близости от удава Каа.

Объект выглядел так, как если бы я сама, закрыв глаза, представила себе мужчину своей мечты.

Это был высокий, 188–189 см, голубоглазый брюнет лет тридцати пяти, с довольно крупным классической формы носом и сдержанным сжатым ртом. Он имел роскошный силуэт чемпиона мира по плаванию, а именно сильно развитый плечевой пояс, рельефный живот и узкий таз, а также большие ступни и ладони. Особый восторг я испытала оттого, что между кожей и мышцами его могучего организма располагался тонкий слой жира. Это говорило о том, что мускулатура является его естественной постоянной частью, а не приобретена в прошлом году в спортзале по корпоративному абонементу.

Манерой стоять, откинув плечи назад, и пропорциями мужчина напоминал эрмитажную статую Ахиллеса Эмиля Вольфа, которая отличается от микеланджеловского Давида более длинными по отношению к туловищу руками и ногами и меньшим размером черепа. При этом на его лице не было ни самодовольства, ни тупости – обычных спутников качественного мужского тела.

Зато там присутствовали чувство юмора, интеллект и металлический, пожалуй даже беспощадный, блеск глаз…

Считав всю эту информацию, я поняла, что если сию секунду что-нибудь не придумаю, то это великолепие будет потеряно для меня навсегда. Но ничто путное не шло на ум.

Еще через мгновение мне пришел в голову интересный вопрос, каким ветром это тестостероновое чудо занесло в косметическую клинику. От страшной догадки из глаз моих уже почти брызнули слезы досады, как вдруг злодейская язва пронзила желудок нестерпимой болью. Ноги мои подкосились, и я стала тихо оседать на качественный немецкий ковролин. Персонала в пределах видимости не наблюдалось.


Мне уже почти удалось сделать вдох, как вдруг коридор бесконечно удлинился, белые жалюзи на окнах превратились в кроваво-красные, развевающиеся, как при восьмикратном замедлении, полотнища ткани. Все остальное тоже стало красноватым и завораживающе зловещим.

В расстегнутой черной шелковой рубашке с длинными манжетами, черных джинсах Dolce & Gabbana и черных сабо на босу ногу очень медленно из двери вышел мой Ахиллес. Все в нем: темные, гладко зачесанные назад волосы, скульптурные лоб, нос и скулы, ровные соболиные брови, нереальная синева глаз, без единого дефекта кожа, отбеленные зубы, идеальных пропорций чисто выбритый синеватый подбородок – создавало ощущение, что он лишь какая-то волшебная проекция, присланная из мира, находящегося по ту сторону покрытых глоссом картинок. Голограмма, излучающая тем не менее силу и притягательный запах живого мужчины.

Не сводя с меня внимательного взгляда, он сделал несколько шагов и остановился, по-волчьи наклонив голову к плечу. Казалось, что это его волей мне было так больно и так сладко одновременно. Он медленно стал наклоняться ко мне. Очень низким голосом со странным акцентом он проговорил:

– Когда люди врут, им становится плохо. Алла Пугачева сейчас в Лос-Анджелесе.

Он склонялся все ниже.

Желание подчиниться власти этого совершенного существа полностью парализовало меня. «Даже если завтра меня казнят, – проплыла перед моим внутренним взглядом почти точная цитата из Набокова, – все равно сегодня, сейчас, вот сейчас я буду принадлежать ему».

И покорно вытянула шею… для укуса…


В следующее мгновение чары рассеялись, боль в желудке ослабела, и уже совсем другим голосом без всякого акцента он спросил:

– Послушайте, вам действительно плохо? У вас, наверное, голодный обморок, булимия, признайтесь, цвет лица у вас просто-таки зеленый… Поднимайтесь, я помогу… Если только вас не вырвет на мою новую рубашку…


Приятное волнение, которое я испытала от обилия в его речи адресованного мне повелительного наклонения, позволило мне вдохнуть еще раз. Чтобы поднять, ему пришлось обхватить меня за талию, от усилия тело его стало согреваться, запах автошейва или туалетной воды усилился и взволновал меня еще сильнее, но уже по-другому.

И тут появилась администратор.


– Что случилось? Вам плохо?

Через минуту вокруг меня хлопотало несколько человек. Решено было немедленно отправить меня к моему лечащему гастроэнтерологу, который, на счастье, вел в это время прием.


Волшебный мужчина пропал из виду, и страшные сомнения вернулись ко мне. Зачем он здесь? Зачем натуралу косметическая клиника? Вряд ли мужчина традиционной ориентации станет покупать такую рубашку. Может ли так мужественно выглядеть голубой? Руперт Эверетт… Стивен Фрай… может.


Честно говоря, когда я увидела его в одежде, он понравился мне меньше. Я терпеть не могу разряженных павлинов, которые демонстрируют свое благосостояние, заворачивая свои бледные, непривлекательные телеса в дорогостоящие тряпки. Раньше, по молодости, меня можно было сбить с толку красивой упаковкой, но теперь – дудки. Правда, в этом случае телеса были не бледные, а вполне себе роскошные…

Слаба я перед красотой. Так просто мне не удастся выкинуть из головы мимолетное видение в пеленке на чреслах. Но скорее всего, он играет в другой команде и мне, как и всем прочим заинтересованным женщинам, остается только созерцать со стороны. Лучше уж в Эрмитаж лишний раз сходить.


Я еще раз убедилась, что в жизни нет места чудесным встречам. И уже старалась как можно скорее придумать про незнакомца что-нибудь позорное и смешное, чтобы лишить его образ какой бы то ни было привлекательности. Но тут же выяснилось, что именно он вызвался отвезти меня к врачу, поскольку самой мне садиться за руль опасно.

Porsche 911 Carrera S черного цвета заставил меня на минуту усомниться в моих предположениях, все-таки машина – статусная вещь – и для мужчины должна быть эквивалентом его способностей самца. Геи, как известно, редко принимают участие в подобных демонстрациях крутоты. Но кто знает, может, что-то изменилось в мире, а я еще не в курсе.

– А ваши процедуры на сегодня уже закончены? – поинтересовалась я вежливо.

– Мне снимали швы, а потом делали спортивный массаж.

Спросить, с чего именно снимали швы, мне показалось неловким. Поэтому я решила испытанным способом завести светскую беседу.

– Давно вы ходите в эту клинику?

– С самого открытия.

– А я вот пришла в первый раз и пережила такой позор.

– Да уж, облажались вы основательно. Прийти на обертывание на стадии обострения язвенной болезни – это надо умудриться. Обертывание специально создано для того, чтобы улучшать кровообращение, у вас могло быть внутреннее кровотечение или прободение язвы.

– А вы врач?

– Нет, просто слежу за своим здоровьем.

Подозрения мои укрепились.

– У вас такая красивая рубашка. Какой она фирмы?

– Prada, купил еще до показа.

Что ж, дьявол по-прежнему носит Prada.

Теперь я была почти уверена. Я решила пойти ва-банк. В конце концов, если он оскорбится и высадит меня посреди улицы, я запомню номер машины и разыщу его позже, чтобы извиниться и поблагодарить за заботу. А если окажусь права, то…

– Вы вот носите джинсы Dolce & Gabbana, а вам самому кто больше нравится – Дольче или Габбана?

Я хотела уточнить, какой тип ему нравится больше – астеничные эстеты или витальные крепыши. Но к счастью, не успела этого сделать, потому что он радостно произнес:

– Это невероятно, я впервые встречаю человека, который знает, что модели Доменико Дольче и Стефано Габбаны имеют различия и что наметанный глаз может отличить одно от другого. Ну и чьи джинсы на мне, по-вашему?

– Детский вопрос. Всем известно, что мужские джинсы по части Габбаны.

– Вы, вообще-то, чем занимаетесь? Не хотите поработать в моем бутике консультантом по мужской моде?

Сказать, чем занимаюсь, у меня не получилось, оставалось ответить вопросом на вопрос.

– А почему именно по мужской?

– Потому что по части женской моды у вас, по-моему, большие проблемы.

– Это еще почему? – вызывающе спросила я, взявшись было за ручку двери.

– Вам, очевидно, шьет ваша мама, любительница журнала «Бурда». Только там я видел такую отвратительную форму лацканов жакета.

– Вы так хорошо знаете этот журнал?

– Врага нужно знать в лицо.

– Тогда почему вас не удивляет, что я, по вашим же словам, разбираюсь в мужской моде?

– Очевидно, встречались с богатым, но женатым или жадным мужчиной, который брал вас с собой в магазины, но только в мужские.

– Остановите машину.

Он картинно пожал плечами и остановился.

Клиника, в которую я направлялась, была совсем рядом.

– Как угодно. Вот моя карточка, если надумаете поработать. – И «порше» умчался в светлую даль.


Омерзительный наряженный сноб. Карточка была из превосходной рисовой бумаги цвета слоновой кости и благоухала сандаловым деревом.

Гадкая педовка – вот он кто. Вечно нам, женщинам, достаются потные уродцы.

Все-таки в этом мире правят мужчины, и они получают все самое лучшее.

И даже если он натурал, что все-таки возможно, ведь геи не ведут себя так агрессивно по отношению к женщинам, – все равно, зачем так наряжаться.

Бутик-шмутик…

На карточке было написано «Глеб Гостев» и телефон «999-00-99».

Стоило бы поучиться у этого Глеба качественно кидать пальцы.

* * *

Доктор Старостин, или, как его звали в молодости, доктор Стар-Остин, восемь лет назад был бойфрендом моей подруги Дины. С тех пор Дина вышла замуж в Австралию и родила там троих детей. Остин женился, развелся. И теперь был чрезвычайно привлекателен в своем статусе холостяка. Он быстренько сделал мне фиброгастроскопию, выписал лекарство и выдал пробирку для анализа кала, сделал запись в моей толстой карточке, успокоил, что ничего сверхъестественного со мной не происходит, убрал в стол плату за визит. А потом по-кошачьи улыбнулся и предложил с ним на днях поужинать.

– Остин, я же только что блевала тебе на руки, как ты можешь после этого интересоваться мной как женщиной?

– Может быть, ты не замечала, но я уже много лет интересуюсь тобой как женщиной и каждого обострения ожидаю с некоторым трепетом.

– Ах ты гад! Если бы не ждал обострений, то давно мог бы вылечить меня от язвы.

– М-м-м…

– Быстро давай другой рецепт!

– Хорошо, но тебе все равно придется прийти еще два раза – через месяц, а потом еще через месяц.

– Я пообедаю с тобой, когда мне можно будет есть лимоны, помидоры, копченую колбасу – короче, когда ты меня вылечишь.

– Честно? Тогда я дам тебе еще один рецепт.


Покинув вероломного Остина, я отправилась домой залечивать раны. Для этого у меня есть отличный способ: берешь романтическую комедию на DVD, желательно по сценарию Ричарда Кёртиса, но и Роб Райнер тоже подойдет, теплое одеяло и «Молдаванку». «Молдаванка» – это коктейль из сока и красного вермута «Букет Молдавии», я его уважаю. За неимением можно взять «Чинзано», смешать с вишневым или черешневым соком в пропорции один к одному и пить весь вечер. Очень сладко. Так сладко, что вся горечь дня отступает.

Но не успела я приступить к терапии в духе наступающего глобализма, как раздался телефонный звонок. Звонил мой муж.

– Можно я приду завтра?

– Что-то случилось?

– Не могу сейчас объяснить.

– Ну, приходи как всегда.

– А можно с утра?

Я поняла, что действительно что-то случилось.

– Ну, я попробую договориться на работе. Перезвони.

Я позвонила Каролине Адамовне, супруге известнейшего в городе профессора-кардиолога. На них я работаю по вторникам. И она разрешила прийти к трем вместо одиннадцати обычных.

Аня Янушкевич советует:

Мраморные статуи моют теплой водой без добавления агрессивных моющих средств. Подойдет жидкое мыло для нормальной кожи.

Глава 3

Вторник

Кирилл пришел в девять тридцать. Я успела принять душ и приготовить завтрак.

Я ожидала какого-то важного разговора, все-таки виделись на днях. Но Петров действовал в соответствии со сложившимся ритуалом. Сначала постель – потом все остальное. И вдруг, когда дело шло к самой кульминации, я обнаружила, что представляю себе вместо Петрова другого мужчину. Моего вчерашнего прекрасного знакомца. От осознания этого факта мне стало не по себе. И впервые в нашей жизни Петров пришел к финишу один, без меня. Его это удивило несказанно. Он посмотрел на меня как на незнакомку. Но ничего не спросил.


– Мы переезжаем в Москву, – сказал он спустя пару минут. Он собирался сказать это после секса, когда я обычно нахожусь в эйфорическом состоянии и на все соглашаюсь.

Неспособность под воздействием форс-мажорных обстоятельств отойти от намеченного плана всегда была слабым местом Петрова. Поэтому он был совершенно не готов к тому, что нынешнее отступление от традиции могло вызвать у меня реакцию, отличную от той, на которую он рассчитывал.

Мне было стыдно того, что случилось, но признаться в этом я не могла. И тогда я разозлилась.

– Ну и катись. Ты думал, я буду плакать, а ты мне пододеяльником сопли вытирать?


Очевидно, он ожидал, что я буду кричать «Не покидай меня, любимый», и, наверное, в другой ситуации я именно так себя бы и повела. Но присутствие в спальне незримого третьего парализовало меня.

Я отвернулась к стене и молчала. Петров полежал немного в совершеннейшем недоумении. Потом положил мне руку на плечо, я, уже из тупого упрямства, стряхнула ее. Потом он встал, начал одеваться, кряхтел, сопел, пожевал что-то на кухне, пошарил в холодильнике. Оделся и в последний раз зашел в спальню. Я не поворачивалась.

– Я хотел тебе предложить… – промямлил он.

Я не прореагировала.

Дверь захлопнулась за ним как-то совсем безнадежно.

И тут я заплакала. Я злилась на себя, на непрошеное видение Глеба Гостева, который страстно любил меня в теле Петрова, на неспособного к спонтанному поведению самого Петрова.

Я поссорилась с ним в первый раз после развода. И, пожалуй, назрел разрыв отношений.

В сущности, это должно было случиться раньше. Тогда, когда мы решили расстаться и развелись.

Я цеплялась за эти встречи, потому что они были моментом возвращения к моему полноценному прошлому. Потому что считать полноценным мое настоящее невозможно. Хоть я и стараюсь бодриться и делать вид, что у меня все в порядке.

Когда дверь за Кириллом захлопнулась, я поняла, что решительно и бесповоротно осталась одна. И что как бы я ни старалась не придавать большого значения этим нашим отношениям в формате программы «Окна», они много лет держали меня на плаву. И в минуты кризиса я всегда могла сказать себе: «У меня есть мужчина».

И вот его нет.


C Каролиной Адамовной мы подружились не сразу. Да и потом, когда подружились, часто не понимали друг друга.

Речь идет, как вы понимаете, не об уборке и ее качестве. Речь о родстве, приличиях и древности рода. Да-да, именно так.

Дело в том, что девичья фамилия Каролины Адамовны – Тышкевич. Очень знатная польская фамилия. Польская актриса Беата Тышкевич, легендарная красавица шестидесятых, муза Михалкова-Кончаловского и Анджея Вайды, приходится Каролине Адамовне троюродной сестрой. А моя бабушка по отцу, умершая, к сожалению, до моего рождения, принадлежала роду Врублевских, ближайших соседей и врагов Тышкевичей. Особенно упорно они враждовали из-за земель на территории нынешней Литвы по соседству с Калининградской областью, или бывшей Восточной Пруссией. Говорят, что главные потомки с той и другой стороны до сих пор пытаются добиться от литовского правительства решения по поводу принадлежности этих земель, но, похоже, ни у тех, ни у других не хватает необходимых документов.

Правда, моя бабушка совершила мезальянс и стала женой офицера по фамилии Янушкевич. Офицер этот не был знатен, его отец получил возможность передавать заслуженное дворянство по наследству только в 1905 году, когда государь император вручил ему генеральские погоны. Во время Первой мировой войны в течение четырех месяцев он был начальником Главного штаба российской армии. Ни дед, ни те из моих родственников Янушкевичей, кто эмигрировал во Францию, не дожили даже до тридцатого года. Именно это спасло нашу семью от серьезных репрессий.


Короче, претензии со стороны Каролины Адамовны сводятся к тому, что графиня и вообще панночка не может быть уборщицей. Это позорит всю почтенную польскую шляхту. С другой стороны, чего же ожидать от сумасбродных Врублевских, которые пытались оттяпать у соседей пятьсот десятин отличных лугов. Однако негодование по поводу того, что девушка знатного рода и родственница самих Тышкевичей (что логично, ибо соседи не могут не быть родственниками), пусть и дальняя, пусть и с примесью холопской крови, занимается грязной работой, переполняло пожилую польскую спесивицу. Она заводила со мной разговоры на эту тему практически всякий раз, когда мы виделись в отсутствие ее мужа Сергея Сергеевича.

А недавно ее осенила потрясающая мысль. Она решила найти мне знатного жениха через Всемирный польский шляхетский клуб. Не желая ее расстраивать, я принесла свои фотографии. Она считает, что на одной из них, черно-белой (именно ее она выбрала), я похожа на Полу Негри, диву Великого немого польского происхождения. Правда, Барбара Аполлония Халупец вряд ли могла похвастаться происхождением, ибо была дочерью слесаря, но училась и начинала как актриса как раз в Петербурге.


Как всякий уважающий себя профессор, Сергей Сергеевич Миних, известнейший в городе кардиолог, предпочитает обедать в столовой, спать в спальне, а принимать больных, соответственно, в смотровой. Трехкомнатная квартира на одной из самых лучших в городе площадей, Австрийской, – знаменательно, так как предки профессора родом из Австрии, – была маловата для сложной врачебной деятельности. Поэтому Минихи приобрели соседнюю квартиру. В кухне разместили приемную – там есть вода. В одной из комнат – кабинет хозяина, в другой – библиотеку, каковую желал иметь также и профессор Преображенский, если припоминаете.

В комнатах развесили коллекцию живописи, часть которой профессор получил по наследству и которую он пополнял всю жизнь по мере возможности. Именно Сергею Сергеевичу я обязана знакомством с антикваром, который в настоящее время помогает мне собирать коллекцию мебели в стиле гротеск.

В мои обязанности входит содержать в порядке перьевую сметку, которой каждую неделю я обметаю рамы всех картин, а также следить за тем, чтобы батареи в комнатах не грели воздух выше двадцати двух градусов Цельсия. Пришлось избавиться от всех домашних растений, которые помогают дыханию людей, но совершенно не способствуют сохранности картин. Мне также нужно было следить, не пора ли отправлять картины на обеспыливание к реставраторам.

Консультировать меня по поводу уборки в комнатах с картинами приходила приятельница Сергея Сергеевича, которая работает хранителем в Эрмитаже. В качестве примера неправильного поведения в помещениях с ценной живописью она привела случай, произошедший однажды в рембрандтовском зале.

Новая русская дива Рената Литвинова приехала снимать сюжет для какой-то своей пустой передачки. Рядом с драгоценнейшими полотнами были установлены телевизионные софиты, которые бешено греют воздух. Это хранители еще стерпели. Но когда перед тем, как войти в кадр, Литвинова решила уложить волосы и воткнула свой фен в розетку прямо рядом с шедевром, работники Эрмитажа чуть не вытолкали ее из зала взашей.


Войдя в квартиру ровно в три часа, я посмотрела в глаза Каролине Адамовне и поняла, что она именно тот человек, который с удовольствием выслушает историю о том, как я встретила мужчину, чарам которого не могу противиться. Пожалуй, именно она обладает таким же воображением, как я. Очевидно, мы действительно родственные души.

Жаль, что ей нельзя рассказать историю о моем бывшем муже.

Интересно, сейчас впервые я подумала о нем как о БЫВШЕМ муже. Все эти годы я не могла свыкнуться с мыслью, что он – муж совсем другой женщины.

Потрясающее открытие. Я не знала, плакать мне или смеяться. Мой муж – мне совсем не муж.


Видимо, речь моя была вдохновенной и убедительной, потому что, когда я закончила, так и не сняв второй сапог, Каролина Адамовна потащила меня на кухню и в награду за полученное от моей истории удовольствие сделала мне бутерброд с черной икрой.

– Ну, опиши его подробнее, – попросила она. – На кого он похож?

И тут меня посетила гениальная мысль, как отделаться от траченных молью шляхтичей, которых навязывала мне Каролина Адамовна.

– Он похож на поляка, – выдавила я.

Радости Каролины Адамовны не было пределов.

– Когда ты намерена с ним связаться? Наконец-то у тебя будет человеческая работа.

– Сейчас у меня аллергия высыпала, а к нему надо явиться во всеоружии. И уверены ли вы, что панночке пристало быть продавщицей?

Я определенно не собиралась входить в контакт с новым знакомым.

– Надо подумать, – ответила озадаченная Каролина Адамовна.

И я принялась за уборку.

В разгар работы в приемной ко мне вбежала всполошившаяся Каролина Адамовна.

– Звонил Сережа, он будет через полчаса с пациентами, какой-то дипломатический иностранец с русской женой. Ты сможешь управиться за это время?

– Постараюсь, – ответила я.

* * *

К счастью, Сергей Сергеевич припоздал, поэтому мы встретились в прихожей, когда я уже собралась уходить.

Входя, он пропустил вперед молодую женщину. Следом вошел высокий, красивый, как голливудский актер второго плана, англосакс с выражением той очаровательной простоватости благополучного и порядочного человека, которую мы знаем, в частности, по капитану Гастингсу и которая свойственна лучшим представителям этого этноса.

Пока я рассматривала красавца англичанина, его жена рассматривала меня. Спустя мгновение она с диким криком: «Янушкевич, душа моя, ты ли это?» – бросилась мне на шею.

Так бросалась мне на шею только Кораблева, одноклассница, некогда лучшая подруга, потерявшаяся еще в первые годы нашего с Петровым супружества.

Это часто происходит с выпускниками языковых спецшкол. Через десять лет после окончания остались на родине лишь пятнадцать процентов моих одноклассников.

Таким образом, я растеряла почти всех подруг, эмигрировавших после высших учебных заведений. И теперь не знала, радоваться или огорчаться встрече с Кораблевой: как она воспримет мое нынешнее занятие? В школьные и студенческие годы она была снобкой и задавакой. Впрочем, я сама была такой же, если не хуже.

Добряк Сергей Сергеевич меня не продал и никак не прокомментировал мое присутствие в его доме. Поэтому времени на обдумывание ситуации у меня оставалось достаточно.

Поняв это, я тоже расцеловала Кораблеву.

– Познакомься, – сказала Кораблева, согласно этикету представляя мужчину женщине и вошедшего тому, кто уже находился в помещении, – это мой муж Джеймс Гордон Шеридан, вице-консул Великобритании в Санкт-Петербурге.

Я протянула руку для пожатия. Рука Джеймса была теплой и крепкой. И я без зависти порадовалась за Кораблеву. Жаль, что я не смогла бы полюбить такого. Мужчина должен быть хоть немного опасным, только тогда он вызывает у меня интерес. Муж Кораблевой был опасен как постельная грелка.

И это было прекрасно. Не хватало еще запасть на мужа лучшей подруги, которая внезапно нашлась после нескольких лет горькой разлуки.

К сожалению, на светскую беседу не нашлось времени ни у меня, ни у Шериданов, ни у Сергея Сергеевича.

С Кораблевой мы договорились встретиться попозже вечером.


Японский ресторанчик, который выбрала Кораблева, не блистал ни интерьером, ни качеством обслуживания. Я решила, что Кораблева дома недавно и еще не знает правильных мест.

Однако, когда принесли исключительно вкусную еду, я поняла, что это я не знаю правильных мест, а она знает.

– Ты по-прежнему считаешь самым сексуальным мужчиной тореадора из «Кармен» Бизе, а лучшей песней разбитого сердца «Смейся, паяц» в исполнении Пласидо Доминго? И Паваротти тебе по-прежнему не нравится, потому что он вульгарный крашеный крестьянин, хоть и с безупречным голосовым аппаратом?

Я рассмеялась.

– Да. А ты, я вижу, больше не увлекаешься грязными мальчиками-панками. Помню, один из них съел собачью какашку и запил стаканом собственной мочи. Ты была в восторге. Боюсь, твоему Джеймсу Гордону такой подвиг не по плечу.

* * *

Мы с Кораблевой потерялись, когда я была замужем за Петровым. Потому, собственно, и потерялись. Петров утверждал, что мои подруги умственно отсталые. А Кораблева просто не могла его видеть и избегала.

Тогда, когда нам всем было по девятнадцать, мы думали, что можно расстаться с лучшим другом и через месяц завести себе нового лучшего друга. Но оказалось, что так не бывает.

– Как Петров?

– Мы развелись пять лет назад.

– Этого и следовало ожидать. Ужиться с таким тираном не смогли бы ни ты, ни я.

– А при чем здесь ты? С какой стати тебе пришлось бы с ним уживаться?

– Ну, теперь дело прошлое, я очень-очень тебе завидовала и ревновала. Ты бросила меня, но в то же время была такая счастливая, вы были такой прекрасной любящей парой. Я думала, если тебе с ним так хорошо, то и мне будет хорошо. Я звонила ему, назначала свидания, но он посылал меня. Именно поэтому наше общение увяло.

– Он никогда мне ничего не говорил, кроме того, что мои подруги – дуры.

– Ты сердишься?

– Ты знаешь, еще вчера рассердилась бы. А сегодня уже нет.

И я рассказала Кораблевой все, что произошло в моей семейной жизни в последние годы и дни.


– И все эти годы ты не можешь найти себе парня?

– Не могу.

– А знаешь почему?

– Не знаю.

– А потому что после американца ты не доверяешь мужчинам, имеющим хоть какой-то лоск и глянец. Тебе кажется, что именно этот глянец и является причиной твоей неудачи. Но в то же время ты только такого мужчину и выделяешь из толпы. Как бы ты ни старалась, ты не сможешь увлечься потным мужиком со стройки или из авторемонта, каким бы красавцем он ни был. Он слишком плохо пахнет, говорит матом через слово и не вынес бы и трех тактов из оперы «Паяцы». Это было бы против твоей природы. А с природой спорить бессмысленно. – Она помолчала. – С интеллигентным, но бедным мужиком ты тоже жить не станешь, потому что сама небось зарабатываешь прилично и нянчиться с таким у тебя не хватит ни времени, ни сил, ни терпения. Поэтому ты оказалась в тупике. Тебе придется как-то переломиться и снова начать доверять хорошо одетым мужчинам. Иначе навсегда останешься одна. Проанализируй свою ситуацию, выход должен быть. Хочешь, угадаю? У тебя наверняка есть на примете какой-нибудь щеголь. Так просто ты бы Петрова не отпустила. Но ты считаешь его подонком или еще кем-нибудь и стараешься держаться от него на расстоянии.


Я надолго задумалась. Рассказывать Кораблевой про «поляка» почему-то пока не хотелось.


– Работаешь кем? Я представляла тебя по меньшей мере редактором питерского Elle.

– Что-то вроде того.

И я рассказала ей без утайки о своей работе – в благодарность за откровенность о Петрове.

– Ну Петров и сволочь.

У меня отвалилась челюсть.

– При чем тут Петров?

– Это он внушил тебе галиматью про проституцию и Божий дар. Бог дает человеку способности, чтобы он мог зарабатывать хлеб насущный для себя. А если способностей много, то еще и для того, чтобы создавать рабочие места, то есть места для зарабатывания хлеба насущного для других, менее способных или более слабых людей. Ты представляешь себе, сколько пользы могла принести за эти годы? Может быть, благодаря твоему талантливому перу жизнь людей в этой стране была бы лучше. А ты в это время предпочла талантливо драить богачам толчки. Янушкевич, ты ли это?

– Сука ты, Кораблева, сукой была, сукой и осталась. – Я зарыдала и обняла ее. – Однако откуда у тебя этот патриотический пафос? Раньше пафос у тебя был диссидентский.

– Вытри слезы и прекрати этот Public Displace of Affection[1]. Патриотизмом я заразилась от мужа.

– Британским?

– Патриотизм, как это ни парадоксально, не имеет национальности. Он просто является элементом позитивного мышления. Есть три варианта отношения к действительности: или ты желаешь добра всему миру и в особенности своей стране, или тебе на все пофиг, или ты всех ненавидишь. В первом случае ты – патриот. В других – сволочь. Я демшизы за границей изрядно повидала. Бесплодные люди, ненавидят и свою страну, и страну, которая их приютила, любую власть, любое начальство… А на самом деле ненавидят самих себя, свою ущербность и неспособность к любому мало-мальски созидательному труду.

– Это ты мудрено залудила. Надолго в Питер?

– На год точно, а там видно будет.

– Классно.

– Мой муж, в отличие от твоего, отзывается о моих подругах благоприятно. Вот ты, например, очень ему понравилась.

– Когда он успел разглядеть?

– У него особый глаз. Про МI 6 слышала?

– Врешь.

– Конечно вру. Но ведь складно.

– Ты всегда врала складно.

– Кстати, у меня для тебя подарок. – И она протянула мне красивый крафтовый пакет с логотипом LANVIN. – Не открывай сейчас, дома посмотришь.

– А к Сергеичу ты приходила сама или мужа сопровождала?

– Знаешь, – глаза Кораблевой покраснели, – я родить хочу, но у меня проблемы с сердцем. Так что не знаю, получится или нет.

Дело кончилось тем, что, невзирая на окружавший нас public, мы обнялись и заревели. Эти совместные слезы означали, что мы простили друг другу прошлые обиды и начинаем дружбу снова, с чистого листа.


Вернувшись домой, я вымыла руки и развернула сверток. Я понимала, что в нем дорогая вещь, а трогать дорогие вещи я привыкла чистыми руками, а лучше в перчатках, тонких, латексных. Их у меня упаковок двести на антресолях.

Там была шелковая блузка с лобстером. То есть блузку украшало изображение лобстера. А именно реплика принта на знаменитом платье Эльзы Скьяпарелли 1948 года.

Это была фантастическая вещь. Мне не пришло бы в голову даже мечтать о такой. Да и купить подобное у нас невозможно. Такую вещь, настолько же изящную, насколько фриковскую, не надела бы ни одна из известных мне женщин.

Я тут же позвонила Кораблевой:

– Твоего мужа зовут не Джеймс Бонд, а Дональд Трамп. Так следует понимать твои подарки?

– Давай без истерик, ладно? Это мне подарил один знакомый. Вернуть я не могла, а чека он не приложил. Носить такое я тоже не могу, ты знаешь, мне бы что-нибудь черненькое, какое-нибудь Issey Miyake или в этом роде. А вещь уникальная…

– Я понимаю, что уникальная…

– В общем, прими в знак прощения с твоей стороны моего сучьего поведения в отношении твоего бывшего мужа и т. д. и т. п.

– Ладно, беру, но с условием отдариться.

– Валяй, отдаривайся.

– Вопрос можно?

– Вопрос известен, ответ готов. Что за мужик, расскажу при случае.


Хотя мое любопытство имеет размеры вселенной, я решила не мучить подругу расспросами. Потому что внезапно захотела вспомнить, кто придумал бросить журналистику. Я или Петров? Надо будет его спросить.

Впрочем, теперь трудно представить, когда такое будет возможно.

Аня Янушкевич советует:

Биологические жидкости оставляют следы на тканях. Для того чтобы их уничтожить, нужно использовать пятновыводитель, способный вывести пятна крови. Не оставляют следов только слезы.

Глава 4

Среда

По средам я работаю в Озерках у Светланы, той самой, что дала мне «мини». У нее коттедж площадью больше тысячи метров, по соседству с родителями Чубайса. Там она живет с дочерьми-погодками, четырнадцати и пятнадцати лет, а самой ей, я подозреваю, уже пятьдесят, хотя выглядит она очень хорошо и при свечах ей не дашь больше тридцати пяти. Эта женщина абсолютно вулканического темперамента и хаотического образа жизни владеет сетью ресторанов, отелей и клубов. Как она умудряется справляться со всем своим хозяйством, если с утра не может найти ни сотового телефона, ни сумки, с которой она ходила вчера? Правда, такую утреннюю растерянность объясняет пристрастие к крепким напиткам. Но на бизнесе это пристрастие не сказывается, с каждым годом сеть ее заведений расширяется. Доходы увеличиваются.

Свой дом она купила несколько лет назад у наследников известного некогда в городе бандита. Дом был ужасен и внутри и снаружи. Один из лучших питерских архитекторов долго ломал голову над тем, как улучшить внешний вид этого удручающего строения. Дело в том, что в начале девяностых, да еще и у предводителя бандитской группировки представления об удобном доме были сродни устройству средневекового замка на современный лад. Нижний этаж, площадью шестьсот метров, отводился бригаде. В геометрической его середине находился бассейн двадцать на десять метров, в котором братва купалась с телками. Вокруг бассейна располагался огромный фан-рум. А именно бильярдные столы, кинотеатр с натяжным экраном, а также кухня, столовая и четыре санузла, по одному в каждом углу, и огромный аквариум, как в американских фильмах про мафию.

По периметру находились спальни количеством двадцать. На втором этаже – личные апартаменты хозяина, хозяйки, их детей, а также арсенал. Был еще цокольный этаж, в котором помещались тир и тюрьма.

Светлана превратила его в хозяйственную часть, где хранили ненужные вещи, стирали и гладили. Кроме того, там размещались отопительный газовый котел и стационарный английский пылесос, шланги которого вывели во все помещения. Поэтому мне не нужно таскать пылесос по всему дому, я подключаю щетку со шлангом к отверстию в каждой комнате. Это избавляет меня от лишней работы и уменьшает вторичное распространение пыли. Потому что она проходит всего одно сочленение.

Маленькие зарешеченные окна делали дом похожим на тюрьму «Кресты», сходство усугублялось тем обстоятельством, что дом был построен из необлицованного темно-красного кирпича. Из такого же кирпича в четыре слоя с толстой арматурой внутри был возведен и трехметровый забор, который – соседи говорят, что бывший владелец действительно это проверял, – невозможно было протаранить даже самым тяжелым джипом. Этот забор мог бы пробить только танк, выстрелив в него предварительно из орудия прямой наводкой.

Светлана сняла с забора колючую проволоку. Архитектор расширил окна, облицевал дом частично натуральным камнем, частично сайдингом. Оцинкованное железо на крыше заменили на натуральную черепицу, благо мощные стропила позволяли.

Внутри снесли перегородки, обширное пространство нижнего этажа было превращено в спа-комплекс. Бассейн немного уменьшили для того, чтобы подвести провода и трубы к тридцати разнообразным гидромассажным форсункам вертикального и горизонтального действия, построили горку и метровую вышку для прыжков. Еще были установлены массажные и тонусные столы, сооружены турецкая баня, инфракрасная кабина, душ Шарко, а также тренажерный зал.

Все это является предметом моей заботы, включая смену воды в бассейне, регулировку температуры и концентрации дезинфицирующего раствора. К счастью, пользуются всей этой роскошью теперь не каждый день, и уже даже не каждую неделю, хотя по началу предавались водным процедурам ежедневно по многу часов в компании многочисленных гостей.

На первом этаже сохранились кухня и столовая, бильярдные столы тоже остались на месте. Не тронули также и две спальни для прислуги. Но девицы быстро доводили до бешенства любую тетку, которую Светлана пыталась поселить в доме в качестве няни или кухарки. Поэтому дети росли самостоятельно, как сорняки. Питались колой и чипсами, если мамы нет дома, и ресторанной едой, если мама дома. Последнее нововведение – фритюрница Moulinex, купленная сестрами на карманные деньги вскладчину вместе с двадцатью килограммами замороженной картошки, которую забили в морозилку, пустовавшую до этого годами. Меня такая ситуация вполне устраивала, потому что кухню практически никогда не пачкали. И там уборка ограничивалась загрузкой в посудомойки, выносом мусора и протиранием пыли.

На втором этаже к каждой из четырех сорокаметровых спален пристроено по ванной и гардеробной. В каждой спальне был большой телевизор с видеомагнитофоном, DVD-плеером и музыкальным центром. В комнате старшей, Марины, недавно поставили балетный станок. Потом объясню зачем.

Рядом с лестницей устроен фонтан, вода в котором стекает по лескам. К счастью, обслуживать его, также как и аквариум, приходят специальные люди.

Уборка всего этого счастья занимала у меня, несмотря на всю мою рационализацию, от девяти до двенадцати часов. Смотря по интенсивности использования помещений в истекшую неделю.

Например, раз в месяц мне нужно спускать в бассейне воду, наливать другую, добавлять в нее специальный раствор для промывки гидромассажных форсунок, включать их все на десять минут. Затем выключать, снова сливать воду. Наносить на всю площадь стенок бассейна специальный дезинфицирующий состав, держать его час. Потом, спустившись в чашу бассейна в стерильных резиновых сапогах, особенно тщательно оттирать стенки там, где скопилась грязь, прочищать сливные отверстия. И наконец, смывать из шланга все это дело. После этого нужно снова наполнить бассейн.

Каждую среду я измеряла температуру воды. Чтобы она не опускалась ниже двадцати восьми градусов.

Слава богу, Светлана наняла горничную, и мне теперь не приходится разбирать грязную одежду и белье, отклеивать от трусов использованные прокладки, выгребать презервативы из-под матраса и других малоподходящих мест. Все это, пролежав неделю, издавало ужасный запах, но хозяек он не слишком тревожил: их устраивало, что раз в неделю запах все-таки нейтрализуют. Три месяца назад, после еженедельных разговоров со Светланой, но в основном благодаря ее последнему любовнику, горничную все-таки наняли, и на мою долю осталась уборка, простите за каламбур, в чистом виде.


Две ее дочери, Кристина и Марина, от разных отцов и совершенно не похожи друг на друга.

Кристина, природная шатенка, красит волосы, брови и ресницы в черный цвет, одевается во все черное, слушает тяжелую готическую музыку и ненавидит весь мир и в особенности свою старшую сестру, которой мать разрешает без прав ездить на имеющемся в хозяйстве «мерседесе» двести метров до ближайшего продуктового магазина.

* * *

Кристина в тот день хиляла школу и вертелась у меня под ногами, а мне не терпелось поскорее покончить с их ваннами и бассейнами и поехать выгуливать новую блузку.

Как у подростков водится, Кристина считала свою мать бесконечно устарелой, постоянно удивляясь, почему остальные этого не видят.

– Ладно, извини, сменим тему. Моя старуха башней двинулась. Каждый вечер смотрит фильмы лохматых годов с таким французским старпером, ну как его, ну совсем уже старпер. Ален Делон. Прикинь, смотрит и плачет. Он там, конечно, ничего такой, в молодости. Но сейчас ему уже лет, наверное, семьдесят, полгроба из жопы торчит. А она, видно, и вправду влюбилась. Ну я там поняла бы какой-нибудь секси-качок молодой, впрочем, таких у нас немало перебывало, но это…

– А тебе какие артисты нравятся?

– А тебе?

– Не катит, я первая спросила.

– Мне те, что в кино, не очень нравятся, я певцов предпочитаю.

– Ну и каких, например?

– Вилле Вало, знаешь, гот такой. Песни поет такие грустные. Я иногда сяду на пол, врублю его на полный звон, сижу и плачу. Мать прибегает, кричит: «Выключи своего скелетона!» А я ей. – И она изобразила, как именно показывает матери фак.

– Здорово.

– Хочешь послушать?

Я поняла, что у меня, если, конечно, не испугают дальнейшие обязательства, есть шанс стать другом этому выкрашенному в черный цвет, с тремя пирсингами, но весьма, в сущности, милому существу.

– Врубай.

Песня была и вправду очень грустная и красивая.

– Есть хочется, а картошка кончилась.

– Хочешь, японской еды закажем?

Мы заказали доставку из японского ресторана. Несмотря на Кристинины вопли, я заказала на Маринину долю тоже. Она должна была вскоре прийти из школы.


Марина же, блондинка от природы, наращивала себе в салоне волосы, чтобы быть еще краше. Кроме того, она, в отличие от худой и плоской сестры, имела пышную грудь и бедра, обожала фабрику звезд и всех звезд MTV с большими попами, а именно Дженнифер Лопес, Шакиру и Бейонс. Она записывала на видео клипы упомянутых див, а потом тщательно выучивала танцевальные па, которые они там демонстрируют. С тем чтобы потом блеснуть на дискотеке фирменным подергиванием филейной части. Для этого ей и поставили в комнате балетный станок.

Надо сказать, что ее труды имели успех и у нее, несмотря на «толщину» (в понимании современных подростков), была масса поклонников. И активная сексуальная жизнь. Тогда как у длинной и худой «модельной» Кристины поклонников не было вовсе. И она не имела ни малейшего представления, как у мальчиков все устроено. По словам ее сестры, Кристина думала, что у мальчиков есть где-то специальная кнопка, на которую нужно нажать, чтобы все началось.

В тот день, уходя, я застала Марину за следующим занятием. Она довольно быстро гоняла на «мерседесе» по дорожке по периметру участка в тридцать соток и очень громко подпевала Юле Савичевой, которая на предельной громкости пела из автодинамиков песню из сериала «Не родись красивой». Видимо, и у этой красотки бывают неполадки в личной жизни.

* * *

Погода выдалась на удивление удачная. Новая блузка просилась в свет. Желательно в такое место, где никто не поймет, что она так хороша. Зачем, если никто не сможет оценить твою крутоту? Возникает законный вопрос. Я считаю, что сначала надо почувствовать непривычную вещь, особенно такую модальную, твоя она или нет.

Нужно подобрать низ, решила я. Брюки из секонд-хенда без лейбла, но с принтами Мэрилин Монро, копии работ Энди Уорхола. И здесь, и там принты – прикольно, цвета – разные оттенки розового – тоже.

Но вот как бы сороковые и как бы семидесятые в моем понимании сочетать никак нельзя. И брюки были отправлены обратно в чехол. Разбирая ворох юбок, в тщетном стремлении отыскать бархатное солнце, в котором моя тетка ходила на выпускной в 1952-м, я услышала телефонный звонок.

Звонил Георгий Филиппович, хозяин антикварной лавочки, коллекционер и приятель Сергея Сергеевича Миниха.

– Приезжай, у меня давенпорт, чистый гротеск.

– Давенпорт не может быть в стиле гротеск.

Давенпорт – корабельный секретер, использовался на маленьких или военных кораблях. На тех кораблях, владельцы которых могли позволить себе интерьер в стиле гротеск, не было необходимости в таких компактных приспособлениях. Там могли поставить в капитанской каюте полноценный письменный стол. Я была в недоумении.

– Может, и не гротеск, но тебе стоит приехать, потому что он выглядит как родной брат кровати и горки.

– Дорогой?

– Да.

– Не поеду. Устаю по средам.

– Нужна помощь.

– Так бы и сказали. Постараюсь через час.

– Это уже разговор.

Георгий Филиппович дает мне бесплатные уроки своего дела.

Для осмотра антикварных предметов у меня есть набор инструментов, который я храню в специальном несессере. Точнее, я использую доставшийся в наследство от дальнего родственника, земского врача, старинный докторский саквояж хорошей кожи. В частности, в набор входят две рулетки – стандартная и миниатюрная. Стандартной я измеряю основные параметры мебели – высоту, ширину и т. п. А миниатюрной, она более гибкая, удобно измерять диаметр колонн или другие детали декора сферической или цилиндрической формы.

Данные о мебели интересующего меня стиля и ее состоянии, отличительные особенности каждого предмета я заношу в отдельный файл моего лаптопа независимо от того, покупаю я вещь или нет. Это необходимо, чтобы впоследствии ориентироваться в ценах и движении рынка.

В набор входит также цифровой фотоаппарат с особым объективом, предназначенным только для съемки стационарных объектов. Мебель я фотографирую, а снимки размещаю вместе с общей информацией в том же файле.

Есть еще специальный фонарик, он позволяет оценить глубину отверстия и его происхождение. Если оно сделано жучками, его немедленно обрабатывают специальными химикатами. Если виновник – неумелый человек, отверстие заполняют специальной смесью, которая, попав в полость, твердеет и обретает свойства дерева. Эти составы я также имею с собой в небольших количествах.

В том же саквояже я храню тонкий длинный нож из нержавейки и белый халат. Нож нужен для того, чтобы аккуратно отделять от дерева наклеенные куски бумаги или другие инородные наслоения, вынимать битое стекло. Халат – чтобы не пачкать одежду.

Доставая с антресолей упаковку перчаток, которые также необходимы при осмотре, я потянула за угол забытого свертка.

В нем и оказалась юбка, которую я искала на рейлинге. Она сильно смялась, поэтому пришлось использовать паровой утюг. Для бархата он незаменим.

Туфли… Это сложный вопрос. По-настоящему хорошие у меня одни. Очень яркие – из черной, желтой и белой сильно лакированной кожи – Lagerfeld, они были куплены на барахолке за смешные деньги. Но они слишком в духе шестидесятых. Поэтому решила обуть другие, еще более вызывающие. Чтобы они отвлекали внимание от блузки. Это были лодочки-шпильки из меха коровы, имитирующие зебру, марки «Советский разведчик».

Завершили образ черный тренч, белый в крупный черный горох платок и темные очки. Я обрызгалась духами «Пачули» от Etro и почувствовала себя Золушкой, которая собирается на бал, где принцем будет ненужный предмет мебели.


Георгий Филиппович, пожилой бонвиван с внешностью и манерами актера Александра Ширвиндта, не сразу меня узнал в необычном прикиде, а узнав, рассыпался в комплиментах. В его каморке мы выпили кофе. Он – с коньяком, я – с молоком, спасибо Остину. Я повесила на плечики тренч и платок. И мы отправились осматривать обещанный давенпорт. По дороге я загляделась на дивную спальню бидермаер, явно приплывшую к Георгию Филипповичу от какого-нибудь его коллеги из Амстердама или Гамбурга. Я влезла в огромный гардероб, закрыла за собой дверь и представила себя сначала героиней сказки Клайва Льюиса, а потом маленькой европейской девочкой между Первой и Второй мировыми войнами. Медовый запах вощеной грушевой древесины кружил голову. Представились альпийские луга, тучные стада, очаровательный юный пастушок, напевающий тирольскую песню. Я замечталась.

Вдруг дверка открылась, я ослепла от яркого света, и смутно знакомый мужской голос произнес:

– Итит твою, Филипыч. У тебя тут скелет в шкафу.

– Там может быть только какая-нибудь старая вешалка, – отозвался антиквар.

– Благодарю за комплименты вас обоих, джентльмены, – ответила я.

Мужчины остолбенели от неожиданности.


– Позвольте, я помогу. – Глеб Гостев, которого я наконец узнала, подал мне руку. – Кстати, как ваша язва?

– Спасибо, болит, – ответила я, испытывая неудержимое желание забраться обратно в шкаф.

– Так, где же мой давенпорт? – изо всех сил стараясь скрыть замешательство, спросила я.

– Как это ваш давенпорт? Филипыч, разве ты его уже продал?

– Еще не продал, но уверен, что продам не позднее чем через полчаса и, возможно, кому-нибудь из вас.

Хитрый торговец решил устроить что-то вроде торгов. И реальным покупателем считает моего недавнего знакомого, а меня позвал для нагнетания ажиотажа. Потому что совершенно понятно, что давенпорт никак не может быть в стиле гротеск. А мое трепетное отношение к чистоте стиля Георгию Филипповичу хорошо известно.

– Позвольте представить. – Георгий Филиппович тоже слышал про этикет. – Глеб…

– Прошу без церемоний и паспортных данных, – сказала я.


И тут я увидела это чудо мебельного искусства. Передние ножки давенпорта были изогнуты чрезвычайно изящно, только мастер с отменным вкусом и верным глазом мог создать такую совершенную линию. Резьба по эбеновому дереву встречается крайне редко: древесина его тверда. Но здесь ее было в изобилии, и рисунок не повторялся ни на одном из двенадцати ящичков. Основным мотивом резьбы был морской конек. Фигура сколь изысканная, столь и символическая. Причем символика могла происходить из разных культурных пластов. В картографии морской конек может обозначать место захоронения сокровищ. А в современной жизни – мужскую однополую любовь. Будь она неладна, подумала я, глядя на моего предполагаемого конкурента в борьбе за шедевр.

– В гостиной Николаса Хэслама, известнейшего лондонского декоратора, стоит журнальный столик на ножках, представляющих собой морских коньков, – блеснула я эрудицией.

Последнее время мне везет на эстетические впечатления.

Я решила, что куплю эту вещь и подарю Шериданам. Давенпорт был достоин каюты самого адмирала Нельсона, так пусть вернется к его потомку, если не по крови, то по духу. Вот.

О чем я тут же оповестила господ присутствующих. Георгий Филиппович довольно ухмыльнулся, он решил, что я оценила ситуацию и подыгрываю ему.

Но мне попала под хвост шлея. Этот Глеб действовал мне на нервы. Было заметно, что давенпорт нужен ему, и мое замечание про Хэслама не осталось неуслышанным. Он размышляет, как бы похитрее начать торговаться. А мне, в свою очередь, хотелось вывести его из себя во что бы то ни стало. Увидеть, как покраснеет его хладнокровная красивая физиономия и он начнет грубить.

Я совершала заведомую глупость. Игрушка была мне совершенно не по карману.

И вот он начал.

– За сколько вы, Георгий Филиппович, хотели продать эту вещицу? – Вроде как и не был раньше на «ты» с уважаемым продавцом.

– А сколько вы могли бы предложить?

– Четыре.

– Смешно.

– Четыре с половиной.

– Шесть, – сказала я.

И тут – о ужас – Глеб сказал:

– Уступаю.

– Отлично, – сказала я.

Пожала руку Георгию Филипповичу, оделась, вышла. Садясь в такси, заметила, что оба мужчины вышли из магазина и смотрят мне вслед.

Дома я налила себе виски, выпила залпом, и спустя пять минут руки мои перестали дрожать, а сердце – бешено колотиться.

Через несколько минут позвонил Георгий Филиппович.

– Я обхаживал этого сноба неделю, а ты мне все испортила. Я бы взял с него десять. Придется начинать все сначала.

– Георгий Филиппович, душенька, простите меня. Хотите, я правда куплю его за шесть?

– С ума сошла! Меньше чем за двенадцать я его теперь не отдам. Но как честный человек ты должна будешь мне помочь. И не так, как сегодня. Этот господин неопределенной ориентации уговорил меня дать ему твой телефон. Кстати, продиктуй мне фамилию этого английского декоратора.

Я продиктовала.

Впереди был свободный вечер, я устала и вставила в лаптоп купленный по дороге DVD с новым фильмом. Однако нахлынувшие видения обнаженного Глеба оказались более яркими, чем проходная комедия, которую я смотрела. И я решила лучше послушать музыку.

Я обнаружила странную особенность. Раздетый, напоминающий мраморную статую, он восхищал и умиротворял мое воображение. Одетый же в свои избыточные тряпки, он вызывает у меня болезненное раздражение и неприятные галлюцинации. Может быть, Кораблева права и все дело в чертовом гламуре?

Не поступить ли мне на работу в аквапарк или спортивный клуб и там выбрать себе мужчину? Но боюсь, меня неправильно поймут.

Было совершенно ясно, что об этом фантастическом красавце и богаче Глебе мне лучше не думать. Да, он прекрасен, особенно раздетый. Эта линия его тела, поднимающаяся от бедра до подмышки, вызывает у меня мурашки… Но между нами – социальная пропасть. Как только он узнает, чем я на самом деле занимаюсь, сразу потеряет ко мне интерес. Да и откуда я взяла, что имеет место быть вообще какой-то интерес? Попросил телефон. Может быть, он по-прежнему хочет, чтобы я работала в его магазине.

В ответ на мои мысли раздался звонок.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Я узнал ваш голос, прекрасная язвенница.

– Глеб?

– Простите мою назойливость, ваш номер мне дал уважаемый Георгий Филиппович.

– Все в порядке.

– Я звоню, чтобы извиниться. Я был непростительно груб с вами в тот день, когда мы встретились в Quazi. Говорил и предлагал какую-то дикую чепуху. Оскорбил такую утонченную женщину, как вы. Позвольте мне загладить свою вину приглашением пообедать, скажем, завтра. В шесть я за вами заеду, скажите куда.


Я запаниковала, но меня спасло правило незабвенной Коры Хюпш.

– Извиняться вам решительно не за что. Напротив, это я поступила грубо, не поблагодарив вас за заботу, которую вы проявили к моей скромной персоне. Вы так помогли мне, довезли до поликлиники. Что касается вашего любезного приглашения, то боюсь, что завтра я не смогу. Если вы минуту подождете, то я сверюсь с ежедневником и скажу, когда я свободна.

– Жду с нетерпением.

Я сосчитала до ста.


– Боюсь, что не раньше понедельника.

– Тогда, может быть, позавтракаем в субботу или воскресенье?

– Боюсь, завтрак слишком интимное мероприятие для нашего шапочного знакомства. Да и я собираюсь за город.

– Тогда, может быть, встретимся прямо сейчас?

Разумеется, я была свободна и завтра, и в пятницу, и в субботу, и в воскресенье. По его тону невозможно было понять, приглашает он меня на свидание или на деловую встречу. Если он имеет в виду что-то типа свидания, мамочка моя, то нужно отнекиваться и оттягивать. Он наверняка привычен к легким победам. Не дождется. К тому же вопрос с ориентацией по-прежнему открыт.

– Вообще-то я устала, у меня был трудный день. Да и чем плох понедельник?

– В понедельник я улетаю в Бразилию. Вернусь через две недели.

– Может быть, очные извинения подождут две недели? Тем более что заочно они уже приняты.

– Не хотите меня видеть?

– Если честно, то просто не совсем понимаю цель нашей встречи.

– Позвольте мне рассказать о ней лично. Наденьте вашу изумительную блузку и спуститесь. Я подъеду к парадной и отниму у вас не более десяти минут.

– Вы так настойчивы. Хорошо.

Я назвала адрес.

После упоминания о блузке я не могла ему отказать. Пожалуй, он единственный человек из всех знакомых, кто мог бы оценить ее по достоинству, включая самых продвинутых моих клиентов. И, кажется, он действительно ее оценил.


Когда он вышел из машины – не буду описывать, как он был одет, поверьте, что изысканно, на мой вкус даже чрезмерно, – мне померещилось на его лице что-то вроде замешательства. После уверенного и развязного тона, которым он разговаривал со мной в Quazi, в своей машине и по телефону это было странно. Может, мне почудилось…


– Я не успел сказать вам. Блузка просто вне всяких похвал. Для меня одежда дает примерно восемьдесят процентов информации о собеседнике. Только очень уверенная в себе, изысканная и благородная по происхождению женщина может так непринужденно носить такую сложную вещь. Вы остроумно подобрали к ней аксессуары. Когда я увидел вас в ней, то понял, что вы совершенно особенная и не такая, какой показались мне в первый раз…

– Спасибо. А я как раз думала о том, вы – единственный из моих знакомых – можете понять, насколько она хороша.


– Знаменитый дом. Однако не слишком ухожен.

– Тысяча девятьсот четвертый год, северный модерн. Перекрытия и коммуникации устарели, нужна серьезная модернизация. Чтобы ее провести, нужно выселить всех. А это невозможно, и будет невозможно еще лет десять – пятнадцать.

– Хороша ли планировка квартир?

– Хотите подняться?

Мы поднялись. И тут случилось забавное совпадение. Перед тем как спуститься, я слушала диск с лучшими оперными ариями. И в ту секунду, как Глеб вошел в мою квартиру, Сэмюэл Рейми запел песню тореадора. Мой гость в своем наряде представился мне удивительно похожим на Эскамильо, и его избыточная элегантность оказалась вдруг странно уместной.

Я добросовестно продемонстрировала Глебу все закоулки своей квартиры. Его похвалы и замечания были разумными. Пришлось объяснить мою систему коллекционирования антиквариата и связанную с ней пустоту в комнатах. Хорошо, что я уже успела заменить прежние ампирные обои на более пышные коллекционные французской фирмы Legrand. Я мечтала оформить квартиру в стиле Мадлен Костен, ездила на барахолку на «Удельной», покупала у старушек вышивки, скатерти, консольки, мраморных кроликов, бронзулетки, светильники, плюшевые портьеры. С ними много возни, все нужно стирать и дезинфицировать. Но овчинка стоит выделки.

На сегодняшний день обставленной и оформленной оказалась только столовая. Там мы и разместились. Вместе с нами в столовой находились фотографии предков, круглый обеденный стол с шестью стульями, горка, два консольных столика по сторонам от камина, два больших зеркала в широких рамах того же стиля и много мелочей в духе позапрошлого века.

В гостиной стоял кабинетный диван.

В спальне была кровать и столик для лаптопа, который теоретически можно было заменить давенпортом. Рядом на шести икейских рейлингах висела моя одежда.


– У вас потрясающе чисто. В первый раз вижу такой образцовый порядок в квартире интеллигентной женщины. Я замечал, что у современных женщин интеллектуальные способности обратно пропорциональны способностям к домашнему труду. Вот, к примеру, жена моего приятеля. Умница, математик, преподает в университете, с легкостью рассуждает о таких сложных материях, что даже мне с моим физтехом не все понятно. Но у нее такой грязный унитаз, что я стараюсь им совсем не пользоваться, когда прихожу к ним в гости. А теперь вообще свел визиты к ним до минимума. Друг недоумевает почему, и мне приходится каждый раз выискивать новую причину, потому что не могу же я назвать ему причину реальную. Иногда интеллектуалки любят и умеют готовить. Но в таком случае толсты и не представляют интереса как женщины.

– Что же вы выбираете – интеллект или способность к домашнему труду?

– Я пока еще не выбрал. Не женат.

– А вообще планируете?

– Теоретически да.

С моих плеч свалился камень. По крайней мере, с ориентацией все хорошо. Или нет? Может ли теоретическое намерение жениться быть свидетельством традиционной ориентации? Пожалуй, все-таки нет.

– Хотите выпить?

– Благодарю, я за рулем. Может быть, у вас есть чай?

– Если вы чайный гурман – то нет. Только пакетированный органический Twinings для гостей.

– А почему именно Twinings?

– Это единственная марка чая из тех, что продаются у нас, которая также продается, скажем, в Лондоне.

– Логично. А почему для гостей?

– Сама пью только мятный.

– Бережете зубы?

– Язва.

– Ну да. Я с удовольствием выпью мятного.

– С медом?

– Отличная идея.

Я принесла ему – чай, себе – сделанный в блендере коктейль из бифидокефира, молодой зелени овса, укропа, огурца и соли, который я пью по вечерам.

– А можно мне тоже попробовать?

Я принесла вторую трубочку.

– Очень вкусно. Только соли многовато.

– Иногда я позволяю себе некоторые поблажки.

– Любите соленое?

– Как большинство женщин.


Некоторое время мы сидели по разные стороны моего большого стакана, посасывая коктейль каждый из своей трубочки, почти соприкасаясь лбами. От Глеба исходило тепло и уверенная мощь. Было ясно, что он не только силен физически, но и имеет стальную волю. Управлять таким человеком помимо его желания невозможно. И противиться ему очень трудно.

– Вы хотели о чем-то поговорить.

– Куда вы поставите давенпорт?

Я чуть не подавилась.

– Пока не решила. Вы ради этого приехали?

– Не совсем. Мне трудно начать.

На лбу его выступили капли пота.

Я и сама чувствовала себя сомнамбулой в его присутствии и все делала на автомате. Но тут уловила флюиды паники, исходящие от него. В чем причина его паники, оставалось неясным. Другое дело – я. Пустила в дом незнакомца, поддавшись его мужским чарам. Сейчас окажется, что он охотник за органами и прямо здесь сделает мне операцию и оставит истекать кровью…

– Понимаете, у меня никогда не складывались отношения с женщинами. Я стараюсь быть щедрым, нежным, но они не понимают меня и в последний момент, когда я уже готов принять решение, все портят. Как будто чего-то пугаются и бегут от меня… Поэтому всякий раз, когда я знакомлюсь с женщиной, которая мне нравится, я стараюсь говорить с ней на всякие отвлеченные темы, чтобы не отпугнуть с самого начала. Интересно, почему так происходит?


Выходит, я женщина, которая ему нравится. Сердце мое сначала ушло в пятки, потом взлетело к небесам.


– Отчего же, здесь все совершенно понятно.

Он посмотрел на меня с нежностью и надеждой.

Я встала, заложила руки за спину и стала прохаживаться по комнате, чтобы скрыть волнение.

– Женщины редко смотрят на мужчину как на кратковременного партнера по развлечениям. Обычно они анализируют его внешность и поведение на предмет долговременных отношений. В таком анализе главное – сразу обнаружить изъяны. Тогда все становится понятно и просто. Таким образом, если красивый, успешный мужчина традиционной ориентации, – я метнула на него вопросительный взгляд, возражения не последовало, – кажется нежным и щедрым, то… он либо шпион, либо маньяк. Отсутствие изъянов наводит на мысли о тщательной маскировке и ее возможных (таинственных и ужасных) целях. Поэтому нужно бежать, спасаться и т. д. К тому же красивых мужчин редко воспринимают серьезно. С красивым приятно пройтись по улице, чтобы проходящие мимо девушки думали: «Что красавчик нашел в этой лохушке?» Но планы на долгую счастливую жизнь лучше строить с человеком, на которого не позарятся хищные подружки.


Он смотрел на меня растерянно.

– Что же мне делать?

– Материться, драться, пропадать по три дня неизвестно где, если вас интересует способность к домашнему труду. Ну а если привлекает интеллект, то нужно заставлять каждый день мыть унитаз, ездить на мойку машин, выдергивать закладки из книг. Демонстрируйте свои недостатки, тогда вам будут доверять.

– Неужели нужно быть скотиной, чтобы нравиться женщине? – Его брови изогнулись в гримасе горестного недоумения.

– Вы показались мне таким жестким, таким опасным в первую нашу встречу…

Вдруг он улыбнулся и снова стал удавом Каа.

– А теперь разрушил свой брутальный имидж жалобами на трудные отношения с женщинами… А что, если я вас разыграл? Вдруг все это чепуха и я хотел разжалобить вас, чтобы прямо сегодня затащить в постель, а? Неужели вы могли поверить, что у меня могут быть проблемы с женщинами?

– Ну, если признаётесь, значит, оставили свое намерение.

– Оставил.

– Интересно почему?

– Не выношу антикварных кроватей.

– А что, если, скажем, на полу?

– Вот видите, никаких проблем с женщинами… Честно говоря, я думал, что в этом месте вы надуетесь и станете меня прогонять, а я буду умолять этого не делать. Вы снова станете меня жалеть и согласитесь поехать ко мне… Ну что, я достаточно продемонстрировал свой изъян?

– Актерство ради манипулирования вполне понятно и встречается довольно часто. Так что, боюсь, вы здесь не оригинальны.

– Вот видите, неоригинальность – это изъян номер два. А теперь номер три – может, все-таки поедем ко мне, у меня мебель во всех комнатах и отличная итальянская кровать… Знаю, что не поедете, – пожалуй, чересчур быстро сказал он. – Тогда хотите, я расскажу о себе? Чем занимаюсь, как заработал деньги? Вам ведь наверняка любопытно.

– Боюсь, рассказы о разборках, пытках утюгом и прочих удовольствиях этого сорта меня не слишком возбуждают.

– В том-то и дело, вы удивитесь, но ни в чем таком я никогда не участвовал, я даже «вальтер» от «беретты» не отличаю, не говоря уже обо всем остальном.

– Тогда я вся внимание.

– Я понимаю, что вы на язвенной диете и ваш желудок в это время суток должен отдыхать. Если вы станете готовить, вам неизбежно захочется есть, выделится сок и т. д. Но может быть, вы все-таки сделаете мне какой-нибудь бутерброд? Я надеялся, что мы где-нибудь поужинаем, и ужасно голоден.

– С большим удовольствием.

Я заглянула в холодильник. Маленькая упаковка тертого пармезана, пучок салата, грамм двести сырого филе семги… и все. В хлебном ящике нашлись финские лепешки. Для изысканной молодой дамы вроде меня – роскошный обед. Для девяностокилограммового мужика – и червяка не заморить. Но кормить мужчину – это такое удовольствие. А кормить мужчину своей мечты – удовольствие стократное. Я должна была что-то придумать, и придумать быстро. Я насыпала пармезан на лепешки и поставила в микроволновку.

Вымыла латук.

Порезала кубиками семгу.

Достала лепешки из микроволновки.

Поставила туда семгу.

Разложила латук на лепешки поверх сыра.

Достала семгу из микроволновки, помешала ее, поставила еще на минуту.

Достала семгу, разложила поверх салата.


– Для полного счастья не хватает лимона. Мне лимоны запретили. Посидите минут десять, я сбегаю в соседний ларек.

– А лайм не подойдет? У меня с собой есть два. Вчера купил домой, но забыл выложить.

– Это очень кстати. Дайте один.


Глеб отправился в ванную мыть руки.

* * *

Я побежала на кухню, выдавила на все половину лайма, уложила на тарелку и принесла в столовую.

Все вместе заняло четыре с половиной минуты.

– Быстро, – оценил Глеб, откусил раз, откусил другой. – Вкусно… Красиво было бы на желтой тарелке.

– Я держу только белую посуду, без рисунка. Мне так почему-то вкуснее.

– Это – позиция. Уважаю.

Мужчина, утоляющий голод, – волшебное зрелище, особенно если он ест то, что приготовлено тобой. В таких случаях я испытываю счастье пещерной женщины.

Жаль, что он все съел так быстро.

– Накормила, напоила, в бане парить не буду – горячую воду на два дня отключили. Так что с чистой совестью можно байки слушать.

– Я вообще-то родился и вырос в Москве.

– Кошмар. Как же оказались в Петербурге?

– Здесь есть по меньшей мере четыре вещи или явления самого высокого мирового уровня. Это архитектура, Эрмитаж, балет и фарфор. Ничего подобного нет в Москве. Разве что балет, но он все равно имитирует петербургский. И потом, Петербург был столицей России в самый лучший период ее истории. Ни до, ни после Россия не была столь великой. Он как вдовствующая императрица, которую можно оскорбить, ограбить, даже изнасиловать, но лишить ее титула и прошлого – невозможно. Петербург был не в масть, не по рылу большевикам. Не по рылу он и нынешней власти. Чтобы достойно содержать императрицу, нужно иметь империю. Поэтому Петербург умирает. И он прекрасен в этой агонии. Дух смерти здесь – везде, и это неповторимо. Нужно все это наблюдать. Потому что все это исчезнет.

– Да вы, батенька, декадент.

– А вы разве не декадентка? Поразительно, с какой скрупулезной тщательностью вы собирали эту мебель, эти интерьерные мелочи, а ведь люди, которые все это сделали, давно мертвы. Вы живете среди посланий с того света. От тех, кто сделал эти вещи, и от тех, кто жил среди них. Это десятки, если не сотни людей. По ночам их тени, должно быть, обступают вас и говорят с вами.

– Какое у вас воображение! Я начинаю понимать, почему вы так одеваетесь.

– Как – так? Вы не одобряете?

– Одобряю, но задумываюсь о том, что побуждает вас так отличаться от других. Наверняка есть какая-то причина.

– Я просто разрешил себе выглядеть так, как я хочу, как себя чувствую. Я не хожу на работу в общепринятом смысле этого слова, мне не нужно подлаживаться под правила. Бывают случаи, когда компромисс необходим. Я иду на него спокойно. Но в целом мой образ жизни дает мне возможность не ломать себя. В этом его главное преимущество. Это относится не только к одежде. Практически ко всему. Просто одежда и внешность – это то, что бросается в глаза.

– Я даже не знаю, что сказать на это, кроме того, что моей зависти нет предела. Однако как же все-таки вам удалось достичь такого уровня благосостояния, что вам не нужно работать?

– Я расскажу вам обязательно. Это, смею вас уверить, прелюбопытнейшая история. Но позвольте сначала задать вопрос. По вашему жилью я вижу, что вы не замужем, хотя вся мужская часть домашней работы сделана отлично. Встречаетесь с кем-нибудь?

– Я в разводе и уже два дня ни с кем не встречаюсь.

Вдруг зазвонил его сотовый телефон. Он взял трубку, и лицо его стало жестким. Глаза сверкнули белым металлом.

– Я понял, – сказал он и прервал связь. – Простите, я должен уйти. Но чтобы как-то скрасить вам горечь расставания со мной и неудовлетворенное любопытство, – сардоническая усмешка очень шла ему, и мне очень понравилась его самоирония в этом месте, – я хочу вручить вам подарок. Напрашиваясь к вам в гости, я еще не был уверен в его уместности, поэтому оставил в машине.

Он вернулся через две минуты.

– Прошу, примерьте.

Я заглянула в коробку. В ней было вечернее платье.

– Это винтажное платье Givenchy тысяча девятьсот шестьдесят первого года, оно принадлежало Одри Хепбёрн. Я думаю, что оно должно вам подойти.

Я стояла открыв рот. Что ни день, то подарки.

– Я не могу его принять.

– Пожалуйста, примерьте, я очень спешу.

Я не смогла преодолеть это искушение. Быстро побежала в спальню и переоделась. Одри была несколько ниже меня, и грудь ее была меньше моей. Однако платье все равно сидело изумительно и из-за разницы в размерах выглядело весьма современно.

Я вышла в прихожую и увидела себя в зеркале. Как я люблю этот оптимистический, олицетворяющий победу разума над хаосом, напоминающий о космосе и научно-технической революции потрясающий стиль шестидесятых.


– По-моему, не стоит ничего говорить. Мы оба все и так видим. Можете просто удостоить меня вашим характерным царственным кивком и тенью благодарности во взгляде.

Он снова усмехнулся.

– Это невыразимо. Но я не могу его принять. И это жестоко с вашей стороны – искушать меня подобным образом. Нет ни одной причины, по которой я могу его взять.

– Причина есть, и она решает всё – вы его хотите.

И он побежал, не оглядываясь, вниз по лестнице.

Я испытала сильное облегчение оттого, что речь о моей работе так и не зашла.


Пожалуй, он не осознаёт, что я и так покорена им. Иначе зачем такие усилия.

И я не понимаю, когда он говорит искренне, а когда надевает маску.

И когда шутит, то над кем – над собой или надо мной.

Он хорошо знает, что нужно сказать, чтобы мне понравилось.

Или он просто такой, как мне нравится.

Можно ли представить себе, что у него проблемы с женщинами?

Но они все же есть.

Он не попытался меня поцеловать, даже дотронуться, несмотря на все базары про постель.

Да и хотел ли он?

Что же ему от меня нужно?


Я была абсолютно заинтригована и очарована. Но часть меня все равно ожидала какого-то неприятного сюрприза, какой-то подставы, какого-то злого умысла с его стороны.

Я ходила по дому и улыбалась, как восьмиклассница, на которую обратил внимание мальчик из выпускного.

Фея завалила крестницу откутюрными подарками.

* * *

А ведь он, пожалуй, хотел проверить, чистый ли у меня унитаз. И, убедившись, что он сияет, принес мне платье.

Аня Янушкевич советует:

Если ваша бархатная одежда сильно измялась, используйте утюг с вертикальным паром. Заодно отвалятся прилипшие к бархату пылинки, волоски и пушинки.

Глава 5

Четверг

Собираясь на работу, я ругала себя за то, что сказалась занятой до понедельника. Я понимала, что Глеб появится не раньше, чем вернется из Бразилии. Такие мужчины умеют держать паузу. Какие такие? Что можно сказать о нем определенно? Что он божественно красив. И фантастически с какой-то целью щедр. Остальное – догадки.

А еще у меня пропали туфли Lagerfeld.


Я услышала дикие крики, едва открыв магнитным ключом дверь в парадную. Луиджи метал посуду о стены, Кьяра что-то невнятно ему возражала.

Кьяра специально попросила меня прийти пораньше. У Луиджи сегодня премьера, и ему необходимо было подготовиться с утра, порепетировать дома. После таких репетиций обычно бывает много уборки.


– Здравствуй, белла, – поприветствовал меня дородный Луиджи, шествуя из кухни в ванную, на ходу снимая и бросая на пол свою одежду.

– Здравствуйте, маэстро, как настроение?

– Ничего не получится. Все дело в проклятых грушах. Они были сняты неспелыми, и вкус будет испорчен.

* * *

Луиджи работает шефом по десертам в крупнейшем питерском бизнес-клубе. И в этот четверг он участвует в конкурсной программе элитного Международного фестиваля десертов. На этом фестивале ожидались представители Мишленовского комитета, и Луиджи лелеял мечту, что после сегодняшнего конкурса он сможет послать свое резюме в Осло в самый любимый и самый лучший, с его точки зрения, ресторан. Жаль, я забыла название. Предпосылки к этому наметились еще в начале года. И теперь, в ожидании исполнения мечты, сердце повара давало сбои.

У Луиджи был жестокий конкурент – бельгиец Ксавье, который кочевал по лучшим петербургским ресторанам и имел репутацию склочного, но чрезвычайно талантливого десертера. Он мог в последний момент внести в старый рецепт какую-нибудь гениальную поправку, от которой все приходили в восторг. Он не хотел в Осло, но мог испортить все дело, не дав Луиджи занять первое место.

Премьерой сегодняшнего дня должен был стать новый десерт, который изобрел Луиджи. Одним из компонентов в нем должны были быть те самые груши, на которые он мне пожаловался.

Подробностей рецепта я не знала, но имела все шансы узнать, из чего же он все-таки состоит, соскребая со стен, шкафчиков, потолка, полок и прочего оборудования кухни комки неоднородной массы. Дело осложнялось тем, что вся эта сладкая грязь была перемешана с осколками ломоносовского фарфора, которым пользовалось семейство. Бисквит с бисквитом.

Кухня площадью тридцать пять квадратных метров с одиннадцатиметровым «островом» посередине была начинена всеми существующими на свете кухонными прибамбасами. Я, женщина не кухонного склада, порой замирала перед каким-нибудь из заморских чудес, пытаясь постичь суть и назначение загадочного предмета.

Но кроме современных диковинок в этой кухне присутствовали и всевозможные старинные кухонные причиндалы, доставшиеся повару от его бабушки и старших теток. Деревянные бочоночки, доски, скалки, вилки. Медные кастрюли, чайники и ковшики, формы для выпечки. Фаянсовые, глиняные латки причудливых форм. Чугунные сковородки разного диаметра и глубины, которые ни под каким видом не разрешалось мыть. Особую группу составляли мешалки, ложки и вилки, которые заменяют повару руки, когда он готовит, например что-нибудь жидкое или горячее. Каждый предмет в этом царстве желудка имел свое собственное имя, данное хозяином. Так, самая большая чугунная сковорода звалась Регина, а самый крошечный медный ковшик – Пикколино. Все эти сокровища Луиджи таскал за собой по странам и континентам уже в течение двадцати лет, и с каждым годом коллекция его увеличивалась.

Впервые попав на эту чудо-кухню, я почувствовала себя в кабинете алхимика, который пытается получить золото среди диковинных колб и реторт.

Не успела я очистить и четверти пространства, как с криками «Мадонна миа» на кухню вбежал полуодетый Луиджи и кинулся к плите.

– Эврика! – крикнул он. – Белла, выйди!

И я отправилась в гостиную, где привычная ко всему Кьяра курила и пила кофе за лаптопом.

Несмотря на сложившийся стереотип итальянского семейства, Луиджи и Кьяра бездетны.


– Выгнал?

– Ничего, я подожду или начну с гостиной. Вдохновение надо уважать.

Кьяра налила мне кофе. Я отошла к окну и смотрела, как по Мойке в ожидании конца навигации грустно курсировали малые трамвайчики.

Группа цыганок окружила пожилую иностранную пару. Я позвала Кьяру, и мы вместе наблюдали, как цыганкам удалось отнять фотоаппарат у вмиг растерявшего всю свою вальяжность импортного старика.

– Ты знаешь того милиционера? – спросила я Кьяру, указав на скучавшего неподалеку стража порядка.

– Володю? Конечно.

– Почему он не бежит помогать старикам?

– Цыганки ему платят.

– Вот ты, Кьяра, женщина из цивилизованной европейской страны, члена ЕЭС. Почему ты так спокойно к этому относишься?

– Я выросла в Неаполе. Петербург считают криминальной столицей России, а на самом деле, по сравнению с моим родным городом, он спокоен, как вожделеемый моим благоверным Осло.

Кьяра – самый известный в Италии переводчик с русского на итальянский. Она перевела им всех значительных русских писателей второй половины двадцатого века от Платонова до Пелевина.

Она мечтательно продолжала:

– В Неаполе до сих пор приличной девушке не следует ходить одной по городу, особенно по некоторым его районам, близким к морю и порту. Для иностранцев он вообще негласно закрыт. Только совсем экстремальные туристы, типа русских, отваживаются посещать мой родной город. Я думаю, там почти так же опасно, как в нынешнем Багдаде.

С кухни донесся новый шквал ругани и шума.

– Может, ему помочь? Помешать что-нибудь.

Но Кьяра уже опять погрузилась в дебри нового перевода и лишь пожала плечами.

Я на цыпочках прокралась к арке, которая ведет на кухню. Пол был усеян скорлупой грецких орехов. Синьор никогда не использует чищеные орехи, потому что из них в процессе хранения улетучиваются необходимые для правильного вкуса и запаха эфирные масла.

– Кьяра, попробуй! – закричал он.

– Я ненавижу сладкое, – отозвалась синьора, – и я занята.

Луиджи громко послал ее к чертовой бабушке.

Через несколько секунд я робким шорохом обнаружила свое присутствие в ближнем коридоре в надежде поскорее приступить к работе. Но Луиджи, видимо, думал только о жене. Поэтому, когда я сделала шаг в кухню, он с разворота быстрым баскетбольным движением, с ловкостью, неожиданной в столь тучном человеке, метнул кусок бисквита точнехонько мне в лицо. С криком:

– Ты, Кьяра, все-таки попробуешь мой новый десерт!

Мы постояли молча друг против друга…


– Мадонна миа… – заголосил Луиджи, поняв ошибку.

Тем временем я начала задыхаться. В массе содержалось много свежих грецких орехов, на которые у меня с детства сильная аллергия.

Вскоре прибежала Кьяра и, быстро сообразив, что происходит, – я упоминала ей о моей болезни, – унеслась за таблеткой. Она делает все удивительно быстро. Поэтому между манипуляциями по умыванию моего лица и кормлению меня таблеткой ей удалось внезапным молниеносным броском залепить нехилую порцию десерта в лицо своему растерявшемуся мужу.

* * *

Кьяре сорок два года, внешне она рыжий вариант Моники Белуччи. Совершенно не похожа на русскую ни лицом, ни манерой одеваться. Шикарные бледно-рыжие кудри до попы, эпическая грудь, золотые и изумрудные шали, по шесть перстней на каждой руке и никаких брюк. Поэтому если она внезапно посылает трехэтажным матом, когда в толпе ей наступают на ногу, то моментально заслуживает восхищенные взгляды простых русских мужчин. Мат делает ее своей, а значит, доступной. У нее масса поклонников, в том числе ленивец и болтун милиционер Володя, пост которого находится рядом с их домом. Пост устроили потому, что девяносто процентов его обитателей – иностранцы. Но Володя их не очень любит и охотно берет мзду у цыганок, которые промышляют по соседству мелким гоп-стопом.

Кьяра благоговеет перед великой русской литературой и недавно призналась мне, что мечтает встретить на своем пути мужчину, подобного Мите Карамазову, или потомка самого Федора Михайловича.

– Это легко. Старший – Дмитрий Дмитриевич Достоевский – предводитель петербургского дворянства. Об этом я знаю от Каролины Адамовны, которая сетует на то, что Достоевские слишком захудалый род для предводительства. А Федор Дмитриевич, который и по возрасту тебе больше подходит, водит в Петербурге трамвай. Его можно найти через музей Достоевского на «Владимирской». Только он, по-моему, женат.

Кьяра разволновалась.

– Да, я попробую его найти.


Наконец, отмывшись, причесавшись и нарядившись в тукседо, синьор Луиджи отбыл по месту назначения.

Я вернулась на кухню. Убирать кухню – дело трудоемкое. Въезжая, Луиджи и Кьяра сделали в квартире ремонт. Ликвидировали гостевую спальню, увеличив некогда пятнадцатиметровую кухню до нынешних размеров. Луиджи не выносит нержавейки, поэтому на кухне нет металлических поверхностей и мойки у него из искусственного мрамора. Единственный компромисс – это дровяная чугунная плита, неведомым образом вместе с выводными трубами пережившая капитальный ремонт дома. Ею пользуется только Кьяра, когда пару раз в год готовит парадный обед для какого-нибудь особого гостя и требуется живой огонь. Приглашать гостей в ресторан считается в их семье дурным тоном.

За нелюбовь к нержавейке я испытываю к Луиджи особую благодарность. Она тяжела в уходе. И результат почти не держится, всякое случайное прикосновение без перчаток немедленно оставляет на этом металле следы. Смешно было бы даже предложить Луиджи работать в перчатках.

Когда мои труды были наконец завершены, оказалось, что я благоухаю ванилью и корицей. Я приняла душ, переоделась и отправилась домой, не попрощавшись с Кьярой. Дверь в ее комнату была закрыта, очевидно, ее тоже посетило вдохновение. Пришлось спускаться пешком: лифт был занят.

Дойдя до машины, я вспомнила, что оставила ключи на зеркале при входе, и пошла обратно. В квартире глазам моим предстало шокирующее, но вполне тривиальное зрелище. Посреди гостиной на ковре Кьяра предавалась страстной любви с милиционером Володей. Не желая тревожить любовников, я постаралась удалиться так же бесшумно, как и вошла.

Все смешалось в доме Облонских. Луиджи хочет в Осло, Кьяра хочет в Неаполь. Похоже, мне скоро предстоит искать новых клиентов на четверг.

* * *

Сегодня мне предстояло исключительно интересное дело. Кораблева пригласила меня на вечеринку в консульство, куда также приглашены журналисты, писатели, издатели и прочие люди, причастные к моей прежней профессии. Она предложила мне повертеться в их среде, может быть, встретить старых знакомых, может быть, просто пообщаться, чтобы понять, захочется ли мне снова стать частью их сообщества. Мысль эта показалась мне интересной. Ведь я уже давным-давно не общалась с изначально подобными себе.

Сразу возник сакраментальный вопрос: что надеть?

Избранная публика, которую я ожидала встретить на вечеринке, наверняка отлично разбирается в одежде. Гораздо лучше, чем мои работодатели. Люди состоятельные, но совсем не такие изысканные, как те представители медиа, которых мне предстояло встретить сегодня.

Заметил же Глеб, что у меня старомодный бурдовский жакетик, заметят и другие. Особенно женщины, эти умные стервозные бабы, окопавшиеся в глянцевых журналах. И которые за версту чуют таких выскочек, как я.

Впрочем, с таким настроем нечего туда ходить. Вряд ли мне захочется быть одной из тех, встречи с которыми я так основательно опасаюсь.

Я решила нарядиться не на шутку и, с разрешения Кораблевой, весь вечер висеть на ее Джеймсе, чтобы привлечь к себе завистливое внимание тех самых стервозных баб.

– Кораблева, что мне надеть? Может, вечернее платье?

– Нет, что ты, это не парадный прием, просто демократичная вечеринка в честь приезда группы британских писателей.

– А какие писатели?

– Ирвин Уэлш.

– «Трэйнспоттинг»?

– Ну да.

– Потрясающе. И он там будет?

– Ну да.

– Так что же мне надеть?

– Да что угодно. Не парься ты так. Вот засиделась. Что-нибудь прикольное. Ну сама реши.

– Блин, прикольное…

Но Кораблева уже повесила трубку.

Я пошла на кухню, достала из шкафчика упаковку мешков для мусора и отправилась в спальню. Я решила выкинуть всю старую одежду. Возможно, кто-то, включая меня саму в другое время, такой поступок посчитал бы опрометчивым, но в этот момент он казался мне единственно правильным началом новой жизни.

Через сорок минут метаний я решила не выносить пока на помойку мешки с одеждой. Тяжело, да и времени нет.

На рейлинге у меня осталось четыре вещи. Платье, которое подарил Глеб, исключено, Кораблева сказала, что вечернее платье не покатит. Брюки с принтами Энди Уорхола, блузка с лобстером, не совсем чистая, тетино выпускное солнце – и все. Я позвонила в квартиру Филоновой, моей соседки по площадке. Она наверняка подберет какой-нибудь верх к моей Мэрилин Монро. Но ее не оказалось дома. Я попыталась дозвониться ей по сотовому, но оператор объявил ее выбывшей из зоны действия сети. Я разнервничалась. И тут мне в голову пришло решение, о котором я долго потом жалела.

Я пошла к тайнику, где у меня хранятся наличные на мебель. И скрепя сердце достала оттуда пятьсот долларов. Подумала и достала еще пятьсот. На новую жизнь мне ничего не жалко. Стать своей среди этих сук будет стоить времени, денег и еще не знаю чего.

Визитка в сумке все еще пахла сандаловым деревом. Я набрала его номер и спросила, где находится бутик. Он назвал адрес, не добавив к нему ни восклицания, ни вопроса, ни простого знака, что он помнит, с кем разговаривает. Ничего такого.

На заднем плане я услышала веселый женский голос.

Блин. Мало того что он проверяет, чистый ли у меня унитаз, и ворует мои туфли. Он еще и бежит на следующий день к другой девице. Гад. Гад. Гад.

Но одежда была нужна. Я села в машину и отправилась по указанному адресу. В дороге на сотовый мне позвонила Кораблева.

– Ты не забыла, что должна быть с сопровождающим мужчиной? Кого ты возьмешь?

– А это обязательно?

– Не обязательно, если тебя все знают, а если в первый раз, то лучше кого-нибудь прихватить, все-таки будет с кем в паузах словом перемолвиться.

Я была не на шутку озадачена.

Петров… Даже если он еще не в Москве, Кораблева меня убьет и больше звать к себе не будет. И я набрала телефон Остина.

Остин немедленно согласился составить мне компанию. Очевидно, он подумал невесть что, но у меня не было времени объяснять ему его роль прямо сейчас, и я решила поставить его на место в тот момент, когда это будет необходимо. А пока пусть думает, что хочет.

Мы договорились встретиться у бутика.

Тем временем я уже подъехала и, стряхнув робость перед наглыми продавцами, нарочито расслабленной походкой вошла в цитадель снобской моды. Окинув меня оценивающим взглядом, девушка моих лет так же расслабленно подошла ко мне и предложила помощь, очевидно, у нее все было в порядке с представлениями о женской моде, «консультант» – значилось на ее бейдже.

Я чувствовала себя совершенно беспомощной перед выбором, который мне открывался. Волнение застило глаза. И я решила эту помощь принять.

– Я хочу что-нибудь черное, – вспомнила я свой разговор с Кораблевой про Issey Miyake, – демократичное, но и интересное в то же время.

– А если конкретнее?

– Конкретнее не получится, пока вы не покажете мне, что у вас есть из черного.

– Из какой суммы мне исходить? – вновь предприняла атаку девица.

– Восемьсот долларов.

– Это будет нелегко, но я попробую.

И она удалилась.

Я тем временем устремилась к рейлингу с радующими глаз изделиями. Я с удовольствием бы купила вот эти веселенькие брючки Donna Karan, эту яркую рубашку Jean Paul Gaultier или вот это хипповское платье Diane von Furstenberg и, конечно, большой лиловый тряпочный цветок, который можно приколоть на лацкан, но среди интеллектуалок полагается ходить в черном, и мне придется принимать правила игры.

Девица принесла мне штук восемь вешалок. Там были в основном простые трикотажные кофты и брюки искомого черного цвета. Глазу было не за что зацепиться. Разве что черная шифоновая блузка Paco Rabanne с интересными манжетами и воротником, но тут прибежала другая девица, помоложе, и принесла еще что-то черное. Она была в совершеннейшем ажиотаже и кричала, что мне нужно немедленно померить этот замечательный костюм, что мне ужасно повезло: на него большая скидка – и я могу купить его всего за девятьсот сорок девять долларов, хотя изначально он стоил две с половиной тысячи.

Это заявление произвело на меня должное впечатление, и я с готовностью напялила на себя костюм. Он, пожалуй, мало чем отличался от костюма, сшитого мной по выкройке журнала «Бурда» в одна тысяча девятьсот лохматом году, – того самого, о котором так нелицеприятно отозвался Глеб. Но это был его магазин, значит, он одобрил этот костюм, а значит, его одобрят и другие члены модного сообщества, в которое я намерена влиться. К тому же он был черным, фирма, выпустившая его, вполне уважаемой, и я решила, что от добра добра не ищут.

Тем временем на улице замаячил Остин.

Сердце мое не вынесло «черного» напряжения, и я все-таки купила лиловый тряпочный цветок. В колониальном магазинчике напротив обнаружились сумочка с блестками и большой кусок шелковой материи лилового цвета. У Остина нашлись две тысячи рублей, а в соседнем простеньком обувном – того же цвета молодежные кеды почти без подошвы. Прикрепив цветок, надев кеды и завернувшись в импровизированную шаль, я худо-бедно почувствовала себя человеком. Хотелось еще темные очки в лиловой оправе, но Остин резонно заметил, что на дворе октябрь и темные очки вряд ли придутся в тему. И я согласилась с ним.

Остин пытался было выразить удовлетворение по поводу того, как быстро развиваются наши отношения: мы уже вместе выбираем мне одежду, и он, типа, готов пойти дальше и субсидировать покупку сексуального нижнего белья. Но я пресекла его поползновения призывом немедленно отправиться на вечеринку, на которую мы уже почти опоздали.

Когда я вошла в консульство, то сразу поняла, что выбор в спутники Остина был единственно правильным. Интеллигентный, но не богемный, миловидный, но не яркий, он не затмевал меня в моем лихом прикиде. Тогда как другие мужчины, попивавшие шампанское, представляли собой настоящий цветник. Пожилые и совсем молодые, все они были чрезвычайно выразительны в своем желании отличаться от толпы. Им это удавалось разными средствами. Диковинной формы растительность на лице или, напротив, полное ее отсутствие на голове магнитом притягивали взгляд, так же как разнообразие цвета и фактуры в одежде. Не было ни одного стандартного делового мужского костюма и, упаси бог, ни одного галстука. Зато были шотландские юбки, целых две. На фоне этого великолепия одетые в темные тона и в большинстве изрядно прокуренные дамы выглядели весьма бледно. Одутловатость некоторых лиц, как мужских, так и женских, намекала на пристрастие к кокаину. Но, впрочем, это не более чем мои домыслы. Потому что, кроме известного телеведущего, не имевшего упомянутой одутловатости, всех остальных я видела впервые.

Вышедший поприветствовать гостей, представиться в должности нового вице-консула и представить заявленных в программе писателей Джеймс Кораблев, как я его про себя называла, единственный носил здесь костюм, ибо он единственный был на работе. Кораблева надела красивое, удивительно скроенное по косой черное трикотажное платье. Мне она всегда казалась милой и даже в этом «черном» окружении не сливалась с остальными дамами. Я представила Остина Шериданам. Кораблева его одобрила.

Спустя пятнадцать минут я поняла, что поспешила с выводами и несколько человек мне все-таки знакомы. В толпе я вычленила одноклассницу Бородину. Она переводила для писателей. Высокий Ирвин Уэлш смотрел поверх толпы отрешенным прозрачным зеленоватым глазом и говорил с шотландским акцентом жителя Эдинбурга, который, к удовольствию, я уверена, Бородиной, в лучшую сторону отличается от непереводимого наречия шотландцев из Глазго. Симпатичнейший бритый и кареглазый кокни Дуги Бримсон, похожий на пирата и пишущий о футболе и футбольных фанатах, употреблял ненормативную лексику. А маленькая, с красивыми белокурыми волосами, голубыми глазами и большой грудью сочинительница дамских романов Изабель Вульф выдавала тираду за тирадой на мягком глобише. Это – правильная и понятная всем смесь Южной Англии и Лондона. Похоже было, что писатели устали друг от друга. Но Бородина была на всех одна, и им волей-неволей приходилось держаться рядом.

Пожалуй, только Изабель Вульф в цветастом платье в зеленых тонах и светлых замшевых сапогах являла яркое пятно среди присутствующих женщин. Я заметила, что другие тоже обратили на это внимание и приняли к сведению.

Позже мне попались на глаза одетые, естественно, в черное Одинцова и Сологуб, учившиеся со мной на одном курсе журфака, и Благовещенский, окончивший его на пару лет раньше.

Я разыскала в толпе Кораблеву и спросила ее, какой легенды мне придерживаться по поводу прошлого и настоящего.

– Скажи, что приехала из-за границы и ищешь работу по заказу в каком-нибудь приличном издании. Не надейся, что тебе прямо сегодня что-нибудь обломится. Главное – начать.

Я предупредила Остина, что намерена отчаянно врать знакомым. Он обещал подыгрывать. Взяв его за руку, я решительно направилась к Одинцовой и Сологуб с целью возобновить знакомство. К их чести, обе они немедленно меня узнали и вроде бы даже обрадовались. Обе они, как выяснилось, занимали руководящие посты в глянцевой питерской прессе. Я познакомила их с Остином, расписала его достоинства, и обе мои тощие однокашницы немедленно попросили у него по визитке, намереваясь записаться на прием. Но визиток у Остина с собой не оказалось.

Мы обменялись мнениями по поводу вечеринки, присутствующих, поговорили о погоде, и тут я поняла, что нужно как-то действовать. Я кратко изложила девицам чрезвычайно драматичную и на девяносто процентов вымышленную историю своей жизни. В которой, в частности, говорилось о том, что мне удалось основать в стране Х чрезвычайно успешное агентство по найму уборщиков жилых помещений среди бедных иностранцев. Что в связи с этим я приобрела некоторые средства и, что самое интересное, колоссальные знания. Эти знания были связаны с особенностями правильной, основанной на новых технологиях и жесткой логистике, уборки дорогостоящего жилья, которые неведомы ни новым русским хозяевам, ни новой русской прислуге. Однако проза жизни утомила меня, я продала свой бизнес знакомой чешке и вернулась домой в надежде на новые интересные занятия.

Похоже, я придумала ерунду, потому что никакого энтузиазма по поводу моих знаний девицы не высказали.

– Отличный костюмчик, – сказала Одинцова. – Зря только ты в эту шаль обмоталась, и цветочек – дрянь.

И отошла.

Сологуб же, наоборот, взяла меня под руку и склонилась к моему уху:

– Янушкевич, а у тебя с этим доктором серьезно?

Суки, подумала я, суки драные.

– Ну как тебе сказать. Мне он не особенно нравится. Но бегает за мной как собачка.

– Хочешь сказать, как кобелек. Может, уступишь тогда?

– А ты мне что? – Я решила переть напролом.

– А что тебя интересует?

– Работа.

Сологуб пару минут почесала репу.

– Напиши мне серию заметок, посвященных специфике уборки разных наворотов, типа уход за сауной или бильярдной, или за какими-нибудь коллекциями. Ну, короче, сама придумай и пришли мне план по и-мейлу или сразу пробный материал. Хорошо напишешь – заплачу денег.

– Сологуб, ты замужем?

– В разводе.

– Тогда зачем тебе докторишка, он же бедный?

– За кого ты меня принимаешь? Я сама прекрасно зарабатываю.

– То есть ты его не замуж хочешь?

– Что я, больная? Зачем мне второй раз такое счастье?

– Тогда заметано. Ты печатаешь мою первую заметку – он приходит к тебе на свидание. Но дальше – ты уже сама.

– Отличный костюмчик, – улыбнулась Сологуб. – Только кеды – не в тему.

И она присоединилась к Одинцовой.

Благовещенского, с которым много лет назад у меня чуть не завязался роман, я решила оставить на потом.

И отправилась искать туалет. В коридоре кто-то обнял меня сзади. Это был Остин – моя конвертируемая валюта.

Я не торопилась вырываться, потому что теперь сильно от него зависела. Потребуется вся моя женская хитрость, чтобы дело выгорело, чтобы Остин не обиделся и при этом не форсировал события.

– Остин, ты нетерпелив, как подросток, а у меня, между прочим, холодный северный темперамент. И если ты меня немедленно не выпустишь, то я описаюсь. Кстати, мне что-то нехорошо на желудке, должно быть от шампанского.

– Тебе категорически нельзя шампанского, я думал, что ты знаешь. Маалокс у тебя с собой? Впрочем, его можно будет принять только через час.

Остин погрустнел, так как прекрасно понимал, что желудочные боли не способствуют романтическим играм.

На самом деле я не пила шампанского, но что мне было еще придумать?

– Не расстраивайся. Поезжай домой. Я тоже поеду, только переговорю еще с одним знакомым перцем. – Я имела в виду Благовещенского. – Если хочешь, встретимся на выходных.

Остин заметно обрадовался.

Для укрепления эффекта я обняла его за шею и поднесла свои губы к его губам. Но в миллиметре остановилась, убрала руки и сказала:

– Ну все, иди.

Он качнулся было ко мне, но затормозил и послушно, хотя и неохотно удалился.

Возвращаясь из туалета, я додумывала мысль о том, какой дрянью считал бы меня Остин, если бы знал, как я намерена с ним поступить.

Но то, что я увидела, возвратившись, напрочь отбило у меня всякую мысль об Остине.

Посреди приемного зала обнимались и хлопали друг друга по спине, как давно не видевшиеся друзья, Джеймс и Глеб. Глеб был одет весьма скромно: в голубые джинсы, белую рубашку навыпуск и темно-синий бархатный пиджак. Стоя ко мне спиной, он расцеловал в обе щеки Кораблеву, которая, увидев, что я вошла, принялась жестами звать меня к себе.

Но я оцепенела, как всякий раз при виде Глеба. Глаза всех присутствовавших женщин и некоторых мужчин были прикованы к нему. Да и на кого еще смотреть? Джеймс, тоже красивый мужчина, рядом с ним казался младшим братом или примерным учеником, пресным и положительным.

И только в тот момент, когда, увидев жесты Кораблевой, Глеб обернулся и посмотрел на меня, я обратила внимание на блондинку модельного роста и внешности, висевшую на Глебе с другой стороны. Он улыбнулся, но, оглядев меня с головы до ног, строго нахмурился. Я затрепетала. Сейчас скажет, что кеды – дрянь.

Я сделала пару шагов в направлении честной компании, как вдруг наперерез мне кинулся Благовещенский, который, как мужчина обычной ориентации, не оценил сенсационного появления Глеба, а, напротив, заметил меня, о чем и не замедлил мне сообщить.

Мы обнялись.

– Где работаешь? – спросила я сразу о главном, потому что боялась, что при новых гостях длинного разговора не получится.

– Руководитель пресс-службы губернатора.

– Падаю ниц.

– А ты? Слышал, жила за границей. Замужем?

Поразительно, как быстро Одинцова и Сологуб растрезвонили обо мне.

– Не замужем. Не работаю. Свободна и в поиске.

Кораблева продолжала настойчиво призывать меня.

– Жену вице-консула откуда знаешь?

– Одноклассница.

– Позвони мне в понедельник. Подумаю, чем можно тебе помочь. – Благовещенский протянул мне карточку.

– Спасибо, родной.

Кораблева остановила меня встречным вопросом:

– Пресс-атташе губернатора откуда знаешь?

– Старый поклонник.

– Это пресс-атташе губернатора? – присоединился к разговору Глеб, провожая глазами удаляющегося Благовещенского. Кстати, тот был вторым мужчиной в костюме и галстуке, присутствовавшим на приеме.

– Хороший костюм Helmut Lang, – заметил Глеб.

– Дорогая, позволь тебе представить… – начала было Кораблева.

– Благодарю, мы знакомы, – отозвалась я.

– Ты что, у него убираешь? – шепотом спросила Кораблева.

Я сделала ей страшные глаза.

– Кто что у кого убирает? – уловил обрывок фразы Глеб.

– Это мы вернулись к прежнему разговору, – ввернула Кораблева. – Кстати, потом расскажешь.

Я кивнула.

Глеб снова строго посмотрел на мою одежду.

– Познакомьте со спутницей, – попросила я.

– Дашенька, улыбнись дамам.

– Здравствуйте.

Вблизи она оказалась милой девочкой лет шестнадцати.

«Педофил, фетишист», – думала я про себя.

– Дашенька – дочь моей двоюродной сестры, живет в Москве, хочет посмотреть Бразилию, очаровательный ребенок, – прокомментировал Глеб.

Все равно фетишист, зачем украл мои туфли, не пришлось бы сейчас позориться в этих кедах.

– Можно вас на минутку? – спросил меня Глеб. – Дашенька, побудь здесь с Джеймсом и его женой, пока я не вернусь. – И увлек меня в коридор.

Наградой мне был завистливый взгляд Одинцовой.

– Я хотел вот что сказать, – начал он в коридоре, – вы, безусловно, обладаете редким талантом при помощи остроумно найденных аксессуаров и иронического отношения к своему образу превращать безликие вещи в искусство. Но как могли вы, с вашим чутьем и вкусом, позволить всучить себе этот отвратительный костюм, который почти год валялся в моем кабинете и который я десять раз просил отправить в стоковый магазин? Сколько с вас за него взяли эти мерзавки?

– Девятьсот пятьдесят, – проблеяла я.

Он крепко взял меня за руку.

– Едем в магазин. Я положу конец этому безобразию.

«Порше» взревел, как бык на корриде, и вскоре мы были у бутика.

– Вы позорите мое имя! – кричал Глеб. – На что ты надеялась, когда навязывала это дерьмо? Что я похвалю тебя? Дам премию?

Девушка не отвечала.

– Не кричите на нее, она хотела как лучше. Они видели, что мне не хочется покупать черную вещь, но по каким-то причинам она мне нужна, может, у меня похороны.

– Тем более. Покупателей надо беречь. Их у нас не так много. В общем, ты уволена, – сказал Глеб девице.

– Я все равно выхожу замуж.

– За кого? – заинтересовался Глеб и сбавил тон.

– Ну, за того, который у нас четыре костюма во вторник купил.

– Прямо-таки замуж?

– Ну не замуж, в Таиланд с ним поехать пригласил.

– Ну и отлично, – сказал Глеб, – держи его крепко, девочка.

Бывшая продавщица собрала вещи и ушла. Мы остались в магазине вдвоем.

– Это восьмая продавщица, которая устраивает судьбу в моем магазине. И я уже трижды крестный. Правда, здесь – другой случай. Парень, про которого она говорит, давно и прочно женат, у него двое детей, и он скоро переезжает в Москву. Зачем брать в Таиланд первую встречную? Там девиц полно. Видимо, забронировал льготный билет. Или двойная командировка. Но так ей и надо.

Я не стала возражать. В конце концов, магазин – его личное дело. Считает, что надо уволить, – пусть увольняет.

Мы помолчали, как бы подведя итог прежней теме.

– Предлагаю устроить небольшой показ. Я выберу вещи, а вы подберете к ним аксессуары, правда, из тех, что у нас есть, – он выразительно посмотрел на мои кеды, – и пройдетесь здесь для меня. Зеркала у нас большие, вам самой тоже будет хорошо видно.

– Отличная идея, только есть очень хочется.

Предвкушение чего-то особенного подействовало на меня расслабляющее, и я почувствовала себя раскованно, несмотря на присутствие Глеба или, напротив, благодаря его присутствию.

– Сейчас закажем. – Он набрал номер. – Начнем пока?

– Начнем.


Глеб включил все освещение, которое было в магазине, очень много самых разных ламп. Они светили сверху, снизу, изо всех углов.

Все, что было дальше, – сладкий, сказочный сон. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой красивой, окруженной таким количеством благосклонного внимания. Мы так смело сочетали разные вещи. Спорили, доказывали друг другу свою точку зрения. В процессе, чтобы не забыть варианты, Глеб стал меня фотографировать. Мы поели и снова мерили. В красных тряпочках Galliano с большим куском пиццы в руках и с разлохмаченными волосами я и впрямь хорошо смотрелась. Мы смеялись, он восхищался мной и при этом был деликатен, ни разу не дотронулся, ни разу не поставил в неловкое положение. Флирта не было, а было по-настоящему весело и легко.


И вдруг, как гром среди ясного неба, до меня дошло.

– А вы знаете того мужчину, который пригласил вашу продавщицу в Таиланд?

– Нет, не знаю, но навел справки по данным кредитной карточки. Я изучаю своего потребителя…

– Петров Кирилл его зовут?

– Могу посмотреть. Да. Петров.

Настроение мое было испорчено.

Глеб почувствовал это, но не мог понять, в чем причина перемены моего настроения.

Вычленить связь между мной и Кириллом сложно. Она не была очевидной. Это меня он хотел позвать в Таиланд. А я не дала ему такой возможности. Я решила взять себя в руки и не портить Глебу вечер. Я напомнила ему о Даше. Тактичные Шериданы не звонили.

Мы снова сели в «порше» и отправились к консульству. Там я пересела в свою машину. Но тут ко мне подошел Глеб.

– Давайте я вас прикрою, вы переоденетесь вот в эти милые, как вы говорите, вещички, а этот уродский костюм отдадите мне обратно.

У меня не было сил начинать дискуссию, и я молча подчинилась.

– Зайдете попрощаться с Шериданами?

Я кивнула.

– Захватите там Дашу и передайте привет от меня.

Я прошла через охрану, поднялась, последние нетрезвые гости прощались с хозяевами. Писателей не было. Я обняла Кораблеву, Джеймс поцеловал меня в щеку, это было приятно.

Глаза Кораблевой горели яростным любопытством, но она не стала шептаться со мной при муже.

Мы с Дашей спустились на стоянку. Глеб стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на нас.

Они с Дашей сели в «порше».

– Постойте! – окликнул меня Глеб.

– Да.

– Это миссис Шеридан подарила вам блузку с лобстером?

– Да.

Глеб улыбнулся и, не трогаясь с места, нажал на газ.

– Постойте, – позвала его я.

– Да. – Он отпустил педаль.

– Зачем вы стащили мои туфли?

Он только рассмеялся в ответ и с диким шумом укатил прочь.

Когда я подъехала к дому, то обнаружила на заднем сиденье большой черный пакет, в котором лежало несколько лучших вещей из тех, что мне понравились в магазине. А в кармане брюк, которые я надела по просьбе Глеба, я нашла девятьсот пятьдесят долларов.

Я десять раз набрала его сотовый, но он мне не ответил.

Аня Янушкевич советует:

Черные вещи после стирки следует обязательно обрабатывать мягким антистатиком. Это избавляет от необходимости пользоваться щеткой, а значит, продлевает срок жизни любимой вещи.

Глава 6

Пятница

Тумановых не было дома.

Обычно по утрам я заставала хозяина дома Аркадия Павловича, владельца предприятия, занимающегося расфасовкой и продажей импортного растительного масла и томатной пасты. Чем меньше емкость, тем больше доход, объясняла мне его жена Галина Кузьминична, директор школы.

У этого тихого человека была особенная мужская страсть. Он коллекционировал холодное оружие. Причем коллекционировал серьезно, а не из любви к искусству, как, например, я сама.

Самую лучшую часть коллекции он унаследовал от отца, фронтового полковника, которому удалось вывезти из оккупированной Германии немало ценных экземпляров. Именно поэтому ядро его коллекции составили мечи тевтонских рыцарей. В крестообразной рукояти одного из них хранилась частица святых мощей. К сожалению, неизвестно, чьих именно. Сам меч принадлежал некогда рыцарю по имени Конрад из Тюрингии, который жил в XIII веке. Меч висел на стене, и Аркадий Павлович иногда крестился на него как на распятие.

Был у него и легкий кавалерийский меч, принадлежавший бойцу из армии курфюрста Баварского Альбрехта, датируемый XVI веком. Был еще шестнадцатого же века меч с клеймом «волка» из Пассау. Думаю, Галина Кузьминична понятия не имела, сколько стоят игрушки ее мужа.

А какие красивые у него были кинжалы! Мне больше всего нравился Gnadgott, кинжал милосердия. Немецкой же работы с рукоятью из черного рога, с четырьмя вогнутыми гранями и с гравировкой в виде арабесок. Когда мне позволяли взять его в руки, я испытывала невообразимый подъем настроения и возбуждение, родственное эротическому. Аркадий Павлович всегда смеялся, глядя на выражение моего лица в эти минуты.

Он много рассказывал о холодном оружии. Например, он объяснял мне, что японский меч катана носился с гражданской одеждой и им никогда не делали харакири. Для харакири использовался парный катане меч, который назывался вакидзаси. А воины, носившие доспехи, пользовались мечом, который назывался тати.


Когда сыновья супругов съехали по отдельным квартирам, Аркадий Павлович отвоевал детскую под оружейную комнату. Детская подходила для этих целей главным образом потому, что выходила окнами на север. Прямые солнечные лучи недопустимы в оружейной. Ни в коем случае нельзя проветривать эту комнату, и особенно летом, потому что, если теплый воздух с улицы ворвется в сухое прохладное помещение оружейной, влага из воздуха мгновенно конденсируется и осядет на металл. Поэтому Аркадий Павлович всегда тщательно следил за температурой и влажностью воздуха. Нельзя брать оружие голыми руками: от влажных пальцев появляется ржавчина. А уж что ладони моментально влажнеют, когда берешь его в руки, это я по собственному опыту знаю. Нельзя входить в оружейную с мокрыми волосами или в мокрой одежде. И конечно, нельзя мыть полы водой. Поэтому в оружейной был настелен ковролин, и я убирала там только самым простым пылесосом. Если, несмотря на все предосторожности, ржавчина все-таки образовывалась, Аркадий Павлович намазывал поврежденное место вазелиновым маслом и ждал несколько дней. Любая ржавчина со временем растворяется в масле. Иногда он позволял помогать ему.

Что касается Галины Кузьминичны, то благодаря обширным знакомствам среди административных чиновников, крепкому партийному прошлому и генеральскому характеру ей удалось пробить для своей заурядной в прошлом новостроечной школы шикарное здание с двумя бассейнами, кинозалом, обширной территорией и прочими благами. На блага эти тучами слетелись состоятельные родители. Но родителей – туча, а мест – мало. Возникла необходимость отсева. Но по какому принципу отсевать? Логично было бы по уровню подготовки и успеваемости детей. Но не тут-то было. Отсев проводился по уровню благосостояния, высоты положения и щедрости родителей. От претендующих на эти блага по территориальному праву Галине Кузьминичне удалось отгородиться заступничеством высокого городского начальства. Поговаривали, что в прежние годы она руководила школой в колонии и воспитала немало уголовных авторитетов, которые и поныне были ей благодарны за то, что учила их уму-разуму.

Короче, я терпела эту паучиху из симпатии к милейшему Аркадию Павловичу. Который, хоть и безусловный подкаблучник, сумел разграничить территорию и не пускал жену в свои владения. Обаятельный человек, отличный собеседник, шутник в старом вкусе, он никогда не смотрел на меня свысока, не давал мне понять, что я прислуга, а, напротив, искренне интересовался моими делами, давал мудрые советы и относился почти как к родственнице.

Галина Кузьминична же, несмотря на то что ей ни разу не удалось найти изъян в моей работе, не упускала случая прочесть мне небольшую лекцию или поделиться ценным жизненным опытом. Женщина, безусловно, одаренная, изъяснялась она лапидарно и цветисто, поэтому я находила иногда даже удовольствие в этих ее поучениях. Например, однажды она пересказывала мне случай из своей «педагогической» практики.

Одна новая и не в меру строгая учительница привела в кабинет директора шестиклассника-обормота, сына или внука особо важных людей. Жалоба учительницы состояла в том, что указанный недоросль в ее присутствии громко и неоднократно употребил слово «жопа». Кузьминична провела воспитательную беседу с безобразником и приказала ему отправляться в класс. Когда они остались вдвоем с учительницей, сказала ей: «Что ты, Марья Михайловна, без нужды икру мечешь? Что же, по-твоему, жопа есть, а слова нет?» С тех пор Марья Михайловна перестала беспокоить директора по пустякам.

Квартира Тумановых была невелика и не отличалась изысканностью убранства или сложностью оборудования. Были они спартанцы, люди советской закалки и, хотя имели средства, расширять жилье не собирались. Их взрослые дети жили отдельно, самостоятельно и комфортабельно. Зарплата моя здесь была невелика, и я легко могла взять себе на пятницу кого-нибудь другого, тем более что от предложений не было отбоя. Однако симпатия к Аркадию Павловичу удерживала меня на этом месте.

Сегодня никого не было дома.

В кухне на столе я нашла деньги и записку. Учительским почерком Галина Кузьминична извещала меня о том, что Аркадий Павлович умер от инфаркта. Я могу убрать в квартире и получить расчет. Ключи оставить на столе, дверь захлопнуть. Внизу стоял P. S. «Кажется, Аркаша что-то тебе завещал. Если серьезное – не лезь, отсужу».

Я зашла в оружейную и мысленно попрощалась с сокровищами Аркадия Павловича. Жаль, что он не великий воин прошлого, тогда его любимое оружие положили бы вместе с ним в могилу.


Убирать мне решительно не хотелось. Я отсчитала от оставленной суммы ту часть, которая полагалась за сегодняшний день, и оставила ее на столе вместе с ключами.

Холод и пустота навалились на меня. Со мной это не впервые. Я тысячу раз запрещала себе привязываться к пожилым мужчинам, но всякий раз повторяла ошибку. Я выросла без отца и в каждом добром дяде искала родственную душу. Но они либо пытались перевести отношения в нежелательное для меня русло, либо умирали. Вот как сейчас.

В машине я никак не могла согреться и решить, куда поехать, кому поплакаться.

В итоге я решила отложить слезы на попозже. А вместо них поехать в агентство и посмотреть себе кого-нибудь на пятницу. Агентство наше располагается на Мойке в здании недостроенного театра. Его хозяйка – известная театральная актриса и жена еще более известного актера, секс-символа семидесятых, – открыла этот бизнес довольно давно, одной из первых в городе. Кормит ли он их семью, мне не известно, но офис-менеджер Ира вполне довольна и исправно получает зарплату.

Трафик был чудовищный, и я прорвалась в центр только к двенадцати часам. Я поделилась с Ирой своей бедой. Она меня не поняла, но я на это и не рассчитывала. Зато она на выбор предложила мне три варианта работы по пятницам. Старуха кошатница – мать богатого сына. Американская семья с пятью детьми. Одинокий бизнесмен, поехавший на чистоте. Что поехавший – это Ира добавила от себя. Уж слишком дотошно он выспрашивал про моющие средства, которыми пользуются наши работники.

– Я ему сказала, что средства у нас самые профессиональные, но если его не устроит, то он может предложить свои собственные. Я послала ему по факсу твой список на всякий случай.

Сражаться с бесконечной кошачьей шерстью или подтирать детские сюрпризы мне, особенно в моем теперешнем настроении, не хотелось. Я решила остановиться на бизнесмене.

Однако добрая Ира вселила в меня сомнения.

– Будь осторожна, может, он маньяк какой.

– Почему?

– Не может нормальный мужчина настолько зависать на чистоте.

– Ну почему, может, у него бывшая жена была неряхой и теперь он хочет за свои деньги получить идеальный порядок. Что в этом странного? Вполне нормально. Какая у него площадь?

– Двести метров: спальня, совмещенная ванная двадцать метров, гардеробная, кабинет с видео– и фотоаппаратурой, но ее трогать не надо, аппаратуру он сам обихаживает, гостевой туалет, гостиная, кухня, еще одна комната, где хранится требующая ухода коллекция обуви, ну и там прихожая, кладовка для пылесоса. Он хотел бы два раза в неделю. Говорю же – маньяк.

– Отделка из какого материала? Если нержавейка – то откажусь.

– Давай я наберу, а ты сама спроси, что хочешь. Здравствуйте. Из агентства «Алиса» вас беспокоят. У нашего работника есть к вам ряд вопросов, можете ответить? Хорошо. Извините. Во сколько нам перезвонить? Спасибо.

И она протянула мне бумажку, на которой было написано: «Гостев Глеб Сергеевич. 999-00-99».

– Позвони после двух. У него переговоры.


– Сколько, ты говоришь, у кошатницы кошек?

– Шесть. – Ира не поняла перехода темы.

– А площадь какая?

– Девяносто.

– Беру. – Я взяла со стола листок с данными старушки и устремилась на выход.

– А бизнесмен? – спросила Ирина.

– Маньяк, – ответила я и поехала смотреть на кошек.


Анна Витальевна всю жизнь прожила на Покровской площади. Только дважды покидала она это место. В 1942-м, когда ее вместе с двумя младшими сестрами вывезли по Дороге жизни на Урал. И в 1977-м, когда дом, в котором она родилась, и в который вернулась в 1945-м к матери в перенаселенную, но дружелюбную коммуналку, поставили на капитальный ремонт. У нее был выбор: получить маленькую, но отдельную однокомнатную квартиру в новостройке вместе с взрослым сыном или переждать год в резервном фонде и вернуться в отремонтированную, но не отдельную прежнюю квартиру. Она выбрала последнее, хотя девять из десяти женщин, оказавшись на ее месте, поступили бы иначе.

От некогда генеральской квартиры на втором этаже трехэтажного дома с потолками пять двадцать и парадной, в которую мог въехать гренадер на коне и в высокой форменной шапке, отрезали половину. Вход в другую половину сделали с черной лестницы во дворе. От прежних, как попало разгороженных в двадцатые годы во время «уплотнения» одиннадцати комнат осталось только четыре. Две смежные из них после ремонта достались Анне Витальевне и ее сыну, в две другие вселили семьи лимитчиков.

Ленинградцев, как и москвичей, не пощадил квартирный вопрос, и следующие пятнадцать лет Анна Витальевна прожила в осадном положении на самой страшной из войн – коммунальной, начавшейся из непримиримой классовой вражды, которую почувствовали новые соседи, едва увидев их с сыном. Предками Анны Витальевны были нормальные петербургские мещане. Откуда, казалось бы, взялась такая ненависть? Тем не менее, что такое карающая рука пролетариата, Анна Витальевна знала не понаслышке. Холодильник и электроплитка в комнате, ночной горшок, по четыре замка на каждой комнатной двери – это лишь материальные приметы того постоянного стресса, в котором находилась бедная женщина.

Однако ее сын Александр Александрович придерживался другого мнения. «Если бы не вечная война с этими сукиными детьми, я бы остался тщедушным скрипачом с перхотью, неустроенной личной жизнью и без гроша в кармане».

Не утратив врожденной интеллигентности, он научился противостоять, отстаивать свои права, не только словом, но и кулаком. Характер его набрал силу, нервы закалились и обрели прочность. В результате он добился больших успехов в бизнесе и в начале девяностых переехал в самый престижный на тот момент Толстовский дом на Фонтанке, а прежним своим врагам, по усмешке судьбы, купил по приличной квартире в новостройках. Как любой скот, они понимали только силу и, отдавая должное его новым возможностям, съехали без проблем.

Анна Витальевна осталась одна. В квартире ее сделали ремонт, снесли оставшиеся перегородки, и теперь у нее было всего две, но огромные комнаты. Одна светлая с видом на площадь и другая, потемнее, – во двор. После стольких лет нежелательного общения Анна Витальевна отнюдь не тяготилась одиночеством и принимала его как награду за честно прожитую жизнь.

Она всегда любила кошек. До капремонта в их квартире всегда обитало две-три. После – не могла отдаться этой своей страсти, ведь у нее имелись Соседи. Перспектива увидеть своего питомца отравленным или без глаз была выше ее сил. И теперь она с лихвой отыгралась за вынужденную разлуку с любимыми животными.


Кошек оказалось не шесть, а десять, потому что одна из них на днях принесла четырех котят.

«Котики примиряют меня с действительностью. Они созданы для красоты и радости».

Но не только кошки грели душу моей новой клиентки.

Собственно, главным, что удерживало ее в этом неблагоустроенном районе, заселенном опустившимися подобиями ее выбывших соседей, были Морской Никольский собор и Мариинский театр. Бортнянский и балет.

Вначале, в семидесятые годы, Анна Витальевна посещала церковные службы ради прекрасных мелодий Бортнянского, украшенных вдохновенным пением подрабатывавших здесь мариинских хористов, а иногда и солистов. Священник был для нее лишь участником неизбежного, но непонятного представления.

И вот однажды с ней произошел такой случай. Некая пожилая дама во время службы хриплым голосом стала довольно громко подпевать. Она хорошо знала текст молитвы, однако фальшивое ее пение заглушало ангельские льющиеся с хоров голоса.

– Нельзя ли потише, вы мешаете слушать! – возмутилась Анна Витальевна.

– А вы не на концерте, – ответила пожилая дама, но все же отошла подальше.

И Анну Витальевну поразила мысль, что пение, ради которого она приходит сюда каждое воскресенье, на самом деле только вспомогательная часть чего-то большого и важного, с чем так яростно боролись, но уничтожить не смогли. Доказательством тому были этот прекрасный собор, этот молодой священник, эти немногочисленные, но верные люди, которых она встречала здесь регулярно.

Так Анна Витальевна стала православной христианкой.


О балете мы условились поговорить в следующий раз.

Все-таки для любительницы одиночества Анна Витальевна была чрезвычайно словоохотлива.

Шел третий час дня. Я решила отправиться домой, пообедать и заказать по Интернету какой-нибудь американский справочник по уборке помещений, в которых содержатся домашние животные. Что касается необходимых антиаллергенных моющих средств, то их тоже можно заказать по Интернету. Если, конечно, одобрит этот самый Александр Александрович.

Журчащая правильная речь моей новой клиентки чудесным образом развеяла мою утреннюю тоску, и я задумалась о том, что же такое мог мне оставить Аркадий Павлович, Царство ему Небесное. Но он никогда ни о чем подобном мне не говорил, поэтому мне оставалось только теряться в догадках.

* * *

Я немедленно позвонила Кораблевой. Как я только жила без нее все эти годы? Когда она ответила, я сообразила, что сейчас мне будет уже не отмазаться от рассказа о Глебе. Но было поздно.

Мы встретились в давешнем японском заведении. Кораблева держалась как-то холодно, и, хотя мне было невесело, пришлось долго смешить ее и пересказывать приколы про своих старых и новых клиентов, чтобы она начала улыбаться.

– Ну все, не тяни, откуда ты знаешь Гостева? – наконец спросила она.

И я поняла, что в холодности, с какой она меня встретила, была большая доля чего-то личного с ее стороны.

Неужели она в него влюблена? Бедный Джеймс. Хотя чему тут удивляться.

Я в двух словах поведала ей о нашем знакомстве в Quazi, умолчав о его замечании по поводу моего жакета, о давенпорте и о его вечернем визите. Рассказала только про костюм и продавщицу, про «показ» тоже ничего не говорила. Потом не удержалась и вывалила на нее историю про Петрова. И в последнюю очередь то, о чем, собственно, хотела поговорить: Аркадий Павлович и предложение Сологуб.

К сожалению, Кораблева ничуть не заинтересовалась историей про неведомое наследство, а идею Сологуб она раскритиковала в пух и прах.

– Какая чепуха, кому интересно про твою дурацкую уборку?!

Про Петрова сказала, что всегда видела его насквозь.

Единственная тема, которая ее сегодня занимала, это Глеб Гостев.

Я чувствовала, что опять теряю лучшую подругу, и опять из-за мужика. Нужно было срочно спасать отношения.

Глеб, конечно, положа руку на сердце, стоит подруги, но это в случае серьезной перспективы. Между нами же не было ничего серьезного. Да, я впадаю в ступор, когда его вижу, но он пока ни разу этим не воспользовался, и даже не похоже, что он об этом догадывается. Я, безусловно, для чего-то ему нужна, он проводит надо мной какой-то эксперимент, иначе зачем все эти подарки, которые, кстати, легко вернуть. Но все это несерьезно. Поэтому нужно срочно оптимизировать отношения с Кораблевой, убедить ее, что я совершенно не претендую на этого злосчастного красавчика. Или претендую?

Кораблева молчала, на лице ее отражалось борение чувств. Наконец она что-то решила.

– Ладно, – сказала она, – я уже просила недавно у тебя прощения за то, что вела себя как сука… Ты сейчас одна. Он явно в тебе заинтересован. Не хочется снова давать повод, тем более что мой поезд давно ушел.

Она глотнула лотосового чая, пока я запихивала в рот суши с острым лососем.


– У меня с Гостевым назревал роман. Он вел себя неординарно. Никаких обычных мужских разводок. Если бы я не слышала о нем разные истории, то подумала бы, что он голубой.

Как это знакомо, подумала я.

– Я тогда пыталась создать свой бизнес и сильно попала на деньги. Нужна была крупная сумма, он мне занял. Он на нью-йоркской бирже играет, если ты еще не знаешь. Не сам, конечно, через брокера, но летает туда каждые две недели. Я была влюблена в него как кошка. Домогалась, как только умела, но он смеялся и говорил, что еще не время. Потом намекнул, что хочет деньги назад. А у меня их нет. И тогда он предложил мне одну аферу, результатом которой стала вся моя нынешняя жизнь.

Мы поехали с ним в Париж. Там он открыл мне счет в банке на сумму четыре тысячи сто евро. «Четыре тысячи нам понадобятся, а сто – чтобы счет сохранился», – сказал Гостев. После этого он отправил меня в банк с указанием выписать чек на четыре тысячи евро. С этим чеком я пришла в кафе, где он меня ждал. Ты его, наверное, уже раскусила, он – темнила. И мне он тоже ничего не объяснял, просто говорил, что делать. Я была ему должна и потому не выпендривалась.

Была пятница.

Погода, как сейчас помню, была солнечная, но ветреная, кафе было уличное, прямо на набережной. На лавочке неподалеку дремала пьяная старуха вьетнамка. Он взял у меня чек, смял его и, ничего не говоря, бросил прямо мне в капуччино. В ладоши похлопал от радости, вот, мол, сразу попал, не забыли ручки, как в школьные годы в баскетбол играли. Я завизжала, давай чек пальцами хватать, а кофе горячий, обожглась, чашку опрокинула. А он хохочет. Вот мудак, думаю. Эти четыре тысячи тоже на меня повесит. А чеки выписывают на тонкой, сильно мелованной бумаге, поэтому она почти не намокла, только я этого тогда не знала. Налетел порыв ветра и покатил мой чек сначала по столу, потом по мостовой, я за ним, «держи его» кричу. А он опять смеется. Вытянул ножищу свою длинную, топ – и припечатал чек к земле. «Поймал», – говорит. Я подбежала, чек схватила. Расправляла его и так и сяк. Все равно мятый, с пятнами, ужасно подозрительный чек. Он посмотрел. «Отлично, – говорит, – то, что нужно». Я в полной панике: кому нужно, зачем нужно? Он посмотрел на часы, было четыре часа пополудни.

– Пора.

И мы отправились в ближайший ювелирный магазин. Не слишком большой. Скорее маленький. У дверей он мне сказал следующее:

– Сейчас вы зайдете в магазин, – всегда на «вы» со мной, до сих пор, – в третьей витрине слева лежит браслет с бриллиантами, который стоит ровно четыре тысячи евро, вы его купите, расплатившись этим чеком, и вернетесь сюда.

В третьей витрине слева действительно лежал браслет стоимостью четыре тысячи евро. Я прошлась для приличия вдоль витрин, заглянула в каждую. И когда продавщица, бледная женщина средних лет, предложила мне помощь, я попыталась ей объяснить, что ищу браслет. Она извинилась и позвала кого-то. На зов вышел мужчина.

Муж или хозяин, который сносно говорил и понимал по-английски и сразу стал со мной очень мило флиртовать. Я выбрала браслет, он был очень доволен, на дефекты чека не обратил внимания. Однако на них обратила внимание бледная женщина, которая с осуждением взирала от окна на наш щебет. Несмотря на ее неудовольствие, мы с хозяином расстались очень довольные друг другом. Когда я вышла, Глеба нигде не было видно. Я заметила его только тогда, когда водитель такси, в котором он сидел, несколько раз мне просигналил.

Когда я села в такси, Глеб приказал водителю ехать, как я поняла, куда-то в район Порт-Орлеан. Там мы вышли, Глеб снова посмотрел на часы, было пять часов и две минуты. Сказав сакраментальное «пора», он указал мне на другой ювелирный магазин.

– Сейчас вы пойдете в этот магазин, там говорят по-английски, и предложите купить у вас этот браслет за три тысячи евро. Кивните в знак того, что вы поняли.

Я кивнула.

– Впрочем, подождите, требуется пара штрихов.

Он подвел меня к фонтану и без предупреждения облил мои волосы и лицо водой. От неожиданности и возмущения я чуть не заплакала.

– Теперь приведите себя в порядок.

С утра я полтора часа наводила красоту. В первую очередь, конечно, чтобы нравиться Глебу, но и для того, чтобы нормально выглядеть. С собой в сумочке у меня был только самый примитивный набор необходимых средств и простая расческа. Поэтому мой новый вид восторга у меня не вызывал.

– Так лучше, – сказал Глеб.

Я не стала переспрашивать, лучше так вообще или лучше для нашего дела. Потому что очень злилась на него.

– Вы уверены, что они покупают драгоценности с рук? – спросила я Глеба.

– Уверен, дерзайте.

И он как-то странно улыбнулся.

Если бы я в тот момент знала, какие силки он мне расставил, дала бы ему в морду. Но я ни о чем не догадывалась.

И понеслось.

Я вошла в магазин, там были две женщины. Одна моих лет, другая лет на десять старше. Я предложила им купить у меня браслет и положила его перед ними на прилавок. Поскольку никаких указаний от Глеба мне не поступало, браслет был в упаковке и с чеком магазина, в котором я его купила час тому назад. В ответ на их недоуменные взгляды я стала объяснять, что за последний час у меня сильно изменились обстоятельства и мне очень нужны наличные деньги, поэтому я предлагаю такую низкую цену. Желание совершить выгодную сделку явно боролось у них с боязнью нарушить какие-то правила или обязательства, о которых я не знала, но которые явно существовали, иначе о чем бы им думать. Сегодня купили за три, завтра продали за те самые четыре, за которые сегодня купила его я. Наконец добросовестность победила, а может быть, чтобы убедиться в подлинности изделия, старшая из продавщиц открыла телефонный справочник, отыскала там телефон упомянутого магазина и набрала его. На том конце ответили женским голосом.

Они долго и взволнованно переговаривались, косясь на меня, но не объясняя мне ничего.

Я напряглась, когда металлические ставни на дверях и окнах магазина стали опускаться. А через пару минут и вовсе зазвучала полицейская сирена, и в магазин с черного входа вошли двое жандармов и следователь и попросили у меня документы. Документы были.

Я подумала, что мне снится страшный сон. Меня сейчас отвезут в полицию и посадят в жуткий спидозный обезьянник с пьяными бразильскими трансвеститами из Булонского леса. Я была в шоке.

И тут мне объяснили. Продавщица переводила на английский речь, с которой обратился ко мне важный следователь.

Я была недалека от истины, когда строила предположения относительно своего ближайшего будущего. К сожалению, банковский чек, по которому был куплен браслет, вызывает сомнения в подлинности, а банки по пятницам закрываются в пять, поэтому проверить подлинность чека можно будет только в понедельник в девять утра. И, учитывая мою национальную принадлежность, внешний вид и отсутствие постоянного адреса в Париже, они обязаны задержать меня до девяти утра понедельника. Я позвонила Глебу, описала ситуацию. Стала плакать и жаловаться, что меня хотят посадить в тюрьму и что ему надо срочно приехать и выкупить меня.

Он посмеялся надо мной, ответил, что все идет по плану и что у него тоже все хорошо, что он собирается в Опера Гарнье на «Турандот» Пуччини.

– Вы ведь не любительница оперы.

– Отнюдь, – ответила я, и он отключился.

Наручники на меня надевать не стали, просто посадили в полицейский «рено» и привезли в участок. Булонский лес, видимо, относился к другому полицейскому участку, потому что в этом было тихо и пусто. Я расписалась в трех бумагах. Мне дали чистое постельное белье, разрешили воспользоваться душем, и я легла спать в одиночном блоке, отделенном от коридора решеткой, несмотря на то что не было еще и семи вечера.

А где-то в Опера Гарнье тем временем гасли огни огромной люстры, которую некогда уронил на головы беспечных парижан Призрак оперы, пахло духами и старыми деньгами, а не хлоркой и подгоревшей фасолью.

Выходные мои прошли безрадостно. Никто меня не трогал, но и развлечься было нечем, потому что вновь прибывшие не говорили ни на каком языке, кроме французского, и общения не получалось.

В субботу и воскресенье Глеб исправно навещал меня, приносил еду, но сделать попытку выкупить меня под залог или еще как-нибудь – хрен их знает, как тут у них полагается, – даже и не думал.

– Все будет хорошо, – говорил он мне, – наш чек подлинный?

– Подлинный, – всхлипывала я.

– Значит, в понедельник отпустят.

– Но может быть, можно сегодня?

– Сегодня нельзя, – рассердился Гостев и ушел.

* * *

В понедельник Глеб пришел за мной ровно к девяти утра вместе с таким же высоким и почти таким же красивым мужчиной, моим адвокатом. Меня привели в кабинет следователя, который в присутствии Глеба, моего адвоката и своего помощника позвонил в банк, где ему разъяснили, что чек абсолютно платежеспособный и не может вызывать никаких вопросов как средство оплаты.

Полицейский покраснел, но не потерял лица, адвокат остался разговаривать с ним, а Глеб повез меня в отель, где я приняла душ. Ну, сейчас будет тот самый беспредельный секс, о котором я столько слышала, подумала я. Но опять обломалась. Вместо этого он преподнес мне подарки. Как всегда, шмотки. Он повернут на красивой одежде, и ничто другое его не интересует.

На одной стороне кровати лежал черный костюмчик Issey Miyake, очень красивый, прелестный.

На другой стороне – блузка с лобстером, которую я подарила тебе.

Он предложил мне надеть что-нибудь из того, что он подарил, и поехать завтракать в самый модный на тот момент парижский ресторан.

Я надела Miyake, мы поехали в ресторан, поели. Когда мы вернулись в отель, он объяснил мне суть мероприятия с браслетом. Адвокат, которого он пригласил участвовать в моем деле, – международный специалист по делам о моральном ущербе. Поскольку дело мое сравнительно небольшое и недорогое, он поручил его своему младшему партнеру, тому красивому парню, который приходил в полицию. Он, хоть и англичанин, местные законы знает так же хорошо, как и свои, и имеет соответствующую лицензию.

– Он обещал четыреста тысяч евро морального ущерба с выплатой сразу после суда.

Челюсть моя ударилась о носки туфель.

– Столько магазинам и полиции будут стоить три ночи, которые вы, Кораблева, провели за решеткой. Все дело займет месяц – полтора. Отель оплачен до конца месяца. Вот ваш чек, обналичьте его или получите пластиковую карточку. Если не хватит, займете у адвоката. Его доля десять процентов, переведете мне мои сто пять тысяч долларов, ну а остальное – на ваше усмотрение. Если нужен будет совет по использованию денег – всегда готов его дать.

Он забрал свои чемоданы и уехал в неизвестном направлении.

С адвокатом мы встречались много раз, очень милый, умный, классный парень Джерри. Но я никак не могла расстаться с мыслью о Гостеве и забыла о нем только после того, как проведать Джерри Шеридана в Париж приехал Джеймс Шеридан, его брат-близнец. Все произошло очень быстро. Мы поженились через шесть месяцев. Еще через шесть он получил направление в Петербург. Вот такая история, такая, блин, вечная молодость.

– Ну и теперь у тебя вспыхнуло с новой силой?

– Нет. Я мужа люблю. Просто никак не могу понять, где я прокололась, в какой момент приняла неправильное решение. Я должна была его дожать. Если не в жизнь свою, то уж, по крайней мере, в постель он должен был меня впустить. Самолюбие мое, что называется, уязвлено. И как у него это изящно получилось! С одной стороны, вроде унизил, наказал за что-то, с другой – деньгами закидал. Очень хотелось бы если не реванш взять, то хотя бы разобраться, что к чему.

– Ну и какой у тебя план?

– Действовать через тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты будешь его раскручивать и рассказывать мне, что и как, а там, может, видно будет, что у него на уме, что он за баклан такой лапчатый.

– В твоем плане есть слабое звено.

– Какое?

– А если я на него западу или уже запала?

– Ой, только не ври мне, ты однолюбка и будешь носиться со своим вшивым Петровым до самой пенсии. Вон как насчет Таиланда-то раздухарилась.

– Я думала, что ты и внимания не обратила. Но раз ты так, то и я тебе скажу, подруга, без обиняков. Знаю я, где ты прокололась и почему он от тебя уехал.

Кораблева недоверчиво ухмыльнулась, но я почувствовала, что она слушает затаив дыхание.

– Лобстер и Miyake – это был тест. Простенький такой. Ты же сама говоришь, что шмотки для него – это всё. Проверял он, подходишь ты ему или нет. Он, конечно, после твоего приключения в тюрьме мог бы предложить тебе руку и сердце, но ты сделала неправильный выбор. И он просто откупился от тебя, да еще иностранца смазливого подсунул.

– Вот теперь я верю, что ты запала. Только все это – фигня, откуда тебе знать, ты ведь видела его всего два раза.

– Не два.

И я подробно рассказала ей с самого начала все подробности нашего общения с Глебом Гостевым.


– Янушкевич, ты представляешь, что будет, если он узнает, чем ты себе на жизнь зарабатываешь? Ведь он думает, что ты бог знает кто.

– Самое худшее, что он может сделать, это поступить со мной так, как уже поступил с тобой. Исчезнуть из моей жизни. Но мне не будет так больно и обидно, как было тебе. Да, я в каком-то смысле запала, но для меня вся эта история не более чем кино. Я научилась жить в двух измерениях, одно – это фильмы, которые я смотрю, опера, Эрмитаж, мебель моя, всякие фантазии. А другое – моя реальная жизнь, которая не очень мне нравится, но в которой я пытаюсь находить приятное. Твоя реальность – нью-йоркская биржа, парижские отели, английские адвокаты. Моя – ведра и унитазы. Дальше фронта не пошлют.

– Но даже ведра и унитазы ты сумела сделать какими-то особенными. Все у тебя с вывертом и с шиком. Мыть простой тряпкой – ниже твоего достоинства.

– А я свое достоинство не на помойке нашла. И если бы ты, белоручка, только могла представить, как тяжко я вкалываю, как болят по ночам руки и поясница, как от перчаток трескается на пальцах кожа. Что мне подходят перчатки только одной фирмы, потому что на обычный тальк у меня аллергия. Или сколько крема уходит у меня в месяц, чтобы хоть как-то поддерживать руки в порядке. Ты бы не попрекала меня моими американскими швабрами, которые хоть немного позволяют снизить нагрузку.

– Ну не злись.


– А не знаешь, кто «Турандот» тогда пел, он тебе не рассказывал?

– Неа.

Каким-то непостижимым образом мы с Кораблевой не посрались.

– Давай так. Я сейчас нажму на все педали, чтобы найти тебе работу в каком-нибудь журнале. Не в штате, конечно. Но чтобы была солидная визитка. Ты писать когда в последний раз пробовала?

– Давно.

– Что ты там рассказывала о текстах про уборку, это надежный вариант?

– Трудно сказать. Слишком много разных «если». Если я хорошо напишу да если Остин не будет ерепениться и согласится встретиться с Сологубихой.

– Для этого тебе придется как-то его задобрить.

– Есть только один вариант задабривания. И он меня не вдохновляет.

– А писать ты уже начала?

– Нет.

– А идеи есть?

– Да какие тут идеи?! Берешь американскую книжку по домоводству, самую современную, и переводишь оттуда, украсив, естественно, приличным русским языком, если я его не забыла, и примерами из жизни.

– Тогда почему ты до сих пор здесь сидишь? Беги домой, пиши, может, успеешь за выходные.

– Мне надо по Интернету книжку купить, с Остином я договаривалась на выходных встретиться. И потом, ты, наверное, прослушала. Наследство мне ломится. Раз твой деверь такой крутой адвокат, может, поможете узнать хоть, что там мне завещано? Хотя, конечно, упс, сморозила глупость.

– Ты права, деверь нам ни к чему. Мы тебе здесь найдем такого волчару, будьте нате.

– А если там семейный альбом, как мне тогда с твоим волчарой расплачиваться?

– Тоже верно.

– Ну, на выходных все равно ничего не узнать, а до понедельника, может, мысль какая родится.

Мы расцеловались и расстались.

Мне было очень интересно, действительно ли Кораблева любит мужа, как говорит, или нет. Смогла ли она на самом деле отказаться от мысли о Г. Г. или врет сама себе. Видимо, все-таки смогла, если не обиделась на меня. Или я качественно ее разжалобила своими унитазами и она почувствовала свое полное превосходство и даже вину.

Но впереди было лучшее время недели – вечер пятницы. Нужно было провести его осмысленно. Например, напиться.

Редактировать самое себя почти так же трудно, как каждое утро делать гимнастику или как каждый вечер молиться. Но у лаптопа есть счастливое свойство – его можно взять с собой в кровать. И только я свила себе гнездо с оперой «Турандот», вином, бутербродами с соленой рыбой и лаптопом, чтобы из моих разрозненных записок создать серию интересных современных статей, как у меня зазвонил телефон.

Звонила Галина Кузьминична.

– Я звоню, чтобы расставить все точки над «ё». Аркаша оставил тебе мебель, всякая рухлядь допотопная, стоит на улице Толмачева, там у нас комната есть в коммуналке, мать Аркашина там жила. Я упираться не буду, полгода ждать тоже, оставил – имеет право, мне только меньше возни. Оценщик из антикварного только что приходил, сказал – ничего ценного. Можешь вывозить в любое время. Только не тяни. Я комнату эту сдать хочу.

– Когда я могу на мебель посмотреть?

– А что смотреть, вывезешь и любуйся.

– Ну, я же домой к себе ее не повезу, либо на свалку, либо в комиссионку, где ж мне любоваться?

– Если за полчаса доберешься, то могу тебя подождать, заодно и ключи заберешь, чтобы мне второй раз не ездить, а когда вывезешь, ключи сыну старшему забросишь.

– Еду, ждите.

– Ништяк, – ответила директор школы.

Ехать не хотелось смертельно. Перспектива повидать веселую вдову тоже не радовала.

Когда я разыскала узкую подслеповатую комнатку на пятом этаже, Кузьминична уже уехала, она решила не охранять от соседей-алкоголиков мое имущество, с чего бы ей? А может, она не хотела, чтобы я увидела ее, железную леди, опухшей от слез.

Дверь в квартиру была не заперта. Ключи лежали на столе.

Я поставила на стол свой саквояж, заперлась, надела перчатки, достала марлевые тампоны, спирт, бензин и «Крот» – жидкость для прочистки засорившейся канализации. Затем нож. Мебель была сделана не ранее двадцатых годов двадцатого века и действительно на первый взгляд не представляла интереса. Но Аркадий Павлович непременно имел что-то в виду. Надо было искать.

Я обследовала фасад буфета. Центральный верхний декоративный элемент был спилен, а потом не очень аккуратно приклеен на место. Я посмотрела на дверь, и точно, спилен он был по уровень двери. Жаль, что не смогли или не догадались снять верхнюю часть, когда вносили буфет, тогда бы резьба не пострадала и за буфет можно было бы взять в комиссионном тысяч пять – семь рублей. Но спиленный декор ставил под вопрос его продаваемость вообще.

Везде было пусто.

Я получила в наследство убыток. Мне придется платить за то, чтобы все это вывезли на свалку. Тысячи три-четыре рублей, включая грузчиков. Складывать старую мебель у мусорных баков в нашем городе запрещено.

* * *

Но уходить почему-то не хотелось. Я представила, как чинно пила чай за этим столом мать Аркадия Павловича, добрая, должно быть, была женщина. Я еще раз открыла ящики буфета, в них были простелены газеты. Самая свежая посвящена отречению от власти Михаила Горбачева. Я вынула ящики и попыталась рассмотреть, как выглядит снизу столешница. Мне пришлось изогнуться буквой зю, но я уверена, что ни Галина Кузьминична и ни один из ее пузатых сыновей сделать то же самое не смогли бы. Снизу столешница не была оклеена шпоном, что еще раз говорило о дешевизне буфета, но в одном месте к ней была приклеена полоска бумаги. Слишком белой. Ширина полоски не более трех, а длина примерно пятнадцать сантиметров. Я вооружилась своим ножом и попыталась срезать полоску. Под бумагой древесина была выбрана. Но не глубже чем на два – два с половиной сантиметра. Толщина столешницы составляла четыре сантиметра. Очевидно, это был тайник. Но содержал он что-то очень маленькое. Сначала выпал сложенный много раз лист бумаги. Это было письмо.

Дорогая девочка,

как пишут в романах, если ты читаешь эти строки, значит, меня нет в живых.

Человеческое сердце – аппарат, конечно, надежный, но не перпетуум-мобиле.

Я уверен, что Галя не скроет от тебя эту «мебель», она, выражаясь ее языком, хоть и выжига, но не похабень.

То, что я сейчас скажу, покажется тебе по-стариковски сентиментальным, но в контексте вышесказанного, думаю, ты меня простишь.

Кто не имеет дочери, тот не мужчина, так говорят. Желание иметь дочь было сильным и осознанным всю мою жизнь. Но не получилось. Внучек тоже Бог не дал. Невестки мои – женщины вполне приемлемые, но ни одна из них ни разу не вызвала у меня желания назвать ее дочерью.

Лишь когда ты появилась в нашем доме, я почувствовал, как это могло бы быть на самом деле.

Спасибо тебе.


То, что я оставляю тебе, – не самая дорогая на свете ценность, но подлинная, сохраненная моей матерью в память о моей бабке от барыг, Торгсина и мародеров в самые суровые времена, включая блокаду.

Носи на здоровье.

И – мне очень этого хочется – вспоминай обо мне.

Твой А. П. Т.

Я, конечно, расплакалась. От острого ощущения утраты. И от благодарности за то, что мое чувство, хоть я никогда не высказывала его вслух, было взаимным.


В тайнике находилось приклеенное внутри выборки изолентой, завернутое в свежий пластиковый пакетик бриллиантовое колье. Двадцать четыре камушка примерно по полкарата на платиновых скрепках.

Моей грамотенки не хватало, чтобы понять, сколько оно может стоить. Но какая разница?


Было трудно дышать. Я и не подозревала, что драгоценности могут вызывать такое волнение.


Я уничтожила следы своей деятельности. Водрузила ящики на место.

Мне было ужасно любопытно, как Аркадию Павловичу удалась выбрать столешницу в таком неудобном положении.

Но потом догадалась, что эта выборка была сделана давно, кем-то, кто представлял, как можно разобрать и собрать такой буфет. То есть до того, как эта мебель оказалась в этой комнате. Очевидно, ожерелье всегда там хранилось.

Оно было прекрасным. Все-таки не дурак придумал, что бриллианты – лучшие друзья девушек. Потому что девушки стареют, а бриллианты – никогда. Тривиальная, но чертовски верная мысль.

Я вернулась домой и легла спать.

Аня Янушкевич советует:

Прежде чем убирать помещение, в котором обитают домашние животные, нужно вычесать им лишний пух или, по крайней мере, протереть их по росту шерсти влажной махровой варежкой. Тогда результат уборки будет заметен дольше.

Глава 7

Выходные

Субботнее утро подарило осеннему городу немного солнца. Я проснулась в половине восьмого, слабые лучи, многократно усиленные алмазными гранями лежащего рядом ожерелья, играли на потолке и стенах. Я задела ногой компьютер, и он показал мне заставку фильма, который я собиралась посмотреть вечером, но уснула. Это был «Завтрак у Тиффани».

Я почувствовала какую-то нечеловеческую бодрость. Захотелось махом покончить со всем пошлым, житейским и требующим усилий и поехать куда-нибудь в лес или в парк. Черт с ним, с Остином. Захочет – сам позвонит.

Я с песнями, как у Юрия Олеши, посетила клозет и душ в полном восторге от своего психического и физического здоровья. Пулей приготовила небольшой, но очень правильный завтрак. И к тому времени, как сибариты только в первый раз продрали глаза, чтобы убедиться, что еще можно спать и спать, у меня была готова отличная статейка на полторы тысячи знаков о том, как правильно ухаживать за домашними кинотеатрами. Я опиралась на замечательную американскую книжку, где подробно описывается общая схема ухода за домашним кинотеатром высокого уровня, а также на собственный конкретный опыт, включив свои замечания по устройству и оборудованию помещения, в котором он находится.

Получилось живо, весело и конкретно. Если людям небезразлично, как функционирует дорогостоящая техника, которая их развлекает, они должны прореагировать. Но если они предпочитают купить новый кинотеатр, когда по причине засорения тот, что уже имеется, начнет барахлить, то им моя статейка по барабану.

Я отослала свой шедевр Сологуб и заказала по Интернету книжку Cats in Flats, между прочим, за двадцать четыре доллара США, тем самым полностью выполнив свою обязательную программу к половине одиннадцатого утра.

Когда я вышла во двор, моя сиротливая машина напомнила мне, что я собиралась купить ей новое масло. Чтобы не мучиться совестью, я решила отправиться в Пушкин на электричке, погулять и пообедать с вином в «Старой башне».


У нас с бабушкой была традиция. Я сохранила ее до сих пор. Каждый год в октябре, когда листопад в самом разгаре, когда клены уже наполовину облетели, а дубы только-только начинают поддаваться надвигающейся зиме, я еду прыгать в листья. Это делается так. Ищешь подходящую канаву или яму. Желательно сухую, заросшую травой, проверяешь отсутствие в ней камней, досок, гвоздей и какашек. Затем стаскиваешь туда опавшие листья с территории примерно тридцать на тридцать метров. Когда я была маленькой девочкой, хватало небольшого количества листьев. Теперь, чтобы обеспечить безопасность моим ста семидесяти двум сантиметрам, приходится изрядно потрудиться. Закончив подготовку, разбегаешься и прыгаешь туда, как в снег, чтобы среди теплых, впитавших в себя за лето миллионы джоулей солнечной энергии листьев ощутить счастливую безмятежность плода в материнском чреве, счастье Валерия, мужа Веры, в вологодской тайге, гармонию Луиджи среди материнских кастрюль. Интересно, в какие моменты испытывает такое же безусловное счастье Глеб Гостев. Хотела бы я узнать?

Похоже, что хотела…

Жаль, что так вышло с Петровым. Если бы он был рядом, объяснил бы, что за фрукт этот Глеб и с чем его едят. Вот привыкаешь, что умный мужчина объясняет тебе, что и как устроено в жизни, а потом внезапно остаешься одна и совершенно теряешься.

Мне удалось собрать достаточно листьев в канаву, которую я присмотрела и использую уже несколько лет. Прыгала я самозабвенно, и когда, сделав, наверное, прыжков двадцать, наконец устала, мое место заняла группа подростков, тоскующих в ожидании зимнего экстрима.

Если бы не вчерашний разговор с Кораблевой, можно было бы позвать их с Джеймсом сегодня поучаствовать в национальной русской забаве.

Когда я обедала в «Старой башне», мне на трубу позвонил Петров.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Мне тоже. Как поступить: одна – черная в белый горох, другая – белая в черный. Скажи, кому из нас пришло в голову, что журналистика – это заразная болезнь.

– Ты путаешь, это жизнь – смертельная болезнь, передающаяся половым путем.

– Слушай, хватит уже про половые пути…

– Ну, насколько я помню, это была общая идея.

– Скажи, я хорошо писала?

– Ну, как тебе сказать. Хорошо, но только тебе это тяжело давалось. Может, поэтому мы решили тогда, что лучше заняться чем-то другим. Два творческих человека в одной семье – слишком много.

– Но ведь мы уже давным-давно не одна семья, значит, я снова могу стать творческим человеком.

– А, понятно, кризис профессиональной самоидентификации. Только насчет разных семей не спеши, ладно?

– Многоженство – вне закона, за него все еще сажают, ты в курсе?

– Хочу зайти сегодня, нужно поговорить.

– Заходи, вернусь домой к семи.

– А раньше?

– Раньше не получится.

Я задумалась. Что осталось от моей любви к Петрову? Дружеское расположение, привычка доверять его мнению. Испытываю ли я к нему романтическое влечение? Пожалуй, нет. А физическое? Пожалуй, да. Я точно знаю, что мне с ним будет хорошо, потому что так было всегда.

Петров пришел такой, как обычно. Ничто не выдавало в нем владельца четырех суперкостюмов.

Лицо его было серьезно, видно, он много думал о том, с чего начать.

Он протянул ко мне руку.

Но я сделала два шага назад.


– Так о чем ты хотел поговорить?

– Я переезжаю в Москву.

– Я это уже слышала.

– Один. Мы разводимся.

– И что из этого следует?

– Может, нам начать все сначала?

– А за спиной у меня ты будешь встречаться с девушкой из бутика, которая едет с тобой в Таиланд?

Мне было приятно видеть оторопелую физиономию Петрова.

– Я думал, ты совсем не интересуешься моей жизнью.

– А я и не интересуюсь, так, случайно узнала.

Петров молчал. Видимо, слова, которые он заготовил для нашей встречи, не соответствовали сложившейся ситуации и он искал новые, но не находил.

Похоже, Кораблева права и я принимала Петрова за другого человека. Но его предложение мне польстило.

– Короче, ты предлагаешь мне руку и сердце.

– Ну да.

– А какие материальные блага прилагаются к твоим органам?

– Мне сейчас ищут квартиру в пределах Садового кольца, ну там «мерседес» и так далее.

– А какие костюмы ты купил в том бутике?

– Один Armani, один Cerruti, один Mark Jacobs и один Brioni.

– А кроме костюмов что носишь?

– Я еще не очень приспособился к своему новому материальному положению, поэтому пока плохо ориентируюсь в этом вопросе. Кстати, может быть, ты мне поможешь?

– А кем ты будешь работать в Москве?

– Менеджером по продажам в издательской группе «Конде Наст».

– Да иди ты.

– Честное слово.

– Тогда ты обязан устроить меня на работу в какой-нибудь московский глянцевый журнал.

– Ну да. Через какое-то время, наверное, смогу.

– А дети у нас будут?

– Видишь ли, дети остаются со мной, поэтому я пока не уверен…

– Понятно. Тебе нужна няня для детей. Но у меня нет никакого опыта.

– Ты всегда все делала идеально. Я уверен, что и в этом ты превзойдешь всех.

– Значит, и писала я идеально?

– Я тебе уже говорил недавно. Писала ты прекрасно, но вкладывала слишком много души и сердца в свои материалы. Мне недоставало твоего внимания.

– И тогда ты внушил мне, что журналистика – все равно что проституция.

– Ну, ты и сама это понимала.

– Прочти тогда вот это и скажи свое мнение.

Я открыла лаптоп и поставила его перед Петровым.

– Куда ты хочешь это предложить?

Я назвала журнал, в котором работает Сологуб.

– Они уже дали ответ?

– Нет. Я только сегодня послала.

– Ты хочешь снова работать в журналистике?

– Да.

– Но здесь выступаешь как эксперт. Какими еще темами ты владеешь так же хорошо?

Я назвала антиквариат.

– Я помогу тебе, пристрою твои заметки кому-нибудь в Москве. Но две темы – слишком мало, надо осваивать что-то еще. Подумай, что еще ты могла бы изучить в обозримое время.

– Я подумаю.

– Я пойду, у меня мальчики одни.

– Ага.

Вскоре после того, как Петров ушел, мне позвонил Остин, о котором я уже забыла думать.

Я решила прекратить эту историю и скрестила пальцы.

– Слушай, Остин, я сижу с детьми моей подруги, у нее большие неприятности. Но на тебя запала моя бывшая однокурсница, поэтому если ты нуждаешься в партнерше, то, может, сходишь с ней куда-нибудь, просто чтобы вечер не пропал?

– Я даже звонить не хотел, знал, что ты меня кинешь. Ладно, давай свою однокурсницу, посмотрим, что она из себя представляет.

Я отыскала визитку Сологуб и продиктовала Остину ее телефон.

Через пятнадцать минут позвонила Сологуб.

– Я беру твою заметку.

– Куда идете?

– В «Русский ампир».

– Ни фига себе. Ну, желаю приятно провести время.

– Спасибо, дорогая.

«Русский ампир» – самый дорогой ресторан в России – принадлежит Евгению Пригожину, виднейшему петербургскому бизнесмену. Все приборы там из золота, сделаны на фабрике Versace. А средний счет без изысков – две тысячи баксов. Некоторые говорят, что там довольно пошло, но это от зависти.

Похоже, Сологуб и впрямь неплохо зарабатывает. Или решила пустить Остину пыль в глаза.

Я стала думать о Петрове и его предложении. Что ждет меня с ним? Жизнь в Москве, где я никого не знаю. Без моей мебели и друзей, но зато с петровскими детьми, которых я ни разу не видела и, признаться, не очень хочу видеть. Уборка, готовка, детский сад, потом школа. О каком бы то ни было творчестве снова придется забыть. Но зато я буду полноценной семейной женщиной, имеющей отличный секс не раз в месяц, а по первому требованию.

Стоит ли хороший секс моей личной свободы, возможности всякую минуту быть самой собой, никому ничем не жертвуя и не принимая ничьих жертв? Петров, судя по брендам костюмов, которые он назвал, может нанять себе и няню, и домработницу.

Если он захочет жить со мной, имея домработницу и няню, то тогда я соглашусь. Если нет – откажусь.

Я послала ему SMS, в котором изложила это свое требование. Он не ответил. Наверное, укладывает пацанов спать.

Впрочем, что-то мешало мне искренне обрадоваться перспективе воссоединения с Петровым. Точнее, не что-то, а кто-то. Глеб Гостев своим появлением нарушил шаткое равновесие моей жизни. Таких как я в его жизни было немало. И всерьез рассчитывать на то, что у нас с ним что-нибудь получится, просто глупо. Что останется мне на память, если я решу сделать попытку, а она окажется неудачной? Платье. Сколько таких подарков он сделал в своей жизни? Мне вспомнился вечер четверга, когда мы устроили импровизированный показ в магазине. Как я была счастлива тогда. И кто знает, чем бы все кончилось, если бы не поразившая меня весть о коварстве Петрова.

Жаль, что нельзя просто броситься этому Глебу на шею. Он не Петров, начать целовать его с порога у меня не получится. Да и нет никакой уверенности, что он не рассмеется мне в лицо. Особенно учитывая опыт Кораблевой.

В его глазах я обладаю как минимум двумя плюсами. Лобстер и чистый унитаз. Но как с остальным? Каким еще высоким требованиям нужно соответствовать, чтобы растопить это ледяное сердце?

И тут я почувствовала зверское, сводящее с ума желание немедленно его увидеть или хотя бы услышать его голос. Яростным усилием воли я заставила себя убрать в сумку его визитку. Запах сандалового дерева выветрился, и визитка пахла так, как все в моей сумке. «Пачули» от Etro.

С какой стати он выберет меня? Есть ли хоть одна к этому причина?

Я вспомнила слова Глеба.

– Причина есть, и она решает все – вы, Янушкевич, его хотите.


Но именно теперь я могла все испортить, оттолкнуть его чересчур явным проявлением своей заинтересованности.

Молчи, скрывайся и таи все чувства и мечты свои.

Я не сомневалась, что увижу его снова.

До его возвращения из Бразилии оставалась уйма времени, и я была уверена, что смогу придумать какой-нибудь потрясающий план по завоеванию Глеба Гостева.

С этими мыслями я включила «Завтрак у Тиффани».


Утром небо было серым, дул тревожный ветер. В такие дни сердце, что называется, мчится вдаль, приходят в голову мысли о быстротечности жизни и хочется петь героические песни. У меня не было намечено ничего конкретного на этот день. Единственной моей заботой было экипироваться к походу в Мариинский театр. Я взяла себе самый дорогой билет в царскую ложу, он был последним в кассе. Да и понятно, Ульяна Лопаткина танцевала «Лебединое», билетов, естественно, не было.

Я отыскала книгу про Одри Хепбёрн и стала прикидывать, какая из ее причесок подошла бы мне. Платье шестьдесят первого года, значит, Одри было тридцать лет. Так же как мне. Я проверила, в тридцать лет Одри носила длинные волосы, прическу типа ракушки и челку. Я задумалась, не пойти ли мне сделать челку. Однако уверенности в том, что она меня украсит, не было. Я пошла на кухню приготовить себе кофе с молоком, когда мне позвонили в дверь. Было двенадцать часов, и я никого не ждала.

Филонова в роскошном пеньюаре попросила у меня пару яиц.

– Мой новый привык с утреца яичничку кушать, – сообщила она мне, – а я об этом не знала.

Я позвала ее на кухню.

В открытую дверь спальни она увидела подаренное Глебом платье.

– Боженька мой, что это у тебя? – Филонова застыла как вкопанная.

Я вкратце объяснила ей что и как.

– Жди меня здесь! – прокричала она и, забыв про яйца, умчалась к себе.

Вернулась с собольим палантином. Не новым, но вполне носибельным.

– Вот, сходишь в театрик как белая женщинка.

– Слушай, как ты думаешь, мне челка пойдет?

– Давай так, – сказала Филонова, – я вернусь часа в четыре и сделаю тебе причесочку.

Оставшись одна, я поняла, что обуть мне нечего. Меня могли спасти только Lagerfeld’ы, но они, судя по всему, были у дурацкого Глеба Гостева. Звонить или не звонить, вот в чем вопрос.

В конце концов, это мои туфли.

Я достала карточку и набрала номер.

– Я хочу назад свои туфли, – объявила я, когда он взял трубку.

– Куда-то идете?

– На Лопаткину.

– Одна?

– Ну одна – и что такого?

– Да ничего, просто я тоже иду на Лопаткину, и тоже один. Дашка наотрез отказалась.

– Так что же насчет туфель?

– Давайте так. Вы обуете свои замечательные кеды, мы встретимся перед входом, и вы переобуетесь в машине. Идет?

– Вообще-то, в театр я езжу на такси.

– Переобуетесь в моей машине.

Мне оставалось покориться.

Некоторое время я сидела на кровати и тупо икала.

Вот услышала его голос.

Хорошо бы, в театре наши места были подальше друг от друга, а антракт можно пересидеть в туалете.

Может, надеть что-нибудь другое?

Ну уж нет. Ни за что не пропущу свой триумф.

Тогда придется покупать новые колготки. Ношеные надевать нельзя.

Я дорулила до торгового центра на набережной. Купила колготки, всякой еды, лак для волос, сотейник, ортопедическую подушку, двадцать свечей, вантуз, ушные палочки. Посмотрела в багажник на все купленное и поняла, что мне надо успокоиться. А успокоившись, поехала в магазин Ives Delorme и купила там мужской купальный халат и домашние тапки сорок шестого размера. Когда получила назад от кассира свою кредитку, поняла, что потратила деньги напрасно. Он ненавидит антикварные кровати, а у него дома – Даша. Так что ни при каком раскладе ничего не получится. Тогда я задала себе вопрос, а где в нашем районе можно купить кровать. Из мебельных мне знаком только IKEA, мы с Филоновой были там на экскурсии, но в такую даль мне не успеть.


В чувства меня привел звонок Филоновой, которая осведомлялась, где, черт подери, я бегаю, она битый час безрезультатно трезвонит в мою дверь. За сотейниками и вантузами я таинственным образом провела три с лишним часа.

Вернувшись домой, ткнула пальцем в фотографию Одри, и Филонова принялась за дело.

– Слушай, Янушкевич, как ты считаешь, я похудела? – спросила она.

– Повихляйся. Да, похудела. Бледная только очень, губы бескровные.

– Да, желудочек побаливает, но какой результатик!

– На диете сидишь?

– Ну да.

– И что за диета?

– Делаешь домашний яблочный уксус, рецепт в Интернете есть.

– И что?

– Ну и пьешь его перед завтраком, перед обедом и перед ужином. Аппетитушку как ручкой сняло.

– И давно ты так?

– Месяцок.

– А посоветовал кто?

– Андрюшкина бывшая. Она мне и уксус дала.

– Тогда понятно.

– Что тебе понятно?

– Извести тебя она хочет, до ужасной болезни довести.

– Какой болезни?

– Язва называется.

Филонова – девушка чрезвычайно мнительная. Как ей самой в голову не пришло, что от уксуса можно заболеть, меня удивило.

– Янушкевич, запиши меня к своему докторишечке, будь человечком.

– Телефон передай.

Мне было неловко звонить Остину, но дело важное: помрет Филонова от своей диеты – кто одолжит мне в другой раз соболий палантин? Никто.

Остин ответил далеко не сразу. «Ну, отлично, – подумала я. – Неужели они с Сологуб поладили?»

– Как тебе Сологуб?

– Много курит и кидает пальцы.

– Не впечатлила?

– Не очень.

– Предлагала встретиться еще?

– Предлагала.

– Будешь?

– А почему это так тебя интересует?

– Ну, ты же не чужой мне человек.

– Вот и пригласила бы в гости нечужого человека.

– В театр иду. Попросить тебя хотела, одна моя подруга…

– Может, хватит с меня твоих подруг?

– А как же клятва Гиппократа?

– Завтра в девять, сменная обувь, пеленка, натощак.

И он повесил трубку.

Я испытывала беспокойство и муки совести.

Между нами говоря, Сологуб действительно довольно противная баба. И душенька Остин слишком хорош для нее. Но что теперь будет с моей заметкой? Как она поступит с ней? Однако звонить ей и спрашивать было бы с моей стороны опрометчиво. В любом случае об этом я могла подумать завтра.

Тем временем прическа была готова. Я осыпала Филонову комплиментами, и та, польщенная, ушла к себе.

Я сделала макияж. Долго и тщательно рисовала стрелку на верхнем веке.

Не спеша водрузила себе на шею новообретенные бриллианты, надела колготки, платье, бабушкины шелковые перчатки на двадцати четырех пуговицах, палантин и… кеды. В руки взяла бабушкин же, украшенный бисерными попугаями ридикюль. Выглядела я безумно, но весело. Не хватало последнего штриха. Я стала обзванивать парфюмерные магазины с вопросом, выпускают ли еще духи «Интерди» фирмы Givenchy, которые были созданы специально для Одри. Мне сказали, что самые старые духи Givenchy, которые продаются сейчас в магазинах, – это «Амариж». Я попросила Филонову сходить мне за духами. Она поворчала, но сбегала, благо магазин – через дорогу.

Мой перфекционизм радовался вместе со мной.

Я вызвала такси и отправилась в театр. Перед выходом я хлопнула для смелости пятьдесят грамм виски и заела их жвачкой.

Глеб в белом плаще стоял справа от консерватории, прислонившись к своему оцинкованному зверю.

Он подал мне руку, чтобы помочь выйти из машины.

Такси уже давно уехало, а он все держал мою руку в своей, осматривая меня сантиметр за сантиметром.

– Безупречно, – наконец произнес он.

– Это хорошо или плохо? – спросила я и чуть приподняла подол платья, чтобы обратить его внимание на кеды.

– А, да, сейчас.

Глеб распахнул широкую дверь и жестом пригласил меня сесть на водительское место. Открыл противоположную дверь, взял пакет и вернулся ко мне.

Он вынул из пакета коробку. На ней было написано «Jimmy Choo».

Это были не мои туфли.

Он присел передо мной на корточки. Полы плаща упали на асфальт, но он этого даже не заметил.

Расшнуровал правый кед, погладил мою ногу по подъему, затем каждый палец. Я умирала от неловкости.

– Э-хе-хе, – пробормотала я голосом Бивиса, – надеюсь, мои ноги не слишком воняют.

– Что? – переспросил Глеб, явно поглощенный своим занятием.

– Ничего, – ответила я.

Затем он достал из коробки чрезвычайно изящные шпильки того же цвета, что и платье, и обул меня. Подошли идеально. Нигде не жало и не терло.

Он не говорил комплиментов. Но это и не требовалось.

Он предложил взять его под руку. Мы пересекли площадь. Пока мы шли, я разглядела морщинки у его глаз, шрамик под ухом и красное пятнышко на щеке. Глеб переставал быть глянцевой картинкой и обретал черты реального человека.

– А цветы? – вдруг вспомнила я.

– Да-да.

Глеб вернулся к машине и достал оттуда огромный букет белых лилий.

– Мои любимые цветы, – ляпнула я неосторожно.

Он протянул мне букет.

– Нет, – возразила я, – это – Ульяне Вячеславовне, а мне – в другой раз.

Лопаткина танцевала божественно, чего нельзя было сказать о ее коллегах.

По идее, балет – не самое высокодуховное зрелище на свете. Короткие юбки, голые ноги.

Первая картина «Лебединого озера» – просто веселые танцы. Их отличие от других видов танца только в особенностях хореографии, довольно архаичной, и технике танцоров, вполне поддающейся воспроизведению. Казалось бы – ничего более. Спорт, где самый лучший тот, кто выше прыгает или у кого лучше растяжка, то и другое при наличии музыкального слуха или на худой конец чувства ритма.

Но все это перестает иметь значение, когда на сцену выходит Лопаткина. С этого момента высококачественное, но, в сущности, сугубо телесное, физическое действо вдруг приобретает какой-то совершенно определенный глубокий, порой даже мистический смысл. И каждый раз, когда заканчивается первое действие, я думаю: «Это был ангел, сможет ли она во втором акте показать демона?» И она может.

Место Глеба было в седьмом ряду партера. Я подошла к нему.

– Вы не находите, – спросила я его, – что наибольшее удовольствие испытываешь, когда видишь плод творчества таланта, который сумел правильно самореализоваться? Все-таки ни перепрыгнувшая через голову заурядность, ни вспышки дарования при отсутствии вложенного труда не могут дать того наслаждения, которое дает созерцание подлинного таланта, развившегося до своего максимума.

– Да, – согласился он со мной, – это именно тот случай.

В фойе к нему подошел знакомый. Это был довольно модный молодой человек.

Они пожали друг другу руки.

– Я вот думаю, – сказал тот, – сколько мог Чайковский заработать на рингтонах? Все мелодии растащены.

– Во втором акте их будет еще больше, – ответил Глеб.

– Я в Москву еду, хочу посмотреть шоу Волочковой.

– Такой балерины не существует. – Глеб смерил собеседника ледяным взглядом.

Как мне хотелось расцеловать его за эти слова!


Во втором антракте мы немного поспорили, откуда лучше смотреть балет – из царской ложи или из партера. Потом сошлись во мнениях, что те, кто дает театру средства, не должны доверять личному вкусу Гергиева. Ведь как известно, худрук театра обожает оперу и тратит на нее все деньги, которые имеет. Однако опера наша по-прежнему позор, взять хотя бы недавнюю премьеру «Кармен», где имеет какую-то ценность только сценография.

Балет же, наше национальное достояние, гибнет.

Окружающие смотрели на нас с любопытством. Некоторые с одобрением, другие, фанаты Валерия Абисаловича, с осуждением. Нас это забавляло.

– Когда я убирала в квартире Гергиева… – начала было я. Хотела рассказать про его мать, которая единолично правит в доме, властную, но, скажем так, сильно провинциальную кавказскую женщину… однако вовремя осеклась, и Глеб, к счастью, снова не услышал мои слова, потому что в это время раздался звонок, приглашающий на следующий акт.

Зрители долго не отпускали великую балерину. Мы дождались, пока служитель вручил ей букет Глеба, и вышли из театра.

– Подвезете? – спросила я Глеба.

– Есть другое предложение. Поужинаем в «Астории»?

– Пожалуй. Я очень голодна.


Столик ждал нас. Похоже, план вечера был прописан заранее. Что ж, посмотрим, что мне приготовили.

– Устрицы?

– Я не ем трехдневные устрицы, у меня очень чувствительный желудок.

– Лангустины?

– Пожалуй.

Мы болтали, мой утренний мандраж совсем прошел. Пару раз к Глебу подходили здороваться знакомые.

Я посетила туалет, на обратном пути шедший навстречу мужчина улыбнулся мне со словами «Бонсуар, мадам».

Я пригляделась, это был Ален Делон. Мелочь, а приятно.

Интересно, знает ли Светлана, что он в Петербурге?

Моя самооценка стремительно росла. Я чувствовала себя уверенно и была готова к подвигам и приключениям. Мне очень хотелось дотронуться до Глеба. Но пока у меня не хватало смелости.

– Честно говоря, я снял здесь номер. Но если вы хотите погулять, я бы составил вам компанию.

– Погуляем. Только вокруг Исаакиевского собора, а то, боюсь, с меня снимут мои меха и брильянты.

– Во-первых, со мной не снимут. Во-вторых, мы недолго.

Мы наворачивали круги, а Глеб рассказывал.


– Раньше я жил в Москве, учился на физтехе. Мой лучший друг, азербайджанец Али, очень умный парень, познакомил меня со своим земляком. Тот купил в Финляндии две машины по производству куриных сосисок и открыл в Питере фабрику на местном сырье. Очень, между прочим, вкусные сосиски. Он попросил меня стать его дилером в Москве. Это было непросто. Рефрижераторные машины были редкостью, консерванты стоили дорого. При малейшем простое сосиски портились, особенно летом. Реализация налаживалась трудно. Земляк Али платил мне мало. Но санкций за потерю товара в случае его порчи не накладывал. Бегать приходилось много, и спустя два месяца, когда мне удалось более или менее наладить реализацию, я решил, что ситуацию с зарплатой надо исправлять. Я стал «портить» каждую четвертую машину. Все деньги тогда были черными, и мне легко это удавалось. Так продолжалось месяцев шесть-семь. Я скопил приличную сумму, поменял в подпольном обменнике на доллары и с помощью российско-американского агентства недвижимости перевел в один американский банк на счет моего дальнего родственника. Проделав это, я сдал все московские контакты Али. А сам уволился, сославшись на необходимость защищать диплом. Защитил, между прочим, с отличием.

– Ваш начальник, наверное, теперь миллионщик, куриный магнат.

– Нет, его убили еще в девяносто третьем.

– Что случилось?

– Пытался экономить на «крыше», хотя компаньоны уговаривали.

– Жаль.

– Иногда, когда я захожу, например, в ресторан, где сидит много серьезных мужчин с мертвыми глазами, я вижу, насколько тяжело им достались деньги, которые они теперь имеют. Многие отдали за них рассудок, здоровье, спокойный сон, дружбу и даже способность радоваться этим самым деньгам. Все они – в той или иной степени – инвалиды, инвалиды войны за деньги. Но это – победители. А есть еще и инвалиды побежденные, которые потеряли все то же самое, но так и не добыли себе денег. А сколько народу вообще не вернулось с той войны. Мой работодатель – один из них… Поэтому я стараюсь относиться к деньгам легко.

– Получается?

– Когда как.

– И свой бутик вы открыли на проценты с украденных сосисок?

– Нет, тогда все только началось. Я стал думать, куда вложить образовавшиеся средства. Я скооперировался с отчимом и его приятелями, и мы стали покупать акции Калининградской товарно-фондовой биржи. Думали, что выгодно вкладываем деньги. Потом стали продавать эти акции желающим в Москве, себе брали процент с каждой акции, потом организовали контору по продаже этих акций в Москве. Акции пользовались большим успехом, потому что приносили легкий моментальный доход. «МММ» помните? Это была пирамида такого же типа. Отчим с товарищами сильно втянулись в это дело, а мне стало надоедать. Довольно тупое занятие. И я, сам не очень понимая зачем и почему, в один прекрасный день решил все акции продать и заняться чем-то другим. Чем, я еще тогда не решил. Однако в течение недели избавился от всех акций. У меня на руках оказалось двенадцать миллионов долларов наличными. Лежали в коробках в моей комнате без всякой охраны. После этого я объединился с приятелем, который работал в банке, и стал заниматься обналичиванием денег. Вот тогда пришлось снять серьезный офис, нанять охрану. Параллельно я открыл фирму, которая занималась фиктивной покупкой патентов и лицензий на производство разных нелепых товаров. Продавала эти патенты и лицензии такая же фиктивная офшорная фирма на острове Мэн. Когда я открывал эту фирму, как раз и познакомился с Джерри Шериданом, братом мужа вашей подруги Кораблевой. Таким образом, деньги из наличных становились безналичными, перечислялись в банк, где работал мой приятель. В том же банке был открыт счет моей фиктивной фирмы. По этой цепочке мои двенадцать миллионов в течение года, чтобы не было слишком подозрительно, перекочевали сначала на остров Мэн, а потом в один крупный частный банк в Соединенных Штатах Америки. Там у меня родной отец живет. Он помог мне найти качественного брокера. Поэтому состояние мое увеличивается год от года. Правда, пару лет назад пришлось перевести сбережения в евро. И на Франкфуртской бирже у меня теперь тоже есть брокер, кстати тоже весьма качественный, девушка, между прочим. А акции биржи, которые я продал, очень скоро перестали быть ценными бумагами и были изъяты из обращения. Мой отчим и его друзья потеряли всё. В общей сложности около пятидесяти миллионов долларов. Он бывший военный, на пенсии, вохром теперь подрабатывает. Я, конечно, помогаю ему. Но интерес к жизни у него утрачен. Эта потеря сломила его.

– И сколько миллионов у вас теперь, спустя сколько лет?

– Прошло двенадцать лет. Теперь у меня семьдесят девять миллионов. Если все будет хорошо, к Новому году станет восемьдесят. Бутиком я занимаюсь только из любви к искусству. Он не убыточен, но не может меня прокормить. Поэтому считайте меня пенсионером. Я вышел на пенсию в тридцать лет и веду жизнь Евгения Онегина. Знаете, раньше был клуб «Онегин» – это в честь таких, как я.

– В понедельник – косметическая клиника, во вторник – маникюр, в среду – солярий, на выходных – светские мероприятия…

– Exactly-exactly, это вы скрупулезно подметили.

– Если честно, я замерзла.

– Выпьем чаю?

– Если вы устали, давайте вызовем мне такси.

– Хотите посмотреть мой номер?

Я зажмурилась и прыгнула с высокой скалы в океан.

– Хочу.

Я ожидала, что он обнимет меня. Но этого не произошло.

Мы поднялись на четвертый этаж.

Глеб заказал чай и коньяк.

Я не знала, как себя вести.

Принесли чай, мы добавили в него коньяку и выпили. С виду Глеб был невозмутим, но беседа не клеилась.


О том, что в наших отношениях произошел качественный сдвиг, я узнала по тому, что внезапно он стал говорить мне «ты».

– Подойди ко мне. – Ноздри его сжимались и расширялись. – Для того, что мы сейчас будем делать, раздеваться полностью не требуется.

Сбылось. Сейчас я узнаю, что такое высший пилотаж. Не зря Кораблева так мечтала затащить его в постель. Теперь мне будет что ей рассказать.

Я не стала заставлять его повторять сказанное в виде просьбы и начала снимать перчатки.

На пятой пуговице я поняла, что ненавижу всех. Все-таки по двадцать четыре на каждой руке. В конце концов мой партнер решил мне помочь, но сделал это деловито, без эмоций, и вот я осталась в стрингах и бриллиантах.

– Забавно до дрожи.

– Дрожь будет.

Мне все казалось, что сейчас он рассмеется. Но он был серьезен, почти холоден.

– Сними рубашку. Мне нравится твой торс.

– Рубашку можно.

Его обнаженное тело подействовало на меня немедленно.

Я потянулась, чтобы потрогать его грудь.

Но тут он попросил:

– Встань передо мной ровно, пожалуйста.

Я убрала руку и встала, как он просил.

– Повернись боком, теперь спиной… Ага.

– Что, целлюлит? – вздрогнула я.

– Нет, целлюлита нет. Расслабься. Подними руки вверх. Опусти. Ноги расставь пошире. Достаточно.

– А теперь лечь – встать, лечь – встать?..

– Нет, просто лечь. На спину. Подушку и одеяло – убрать.

– Может, поцелуешь?

– Это не потребуется.

– Я замерзла.

– Отлично.

Подчиняться ему было отдельным наслаждением.

Наконец он до меня дотронулся. Деликатно и спокойно. Четырьмя пальцами он провел, не касаясь лобка, по линии чресел от центра к краю. Затем, не отрывая пальцев, поднялся по краю живота до груди, провел над левой грудью, затем под правой, описал вокруг грудей полную восьмерку. И по левой стороне живота снова вернулся вниз в исходную точку, ни разу не затронув при этом никаких особо чувствительных мест.

Я почувствовала, что рот и вагина наполнились влагой. Я просто захлебывалась слюной. Но мне было приказано лежать спокойно, не двигаться и не разговаривать. Он повторил все сначала, не ускоряя и не замедляя темпа. Возбуждение мое росло ураганно, но я не шевелилась, потому что боялась все испортить.

Когда он сделал это в третий раз, я умоляла его перейти к обычным действиям партнеров в таких случаях, но он был непреклонен и так же строго велел перевернуться на живот и раздвинуть ноги.

Но я рано радовалась. Он подложил мне под низ живота жесткий валик, двумя пальцами левой руки сильно надавил на крестцовую кость в двух известных ему точках и удерживал меня в таком положении. Потом, по-прежнему не дотрагиваясь до самых чувствительных мест, он стал водить пальцами правой руки по поверхности моих бедер. Я пыталась приподнять таз, скрежетала зубами и подвывала, как мартовская кошка, но повелитель не снизошел до моих низменных призывов.

В какой-то момент, когда я уже совсем перестала понимать, что происходит, он резким движением перевернул меня на спину и быстро положил свою большую ладонь на мой лобок, пальцами в сторону живота. Чуть помедлил. А потом сильно надавил всей ладонью.


Оргазм, накрывший меня в следующее мгновение, был подобен ядерному взрыву в Тихом океане. Волна его прошла от живота до головного мозга, достигла кончиков пальцев ног и рук. И еще несколько раз повторилась угасающими колебаниями.

Я чувствовала себя волынкой. Музыкант уже перестал дуть в трубку, а звук все льется и льется.

В ответ на мои мысли он произнес:

– Ты точный инструмент. На тебе чертовски приятно играть.

– Так вот почему мне нравятся большие ладони, – сказала я, как только обрела способность к членораздельной речи.

Он был очень доволен тем, как ему удался мой оргазм. Но сам оставался напряженным.

– Может быть, оральное удовольствие? – предложила я.

Я поймала себя на том, что впервые в жизни сама предлагаю это и хочу этого так сильно, как никогда раньше.

– Открой рот. Покажи зубы. Скажи «а». Хорошо. Что ж, может быть, в следующий раз.

И ушел в ванную.

Лучше бы он меня ударил или вытолкал голой в коридор.

Я быстро натянула на себя платье и, подхватив все остальное, опрометью бросилась вниз. Портье подозвал стоявшее неподалеку такси, и через десять минут я была дома. Мышцы живота и ног продолжало время от времени сводить. По дороге я потеряла туфель. Новый чудесный Jimmy Choo.

Мой сотовый звонил не переставая. Но ответить у меня не было сил.

Наверное, так евнухи удовлетворяют в сералях многочисленных жен махараджи.

Только он-то не был евнухом.

* * *

Я вспомнила его слова о том, что женщины от него бегут. И вот теперь сама поступила так же.

Все кончено, я тоже не прошла тест.

Я рыдала часа два, но потом обессилела и заснула.

Аня Янушкевич советует:

Бриллианты моют теплой водой с мягким мылом, если только основания камней не приклеены, а держатся обычным образом. Потом их высушивают и полируют до блеска мягкой тканью. Если изделие загрязнилось с обратной стороны, можно использовать щетку, но ни в коем случае не зубную, а косметическую. Однако лучше с этим не усердствовать. Бриллианты заботятся о себе сами.

Глава 8

Понедельник

В понедельник утром мне никак не удавалось найти причину для оптимизма.

Боль стояла прямо в пищеводе, как плохо прожеванный желток, и никак не уменьшалась. Я не чувствовала себя живой. Этой боли не было бы, если бы я не потеряла бдительность и не открылась, как боксер перед более опытным соперником. Вернулась тоска по Аркадию Павловичу. Мысль о Петрове казалась то привлекательной, то, через минуту, отвратительной.

Тут я вспомнила, что от всех болезней нас лечит работа, и посмотрела на часы. Они показывали шесть тридцать. Чтобы проехать в Московский район более или менее быстро, я должна была выехать в ту самую минуту, когда посмотрела на часы. Я позвонила Вере, чтобы она меня не ждала, но оказалось, что Вера приболела и намерена остаться дома.

Выглядела я чудовищно. Но меня это не парило. Я достала из невыкинутого, по счастью, мешка первое, что попалось, ужасно мятое, с трудом уговорила себя почистить зубы. Злорадно подумала, что машина у меня тоже грязная. И точно, на водительской дверке шаловливой детской рукой было написано: «Эта грязь – лечебная».

Я злилась на себя. Ему нельзя доверять, это было ясно, ясно… Как распоследняя глупая мышь, я влетела в мышеловку, в которой лежал сладко пахнущий кусочек сыра… При этом я до последнего момента понимала, что он обращается с женщинами как с подопытными мышами. Ну не с мышами, ну как с горностаями, но все равно подопытными. Нельзя было открываться, нельзя. Как можно второй раз наступить на одни и те же грабли?

Слезы текли по лицу, щипали кожу.

Я переехала Троицкий мост и чуть не въехала в задницу тащившейся впереди мусоровозки.

Рабочий приклеивал последний фрагмент на биллборд у Марсова поля. Это была реклама Глебова бутика. Я, собственной персоной, весело смеялась с куском пиццы в руках.


Пока я доехала до места, плакат попался мне на глаза еще трижды.

Понятно. За участие в рекламе он заплатил мне шмотками, как не слишком хорошей модели. Так оно и есть, модель из меня как из говна пуля. Я-то думала, нам обоим было хорошо в тот вечер, а он, выходит, просто работал.


Я пыталась понять причину своей боли. Ведь еще позавчера я была морально готова к любому варианту развития событий. А теперь слезы текли и текли, и унять их не было никакой возможности.

* * *

Вера тоже выглядела не очень счастливой.

Оказалось, что, едва вернувшись, ее благоверный решил побродить еще, теперь поближе к дому, благо погода пока позволяла. Так что подзарядить, по ее выражению, батарейки ей пока не удалось.

– Я подумала тут… Помнишь, ты спрашивала, люблю ли я его?

– Помню.

– Ну, я включила свой душемер. Мерила-мерила… Жалею, да. Привязана к нему, да. Люблю – да, в каком-то смысле люблю. Но не в таком, как ты спрашивала. Зря ты начала тот разговор. Раньше я не думала об этом никогда.

– У меня есть идея.

– Какая идея?

– Как подзарядить батарейки. У тебя с лишним весом как?

– Как-как – борюсь. Знаешь этот анекдот. Женщину спрашивают: «Какое у вас хобби?» Она отвечает: «Сжигание жира».

– Это не анекдот, это кино такое, «Тариф на лунный свет» называется, дурацкое, но местами остроумное и трогательное.

– Дай посмотреть.

– Дам. И как успехи в сжигании жира?

– Кое-как.

– В клуб ходишь?

– Хожу. Нашла отличного врача-физиолога, работает при клубе. Питание, физические упражнения, инфракрасная кабина, обертывания. Представляешь, захожу к ней в первый раз, это с моими-то габаритами, а она меня спрашивает: «Вы похудеть хотите или поправиться?» Я ей: «А вы как думаете?» А она: «Зря вы, всякое бывает».

– И какой тебе прописан режим питания?

– Ну, обычный режим: белки, углеводы – отдельно, калории – считать, но есть одно «но». Раз в неделю можно все.

– Давай этот день будет сегодня.

– И как ты это себе представляешь?

– Я работаю на одного повара, мастера по десертам, итальянца. Он готовит такие десерты, каких ни ты, ни я никогда в жизни не пробовали. Ну, ты-то, конечно, пробовала что-то в этом роде, но в таком исполнении точно никогда. Давай к нему сходим, подзарядим батарейки. Все-таки без пяти минут обладатель звезды Мишлена.

– А что с твоими? То-то я смотрю, ты пожеванная и нечесаная.

– Я как-нибудь потом тебе расскажу, – сказала я и разрыдалась.

Вера стала гладить меня по голове, принесла чаю. Короче, была мне родной матерью. И не заставляла ничего рассказывать. А наоборот, продолжала рассказывать сама.

– Оля моя монахиней стать хочет. Говорит, кто меня будет любить так же, как Господь? Никто. Он мне и отец, и возлюбленный. А что телесной любви в моей жизни не будет, так и пес с ней. Много ли в твоей, мама, жизни телесной любви? А ведь как-то обходишься. Вот и я обойдусь. А внуков тебе Серега родит.

– А ты ей что?

– А я не против. Хочет – пусть идет.

– Может, она это задумала от несчастной любви.

– Да не то чтобы от любви. Тут история была такая. Взяла я ее на день рождения к приятелям моим, он – банкир, она – представитель Samsung в Петербурге. У них сын, немного старше моей. И они друг другу понравились. Ходить везде вместе стали. Я, честно говоря, не в восторге от их семьи, но в целом приличные люди. И вдруг однажды мальчик перестал звонить, заходить, вообще как в воду канул без всяких объяснений. Моя-то не то чтобы влюблена была, но все равно впала в депрессию. «Никому я не нужна», – говорит. Я-то думаю, что мать ему запретила, типа семья наша для них неподходящая. Да и вправду папенька наш для приличных людей просто жупел. Оля с Сережей, когда маленькие были, любили отца, а теперь не понимают, да и стыдятся. Вот Оленька и решила, что нет надежды ни на кого, кроме Господа.

– Ты, Вер, знаешь, уговори ее институт окончить, а потом уж идти. Образованные монахини тоже нужны – это раз. А за это время она разберется, по велению души она в монастырь хочет или от обиды. Может, пройдет обида, и все.

– Может, и так.

Уборку я сделала на редкость быстро, откуда-то пришли силы и вдохновение. Видимо, желание поскорее вкусить заветного десерта подгоняло меня.

Я отпарила старенький костюм, который утром вытащила из мешка, а заодно и Верин Ferre, надраила ваксой старые черные мокасины, вымыла голову, заплела простую косу, накрасилась чем бог послал.

Вера тоже собралась. Надо сказать, выглядела она хорошо. Она относится к той породе женщин, которые вечно борются с лишним весом, а когда похудеют, выглядят настолько неестественно и так несчастны, что неизбежно принимают прежний вид. Прекрасные толстушки, как я их называю.


Мы зашли в ресторан. В нем и правда сидели мужчины с мертвыми глазами. Все без исключения. Ни один не посмотрел на нас хоть сколько-нибудь внимательно. Но мы не за этим и шли.

К нам подошел официант.

– Карту десертов, пожалуйста, – сказала Вера.

А я спросила:

– Синьор Луиджи сегодня на работе?

– Да.

– Не знаете, что с его конкурсом в пятницу?

– Первое место.

– Проводите меня к нему на кухню, пожалуйста.

И мы с официантом отправились к синьору Луиджи.

– Здравствуй, белла. Какими судьбами? Извини за тот случай с тортом.

Луиджи был обсыпан мукой и вымазан кремом.

– Синьор Луиджи, я вас поздравляю с победой в конкурсе.

Луиджи польщенно заулыбался.

– У меня к вам просьба, – сказала я. – Тут со мной пришла одна очень красивая, очень богатая и очень несчастная женщина. Не могли бы вы выйти к ней, принять заказ и угостить всем самым лучшим, что вы готовите?

– О, с удовольствием. Сейчас, только приведу себя в порядок.

Я вернулась к Вере.

– Ну что? – спросила она.

– Он победил в конкурсе и теперь в прекрасном настроении. Нам повезло, и все, что мы сегодня попробуем, будет просто супер. Жаль только, я не смогу попробовать десерт-победитель, потому что в нем грецкие орехи, а у меня на них аллергия.

Луиджи вышел и посмотрел на Веру. Должно быть, ему нравятся блондинки, недаром он сумел найти практически блондинку – Кьяру – даже в Италии. Он подобрал живот, приосанился и подошел к нам.

– Бон джорно, синьора, – сказал он, обращаясь к Вере.

Она подняла на него свои прекрасные коровьи глаза и прочла восхищение и сочувствие в его взгляде.

До чего же не избалованы русские женщины хорошим к себе отношением. Несмотря на неюные годы, многолетнюю семейную жизнь и длительную службу в армии бойцов за деньги, Вера вспыхнула, как гимназистка.

Луиджи протянул руку, Вера молча подала ему свою. Он прикоснулся к ней губами в почтительном поклоне.

Вера забрала руку и открыла меню.

– Не нужно, – сказал Луиджи, – сейчас я сам принесу все самое лучшее. Вы ведь любите сладкое?

– Очень, – виновато улыбнулась Вера.

И Луиджи удалился.

– Что ты ему обо мне сказала, почему он так на меня посмотрел?

– Ничего не сказала, просто попросила выйти. Нормально посмотрел.

Вера смутилась и ушла в себя.

То, что было на подносе Луиджи, когда он вернулся, привело нас с Верой в полный восторг.

Разнообразные пирожные были нарезаны малюсенькими кусочками, как в «Ленинградском наборе», рядом лежали шпажки для канапе. Другие десерты были разложены в маленькие розеточки, так что можно было попробовать практически все, уложившись всего в две порции по объему.

– Присядьте с нами, маэстро, – предложила я.

– С удовольствием, – ответил Луиджи.

Он сел и действительно с неприкрытым удовольствием наблюдал, как Вера пробовала один десерт за другим, выражая шумный восторг по поводу их вкуса.

Пока они беседовали, я задумалась о своих делах. В зал вошел мужчина. Он нес большой прочный пакет с надписью Helmut Lang. И я вспомнила, что договорилась созвониться с Благовещенским. Беседа между Верой и Луиджи протекала живо, несмотря на довольно плохое знание русского языка с одной стороны и обычную строгость и молчаливость с другой.

Я представилась, и Благовещенский обрадовался.

– Давай вечером вместе поедим, – предложил он.

– Давай, – согласилась я.

– Есть такое новое модное место, называется «Ар деко».

– Ты же почтенный человек, чиновник, а ходишь по модным местам, как светский хлыщ.

– Ну, надо же пустить пыль в глаза заграничной штучке.

– Ты кого имеешь в виду?

– Тебя, конечно.

У меня совершенно вылетело из головы все мое вранье про заграничный бизнес. Хорошо хоть, Благовещенский вовремя мне о нем напомнил, а то могла сесть в лужу.

– А чем там кормят?

– Мне очень нравится такой желтый-желтый тыквенный суп.

– Ты приверженец здорового питания?

– Нет, я чревоугодник. Просто так совпало, что вкусное блюдо оказалось полезным. Так, вообще-то, редко бывает. Например, сейчас ты свободна, и я могу тебе помочь – тоже приятное совпадение.

– Ты никак со мной флиртуешь?

– Я всегда флиртую, если ты помнишь.

– Со всем, что движется.

– И что, это так заметно?

– Даже по телефону.

Мы посмеялись.


Луиджи вернулся на кухню.

– Какой приятный мужчина.

– Забавный очень, толстый и темпераментный. У него жена худющая и сладкого не ест.

– Он женат?

Вера погрустнела.

– Если тебя это утешит, она его не любит и изменяет ему.

– Бедный, бедный.

– Он мечтает переехать в Осло. Там есть ресторан какой-то особенный. Он надеется, что его туда пригласят. Только жена его туда не хочет, так что зреет развод.

– Как ты думаешь, они венчаны?

– Нет. Он – второй ее муж, а они не американцы, венчаются только один раз.

– А она – его первая жена?

– Да.

Вера повеселела.

– Ну, если не венчана, то, выходит, и не жена.

– Вер, я не пойму, ты замуж за него хочешь?

– Ты знаешь, когда в твоих руках какое-нибудь серьезное дело, как, например, моя фабрика, то всякий раз, когда открываются новые возможности, приходится прикидывать, как их можно использовать, просчитывать разные варианты. Но для того, чтобы верно все оценить, нужно иметь максимум информации. Вот ты для меня в данном случае – источник информации по интересующему меня вопросу.

– А ты сама венчалась со своим?

– Как раз собиралась, удалось уговорить, что осенью, когда вернется, повенчаемся. Потому и нервничала очень перед его возвращением. Но, видишь, кинул меня опять. Я теперь думаю: может, и к лучшему.

– Охмурил тебя Луиджи своими калабрийскими чарами.

– Так он из Калабрии? Интересно, какой город там главный? Надо прочитать на эту тему что-нибудь, чтобы в другой раз блеснуть эрудицией.

– Вы наметили другой раз?

– Знаешь, любопытной Варваре…

– Знаю-знаю, много раз слышала, на базаре нос оторвали.

– Вот так-то.

Мы попрощались до следующего понедельника.

Вера обняла меня и тихо сказала:

– Спасибо тебе.

И пошла ловить такси, улыбаясь и помахивая большой сумкой Hermes, названной в честь Джейн Биркин, прекрасной подруги богемного француза Сержа Гензбура, музыканта, извращенца и алкоголика.

Но какова, однако, тихоня!

Перед встречей с Благовещенским стоило привести себя в порядок.

Я приехала домой и начала с того, что проверила электронную почту. Там было примерно пятнадцать писем от разных корреспондентов, в которых они интересовались, с каких это пор я заделалась моделью. Мысль о том, что не только я сама, но и весь город увидит меня на рекламе Глебова бутика, застала меня врасплох.

Как объяснить интересующимся причины моего «перехода» в модельный бизнес? Нужно было срочно придумать какую-то отмазку.

Тут позвонила Кораблева.

– Янушкевич, я биллборд тут рядом с домом видела. Признайся, у тебя с Гостевым серьезный роман?

Мне не хотелось, чтобы Кораблева догадалась, насколько внезапно серьезной стала для меня тема Глеба Гостева, поэтому я старалась говорить как будто не о нем.

– Нет. У меня с ним просто секс.

Кораблева задохнулась на том конце провода.

– Але, Кораблева, ты слушаешь?

– А, да, слушаю. Давай перекусим где-нибудь?

– Извини, я уже приглашена сегодня вечером.

– Так он же улетел в Сан-Паулу.

– А я с другим иду.

– Бог ты мой! Неужели ты можешь думать о каком-то другом мужчине, если у тебя был секс с Гостевым?

– Я иду с Благовещенским. Он пытается помочь мне с новой работой.

– Ну почему одним – все, другим – ничего?

– Ты, Кораблева, Бога гневишь.

– Мне, конечно, неловко спрашивать, но как оно было? Хотя бы в двух словах!

– Прошло уже шестнадцать часов, а у меня до сих пор время от времени сводит мышцы малого таза.

– Нифига себе! Лучше, чем с Петровым?

Я не знала, кто лучше, и не знала, как лучше ответить Кораблевой, чтобы она отстала. Поэтому сказала наобум:

– Да, гораздо лучше.

– Я так и думала. Ты знаешь, все, у кого когда-либо было что-то с Гостевым, примерно так и описывают свои впечатления. В категориях скорее количества, чем качества. Правда, таких очень мало. Собственно, ты вторая. Скажи что-нибудь по поводу качества.

– Ты прям интервью у меня берешь.

Я не знала, что сказать.

– Ну что тебе, жалко, что ли?

– Качество выше всяких похвал.

– Я так и думала.

Кораблева чуть не плакала.

– Ладно, давай завтра встретимся, все тебе расскажу.

– Правда? Спасибо.

Я сама чувствовала потребность рассказать все кому-нибудь. Хотя бы для того, чтобы самой понять, что же все-таки произошло и что означает такое его поведение. А заодно и освободить несчастную Кораблеву от мук зависти.

Потому что завидовать было решительно нечему.

Потом позвонили в дверь. Филонова, собственной персоной.

– Твой доктор такой душечка. Мы с ним идем в клубик вечером. Кстати, зря ты каркала, с желудочком у меня все хорошо.

– Рада за тебя вдвойне. А как же твой Андрюшечка?

– Если честно, не могу терпеть мужиков, которые портят воздух в присутствии девушки и делают вид, что это в порядке вещей.

– Короче, Андрюшечке от ворот поворот.

– Решу сегодня после клубика.

– Рада за Остина, что ему наконец-то попалась здоровая девушка.

Филонова засмеялась и ушла к себе.

Я предупреждала Сологуб, что после первой встречи снимаю с себя ответственность за поведение Остина, но что решит сама Сологуб – неизвестно.

Позвонить ей или не надо? Наверное, лучше позвонить, чтобы не с пустыми руками встречаться с Благовещенским. Будет хоть какой-то вариант.

И я набрала номер Сологуб.

– Идея неплохая, – сказала она, – и написано прилично. Но знаешь, мне это не совсем по профилю. Я сегодня думала, как можно использовать твой материал. Все-таки, сама понимаешь, в журнале о моде и красоте он не совсем уместен. Надо прикинуть, где он будет лучше смотреться. Позвони завтра, хорошо?

– Как тебе доктор при ближайшем рассмотрении?

– Ближайшего рассмотрения не получилось, он довольно быстро слинял.

– Чем ты его отпугнула?

– Думаешь, я его отпугнула? Я подумала, что он верный ежик, к тебе побежал.

– Да я его с той тусовки не видела.

– Интересно. Тогда попробую ему позвонить.

Я скрестила пальцы.

– Лучше завтра. Он сегодня дежурит в больнице.

– Спасибо на добром слове. И знаешь, я правда что-нибудь придумаю с твоим материалом. А то пришли еще что-нибудь.

– Ну и тебе спасибо на добром слове.


Раз те вещи, которые Глеб положил мне в машину, – не подарок, а плата за съемки в рекламе, вполне резонно их носить, решила я. Поэтому вопрос о том, что надеть на встречу с Благовещенским, отпал быстро и безболезненно.

А вот платье Givenchy, видимо, следует отнести в химчистку и вернуть хозяину. За тот секс, что у нас был, должна была платить скорее я, чем он. В платье я уже покрасовалась, да так, что даже заслужила внимание Алена Делона. Верну и Jimmy Choo. Хотя бы и один. Lagerfeld’ы жалко. Ну да пес с ними.

Однако видеть Глеба Гостева мне совсем не хотелось. Как бы вернуть не встречаясь? Без объяснений. Можно оставить для него в бутике. Да, так и сделаю.

До встречи с Благовещенским оставалось время съездить в автосервис и на мойку.

Автосервис, пожалуй, единственное место на свете, где абсолютно всегда я чувствую себя лунной дурой. Не знаю, как другие женщины борются с этим не слишком приятным чувством. Я лично так и не нашла способа закрыться от снисходительного презрения, которым всякий раз окатывают меня автомобильные специалисты. Однажды мне пришла в голову вот какая мысль. Если меня здесь считают нулем, то надо попытаться извлечь из этого пользу. Лучше не бороться за право быть равной среди них. Лучше сделать вид, что признаёшь себя дурой, и тогда они моментально добреют.

Я сразу разыскала старшего, который уже стал узнавать меня в лицо, и попросила как можно скорее сменить масло и фильтры.

– А то опоздаю на свидание, – пояснила я.

– Хорошо. Погуляй минут двадцать. – Мужчина снисходительно улыбался. – А хочешь, оставь ключи, я сам твою крошку на мойку перегоню, оттуда и заберешь через час.

Я охотно согласилась.

– Костя! – громко призвал старший кого-то из работников.

И тут матрица дала сбой, и у меня случилось дежавю.

Медленно открылась дверь, и прямо ко мне вышел мужчина. Тот же рост, тот же совершенный обнаженный торс, синие глаза. Только вместо сдержанного сжатого рта – вульгарнейшие сладострастные пухлые красные губы. И лет на десять моложе Глеба. Вместо Ахиллеса вышел Дионис. Я остолбенело смотрела на прекрасного Костю. Он, видимо, привык к немому обожанию в женских глазах, поэтому не удостоил меня вниманием и прошел мимо походкой флибустьера. Я посмотрела ему в спину. Сзади его можно было принять за Глеба, если бы не спецовочные замасленные штаны и не готическая татуировка в виде двух сложенных черных крыльев во всю спину в духе Оззи Осборна. В чувства меня привел трехэтажный мат, с которым прекрасный Костя обратился к работавшему неподалеку коллеге. Чары моментально рассеялись. Костя обернулся и подмигнул мне.

– Не ссы, вдуем тебе… хе-хе… масло в лучшем виде, мочалочка.

Я в ужасе бросилась прочь.

Можно было пойти пожаловаться на хама. Но почему-то я не стала этого делать.

Я вспомнила, как недавно Глеб спросил меня: «Неужели надо быть скотиной, чтобы нравиться женщине?»

И до меня дошло, что мне ужасно – в самой глубине подсознания – нравится эта скотина Костя и что я с удовольствием бы сейчас вернулась и рассмотрела его поподробнее. Он, конечно, младше меня. Ну и что? Зато расклад просто классический. Барышня и хулиган.

Час после этого я провела в рефлексии на тему, как я могла докатиться до того, что всерьез рассматриваю возможность ни к чему не обязывающего романчика с маленьким пролом.

Прошло шестьдесят пять минут.

Моя машинка вынырнула из-под ворот чистенькая и элегантная, бежевая и коричневая в стиле ретро. Все как мне нравится.

За рулем, я не удивилась, сидел скотина Костя и скабрезно улыбался мне. Хотя любая улыбка на таких губах выглядит неприличной. Колени его длинных ног упирались в руль. Он открыл дверцу, но вылезать не спешил.

– Ты своими штанищами уделал мне все сиденье! – возмутилась я.

– Не бзди, я газет подстелил.

Я не успела заметить, чистые ли у него руки, как одна из них, большая ладонь с длинными пальцами, уже оказалась у меня под юбкой. Он со знанием дела сжал мое бедро под самой ягодицей и сказал:

– Я заканчиваю в девять. Заезжай, развеселю тебя, строгая.

Я молча таращилась на наглого малолетку. Надо было бы дать пощечину. Но реальность того, что на пощечину могут и ответить, удержала меня от поспешных действий.

– А на меня твоя мамочка в суд не подаст за совращение малолетнего?

– Да иди ты, мне двадцать один.

– Значит, памперсы уже не носишь.

– На училку мою ты похожа, тоже всегда пристебывалась надо мной. Пока поближе не узнала.

– Ладно, базар окончен, я опаздываю.

– Буду ждать до девяти пятнадцати.

Костя убрал руку, вылез из машины, собрал газеты и ушел, как у них, крутых мужиков, водится, не оглядываясь.

Был ли Глеб таким же наглым в свои двадцать, нравились ли ему девушки постарше? Им сейчас уже по сорок, тем девушкам. В какой момент чувственные губы превратились у него в сжатый рот? А может, они никогда не были чувственными?


«Ар деко» и впрямь было неплохим местом. И тыквенный суп действительно принес радость вкусовым пупырышкам.

Однако печеная форель оказалась пересушенной и красной, как губная помада. Форель и лосось, выращенные в хозяйствах – без разницы, в Норвегии или у нас, – имеют гораздо более интенсивный искусственно поддерживаемый красный цвет мякоти. Для себя я нашла компромисс. Поскольку дикую форель купить сейчас практически невозможно, я покупаю мелкую ручьевую форель в магазине «Метро». Мелкая рыба нежнее и белее, потому что меньше съела всяческих добавок. Моя подруга Филонова говорит, что не стоит опасаться рыбы, выращенной на комбикорме, потому что такой же точно комбикорм едят куры и коровы, которые идут в пищу людям вместе с молоком и яйцами, так что избежать попадания в наш организм комбикормов можно только одним способом: перестать есть мясо, красную рыбу, яйца и молоко вообще. Жаль, что у нас в Петербурге не продают органические продукты. Органический чай и то приходится привозить из Финляндии.

Обо всем этом мы судачили с Благовещенским. Он слушал мои разглагольствования на тему искусственно подкрашенной форели и в конце концов отставил тарелку в сторону.

– Еще две-три такие беседы, и я стану вегетарианцем.

– Не стоит, – ответила я, – овощи, выращенные при помощи гидропоники, то есть те, что продаются в нашем городе девять месяцев из двенадцати, также не слишком годятся в пищу. Так что выбрать, чем травиться, очень сложно.

– Если здесь все так плохо с едой, то зачем ты вернулась? Жила бы себе где-нибудь в Европе, не знала бы горя.

– Знаешь, сколько там стоит органическая еда? Только миллионерам и кинозвездам по карману. Там поешь клубники, а наутро у тебя моча пахнет клубникой. Или, например, в одном месте переносили кладбище. Так покойники там по двадцать лет лежат, как будто только что похоронили. Представляешь, сколько при жизни они съели консервантов!

Благовещенский ахал, делал большие глаза и кивал, как ребенок, которому рассказываешь сказку. Он всегда был приятным собеседником.

На прощанье он сказал мне:

– Ты так благополучно выглядишь, что я даже не знаю, какую работу могу тебе предложить. Нужно что-то солидное и высокооплачиваемое. То, что я наметил до того, как мы поговорили, не годится. Я подумаю и позвоню тебе.

Я долго и благодарно трясла его руку и передавала приветы и наилучшие пожелания жене и детям.


Я вышла, села в машину и вскоре непонятным образом оказалась у ворот автосервиса. Я подошла к воротам. Было девять сорок. Никакого Кости быть уже не могло. Однако посреди темного двора стояла освещенная внутри низкая спортивная машина, стекла ее запотели. Ворота были не заперты, а лишь только притворены. Как бабочку на огонь, а может, как муху на дерьмо, меня влекло к этой машине. Стараясь ступать как можно тише, я подошла. В освещенном салоне издавала экстатические вопли крашеная блондинка с монголоидными чертами. Кроме ее искаженного лица и широкой Костиной спины, ничего не было видно. Крылья на его спине трепетали, но раскрыться не могли.

Я также на цыпочках отправилась обратно к воротам, стараясь не вслушиваться в доносившиеся из машины звуки.

– Ну как же я люблю душистых недотраханных богатеньких сучек!

Я обернулась. Чрезвычайно довольный собой Костя ловко завязал узелком длинный розовый презерватив, натренированным жестом отправил его в ржавый мусорный бачок и обтер руки о джинсы. На шее его красовалась средней толщины голда, которой не было днем.

Я подошла и так же, как сутки тому назад, протянула руку к его груди. На этот раз никто меня не останавливал. Тело его было каменно-твердым и бархатно-гладким, еще не заматеревшим, сердце билось часто.

Он нерешительно посмотрел на меня.

– Мне нужно схомячить что-нибудь и хотя бы полчаса времени.

Но, увы, суррогат не мог заменить мне оригинал. Это стало ясно после первого же прикосновения.

– Ты знаешь, что по нижней губе мужчины можно определить, как выглядит его пенис?

– Да что тут угадывать? Я тебе и так покажу, только пожрать надо.

– Нет, так не интересно! Давай я расскажу тебе, а ты честно скажешь, правда это или нет.

Из машины вышла «блондинка».

– Где тут сортир? – спросила она, ничуть не удивившись моему присутствию.

Я оглядела девушку.

Костя, не поворачиваясь, указал ей направление.

– Рульная пиздоглазка, правда?

Я кивнула и начала рассказ, стараясь не жестикулировать.

– Девушка среднего роста, тонкой кости, – я с трудом удерживала серьезное выражение на лице, – но у нее есть ребенок, скорее всего один. Это означает, что ее влагалище примерно пять сантиметров в диаметре в возбужденном состоянии. Глубина, скорее всего, средняя. Стоны она издавала как при вагинальном оргазме. Это значит, что ты стимулировал ей верхнюю треть, то есть не более четырех сантиметров в глубину, при этом больно ей не было. Плюс подход, учитывая расположение ваших тел. Твоя нижняя губа выглядит как перевернутая трапеция, цвет губы и головки, естественно, совпадает. Вывод. Головка имеет форму правильного усеченного конуса с широким краем, то есть, образно говоря, похожа на шляпку молодого подосиновика. Длина примерно двенадцать – четырнадцать сантиметров в стадии возбуждения, диаметр не более пяти сантиметров. То есть параметры средние, – развела я руками.

– Да ты просто, как его, патологоанатом хренов, я как на собственном вскрытии побывал.

– Ты не увиливай, правильно я тебя описываю или нет?

– А что, если средние параметры, то ты не останешься?

Похоже, он действительно хотел, чтобы я осталась.

– Да что ты! Физические параметры, как известно, не имеют значения. Главное…

– Знаю, чтобы веселенький был.

– Ладно, бывай.

– Точно не останешься? Сама не знаешь, от чего отказываешься.

– В следующий раз.

Похоже, я подарила мальчику комплекс.

Аня Янушкевич советует:

Если нужно надеть белую блузку, утром во время душа обработайте шею и запястья грубым скрабом и деревянной щеткой. Тогда блузку можно будет надеть без стирки еще раз.

Глава 9

Вторник

Каролина Адамовна смотрела на меня загадочно и бродила по квартире, напевая себе под нос. Ей явно хотелось поделиться со мной какой-то новостью, но она пока не решалась.

Вчерашние десертные возлияния подействовали на меня благотворно, а адреналин, который выплеснулся мне в кровь в процессе разговора с сексуальным автослесарем, и вовсе улучшил ситуацию. Туман рассеялся. И я поняла, что ничего сверхъестественного в воскресенье вечером со мной не произошло. И что я всего-навсего смертельно влюбилась в единственного в городе настоящего R&B Глеба Сергеевича Гостева. И буду мучиться этим безнадежным чувством не менее десяти лет, как это раньше случилось со мной в отношении Кирилла Александровича Петрова за десять лет до того.


Наконец Каролина Адамовна созрела для разговора на интересующую ее тему.

– Я так понимаю, что ты наконец нашла приличную работу. Я отпущу тебя, как только ты попросишь об этом.

– Да что вы, душенька, Каролина Адамовна, какую работу? Какая падла распространяет обо мне злостную дезинформацию?

При слове «падла» Каролина Адамовна поморщилась.

– Что за кабацкий жаргон у тебя, красота ненаглядная? Я видела по всему городу огромные твои фотографии. И ты после этого утверждаешь, что не нашла новую работу?

– А это просто разовая акция.

– Заплатили хорошо? Погоди-погоди. Это ведь реклама модного магазина. Уж не того ли, с владельцем которого ты познакомилась на прошлой неделе?

– Вы потрясающе проницательны.

– И ты молчишь?!

– Ну, он так, обычный вуманайзер.

Вдаваться в подробности не хотелось.

– А ты?

– А я влюбилась.

– Бедная моя деточка. И что теперь?

– Да ничего. Одинокая старость.


Каролина Адамовна засмеялась, а мне хотелось поскорее закончить разговор.

– Может быть, тебя устроит фотограф, который снимал? Фотография передает восхищение, которое испытывает перед тобой тот, кто ее делал.

– Так уж прям и восхищение.

– И не спорь со мной, в искусстве я понимаю больше, чем ты. Да и как тобой не восхищаться! Ты здесь вылитая Пола Негри. Кстати, пойдем покажу, какие письма тебе пришли из шляхетского общества.

– Может, потом? Мне перчатки снимать не хочется.

– Я несерьезные предложения стерла, оставила только то, чем всерьез можно заинтересоваться, их всего три. Ну пойдем же.

Я покорилась.

Первым был живописный благородного вида седой джентльмен, проживающий в Великобритании. Его отец входил в польское правительство, которое во время Второй мировой войны сбежало, прихватив, видимо, с собой нешуточные ценности, потому что кандидат в мои женихи упоминал в ряду своей недвижимости пару замков, дом в Лондоне, а среди другого имущества – акции крупных компаний. Упоминалось также, что он был трижды женат и трижды вдовец. Входить в контакт с этой Синей Бородой мне решительно не хотелось, несмотря на благородные седины и сходство с гетманом Мазепой.

Вторым оказался повернутый, подобно Каролине Адамовне, на своей голубой крови тридцатипятилетний бизнесмен, методично отсуживающий и выкупающий владения предков. Глаза его были так близко посажены, что казалось, он не может видеть ничего, кроме своего тонкого несимметричного горбатого носа.

Третьим оказался сорокатрехлетний вполне приятный господин, вальяжный и ленивый с виду, владелец телевизионного канала и нескольких газет в городе Чикаго, штат Иллинойс.

Глядя на него, было совершенно непонятно, зачем этакому мистеру Бигу искать в далеких странах польскую как бы графиню, если он мог найти себе десяток девушек гораздо привлекательнее прямо в здании своей медиа-империи. Правда, я слышала, что среди состоятельных американских мужчин уже не модно жениться на моделях и кинозвездах, а модно на европейских аристократках. Но то европейская аристократия, а то я со своими мезальянсами и швабрами. Однако о швабрах в моей анкете Каролина Адамовна вряд ли упомянула.

«Эх, – подумала я, – написал бы ты на две недели раньше, я бы вечно твоею была. А теперь прощай…»

– Спасибо, очень познавательно. А они в курсе, что к моему титулу, – я показала пальцами кавычки, – не прилагается никакого имущества?

– В курсе. И от последнего еще есть письмо. Пишет, что будет в Петербурге на этих выходных. Может, все-таки преодолеешь вселенскую скорбь по своему лапотному вуманайзеру, дед с бабкой которого ходили в фуфайках, и встретишься с польским графом? Он по отцу все-таки граф. Правда, с материнской стороны намешано всякого. Еврейские крови, по-моему.

– Только не это.

– Ты что, антисемитка? Вот уж не ожидала.

– Да нет, скорее наоборот.

И мне пришлось вкратце рассказать про роман с Джоелом Бергом и свое разбитое сердце.

– Бедняжечка моя. А хорош собой был?

– Так хорош, что словами не скажешь.

– Лучше твоего вуманайзера?

Я задумалась.

Вот уже второй раз мне приходилось сравнивать Глеба с другими мужчинами. Вчера по просьбе Кораблевой с Петровым, сегодня с Джоелом. И конечно, мне казалось, что Глеб лучше всех. Красивее, умнее, сексуальнее, по-человечески глубже и вообще гораздо круче. Но то, что он при этом был таким коварным, изворотливым и непонятным, было мучительно и неприемлемо для меня.

Я так и не ответила Каролине Адамовне на вопрос.

Увидев, что я снова загрустила, она не стала больше ко мне приставать.

Лишь когда я собралась уходить, сказала:

– Если все так безнадежно, может, все-таки назначить американцу встречу на субботу? В конце концов, тебя это ни к чему не обяжет, просто вкусно поешь.

Я согласно кивнула.

Почему-то мысли о еде стали радовать меня все чаще и чаще. Так и растолстеть недолго. Тогда уж «фотограф» точно перестанет мной восхищаться.

Но отступать было некуда. Каролина Адамовна довольно потирала ручки.

* * *

Я вернулась домой, развесила все свои старые вещи из мешков обратно на рейлинги. Все было в чудовищном виде. Но я надеялась, что со временем отвисится. Прибралась в квартире. Выбросила из холодильника недоеденные оливки и просроченный кефир.

Ответила на письма тем, кто интересовался моей новой «работой». Писала, что по-дружески помогла приятелям, которые никак не могли найти подходящую модель. И правда, лица у русских моделей невыразимо тупые.

Посмотрела взятый у Каролины Адамовны свежий «Вог». И посочувствовала его главному редактору Алене Долецкой. Она мне всегда нравилась. У нее очень живое и умное лицо. Как, должно быть, ей противно, что в ее журнале прекрасные снимки великих фотографов прошлого и современности вынуждены соседствовать с малопрофессиональными постерами московских фирм и магазинов. На них модели смотрят в объектив с выражением брезгливого узнавания, как на собственные экскременты… Контраст между ними лично меня порой шокирует. Но бедной Долецкой деваться некуда, ей приходится размещать эту убогую рекламу. Хорошо, что в британском «Воге» такого не увидишь. Кстати, Кораблева обещала принести мне несколько штук. Правда, не слишком свежих, но это не важно.

В разгар просмотра позвонил Георгий Филиппович, о своих обязательствах перед которым я, признаться, призабыла.

– Душа моя, ты помнишь, о чем мы договаривались? Ты должна ко мне приехать. Кстати, у меня и для тебя самой отличные новости.

Вряд ли какая-либо другая информация была бы лучшим бальзамом на мою израненную душу. Мне стало легче и веселее.

– А что там? – робко спросила я.

– Пришел контейнер из Амстердама. Там все, что я заказывал для тебя. Парный гардероб, комод, письменный стол с креслом, три витрины, если стеклянные полки заменить на фанерные, тогда можно будет поставить книги, зеркало для прихожей и шесть карнизов. Все, что ты просила.

– Сколько с меня?

– Восемьдесят.

– У меня только шестьдесят.

– Мы с тобой не первый день знакомы. Вывози, поверю в долг. За месяц справишься?

Мне стало худо. Придется занимать.

– А за два? – Я хотела прибавить «года», но не смогла.

– Я подумаю. Короче, приезжай.

Я позвонила Кораблевой, чтобы отменить встречу. Но она никак не могла расстаться с мыслью, что сегодня наконец узнает все про того, кто устоял перед ее чарами. И в конце концов навязалась поехать со мной в антикварный. Поразмыслив, я решила, что ее присутствие может принести мне меркантильную пользу. У нее наверняка можно занять денег. Вряд ли она просадила оставшиеся триста тысяч евро. Они скорее всего куда-то вложены, но не бесчувственное же она бревно, пожертвует процентами ради счастья подруги.

Покупатель давенпорта не отличался ни красотой, ни внешними признаками ума, ни знанием товара, который он пришел приобрести. Главное – у него были средства, о чем свидетельствовали часы Vacheron Constantin желтого золота и припаркованный у дверей магазина «хаммер». О том, что эти часы и автомобиль мало сочетаются между собой, их владелец не догадывался. Можно было купить модель того же бренда из стали, и стильности этого господина удивилась бы даже я. Но увы. Посланником элегантности назвать его было невозможно, а московские номера были ответом на мое недоумение.

Было заметно, что Георгий Филиппович, мизантроп по натуре (в этом я убедилась после его требования выплатить ему двадцать тысяч в течение месяца), просто наслаждается ничтожеством своего контрагента.

Оценив мизансцену, Кораблева предложила изобразить иностранку, а мне ее переводчицу. Я согласилась. И мы подошли ближе. Георгий Филиппович недоуменно уставился на мою подругу, но когда я представила ее как мисс Дженнифер Гейтс, кузину Билла Гейтса, которая совершает турне по столицам Европы, оба мужчины почтительно поклонились. С той разницей, что Георгию Филипповичу я успела незаметно подмигнуть. Московский купчик – по-моему, владелец мясокомбината или какой-то другой пищевой промышленности – был вне себя от счастья вступить в контакт с родственницей легендарного миллиардера. Они с Кораблевой долго старались переплюнуть друг друга. Но, как и было запланировано, в нужный момент Кораблева сдалась. Филиппович положил в карман пятнадцать тысяч наличными, хотя реальная цена давенпорта не превышала пяти тысяч. Счастливый обладатель антикварной безделки предложил было нам обмыть покупку вместе с ним, но Кораблева с умильной улыбкой отказалась, сославшись на другое приглашение.

Филиппович был на седьмом небе. И на радостях разрешил растянуть выплату долга до двух месяцев, уменьшив сумму до восемнадцати тысяч.

– Вам, мисс Гейтс, я ничего не предлагаю, ибо вижу, что вы пришли бескорыстно помочь подруге, а заодно и развлечься, что, как я понимаю, вам изрядно удалось. Представляете, как его сотоварищи будут завидовать, что довелось ему поручкаться с самой сестрицей Билла Гейтса. Кстати, как ваше настоящее имя?

Кораблева назвала имя и должность своего мужа.

– Что ж, вы не так много прибавили, как можно было подумать.

– Когда я могу увидеть свои сокровища? – спросила я.

– Таможня дала добро. Сегодня попозже вечером тебе все привезут. Завтра после работы приезжай с деньгами.

– Какие прогнозы в плане необходимости реставрации?

– Думаю, что реставрация потребуется минимальная, а может и вовсе не понадобиться. Ты же не любишь, чтобы выглядело как новое.

– Да, я люблю, чтобы выглядело как старое.

– Я надеюсь, что миссис Шеридан тоже станет моей покупательницей.

– Увы, мой муж предпочитает современный стиль. Его кумир Теренс Конран.

– Жаль-жаль. Тогда, может быть, вас заинтересуют ювелирные изделия позапрошлого века?

Кораблева развесила уши. И позволила увлечь себя сладкими речами и старомодной учтивостью, на которые Георгий Филиппович был мастер, в дальний зал салона.

Когда я пришла туда за ней, она примеряла длинные аметистовые серьги.

Как хорошо, что у меня не проколоты уши, а то мне тоже захотелось бы такие.

Кораблева напоминала в них жену Феликса Юсупова Елену. Чтобы правильно носить их, нужно сильно вытягивать шею, тем самым выпрямляя спину и опуская плечи, отчего осанка любой женщины делается величественной.

За кофе с коньяком (я, как обычно, пила с молоком) он впарил Кораблевой эти серьги за семьсот долларов.

Засим мы простились с антикваром и побрели в сторону нашего японского места.

– Очаровательный мужчина, несмотря на то что пожилой.

– Действительно, куртуазность приносит ему немалый дополнительный барыш.

Мы помолчали. Кораблева выдерживала приличную паузу.

Она начала разговор лишь после того, как мы сели и заказали.

– Ну давай, хвастайся.

– Хвастаться нечем. Я тоже не прошла тест. Тот, который следовал по порядку после твоего.

– В каком смысле?

Я вкратце описала ей особенности национального секса с Глебом Гостевым.

– Хорошо, что хоть перчатки не надел. Хирургические. У меня, кстати, были с собой.

Кораблева, пораженная, молчала.

– Ну а как было правильно? – наконец спросила она.

– Я думала-думала… Единственно правильным бы было отказаться, попрощаться и уйти домой. Или читать друг другу вслух всю ночь.

– Ты, Янушкевич, просто ангел. Я бы убила.

– Да ладно, проехали.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не намерена продолжать знакомство с этим человеком.

– То есть как? Ты не хочешь знать, что означают все эти финты? Я ушам не верю. Мне так стало еще интереснее. Он или маньяк, или какой-нибудь сектант.

– Только мы с тобой никогда об этом не узнаем.

– Ну Янушкевич, ну пожалуйста, ну не будь ведьмой. Давай доведем эту историю до конца.

– Извини, я не смогу.

– Ну ладно, поговорим об этом в другой раз.

Кораблеву распирало желание дружелюбно похихикать над всей историей или, наоборот, злорадство.

Мне по-прежнему было больно, но показывать это Кораблевой не хотелось. Не знаю почему. И я уговорила себя улыбнуться.

– А что за мебель ты покупаешь?

Мне было приятно рассказать подруге свою мебельную историю.

– Пригласи же скорее нас с Джеймсом в гости.

– Конечно приглашу, но теперь уже, когда все привезу, расставлю, повешу портьеры. Когда все будет в парадном виде.

– Заметано.

– Кстати, Кораблева, ты можешь дать мне денег в долг?

– Много?

– Двадцать тысяч.

Две тысячи нужны были на портьеры и прочую мелочь.

Кораблева помрачнела и замялась.

– На сколько?

Я быстренько прикинула.

– На два года.

Кораблева помрачнела еще сильнее. Очевидно, мои предположения относительно скорости потраты денег были неправильными. И у нее ничего не осталось или осталось мало. И то правда, только что она потратила семьсот долларов на полную дребедень. При таком размахе деньги разлетаются быстро, тем более что прошло уже полтора года.

Кораблева чесала репу, на лице ее отражалось борение чувств.

– Давай так, – наконец выдавила она, – я дам тебе пять, на год.

Это было далеко от того, на что я надеялась, но дареному коню, как говорится, и карты в руки…

– Спасибо, дорогая, я знала, что ты мне не откажешь.

Теперь я пришла в веселое расположение духа, Кораблева же, напротив, поникла. Я вспомнила, что и в школьные годы выпросить у нее что-либо было трудной задачей.

– Слушай, а зачем тебе эта мебель, если ты не можешь за нее расплатиться? Разве ты не знаешь, что жить надо по средствам?

– Если жалко денег – не давай. Найду. А мораль читать я тебя не приглашала.

– Подумаешь, какая цаца. Слова ей не скажи. Ну действительно, зачем тебе это все? Это же такие излишества, без которых не только уборщица может и должна жить. Гораздо более обеспеченные и продвинутые люди не могут себе позволить дорогостоящее коллекционирование. Подумай, стоит ли игра свеч?

– Послушай, подруга, я когда-нибудь задавала тебе такие же идиотские вопросы, как ты мне сейчас? Антиквариат – это то, без чего я не представляю своей жизни вообще. Можешь ты это понять? От предвкушения того, что я сегодня увижу, я волнуюсь так, как никакой твой Глеб Гостев не может меня заставить.

– Нет, не могу. По-моему, ты просто чокнутая, такая же, как твой Глеб Гостев, в которого ты влюбилась как кошка. А ведь он легко может узнать, что ты голодранка, Янушкевич. Зачем тебе эта дорогостоящая рухлядь? Ты живешь иллюзиями, вернись в реальный мир, вспомни, кто ты есть, проснись, оставь свою придурь, живи как нормальные люди!

Я бросила на стол несколько соответствующих ценам в меню купюр и ушла. Странно, что мы посрались сегодня, когда ничто не предвещало подобного исхода. Неужели она поссорилась со мной, чтобы не давать денег в долг? Неужели мелкая слабость детства переросла в такой чудовищный изъян? Верить в это не хотелось, и я постаралась занять себя какими-нибудь другими мыслями. Например, где все-таки взять денег. Оставалось, конечно, пожарное решение – заложить ожерелье. Это решило бы часть проблемы. Но тут потребуются аптечные весы, чтобы взвесить, что же мне все-таки дороже – мебель или подарок Аркадия Павловича.

Я решила разбить проблему на четыре части, из расчета пять тысяч за две недели. То есть в ближайшие четырнадцать дней мне предстояло раздобыть шесть с половиной тысяч. Четыре с половиной – Георгию Филипповичу и две мне на обустройство с новой мебелью.

После этого мне пришла мысль, что к этой проблеме надо подойти технически, я села за стол и стала думать, что можно продать.

1. Вернуть в магазин халат и тапки сорок шестого размера – 200 у. е.

2. Лаптоп НР – 800–900 у. е. – очень жалко.

3. Блузка с лобстером через Филонову – 100–150 у. е. минус химчистка.

4. Словарь Брокгауза и Ефрона 1908 года издания, наследство Янушкевичей – 1500–2000 у. е., но его за две недели не продашь. Если только отвезти в Москву. Значит, минус бензин. А одна из новых витрин останется пустой. И потом опять же жалко.

На этом поверхностный осмотр закончился.

Можно было переехать куда-нибудь, а квартиру сдать на год, вот и набралась бы нужная сумма. Но куда переехать и что сделают с моим тщательно выпестованным интерьером жильцы? Вера даст двадцать тысяч на год, я в этом уверена. Но куда переехать, вот в чем вопрос! С Петровым в Москву?

Вариант абсурдный, но достаточно конкретный.

Можно попросить у Светланы генеральную доверенность на «мини» под каким-нибудь благовидным предлогом и продать его. А на нее, как прежде, работать бесплатно. Спросит где – сказать, угнали. Интересно, за сколько его можно продать? Я нашла на кухне месячной давности «Из рук в руки», но «мини-купер» там никто не продавал.

Еще один абсурдный вариант.

Я решила посмотреть в закромах бабушки. Я так и не смогла за семь лет, прошедших с ее смерти, разобрать ее кладовку. Натыкаясь на некогда любимую ею вещь, я всякий раз впадала в депрессию. Я до сих пор не привыкла жить без нее. Но настало время стать большухой, старшей женщиной в семье. Правда, семьи никакой нет. Но зато большуха вот-вот появится.

Я подошла к кладовке, нарочито решительным жестом открыла дверку. Без маленького спектакля для себя самой было не обойтись. Я расстелила на полу в гостиной коврик и стала выносить и раскладывать на него разные пыльные реликвии. Пара бронзовых ампирных подсвечников, переделанных в бра. С них началась моя коллекция ампирной мебели. Коробка со старыми письмами. Несколько вырезанных из цельного дерева деревенских мисок. Огромный фарфоровый лось с дарственной гравировкой. Елочные игрушки пятидесятых годов. Шелковый подвесной абажур. Медный сосуд сложной формы, в таких в трактирах подавали квас. Разрозненные кузнецовские чашки и блюдца. Соусник Villeroy & Boch XIX века. Разрозненное столовое серебро. Медный ковшик. Черный эбонитовый телефонный аппарат. Портрет неизвестного советского адмирала в технике коллажа. Метровая фарфоровая Индира Ганди дивной красоты с советскими пионерами.

Короче, Клондайк. Понятно, в кого я уродилась любительницей старья. Я составила список находок из тридцати семи пунктов. Но сколько все это может стоить, было для меня загадкой. Нужен грамотный маркетинг. Я знаю, где покупают такие предметы. В отношении меди и серебра перспективным казался мне магазинчик на площади Искусств в доме, примыкающем к «Европе». Фарфор же стоило тащить на улицу Некрасова или на Каменноостровский рядом с Сергеем Сергеевичем.

Это все хорошо, однако брать сверхурочную работу все равно придется.

Все эти сложности с деньгами, конечно, немного портили мне настроение. Тем не менее восторг оттого, что уже сегодня моя прекрасная новая старая мебель займет свои давно запланированные места в моей милой квартире, был так велик, что любые трудности казались мне легко преодолимой мелочью.

Но я сильно ошибалась.

Всю ночь я приделывала новые карнизы, строчила и развешивала плюшевые портьеры, двигала шкафы, расстилала коврики, расставляла бронзулетки и утюжила салфетки. С шести утра все было готово.

Аня Янушкевич советует:

Чтобы ресторанная пища усваивалась без сильного ущерба для фигуры, следует перемежать блюда двумя-тремя ложками незаправленного салата из сырых овощей.

Глава 10

Среда

Светлана тоже была не в настроении. Чтобы как-то ее развеселить, я рассказала ей воскресный случай про Алена Делона. Помогло.

– Поеду в «Асторию» и буду его там сторожить.

– Мне кажется, можно поступить проще.

– Как?

– Что, если связаться с его агентом и пригласить твоего Делона на бал в Юсуповский дворец? Ты не представляешь, какие роскошные там дают балы. А как кормят! От Пригожина.

– Да иди ты. Откуда знаешь?

– Подрабатывала там пару раз. Правда, придется потратиться. Думаю, тысяч пятьдесят евро придется ему за это предложить.

– А он не обидится, что так мало?

– Ну, знаешь, Джерри Халивел какой-то миллионер предложил пятьсот тысяч долларов, чтобы она стала его дамой на Венском балу. А Делон совсем не так молод и популярен. К тому же ты – женщина. Ну предложи сто, если не жалко. Только торопись, пока он в Питере. А то придется еще дорогу оплачивать.

Лицо Светланы засветилось.

– Я Генку выгнала.

Гена, ее последний молодой любовник, был хорошо воспитан и кое-как наладил быт в доме. Это была ощутимая потеря для домочадцев.

– Надо искать кого-то.

– В авторемонте на Петроградской есть один молодой любвеобильный красавец. Вот возьми телефон.

– Как зовут?

– Костя.

– Качество гарантируешь?

– Сама не пробовала, но другие хвалят.


Мне было страшновато везти деньги одной по городу. Но я решила, что на мне не написано, что я везу деньги. Правила я соблюдаю, поэтому менты меня вряд ли будут останавливать. От парней, которые воруют из машин, я тоже сумею защититься, нужно просто держать все двери постоянно закрытыми, разговаривать, открывая только окно, и ни за что не выходить из машины, даже если показывают, что у тебя проколото колесо.

И действительно все обошлось. Деньги Георгий Филиппович проверять не стал, потому что сам мне их выплатил полтора года тому назад, и они терпеливо ждали в моем тайнике момента возвращения к человеку, который понимает и любит их, то есть деньги, гораздо лучше и больше, чем я. Ну что ж, летите, баксики, летите.


Дома посреди сбывшейся мечты мне стало вдруг катастрофически одиноко. Хотелось, чтобы кто-нибудь погладил по голове и сказал: «Ну какая же ты молодец, как у тебя все здорово получилось! Твой потрясающий интерьер нужно немедленно снять для самого модного журнала».

Вспомнила о том, что еще вчера я должна была позвонить Сологуб. Но отвлеклась. Я задумалась, кто, кто же мне сейчас поможет, кто утешит. И поняла, что мне подойдет только один человек. И решилась. Набрала номер Петрова.

А он вроде и не обрадовался.

– Я думал, ты меня совсем бросила. Мужик у тебя.

– Я думала, что мужик, а оказалось – Геленджик.

– Что оказалось?

– Нет мужика. А Геленджик – единственная рифма к этому слову, которую я знаю.

– Понятно.

– Я коллекцию закончила. Приходи посмотреть.

– Я с детьми сижу.

– Приходи с детьми.

– Даже так?

– Более того, я приглашаю тебя остаться ночевать. Детям устроим надувную кровать. Они у тебя могут спать на одной кровати?

– Могут.

По голосу Петрова трудно было понять, то ли он не верит своему счастью, то ли, наоборот, не знает, под каким предлогом отказаться.

– Петров, ты раздумал меня обратно замуж брать?

– Нет, не раздумал.

– Тогда чего молчишь?

– Ты застала меня врасплох. Я только сегодня утром начал свыкаться с мыслью, что мы с тобой… – Он помолчал. – …чужие люди, и вдруг ты звонишь с таким радикальным предложением.

– Так ты придешь?

Я сама уже не знала, правильно ли я поступила, пригласив Петрова, но мне до смерти хотелось провести этот вечер, прижавшись к чьему-нибудь теплому боку, и он подходил для этого, как никто. А там – зарасти все говном.

– Купи вина, лучше бордо. Сыру. Ну и чего-нибудь, что дети едят. На ужин и на завтрак чтобы хватило.

– Янушкевич, ты знаешь, что я тебя люблю? И всегда любил. На другой день после свадьбы с Танькой понял, что разрушил свою жизнь. Типичный случай. Второй брак показал, что первый не был ошибкой. Ты знаешь, что я мог ходить, говорить, работать только потому, что знал, что скоро увижу тебя. Ты не представляешь, как я обрадовался, когда Танька стала встречаться с этим немцем. Я чуть ли не сам им сводничал…

– Петров, приезжай, есть хочется.

Все эти признания Петрова были как-то слишком. Я не могла ответить ему тем же. И тут до меня дошло, что он пьян. Пьяный в пень мужик один дома с двумя маленькими детьми.

– Петров, ты пьян?

– Да, я пьян.

– Ты детей кормил?

– Не помню.

– А почему ты напился?

– Я же тебе только что объяснил.

Действительно, Петров в тяжелом опьянении может связно, гладко и даже с пафосом говорить, разве что шуток не понимает. Но ходить не может решительно.

– Твоих сыновей как зовут?

– Тиша и Никиша.

– Кто из них умнее?

– Не знаю.

– А кто старше?

– Они близнецы.

– Ну кто раньше родился?

– Тиша, на семнадцать минут.

– Позови его к телефону.

Через минуту в трубке раздался детский голос.

– Мама, мамочка, ты где, ты когда приедешь?

– Тиша, это не мама. Скажи мне, мальчик, вы с братом сегодня что-нибудь ели?

– Да, – тихо ответил малыш.

– А что и когда?

– Мы и сейчас едим.

– Вам папа сготовил?

– Нет.

– А что едите?

– «Доширак».

– Ты не обжегся кипятком, когда заливал «Доширак»?

– А мы сухой едим.

Мне представились ужасные кадры из фильма «Трэйнспоттинг».

Я поняла, что мне не удастся почувствовать рядом с собой теплый бок и вспомнить, как классно мы проводили время десять лет назад. И никто не порадуется вместе со мной. И вообще, не является ли вся эта внезапная любовь Петрова ко мне элементарной пьяной истерикой?

Я взяла свой нетолстый кошелек. И пошла в магазин покупать еду для петровских детей.

Честно говоря, я слабо представляла, чем кормят пятилетних детей. Я закрыла глаза, вспомнила детский сад и поняла, что нужна картошка, мясной фарш для котлет и соленые огурцы.

Придя к Петрову, я обнаружила, что пьет он не первый день, дети нормально не ели давно, а исхудавшая такса описала в доме все углы, потому что ни она, ни дети не гуляли тоже давно.

Я нашла сотовый телефон Петрова и в адресной книжке запись «мама», набрала телефон бывшей свекрови. У нас были хорошие отношения, и, наверное, если бы у нас с Петровым были дети, мы продолжали бы общаться. Но Петров скрывал от всех, что видится со мной.

– Людмила Васильевна, Кирилл несколько дней пьет. Дети и собака – голодные, давно не гуляли. Можно я их к вам привезу? А у него тут нужно сделать генеральную уборку. Холодильник весь протух, а собачья моча, того гляди, к соседям снизу протечет.

В этой квартире я знала каждый уголок. Было приятно, что Петров качественно отремонтировал ее. Жаль, что это приличное жилье в таком ужасном состоянии.

– Я с ним сегодня разговаривала, и все было хорошо. Как ты там оказалась?

Я не знала, что ответить.

– Мне нужен был его совет по работе. Трубку взял Тиша, я спросила, чем он так аппетитно хрустит. А он ответил, что сухим «Дошираком». Я и решила, что нужно проверить, все ли в порядке.

– Ты молодец. Привози, конечно. Я, правда, чувствую себя неважно, но деваться некуда.

Я с горем пополам одела детей, слава богу, они сами почти все умели. Взяла на поводок таксу. Разбросала по всем лужам бумажные полотенца, открыла окна и спрятала все спиртное, которое нашла, в коробку в платяном шкафу. Авось не найдет. Разговаривать с Петровым я не стала, да это было бесполезно. Он сидел, тупо уставившись в телевизор, и не реагировал на происходящее.

Если представить себе на минуту, что Петров действительно убивается из-за меня, то, как порядочный человек, я просто обязана поехать с ним в Москву, что, собственно, как нельзя лучше решает мои материальные проблемы.

Надо будет разослать свое резюме в московские агентства. А завтра поговорить с Петровым серьезно.

Действительно, в Москве народ побогаче, там я, безусловно, найду себе применение. А потом, глядишь, и журналистом стану. Может быть. Когда-нибудь. Впрочем, неизвестно почему, мысль о профессиональной журналистике не слишком меня грела. Потому я и забываю позвонить Сологуб. Это же так просто.

Буду семейной дамой со своеобразным хобби. А то открою свое агентство. Я точно знаю, чем можно привлечь клиента. Ситуация показалась мне вдруг настолько уютной и привлекательной, а дети такими трогательными и милыми. По-настоящему новая жизнь поманила меня ласковой рукой.

Все вокруг наполнилось вдруг каким-то важным смыслом. Цепь случайностей, которая привела меня в квартиру Петрова, казалась выкованной самой судьбой. Я преисполнилась величия и спокойствия. Жизнь налаживалась. А мелких бесов вроде Глеба или автослесаря Кости я сумею изгнать из своей головы усилием стальной воли.


Тише и Никише понравилась моя машинка, весьма напоминающая игрушку. Я включила для них диск с детскими песнями советских времен, который всегда вожу с собой на случай необходимости экстренного поднятия настроения. Мы заехали в «Макавто» и купили два детских набора. Я почувствовала себя счастливой мамашей, особенно когда девочка из «Макдоналдса» протянула мне две маски на резиночках со словами:

– А это сувенир для ваших малышей.

Неужели и правда похоже, что эти малыши мои? И меня просто раздуло от гордости. Вот так, без мук деторождения, без памперсов и первых зубов с температурой тридцать девять я получила двух отличных сыновей. И тотчас представила себе, как меня, сгорбленную старуху, по очереди везут в инвалидном кресле два шикарных молодых красавца. Только похожи они были почему-то не на Петрова.

И тут на мой мобильный пришла эсэмэска.

Отправитель 999-00-99. «У Вас, оказывается, очаровательные дети».

Я стала вертеть головой по сторонам.

Пришла еще одна.

«Не вертитесь, врежетесь в кого-нибудь. Я еду сразу за вами. Ваши дети показывают мне языки».

Я показала правый поворот и остановилась, приглашая его сделать то же самое.

Он припарковался прямо за мной.

Я не сразу смогла поднять на него глаза, но когда все-таки отважилась, поняла, что мою стальную волю ковали халтурщики. Я могу ненавидеть этого ослепительного лучезарного Глеба и умирать от стыда за свои глупые пошлые слова, только когда не вижу его. Едва он появляется в поле зрения, все вокруг начинает казаться волшебным и обольстительным, а я сама становлюсь нежной и удивительной.

Вся моя решимость стать образцовой мамашей в ту же секунду испарилась. Мне снова до зарезу понадобился человек, который восхитится мной, оценит мой вкус и талант. И тот единственный, кто на самом деле мог это сделать, сейчас стоял передо мной. Он был нужен мне, будь он на самом деле хоть Дракула!

– Вы не в Бразилии?

– Пришлось вернуться. Слетал только в Нью-Йорк и обратно.

– А как же Даша?

– Ее мать поехала с ней вместо меня.

– Да, кстати, это не мои дети. Это дети моего бывшего мужа. Его бросила жена, их мать. Он в депрессии, и мне пришлось сегодня о них позаботиться.

– Потрясающе, сегодня вы опять открылись с новой стороны. А ваш муж – не тот ли, который купил у нас костюмы и из-за которого вы убежали от меня в тот вечер после вечеринки в консульстве?

– А, да… Кстати, фотографии отличные. Вы отменный фотограф.

– Я рад, что вам понравилось. Вам причитается гонорар.

– Да бог с вами, вы же расплатились со мной. Помните те чудные вещички, которые вы подложили мне в машину?

– То есть вы так это восприняли?

– А как еще? Кстати, ношу. Вот, смотрите.

Я распахнула тренч.

– Вам к лицу. Только лицо усталое.

– Не выспалась, и день был трудный.

– Я понял.

– У меня к вам просьба. Только не поймите меня превратно. Я прошу вас как друга, как человека, который меня понимает. Можете зайти ко мне в гости? На полчаса, больше я вас не задержу. Я очень хочу, вернее, мне просто жизненно необходимо вам что-то показать.

Из глаз моих брызнули слезы.

Он подошел, взял мою руку и поцеловал ее. Это было сенсационное, неслыханное событие.

– Не плачьте, конечно я согласен.

Тепло этого поцелуя обещало несусветное, безумное счастье, но поддаваться было нельзя. Это магия. Как только она кончится, будет очень больно. Гораздо больнее, чем в тот раз. Хотя куда уж больнее.

Помнить об этом, главное – все время помнить об этом.

– Только мне нужно сначала отвезти детей.

– Отлично, тогда через час возле вашего дома. У вас руки пахнут американским тальком. Вы с детьми играли в снукер?

Вот собачий нюх. Я сделала вид, что не расслышала вопрос.

Таким образом, уборка в квартире Петрова отпала сама собой. Ну и ладно, уберусь завтра. А ему будет стыдно, когда протрезвеет.

Я вручила Людмиле Васильевне детей, собаку, картошку, фарш и огурцы и попросила ее позванивать Петрову, чтобы не сошел с ума, когда увидит, что детей нет.


Глеб стоял у моей парадной с букетом белых лилий и пакетом со снедью.

– Я хотел поговорить с вами о последней нашей встрече.

Похоже, он тоже смущался.

– Я прошу вас, не будем, забудем об этом, сегодня совсем другой повод. И я вас пригласила как друга. Эти цветы ни к чему. Хотя ладно, цветы пригодятся. Пойдемте.

Мы поднялись, я показала ему комнату за комнатой.

– Теперь я понял, почему вы заплакали. Такое нельзя не показать.

И он принялся хвалить мой новый интерьер метр за метром, деталь за деталью, не жалея слов и времени.

Правда, пару замечаний все же сделал. Но замечания были по делу, и я с ними согласилась. Дал пару верных советов.

Физически он занимал не слишком много места в пространстве моей квартиры. Однако вокруг себя на метр или два он мощно излучал тепло, благоухание и праздник. Можно было просто стоять рядом, греться в его лучах и слушать, что он говорит, так умно и в то же время так понятно, и чувствовать себя совершенно счастливой.


Цветы я поставила посреди обеденного стола.

– Теперь надо выпить за вашу удачу и творческое дарование. – Он помолчал. – И вам некому, совсем некому, кроме меня, было показать все это?

Я не ответила.

Казалось, он готов был погладить меня по голове. Но не стал.

Я принесла бокалы.

Глеб достал из пакета бордо и козий французский бри.

Я не поверила глазам.

Я сама купила бы то же самое, если бы могла себе позволить бутылку вина за восемьдесят евро и сыр по такой же цене за килограмм.

Искомый «теплый бок» находился в двух метрах от меня. Можно было к нему прислониться, если бы не уверенность, что в итоге он окажется не теплым, а горячим, как адская сковорода.

Вино было прекрасным, сыр восхитительным. От воспоминания о поцелуе руки перехватывало дыхание. Пора было проститься.

– Я возвращаюсь к бывшему мужу и переезжаю в Москву, – не в силах больше терпеть, объявила я.

– Вы? Не может быть! Я не верю. Чем вы будете заниматься в Москве?

Казалось, он был уязвлен и разочарован.

– А здесь я чем занимаюсь?..

Правильно атрибутировав мое сообщение, Глеб моментально вежливо собрался и ушел. Легко. Как это водится у них, у крутых мужиков.

Лишь только он скрылся из виду, я принялась на чем свет стоит ругать себя за то, что могла хотя бы выслушать, что же он все-таки хотел сказать по поводу нашей прошлой ужасной встречи. Но было поздно. Теперь я об этом никогда не узнаю.

В прихожей у двери стоял одинокий Jimmy Choo. Как он здесь очутился? Он же был в шкафу. Наверное, выходил поприветствовать хозяина. Я подобрала его и пошла к шкафу. Но тот, мой, туфель был на месте. Значит, этот – принес Глеб, значит, он все-таки его нашел. Значит, он и есть мой принц. А я его Золушка.

Нет, он не мой принц, просто матрица снова дала сбой.


Я допила из горла вино. Засунула в рот изрядный остаток сыра. И ходила туда-сюда с набитым ртом, любуясь своим богатством то в одном ракурсе, то в другом, обнимая вернувшийся туфель, пока обманчивое бордо не вырубило меня.

Аня Янушкевич советует:

В сырую погоду лучше парковать машину во дворе или на газоне. Если оставить ее на проезжей части, весь левый, водительский, бок покроется грязью.

Глава 11

Четверг

Зарядили дожди. Хотя удивляться дождям в середине октября достаточно нелепо.

Когда я приехала на Мойку, то всерьез засомневалась, нуждаются ли здесь еще в моих услугах.

Вся прихожая была заставлена чемоданами. Однако кухня оставалась в неприкосновенности.

Кьяра металась по квартире, притаскивая в прихожую то одну, то другую вещь, бросала на пол, потом поднимала и уносила обратно.

– Помочь? – спросила я.

– А, явилась? Кто просил тебя знакомить Луиджи с этой сукой, которая хочет увести моего мужа?

– Да мы просто зашли съесть пирожное.

– Я знала, что все русские бабы хищные твари, которых интересуют только деньги.

– Ну, денег-то у нее побольше, чем у вас с Луиджи.

– А, так это он, альфонс поганый, захотел легкой жизни!

– Хочешь поговорить, давай, только сделай милость, не ори так громко. У меня музыкальный слух.

Кьяра попыталась говорить тише:

– Я зашла за Луиджи к нему на работу, а он сидит в зале за столиком с красивой русской женщиной. И так на нее смотрит, что мне стало плохо. Я не стала устраивать скандал прямо в ресторане, хотя очень хотелось. Подождала, когда придет домой. Он пришел и объяснил мне, что это твоя подруга, которая к нему заходит, потому что очень уважает его как повара.

– Ну и в чем проблема?

– Врет он, он от нее без ума.

– А ты без ума от Володи?

Глаза Кьяры хищно сузились.

– Понятно, на чьей ты стороне.

Мы помолчали.

– Ну что, увольняешь или мне переодеваться?

– Переодевайся.

Отходчивая Кьяра отвернулась к окну, закурила.

– Я бы так хотела сейчас надеть кроссовки, взять рюкзак и уйти странствовать, как у Лескова. Ходить и ходить, месяцы и годы.

– Это опасно.

– Ты не представляешь, как это здорово, когда опасно.

– В таком случае я могу найти тебе компанию.

Кьяра обернулась и с интересом посмотрела на меня.

– Ты, что ли? Да у тебя бабская дурная опасливость, чистоплюйство и высшее образование на лбу нарисованы. Куда тебе! Это удивительно, но Россию правильно понимают и оценивают только иностранцы.

– Зря ты так думаешь.

И я подробно рассказала Кьяре, как совершает ежегодные вылазки Валерий Иванович, муж Веры. Умолчав, правда, о том, что Вера и есть Вера.

– Только главное – без всякой подстраховки, без денег, без телефона, без всего. Только татуировка с именем и адресом.

– Я сегодня пойду и сделаю себе такую татуировку.

– Сейчас не сезон. Холодает. Придется ждать до весны.

– Не придется. В Новой Зеландии сейчас весна. Надо потренироваться.

– А как же любовь к России? И потом, одной не стоит.

– А я этого твоего знакомого позову.

– Он за границу не ездит.

– Спорим, что со мной поедет?

– Он женат.

– Ну и я тоже не свободна.

– Я могу спросить.

– Позвони сегодня.

– Постараюсь.

– Как только дозвонишься, сразу звони мне.

Я переоделась и принялась за работу.


Кьяра перестала бегать по квартире и хлопать дверцами шкафов. Наоборот, она сложила все по местам, а складывая, низким голосом напевала какую-то мелодичную песню, похоже неаполитанскую. Вскоре она собралась и ушла. То ли делать татуировку, то ли покупать билет в Новую Зеландию. Она все делает быстро. «Сказано – сделано» – как раз про нее.

* * *

Я набрала Верин мобильный. Она ответила радостным голосом.

– Очень занята? Две минуты поговорить можешь?

– Могу.

– Твой вернулся?

– Нет, а что?

И я вкратце объяснила ей ситуацию.

– Я подумаю, – ответила озадаченная Вера.

Через час она позвонила.

– Я чувствую себя полной дрянью, но я согласна. И более того, я очень рада.

– А он согласится?

– Не знаю. Я последнее время плохо его понимаю.

– Тогда дай знать, когда появится.

– Дам.

Я, пожалуй, тоже чувствовала себя неловко. Позволяю себе вмешиваться в судьбы чужих, взрослых людей. Которые никогда бы не встретились, если бы не я, не мое присутствие в их жилье и в их жизни.

И тут меня осенило. Может, в этом моя миссия? Соединять несоединимое. Быть утком, который сближает и стягивает друг с другом нити основы. Именно причудливое движение утка обеспечивает красоту переплетения и прочность ткани.

Кто проиграет от такой рокировки мужей? Может быть, наоборот, всем четверым прибавится счастья.


Осталось уговорить Валерия Ивановича отправиться в Новую Зеландию.


Закончив трудиться, я позвонила Людмиле Васильевне. Она сообщила мне, что Кирилл забрал мальчиков. Он нашел им через агентство няню на то небольшое время, что они пробудут в Петербурге до отъезда, сам прибрал в квартире и отправился по своим делам.

Выспрашивать подробности я не стала, тем более что они меня пока официально не касаются.

Я позвонила Петрову на трубу, и мы договорились, что он заедет ко мне вечером. Чтобы все обсудить.

Я была свободна до вечера. Решила поехать домой, по дороге прихватила «Из рук в руки» посмотреть телефоны агентств, которые занимаются арендой жилья.


На лестничной площадке встретила Остина, он открывал ключом дверь Филоновой.

– Быстро же ты утешился!

– А что мне еще остается, если ты мною пренебрегаешь?

– Прости меня, Остин.

– Да ладно. Филонова отличная девчонка, с ней так весело.

– И заметь, при этом здоровая. Признайся, все твои предыдущие девушки были твоими пациентками?

Остин задумался. Девушек в его жизни было много.

– Пожалуй, да. Определенно да.

– Вот видишь. Это судьба.

Остин почесал репу.

– Может, и так.

Я поцеловала его в щеку и вошла в свою квартиру.


Там было хорошо.

Образовались два часа безделья.

Я прошлась по комнатам. Тут поправила портьеру, там смахнула пыль с мраморного бюстика и как-то непонятно затосковала. Вопрос о воссоединении с Петровым еще не решен, а я уже тоскую по всем этим вещам. Какая-то я, право слово, мещанка. Может, права Кораблева и нужно просто продать то, что не укладывается в шестьдесят тысяч, и не влезать в долги и прочие перипетии. Но как же я расстанусь с этим зеркалом или с этим комодом? Невозможно.


Я набрала ее номер.

– Кораблева, можешь не давать мне денег, я выкрутилась, просто приходите в гости, – говорила я, глядя на свои скрещенные пальцы.

– Молодец. Не унываешь и добиваешься своего. Когда зовешь?

– В воскресенье нормально?

– А в субботу?

– В субботу я встречаюсь с американским медиа-бизоном. Его предки тоже имели земли где-то возле Перемышля.

– Ну я просто тебе поражаюсь. Только что был пресс-атташе губернатора, и тут на тебе.

– Ты не понимаешь. Пресс-атташе – просто старый друг, учились на журфаке вместе, только он постарше был. У него прекрасная жена, тоже с нами училась, и двое детей. А американца мне Каролина Адамовна через польское дворянское общество по Интернету нашла.

– Ну сильна же ты кидать пальцы, подруга.

– Да какие пальцы!

И я рассказала Кораблевой про наши дела с Каролиной Адамовной.

– Какая ты все-таки странная личность, Янушкевич. Ты давно могла выйти за приличного мужика. При этом с недетской самоотдачей полируешь нужники людям, для родителей которых тюремный клифт был шикарной обновкой. Завязывай со своими швабрами. Кстати, как насчет публикаций у той противной бабы?

– Да никак. Остину она не понравилась. Да и не по профилю ей. Журнал о моде и косметике. При чем здесь мои дела?

– Понятно. А однокашник твой что-нибудь предложил тебе?

– Пока нет. Ты же сама говорила, что быстро не получится.

– Но надо же делать что-нибудь, не сидеть сиднем.

В голове моей крутилась мысль, рассказывать ли Кораблевой про возвращение к Петрову.

– Слушай, у меня тут маза такая. Я, наверное, к Петрову вернусь, буду в Москве с ним жить.

– Ну тогда понятно.

– Что тебе понятно?

– Почему тебе ни Гостев, ни работа не нужны. Что у тебя за чертов однолюбский характер, Янушкевич! Я должна открыть тебе горькую правду. Петров – мудак.

– Как ты догадалась?

Кораблева определенно решила меня взбесить.

– Я с ним виделась. Абсолютно самовлюбленный идиот. Пытался клеить меня. Он поступит с тобой так же, как уже поступил тогда.

– Да ладно, я сама ушла.

– Да, он очень постарался, чтобы ты ушла. Он мне рассказал про ваши прежние разборки.

– Зачем, интересно?

– Не знаю.

– Кораблева, знаешь, в чем твоя проблема?

– Да по сравнению с тобой у меня нет никаких проблем.

– Ну, это понятно. Я про другое.

– Излагай, я слушаю.

– В том, что ты так и не повзрослела. Что ты до сих пор еще девочка-подросток.

– Это еще почему?

– А потому, что тебе до сих пор жизненно необходимо положить к своим ногам всякого мужика, который встречается на твоем пути. И к своей, весьма дурацкой, если честно, цели ты готова идти по углям, по трупам, как угодно, лишь бы получить свое. При этом тебя сильно удивляет, когда другие не ведут себя так же.

Кораблева самодовольно захихикала. Восприняла сказанное как комплимент.

– И только двое воспротивились тебе, и от этого ты сходишь с ума, ненавидишь меня. Это потому что не хотели тебя мои мужчины. Мой Петров. И мой Гостев.

– И с какого боку-припеку они твои? Один женат на другой. Другой даже не снизошел до того, чтобы нормально тебя трахнуть, и уехал в дальние страны. Не льсти себе, Янушкевич.

– Один из них клялся мне вчера в вечной любви, а другой вернулся раньше времени из дальних стран и принес мне огромный букет белых лилий. И заметь, ни один из них ни разу не посмотрел на тебя как на женщину. Пьяный Петров – не в счет.

– Откуда ты знаешь, что он был пьяный?

Я снова скрестила пальцы.

– Он рассказал про тебя.

Кораблева повесила трубку.


Блин, зачем я затеяла этот базар? Теперь не с кем по делу посоветоваться.

Я пошла к Филоновой.

– И скучно, и грустно, и некому лапу пожать. Филонова, можно пожать твою лапу?

– Янушкевич, ты пятнышки с одежды выводить умеешь? Ты ведь у нас на все ручки… Ой, что это у меня получилось?

Остин рассмеялся и посмотрел на нее влюбленно.

– Не знаю, не пробовала. Я, вообще-то, девушка аккуратная, кушаю мало.

– Потому и болеешь, – вмешался Остин. – Больше бы кушала, меньше бы на язву жаловалась.

– Может, попробуешь? Тут ко мне товарчик пришел. Лучшие марочки, вот смотри. Но в пятнышках, потому их и слили. Мне практически бесплатно достались. Если удастся вывести, то можно продать неплохо. Может, попробуешь, я тебе дольку заплачу от продажной цены, если получится. Ну а если нет – выкинем, не велика потерька, досталось даром.

Я посмотрела. Действительно, отличные вещи, модные четыре-пять сезонов назад – то есть в той стадии, когда носить их уже нельзя, потому что они выглядят ультрастаромодными, а в разряд ретро, винтажа в полном смысле слова они еще не вошли.

Я взяла охапку и отправилась к себе. Постелила на пол в кабинете разрезанный по сгибу стодвадцатилитровый мусорный мешок и начала осмотр сокровищ.

Потом достала из кладовки полный швейный набор, машинку Bosch и принялась за дело.


Шел восьмой час вечера, а Петрова все не было.

Я надела на себя то, что получилось, накрылась простыней и отправилась к Филоновой.

Остин смотрел по телевизору футбол.

Филонова жарила котлеты.

– Котлетку хочешь? – спросила она меня, не оборачиваясь.

– Па-бам, – пропела я и скинула простыню.

Филонова несколько минут молча ходила вокруг меня и чуть не сожгла свои котлеты.

– Блин, я не догоняю, это ты вот сейчас, пока я делала фаршик, смастрячила вот такое?

Я кивнула.

– Янушкевич, какого черта ты делаешь на своей беспонтовой работе? Да я тебе пачками буду барахло приносить, и в магазин «Сундук» будем сдавать. Или лучше я в Москву поеду и там сбыт найду.

От удивления Филонова забыла прибавлять ко всем словам уменьшительный суффикс.

– И давно ты открыла в себе такой талант?

– Да я еще в школе хотела модельером быть. Курсы кройки и шитья окончила, потом при «тряпке» курсы конструирования. Шила много, до сих пор кое-что ношу.

– Да я про другое спрашиваю: сейчас-то тебе как пришло в голову, что можно просто взять и без всякого респекта отрезать у жакета Kenzo рукава и воротник и пришить вот это?

– Я когда-то в «Воге» читала, что в колледже Saint Martins в Англии студентам дают задание пойти в секонд-хенд, купить любую вещь на выбор и переделать ее так, чтобы было интересно. Вот и я так сделала.

– А ну-ка давай подберем что-нибудь на мой размер.

Филонова унеслась в комнату, служившую ей складом. И вскоре вернулась с новой охапкой тряпок.

– Давай теперь для меня что-нибудь сделай.

– Ладно, только проверю, не пришел ли Петров.

– На фиг Петрова, шей давай.


Когда я вышла на площадку, Петров уже собрался уходить.

– А я думал: куда ты подевалась? Ни домашний, ни сотовый не отвечают.

Петров вошел, разулся, повесил пальто – похоже, кашемировое.

Затем прошелся по квартире. Добросовестно задержался у тех предметов, которых не видел раньше. Но потом не справился с собой и широко зевнул.

– Красиво у тебя, как в музее. Точно дом писателя Ивана Тургенева в имении Спасское-Лутовиново.


Мне не хотелось с ним ссориться, и я не стала уточнять, неужели у меня так же пыльно, как в том музее, который он упомянул и который мы вместе посетили энное количество лет тому назад. Боюсь, это был последний раз, когда Петров посетил музей не по долгу службы.

Я решила взять быка за рога. Подошла к Петрову и толкнула его на кровать. Он слегка обалдел от моего неинтеллигентного молчаливого натиска. Но вскоре все встало на свои рельсы и поехало по накатанной.

Было ли мне хорошо? Да, мне было хорошо. Так о чем еще думать? О том, что лучшее – враг хорошего? Но ничего лучшего не предвиделось. Значит, остается хорошее.


Спустя некоторое время я накормила Петрова горячими бутербродами с сыром.

– Ну, рассказывай, как жить будем.

– Квартиру нашли, правда пока двухкомнатную. Но зато в престижном районе – метро «Динамо». Но ничего, мы – в одной, дети – в другой. Машина будет служебная.

– Ага, значит, за продуктами я пешком ходить буду.

– Первое время – да, потом что-нибудь придумаем.

– Как там с детским садом?

– А зачем детский сад? Ты же дома будешь.

– Дома? Ха-ха. Я бизнес свой открою.

– Какой бизнес?

Петров не ожидал от меня такой прыти.

– Агентство по подбору домработниц.

– Да там таких агентств хоть задом ешь.

– Да там всяких нелегалок и неудачниц трудоустраивают, а у меня будет другая концепция.

– Ну и какая?

– У меня все будет основано на научном подходе и безупречной логистике. Ну ты же читал мой материал для Сологуб.

– А.

– Что «а»? Разве не круто?

– Есть вопрос.

– Ну.

– Где ты возьмешь легалок и удачниц, которые будут все это делать по твоей концепции? Тебе придется по крайней мере месяц их учить своим премудростям, понадобится помещение, еще что-нибудь, то есть начальный капитал. Он у тебя есть? А бабы, которых ты намерена учить? Они же все тупые. Это ты одна такая в своем роде. Швабры дорогие попортят, тебе придется выплачивать их стоимость. Подумай десять раз. Сидеть с детьми гораздо проще.

– А кто сказал – бабы? Я мужчин найму. Знойных хачей.

– Ага, с интимом для состоятельных леди.

– Зря ты смеешься. Восточные мужчины очень чистоплотные. Они обязаны перед каждым намазом, пять раз в день мыть себе все вонючие места. Из таких изящных кувшинчиков с длинным носиком. Это очень дисциплинирует.

– Откуда ты это знаешь?

– Да это все знают.

– Понятно.

– Что понятно?

– Что покоя мне не будет.

– Почему не будет? По утрам по дороге на работу ты будешь отвозить детей в детский сад. Я тем временем буду убираться, готовить обед и заниматься своим бизнесом. На пути с работы ты будешь забирать детей, дома мы будем ужинать, играть, смотреть «Спокойной ночи, малыши». Когда дети уснут, мы с тобой можем выпить и все такое. По-моему – идиллия.

– Почему ты не хочешь заниматься детьми?

– Ты, по-моему, что-то не понял. Детям – все равно, буду с ними я или воспитательница детского сада. Мы для них, то есть я и воспитательница, – одинаково чужие тетки. Понимаешь?

– То есть ты намерена навсегда остаться для них чужой теткой?

– Подожди. А ты хочешь, чтобы я стала для них родной матерью?

– Где-то приблизительно так.

– Я пока об этом не думала.

– Почему?

– Потому что считаю, что нам сначала лучше понять, сможем ли мы с тобой жить вместе, и детей впутывать в эту историю только при последующей полной положительной ясности.

– Может, ты и права. Только с моей стороны все в полной положительной ясности уже сейчас. Я тебя люблю. Я хочу жить с тобой и хочу, чтобы ты стала родной матерью моим детям.

– Понятно. Но ты должен дать мне время, потому что для меня в этой ситуации слишком много нового. Это трудно. Я должна на опыте убедиться, что все идет правильно. Забрать детей из сада можно в любой момент. К тому же можно найти хороший дорогой садик, где мало детей, комфортные психологические условия. Я думаю, в Москве таких много. Хочешь, узнаю у Кораблевой, как там с садами для детей дипломатов. Будут Тиша с Никишей говорить по-английски раньше, чем писать по-русски.

– Неплохая идея.

– А то сам ей позвони. Вы ведь видитесь, я слышала.

– Кто?

– Да ты и Кораблева. Она мне сегодня рассказывала.

– Подожди, это какая Кораблева – твоя школьная подруга-идиотка?

– Ну, можно и так сказать.

– И где это она со мной виделась?

– Ну этого она не объявляла. В каком-нибудь ресторане, наверное.

– А когда?

– Типа на днях.

– А, я понял. В воскресенье я пьяный в «Русском китче» сидел, ко мне подошла какая-то баба, поздоровалась, все смотрела на меня зазывно. Ухоженная такая, одета прилично. Я подумал, интервью когда-нибудь брал или еще где-нибудь пересекались, но, что это твоя Кораблева, я ни сном ни духом. Погоди, точно, она про наш с тобой развод все меня выспрашивала. Я еще подумал, что, наверное, все-таки учились в универе вместе. Что-то плел там ей. А это, оказывается, Кораблева была. Она в консульстве работает?

– Нет. Ее муж – вице-консул Британии в Питере.

– Здорово. Повезло.

– Кому?

– Ну не ему же.

– Ты о ней такого низкого мнения?

– Она очень сильно меня доставала, когда мы с тобой только поженились. Всячески пыталась затащить меня в койку. Но я тебя любил.

– Я знаю. Она призналась мне недавно.

– Ну вот, еще одной тайной стало меньше между нами.

Петров обнял меня, я прислонилась к его боку, и мне стало тепло и уютно.

– Когда поедем? Мне с работой решать надо. С клиентами попрощаться. В агентстве проследить, чтобы моим кого-нибудь получше подобрали. Оформить договор аренды квартиры. С машиной решить.

– Две недели у тебя точно есть. Придется, правда, тебе со мной вырваться туда на денек. Квартиру посмотреть, прикинуть, какая мебель потребуется.

– Да можно в IKEA московской раздобыть все, что нужно. А потом, со временем, купить итальянскую мебель, ну или какую-нибудь еще, на какую мода будет.

Я еще раз с тоской оглядела все вокруг.

– Я, пожалуй, иностранцам квартиру сдам. Наши все мне тут перепортят. Или составить все в одну комнату плотно и запереть, а квартиру сдавать как двухкомнатную. Точно. Я же так и не вывезла мебель, которую мне завещал Аркадий Павлович. Вот она и пригодится, послужит людям. Схожу в комиссионку, еще чего-нибудь дешевого в том же духе прикуплю, и все. И не надо печалиться о сохранности моего антиквариата.

Я продолжала рассуждать про себя.

Начальный капитал. Где его взять? И я вспомнила про список сокровищ из бабушкиной кладовки в количестве тридцати семи пунктов. Когда поедем квартиру смотреть в Москве, сдам там все это на комиссию. Надо будет спросить Георгия Филипповича, к кому там можно обратиться. Не ходить же по Москве с криками: «А вот кому старье из бабушкиной кладовки?» Но придется ехать на машине. Зато билет на поезд покупать не нужно.

Все складывалось как нельзя лучше.

Петров засобирался.

– Нужно няню отпустить, пока метро не закрылось.

Я поцеловала его на прощанье.


Начиналась моя взрослая жизнь. Кончилась молодость с ее нереальными мечтами и легкомысленной романтикой. Теперь я взрослая семейная женщина с обязательствами и ответственностью.

Моя новая роль мне нравилась.

Аня Янушкевич советует:

Если в помещении, которое вы убираете, глянцевые каменные полы, мойте их очень горячей водой без добавления каких-либо средств. Тогда ни протирать, ни высушивать их не потребуется. Полы будут сиять сами по себе.

Глава 12

Пятница

Анна Витальевна кормила завтраком своего сына Александра Александровича. Она предложила мне присесть и выпить чаю вместе с ними.

Это была отличная возможность спросить про антиаллергические средства, которые я намеревалась заказать по Интернету. Похоже, этим стоило заняться немедленно. Глаза Александра Александровича были красны и грозили вылезти из орбит.

– Послушайте, извините, что я вмешиваюсь, но вам немедленно надо на свежий воздух. Вы можете потерять сознание. Я сама аллергик и знаю, что это такое.

– А на что у вас аллергия? – поинтересовался он.

* * *

И мы душевно поговорили о болезнях. Мне даже удалось сильно рассмешить его, когда рассказала про недавний случай у итальянского повара.

– Нужно будет обязательно к нему сходить, попробовать этот десерт, – решил Александр Александрович. – Мама, приглашаю тебя в воскресенье в ресторан.

– С удовольствием, милый, – улыбнулась старушка.

Тут же я высказала свое предложение по поводу антиаллергенных моющих средств, и сын одобрил мое начинание. Он записал электронный адрес нужной фирмы и сказал, что заплатит со своей кредитной карточки. Это меня очень устроило.

Я вышла проводить его до дверей.

– Я вижу, что вы интеллигентная, воспитанная девушка, но для порядка хочу увидеть ваши документы.

Я показала свой паспорт. Он пролистал его. Посмотрел адрес прописки. И страницу «семейное положение». Улыбнулся, вернул мне паспорт и ушел.


Вооруженная новыми знаниями о борьбе с кошачьей шерстью, я принялась очищать жилье Анны Витальевны. Четвероногих пришлось запирать в ванной всем здоровым коллективом, потому что они не могли оставаться равнодушными к новым предметам обстановки в лице пылесоса, вакуума и других. Анна Витальевна принесла им в ванную все их любимые игрушки, коврики и подушки. К чести кошек, драться они начали только через два часа непрерывного совместного пребывания в довольно скромном по размерам помещении.


Мы с Анной Витальевной обсудили достоинства современных балерин Вишневой и Махалиной. Вспомнили также Кургапкину и Колпакову, которых я видела в детстве. И расстались совершенно довольные друг другом. Жаль, что скоро нам предстоит попрощаться. Моя привычка тесно сходиться с людьми и становиться частью семьи моих клиентов имела и оборотную отрицательную сторону. Трудно отвыкать.

Усталая, но довольная, я вернулась домой.

Филонова собиралась куда-то ехать. Она опасливо озиралась по сторонам.

– Куда едешь?

– За товар платить.

– Много денег везешь?

– Много – не много, неважно. Главное, чтобы не украли.

– Да не парься, я на днях шестьдесят тысяч баксов в сумочке везла – и ничего. А ты небось в трусах прячешь?

– Не твое дело, где я прячу, только лучше уж пусть три раза изнасилуют, чем один – ограбят.

Я подумала и решила, что по мне так наоборот. Лучше пусть ограбят.

С такими веселыми мыслями я вошла в квартиру.


Посреди обеденного стола стоял все еще свежий букет лилий. Я понюхала цветы. Они наводили на разные мысли. Но эти мысли нужно было гнать.

Я сделала себе салат с консервированным тунцом.

Потом достала из бабушкиной кладовки вишневый жакет. «Мастерская Васильева. Гостиный Двор. 1892» – значилось на подворотниковой нашивке. Вот винтаж так винтаж. Одно плохо: спинка жакета пострадала от неправильного хранения. Нужно было что-то придумать. Правильнее всего было бы продать его через антикварный магазин. Я надела его. Он был мал мне в плечах, рукава безнадежно коротки.

И я решила не портить хорошую вещь, а порезать какого-нибудь Armani из филоновских закромов. И точно. Нашелся именно Armani. На подоле кремового платья без рукавов красовалось жирное пятно.

Я примерила платье. Оно было точно впору. А что, если действительно попробовать вывести пятно? Я боролась долго. Но, видимо, не зря эти вещи слили за бесценок. Если бы можно было его вывести, это было бы сделано до нас.

Я взяла самые большие и острые ножницы. И приготовилась к ответственному шагу.

«Прости, Джио», – сказала я вслух. И недрожащей рукой придала подолу фалдовую форму текущего сезона. Обшить такой сложный край подкройной не удастся. Я взяла зажигалку и долго и тщательно обжигала тонкий шелк.

Неповторимая изящная линия фирменного силуэта Armani исчезла, стала дискретной и неверной. Нужно было к вновь созданному платью что-то подобрать.

Из отрезанного подола получился маленький шарфик.

В кучке нашелся плащик Burberry. Это была большая удача. Вещи Burberry мало меняются от сезона к сезону.

Проблема была в том, что накладные кармашки и погончики были испорчены чем-то вроде масляной краски темно-синего цвета. Счистить это с нежной клетчатой бежево-кремовой ткани возможным даже не представлялось. Как же быть? И тут меня осенило. В магазинчике Triniti неподалеку я видела сумку Burberry точно такой же расцветки. Ткань была, разумеется, другого качества. Но расцветка и формат клетки совпадали. Сумка была обширная, пухлая, ее бы хватило. Правда, стоила она немало. Но плащик будет стоить гораздо дороже.

Сказано – сделано. Буду учиться у быстрой Кьяры.

* * *

К вечеру мне удалось реанимировать целый ансамбль. Включая коричневые брючки Sportmax, на которые удалось наложить тайные заплатки.

Филонова была счастлива. Она схватила вешалку и побежала в соседнюю парадную в химчистку.

– Тридцать процентиков – твои! – крикнула она, убегая.

– Пятьдесят, – отозвалась я.

– Обсудим позже.


Спать не хотелось.


Поэтому за комплектом последовало черное бархатное платье Yves Saint Laurent с большой дыркой на самом интересном месте. Его спасли круглые вставки из красного турецкого бархата, обрезки которого нашлись у филоновской матери. Наверное, Лорану стало бы дурно, если бы он увидел мое творчество. Но нам с Филоновой было весело.


Поздно вечером позвонил Петров.

– Я скучаю, – сказал он. – Приезжай ко мне.

– Уже поздно.

– Ну приезжай, пожалуйста. Я договорюсь твою малышку поставить на платную стоянку.

– А твоя няня завтра придет?

– Позовем – придет.

– А то поедем с детьми куда-нибудь за город.

– Так звать или не звать?

– А хочешь, в Эрмитаж с детьми сходим? Твои уже были в рыцарском зале?

– Нет.

– Не были или не хочешь?

– Не были, и не хочу.

– О, придумала. Устроим пролетарское развлечение, пойдем в боулинг.

– А почему это боулинг – пролетарское развлечение?

– Ну, простонародное, я имела в виду.

– А я, честно говоря, думал, что боулинг это, наоборот, круто.

– Ну, раз круто, то и пойдем. Только в пять мне нужно будет уйти.

– Куда это, интересно? Я думал, ты на все выходные останешься.

– Я договорилась о встрече, давно уже, отменить не могу.

– Я с тобой пойду, нянька вечером посидит. В ресторанчик какой-нибудь сходим, вкусно покушаем.

– Нет, я тебя взять не могу и освобожусь поздно. Могу прийти к вам в воскресенье утром. Можем в зоопарк сходить.

– А с кем ты встречаешься?

– С важным человеком, по делу.

– Ну можешь сказать, по какому делу?

– Тебе не понравится.

– Почему?

– Потому что я встречаюсь с американским миллионером, который хочет предложить мне руку и сердце.

– Ха-ха-ха. Хватит врать. Ну а серьезно?

Говоришь правду – не верит.

– С хозяйкой своего агентства встречаюсь, беру уроки бизнеса.

– А почему в субботу вечером? Нельзя, что ли, в офисе поговорить?

– Она предложила, я согласилась. Мне же это надо, я и подстраиваюсь.

– А она, случайно, не лесбиянка?

– Нет, не лесбиянка.

– Жаль, а то я бы посмотрел. Ну, сейчас-то приедешь?

– Ну ладно. Приеду.

До Петрова я добралась без приключений.

На этот раз у него было чисто, в холодильнике имелись продукты.

Я приготовила грибную запеканку. Мы выпили вина и улеглись в постель.

Находиться в супружеской постели Петрова мне было неуютно. И когда он уснул, я перебралась на гостевой диван.

Проснулась я среди ночи оттого, что Петров громко кричал:

– Ты вообще понимаешь, сколько сейчас времени? Мне похеру, что ты в Нью-Йорке, хоть в пустыне Гоби. Дети спят, ты в курсе? Я не хочу слышать твои глупости. Ты сломала мне жизнь один раз. Хочешь второй раз все испортить? Только у меня все стало налаживаться! Нет, ты не приедешь в Питер. И документы из суда тебе пришлют на адрес твоего хахаля. Как – бросил? А куда же документы слать?


Петров сбавил тон, и мне стало не слышно. В сторону туалета, а потом обратно прошлепали маленькие пятки. Сначала одни, потом другие.


– Вот ты где. А я испугался, что ты сбежала. Представляешь, Таньку бросил ее немец в Нью-Йорке. Она там одна без копейки денег. И из отеля выгоняют.

– На панель пойдет, – мстительно сказала я.

Петров растерянно смотрел на меня.

– И сколько ей, суке, придется ходить на панель, чтобы купить билет?

– Ты что, идиот? Это она мне – сука. А тебе – мать твоих детей. Позвони в «Мегафон», пусть они тебе узнают, где прямо сейчас можно деньги в Америку послать.

– Ага, ответит «Мегафон» ночью, держи карман шире.

– Позвони Татьяне, пусть продлит отель на сутки. Получит деньги – оплатит.

– Ага.

Зашел Тиша.

– Мама звонила?

– Да, – сказал Петров.

– Она приедет?

– Да.

– Скоро?

– Да.

– Ура! – закричал ребенок. – Никишка, завтра мама приедет!

– Давай спать, – предложила я.

Вскоре Петров снова уснул.


Я собралась, захлопнула дверь и ушла.


Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал.

Аня Янушкевич делится опытом:

Консервированного тунца можно добавлять в любую салатную основу на выбор:

– помидоры, огурцы, зелень;

– яйцо, зеленый горошек, соленый огурец;

– рис, кукуруза, оливки;

– морская капуста, красный перец, майонез.

Глава 13

Суббота

Петров позвонил в девять утра.

– Я все решил. Она с мальчишками будет жить здесь, в Питере. Я смогу содержать всех. А мы с тобой поедем в Москву. Конечно, ты мне больше нравишься в качестве матери моих детей, чем она. Но биология распорядилась иначе. Что ж, будет повод родить еще детей, как ты хотела.

– Ты деньги послал?

– Еду. Хочешь, в Эрмитаж днем сходим? Я няню вызвал.

– Давай заезжай ко мне, как освободишься.


Я накормила Петрова омлетом.

– Петров, ты должен дать ей еще один шанс. Ради детей.

– Исключено. Я ее ненавижу.

– Ты ревнуешь.

– К кому? К этому уроду? Выискался Борис Беккер.

– Ты должен дать ей второй шанс ради детей.

– А как же мы с тобой?

– Никак. Мы развелись шесть лет назад.

– Ты не понимаешь. Я тебя люблю.

– А я тебя нет.

– Ты встретила другого?

– Встретила, но у меня с ним ничего не получилось. Дело не в нем.

– А в чем?

– В том, что на самом деле я конкретно тебя больше не люблю.

– И когда ты это поняла?

– Сегодня ночью.

– Все понятно. Ты отказываешься от меня, чтобы у моих детей был отец. Я понимаю, у тебя самой отец погиб и для тебя это священно. Но я же буду их любить, и видеться с ними, и воспитывать их.

– Да, ты прав, для меня имеет значение эта тема. Но главное в другом.

– Так в чем же?

– Я больше тебя не люблю.

– Тебе, похоже, приятно это повторять.

– Я не пойду с тобой в Эрмитаж. Иди к детям.

Он долго возился, мялся, ходил в туалет, допивал чай. Но я была непреклонна, и он ушел.


До встречи с медиа-магнатом оставалась уйма времени.

Перед моими глазами снова поплыли видения Глеба. Он стоит у дерева напротив британского консульства, сидит на корточках в белом плаще около консерватории. В конце концов, хрен с ним, с сексом. Не сошелся свет клином на этом, в общем-то, факультативном занятии. Можно просто дружить. Ему со мной интересно, я точно знаю.


При мыслях о Глебе ноги сами понесли меня к куче испорченной одежды.

Я нашла очень красивое пальто Chanel. К сожалению, совершенно непоправимо испорченное. Вся куча была завернута в гобелен. Я развернула. Гобелен, точнее, две толстые гобеленовые портьеры большого размера имитировали один из черно-белых орнаментов Мориса Эшера. Сначала я решила покрыть им кровать. Но потом мне в голову пришла идея получше.

– Ах, тебе не нравятся выкройки журнала «Бурда»! Посмотрим, как тебе понравится выкройка от Chanel.

Я аккуратно распорола испорченное пальто и тщательным образом приколола его детали к гобелену. Хватило на все. Остался изрядный кусок.

Спустя четыре часа я пришивала оригинальную целую и красивую подкладку Chanel к новому пальто.

* * *

Потом пошла в свою кладовку и вытащила оттуда сапоги Casadei, у которых я порвала голенище о торчавший из лестницы металлический штырь.

С помощью шила, сапожной и хирургической игл и самоклеящейся резинки мне удалось соорудить новые гобеленовые голенища.


Я была почти одета для выхода в свет, и тут весьма кстати вспомнила о куске чернобурки, хранившемся в пакете с нафталином в бабушкиной кладовке. Она собиралась сшить мне пальто с воротником и манжетами. Пока я лазала в кладовке, гадая, получится ли за пару часов выгнать запах нафталина, мне позвонили в дверь.

В дверях стоял бывший автослесарь, а ныне Светланин содержанец Костя. Он был слегка навеселе, дорогой галстук сбит на сторону, роскошная стрижка – в беспорядке.

– Меня Светка прислала, чтобы я у тебя тачку забрал, документы и доверку.

– Что вдруг?

– Да ты ее, самодурку, знаешь, приспичило вдруг.

– Я позвоню ей.

– Да без толку звонить ей. Дома ее нет, а трубу подзарядить забывает всегда. Запасная у нее только в офисе, она ее оттуда не выносит. А ту, что дома, если Крыська ей не зарядит, то всю неделю будет без трубы ходить.

– Ты уже так хорошо изучил ее привычки?

– Так чего тут изучать. Ездит без телефона, все время мне звонит из офиса. Привези то, привези се, я то забыла, я се оставила. Покою – никакого.

– Бедняжка.

– Ну и еще я, это, хотел продолжить тот наш разговор, ну помнишь, когда ты приезжала масло заливать.

– Насчет твоих средних параметров?

Он вспыхнул.

– Так вот. Пока ты не откажешься от своих слов, я отсюда не уйду.

– А сейчас мой бойфренд со своим ключом из магазина придет.

– Не ври, нет у тебя сейчас никакого бойфренда. Я, думаешь, идиот? Я справки навел.

– Нет, даже не думай. Ничего такого у нас с тобой не будет. И вообще, у меня дела, у меня встреча.

– Ну и правильно. Не будешь ерепениться – успеешь на встречу.

Он подошел ко мне. И я поняла, что назвать этого мальчика скотиной – сделать ему комплимент.

Мне стало холодно и страшно. Доигралась.

– Тебя посадят.

– Во-первых, пока мы будем это делать, ты раздумаешь меня закладывать, потому что тебе наверняка понравится. А во-вторых, если не раздумаешь, то ничего не докажешь. Ольга-пиздоглазка скажет, что ты и раньше ко мне приходила, она тебя запомнила. Светке скажу, что ты давно сама меня домогаешься, только бабок у тебя нет. Так что она тебя тут же уволит. Да еще в агентство твое накапает, что ты у клиенток мужиков отбиваешь.

Я прикидывала, поверит ли Светлана. Неизвестно.

– Хорошо. Я отказываюсь от своих слов. Я верю, что у тебя выдающиеся параметры, ты гигант большого секса и все твои партнерши навеки счастливы оттого, что им довелось с тобой гормонально пообщаться.

– Нет. Этого мало. Ты сейчас повторишь мне все это в любовном экстазе.

И он недвусмысленно протянул ко мне руки.


Это просто бред какой-то.

* * *

– Хорошо. Только быстро, а то я спешу.

– Нет. Это будет не быстро. Это будет так, как правильно.

– Ладно. Тогда иди мой руки и все остальное.

– Давно бы так.

Костян самодовольно усмехнулся и погладил меня по груди.

Едва он зашел в ванную, я опять быстро побежала в кладовку, взяла там молоток, большие гвозди и несколько дощечек, которые все собиралась выкинуть, но так и не успела. Сначала тихо-тихо я заперла ванную снаружи на задвижку. А потом быстро-быстро крест-накрест заколотила дверь оказавшимися кстати дощечками.


Костян бился о дверь и посылал мне матерные проклятия.


Я набрала сотовый Светланы.

– Света, ты посылала Костяна забрать у меня машину, документы и доверенность?

– Нет. Зачем?

И я пересказала ей придуманную им историю.


– Я его заперла у себя в ванной, хочешь, приезжай забирай.

– Выгони его взашей. Он, наверное, сбежать от меня собрался, но, чтобы на какое-то время грошей хватило, решил тачку продать.

– Я не могу его выгнать – он буйный. Я боюсь.

– Ладно, сейчас с фирмы охрана к тебе приедет. Я им дам инструкции. Адрес диктуй.

Костян бушевал в ванной.

– Не ори, – сказала я ему, – сейчас Светкины амбалы приедут и башку тебе открутят.

– Ты что, не ментам звонила?

– Нет.

– Значит, все-таки я тебе нравлюсь.

Костян почти утешился по ту сторону двери.

Вскоре пришли амбалы и увели его.


История с американцем после всех моих злоключений с Петровым приобрела внезапную актуальность. А что, если он стоящий мужик? Вдруг он мне понравится?

И я принялась собираться с удвоенной силой.

Пришить чернобурку к новому пальто я уже не успевала.

Но пальто придешь и снимешь. А как же платье?

Платье Одри убило бы американца наповал. Но оно было священным и неприкасаемым для меня.

Нужно было еще платье. В филоновской куче ничего подходящего не обнаружилось.

Я пошла к ней. Похоже, Остин здесь прижился. Он лежал в трениках на диване и читал журнал «Здоровье».

– Филонова, у тебя есть еще порченые платья моего размера?

– Есть.

– Дай посмотреть.

– А ты что-нибудь сегодня сделала?

– Сейчас покажу, только дай мне быстрей пару платьев, мне через полтора часа на встречу идти.

– Романтическую или деловую?

– Может, и романтическую. Не знаю, как получится.

– Уже несу, давай быстрее покажи, что ты там наваяла.

Я надела пальто и сапоги и вернулась к ней.

Филонова долго хлопала глазами.

– По крою похоже на Chanel, но ткань необычная. Это же занавески, в которые я все заворачиваю.

– Дура ты, Филонова. Это же орнамент Эшера.

– А где пальто Chanel?

– Я его распорола.

– Зачем? – Филонова явно расстроилась.

– Чтобы выкройку снять.

Я показала ей подкладку от пальто.

– А починить его никак нельзя было?

– Нет, там голяк, ничего не получилось.

– А сапоги, Янушкевич! Какая вещь! Тебе надо браться за ум, точнее, за иголку с ниткой.

– Вот смотри. – Я показала ей мозоль от наперстка. – Платья давай.


Филонова подала мне два платья. Одно на чехле, из органзы насыщенного синего цвета. Другое из блестящей итальянской шерсти кораллово-красного цвета. Однотонные. Смотреть названия я не стала. Платья были отменного качества и кроя, но скучноватые и в пятнах. На одном – лак для ногтей плюс фирменная жидкость для его снятия. На другом – что-то похожее на кровь или красное вино.

– Филонова, ты рисовать умеешь?

– Нет, а что?

– Ну и какая ты после этого Филонова?

– Ну, так, как мой однофамилец, я тебе легко изображу.

– Давай сделай так: нарисуй домик и дерево. Размер десять на десять сантиметров. Только на плотной бумаге.


– На.

Филонова смотрела на меня, как на Копперфилда.

– Еще нужна нитрокраска из баллончика. У тебя есть?

– У Рыжиковой есть.

– Сбегай, а?

Филонова безропотно побежала в соседнюю парадную к Рыжиковой, которая владела химчисткой.

Пока она ходила, я сделала из ее картинки два трафарета. На один попали крона дерева и домик. На другой ствол и крыша.

Филонова притащила четыре баллончика. Черный, белый, малиновый и зеленый.

– Отлично, – сказала я.

Взяла красное, точнее, почти оранжевое платье, наложила трафарет на пятно, проложила все бумажным полотенцем, и только собралась нажать на распылитель, как вдруг подумала, что слишком тороплюсь.

– У меня есть брюки из похожей ткани. Давай попробуем, как ляжет, – предложила Филонова.

Мы попробовали. Краска не растекалась. Ткань не расплавилась. Вот что значит отменное итальянское качество. Ура.

На кухню зашел Остин.

– Вы тут красите, что ли? Воняет на всю квартиру.

– Молчи. Иди отсюда. Тут искусство творится, – выставила его Филонова и закрыла дверь.

Но Остин снова вошел.

– Давайте я вам помогу, а то мне скучно.

– А что ты умеешь делать?

– В стенгазете буквы писать.

– Очумелые ручки, – скептически выразилась Филонова.

– Отлично, – сказала я, – напиши нам первые три строчки текста песни Supersonic группы Oasis готическими буквами, чтобы получился квадрат двадцать на двадцать сантиметров.

Я принесла ему вкладыш от диска.

* * *

– А как же мой домик? – обиделась Филонова.

– Пригодится.

– Ну вот, я думала, будет очень изысканно, малиновый домик на оранжевом фоне. Очень смелое современное сочетание.

– Извини, Филонова, у меня сегодня другое настроение.


Я взяла баллончик с белой краской, наложила сделанный Остином трафарет на пятно и нажала на распылитель.

Потом выбрала другое место на спине и повторила манипуляцию.

Филонова надела платье на плечики, открыла форточку и повесила на нее платье, чтобы краска быстрее высохла. «Полчаса сохнет», – прочла я на баллончике.

Филонова с тоской посмотрела на домик.

– Интересно, бывают художественные школы для взрослых?

Остин обнял ее и сказал:

– Ты так прекрасна без рефлексии. И потом у тебя есть другие серьезные таланты.

Филонова благодарно улыбнулась и поцеловала Остина в щеку.


Я забрала платье и ушла к себе, не в силах смотреть на чужое счастье.

Вдогонку мне Филонова кинула черно-белую сумочку Miu Miu из меха пони.


Никакие обязательства меня не сдерживали. И я решила поехать на такси, напиться и придумать, что мне делать с американцем, по ходу дела. Мой прежний горький американский опыт меня не слишком тревожил. Может, я снова начала доверять хорошо одетым мужчинам?

* * *

Ресторан «Палкин» выбрала Каролина Адамовна. Видимо, из-за близости его к «Невскому Паласу», в котором остановился мой визави.

Стивен Сомборски был достаточно хорош собой и не имел еврейских кровей. Это стало ясно при первом же взгляде. Просто фотография была слишком контрастной. Карие глаза и темные волосы он унаследовал от матери, которая была родом из Уэльса. А валлийцы, как известно, смуглы и чернявы. Взять хотя бы Кэтрин Зету-Джонс. Он попытался разговаривать со мной по-польски, но я не могу говорить на этом языке, хотя, как любой русский, почти все понимаю. Поэтому, когда я предложила перейти на английский, Стивен очень обрадовался. Я не поняла, понравилась ли я ему внешне. Поэтому держалась в дружеском тоне, не кокетничая и не флиртуя. Ему, казалось, такая интонация тоже пришлась по душе. Я старалась вести себя как англичанка, а именно – поддерживать постоянный диалог на самые разнообразные темы и в то же время не вторгаться слишком стремительно в личное пространство собеседника.

В конце концов светский щебет прискучил Стивену, и он задал мне несколько прямых вопросов, которые, как мне казалось, можно было задать заранее по Интернету. Для того чтобы при встрече оставалось лишь составить представление о психофизиологическом облике нового знакомого.

Вопросы касались моей прошлой жизни: была ли я замужем, есть ли у меня дети, живы ли мои родители, есть ли у меня братья и сестры, какое у меня образование, кто я по профессии, какой собственностью я владею, могу ли я претендовать на недвижимость в Литве или Польше. Обо всем этом он мог спросить раньше. Но предпочел выяснить все это в личном общении. При этом у него был такой строгий вид, что мне показалось, будто я нахожусь на собеседовании по приему на работу.

Узнав все, что его интересовало, он немного расслабился, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Мы заказали еду.


Я уже предвкушала, что Стивен откроет-таки мне свое человеческое лицо, но нам помешали.

С громким возгласом узнавания, как будто между нами не произошло некрасивой ссоры, ко мне приблизилась Кораблева. Джеймс приветливо помахал мне из-за столика, который они занимали за моей спиной вместе с какой-то незнакомой мне парой.

Мне пришлось ее представить, и Стивен пригласил ее присесть. Кораблева нешуточно распушила хвост, кокетничала, козыряла своим высокосортным английским, хвасталась знакомством с Ферджи и другими тухлыми британскими знаменитостями. Джеймс встревоженно поглядывал на нее, но не мог оставить своих гостей и только поднимал голову, когда Кораблева хихикала особенно громко. Я ненавидела ее за это. И она это знала. Хотя одна ее шутка мне понравилась.

– У нас в Лондоне, – говорила она, – все недоумевают, почему у Романа Абрамовича хватило денег на футбольную команду «Челси», но не хватает на нормальную стрижку.

И они со Стивеном зашлись в приступе смеха, объединяющего завистливых бедняков против звезд и богачей.

По сравнению с Абрамовичем Стивен с его парой сотен миллионов был, конечно, бедняком.


Хотела бы я знать, откуда Кораблева узнала, где я встречаюсь со Стивеном. Что ее вылазка была запланированной, мне стало ясно, едва она появилась. Хотя понятно, что стуканула Каролина Адамовна. Ей не дают покоя лавры успешной свахи, и она не ожидала подвоха со стороны замужней Кораблевой.

Стивен был явно очарован Кораблевой. Еще бы, она так старалась. Поэтому, когда она наконец ушла к Джеймсу, он только и мог, что задавать вопросы о ней. Кто ее родители, когда вышла замуж, счастлива ли в браке, богата ли. Мне этот разговор был не очень интересен, и я постаралась свернуть мероприятие, едва обед был закончен. Мы дружески попрощались, Стивен обещал писать. Резонно было спросить зачем. Но я не спросила.

Уходя, я подошла к столику, за которым сидел Джеймс, и поздоровалась с ним. Он тоже очень мило пошутил:

– Знаешь, как мы, англичане, говорим на иностранных языках? Точно так же, как на родном, только в два раза громче и в два раза медленнее.


Новое пальто оказалось теплым, и я решила пройтись хотя бы до Невы.

После сегодняшней истории с Кораблевой я подумала, что люблю Глеба еще больше. Какой он молодец, что не поддался на ее мерзкое дешевое кокетство! Я понимала про себя, что через полчаса остыну и Кораблева перестанет казаться мне такой противной. В конце концов, я сама виновата, сама взяла ее на «слабо». И у нее все получилось. С другой стороны, зачем мне этот Стивен, несмотря на все достоинства, вроде платиновой Visa и приятной внешности? Зато возникшее между нами дружеское расположение, возможно, когда-нибудь пригодится.


Все-таки у незамужних девушек, вроде меня, картина мужского присутствия меняется чрезвычайно стремительно. Еще на прошлой неделе меня добивались трое. И где они теперь?

Еще сегодня днем меня страстно хотел поиметь подросток Костя, а вечером миллионер Стивен хотел взять замуж. И вот никого не осталось. Вокруг меня Антарктида, ледяная пустыня. Мужчины, ау? Нет ответа.

На Невском было светло и людно. Но все-таки он непроходимо провинциален. Я решила, что мне здесь не нравится, поймала такси и вернулась на родную Петроградскую сторону. Среди языческих северных чудищ, украшающих фасады домов на Петроградской, я чувствую себя удивительно уютно. Здесь моя родина.

Я пришла домой. Думать о плохом не хотелось. Гости завтра, похоже, не придут. Вот и будет время пройтись по антикварным лавочкам в поисках покупателей для бабушкиных сокровищ. Сдача квартиры отменяется. А значит, надо отдавать долги.

Я решила посвятить вечер искусству фотографии. Для этого я принесла в столовую все функционирующие осветительные приборы и соорудила белый экран, на фоне которого собиралась сфотографировать свои раритеты для скупщиков, чтобы показать их на фото, а не грузить и не таскать.

Но тут мне позвонил Благовещенский.

– Слушай, я рассказал Ленке, что виделся с тобой, она страшно хочет тебя видеть. У нее день рождения сегодня. Может, заедешь ненадолго? Она на сносях, хочется ее побаловать. Приезжай, а? Я, правда, пока не нашел для тебя ничего подходящего.

– Не парься, я приеду. Что подарить?

– Да не нужно ничего, просто повидаемся.

– Это тебе не нужно, а беременной женщине обязательно что-нибудь нужно. У вас третий на подходе?

– Ага.

– Ну давай быстро думай, чем ее порадовать.

– Она у меня фарфор коллекционирует. Анималистические фигурки Ломоносовского фарфорового завода. У нее уже штук сто в коллекции. Ну, это уже негде взять, магазины закрыты.

– Не волнуйся, диктуй адрес.

Я завернула в пузырчатый пластик очаровательного ягненка из бабушкиных запасников. На нем как раз было написано «ЛФЗ».

Благовещенские жили в новом кондоминиуме на Васильевском. Отличный вид из окна, прекрасная планировка. Недурной классический и, видимо, покупной интерьер был безнадежно приукрашен искусственными розочками и другим не подходящим барахлом. Благовещенский принял у меня пальто.

– У себя дома я не слуга, – напомнил он мне старую присказку нашего университетского преподавателя.


– О, Chanel, кудряво живешь, – прочитал он надпись на подкладке пальто.

Я не стала открывать ему тайну.

– Ты только не смейся над ее розочками, ладно? Она очень тяжело переносит эту беременность, и я стараюсь вообще ничего не делать и не говорить ей наперекор. Ладно?

– Да без вопросов. Но тебе скажу, вашей домработнице надо надрать задницу. Посмотри, что с дверью! Не сердись, это я по-дружески.

– Да какая домработница, она у меня с собственной матерью три недели не разговаривает. Я сам все убираю.

– Бедненький. Хочешь, я как-нибудь приду тебе помогу?

– В каком смысле?

– Ну, квартиру тебе уберу.

– А я подумал, что обо мне, несчастном, хочешь позаботиться.

– Прекрати приставать, охальник.

Мы посмеялись.

Тем временем в прихожую вплыла Елена. Плохо промытая голова, отекшее безразличное лицо.

Она была абсолютно невероятных размеров. Весила не менее ста килограммов.

– Здравствуй, солнышко. Цветешь? Не то что мы, грешные.

– Здравствуй, Ленка. Признайся, капризничаешь, гулять не ходишь, лежишь?

– Я выкинуть боюсь. Два раза выкидывала, в прошлом году и в позапрошлом.

– Тогда лежи, вопросов нет. Подарок вот тебе принесла.

И я развернула ягненка.

И тут произошло чудо. Глаза Елены засверкали, она с неожиданным проворством выхватила у меня из рук скульптурку и закружилась с ней в танце.

– Это же Евгений Чарушин, сорок девятый год. Какая прелесть!

Она бросилась в комнату, мы с Благовещенским за ней, там она устремилась к стеклянной икейской витрине, стоявшей на самом почетном месте, где она складировала свои сокровища.

– Вот. Любуйся моими детками.

Фигурок было много. На одной полке были собраны медведи бурые и белые разных размеров, на другой разнообразные птички, на третьей всякой твари по паре, на четвертой, нижней, стоял лось, такой же, как у моей бабушки. Ягненок присоединился к нему.

– А сколько стоит такой лось?

– Сто баксов. В нем много мелких деталей, рога там, поэтому целых, без сколов, мало сохранилось. Но цены растут, на будущий год будет стоить сто двадцать.

– Слушай, когда появится малыш, тебе придется все это убрать повыше.

Она посмотрела на свой живот почти с ненавистью.

Почему-то сегодня я вела себя удивительно бестактно.


За чаем я выслушала лекцию о ломоносовском фарфоре, его химическом отличии от других сортов, о художниках, в разное время лепивших формы, о состоянии рынка старых фигур, о фигурках по формам Шемякина, которые он сделал по мотивам своего «Щелкунчика» в Мариинке. И так дальше. Настроение Елены было прекрасным, лицо прояснилось.

Когда я собралась уходить, Благовещенский долго благодарил меня за произведенный эффект и винился, что ничего для меня не сделал.

– Я прошу тебя об одном, – сказала ему я перед уходом. – Позвони Сологуб, заинтересуй ее чем-нибудь, пусть она возьмет мои заметки. Я ей отослала на прошлой неделе. А она не хочет их публиковать.

– А хорошие заметки?

– Нормальные.

– Хорошо, нажать на Сологуб через комитет по печати я могу. Твои заметки возьмут, будь уверена.

Мы расцеловались, и я уехала домой.


Дома я закончила съемку сокровищ. Ягненка пришлось стереть.

«А сто баксов-то были не лишние», – подумала было я. Но радость, которую испытала при виде ягненка Ленка Благовещенская, была значительно ценнее.

* * *

И тут мне позвонила Райко. Коллега по работе. Она миловидная молодая девушка, поэтому работает в основном официанткой по разовым приглашениям для кейтеринговых ресторанов на больших вечеринках во дворцах или других залах. А уборкой занимается от случая к случаю.

Голос ее был совсем охрипшим.

– Янушкевич, выручай. Никто в воскресенье не соглашается меня подменить.

– А где подменять-то?

– Бал-маскарад в Екатерининском дворце.

– А что за публика?

– Одни иностранцы, принцы европейские, да еще вроде Влад Монро. День рождения богатой английской наследницы. На экзотику приехали.

– Старовата я для Золушки.

– Ну спаси меня, подведу – в другой раз не позовут.

– Там форму выдают?

– У меня дома форма.

– Во сколько начало?

– В пять надо быть там.

– И до скольки?

– До упора.

– Сколько платят?

– Пятьсот рублей.

– Обдираловка.

Аня Янушкевич советует:

Фарфоровые статуэтки с величайшей осторожностью протирают мягкой влажной тканью. Особенно аккуратно следует обращаться с фигурками, расписанными над глазурью. Такие статуэтки лучше вообще не мочить, может пострадать роспись.

Глава 14

Воскресенье

Утро пришлось посвятить уборке собственной квартиры. Последствия моей плодотворной творческой деятельности захламили мое жилище весьма основательно.

Где, интересно, сейчас Глеб, подумалось мне. Жаль, что нельзя позвонить ему и сказать: «Знаете, а я раздумала выходить замуж и переезжать в Москву. И вообще, что вы там хотели объяснить про наш так называемый секс?»

Нужно было что-то придумать, как-то войти с ним в контакт. А может, не стоит? Лишь только я снова вспоминаю тот ужасный вечер, как мне становится ясно, что ни в коем случае не следует к нему приближаться. Нет мужчин, и пес с ними. Найдутся. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Да и какие наши годы, всего лишь четвертый десяток разменяла… Но я запретила себе плакать. Раз и навсегда.

В процессе уборки мне пришлось дважды подойти к телефону. Оба раза по одному и тому же поводу.

Первой позвонила Вера.

– Мой вернулся. Положила в ванну отмокать. Так что будет тебе завтра работенка. Невеселый. Говорит, лето было короткое. Я смотрю на него и вроде как не узнаю. Раньше всегда так радовалась, когда он возвращался. А теперь так стыдно. Вроде как избавиться от него, бедненького, хочу.

– Странно, что ты только сейчас поняла. А ведь это надо было сделать еще двадцать пять лет назад.

– Злая ты. Мы все детство друг друга любили. Он мой портфель все десять лет после уроков таскал.

– Ты хочешь сказать, что никто из вас не знает, в какой момент ваша любовь кончилась?

– Я, во всяком случае, не знаю. Думаешь, кончилась?

– А ты так не думаешь?

– Отстань ты от меня. Всю душу мне перевернула. Жила я и жила себе, горя не знала.

– Может, ты и не знала горя. Только счастья тоже не знала.

– Замолчи. Выискалась тут правдорубка.

– Вера, у меня к тебе есть меркантильная просьба.

– Меркантильная? Интересно. Излагай.

– Дай мне в долг на год двадцать тысяч баксов. Отдавать буду постепенно.

– Дам. Десять процентов подойдет?

– Что ты имеешь в виду?

– Что я дам тебе двадцать, а отдашь ты мне двадцать две. Десять процентов – очень низкая ставка. Я сама беру черные кредиты под двадцать четыре процента.

Про проценты я не учла.

– Вообще-то, мне и восемнадцати хватит.

– Значит, вернешь девятнадцать восемьсот. Проценты будешь платить ежемесячно. Тысячу восемьсот делим на двенадцать, получается сто пятьдесят баксов в месяц. Могу высчитывать из твоей зарплаты. Как только отдашь какую-то часть, проценты будем считать из оставшейся суммы. Солдат ребенка не обидит.

– А когда сможешь дать?

– Ну, завтра не смогу. В среду. Заезжай в офис после работы.

– Ладно.

– Ну что ты погрустнела? Давай звони своей итальянке, пусть придет, посмотрит на мое сокровище, прямо завтра. Ни меня, ни детей дома не будет.

И словно по заказу, спустя полчаса позвонила Кьяра.

– Я татуировку сделала на всякий случай на трех языках. По-русски, по-английски и по-итальянски. Весь живот исписала. Забавно. Как наши дела?

– Можно завтра увидеть твоего предполагаемого спутника. Я завтра у них работаю, приглашаю тебя с собой.

– А ты мужчину-то этого раньше видела? Он вообще какой?

– Видела. Добрейший. Тишайший. Пьет и плачет. Но временами превращается в такого смрадного гада, что только диву даешься. Откуда что берется!

– Обожаю, настоящий русский характер. А внешне как выглядит?

– Старый фильм «Идиот» смотрела? Вылитый артист Яковлев. Только старше, естественно.

– Разве такой может превратиться в смрадного, как ты говоришь, гада?

– Может, еще как может.

– Я заинтригована.

– Записывай адрес.


Райко жила на «Удельной», мне пришлось поехать к ней за фривольным лакейским камзолом и паричком. Так что само провидение указывало мне дорогу на барахолку. Пробегу, посмотрю, что сейчас популярно, какие цены. Может быть, появятся какие-нибудь идеи. На всякий случай взяла с собой фотоаппарат.

Несмотря на пасмурную погоду, на барахолке было чрезвычайно многолюдно. Первое, что бросилось в глаза, – фарфор очень популярен и в цене, правда, антропоморфная скульптура в большей степени, чем анималистическая. Но это с точки зрения коммерции, а вкус у каждого свой. Популярны скульптуры из силумина. Ломоносов, Есенин, Достоевский, Петр Первый, академик Павлов, разнообразные безымянные спортсмены, Пушкин и даже Гитлер, – все они были представлены. Продавались также старинные елочные игрушки и – мода сезона – настенные коврики. Все, что хранила бабушкина кладовка, имело спрос и немалую, но все-таки совсем недостаточную цену. Хотя теперь у меня в запасе год и я могу прозондировать Москву. Например, большая Индира Ганди может стоить тысячи две долларов, по моим прикидкам. Может же цена в Москве в антикварном магазине быть вчетверо выше, чем у нас на барахолке? Наверняка. В таких раздумьях я пробиралась вдоль торговых рядов к метро. И вдруг прямо на земле на газете увидела потрясающую деревенскую наивную икону святых мучеников князей Бориса и Глеба, украшенную фольгой. Я потянулась к ней, но чья-то рука в дорогой кожаной перчатке схватила ее быстрее.

– Сколько стоит? – спросил Глеб.

– Тыщща, – ответил пьяненький мужичок, моментально в своем масштабе оценив покупательную способность Глеба по его нехилому прикиду.

– На барахолку надо одеваться скромно, маскироваться под пролетариат, иначе цены заряжают втрое…

Глеб достал купюру и протянул ее мужичку.

– Еще не переехали или в гостях у матушки?

– Я не еду в Москву и не возвращаюсь к бывшему мужу.

Глеб не улыбнулся, но что-то в его лице неуловимо изменилось.

И тут, не знаю почему, меня вдруг понесло. Я навела объектив своего фотика на его лицо, щелкнула и сказала:

– Это странно, но, когда вы рядом, мне кажется, что ваше лицо и есть солнце, а не тот бледный круг света над горизонтом.

– Что?

Глеб не понял или не поверил своим ушам. Очевидно, голос мой прозвучал слишком буднично для такого пафосного признания.

Повисло неловкое молчание.

– Извините, мне пора, – сказала я и пошла к метро.

Опять облажалась, опять наболтала лишнего. Нет у меня счастья и не будет – с такими приступами словесного поноса.

Я ввинчивалась в толпу, старалась сжаться и скрыться из виду как можно скорее.

В это время подал голос мой сотовый, пришлось остановиться. Звонил Александр Александрович, сын кошатницы Анны Витальевны.

– Я вас слушаю. Новости по поводу моющих средств?

– Не хотите сегодня со мной поужинать? – спросил Александр Александрович.

– Это неожиданное предложение. И в любом случае я сегодня занята.

– Не пренебрегайте мной, девушка. Я – отличный вариант.

– Вы – не вариант. Вы женаты.

На этой фразе меня догнал Глеб. Он подозрительно посмотрел на телефон, который я держала около уха. Разговор был странный, а теперь мне и вовсе захотелось свернуть его побыстрее.

– Извините, я не могу говорить.

Александр Александрович продолжал свою речь, но я отключилась.

– Женатые мужчины осыпают вас непристойными предложениями? – Глеб смотрел ревниво.

– Да. – Отнекиваться не было смысла.

– Вы спешите? Я вас подвезу.

– Я еду в Пушкин, это далеко.

– В гости?

– Там в Екатерининском дворце закрытый прием.

– А, да, я слышал. Вы приглашены?

– Типа того.

– А я нет. – Кажется, известный тусовщик Глеб был уязвлен этим обстоятельством. – Пожалуй, принцы – вполне подходящая для вас компания. Простите за бестактность, но вас не смущает разница в возрасте?

– Вы имеете в виду, что все они слишком молоды для меня? Так ведь заводить подруг и жен постарше модно в этом сезоне. Разве вы не слышали?

– И вам нравятся прыщавые юнцы с тонкими запястьями?

– Что-то не припомню ни одного прыщавого среди их высочеств.

– И кто же ваш фаворит? Кого вы наметили сегодня в жертвы?

– Мне нравятся немчики, они так трогательно краснеют. Может быть, Эрнст Ганноверский или Казимир фон Витгенштейн. Разберусь на месте.

– Они же совсем дети! Может, вместо этого сходим куда-нибудь вместе?

– Не могу, обещала.

– Тогда на «Детей Розенталя» во вторник?

Меня охватил восторг, я давно мечтала услышать эту новую русскую оперу Леонида Десятникова. Либретто написал мой любимый писатель Владимир Сорокин.

– Это премьера в Петербурге? А Сорокин будет?

– Думаю, да.

– Блеск.

– То есть вы согласны. Жаргон Эллочки-людоедки вам не очень идет.

– Спасибо вам большое, сейчас очень спешу, созвонимся во вторник.

Я не позволила ему опомниться и убежала, пока он не заметил, что я еду на метро.

* * *

Радоваться было страшно. Еще один совместный вечер в Мариинке. Чем он кончится на этот раз?


Но почему он от меня никак не отстанет? Зовет, манит, однако намерения его туманны, как и прежде. Он встречается со мной не ради секса, тогда ради чего? Чего еще может мужчина хотеть от женщины? Вопросов было много, ответов не было вовсе.

Всю дорогу до Пушкина я терялась в догадках. И потерялась окончательно. Все мои гипотезы, одна нелепее другой, разбивались об очевидный факт: Глеб – самый загадочный мужчина на свете. Тайна, которую страстно хочется разгадать. Но разгадать не получится, если он сам ее не раскроет. Остается надеяться, что он захочет это сделать. Рано или поздно. Пожалуй, Кораблева права и эту историю невозможно оставить на полпути. Ужасно хочется понять, что к чему.


– Кораблева, я тебя простила, давай мириться, – позвонила я ей по сотовому из маршрутки.

– Ты серьезно? Не сердишься?

– Неа.

– Я бы убила за такое. Прости меня, кроткое ты созданье.

– Ладно, не парься. Я тут подумала, я согласна встречаться с Гостевым по твоему плану, только ты должна мне помочь: собрать о нем всю-всю информацию, я имею в виду романы, отзывы о нем, ну ты понимаешь.

– Соберу. Когда увидимся? Хочешь, приду твою мебель смотреть сегодня.

– Не, я сегодня работаю.

– Бедняжка, это в воскресенье? А, понимаю, у тебя же долг. Где работаешь?

– В Екатерининском дворце на приеме.

– Ни фига себе. Можешь провести меня?

– Вряд ли. Я заменяю подружку, сама на птичьих правах.

– Ну, тогда созвонимся. А ты все-таки – святая.

– Отстань.


Принцы и впрямь оказались невзрачными. Все-таки принц Уильям вне конкуренции. Он, безусловно, самый привлекательный европейский наследник. Но принца Уильяма не пускают на отвязные вечеринки, подобные той, на которой мне пришлось потрудиться.

Сначала работа моя не заладилась. Я все забывала, что одета в мужской костюм и должна кланяться, а не делать книксен, подавая новое блюдо или подливая вино. К счастью, пища не слишком интересовала молодых аристократов. Они очень быстро захмелели, стали громко смеяться и кричать, бегать по дворцу и кучковались в туалете. Надо сказать, что туалеты расположены в Екатерининском дворце довольно далеко от парадной бальной залы, где был накрыт стол. Компания светской молодежи возвратилась оттуда оживленной, с блестящими глазами. Они потребовали немедленно устроить им дискотеку. Дискотека продолжилась беготней и прыжками по старинным креслам и кушеткам в разных залах дворца. Охране пришлось проявить весь такт, чтобы музей не был разрушен.

В разгар веселья прибыл опоздавший гость. Я не видела, кто это был, потому что задержалась в буфетной. А когда возвращалась, некий молодой человек обратился ко мне:

– Excuse me, miss. Could you please show me the way to WC.

– Sure, your Highness.

Это был принц Гарри.

Пока мы шли к туалету, я поинтересовалась, как ему понравилось в Петербурге. Принц был очень вежлив, сказал, что в Петербурге он в третий раз, и в третий раз неофициально. Что город ему нравится. Но слишком холодно.

– А что, если бы вам предложили российский престол, вы бы согласились?

Принц оторопел.

– Разве в России снова будет монархия?

– Возможно. Так согласились бы вы?

– О да, я всегда мечтал быть королем.

– Тогда мы будем на вас надеяться.

– Кто «мы»? – поинтересовался принц.

– Сторонники монархии.

Принц, который явно всю дорогу до этого комкал в кармане заветный пакетик, вдруг приосанился, напрягся и раздумал идти в туалет.

Наверное, нужно было добавить что-то еще, но у меня в голове крутились только фразы типа «Я дам вам парабеллум» или «Заграница нам поможет».

Весь оставшийся вечер он смирно просидел за столом. Он отказался от шампанского и прочих вин и пробовал разные сорта русской водки. Может быть, он размышлял о том, чтобы вернуть правящему дому монополию на производство этого крепкого национального напитка?

Розовощекие немецкие принцы довольно скоро покинули собрание. Один уснул, другому стало дурно. К концу вечера продолжали бодрствовать практически одни девушки во главе с высокорослой именинницей. Малое количество кавалеров их нимало не смущало, и веселились они от души.

Вскоре основное застолье свернули, оставили только маленький буфет, который должен был функционировать до утра. Музыка гремела, дети резвились.

Мне вручили пятьсот рублей и отпустили восвояси. Принц Гарри разыскал меня, когда я уже переоделась. Он оглянулся по сторонам и положил мне в руку визитную карточку.

– Я записал здесь номер моего прямого мобильного телефона. Так что теперь я всегда на связи.

Я горячо пожала руку его высочеству. Среди гостей он единственный оставался вменяемым.


Я десять раз пожалела, что не поехала на машине. В уплату за обратный проезд мне пришлось отдать весь сегодняшний заработок, да еще и приплатить из кошелька.

Аня Янушкевич советует:

За дорогими перчатками ухаживают так же, как за дорогой обувью. Перед первым использованием сбрызгивают спреем для создания водо– и грязеотталкивающего слоя. В дальнейшем чистят специальной щеточкой 2–3 раза в неделю или по необходимости. Важно не оставлять их грязными. Летом перчатки набивают мягкой бумагой и хранят в светонепроницаемых коробках.

Глава 15

Понедельник

По дороге к Вере я вспоминала, как мы с бабушкой, когда она была жива, в октябре устраивали праздник глинтвейна. Какой вкусный глинтвейн она делала! Даже в те годы, когда еще было невозможно купить необходимые для него разнообразные пряности. Мой любимый – с апельсиновой цедрой. Я решила, что сегодня вечером обязательно сварю себе большую порцию.

Перед тем как угоститься глинтвейном, мы с бабушкой наряжались и прихорашивались. Из моих темных волос бабушка мастерила взрослую гладкую «ракушку». А на свои светлые накануне обязательно ходила делать перманент. Точнее, электрическую завивку, она делала ее у одного и того же мастера в течение сорока лет.

Бабушка носила высокие каблуки до восьмидесяти лет. Правда, на моей памяти уже не шпильки, а устойчивый толстый каблук. До глубокой старости она тратила на обувь бешеные деньги. У нее была масса разных шляпок, надо им тоже сделать ревизию, проверить, не поела ли моль.

У бабушки были запасы. Пока я росла, она перетаскала в ломбард немало семейных ценностей.


Бабушка не пользовалась духами. «Красную Москву» она презирала, несмотря на то что запах этот был некогда создан для императрицы Александры Федоровны. Каждое лето бабушка собирала лесные ландыши, заливала их льняным маслом, которое покупала на рынке, выдерживала какое-то время, после чего смешивала с медицинским спиртом. Потом затыкала пробкой с трубочкой. Спиртовые пары выходили, и примерно через неделю у нее получался отличный ландышевый экстракт, который она использовала вместо духов. В кабинете, бывшей бабушкиной комнате, до сих пор витал неистребимый аромат ландышей.

В отличие от меня, бабушка каждую неделю делала маникюр – и тоже сорок лет в одном месте. Я помню подагрические, покрытые пигментными пятнами ласковые бабушкины руки с безупречными ногтями и в перстнях. Так гладить меня по голове, как она, не умел никто. Эти четыре перстня хранятся у меня, но все велики. И потом руки – мой рабочий инструмент, я не могу их украшать, это мне мешает. Но может быть, когда-нибудь я тоже буду ходить с холеными безупречными руками в роскошных перстнях.


Я подхватила Кьяру у метро, и мы вдвоем отправились к Вере. Я позвонила, и дверь открыл Валерий Иванович. В джинсах и хорошей серой водолазке он выглядел даже интеллигентно. Я никогда раньше не смотрела на него как на мужчину, а тут увидела, что он, пожалуй, хорош собой. Если бы только не был таким болезненно худым и бледным. Хотя в этой серой водолазке бледность его казалась почти интересной. Насчет молодого Яковлева я, конечно, загнула. Глаза его не были такими ясными. Но на Тараторкина вполне тянет. Те же впалые щеки, длинные руки и ноги, тонкие нервные пальцы.

Я представила Кьяру и Валерия друг другу.

– Я не спросила вашего согласия. Кьяра – литератор и собирает материал для книги о России. – Кьяра пихнула меня в бок. Я остановила ее упреждающим жестом. – Не могли бы вы рассказать ей о своих путешествиях? Она очень интересуется.

– С удовольствием, у меня уйма свободного времени. – Валерий не ожидал такого внимания к своей персоне.

– Аннушка, накрой нам чай на кухне, – с интонацией радушного хозяина попросил Валерий Иванович.

– Конечно, – ответила я.

В холодильнике обнаружилась посылочка от Луиджи – коробка с пирожными. Но ее я не стала трогать.

Я поставила чайник, заварила, разлила по чашкам, подала сушки, сухарики, мед.

Валерий Иванович моментально проникся симпатией к дорогой гостье, не знал, куда ее усадить. И до меня дошло, что я интуитивно выбрала верный подход. Его же никто не слушает. Дети отмахиваются как от назойливой мухи. Вера воспринимает его склонность к прогулкам как досадную болезнь и вряд ли интересуется, чего такого нового увидел он в этом году, каких духовных богатств прикопил. А ведь ему наверняка есть что рассказать.

– Ань, а там пирожные такие были… Подай, пожалуйста, – вспомнил хозяин.

Я замерла. Сейчас случится непоправимое. Кьяра узнает пирожные Луиджи и поймет рокировку. Она может разораться и уйти, тогда я точно потеряю клиентов на четверг.

– Благодарю вас, терпеть не могу пирожные, – объявила Кьяра.

– А, тогда не надо, я их тоже не люблю.

Я вздохнула с облегчением.

– Сама-то сядешь с нами? – позвал Валерий.

– Нет, я потом, работы много.

Работы и впрямь было много. После того как Валерий полежал пару часов в ванне, стенки ее покрылись фиолетовыми разводами, а гидромассажные форсунки засорились. Мне пришлось снимать боковину, залезать под ванну, демонтировать форсунку, прочищать ее и устанавливать на место. Короче, в ванной я колбасилась часа полтора. Хорошо еще, не пришлось вызывать мастера из обслуживающей фирмы, тогда бы дело затянулось до вечера.

В тяжких трудах я забыла о воркующей парочке. Когда спустя примерно три часа после начала работы я забрела на кухню выпить чаю, они с увлечением показывали друг другу шрамы и именные татуировки, как в фильме «Смертельное оружие-3».

В конце рабочего дня я убирала кухню и прихожую под аккомпанемент расстроенной гитары. Валерий вдохновенно исполнял для Кьяры какие-то замшелые бардовские песни. Эта бедняжка слушала его, раскрасневшись под ласковым взглядом.

Мне стоило больших усилий сдернуть ее с места.

– Оставь что-нибудь на следующий раз.

– Это потрясающе! – говорила она мне, пока мы стояли в пробке у Сенной площади. – Это же настоящая русская духовность! Полное презрение ко всему материальному, ко всем благами и удобствам. Рассветы на берегу таежного озера, могила Чингисхана, спуск на плоту по Енисею. И никого вокруг. Один на один, ты и Создатель. Я отдала бы все на свете, чтобы увидеть это своими глазами. Только на артиста Яковлева он не похож. На путешественника Федора Конюхова. Только тот раскручен и материально обеспечен. А этот без страховки ходит. Так экстрима больше.

– Значит, понравился?

– С ним так интересно разговаривать! Не то что с моим мужем. Песочное тесто, слоеное тесто. Как мне это все надоело! А Осло? Ты была в Осло? Это такая дыра! Там все спать с курами ложатся. Порнуху с десяти вечера крутят. Считается, что это очень позднее время. Дрочилы чертовы.

– Это ты норвежцев обругала?

– Ну да.

– Они не виноваты.

– Знаю, что не виноваты, но мне-то что делать? Разводиться, что ли?

Я молчала. Постепенно меня стало одолевать чувство вины. Я раскалываю крепкую итальянскую семью.

Какая я все-таки бессовестная интриганка.


Дома я еще раз полюбовалась на свой интерьер. Глебу тоже понравилось. А уж у него глаз алмаз. Петров не очень похвалил. Но что такое Петров в смысле старинного интерьера? Ничто. Хотя, конечно, хотелось бы, чтобы кто-то еще высказал свое мнение. Интересно, кораблевский Джеймс из богатой семьи или нет? Помнится, Кораблева говорила, что он поклонник Конрана. Если так, то вряд ли заценит мое старье.


– Кораблева, вы чего сейчас делаете?

– Да ничего, Джеймс только с работы пришел.

– Приходите ко мне ужинать. Вы вообще что едите?

– Мы все едим. Сделай какую-нибудь русскую кухню.

– Ты имеешь в виду щи и кашу?

– Ну нет. Не так буквально. Щи, наверное, подойдут, а на второе какие-нибудь соленые огурцы, квашеную капусту. Джеймс обожает экзотику.

Я побежала к Филоновой разжиться капустой и огурцами домашнего засола.


Совершенно прижившийся Остин валялся на диване.

– Филонова, у тебя что на обед?

– Щички, котлетки, капустка квашеная, огурчики. Ты голодная? Садись, накормлю.

– Слушай, а у тебя много щей?

– Я на три денька варю, ты знаешь. Шесть литриков. А что?

– Можешь отлить мне в кастрюлю литра два?

– Могу. Только ты тогда купишь мне завтра говядинки.

– Забились. А капусты и огурцов можешь дать?

– Понятно. Опять Петров объявился?

– Нет, придет английский дипломат с женой, хочет русской кухни домашней отведать.

– А, раз так, и котлеток тебе дам.

– Это тот самый англичанин, который с тебя в консульстве глаз не сводил?

– Каких глаз? Ты что, Остин! Не придумывай. Знаете что, вы тогда приходите сами со своей едой. А то неудобно.

– И придем. И о международном положении побеседуем, – продолжалось бухтение с дивана.

– Остин, я тебя умоляю! Я никогда не была твоей девушкой, поэтому не надо никаких сцен ревности, ладно?

Филонова пошла переодеваться.

– Я был уверен, что тогда ты ради него меня отшила.

– Он женат на моей лучшей подруге. И я за всю жизнь только три раза с ним поздоровалась и попрощалась. Даже о погоде ни разу не говорили.

– Тебе видней, конечно. Но в тот вечер он с тебя глаз не спускал.

– Может, у него косоглазие. У нас в школе был преподаватель математики Алексей Александрович. Красивый был мужчина, но косой. Когда мне казалось, что он смотрит на меня, на самом деле он смотрел на Тарасова, который сидел на четвертой парте. И наоборот, если казалось, что смотрит на Тарасова, значит, смотрит на меня. Так и здесь. Тебе казалось, что он смотрит на меня, а он, может, смотрел на дверь, ждал, что кто-нибудь еще зайдет.


Однако сообщение Остина смутило меня несказанно. Хотя чего мне смущаться? Как там у классика? То, что сэр Генри влюблен, грозит бедой только самому сэру Генри. И все-таки надеюсь, что если он и смотрел на меня, то по какой-либо другой причине.

Мы с Филоновой быстро соорудили стол. У меня нашлись суповые тарелки фабрики Кузнецова. Пришлось достать и фамильное серебро. Соленые огурцы в порядке иронии я сложила в соусник Villeroy & Boch. В центре стола поставили горшок с геранью. Почему-то у Филоновой герань бурно цвела и зимой, и летом. Вскоре пришли Кораблева с Джеймсом. Я показала Кораблевой мебель, на которую она пожадала мне денег. Надо отдать ей должное, она ни разу не пошутила и не пыталась меня опустить или унизить.

– Ты знаешь, – сказала она, когда мы вместе зашли в ванную, – я не могла бы жить среди таких вещей, все это сильно напоминает Эрмитаж. Но атмосфера, которую ты создала, совершенно особенная, уютная и романтическая, наполненная непонятного мне, но, несомненно, глубокого смысла. Твоя страсть заслуживает уважения. Я беру свои слова обратно. Ты имеешь право жить так, как ты хочешь.

– Спасибо, подруга.

– А денег у меня нет, поэтому я и отказала. А не потому, что мне жалко.

– Ты не обязана ничего мне объяснять.

– А я все-таки объясню, чтобы ты не держала меня за говно. Сто пятьдесят тысяч, скажу честно, я просто промотала. Шмотки, брюлики, отпуска. Вжик – и все. Когда очнулась, решила оставшееся вложить во что-нибудь. Ну и купила квартиру. Сдаю теперь, в основном англичанам, которые приезжают сюда. Джеймс мне находит квартирантов. Если бы у меня были деньги, я бы обязательно тебе дала. Во всяком случае, теперь, когда все это увидела.

– Давай пойдем в столовую, а то там может случиться разборка.

– Какая разборка?

– Да Остин почему-то думает, что твой Джеймс ко мне неравнодушен. Собирается с ним поговорить.

Размякшее, подобревшее лицо Кораблевой снова приняло обычное хищное выражение.

– А ты разве мутишь с Остином?

– Нет, он живет с Филоновой. Просто он считает, что я отправила его домой с вечеринки в консульстве из-за того, что Джеймс на меня якобы смотрел весь вечер.

– А он смотрел?

– Вряд ли. Впрочем, я не видела.

– А ты его отправила из-за того, что пришел Гостев?

– Нет, я его раньше отправила, еще до Гостева.

– А зачем ты его отправила?

– Сама не знаю. Просто боялась, что придется его отшивать у дверей квартиры. А мне нужно было, чтобы он не обиделся и встретился с Сологуб.

– Ну-ну.

Кораблева надулась и пошла в столовую.

К счастью, приветливость и простодушие Джеймса победили настороженность Остина. Они с удовольствием выпивали и закусывали, а Филонова наливала щи и подкладывала котлеты.

Кораблева глядела на меня волком и при первой же возможности начала собираться. Джеймс смотрел на нее с недоумением, но не спорил.

Остин ушел, а Филонова помогла мне вымыть посуду.

– Какой мужчина этот Джеймс! Такой красивый, добрый, веселый. Везет же некоторым. Эх, почему я не учила в школе иностранные языки?

– А некоторые не ценят свои сокровища.

– Да иди ты, неужели она ему изменяет?

– Вряд ли изменяет, но особо счастливой себя не считает.

– Вот так дура! Извини, конечно, все-таки подруга твоя.

– Да права ты. Дура и есть.

Филонова ушла смотреть сериал.

А в дверь снова позвонили.

Я обрадовалась. Наверное, Кораблева вернулась мириться.

Я, не заглянув в глазок, открыла дверь со словами:

– Я очень рада.


Александр Александрович с пучком гвоздик и какой-то бутылкой шагнул на порог:

– А уж я как рад!

– Я думала, это подруга вернулась мириться.

– Слово не воробей… Рада – значит рада. Давай, поставь цветочки, бокальчики доставай, начинается красивая жизнь в твоей берлоге.

К счастью, у меня есть вторая дверь, и я смогла загородить ею проход.

– Мы, вообще-то, не договаривались…


В квартире по очереди надрывались сотовый и городской телефоны.


Я судорожно подбирала слова, чтобы не впустить, но и не оскорбить.

– Ну хватит упрямиться, я мужик щедрый, не пожалеешь.

– Понимаете, для меня это очень неожиданно, вот так вдруг, с бухты-барахты…

– Я же тебе вчера звонил.

– Я не знаю, как вам объяснить, чтобы вы поняли…

За спиной Александра Александровича внезапно появился Глеб.

– Может быть, мне объяснить, что девушка не желает общаться?

Александр Александрович обернулся, смерил Глеба с головы до ног оценивающим взглядом и понял, на чьей стороне преимущество. Но чтобы не показать свою готовность к поражению слишком быстро, спросил:

– А вы, собственно, кто?

– Сосед.

– Тогда, может быть, пройдете к себе?

– Пройду, когда вы уйдете.

Александр Александрович постоял еще какое-то время на площадке, потом сунул цветы под мышку и пошел вниз по лестнице.


– Хорошо, что я все-таки поднялся!

– Очень хорошо, – сказала я, – не знаю, как бы я от него отмазалась.

– Надо было послать грубо. Тогда бы понял.

– Грубо, но изящно я не умею, не дал Бог таланта. И потом, существует целый комплекс связей и зависимостей, который не позволяет вести себя грубо с определенными людьми.

– Что ж, понимаю. Но это не повод пускать этих определенных людей в постель.

– Вы думаете, он хотел в постель?

– А вы как думаете? За свои жалкие гвоздики он хотел именно в постель. Неужели вы не сообразили, королева?

– Вы могли бы сыграть Воланда.

– Бросьте, я не настолько демоничен и, надеюсь, не так стар. У вас слишком пылкое воображение.

Я усадила Глеба за стол.

– Употребляете ли вы такую плебейскую пищу, как щи, ваше адское величество?

– С удовольствием.

Он ел действительно с большим удовольствием. А я с неменьшим удовольствием на него смотрела.

И тут меня опять понесло.

– Помните, когда я упала в обморок в Quazi, а вы надо мной наклонились? Мне показалось, что вы Дракула и хотите меня укусить. Мне очень хотелось, чтобы вы это сделали.

– Я определенно кажусь вам слишком мрачным. На самом деле я веселый человек. Стараюсь не слишком коптить небо, не зарываться, не пакостить по мелочам. – Он вытер губы салфеткой. – Я, собственно, принес вам…

– Платье.

Глеб растерянно посмотрел на меня.

– Как вы догадались?

– Ну, очевидно, вы не хотите, чтобы я слишком занашивала платье Одри, или с ним у вас теперь связаны неприятные воспоминания. А с другой стороны, боитесь, что я надену что-нибудь неподобающее, типа того злосчастного костюма. И сливки общества, которых завтра в Мариинке, судя по всему, соберется немало, подумают, что вы пришли с плохо одетой дамой. Поэтому вы решили заранее подстраховаться.

– Вы еще и умны.

– А вы не знали?

– Знал. Но не подозревал, что настолько.

– Тащите ваше платье. А знаете, почему в первый раз вы оставили платье в машине?

– Ну и почему же? – Глеб недоверчиво усмехнулся.

– Вы хотели посмотреть, какой у меня унитаз. Чист ли он, стоит ли заводить со мной знакомство.

Глеб покраснел и засмеялся.

– Вынужден признать, что вы видите меня насквозь.

– Вам это неприятно?

– Еще не понял.

– Не скрою. Я хочу, чтобы вы стали для меня еще прозрачнее.

* * *

Глеб отвернулся и быстро пошел в прихожую за платьем.

Это было не платье, а восточный кафтан и шаровары из шелка.

Они показались мне смутно знакомыми.

– Только не говорите, что они принадлежали принцессе Диане.

– Откуда вы знаете? Вы узнали этот костюм?

– По-моему, в таком же она ездила с официальным визитом в Пакистан.

– Не в таком же, а в нем. Ну вот, сюрприза не вышло.

Глеб огорчился.

– Не будьте ребенком, я с радостью надену этот костюм завтра, но потом верну, вместе с платьем Одри. Может, сдать в химчистку, или испортят?

– Если хотите сдать в химчистку, я скажу, в какую можно. Только умоляю, не надо ничего возвращать. Вы понятия не имеете, как приятно мне видеть вас одетой в эти вещи.

– Спасибо.

Я обняла Глеба за шею и, не стесняясь, расцеловала его трижды в обе щеки.

Он замер. Потом приблизил свои губы к моим и, едва касаясь, поцеловал. Теперь я старалась не дышать, но продолжения не последовало.

– Прощальный поцелуй. Холодный. Мирный.

Мне хотелось смеяться и плакать.

– До завтра, – сказал Глеб.

И ушел. Что характерно, мне уже не было так больно, как раньше. Прививка действовала.

Я выглянула в окно. Машина Глеба еще стояла.

Телефон подал сигнал о том, что пришло sms.

Это было сообщение от Глеба.

«Если вы думаете, что я импотент, то это не так».

«Мне должно от этого стать легче?» – ответила я вопросом.

«Все расскажу завтра, не занимайте вечер после театра».

«ОК».

Жаль, Кораблева опять на меня надулась, а я ее так и не спросила, какую такую информацию она собрала про Глеба. Пожалуй, мне и не нужна никакая информация. Сегодня между нами произошло что-то настоящее. Что-то похожее на начало отношений.


Теперь главное – найти какую-нибудь работу, чтобы формально называться хотя бы журналисткой. Надо позвонить Сологуб. Я набрала ее номер.

– Чем порадуешь?

– Честно говоря, радовать нечем. Помочь тебе с этим материалом не могу. Написано неплохо, но тематика совершенно не подходит моему журналу, и тем, с кем я дружу, тоже. Благовещенский мне звонил, просил тебе помочь. Но как-то неубедительно. Ничего осязаемого пообещать не смог.

– А как твои дела с Остином?

– Можно подумать, что ты не в курсе.

– Не в курсе. – Я скрестила пальцы.

– Он мне не звонит, на мои звонки не отвечает. Да и я уже нашла себе другой вариант. Так что здесь у меня нет никаких интересов.

– Ну ясно, извини за беспокойство.

– Если надумаешь написать что-нибудь на другую тему, милости просим. Владеющих русским языком повсеместно становится все меньше, так что для тебя моя дверь открыта. Тему лучше согласовать заранее. Ну ты теперь и сама это понимаешь.

– Отлично. Непременно воспользуюсь твоим приглашением. Будь здорова.

– И тебе не хворать.


Теперь очередь Благовещенского.

– Извини, что не перезвонил тебе. Ленка в роддоме на сохранении лежит, так что свободной минуты нет. Честно говоря, я не думал, что тебе так срочно. Судя по твоему виду, у тебя все хорошо. Да ты и сама в консульстве, помнишь, говорила, что скопила капитал. Куда тебе спешить, отдыхай, наслаждайся свободной жизнью. Если у меня что-нибудь появится, дам тебе знать. Но скоро не обещаю. Малыш на подходе, да и вообще с вакансиями тяжело. Ты не сердишься?

– Нет.

– Ну и славно. Пока тогда?

– Пока.

Я на чем свет ругала себя за то, что послушалась Кораблеву и плела о себе дурацкие сказки. Все мои новые старые знакомые уверены в том, что у меня все в порядке и что я хочу работать ради того, чтобы выгуливать новые деловые костюмы. Нельзя никого слушать. Надо жить своим умом! Ну и дура же я!

Аня Янушкевич делится опытом:

Глинтвейн готовят следующим образом. В двухлитровую кастрюлю заливают две бутылки красного полусладкого вина, лучше грузинского, добавляют 4 столовые ложки сахарного песка и пол-литра воды. Смесь медленно доводят почти до кипения. В горячий напиток добавляют пряности. Или апельсиновую цедру.

Глава 16

Вторник

Лишь только я вошла в квартиру Минихов, как стало ясно, что и в этом доме покоя больше нет.

Несколько картин, в их числе мои любимые Коровин, Сомов и ранний Шагал, были сняты с привычных мест и стояли, прислоненные к стене в кабинете. Несколько других уже были упакованы в коробки. Стены зияли пустотой и сиротливостью. Сергей Сергеевич был дома и носился по квартире как ветер.

Заметив меня, он остановился и сказал:

– Отлично, поможешь.

– Что делать?

– Пакуй Сомова, Коровина, Шагала – короче, всех по этому списку. – И он протянул мне бумажку.

Это был лист плотной зеленой бумаги с водяными знаками, на котором было написано: «Московское бюро аукционного дома „Сотбис“ принимает у Миниха Сергея Сергеевича на ответственное хранение заявленные на аукцион произведения живописи» – и далее следовал список из тридцати наименований. Вся коллекция.

Сергей Сергеевич был так быстр и суров, что обратиться к нему с вопросами я не посмела. И решила ждать, когда все прояснится.

Когда я упаковала оставшиеся картины, в квартиру вошли грузчики в необычной темно-зеленой униформе и аккуратно вынесли коробки одну за одной.

Сергей Сергеевич тоже собрался.

– Извини, что так получилось. Убери здесь все, пожалуйста. Вот твоя зарплата за месяц вперед. Надеюсь, за это время ты найдешь себе других клиентов. Когда закончишь, прибери у Кары тоже. Она, наверное, дома. Если ее нет, то вот ключ, потом отдашь консьержу.


Голова моя шла кругом. С каких пор они стали делить квартиры? В прошлый вторник все было совершенно как обычно.

Я закончила уборку и отправилась к Каролине Адамовне.

– Может быть, вы объясните мне, за какие прегрешения я только что получила расчет?

Каролина Адамовна сияла новыми серьгами и свежим макияжем.

– Я развожусь с Сергеем и выхожу замуж за Фрэнка Потоцкого.

– За Синюю Бороду?

– Именно.

– С вашим любопытством я бы этого не делала.

– Ты имеешь в виду, что долго я не проживу?

– Типа того. Вы не сможете удержаться. Вы обязательно откроете заветную дверь и испачкаете ключ флуоресцентным порошком.

– Даже если так! Я буду жить как графиня, как я того заслуживаю.

– А ваш Синяя Борода в курсе, что вы собираетесь жить как графиня? Может быть, у него на вас другие планы. Может, он хочет, чтобы вы по вечерам чесали ему пятки?

– Фи. Я согласилась выйти за него только при условии, что он обеспечит мне все условия.

– Когда вы с ним встречаетесь?

– Видишь ли, тут есть один небольшой нюанс.

– Какой, интересно?

– Он думает, что я – это ты.

– В каком смысле?

– Ну, помнишь, я разослала твою фотографию?

– Помню.

– Кстати, как прошла встреча со Стивеном?

– Плохо. Пришла моя подруга Кораблева и смешала мне все карты. Хотела бы я знать, кто брякнул ей про место нашей встречи.

– Ну, она позвонила мне, сказала, что вы поссорились, а она хочет с тобой ненавязчиво помириться. Не знаю ли я чего про твои планы. Ну, я и сказала… А что такого особенного?

– Да нет, я не в обиде.

– Что, совсем не понравился?

– Почему не понравился? Вполне симпатичный американец. Но в этом-то вся и проблема. Я не подготовилась, не знала, о чем с ним говорить, с американцем-то. Сам он не слишком разговорчив. Что я должна была делать – ругать президента Буша? А вдруг он республиканец? Про политическую принадлежность в вашей анкете ничего не было сказано. А тут, как назло, явилась Кораблева в павлиньих перьях и давай его отвлекать от меня. Он и повелся. Короче, разошлись друзьями. Если я поеду в Штаты, обязательно ему позвоню. Вот так.

– Понятно. Извини, что так вышло. Мне и в голову не приходило, что у твоей подруги с ее красавцем мужем могут быть какие-то виды на постороннего американца.

– Вы не поняли. У нее нет никаких видов на этого американца, она просто хотела мне навредить доступным способом. Вот и все. Американец ей сто лет не нужен.

– Ну а ты-то как могла уступить? Почему не боролась?

– А зачем? Если бы он мне нравился, тогда другое дело. А так…

– Значит, все-таки не понравился. Так, вернемся к нашим баранам. Ты должна мне помочь.

– Как именно?

– Встретишься с Синей Бородой, то есть с Фрэнком.

– Зачем?

– Ну, чтобы не пугать его сразу.

– Ну, он же все равно испугается, когда вас увидит… Ой, я не имела в виду…

Каролина Адамовна надулась, в глазах ее выступили слезы.

– Ты считаешь, что я не могу понравиться мужчине?

– Конечно можете. Но пока что жениться он собирается на мне, то есть на моей фотографии. Что же делать?

Каролина Адамовна вытерла нос.

– Ну, вот в этом и состоит мой план и твоя помощь. Ты с ним встретишься и скажешь, что на самом деле он переписывался с твоей матерью, то есть со мной, и фотография, которую он видел, на самом деле моя, только сделана очень давно.

– Мы же с вами совсем не похожи!

– Это не важно. Пока вы будете разговаривать, ты незаметно украдешь его очки. Поэтому, когда появлюсь я, он уже ничего видеть не будет. Он человек вежливый и кричать, что он потерял очки и ничего не видит, не станет. А потом будет поздно. Дело сделано, мы поженились.

– Это какой-то бред.

– Да никакой не бред. Он до смерти боится глазных врачей, он сам мне писал. Те очки, что он сейчас носит, ему выписали двадцать лет назад. И с тех пор он ни разу не был у окулиста. Он никогда не увидит меня отчетливо и будет думать, что я – твоя мать, то есть ты.

– Ну, предположим, что все так и получится. Есть вопрос. Почему вы не оставили себе возможность вернуться назад к Сергею Сергеевичу? Вдруг ничего не выйдет? Что вы будете делать?

– Тут, к сожалению, не все в моей власти. Я не могла себе представить, что Сергей заглянет в мою переписку, поэтому никогда ничего не кодировала. Он полез что-то посмотреть в моей почте и прочитал все письма: и мои, и Фрэнка.

– Он понимает по-польски? Надо было валить на меня, что вы для меня переписываетесь.

– Он обрадовался. Сказал, что давно уже нашел в Австрии, на родине предков, молодую женщину, но не хотел меня обижать. А теперь чувствует себя свободным от обязательств, продает картины, потому что вывозить их за границу слишком дорого, и покупает себе дом в Альпах. Хорошие врачи везде нужны. Он же оперировал в Вене какого-то министра как приглашенная звезда. А надоест – будет жить на деньги, что выручит за картины. Дети, конечно, против, но его это не волнует.


У меня от обилия информации закружилась голова. Что происходит вокруг? У всех меняется жизнь. Все находят себе пару, даже те, у кого пара давно была. И только я бедная, одна-одинешенька, как былинка на ветру. Вот выйду замуж за этого Синюю Бороду, то-то смеху будет!

Пришлось соглашаться на бредовую идею Каролины Адамовны, не могла же я позволить ей остаться одной на старости лет без средств к существованию. Придется идти воровать эти дурацкие очки.

– Когда встреча?

– Завтра. Ресторан Vox. Итальянская кухня.

– Вы все время норовите меня откормить. Я перестану нравиться мужчинам.

– Наоборот, начнешь.

Я убрала квартиру. Без картин все шло быстро. Детей и животных у Минихов не водилось. Так что я освободилась довольно рано. У меня оставалась масса времени на то, чтобы подготовиться к вечернему мероприятию.

Я уже не понимала, что меня волнует больше – предстоящее объяснение с Глебом или встреча с моим любимым писателем Сорокиным, с которым Глеб вроде как обещал меня познакомить. Лишь бы не обманул.

Течение жизни снова совершило резкий поворот. И вот опять моего внимания добиваются трое, на этот раз сам Глеб, нахальный Александр Александрович и Фрэнк Потоцкий, польско-английский аристократ и Синяя Борода в одном флаконе. Но фон при этом совершенно бесперспективный. У меня огромный денежный долг. Я потеряла вторник. Понедельник и четверг тоже под вопросом. Пятница трещит по швам. Среда пока спокойна, ее лихорадило на прошлой неделе.

Но – прочь грустные мысли! Да здравствует Сорокин!

Сорокина я люблю давно. Помню, еще в начале девяностых, когда училась в школе, я выкрала у бабушки самиздатовскую распечатку его романа «Тридцатая любовь Марины», прочитала и несколько дней ходила в совершенном шоке. Именно тогда я поняла, что «грязь и мерзость» могут считаться эстетической категорией, потому что они прекрасны по сравнению с советским лицемерием. Тогда и родилась идея стать журналистом. Неудачная идея. Я могла бы выкатить Сорокину претензии в связи с этим. Но разве он виноват?

С тех пор я прочитала много его романов. Поразительно, что он может писать ровно в совершенно разных стилях, используя совершенно разный языковой строй, разные социальные и исторические пласты лексики, разную темпоречь. Короче, гениально владеет русским языком. В сочетании с абсолютной идейной экстравагантностью это производит неизгладимое впечатление. Удовольствие, которое я получаю от чтения Сорокина, мало с чем можно сравнить. Достичь такого совершенства в каком-нибудь виде деятельности, пожалуй, могут люди, у которых функционирует только одно полушарие мозга. Интересно, относится ли это к Сорокину? Что бы такое ему сказать, чтобы он меня запомнил?

Для начала нужно уточнить, сможет ли Глеб меня с ним познакомить.

Я набрала номер Глеба.

– А вы точно сможете меня с ним познакомить?

– Я такого не говорил.

– Ну пожалуйста…

– Зачем вам?

– Я его люблю с детства.

– Как писателя?

– А вы думаете – как мужчину?

– Я не думаю, я спрашиваю.

Глеб явно сердился.

– Я так много хочу ему сказать!

– Что, например?

– Ну, что он мой любимый писатель.

– Он слышит это каждый день.

– Ну, тогда, что он – гений.

– А вы в этом уверены?

– Конечно. Только гений может ровно писать в разных стилях.

– Или скворец.

– Кто?

– Скворец. Птица такая. Своей песни не поет. Все время повторяет чью-то чужую. Ровно-ровно, не сбиваясь, не путая с другими. Отличная музыкальная память.

– Вы хотите сказать, что Сорокин – скворец? Да вы понимаете, что говорите?

– Во-первых, я не соединял два этих слова в одном предложении. Во-вторых, я сам с ним не знаком и вряд ли до вечера успею познакомиться. Выдалось очень много дел, едва к спектаклю успеваю.

– Хотите сказать, что очень легко можете с ним познакомиться?

– Могу.

– И кто бы вас познакомил?

– Десятников.

– Вы его знаете?

– Мы приятели.

– Понятно.

– Еще невыполнимые просьбы есть? Или вопросы?

– А может, у него только одно полушарие мозга работает, поэтому он так пишет?

– Такие интимные подробности о писателе Сорокине мне неизвестны.


Все-таки что за сволочь этот Глеб! Стоило ему сказать про скворца, и это слово прицепилось ко мне намертво. «Скворец, скворец», – повторяла я про себя. Спустя пару часов я поняла, что писатель Сорокин навсегда покинул вершину моей личной иерархии властителей дум.


Кафтан светлого шелка сидел хорошо, но был все же скучноват. Мне захотелось его украсить. Я вспомнила, что у бабушки хранились бусы и серьги из индийских самоцветов. За ней когда-то ухаживал директор крупного завода, который часто ездил в Индию во времена ее горячей дружбы с СССР. Я долго и безуспешно открывала пылившиеся на полках коробки и ящички. Найти индийский комплект пока не получалось.

Зато на глаза мне попался неизвестный сверток. Что такое в нем находилось, я не знала и не помнила, чтобы бабушка его когда-нибудь доставала. Сверху был полиэтиленовый пакет, следующий слой – старая клеенка, еще слой – вощеная бумага, еще один – старая-престарая газета. В свертке оказались полисы накопительного страхования жизни, приобретенные моим прадедом с 1906 по 1913 год. Он застраховал себя, прабабушку, деда и двух своих дочерей на восемь тысяч рублей каждого. Логотип страхового общества «Россiя» показался мне знакомым. Вместе с полисами хранились свидетельства о смерти прадеда и прабабки, а также метрики и свидетельства о смерти деда и его бездетных сестер, они умерли в блокаду. Видимо, бабушка втайне надеялась, что когда-нибудь это пригодится. Последняя бумага в стопке дала ответ на этот вопрос. Это была вырезка из газеты «Коммерсантъ» 1993 года, в которой говорилось, что открылось страховое общество «Россия». Которое считает себя отчасти преемником старой «Россiи». Поэтому-то бабушка и собрала документы в кучу.


Ох как не помешали бы мне сейчас эти сорок тысяч царских рублей! Ну да бог с ними, надеюсь, они помогли владельцам страховой компании безбедно прожить за границей после революции.

По соседству со свертком в деревянной шкатулке нашлись и индийские самоцветы. В детстве они казались мне сумасшедше роскошными. На самом деле – обычная бирюза и яшма. Но работа была очень тщательная, ниток много, и на мне все это выглядело вполне достойно. Подвески сережек я прикрепила к серебряным браслетам, и получился комплект.

Я вооружилась феном и щипцами и принялась укладывать локоны. Сорокин будет сражен наповал.

* * *

Я мастерила из бабушкиной чернобурки муфту для моего нового пальто псевдо-Chanel и думала. Как Глеб будет все объяснять? Он встречается со мной не ради секса, это понятно. Тогда ради чего? Ради денег? Может, у него нет никаких миллионов? Может, он думает, что я безвкусная богатая дура, и хочет обобрать меня? Ну, тогда он должен был затащить меня в постель и после этого жениться. Как иначе он получит мои мнимые миллионы? Это тоже не годится.

Тогда, может, он тайный монах? Или, наоборот, масон… А из моей квартиры есть тайный ход к сокровищам Храма? Белиберда.

А может, он в меня влюблен? Платонически.

Я не доживу до вечера. Умру от любопытства.


Глеб приехал в шесть. Оказалось, что он тоже считает, что суточные щи гораздо вкуснее свежих.

– Никогда бы не подумал, что вы умеете варить щи.

– А это варила соседка. Впрочем, я тоже могу при случае. Просто вчера были незапланированные гости, поэтому пришлось идти на поклон.

– А незапланированные гости бутербродов не любят?

– Шериданы заходили. А Кораблева – она как раз не умеет варить щи. Попросила чего-нибудь национального для Джеймса, он большой гурман.

– Ага, все-таки почтенный вице-консул побывал у вас! Небось разливался соловьем, расточал комплименты.

– Да мы с ним за все время знакомства только здоровались и прощались. Ни разу даже о погоде не поговорили.

– Не может быть! Он ведь дамский угодник. Робеет, наверное.

– С чего бы ему робеть?

Кажется, сейчас я узнаю, действительно ли Джеймс смотрел на меня на вечеринке в консульстве.

– Он считает, что вы и его жена – сестры Ларины. Она – Ольга, вы – Татьяна. А Татьяна Ларина – его любимый литературный персонаж.

– Это очень мило. Но я не интересуюсь женатыми мужчинами.

– Зато женатые мужчины, судя по тому субъекту, который вчера пытался к вам прорваться, весьма интересуются вами.

– Это было недоразумение.

– Надеюсь. Однако, в отличие от вчерашнего субъекта, Джеймс очень красивый мужчина.

– Да, красивый.

– А вы признаёте только самое лучшее, самое красивое. В том числе мужчин?

– Пожалуй, да, но не всегда. Например, в юные годы я была влюблена в покойного генерала Лебедя.

– Что вы говорите!

– Кстати, вы чем-то похожи на него.

– Избави бог.

– У вас тоже белеют глаза, когда вы в гневе. Очень страшно. И очень приятно одновременно. Как будто на сноуборде въезжаешь на трамплин, а что за трамплином – не видно. Может быть, пропасть…

– Что же вы раньше молчали? Поедем в декабре в Гималаи! Там есть ничейная территория. Правда, отелей нет. Придется жить в юрте. Но экстрим неимоверный.

– Боюсь, не смогу.

Глеб помрачнел.

– Так что насчет Сорокина? Он такой красавец, такой загадочный, такой импозантный. Может быть, все-таки удастся с ним познакомиться?

Глеб снова начал злиться. И глаза его сверкнули белым металлом.

– Посмотрите в зеркало. Сейчас у вас глаза побелели так же, как у генерала Лебедя.

Глеб помягчел и улыбнулся.

– И что, было страшно и приятно, как на сноуборде?

– Нет, это ведь был запланированный эффект.

– Понятно. Уважаете поманипулировать зависимым человеком.

– Это вы-то зависимый?

– А вы не знали?

– Хотела бы я знать, от чего вы зависите.

– Переодевайтесь, пора ехать…


Я надела новый костюм.

– Все-таки дивная Диана была крупнее вас.

– Сильно заметно?

– Вполне терпимо. А что это за пальто?

Я очень смущалась под внимательным взглядом Глеба.

– По крою Chanel. Но ткань! Никогда не видел, чтобы Лагерфельд шил из портьерной ткани. Впрочем, эффектно. Какой это год?

– Честно говоря, не запомнила.

Нужно было срочно менять тему.

– Вы ничего не слышали про страховое общество «Россия»?

– Нет, не слышал. Я застрахован в США.


Мы вышли на улицу. Машины Глеба нигде не было.

– Вашу машину, похоже, угнали.

– Нет, я приехал на такси.

– Поедем на моей?

– Может, поймаем? Напьемся где-нибудь после спектакля.

– Я понимаю, что жесткого плана, как в прошлый раз, нет?

– К черту жесткие планы.

– Это вдохновляет. Тогда предлагаю напиться после спектакля у меня. В ресторане я не могу много пить: не умею расслабляться на людях.

– Отлично.

– Тогда едем на моей.

Мне пришлось отодвигать пассажирское сиденье, потому что Глебу с его длинными ногами колени доставали до подбородка.

Я притормозила у цветочного магазина.

– Кому цветы?

– Сорокину.

– Дался вам этот Сорокин!

– Может быть, и дался бы, если бы вы познакомили.

– Вы же не интересуетесь женатыми мужчинами.

– А он женат?

– А вы не знали?

– Такие мужчины, как он, не должны жениться. Они должны щедро рассыпать семя направо и налево для улучшения генофонда нации.

– Для увеличения популяции скворцов.

– Ладно, подарим Десятникову.

– Ну, Десятников точно вас заметит.

– А он женат?

Так, мило болтая, мы добрались до знакомой площади.


Фойе пестрело нарядами, драгоценностями и лицами ньюсмейкеров.

Пиотровский, директор Русского музея Гусев, композитор Андрей Петров и прочая и прочая и прочая…

Жаль, Сергей Шолохов пришел с матерью, но без жены Татьяны Москвиной. Вот чье мнение о сегодняшнем событии я хотела бы услышать! Но Москвина жалует драматический театр, а не музыкальный. Я же, напротив, считаю, что драматический театр в нашем городе давно умер, а вот музыкальный еще трепыхается.

Глеб раскланивался направо и налево, представляя меня по имени. Женщины смотрели на меня с завистью. Но завидовали не тому, как я выгляжу, а тому, с каким кавалером пришла.

К счастью, места у нас были в тринадцатом ряду, сразу за проходом. Поэтому сцену было видно отлично.

Музыка Десятникова оказалась совершенно постмодернистской и при этом превосходной. Он очень остроумно цитировал, легко переходил от темы к теме. Забавен был и сюжет, придуманный Сорокиным. Клоны Чайковского, Вагнера, Верди, Мусоргского и Моцарта побираются на площади Трех Вокзалов в перестроечные времена. Однако портила спектакль неряшливая, наполненная самоповторами, непоправимо устарелая режиссура и сценография Эймунтаса Някрошюса, шедевры которого остались именно там, в далеких перестроечных восьмидесятых. И в этом мы с Глебом полностью сошлись во мнениях.


К концу спектакля, когда все уже было ясно, мне не терпелось узнать, что же скажет Глеб.

После длительных поклонов, на которые вышли и Десятников, и Сорокин, Глеб набрал телефон Десятникова.


– Нас приглашают на банкет. Хотите – пойдем. Там будут и Десятников, и Сорокин, и жук, и жаба…


Глеб смотрел на меня испытующе. Это означало, что мне нужно выбирать. Или мы идем на банкет и я ничего не узнаю о том, почему наши отношения складываются так необычно… Или я не познакомлюсь ни с Сорокиным, ни с Десятниковым, но, может быть, наконец по-настоящему познакомлюсь с тем, кто сейчас стоял передо мной. Привлекательный как никогда.

Я колебалась достаточно долго. И вдруг Глеб засвистел. Так свистят скворцы весной. Интересно, может быть, у них все-таки есть своя песня.

Я засмеялась и поняла, что Сорокин мне больше не нужен.

– Надеюсь, что не пожалею о своем выборе.

– Риск – благородное дело, – ответил Глеб, и мы отправились в гардероб.


Мы заехали в магазин и купили всего. Коньяку, вина, сыру и фруктов.


Сидеть за обеденным столом показалось мне формальным и неудобным. И я соорудила удобный стол рядом с диваном. Притащила две мягких табуретки, чтобы класть ноги. Принесла лаптоп и включила музыку. Глеб потянулся и положил ноги на табурет.

– Что-то я сегодня устал.

– Можете принять душ.

– С удовольствием.

Я принесла купленные в прошлый раз халат, тапки и чистое полотенце.

Разрывая упаковку, Глеб спросил:

– Это вещи вашего бывшего мужа?

– Нет. Это я купила для вас.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Я была уверена, что когда-нибудь они пригодятся.

* * *

Глеб оказался утиной породы и плескался не менее получаса.

– Спасибо, – сказал он, выходя, – усталость как рукой сняло.

– Рада за вас.

Он высушил голову и снова переоделся в свою одежду.

Тем временем я успела подремать на диване.

– У меня такое чувство, что вы намеренно оттягиваете начало обещанного разговора. А ведь я ради него отказалась от встречи с самим Сорокиным. Не будьте эгоистом. Начинайте.

– Выпьем.

– Конечно, если это придаст вам решительности.

– Коньяк?

– Лучше «Бордо».

– А я, пожалуй, коньячку.

Глеб налил себе полную большую коньячную рюмку и выпил ее одним глотком. Я даже не успела с ним чокнуться.

Он налил вторую.

– Эй, а как же я?

– Ваше здоровье. – Глеб чокнулся со мной и снова выпил.


– Вы слышали что-нибудь о движении асексуалов?

– Ну да, слышала краем уха.

– Это самое прогрессивное культурно-социальное явление наших дней. В него объединились люди, которым надоело, что ими пытаются манипулировать, пользуясь их естественным половым инстинктом.

Знаете, что говорил Энди Уорхол? «Никогда не заниматься любовью – восхитительно. Самое волнующее притяжение образуется между противоположностями, которые никогда не сходятся».

По-моему, все важное между людьми происходит до того, как они вместе ложатся в постель. А все, что происходит потом, – просто бесконечно повторяющаяся калька чужих жизней. Пока ты не сделал это – ты уникален. Недаром во многих свадебных обрядах, в том числе и в славянском языческом, замужество равносильно смерти.


Глеб поднялся и стал расхаживать по комнате, активно жестикулируя.


– Разве не надоело всеобщее мнение, что чем сексуальнее выглядит человек, тем лучше? Для чего это нужно? Ради коммерции, для того чтобы продвигать идеи и товары. Нарисуй на чем угодно голую бабу, и это что-то начинает продаваться в разы быстрее, чем то, на чем этой голой бабы нет. Это чудовищно унизительно для человечества.

Будь сексуальным и будешь успешным – вот правило нашего времени. Как же это скучно, как пошло! Взять, к примеру, меня. Я всегда нравился женщинам, сколько себя помню. И младенцем, и мальчиком, и подростком, и юношей, и теперь. На меня всегда смотрят. В молодости мне нравилось. Знаете, кто такая гейша? Это женщина, которая любого мужчину может остановить одним взглядом. Вот я и есть гейша. В юности я развлекался этим, останавливал одним взглядом. Потом утомило.

– Что может быть легче! Ходите в рубище, измажьте лицо грязью. И никто на вас не взглянет.

– Я пробовал. Но личность моя уже сформировалась и не выносит насилия. Не могу ходить грязным. Я с детства находился рядом с миром так называемого гламура. Стремление быть гламурным, сиречь постоянно привлекательным внешне, убивает реальное желание вступать в сексуальные отношения.

В результате я утратил чувствительность к этой постоянной провокации, к постоянному давлению на мою эротическую сущность. Никто и ничто уже не может меня возбудить. Я чувствую себя бестелесным, несмотря на то что природа наградила меня вот таким количеством правильно функционирующей плоти. – Он развел руками, как бы демонстрируя себя. – Так вот я решил, что, несмотря на то что выгляжу сексуально, раз и навсегда сознательно и бесповоротно откажусь от секса вообще. Таков мой посильный ответ этому миру, где эта самая сексуальность заменяет все: талант, ум, любые качества и способности. Да, я успешен, но так и не знаю почему. Потому что сексуален или потому что умен и способен?

Глеб перевел дыхание и грустно посмотрел на меня.

– Никогда ни одна женщина не дотронется до меня. Никогда. Я сознательно перебираю с одеждой, чтобы у женщин были сомнения относительно моей ориентации.

– Но ведь гомосексуалисты наверняка оказывают вам знаки внимания.

– Конечно. Но они гораздо менее напористы. А главное – их гораздо меньше числом.


Я молчала, шокированная и подавленная.

Угораздило.

– И давно вы?..

– Давно.

– То есть, когда у вас была эта история с Кораблевой, у нее уже не было шансов.

– У нее никогда не было шансов.

– Тогда зачем вы с ней возились?

– Это что-то вроде спорта. Было забавно. Она справилась. Мне, как тренеру, было приятно.

– А что вы делаете, когда вам по-настоящему нравится какая-нибудь женщина? Против вашей воли? Неужели такого не случается?

– Такое было в «Астории».

– Понятно. Тоже что-то вроде спорта. И это значит, что вы сознательно оскорбили меня?

Глеб кивнул.

– Простите, если можете. Вы первая, кто захотел со мной после этого разговаривать. Это говорит о том, что я интересую вас не только как сексуальный объект. Опять же вы девушка не бедная, поэтому серьезного материального расчета в вашем отношении ко мне тоже быть не может. Остается одно – глубокие отношения.

– То есть вы предлагаете мне большую платоническую любовь.

– Ну, типа того.

– Это цинично. И как это должно проявляться в реальной жизни?

– Ну, мы вместе будем ходить в театр, кататься на лыжах, путешествовать, коллекционировать что-нибудь. Напиваться вместе, как сегодня. Можем даже вместе поселиться. Купим квартиру с двумя спальнями.

– И я буду приводить туда мужчин.

– Нет. Это исключено.

– А как же я? Я же не асексуал! Я же обыкновенная женщина. У меня есть потребности, которые нужно удовлетворять. Что же делать мне?

– Это значит, что вы отказываетесь от моего предложения?

– Я должна подумать. Все-таки секс – очень важная вещь.

– Вы так привязаны к сексу? Он имеет такое большое значение для вас? Тысячи женщин живут без него и не считают себя несчастными. Зато у нас будет свой мир, прекрасный, уютный. Мы с вами так подходим друг другу! У нас так много общего! Подумаешь, секс…


Алкоголь впитался в кору Глебова головного мозга.

Я жалела, что позвала его к себе. Из ресторана я могла потихоньку сбежать. Из дома уйти я не могла. Приходилось выслушивать его пьяные речи.

Что ж, я ожидала чего угодно, но такого – никогда. Я поняла бы, если бы какой-нибудь непривлекательный мужчина объявил себя асексуалом, какой-нибудь уродливый неудачник. Но Глеб…

Однако, чем больше я думала над тем, что он сказал, тем больше понимала: в чем-то он прав. Диктат абсолютизированной сексуальности действительно давит на общество тяжелым ярмом. Весь мир гламура держится на сексуальности. Как на огромной черепахе. И наверное, Глеба, человека, сытого гламуром по горло, эта ситуация должна раздражать необычайно. Но отказываться от секса вообще? Разве это выход?


Я решила тоже выпить коньяку и выпила порядочно.

Осторожность жестов утратила всякий смысл, я обняла Глеба и сказала, что согласна принять его предложение. Он радостно улыбнулся.

Мы допили коньяк, Глеб просто засыпал. Я отвела его на кровать, помогла снять брюки. Сама легла на другую сторону, лицом к окну.

«Может, мне тоже отказаться от секса?» – было последней моей мыслью перед сном.

Аня Янушкевич советует:

Старинные фотографии лучше хранить в специальных двухслойных пакетах из темного крафта на плоской поверхности под легким прессом.

Глава 17

Среда

Я проснулась еще до будильника. За окнами было темно. Горел лишь забытый ночник. Я набиралась мужества, перед тем как бодро, по всегдашнему обычаю, скинуть одеяло. И вдруг почувствовала, что на меня давит не только одеяло, но и теплая тяжелая рука. Стараясь не потревожить спящего, я перевернулась на другой бок, чтобы посмотреть на него.


При других обстоятельствах мы могли бы просыпаться вместе. Наверное, это было бы счастьем.


Глеб не спал. Или только что проснулся. В его взгляде на меня было столько алчности голодного самца, что я невольно вздрогнула. Он вскочил, быстро завернулся в лежавший рядом халат, видимо, чтобы скрыть эрекцию, прихватил свою одежду и ушел в ванную. Примерно так же, как тогда в «Астории».

Однако секунды созерцания его невыразимо прекрасного и какого-то стерильно чистого тела хватило, чтобы вогнать меня в полное ничтожество.

Я никогда не смогу просто дружить с ним. Я никогда не смогу перестать желать его как мужчину. Мне нельзя соглашаться на его идиотские предложения.

Из глаз моих полились слезы. Невозможно. Мое счастье невозможно. Тупой ублюдок.

Не зря он всегда казался мне подозрительным. Теперь все ясно. Интересно, почему он не рассказывает о своих убеждениях направо и налево? Видимо, все-таки пользуется своей внешней привлекательностью, эксплуатирует ее в нужные моменты.

Глеб не вернулся в спальню, тем самым избавив меня от нелепых объяснений. Он даже не очень долго принимал душ. Он просто ушел не прощаясь. Как у них, крутых мужиков, водится.


Пора было ехать в Озерки.

Девочки ушли в школу, а вот Светлана на работу не пошла. Она лежала на кровати в своей спальне и смотрела «Рокко и его братья». Один из ранних фильмов Алена Делона. По лицу ее текли обильные слезы, еще сильнее размывая вчерашний или позавчерашний макияж. Бал в Юсуповском дворце, на который она водила пожилого французского плейбоя, состоялся в субботу. Похоже, что с тех пор она на работу не ходила. На полу валялись четыре пустых бутылки Chivas Regal.

Мне было ужасно жалко ее. Я не знала, что сказать, чем утешить. Хотя это не входит в мои обязанности.

Я подошла ближе, чтобы собрать пустые бутылки.

– Даже не знаю, ругать тебя или благодарить за эту затею.

– Лучше, конечно, благодарить, и желательно материально, – пыталась пошутить я.

Светлана в голос зарыдала, и слезы снова полились из ее глаз в три ручья.

Слезы текли, а лицо оставалось бесстрастным, она не сморщилась, уголки рта не опустились.

– Свет, а что с лицом?

– Я свежий ботокс накануне ввела, чтобы морщин было поменьше. Поэтому все мышцы как деревянные.

– Ну, расскажи, как все было.

Я подсела к ней и погладила по голове.

– Это не он.

– Кто не он?

– Ну, Делон, с которым мы были на балу, и тот, который там, – она махнула рукой в сторону телеэкрана, – это не он.

– Двойник, что ли?

– Нет, ты не понимаешь. Это совсем другой человек. Не скажу, что неприятный, нет, просто другой.

– Ну, он же состарился! Ему сколько сейчас лет? Шестьдесят восемь, если я не ошибаюсь. А в этом фильме – двадцать пять. Конечно разница огромная.

– Нет, ты не понимаешь. Люди с возрастом не меняются. Это значит, что он и в молодости был совсем другим человеком.

– Я не понимаю – каким другим?

– Ну, я думала, что он стопроцентный мужчина. Брутальный, но великодушный, жесткий, чувственный, умный как черт. А он обыкновенный. Заурядный мужчина со своими заморочками, проблемами и даже комплексами.

– Правильно. Тебе нравился персонаж, а не человек. Ты подменила неизвестную личность актера собирательными достоинствами персонажей, которых он играл.

– Да, видимо, так это и было. И это непростительно взрослой, да что там, уже пожилой женщине. Это действительно смешно. Девчонки просто угорали, глядя на меня. А я не понимала. Сердилась.

– И что теперь?

– Теперь все прошло. Но на месте этих моих чувств образовалась такая пустота, что не понятно, чем ее заполнить.

– Ты завтракала?

– Нет.

– Пойдем, я тебя накормлю.

– Так ведь продуктов нет.

– А чем девочки завтракали?

– Не знаю. Они уже большие, сами едят.

– А вчера чем обедали и ужинали, знаешь?

– Нет.

– Так, может, тебе занять эту пустоту любовью к дочерям?

– Разве я их не люблю? Они же ни в чем отказа не знают.

– А может, лучше, чтобы знали! Когда ты им отказываешь, это означает, что ты интересуешься их жизнью, заботишься о них. Разве нет?

Другая на ее месте послала бы меня с моими нравоучениями подальше. Но мы были знакомы довольно давно и близко, поэтому она не обиделась.

– И что, сильно заметно, что я уделяю им мало внимания?

– Ну, другим, может, не заметно. А я часто тут у вас ошиваюсь, поэтому вижу. У Марины какие-то проблемы в личной жизни?

– Не знаю. Разве у нее бывают?

– А Кристину надо научить машину водить, чтобы тоже в магазин ездила, а то у них такие ссоры на этой почве.

– Разве они ссорятся?

Мы попили чаю.

– Костяна выгнала?

– Нет. Он спит в четвертой спальне.

– Чем его кормить будем?

Светлана взбодрилась.

– Сейчас он нам в магазин сходит.


– Костян, Костян! Вставай, есть хочется. Слетай в магазин, будь другом.

Костя вышел из своей спальни в модных боксерах Celvin Klein и с толстой голдой на шее.

– Привет, – сказал он мне. – Пусть она сходит, – кивнул он на меня. – Кто здесь прислуга? Я или она?

– Она не прислуга, а подруга, просто вынуждена работать. А ты уже опух от сна, давай. Пробежку. А то скоро пузо вырастет. С пузом терпеть тебя не буду, выгоню.

– Не ври, не выгонишь. Ты меня любишь.

– Дурак ты. Понимал бы что в любви.

– Очень даже понимаю, – сказал он и бросил на меня тоскливый взгляд.

Костян оделся в спортивный костюм. И, не умывшись, поковылял в сторону гаража.

Пока Костян ездил за продуктами, я начала работать. Спустя примерно полтора часа с кухни стали прилетать фантастически вкусные запахи. У меня разыгрался аппетит, и я отправилась посмотреть, что к чему. Светлана, румяная от плиты, пекла пирожки, варила рассольник и тушила бефстроганов, Костян крутился около нее, хватая кусочки со сковороды прямо руками.

Уборки мне прибавилось. Но Светлане, похоже, полегчало. Она ласково, совсем не как на любовника, скорее как на ребенка, смотрела на Костю. И по ее взгляду я поняла, что она раздумывает, как с ним быть.

Пока я наблюдала эту почти идиллическую сцену, у меня зазвонил сотовый телефон.


Звонил Глеб. Я и представить себе не могла, что он собирается мне сказать.

– Прости меня. Я вел себя как скотина. Но это случайно, просто во сне положил руку. Это больше никогда не повторится. Я обещаю. Слышишь? Я так счастлив, что ты согласилась. Я сегодня же начну искать общую квартиру для нас. Соберем еще какую-нибудь коллекцию мебели для нее. Да?

Я молчала. Я не знала, что и думать. Я ведь и вправду согласилась вчера вечером. Что же мне делать?

– Извини, – сказала я, – не могу сейчас говорить. Созвонимся позже. Я сама позвоню.

– Хорошо, – ответил Глеб.

Я украла у Светланы пирожок и отправилась свершать свой трудовой подвиг дальше.

Спустя некоторое время снова раздался звонок. Я очень надеялась, что это не Глеб, потому что еще не придумала, что ответить.

Это была Ира, офис-менеджер агентства, в котором я работаю.

– Тут странная история, – сказала Ира. – Клиенты с площади Тургенева обвиняют тебя в краже.

– В какой краже? Что у них пропало?

– Толком ничего не говорят, просто типа не доверяют тебе, вещи пропали, короче, отказываются от твоих услуг.

– Но что конкретно пропало?

– Не знаю.

– Заявлять будут?

– Вроде нет.

– Ну и что будем делать?

– То же, что и всегда. Извини, подруга, контракт с тобой расторгнут, больше клиентов тебе искать не будем.

– Ирка, ты же знаешь, что это все фигня, что я ничего не воровала ни у них, ни вообще когда-либо.

– Ну я, предположим, знаю, но такие правила. Если хотя бы тень подозрения падает, мы сразу же отказываем. Ты сама видела это много раз.

– Так там были воровки!

– Извини, я ничего не могу поделать.

– Я позвоню ему, разберусь.

– Звони, разбирайся.

* * *

Это сообщение подкосило меня совершенно. Все мои клиенты разводятся и разъезжаются. Как же мне жить дальше, как отдавать долг? Нет, нельзя позволять так унижать себя. И я набрала номер Анны Витальевны.

– Анна Витальевна, дорогая, в каком воровстве вы меня обвиняете? Что у вас пропало?

– Ничего не пропало, а что случилось?

– Меня увольняют из агентства. Говорят, от вас поступила на меня жалоба. Якобы у вас что-то пропало.

– Что вы, деточка, я никому не звонила!

– Может быть, Александр Александрович звонил?

– Я не в курсе, милая, не понимаю, о чем речь.

– Может быть, он мстит мне за то, что я не впустила его в квартиру, когда он приходил?

– В какую квартиру? Я не понимаю, к кому он приходил?

– Ко мне приходил в воскресенье вечером, но я его не впустила.

– А почему?

– Он делал мне нескромные предложения.

– Какая чушь! У моего Сашеньки прекрасная семья. Зачем ему приходить к вам? Вы, деточка, оказывается, лгунья. До свидания, не звоните мне больше.


Я разозлилась. Хотя какой смысл злиться на бабушку – божий одуванчик, у которой весь свет в окошке – это ее Сашенька.


– Александр Александрович?

– Ага, передумала? Или с работы увольняют?

– У меня была безупречная репутация и великолепные рекомендации. Что мне прикажете теперь делать? Зачем вы все испортили? Мало, что ли, вокруг доступных девушек?

– А с доступными неинтересно, никакого азарта. Так ты передумала или нет? Завтра будет поздно, твою фамилию внесут в черные списки, и тебя не примет уже никакое агентство. Но сегодня еще можно все исправить. Позвоню, скажу, что нашел пропажу. Так что решай.

– И вас не волнует, что вы мне не нравитесь?

– А тебе придется изображать, что нравлюсь. И очень, заметь, активно придется.

– Нет, нет и нет, не придется.

Я бросила трубку. Все-таки клиенты у меня пока есть, они мне доверяют и от меня не откажутся. Авось как-нибудь проживу.

Набрался ума-разума интеллигентный Сашенька у скотов-соседей, отличную школу прошел.

И я вернулась к третьему по счету унитазу на первом этаже.


Но, видимо, этому дню суждено было стать последним в моей жизни.


Еще через час позвонила Вера, с которой мы должны были сегодня решить вопрос с займом для меня.

– Ты знаешь, что сегодня отчубучил мой благоверный? – спросила меня Вера, едва я ей ответила. – Попросил у меня денег на билет в Новую Зеландию. Это вместо того, чтобы венчаться со мной, как мы договаривались!

– Только не говори, что ты этого не ожидала.

– Это все ты! Это из-за тебя рушится моя жизнь. Это ты придумала обмены мужьями. А я, дура набитая, развесила уши, поверила, что так бывает. Знаешь, не дам я тебе в долг. И вообще видеть тебя больше не хочу… никогда. Прощай.

Я даже не удивилась, когда спустя еще полчаса позвонила Кьяра и сообщила мне, что Луиджи улетел в Осло, а они с Валерием улетают в воскресенье в Веллингтон через Нью-Дели и Сидней. Что жена Валерию денег не дала и Кьяра купила ему билет на свои. После развода Луиджи будет перечислять ей какую-то сумму в месяц, поэтому они проживут нормально. И самое главное, завтра – последний день моей работы, квартиру запирают и ставят на сигнализацию. Если надумают ее сдавать, то сделает это Кьяра, когда вернется из Новой Зеландии, то есть месяца через три.

Я по инерции подумала о том, что Вера в бешенстве из-за того, что Луиджи так быстро уехал в Осло, а Валерий просто потерял голову и, недолго думая, собрался в Новую Зеландию.

И только додумав эту мысль, поняла, что вся моя жизнь со всем ее привычным и уютным устройством, мечтами и надеждами только что горой блестящих осколков осыпалась мне под ноги.

Превратилась в декорацию фильма «Догвилль» Ларса фон Триера. Освещенный пятачок кафельного пола, который я неистово тру шваброй, и темная пустота вокруг.


Я легла в центр пятачка на прогретый кабелем пол и тихонечко завыла. Никаких позитивных мыслей, никаких конструктивных идей в голову мне не приходило. Впереди были только мрак, неопределенность и одиночество. Я представила себя бездомной собакой, бесцельно бредущей вдоль пустого шоссе, старой беременной сукой. И мне стало жалко себя так сильно, что захотелось взять какой-нибудь колюще-режущий предмет и сделать себе больно физически, чтобы телесная боль отвлекла от нестерпимо острой боли душевной.

Так я, наверное, и сделала бы, если бы в этот момент в туалет не зашел Костя. Видимо, у меня было такое выражение лица, что он ничего не спросил, а молча принес из бара бутылку виски и налил мне в стакан для полоскания хорошую порцию. Потом сел на пол рядом со мной, положил мою голову себе на колени и стал тихо напевать под нос что-то из репертуара группы «Король и Шут».

Через некоторое время я успокоилась и чрезвычайно умилилась такой трогательной заботой обо мне. С самой смерти бабушки никто так качественно меня не утешал. Я шевельнулась, посмотрела ему в лицо.

– Мужик бросил? – спросил он меня сочувственно.

И тут уста мои разверзлись, и я подробно и обстоятельно изложила ему свои горести.

– Ну, Светка же тебя не выгоняет!

– Так она мне ничего и не платит, я же тачку отрабатываю.

– А, точно. И ты не сможешь никуда устроиться?

– Не смогу.

– А у меня есть идея.

– Какая?

Я оживилась и села.

– Выходи за меня замуж. Возьмешь мою фамилию. С новой фамилией в любое другое агентство устроишься.

– Мысль интересная, но сам подумай: жена, пусть и фиктивная, не рукавица, с белой ручки не стряхнешь и за пояс не заткнешь.

– Почему фиктивная? Ты мне нравишься, я тебе и подавно нравлюсь, я всем нравлюсь. Квартира у тебя подходящая. Отлично будем жить. Я от Светки уйду, опять в автосервис подамся, буду зарабатывать баксов пятьсот. Проживем.

– А потом ты меня бросишь, потому что я для тебя слишком старая. И куда мне тогда деваться? Ровесников моих уже разберут, а те, которых не разберут, – сопьются. С кем мне стариться тогда?

– Не брошу, я верный. У меня столько баб было, что удивить меня нечем. Все примерно одинаково устроены. Только ты особенная. Я с тобой хочу.

– Брось, я такая же, как все.

– Нет, не такая. Я тебя робею, ты вроде как приказывать мне должна, а я – тебе угождать.

– Неужели ты мазохист?

– Нет. Просто почему-то хочется доказать тебе, что я совсем не скотина, какой ты меня считаешь.

– Ты такой смешной.

– Ну, так что, пойду вещи собирать?

Было ужасно заманчиво опереться на твердую мужскую руку. Хотя какой из него мужчина? Но и обламывать его прямо сейчас почему-то тоже совсем не хотелось.

– Погоди. – Я вспомнила, как Кораблева рассуждала о том, что с пролетарием я не смогу ужиться, потому что они воняют, матерятся через слово и не вынесут и трех тактов из оперы. – Пойди посмотри в Интернете, что завтра идет в Мариинском театре.

Костян удивился.

– Зачем это?

– Ну, ты же собрался мне угождать.

– А, ну ладно.

Я домыла помещение, послужившее мне кабинетом психотерапевта. После ласковых слов Костяна жить стало как-то попроще. Вроде проблемы остались на своем месте. Но перестали быть такими уж трагичными и пугающими. Я представила его в своей постели, и мне не стало дико и отвратительно. Может быть, именно этим клином удастся выбить клин предыдущий. Все-таки секс нельзя недооценивать.

– «Евгений Онегин», – доложил посланец.

– Отлично. Поезжай сейчас и купи нам с тобой два билета.

– На оперу? Да ты что, с дуба рухнула? Я на оперу не пойду.

– Это тест. Если ты не уснешь, ни разу не зевнешь и не заканючишь, то так и быть. Собирай вещи и переселяйся ко мне.

– А без оперы нельзя?

– Без оперы нельзя.

Костян ни разу не выругался матом, даже по поводу оперы, и пахло от него вполне прилично – палисандровым деревом и жвачкой. Так что Кораблева посрамлена. Я была очень благодарна Костяну за его благородный порыв. Пусть минутный. А что? По-моему, честный обмен. Я пускаю его к себе в постель. А он дает мне свою фамилию. Разве не в этом в конечном итоге состоит смысл брака? Правда, муж должен содержать свою жену, но это уж как получится.

Снова зазвонил телефон. Это был Глеб. Пришлось отключиться. Говорить с ним я по-прежнему не могла.

Тут вернулся Костян.

– Давай вместе в кассу зайдем. А то я как-то стесняюсь. Тем более ты устала. Я за руль сяду.

– Нет уж, нет уж. Не обманешь. Поезжай сейчас на «мерсе». А то вечером тебя не выгонишь.

– И в кого ты такая умная?


Я домучила Светланину хибару только к шести часам вечера. Времени до встречи с возлюбленным Каролины Адамовны оставалось в обрез. Пришлось попросить у Светланы какую-нибудь одежду, чтобы не заезжать домой. Нашлись джинсы Cavalli. Жуткие, все в блестках, ужасно вульгарные. И его же блузка, примерно в том же стиле. Как только такое носят?

Я вышла показаться.

– Посмотрите, я выгляжу не слишком, б-р-р-р, нарядно? – спросила я у сидевших на кухне Светланы и девочек.

– Супер! – закричали девицы. – Ты так классно выглядишь, тебе всегда надо такое носить.

– Избави бог, – процитировала я Глеба.

И порулила в центр, к ресторану Vox.

По дороге мне пришла в голову волшебная мысль. Если любовь с Глебом у меня не получается, то, может, он возьмет меня на работу без агентства? Он искал себе человека на два раза в неделю. Мы будем вместе ходить в театр, общаться как друзья. Он узнает, что я уборщица, но это неважно после всех его ужасных признаний.

Жить я буду с Костяном. По крайней мере, попробую. О его недостатках я знаю почти все. Хотя бы год отличного секса я себе урву. Ну а там как получится. С фамилией – тоже интересный вариант. Может быть, и воспользуюсь. Нет, надевать пожизненное ярмо на отзывчивого подростка я, конечно, не стану…

А главное – не буду прямо сейчас строить далеко идущие планы. Построю план хотя бы на завтра.

С утра сделаю уборку у Кьяры. Надеюсь, там немного. Хотя – как знать…

Потом позвоню Глебу и попрошусь к нему на работу. Только бы он не приехал вечером ко мне. Прикинусь, что меня нет дома. Воспользуюсь потайным фонариком.

А вечером мне предстоит угорать над тем, как бедный Костя будет стараться не уснуть во время арии Татьяны в первом акте.

* * *

Интерьер ресторана оказался неплохим. Жаль, все портила огромная вентиляционная труба, висевшая так, что декор стен совершенно терялся. Но в ресторане главное не интерьер, а кухня. Я надеялась вкусно поесть, потому что, кроме Светланиного пирожка, мне не досталось сегодня ничего.


Фрэнк Потоцкий имел благородную осанку, сверкающие ухоженные седины и был похож на моего любимого Дональда Сазерленда, «Казанову Феллини», а вовсе не на гетмана Мазепу, как мне показалось по фотографии.

Я очаровалась с пол-оборота и чуть не забыла про очки. Однако их нигде не было видно.

– Где же очки? – спросила я.

– Для того чтобы лучше видеть тебя, моя красавица, я сделал микрохирургическую операцию и вживил себе искусственные хрусталики в оба глаза. Поэтому очки мне больше не нужны.

Упс, подумала я.

Как и следовало ожидать, план Каролины Адамовны провалился с громким треском. Все-таки тепличная жизнь с Сергеем Сергеевичем сделала ее невероятной фантазеркой. Ну как, как можно было вообразить себе, что нормальный мужчина, пусть пожилой и подслеповатый, может принять шестидесятилетнюю женщину за тридцатилетнюю, как бы хорошо и молодо первая ни выглядела.

Тем временем Фрэнк взял меня за руку и проникновенно заглянул в глаза.

– Каролина, дорогая, как дела с твоим разводом? Скоро ли будут готовы бумаги?

Я понятия не имела, как в сложившейся ситуации ответить на его вопрос.

– К сожалению, не все так быстро, – промямлила я.

– Я подумал о том, что у нас довольно большая разница в возрасте, но ты можешь не волноваться. С тех пор как изобрели «Виагру», возраст не имеет значения. Сердце у меня вполне здоровое, так что все будет хорошо. Конечно, шестьдесят – в два раза больше, чем тридцать, но это все-таки звучит приличнее, чем пятьдесят и двадцать. Если бы вдруг мы встретились десять лет назад!

– Ты прилетел только ради меня или по делу?

– В первую очередь, конечно, чтобы повидаться с тобой. Но и дело тоже есть. Я прочел в Интернете, что страховое общество «Россия» объявило себя преемником дореволюционного общества с таким же названием. А у меня сохранился довольно дорогой полис тысяча девятьсот восьмого года стоимостью десять тысяч царских рублей. Они выплачивают по этим полисам, если, конечно, докажешь, что являешься наследником. Акция имеет рекламный характер, и срок ее всего два месяца, полтора уже истекли. Но у меня полный порядок с документами, так что получил пять тысяч долларов, по пятьдесят центов за старый рубль. Это, конечно, не честно, потому что дореволюционный рубль стоил по меньшей мере пять долларов и я рассчитывал получить пятьдесят тысяч, но Россия – страна непредсказуемая. Так что хотя бы окупил эту поездку.

Он снова взял меня за руку. Меня посетили какие-то смутные сомнения. Надетому на Фрэнка пиджаку Armani, стукнуло по меньшей мере три года, и его совершенно точно неоднократно сдавали в химчистку. Даже самый жалкий скряга на первое свидание с любимой девушкой оделся бы все-таки в новое. А Фрэнк, по мнению Каролины Адамовны, не должен быть скрягой.

– Как твой бизнес, хорошо ли идут дела?

– О да, дела в полном порядке! Кстати, хотел напроситься к тебе в гости – посмотреть коллекцию живописи.

С одной стороны, я снова оказалась в тупике. С другой – была благодарна Фрэнку за информацию, – у меня появилась надежда. Вдруг мне тоже удастся получить деньги по заботливо сохраненным бабушкой полисам?

Пора было прийти Каролине Адамовне. Я отправилась в туалет посмотреть, не там ли она прячется. И верно, она чинно сидела на стуле рядом с гардеробом. Похоже, она сильно волновалась.

– Вот вы где! Боюсь, у меня плохие новости. Ваш милый друг сделал лазерную коррекцию зрения. Так что очков никаких нет.

Каролина Адамовна побелела как мел.

– Слушайте, а вы уверены, что ваш Фрэнк – не брачный аферист? У него явно мало денег, он очень интересуется коллекцией живописи и на миллионщика не похож решительно.

Каролина Адамовна подавленно молчала.

– Ну, так что мне делать?

Не дождавшись ответа, я вернулась за столик.

– Видишь ли, Фрэнк, – начала я, – за последние несколько дней в моей жизни произошло много событий, в основном грустных. Но главное – муж просит меня остаться. Все-таки мы давно женаты, и я тебе не говорила, но у нас трое детей. Сможешь ли ты стать для них отцом? А главное – захочешь ли? Кроме того, перемены потребуют серьезных затрат, а коллекцию живописи оценили совсем не так высоко, как мы ожидали. Более того, лучшую часть коллекции мой муж приобрел до того, как женился на мне, поэтому я могу претендовать лишь на половину стоимости худшей части коллекции. Так что львиную долю расходов по переезду тебе пришлось бы взять на себя. Готов ли ты к этому?

В процессе моей речи живописный старичок менялся в лице.

К слову сказать, еда в Vox – изумительная. Такого грибного супа я нигде и никогда больше не ела.

Фрэнк все-таки удержал хорошую мину до конца обеда. И даже оплатил его. Хотя я опасалась, не сбежит ли он сразу.


Каролина Адамовна так и не смогла встать со стула. Я потрогала ее пульс. Он едва прощупывался. Я, как ребенка, одела ее в пальто, довела до машины и усадила. Она продолжала молчать.

Когда мы доехали до Австрийской площади, я молила Бога, чтобы Сергей Сергеевич был дома.

Так оно и оказалось. Он тотчас выбежал на улицу. И мы вместе подняли Каролину Адамовну на лифте и уложили на кровать.

– Что с ней?

Ситуация, в которую меня втянула Каролина Адамовна, была настолько идиотской, что я не могла объяснить суровому, логически мыслящему Сергею Сергеевичу смысл того, что произошло сегодняшним вечером.

– Человек, с которым она переписывалась, – брачный аферист.

– Понятно.

Я простилась и ушла.

Как же я устала сегодня!..

Придя домой, я отключила телефоны, сняла клеммы электрического дверного звонка и сразу же легла спать.

Аня Янушкевич советует:

Одежду, украшенную стразами, блестками и пайетками, стирать нельзя ни в коем случае. Только химчистка.

Глава 18

Четверг

Кухонные прибамбасы синьора Луиджи находились на своих местах, царил почти идеальный порядок. Я не торопясь протерла везде пыль, вымыла пять брошенных кофейных чашек с окурками, протерла зеркала, двери и подоконники. Облила бактерицидным гелем унитаз и ванну и начала мыть полы.

Вскоре появились Кьяра и Валерий. Она экипировала его в приличный камуфляж, хорошие туристские ботинки и темные очки. Похоже, что в последнее время он не пил. Лицо его посвежело и сияло довольством.

– Привет, Анютка! – крикнул он мне. – Посмотри, как я выгляжу.

– Помолодели на десять лет, – отозвалась я.

Мне было жаль Веру, но не порадоваться за ее мужа в его теперешнем состоянии было невозможно. Почему Вера со всей ее любовью и терпением не смогла сделать его счастливым?

Ну не смогла так не смогла.

Кьяра порхала как девочка. Видимо, он еще не показал ей во всей красе свою загадочную русскую душу. Маскируется пока.

В итоге я справилась всего за три с половиной часа. Кьяра расплатилась со мной. Мы обнялись.

– Желаю тебе счастья.

– И тебе, – ответила она.

– Спасибо.

Я не стала грузить счастливого человека своими горестями.

* * *

Пора было звонить Глебу. Я три раза перекрестилась и набрала его номер.

Он ответил со второго сигнала. Значит, держал трубку перед глазами.

– Приглашаю тебя пообедать, – сказала я, не дав ему выпалить все упреки и вопросы.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Где?

Я стала думать о каком-нибудь популярном месте, где будет много его знакомых и где он не станет громко орать, когда узнает, что я уборщица, а не богачка, как он себе представляет. Когда я объявлю ему об этом, вопрос о совместной жизни тут же закроется, поэтому все объяснения по поводу его гребаного асексуализма отпадут сами собой.

– Ресторан «Москва» подойдет?

– Через тридцать минут.

– Забились.


Я мучительно подбирала слова. Вдруг он уже нашел себе домработницу?

«Москва» была наполнена ланчующимися. Из знакомых лиц был один Игорь Вдовин. Остальные – самопровозглашенный питерский бомонд. Люди известные и интересные только друг другу.

Глеб уже сидел за столиком и задумчиво смотрел на реку. Увидев меня, он тепло улыбнулся. Бедный, сейчас он услышит неприятное.

– Рад тебя видеть. Ты бледная. Здорова?

– Спасибо. Здорова.

– Что будешь есть?

– Сначала поговорим.

– Что-то случилось?

– Я слышала, ты искал домработницу на два раза в неделю. Нашел?

– Я выгнал уже человек пять. Одно агентство как-то раз прислало список профессиональных орудий уборочного труда, он мне понравился, но та девушка взяла других клиентов. В общем, нет, сейчас я сам убираюсь. А что, у тебя есть кто-то на примете?

– Есть. Я.

– Конечно, когда мы будем жить вместе, я охотно уступлю тебе эту обязанность.

– Я и есть та девушка, которая присылала тебе список.

– Не понимаю.

– Я убираю квартиры за деньги, нанимаюсь через агентство. Я этим зарабатываю себе на жизнь.

– Я понял. Ты нарочно это делаешь, чтобы досадить матери? У вас плохие отношения?

– У меня нет матери. Мои родители погибли, когда я была ребенком.

– Ну, ты же ездишь на машине, которая принадлежит Светлане Разуваевой. Разве она не твоя мать?

– Она моя давняя клиентка.

– Подожди. А откуда тогда антиквариат?

– Мне бабушка оставила очень приличное наследство: квартиру, ценную мебель, столовое серебро. Я вообще-то из дворянской семьи, да и университет с отличием окончила. Но так сложилась жизнь, что зарабатываю на хлеб себе тем, что драю толчки. Если это выражение не покажется тебе вульгарным.


Глеб молчал в полном остолбенении. Потом засмеялся. Сначала тихо, затем истерически.

– Получается, я, великий и ужасный Глеб Гостев, мечта всех женщин, метал бисер перед уборщицей… Невероятно… Дворянка, говоришь? Подоила ты меня основательно.

– Я тебя не доила. Ты сам таскал мне эти платья. Да и я каждый раз, если помнишь, предлагала тебе забрать их обратно. Разве нет?

Глеб покраснел, но молчал. Материть меня в общественном месте он постеснялся.

– Я очень качественно убираю жилье, ты не пожалеешь, что нанял меня. Я могу приходить в те часы, когда тебя нет дома. Я не стала бы обращаться к тебе. Но у меня разъехались клиенты. А из агентства меня вчера уволили. Помнишь мужика, которого я с твоей помощью не пустила в квартиру в воскресенье? Он заявил, что я у него что-то украла. Хотя на самом деле я ему просто не дала.

– Но ты же прикидывалась хрен знает кем, подыгрывала все время. Такого изощренного динамо я еще не видел…

– Я не прикидывалась. А если подыгрывала, то всего лишь из нехитрого желания продлить очарованье. И заметь, это ты отказался со мной спать, а не я с тобой. Так что я никого не динамила.

Глеб драматически сдвинул брови.

– Боже мой, я рассказал какой-то поломойке свою самую сокровенную тайну. – Лицо его было искажено гримасой досады и гнева.

– Теперь тебе придется меня убить… Я не сказала тебе правду с самого начала. Но мне не приходило в голову, что ты хоть сколько-нибудь серьезно относишься ко мне. И я понятия не имела, что ты считаешь, будто я дочь Светланы.

– Да я даже порекомендовал ее знакомым московским бизнесменам. Подумал, что если ты ее дочь и похожа на нее, то с ней можно иметь дело.

– А ты сам ее не видел?

– Не видел.

– Увидел бы – понял, что у нас с ней ничего общего.

– Я никогда тебе этого не прощу.

– Не прощай. Только возьми на работу. Мы можем вообще не видеться. Инструкции будешь оставлять в письменном виде. И я обещаю, что никому ничего не скажу.

– А Кораблева знает, что ты уборщица?

– Да.


Глеб долго молчал.

Наконец лицо его приняло обычное отстраненное и немного высокомерное выражение.

– Значит, так. Убираешь ты действительно хорошо. Я видел твою квартиру. Это правда. И если список действительно твой – тем более. Отказываться по сугубо эмоциональным причинам от такого хорошего варианта было бы глупо. Только договоримся так. Отныне мы вступаем в формальные, исключительно деловые отношения. Будешь обращаться ко мне на «вы» и по имени отчеству… Договариваться о том, чтобы не встречаться лично, мы не станем. Не следует переоценивать серьезность нашего знакомства.


– Закажи, пожалуйста, то есть закажите в интернет-магазине все по списку.

– Я уже не только заказал, но и получил.

– Отлично, когда мне выходить?

– Завтра в десять утра.

– Спасибо. До свидания.


Опять было больно, но правильно. Забудется, быльем порастет. А мальчик Костя мне поможет. Но почему-то теперь, когда Глеб был потерян навсегда, мысль о жизни с Костей не грела и не радовала. Пожалуй, я поторопилась. И вообще… Слезы потекли опять.

Впрочем, чего я хотела? Так и только так все и могло случиться. Неужели я надеялась, что Глеб захочет иметь дело с уборщицей? Смешно даже думать об этом. И чем я лучше Каролины Адамовны? Да ничем. Как не может мужчина принять шестидесятилетнюю женщину за тридцатилетнюю, так не сможет и согласиться с тем, что домработница не менее привлекательна, чем дочь и наследница преуспевающей бизнесвумен.


Я решила не позволять себе распускаться и сверилась со списком дел.

Следующим пунктом на сегодня был поход в страховое общество.

Я еще раз проверила документы. Полисы, свидетельства о смерти застрахованных. Бабушкины свидетельство о рождении и свидетельство о смерти, ее завещание, мой паспорт. Все было на месте.


Я протянула ксерокопии всех документов сидевшей в окошке девушке, она бегло просмотрела их и попросила меня подождать.

Я сидела в кресле примерно час и перебирала секунду за секундой, реплику за репликой наши разговоры с Глебом. И пришла к выводу, что он врет. Оба раза, и в «Астории», и у меня дома, он был возбужден. Он никакой не асексуал. Это он для чего-то выдумал. Долго обкатывал и доводил до совершенства свою красивую телегу про асексуальность. Но для чего? Почему все так сложно?


И вот меня пригласили в кабинет управляющего. Невысокий блондин лет сорока пяти с сытеньким брюшком вышел из-за стола, пожал мне руку и сказал, что документы, которые я предъявила, могут считаться достаточным основанием для того, чтобы я могла получить компенсацию по всем пяти полисам в размере двадцати тысяч долларов. Управляющий поздравил меня и пригласил принять участие в банкете, который состоится в день окончания рекламной акции, участником которой я стала. Он попросил меня сказать в камеру телевидения, которое будет присутствовать на этом банкете, слова благодарности в адрес страхового общества «Россия».

Я с радостью согласилась.

Деньги мне пообещали выплатить на следующий день.

Я не верила своему счастью. Я была готова не только сказать благодарственные слова, но и расцеловать управляющего.

– Мы не могли с вами раньше встречаться? – спросил он, когда я собралась уходить.

«Ну вот, и этот собирается за мной волочиться», – подумала я.

– Я вижу вас впервые, – сказала я, – но чувствую к вам такое расположение, как будто вы мой родственник.

– Вспомнил. На рекламе магазина прямо напротив окна моей кухни. Я каждое утро любуюсь вами за завтраком.

– Да. Я иногда снимаюсь в рекламе.

– Вы модель?

– Можно и так сказать.

– Я счастлив знакомством. Ждем вас на вечеринке.


Я была очень рада этим деньгам. И вдруг меня осенило. Я могла ничего не говорить Глебу, если бы сначала сходила в страховое общество.

Если бы только я дотерпела до вечера и не рассказала ему о себе, все могло оставаться как раньше.

* * *

Восемнадцать тысяч я отдам Георгию Филипповичу. У меня останется две. На эти деньги я смогу прожить четыре месяца. А если постараться, то больше. За это время я нашла бы себе работу, так или иначе. Блин, я могла ничего ему не говорить. И все было бы как раньше.

И тут я поняла, что все сложилось правильно. Мне не нужно как раньше.

Глеб с его подчиненной непонятной теории жизнью не может дать мне того, что называют простым женским счастьем. И вообще, он тоже вел себя нечестно. Завлекал меня. Дарил подарки. А потом – на тебе. Я – асексуал. Извольте нюхать.

Мне не очень хотелось на «Евгения Онегина», ничего хорошего я от него не ждала. Выйдет какой-нибудь старый толстый Ленский и станет бездарно изображать юношеские страсти.

Но я обещала подростку. Надеюсь, что мариинские солисты усыпят его без моего вмешательства.


Мы встретились около театра, Костян был без колес в надежде переночевать у меня.

– Я выпил три чашки кофе. Я ни за что не усну. Так что готовься.

– Это нечестно. Все равно что допинг у спортсменов. Тебя придется дисквалифицировать.

– Да на меня кофе не действует, если честно. Я могу хоть ведро выпить и все равно усну.

– Поверю тебе на слово.

Внутреннее убранство театра Костяну понравилось.

– Богато, – сказал он.

Никогда раньше он в театре не был.

– Неужели в школе не возили?

– Возили, но я сачковал.

* * *

Как и следовало ожидать, не успела Татьяна дописать пресловутое письмо Онегину, как Константин мирно задремал, пуская на плечо нового, купленного Светланой пиджака Missoni тонкую ниточку сонной детской слюны. Я смотрела на него и думала: «Отказать. Немедленно отказать».

Он проспал до самого антракта. Зрители разошлись по буфетам, а я все ждала, когда он проснется.

Он встрепенулся и понял, что проиграл. Посмотрел на меня растерянно.

– Все, да? Можно уходить?

– Давай досмотрим.

Посмотреть, вопреки моим опасениям, было на что. Молодые мариинские исполнители были хороши собой и пели вполне прилично. А минималистские декорации, представлявшие собой стены из некрашеного гипрока, осмысленно контрастировали с богатством и изяществом костюмов. Следовало от всей души поблагодарить Гергиева за эту совместную с французами постановку.

– Оставайся, а я пойду, – грустно объявил Костян.

В этот момент у меня завибрировал мобильник. Звуковой сигнал я отключила. Звонила Филонова.

– Янушкевич, где ты бродишь? У тебя в ванной трубочку прорвало. Соседики снизу прибегали. Приезжай скорей, надо аварийную вызывать.

– Бегу, – ответила я.

– Пока тогда, – сказала я Косте. – Мне домой надо. У меня в ванной трубу прорвало. Надо бежать аварийную вызывать.

И тут Костян широко улыбнулся, показав свои красивые зубы.

– Я работал сантехником. Могу починить. У тебя ключи разводные есть?

– Есть.

Я лично подводила воду к кухне, поэтому точно знала, что инструмент имеется.

Была вероятность, что я и сама могу справиться, но пренебречь мужской помощью я побоялась.

– Ладно, поехали. Но помни, договор дороже денег.

– Помню-помню.


Оказалось, что проржавел кусок старой трубы между входным краном и новой трубой, разводящей воду по квартире. Чтобы вода перестала течь, достаточно было просто закрутить кран. Но кусок трубы требовалось заменить.

– Хочешь, я смотаю в магазин, я знаю один, который работает до девяти, куплю кусок трубы и быстро тебе поменяю? А то ты даже душ принять не сможешь.

Я так утомилась за день, что душ мне был действительно необходим.

– Давай. – Я протянула ключи от машины. – Смотри аккуратно, чтобы гаишники не остановили, а то без доверенности и страховки тебя просто арестуют.

– Не бзди, отмажусь.

Я дала ему шутливый подзатыльник за грубое слово, и он убежал.

А сама пошла объясняться с соседями.

Я зря не поменяла трубу до самого крана в прошлый раз. Теперь рассчитывать на то, что жилищное управление примет на себя расходы по ремонту соседского санузла, было бессмысленно.

Придя к соседям, я долго делала реверансы и ласково уговаривала не сердиться. К счастью, мы были давно знакомы, их ванная, и я это знала, была не в идеальном состоянии. В конце концов мы остановились на сумме в пятьсот долларов. На чем и расстались.

Пока Костян отсутствовал, я привела в порядок ванную, все тщательно вымыла и вытерла, сбегала в придворный магазин за колбасой и пирожными. Маленькие любят сладкое.


Я заставила Костю снять все чистое и красивое, дала ему свои шорты и большую джинсовую рубашку.

Он работал быстро и умело. И уже через полчаса работа была завершена.

– Ну что, включаем?

Труба была сделана качественно. Все работало исправно.

– Молодец, теперь умойся. Ты вспотел.

– Ладно.

– Сейчас будем чай пить. Я пирожных купила.

Я пошла на кухню, и тут зазвонил телефон.

Звонил Петров.

– Знаешь, я как-то раз скачал у тебя твои очерки про уборку. Так вот, мне удалось найти здесь, в Москве, для них издателя. Заплатят деньги. Сколько, пока не знаю, веду переговоры от твоего имени. Нужно, чтобы ты приехала и снялась для иллюстраций. Книжка планируется с картинками.

– Кирилл, я не ожидала, спасибо тебе большое. Возьми с меня комиссионные. Десять процентов, как агент.

– Ну, ты не обольщайся, деньги там небольшие, тысячи две долларов, так что мелочиться не будем. Короче, ты даешь принципиальное согласие?

– Даю, конечно даю.

– Я собираюсь приехать на следующей неделе. В гости пригласишь?

– Да, заходи обязательно.

– Ну все, бывай.

Я повесила трубку сама не своя от радости. И только потом сообразила, что Петров просился в гости со смыслом. И я его пригласила. Придется как-то выпутываться.

Увлеченная этими мыслями, я не услышала звонок в дверь.

– Ань, там в дверь звонят! – кричал Костян из приоткрытой двери ванной.

Когда я вышла в прихожую, он, завернутый ниже пояса в полотенце, уже подбежал к двери и смотрел в глазок.

– Мужик какой-то, – объявил он и открыл дверь.

В раскрытую дверь вошел Глеб.


Они стояли друг напротив друга, бровь в бровь, напряженно наклонив головы, как танцоры фламенко. Прекрасные тела, точеные лица. Если бы под руками оказались ножи, бой начался бы немедленно.

Немая сцена продолжалась несколько секунд.


Я кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание.

Глеб посмотрел на меня и хрипло сказал:

– Платья давай.

Я пошла в спальню, сняла с рейлинга прекрасные наряды. Вернулась в прихожую.

Мужчины по-прежнему молчали.

Я протянула Глебу плечики.

– Может быть, я оплачу химчистку?

– Гусары денег не берут, – процедил Глеб сквозь зубы и убежал.

Тут я сообразила, что забыла отдать ему туфли Jimmy Choo. Я выдернула из шкафа коробку и побежала вслед за Глебом.

Он стоял рядом со своей машиной. Глаза были закрыты, как будто его внезапно настигла сильная головная боль.

Я снова кашлянула, он обернулся, я протянула ему коробку с туфлями. Он автоматически взял ее.

– Мне приходить завтра? – спросила я.

– Да, – ответил он как ни в чем не бывало. – Разве что-то изменилось?


И я вернулась домой.

Костян сидел на кухне грустный и полностью одетый.

– Ты из-за него вчера плакала, да? Крутой, сразу видно. Я тоже таким буду… Он к тебе мириться пришел. А тут я с голой жопой. Он, конечно, подумал, что мы с тобой…

– Ты, Костик, умен не по годам.

– Ладно, пошел я. Вернусь, когда ты его забудешь. Или остаться?

– Да иди уж.

Прощаясь, он обнял меня по-братски.

– Не грусти, старуха. Знаешь, как говорит моя сестра? «Хули нам, красивым бабам!»

– Спасибо, Костик, будь счастлив.

– Не судьба мне с тобой.

И он ушел не оглядываясь, как у них, крутых мужиков, водится.

Напиться в одиночестве было сейчас очень кстати. Я налила себе оставленного Глебом «Бордо» и включила старую «Аферу». Молодой Роберт Редфорд и взрослый Пол Ньюмен немедленно напомнили мне Костю и Глеба.

Интересно, как скоро мне удастся забыть Глеба? Может быть, ну его на фиг? Получу гонорар в издательстве. Как-нибудь обойдусь без него. Может, замутить со страховщиком? Только он наверняка женат. Или опять встречаться с Петровым? Тут никаких сюрпризов быть не может. Старый конь борозды не испортит.

Было ужасно тоскливо. Никакого просвета, никакой надежды.

И тут опять зазвонил телефон. Звонила Вера.

– Прости меня, я наорала на тебя в прошлый раз. У меня все прекрасно. Луиджи приглашает меня в Осло на несколько дней. Осмотреться и вообще. Он подал на развод.

– А ты?

– Ну, я тоже подам позже. Он согласился креститься. Мы повенчаемся.

– А римский папа ему позволит?

– А что, придется брать разрешение?

– Это надо уточнять. Может, вас и так повенчают.


– Я готова дать тебе двадцать тысяч. И процентов брать не буду.

– Спасибо, мне уже не нужно.

– Как выкрутилась?

И я рассказала ей чудесную историю своего обогащения.

– Привет от предков?

– Типа того.

– Приходи в понедельник, ладно?

– Ты будешь дома?

– Нет, Оля будет.

– Ты хочешь, чтобы я и дальше работала?

– Не знаю пока. Я, наверное, на Сережу пока компанию оставлю. Он и будет жить в квартире. Тебе с ним надо договариваться.

– О’кей.

– Пока тогда.

– Счастливо.

Теперь определенно можно было отказаться от Глеба.

* * *

Но мне было ужасно любопытно, как выглядит его квартира. Что за коллекцию обуви он собрал?

Вообще, какой он дома? Должно быть, у него чудесные домашние тапочки. Я не могла отказать своему любопытству в этой маленькой радости. Наберусь смелости и пойду. Кроме того, мне не давала покоя мысль о том, что Глеб врет про то, что он асексуал. Ужасно хотелось выяснить правду. Без этой правды нашу историю нельзя считать законченной.

Аня Янушкевич делится опытом:

В городских многоквартирных домах практично использовать для прокладки водопровода трубы из пластика. Они дешевле, прочнее и проще в работе, чем медные. Для загородных домов и дач предпочтительнее медные трубы. Их гораздо проще отогревать, если зимой водопровод прихватит морозом.

Глава 19

Пятница

Глеб жил в пентхаусе на Крестовском острове. Трудно представить себе более удачное место для жизни. Вроде посреди города, но среди рек и деревьев. Из окон открывался прекрасный вид на ЦПКиО, залив, яхт-клуб. Так что и по этому пункту все было идеально.


– Показываю все один раз. Поэтому запоминай, – строго сказал он мне, когда я переоделась в свой рабочий комбинезон и надела перчатки.

Сегодня Глеб был одет в синее. Синий костюм, синяя рубашка, синий галстук. С первого взгляда казалось, что на этот раз он абсолютно маскулинен. Ан нет. Из-под рукава показались рюшки на манжетах рубашки. Я загляделась и прослушала, что он рассказывает.

– На галстук нужно жемчужину. Булавка есть?

– Я нанял тебя убирать квартиру, а не давать советы по имиджу.


Глеб объяснил мне, как он любит, чтобы застилали кровать, как часто надо менять белье (раз в неделю), какие комплекты постельного белья можно и нужно смешивать, а какие нельзя ни в коем случае. Как правильно готовить белье к прачечной.

На кухне, хвала господу, не было нержавейки, только высокопрочный пластик, который очень легко отмывается. Впрочем, отмывать было нечего.

В комнате, где он держал всевозможную компьютерную, фото-, видео-, аудио– и т. д. и т. п. аппаратуру, нашелся микропылесос и разного рода специальные салфетки.

Различимую невооруженным глазом грязь – водный камень в микроскопическом количестве – я обнаружила только в виде полоски шириной два миллиметра вокруг сливного отверстия ванны. И все. Ни потека зубной пасты, ни мазка обувного крема, ни следа от жирного пальца на кухонной двери – ничегошеньки.

Ровные ряды пиджаков и рубашек в шкафу. Сорок девять пар джинсов. Коробки носков – шерстяных, полушерстяных, хлопчатобумажных и шелковых.

Восемь купальных халатов экзотических расцветок.

Отделение для спортивной одежды. Форма лыжная, хоккейная, снаряжение для дайвинга, серфинга и парашют.

Огромное количество спортивной обуви – от слаломных ботинок до тапочек для скалолазания.

И на всем – ни пылинки.

* * *

Ира была права – он маньяк.


Глеб приколол к галстуку бежевую черепашку Swarovski. Долго переставлял флаконы с туалетной водой, долго рассматривал перчатки. Наконец выбрал тонкие коричневые с трикотажными вставками. Затем подошел ко мне и, не глядя в глаза, сказал:

– Сделай милость, прими душ. От тебя разит этим молодым подонком.

«Yes! Yes! Yes! – подумала я. – Он ревнует! Ля-ля-ля!»

– Никогда бы не подумал, что такая приличная с виду девушка может быть настолько слабой на передок.

– Мне не хотелось бы вам хамить, Глеб Сергеевич, но я бы предпочла не развивать эту тему.

– Скажите, какие мы гордые! – Глеб, казалось, сердился на себя за то, что не смог сдержаться.

– Что есть, то есть. Польская спесь, слыхали про такую? И потом, мы, кажется, договорились поддерживать формальные, сугубо деловые отношения. И вы были инициатором этого.

– Ладно, – сказал Глеб, – умерла так умерла. Дождись меня, проверю, как убрала.

Он развернулся на каблуках и ушел.


Надо было взбесить его еще больше, вовлечь в спор, дать ему высказаться, может быть, ухватить за хвост его тайну. Но он опять закрылся, спрятался в домик, как черепашка на галстуке.


Последнее время я нерегулярно питалась, и у меня снова стал побаливать желудок.

* * *

Я принялась за уборку и добросовестно сделала все, что полагалось.


Не очень люблю минимализм. Мне кажется, что его может любить тот, кого утомили роскошь и избыточный уют, в котором человек жил или воспитывался долгие годы. Так произошло на Западе. Аристократия и богатая буржуазия, утомленные статуэтками, бархатом, ночными колпаками и прочими завитушками быта, взалкали лаконизма и пустоты. Но пустоты дорогостоящей. Таковую им немедленно предложили дизайнеры и декораторы, а за ними и производители мебели, текстиля и сантехники. Однако даже тамошние нувориши до сих пор предпочитают пышный стиль, но в компромиссном варианте.

Как случилось, что хомо советикусам тоже нравится минимализм? Ведь в данном случае роскошь надоесть не могла. Жалкие коммуналки, безликая мебель, интерьеры в стиле русского авангарда. Газета, водка, селедка. Видимо, привычка к бытовой убогости и вынужденному аскетизму преобразовалась в аскетизм генетический.


Я еще раз обошла всю квартиру.


И вдруг увидела дверь, которую не заметила раньше. Подергала ручку – заперто.

Вот кто на самом деле Синяя Борода. А совсем не несчастный Фрэнк.

Я осмотрела замок – банальный финский Abloy.

Срочно нужен саквояж.


Я взглянула на часы. Пора было ехать в кассу страхового общества.

Я набрала телефон Глеба.

– Мне нужно отлучиться на час по важному делу. Я могу это сделать?

– Да. Я предупрежу консьержа, он даст ключ, когда вернешься.

Я отправилась в «Россию», там в кассе без проволочек получила по паспорту двести зеленых купюрок.

Заехала домой, прихватила саквояж.


Едва войдя в квартиру, я устремилась к таинственной двери.

Отмычкой мне послужила болванка для мебельного ключа, которая болталась у меня без дела давным-давно. Abloy открылся легко.


Я вошла и словно бы очутилась в том коридоре, который привиделся мне в полуобморочном состоянии в клинике Quazi. Красный шифон на окнах, красные стены. Открывание двери привело в рабочее состояние кондиционер, и легкие шторы стали медленно развеваться.

Длинная стена комнаты была зеркальной. На стене, противоположной окнам, висел огромный фотографический портрет красивой брюнетки в черном вечернем платье и с бриллиантовым ожерельем на шее. Рядом с ним в вазах стояли цветы. Белые лилии.

Все это напоминало алтарь неизвестной богини. Следов жертвоприношений, однако, не наблюдалось.

Мой холодный Кай служил Снежной Королеве. Это она не отпускала его от себя. Узнать бы, кто она.


Присмотревшись, я узнала ее. Это была Вероника Тугарина. Королева московских подиумов и модных журналов. Самая красивая женщина страны поколения поздних шестидесятых. Но, пардон, насколько мне известно, она лет двадцать как умерла. Умерла молодой, как полагается настоящей красавице.


И действительно, толстые черные стрелки на веках и особенности прически указывали на то, что фотография именно тогда и была сделана. В конце шестидесятых годов.

Зазвонил телефон, оставленный в кармане тренчкота. Я вздрогнула и побежала ответить. Дверь в святилище захлопнулась. Хорошо, что все мои вещи остались по эту сторону. Звонил Глеб.

– Ты вернулась? Я буду через час.

– О’кей, – ответила я.

У меня оставалась уйма свободного времени.


Я отправилась в кабинет, включила компьютер и зашла в Интернет.

Набрала в поисковике «Вероника Тугарина», и мне открылся потрясающей красоты сайт. Лицевой картинкой оказался тот самый снимок, который я видела в красной комнате.

Я открыла биографию.

Вероника родилась в 1946 году в Калининградской области, которая тогда еще была оккупированной советскими войсками территорией Пруссии. Там окончила среднюю школу и в 1964 году приехала покорять Москву. Как именно это ей удалось, биография умалчивала. Дальше перечислялись места ее работы, показы, выезды за рубеж с Московским домом моды, призы, участие в кинофестивалях, приемы правительственных делегаций. И вот сердце мое забилось… В 1969 году выходит замуж за подающего надежды ученого-физика Бориса Шувалова. В 1971-м у нее родился сын Глеб. Так. Она его мать. Однако брак оказался несчастливым, в 1975 году Борис, оставив жену и сына, эмигрирует в США. Вероника снова выходит замуж, на этот раз за генерала авиации Сергея Гостева. Понятно. С фамилией Шувалов мальчика не приняли бы в престижный институт. Карьера Вероники стремительно идет на убыль. В 1980-м году она серьезно заболела. И в 1982-м умерла. Как Мэрилин Монро, в возрасте тридцати шести лет.

Бедному Глебику, стало быть, было одиннадцать лет.

Бедный, бедный мальчик. Мне стало жалко его до слез.

Все-таки мои воспоминания о родителях – совсем младенческие. Тепло, добрые улыбки – и все. У меня была бабушка, которая положила жизнь на то, чтобы компенсировать мне утрату родителей. А он остался с чужим мужчиной, солдафоном. И потом, в отличие от меня, он прекрасно понимал, чего лишился, ведь он жил с матерью одиннадцать лет, за это время личность формируется практически полностью. Его утрата, несомненно, гораздо болезненнее моей. Бедный, бедный Глебик.


Чтобы как-то реализовать свою жалость, я сходила в ближайший, весьма недешевый, магазин.

Подивившись ценам, долго не могла сообразить, что купить. Потом увидела в холодильнике маленьких синюшных птичек. Это были перепела. Я взяла четыре штуки, а также помидоры, цукини, черный хлеб и мою любимую лимонную приправу.

Сварю ему, бедолаге, обед.

Я открыла кухонный ящик и обомлела. Полный комплект ножей Marttiini. Настоящая «Золотая рысь». Наконец-то мои поиски увенчались успехом!

В кухонном шкафу обнаружилась керамическая латка небольшого размера. Я разделала перепелов, порезала крупными кусками цукини, помидоры и пару картофелин, которые нашлись в холодильнике. Добавила соли. Оставалось положить немного обезжиренной сметаны, которая тоже имелась в холодильнике, и приправу. Но это нужно было сделать минут через двадцать. Я включила духовку на двести градусов и поставила латку. Накрыла стол на одного.


Пока я хозяйничала на кухне, мысли мои снова приняли неприятное направление.


Неужели он стал психопатом на почве любви к покойной матери? Мне тут же привиделся «Американский психопат» Брета Истона Эллиса. Надеюсь, за дверями зеркальных шкафов он не прячет урну с ее прахом. А может, он считает ее богиней, которой надо приносить жертвы. Уж больно все там похоже на алтарь. Может, он хранит там скальпы красавиц, убитых в угоду ей. Или не скальпы, а заспиртованные сердца. У-у-у-у-у!!!

Я почувствовала, как на меня одновременно накатили два исключающих друг друга желания. Первое – бежать отсюда немедленно, пока он не вернулся. Он наверняка имеет на мой счет определенные планы. С другой стороны, я просто не могла не выяснить все до конца. До его прихода оставалось двадцать пять минут.

Я снова вооружилась отмычкой. Как и в первый раз, замок не стал капризничать.

Я открыла первую зеркальную дверь. За ней оказалась та самая коллекция обуви, про которую мне говорила Ирина и про которую я совсем забыла. Туфли были по большей части дизайнерские и старые. Я, конечно, знаю названия основных брендов, в том числе и старых, но к обуви не очень прикалываюсь. На самой нижней полке стояли украденные у меня Lagerfeld’ы. Я протянула к ним руку, но тут же ее отдернула. Если я их заберу, он сразу поймет, что я заходила в эту комнату.

На стенке я обнаружила датчик, который контролировал температуру и влажность в шкафу.

Я осмотрела полки, отыскать приметы потайных ящиков или двойного дна мне не удалось.


Настала очередь следующего шкафа. Он был наполнен женской одеждой. Я посмотрела некоторые вещи. Похоже, это гардероб самой Вероники. На верхней полке были сложены коробки со шляпами.

Если страшные игрушки действительно существовали, они могли храниться именно здесь.

Пришлось пойти на кухню и взять табурет. С пола мне до них не дотянуться. Я закрыла дверь шкафа, вышла в прихожую. Подумала и закрыла дверь в тайную комнату, а отмычку положила в карман.

На кухне надсадно верещал таймер. Я вытащила латку из духовки, открыла крышку. Собственный аромат перепелов был тонким и очень приятным. Я добавила сметаны, посыпала блюдо приправой и поставила обратно в духовку.

До предполагаемого прихода Глеба оставалось пятнадцать минут. За эти пятнадцать минут мне предстояло решить, остаюсь я здесь или делаю ноги. Я взяла табуретку и отправилась продолжать изыскания. Но вдруг желудок пронзила нестерпимая боль. Я тут же противно вспотела, уши перестали слышать. И в этот момент я увидела, как дверь открывается, Глеб смотрит на меня глазами Ганибала Лектера, они одновременно улыбаются и белеют, наверное от желания немедленно меня убить. Я уронила табурет и упала на пол.

* * *

Мне было так больно, что я не могла ни говорить, ни шевелиться.

Глеб поднял меня на руки, отнес на кровать.

Он о чем-то спрашивал, но я не понимала что именно. Он приблизил свое лицо к моему, показал на живот и проартикулировал: «Желудок?» Я кивнула.

Он нашел мою сумку, достал сотовый телефон. Там была запись «гастроэнтеролог Старостин».

Глеб поговорил с ним, положил телефон, сел рядом со мной и стал уговаривать. Что именно он говорил, я не могла разобрать, но интонация была мягкая, успокаивающая. Он даже погладил меня по голове. Боль не проходила.

Я не знаю, какие аргументы привел Глеб, только очень скоро в квартире появился Остин со штативом и сумкой. Он быстро влил в меня какие-то лекарства, сделал укол и поставил капельницу.

Боль стала затихать, вернулся слух. И я расслышала, что Остин рассказывает Глебу про вчерашнюю аварию и доброго юношу, который сбегал в магазин и починил водопровод.

Остин помахал мне рукой и ушел. Наверное, Глеб ему неплохо заплатил.

Глеб подошел ко мне и сел рядом.

– Тебе лучше?

Вообще-то, уколы и капельницы – худший мой кошмар. Я будто слышу звук, с которым шприц протыкает кожу. От этого звука у меня сводит мышцы и начинают болеть зубы.

– Да, – ответила я, – еще пять минут полежу и уеду. Обед вкусный?

– Я выключил духовку, но, что там, не посмотрел.

– Тебе понравилось, как я убрала? Извините, вам понравилось?

– Полежи пока, а я посмотрю что и как.


Вскоре Глеб вернулся.

– Убрано безупречно. Ты даже чистые полотенца сложила так, как я люблю, хотя я об этом не говорил. И в духовке – какая-то птица?

– Перепела.

– Что?

– Птички такие. Я должна за визит Остина – сколько?

– Чей визит?

– Врача.

– Разочтемся позже. Я тебе должен за продукты.

– Мне ехать пора.

– Я не могу тебя отпустить в таком состоянии.

– Ну, тогда довезите сами. У меня есть неотложное дело в антикварном магазине. В том, где мы встретились как-то раз. А потом домой. Можете?

– Хорошо.

– Только вы так и не пообедали.

– Я ходил на ланч, так что пообедаю позже.

Саквояж я спрятала в шкаф, когда Глеб не видел. Я попросила пакет, чтобы сложить комбинезон и кроссовки.

– Может быть, оставишь комбинезон здесь? Я хотел тебя попросить, если завтра ты будешь себя хорошо чувствовать: помоги мне привести в порядок коллекцию обуви. Завтра покажу.

Я была такой слабой, что не стала возражать.

– Хорошо. Созвонимся.

Я положила комбинезон на полочку в прихожей. Взяла сумочку, и мы спустились вниз.

– Поедем на твоей, обратно вернусь на такси.

Я показала ему, как отодвинуть подальше водительское сиденье.

По дороге я достала из сумки пачку долларов и стала отсчитывать двадцать купюр, чтобы оставить себе.

Глеб косо посмотрел на мои манипуляции и расхохотался.

– Опять какие-то мистификации! Если у тебя столько денег, зачем ты нанялась ко мне работать?

– Да я их сейчас отдам Георгию Филипповичу. Я ему должна за мебель, которую мне привезли.


Дальше мы ехали молча.


Георгий Филиппович был рад меня видеть, а когда увидел Глеба, вошедшего следом за мной, понизил голос и спросил:

– Он тебе – подружка или встречаетесь?

– Работаю на него.

– Наверное, придирается ужасно.

– Да нет, ничего.

В каморке Георгия Филипповича попивал коньяк Сергей Сергеевич Миних.

Я представила Сергея Сергеевича и Глеба друг другу.

Сама же позвала Георгия Филипповича в сторонку для решения денежных дел.

– Вот привезла вам должок.

– В полном объеме?

– Естественно.

Я передала в руки антиквару две пачки – полную и неполную.

Он пересчитал деньги.

– Мы разве на восемнадцать договаривались?

– У меня есть свидетель. Подруга моя, жена дипломата, помните?

– А, да, как же, как же. Теперь припоминаю. Тогда в расчете. Будешь что-нибудь заказывать?

– Пока нет. Я попросить вас хотела, если будет для меня какая-нибудь работа – свистните. Я с агентством больше не сотрудничаю, клиенты расползаются как тараканы. Осталось двое. Он, – я кивнула в сторону каморки, – и тетка одна. Сергеич меня уволил.

– Да, он рассказывал, что продает коллекцию. Моими скромными услугами пренебрег. Но я его понимаю, «Сотбис» – фирма. Одна их экспертиза чего стоит. Сейчас такие скандалы с подделками живописи! На последнем антикварном аукционе в Москве облажались два виднейших отечественных эксперта. Теперь, чтобы доказать подлинность, нужно потратить самое меньшее десять тысяч баксов за одну картину. Так что Серега правильно сделал.

– А что за девушка у него в Австрии?

– Откуда сведения?

– Каролина Адамовна говорила.

– Нет никакой девушки. Помирились они.

– Здорово. Тогда зачем картины продавать?

– Поместье какое-то в Польше покупают. Кара хочет жить как графиня, он решил уступить ей.

– Любовь.

– Да уж, просто «Старосветские помещики».


Тем временем Глеб и Сергей Сергеевич о чем-то оживленно беседовали.

– Представляешь, Гога, – сказал Сергей Сергеевич, когда мы с Георгием Филипповичем вернулись в каморку, – мы с этим молодым человеком давно знакомы. Правда, обстоятельства знакомства были весьма печальными. Ты помнишь Ику Тугарину?

– Ты шутишь, кто не помнит Ику? Я, правда, долго не мог решить, кто мне больше нравится – она или Анастасия Вертинская.

– Я ассистировал на операции. Ее у нас оперировали. Профессор тогда решил не рисковать, а я предлагал радикальное решение. Потом оказалось, что я был прав. Если бы сделали по-моему, она бы еще пожила. Трудно сказать сколько, но два года точно. Профессор, что называется, сделал все, что мог, план операции согласовали тогда с мужем. Претензий не было. – Сергей Сергеевич помолчал. – Ее похоронили в Парголово. Я был на похоронах. Там и познакомился с Глебом.

– А ты, Анюта, знаешь, кто такая Ика Тугарина? – спросил Георгий Филиппович.

Глеб слегка напрягся.

– Конечно. Икона отечественной моды. Самая красивая девушка Советского Союза.

– А ты, Ань, чем-то на нее похожа. Только не подчеркиваешь свою яркость. Как вы считаете, Глеб? – Сергей Сергеевич повернулся в его сторону.

Глеб занервничал. Нужно было его выручать.

– Извините, мне пора бежать, – заторопилась я.

Я поцеловала в щеку Георгия Филипповича и чинно поклонилась Сергею Сергеевичу.

Глеб пожал им руки, и мы вышли на улицу.

– Вероника Тугарина – моя мать, – прокомментировал он учиненный мне экзамен.

– Я знаю, – устало ответила я.

Он не спросил – откуда. Я не стала углубляться.

Мы молча доехали до моего дома.

* * *

Глеб запарковал мою машину на ее законное место.

– Так я завтра тебя побеспокою.

В ответ я кивнула и махнула рукой.

Подъем на второй этаж дался мне нелегко.

Я позвонила в квартиру Филоновой.

Открыл Остин.

– Слушай, может, мне в больницу лечь?

– Ложись, если средства позволяют. В бесплатную не советую. Пользы не будет.

– Ты уверен, что у меня не прободение?

– Укол помог?

– Помог.

– Значит, не прободение. При прободении не помог бы.

– Мне есть можно?

– Сейчас скажу Сашке, чтобы сделала тебе рисовый кисель. – Остин хитро посмотрел на меня. – Этот крутой к тебе неравнодушен.

– По-твоему, ко мне все неравнодушны.

– Он так переживал за тебя! И расспрашивал про парня, который вчера заходил, кем тебе приходится.

– И что ты сказал?

– Сказал, что парня не знаю, но что видел, как он ушел вскоре после него.

– Ты и его видел?

– Да, я к почтовому ящику спускался.

– А откуда знаешь, когда Костян ушел?

– Рекомендую, дверной глазок.

– Помнишь, Остин, любопытство сгубило кошку? Перестань за мной шпионить. А то нажалуюсь Филоновой.

– Жалуйся сколько влезет. Она сама меня посылает. «Что-то на площадочке шумно. Поди погляди, кто пришел». Так что у меня на шпионство лицензия.

– Лечить меня дальше как будешь?

– Ты все три лекарства принимаешь?

– Нет, только одно.

– А питаешься правильно?

– Нет, неправильно.

– Тогда помрешь скоро.

– Типун тебе на язык.

– А знаешь что? Я этому крутому нажалуюсь. Скажу, ты деньги тратишь, а она лекарства не принимает. Он тебе живо мозги вправит.

– У нас с ним формальные отношения. Деньги я ему верну. Сколько ты с него взял?

Остин потупился.

– Отвечай.

– Двести баксов.

– Остин, ты – выжига.

– Ладно, мне пора, футбол начинается. Таблетки прими. А кисель Сашка скоро принесет.


Ужасно хотелось спать. Я еле дождалась филоновского киселя.

Ночью мне приснился страшный сон. Глеб в белом халате и резиновых перчатках достает из груди живой Кораблевой бьющееся сердце, кладет его в шляпную коробку и кланяется портрету Вероники.

Аня Янушкевич делится опытом:

Изделия и кухонные поверхности из нержавеющей стали чистят следующим образом. Сначала удаляют загрязнения и протирают влажной тканью или салфеткой, затем наносят средство по уходу за металлом немецкой фирмы Luxus и насухо растирают до блеска. На обработку большого холодильника уходит примерно полчаса. Очень трудоемко.

Глава 20

Выходные

Утром желудок не болел. В голове было пусто. И сознание того, что проблемы, которые чуть не разрушили мою жизнь, отступили на заранее подготовленные позиции, уже казалось привычным, само собой разумеющимся. Моей жизни и моему благополучию ничто не угрожало. Кроме маньяка, которым вчера мне представлялся Глеб. Однако при свете утра все вчерашние страхи показались несусветной чушью.

Сегодня он покажет мне свою тайную комнату. И кое-что еще. Без этого я не уйду.

Я поползла на кухню варить себе овсянку на воде. С первым ударом десятичасового боя раздался телефонный звонок.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Глеб.

– Вроде хорошо.

– Поможешь мне?

– Может, на следующей неделе? – для приличия поломалась я.

– Мне в понедельник нужно лететь в Нью-Йорк и потом во Франкфурт.

– Переводите капитал в евро?

– Да, все происходит не так быстро, как хотелось бы, теперь терплю убытки. Но пока еще успеваю.


Я собралась, старательно накрасилась, выбрала из Глебова пакета то, что еще не надевала.

Вышла на площадку и позвонила Филоновой.

Вышел злой и заспанный Остин.

– Остин, у меня такая слабость, а сегодня – главный день моей жизни. Как бы мне безвредно взбодриться?

– Никак нельзя. Лучше лежать и употреблять кисель каждые три часа. Есть еще варианты. Водка с сырыми яйцами. Но – птичий грипп. Или облепиховое масло. – Остин почесал макушку. – Могу предложить пару доз глюкозы внутривенно.

– Давай.

Я вернулась к себе и села за кухонный стол. Явился Остин со жгутом, шприцем и коробкой глюкозы.

Я перетерпела вивисекцию.

Через десять минут я действительно почувствовала себя бодрее, разум вскипел под крышкой. И я была готова совершить еще один рывок на вершину Эвереста.


Ехать было недалеко.

Глеб ждал меня.

– Ты неплохо выглядишь. Как удалось подлечиться?

– Внутривенная глюкоза.

Глеб расхохотался. Подумал, что это шутка.

– Я приготовил для тебя речь.

Я поаплодировала.

– И можешь говорить мне «ты». Сядь вот здесь.

Он усадил меня в кресло в гостиной.

Сам сел напротив.

– Я очень злился на тебя, когда узнал, что ты не совсем тот человек, каким я тебя представлял. Но я был не прав. Я не задавал тебе никаких вопросов. Понадеялся на собственную проницательность. Она меня подвела. Теперь я рад, что наши отношения зашли достаточно далеко до того, как я узнал о тебе, то есть о твоей работе, всю правду. Потому что если бы я узнал об этом раньше, я не стал бы, что называется, продолжать знакомство. Я – классический пленник стереотипов.

Сочетание твоих безупречных манер и тугого кошелька пленили меня невероятно. Настолько, что даже отсутствие этого самого кошелька теперь уже не может изменить моего отношения. Теперь я хочу знать, насколько мой кошелек важен для тебя.

Я не стала заводить рака за камень.

– Деньги очень важны. Комфорт, подарки. Все такое. Но главное, деньги дают мужчине уверенность в себе. Неуверенный в себе мужчина нравиться мне не может. Так что да. Твои деньги для меня важны.

Однако не исключено, что у Александра Александровича, того мерзкого мужика с гвоздиками, денег больше, чем у тебя. И по логике, если бы деньги имели решающее значение – я должна была бы выбрать его. Но я его не выбрала. Значит, решающее значение имели не деньги.

– Значит, тебе нравится моя внешность?

– Да, мне очень нравится твоя внешность. Но есть мужчины красивее.

Глеб удивленно поднял брови.

– Вспомни мальчика Костю, которого ты видел в моей квартире! У него такие пухлые чувственные губы… Он молод и чертовски активен сексуально. У него вся жизнь впереди, и не исключено, что он тоже станет богатым. Кстати, ты произвел на него неизгладимое впечатление.

– Ну, если деньги и внешность имеют вторичную ценность, то что же в моей скромной персоне – главное для тебя?

– Две вещи.

Глеб подбадривающе кивал.

– Первая. Когда я говорю с тобой, мне не нужно адаптировать свой язык для того, чтобы ты меня понял. Не приходится мысленно переводить или корректировать словоупотребление. Я всегда могу рассчитывать на стопроцентно правильное понимание. Это редчайшее совпадение. Сейчас у меня нет такого ни с кем другим.

– А второе?

– Второе – довольно интимное. Но, опираясь на первое, я уверена, что ты меня поймешь. Мне с тобой страшно. От этого я прихожу в восторг. Рядом с тобой я постоянно нахожусь на пике сексуального чувства. Поэтому я очень расстроилась, когда услышала, что ты асексуал. И решила порвать отношения.

– Ты же согласилась тогда!

– Я пожалела на другое же утро, когда ты смотрел на меня в кровати. Помнишь? И обстоятельства сложились так, что без работы у тебя мне было не свести концы с концами. Я была уверена, что ты не захочешь продолжать отношения с уборщицей. И не ошиблась.

– Я понял, – тихо сказал Глеб и загрустил. – Пойдем смотреть коллекцию.

– Получилось, что это я сказала тебе речь.

– Сам напросился.

Мы встали с кресел и отправились к тайной комнате.

– Ты туда заходила, – сказал Глеб, вставляя ключ в знакомый мне замок.

Я вздрогнула.

– Как ты узнал?

– Датчик температуры в шкафу показывает время последнего открывания двери.

Он сделал стремительный шаг ко мне и обхватил меня руками так, что свои руки я поднять не могла. Я чуть не потеряла сознание от страха.

Он прижался ко мне всем телом, потерся щекой о мое ухо, подул на шею. Постоял так секунду.

Потом, крепко удерживая меня левой рукой, правой расстегнул пару пуговиц на блузке и залез под чашку бюстгальтера. Грудь была покрыта мурашками. Предательские соски топорщились.

– И правда, – улыбнулся Глеб, отпустил меня и добавил: – Извини… Так зачем ты туда заходила без разрешения?

И тут, как уже со мной случалось в общении с Глебом, самоконтроль дал слабину. И я начала говорить то, о чем в этот момент думала:

– Глеб, пожалуйста. Давай сделаем это прямо сейчас. Я знаю, что ты отлично возбуждаешься. Пожалуйста. Я не могу больше терпеть. Не мучай меня. А все ритуалы потом.

– Нет, похотливость этой женщины не знает границ… – Он закрыл глаза, постоял так. – Хорошо. Но некоторая преамбула все же потребуется.


– Я подумал, что ты похожа на Веронику, когда встретил тебя в Quazi. Потому и повез тебя к врачу. Потом ты была поразительно похожа на нее перед балетом. У тебя такие же плавные царственные жесты, как были у нее. Только она им научилась. А твои – от природы. Когда ты сказала, что дворянка, я понял откуда это – голубая кровь. Тут ты не врешь.

И в третий раз – вчера, когда я уже окончательно решил поставить на всей этой истории крест, ты вдруг приготовила перепелов. У Вероники был преданный поклонник, товаровед из «Елисеевского», его потом посадили. Он принес ей перепелов, и она готовила их на мой последний с ней вместе день рождения.

А когда ты вчера лежала на кровати, бледная и почти без сознания, я вспомнил ее в последние дни так четко, что понял: это прямое указание свыше. Я не должен упускать тебя. Я должен тебе довериться. И я решаю сделать это. Особенно теперь, когда ты сказала, что я тебя понимаю. Надеюсь, что понимание взаимно и ты не будешь считать меня суеверным глупцом.

Глеб перевел дыхание.

– Я не асексуал. Я невротик. Однажды, много лет назад, я просто так, чтобы лишний раз убедиться в своем безотказном обаянии, пришел домой к жене одного бандита и за пятнадцать минут уговорил ее, хе-хе, осквернить супружеское ложе. В кульминационный момент пришел ее муж и приставил пистолет прямо к моим, ну сама понимаешь. И долго надо мной измывался. Спасибо, что не прострелил ничего и в живых оставил. Вроде как патронов в стволе не оказалось.

Два года после этого я не мог ничего вообще. То есть я регулярно пытался, но безуспешно. Потом я оставил попытки и некоторое время просто терпел.

Потом я обратился к врачу и три года лечился. Пока врач не сказал, что я здоров. Но за время воздержания крайняя плоть сжалась до такой степени, что не позволяла мне даже мастурбировать. Кровеносные сосуды были сдавлены так сильно, что могла начаться гангрена.

Я долго не смел ни на что решиться. Но ситуация стала угрожающей, и мне пришлось сделать операцию по удалению крайней плоти, грубо говоря, обрезание.

Я делал эту операцию в Quazi. Чтобы было красиво, они наложили мне кое-где швы. Их-то мне тогда и снимали. То есть я хочу сказать, что теоретически я вполне готов к тому, о чем ты просишь. Но на самом деле мне невыносимо, катастрофически страшно, вдруг что-то не сработает. Поэтому я предпочел бы ничего не менять. Мне проще жить так, как я уже привык за семь лет.


Я была поражена. Такого я не ожидала и о таком никогда раньше не слышала.

– Ты ни с кем не спал целых семь лет?

Глеб кивнул. Ему было неприятно.

Так вот откуда эта чистота и сияние.

– Я предлагаю тебе попробовать. Ты согласен?

Глеб посмотрел мне прямо в глаза.

– Согласен.


– Тогда у меня есть идея. Нужно много презервативов. Я сейчас принесу.

Куда девалась моя слабость?

Я сбегала в давешний магазин и купила там всевозможных резиновых изделий. Разных сортов и размеров.

Двое приличных молодых людей, стоявших за мной в очереди на кассу, смотрели на меня в высшей степени заинтересованно. Но куда им до Глеба! Даже беспомощный сексуально, он был для меня в тысячу раз привлекательнее.


– Все, что сейчас будет, – это в скобках – к романтике и всем прочим радостям не относится. Давай считать это продолжением твоего лечебного курса, – объявила я, вернувшись в квартиру.

Глеб позволил взять себя за руку и отвести в спальню. Я разобрала постель.

– Раздевайся и ложись, – скомандовала я ему.


Он послушно стал раздеваться. Видно было, что он все еще сомневается.

Его тело было настолько прекрасным! Но я приказала себе не обращать на это внимания. Радости плоти мы вкусим позже. Сейчас главное эту плоть починить.

Я тоже разделась и легла рядом. Обняла его, легла на него сверху. Наконец-то, венец моих мечтаний, его тело соприкоснулось с моим. Мне уже, казалось, больше ничего и не нужно. Но главной тут была не я. Я аккуратно поцеловала его губы, шею, погладила руками волшебной красоты грудь. «Не увлекаться», – то и дело напоминала я себе. И вскоре почувствовала, что клиент созрел.

Я прикинула, какой размер презерватива нужен. Четвертый или пятый.

– Смотри, – объяснила я ему. – Сначала наденем два четвертых. Они потеснее, тебе будет привычнее. А сверху еще два пятых. Тогда ты почти ничего не будешь чувствовать. Через промежутки времени мы начнем снимать их по одному. И чувствительность будет увеличиваться постепенно. Последний можем сегодня не снимать вообще. Когда произошел тот случай с бандитом, ты был сверху?

– Да.

– Значит, сейчас сверху буду я.

Глеб кивнул. Он тоже старался не увлекаться.

– Давай.

За время моей лекции энтузиазм Глеба несколько уменьшился, и мне пришлось повторить начальные действия. Вскоре все пришло в правильное состояние. Глеб, высунув кончик языка, старательно натягивал презерватив за презервативом.


Он доверял мне.


Наконец все было готово.

Я снова заняла позицию сверху. И осторожно начала сближение. Надетые друг на друга презервативы были влажными и холодными. Коснувшись ягодицами его теплого тела, я на мгновение потеряла нить происходящего. Никогда не забуду этот момент. Но тут же взяла себя в руки и механистично в среднем темпе стала двигаться.

Лицо Глеба было напряженным. Он вслушивался в свои ощущения. И пока было невозможно понять, приятные ли они.

– Я ничего не чувствую, – сказал он.

– Снимем один.

Я переместилась в сторону ног и помогла ему. Затем снова заняла исходное положение и впустила его внутрь.

Глеб продолжал вслушиваться в себя, эрекция не пропадала. Это было хорошо.

– Еще один, – попросил Глеб.

Я подвинулась, и он скатал второй.

Я снова села на него и стала двигаться.

Глаза его потемнели, сжатые губы расслабились, и оказалось, что они имеют правильную, изящную форму. Еще несколько секунд он лежал неподвижно. Но было видно, что тело его просыпается и вспоминает забытое.

Наконец он совсем ожил, ухватил меня за ягодицы, приподнял и снял с себя предпоследний футляр. Резко перевернул меня на спину и сделал все именно так, как мне снилось каждую ночь, с тех пор как мы впервые встретились.

Я поняла, что можно больше ничего не опасаться, и отдалась начатому занятию со страстью. Несмотря на то что сеанс продолжался совсем недолго, я была так влюблена в своего партнера, что финальные конвульсии настигли нас одновременно.


Мы тихо лежали. Каждый переживал собственные новые впечатления. Внезапно Глеб с совершенно необычным открытым и радостным лицом встал и с места сделал сальто-мортале, приземлившись, как олимпийский чемпион, на обе ноги по другую сторону кровати.

– Yes! – кричал он. – Я сделал это!

Укрывшись одеялом, я наблюдала за ним.

Он подбежал к окну, раскрыл его настежь. Потом метнулся к шкафу, выудил оттуда несколько наиболее педерастических рубашек и вышвырнул их в окно вместе с плечиками.

Затем бросился ко мне.

– Ну что ты лежишь, великая женщина? Вставай, одевайся, поедем покупать тебе тачку, шубу, шмотки, туфли, поехали, поехали скорее. Очень хочется есть. Поедем в «Тритон». Девушки любят рыбу, тебе непременно понравится.

– Не спеши, – я потянула его за руку. – Успех нужно закрепить.

– Я забыл, что имею дело с самой ненасытной бабой на свете, – сказал он и улыбнулся мне так нежно и хищно одновременно, что я почувствовала себя вознагражденной за все мучения.


Конечно, ни о какой выносливости пока не было речи, но, как говорится, лиха беда начало.

Сначала мы поехали и купили мне две пары туфель, новые кроссовки, осенние сапоги и зимние сапоги. К каждой паре полагались сумка и перчатки, кроме кроссовок, естественно.

Глеб сам примерял мне каждую пару, и я поняла, что он просто фетишист на почве женских ступней. Так что его вполне можно было назвать маньяком.

Потом мы поехали выбирать шубу, точнее, две. Короткую, самой ездить в машине, и длинную, когда кто-то везет, по торжественным случаям.

Примерочная в шубном магазине почему-то закрывалась на замочек. Это было очень кстати. Примерно на восьмой меня достало надевать и снимать шубы, Глебу ни одна не нравилась.

Когда продавцы разбежались в поисках по-настоящему стоящих мехов, я разделась снизу догола, раскрыла полы и свистнула. Глеба не нужно было приглашать дважды.

Правда, шубу пришлось купить, потому что мы ее испачкали. Смешнее всего была реакция старичка, который в это время проходил по тротуару мимо окон и видел мое выступление. Мы уже вышли из магазина, а он все стоял и ждал продолжения. Жаль, его не последовало.


Покупать машину было уже лень, но Глеб настаивал.

– У меня прекрасная машина, – говорила я, – мне она очень нравится.

– Она чужая, – отвечал Глеб.

Мы приехали в «Грегориз Карз», но там ничего нежного, женского на тот момент в наличии не оказалось. И Глеб решил купить себе «хаммер». Его новому душевному состоянию больше подходила эта махина, чем изысканный «порше», который он внезапно возненавидел. Когда мы совершали тест-драйв на огромной машине красного цвета, Глеб остановился на дорожке парка, вынул из зажигания ключи, отдал их представителю салона и сказал ему проникновенно:

– Погуляй, ладно?

И мы снова сделали это.

Я умоляла Глеба не покупать «хаммер». По-моему, это – ужасная машина. Но Глеб был непреклонен.

– А ты тогда езди на «порше», если он тебе так нравится.

Единственное на что мне удалось его уговорить, так это не покупать «хаммер» прямо сегодня. Авось завтра настроение изменится и к нему вернется его изысканный вкус. Я стала кричать, что у меня сейчас заболит желудок, и он, хотя и был недоволен, согласился все бросить и ехать обедать. И даже сел в ненавистный «порше». Хотя в нем тесновато. Некуда вытянуть ноги.

В ресторане «Тритон» очень красивый мужской туалет. И там очень весело делать всякое, любуясь на экзотических рыбок, плавающих в сливном бачке.


Что мы ели, я помню смутно. То есть Глеб сочно и радостно ел всякие вкусности, а я ела картофельное пюре с белым хлебом и оливковым маслом. Женщины смотрели на веселого Глеба особенно охотно, потому что он не останавливал их, как раньше, своим обычным ледяным взглядом, а открыто улыбался в ответ. Впрочем, в этой открытой улыбке не было и десятой доли того кокетства, которое скрывалось в его прежней романтической холодности.

Мы вернулись к нему домой, примерили обновки. Нужно было ходить голой, но в новой обуви.

А потом Глеб перетащил в спальню жидкокристаллическую панель, мы валялись и тупо смотрели телевизор.


Вскоре Глеб уснул, а я включила «Фэшн-канал» без звука. И просто лежала рядом с ним. По подиуму ходили попеременно то андрогины с тонкой шеей, то андрогины с толстой шеей. Так я отличала женщин от мужчин.

Другое дело – мой мужчина. Сказать, что он был прекрасен, когда спал, значило сказать ничего не значащую банальность. Он светился изнутри, как Адам до грехопадения. Тело его излучало небесное электричество, которым можно питаться, как солнечной энергией. Так я и лежала, касаясь губами то его спины, то плеча.

Спустя час восхищение и боготворение сменились животно-материнскими чувствами, и мне хотелось вылизать его, как кошки вылизывают своих котят.

Но он все спал, а мне не хотелось его будить.

Потом я и сама задремала, а когда проснулась, почувствовала невероятное возбуждение. Вообще-то, нимфомания никогда не была моей болезнью. Но в этот вечер со мной происходили неизвестные мне ранее метаморфозы, все менялось с калейдоскопической быстротой.

За окнами было темно. Ранний вечер или глубокая ночь – я не знала. Совершенно без всякой причины я оказалась вдруг в состоянии полуоргазма, когда все мышцы – участники процесса напрягаются до сверхусилия, лопаются мелкие сосуды, выступает обильный пот, а фейерверк все не наступает. В какой-то момент напряжение стало непосильным, я положила его большую ладонь себе на лобок, и последовала мощная разрядка. Почти такая же, как тогда в «Астории». А он по-прежнему спал и не знал об этом.

Удивляться было нечему, он пережил сильнейший стресс, когда боялся, что ничего не получится. А потом, как восемнадцатилетний, сделал это вместе со мной одиннадцать раз. Это в его-то не юные тридцать пять. Хорошо, что он спит. А то началась бы рефлексия, объяснения в любви, сеансы психоанализа, рассказы о прежних связях.

Он слишком хорош, слишком прекрасен, чтобы принадлежать одной женщине, даже если эта женщина – я. Его семя надо собирать и продавать за большие деньги. Или награждать им за большие заслуги.


И вдруг я поняла главное. Будто бритвой по глазам.

Однажды он уйдет. Найдет другую. И уйдет к ней, как ушел Петров. Или уйдет просто, как сделал Джоел.

Я лежала. Вновь родившийся страх с быстротой невского наводнения заполнял все полости моего организма, пропитывая сознание, подсознание и все прилегающие внутренние области.

Телевизор продолжал показывать андрогинов.

Новый страх вызвал сильнейшее навязчивое желание постоянно осязать его. Не просто пяткой или пальцем, но как можно большей поверхностью кожи. А еще лучше не кожей, а тем, что под кожей. А еще точнее, чтобы он сам, весь, целиком, находился внутри, в середине меня.

В конце концов меня осенило, что мне просто нужно его съесть. Ибо что является самым сильным, крайним проявлением плотской любви? Конечно, каннибализм! Как я раньше об этом не догадывалась? Освободиться от этой мучительной, патологической привязанности к его телу я смогу, только если съем кусок этой плоти.

А он все не просыпался.

Я встала и отправилась на кухню.

Примерила к руке «Золотую рысь» и поняла, что с одного удара мне не переломить ему хребет, он слишком крупный. Его позвоночник толщиной с мою руку. Мне просто не хватит массы.


Я пошла в прихожую, достала из гардероба спрятанный саквояж, а из него – свой рабочий нож. Старая рукоятка удобно легла в ладонь, как будто была из нее родом.

В кабинете взяла с полки анатомический атлас. Полистала. Линию его тела, которую я больше всего люблю, оказывается, образует широчайший мускул спины. Будем знакомы. Наверное, ты вкусный.

А вот если воткнуть нож спереди между восьмым и девятым ребрами близко к грудине, то попадешь прямо в сердце. То, что придется перерезать, называется большой грудной мускул. Прости, брат, ты тоже красивый.

Я села на кровать рядом с Глебом и попыталась пересчитать его ребра. Но тонкий жирок мешал мне сделать это визуально. Придется на ощупь. Я проверила свои руки. Они были теплые.

Я тихонько дотронулась до его кожи над нижним ребром, Глеб не шелохнулся, он продолжал спать.

Первое. Второе. Третье. Любимый. Четвертое. Восхитительный. Пятое. Волшебный. Шестое. Мой. Седьмое. Только мой. Восьмое.


– Щекотно. Разбудила.

Глеб схватил меня за голову и притянул к себе, чтобы поцеловать. Я успела отбросить нож. Тот без звука упал на ворсистый ковер.

Глеб перекатил меня на спину и снова продемонстрировал свою мужскую силу. Выносливость его росла раз от раза.

Он улыбался мне. Он был мой.

Бесы отступили.

Он обнял меня и снова уснул.

На этот раз я уснула вместе с ним.

В тайную комнату в этот день мы так и не сходили.


Воскресенье было бессмысленно-счастливым днем. О нем даже нечего рассказать. Таких едва наберется три за всю мою жизнь. Мы ели, совокуплялись, гуляли в парке.

Вернее, этот день был бы счастливым, если бы каждую минуту я не думала о том, что он уйдет.

Легко найдет себе юную модель и уйдет. Среди моделей попадаются довольно умные девушки.

Чем плоха я? Да ничем. Просто ушли же от меня Петров и Джоел. Уйдет и Глеб. Это очевидно. И я этого не переживу.

Но я поступлю хитро. Я уйду сама. Придумаю что-нибудь и уйду. Только позволю себе этот счастливый день. Один день.

А завтра он все равно улетит.

Вечером мы открыли тайную комнату. Глеб натащил туда свечей. Мы сидели на полу, потому что мебели там не было. Пили коньяк. Глеб показал мне обувь. Попросил перечистить все, пока он будет в отъезде. Некоторые туфли были включены в коллекцию, потому что являлись, по мнению Глеба, произведениями искусства. Другая часть принадлежала любимым или великим женщинам. Например, у него хранились разношенные мокасины Элизабет Тейлор. Очевидно, она носила их не в лучшие времена.

В эту категорию попали и мои Lagerfeld’ы.


Потом Глеб показал наряды Вероники. Прокомментировал каждый. Когда был надет впервые, по какому случаю. Кто модельер, кто конструктор. У него есть целая картотека советских модельеров. Многих он знает лично.

Попросил примерить шляпы, коробки с которыми накануне почудились мне жутко зловещими. Это были просто шляпы. Красивые. Но ни одна из них мне не подошла. Голова Вероники была на два размера меньше моей.

И наконец, третий шкаф. Я не успела заглянуть в него в прошлый раз.

Там висело всего три платья. Два из них я не только видела, но даже надевала. Третье представляло собой огромную кипу черного шелка. Настоящий Christobal Balenciaga 1950 года. Его кроила мать Пако Рабанна, видная испанская коммунистка, приезжавшая в Москву на встречу со Сталиным. Более красивого и современного платья я не видела никогда. Оно рождало массу ассоциаций и чувств. В нем не было ни маскирующей отсутствие вкуса минималистской скудности, ни тупого бордельного гламура, которые царят в моде сегодняшнего дня. По-настоящему королевское платье. От его великолепия оставалось только жмуриться, несмотря на то что оно было черным. Трудно придумать повод, по которому его можно надеть. Похороны злейшего врага. Награждение «Оскаром» главной конкурентки. Больше всего меня поразило то, что оно сшито вручную. Без участия машин, механизмов и прикованных к рабочим местам китайских детей.

Оно было живое. И оно было мое. На один день. На сегодня.

С трепетом я надела его. Платье приняло мое благодарное восхищение и село так, как можно только мечтать.

– Если завтра мой самолет упадет, последнее, что я вспомню, будет эта божественная красота. Ты и Balenciaga. После этого зрелища Армани и Кензо кажутся провинциальными портняжками. Ну все, снимай. Пошли.

Он потянул меня в спальню.


И прекрасный бездумный день продолжился.

А потом наступил вечер.

Но кончился и он.

Перед сном мы сделали это снова. Но ни он, ни я не знали, что этот раз станет последним. Я думала, что последний раз будет утром, перед отъездом.

Я поставила будильник, чтобы проводить Глеба.

Аня Янушкевич советует:

Внутреннюю поверхность туфель протирают губкой, смоченной разбавленным спиртом или водкой. При необходимости используют пятновыводители для тканей. Чтобы туфли приятно пахли, в носок можно положить саше с ароматическим наполнителем.

Глава 21

Следующая неделя и воскресенье

Но он решил по-своему. Выключил мой будильник и уехал, пока я спала.


Я нашла записку.

Сегодня и завтра никуда не ходи, отсыпайся, ешь кашу, принимай лекарства. К среде будет готова кредитка на твое имя, забери ее в бутике. Купи себе что-нибудь радостное. Я постараюсь прилететь в четверг. Приготовь обед.

Твой Глеб

Я собралась и поехала к Вере. Оля ходила по дому в черном платке и с четками в руках. Верины уговоры возымели действие, и девочка согласилась закончить институт. Все неучебное время она проводила в церкви, где делала всякую грязную работу. Но прибирать в собственной квартире не хотела.

Я сделала полную уборку и оставила Сергею записку с просьбой позвонить по поводу дальнейшей работы. Он позвонил позже, и мы договорились, что все останется по-прежнему, как при Вере.

Ночевала я у себя дома.


Во вторник поехала к Глебу и сделала уборку у него. Съездила помыла его «порше». Шубу брать не стала, а новую обувь все-таки взяла себе.

Вечером позвонил Петров. Пришлось пригласить его в гости. Мне удалось напустить на себя радостно-идиотическое настроение. Я делала вид, что не понимаю его намеки. А прямо потребовать вознаграждения за свои усилия он не осмелился. Я подписала договор, по которому должна была получить аванс в размере двух тысяч условных единиц за пять тысяч тиража моей книги, с условием, что, если им удастся продать больше, они будут доплачивать мне десять процентов стоимости каждого экземпляра, проданного сверх оговоренного тиража. Чтобы понять этот несложный расклад, мне потребовалось полчаса. Петров, всегда считавший меня толковой, смотрел на меня с недоумением. Наверное, он подумал, что я накурилась дури.


В среду я поехала к Светлане. Дома не было никого. У меня все пошло быстро. И я успела до пяти часов в Эрмитаж, где до закрытия простояла в Римском зале около статуи Антиноя, моего нового любимца, пока меня не вытурила охрана. У него точно такой же, как у Глеба, большой грудной мускул.


В четверг утром я поехала к Глебу и приготовила ему обед. Но ждать его не стала, а пошла домой и легла спать. Я никак не могла придумать, что скажу ему, когда он вернется, как мотивирую свое желание уйти. Кроме того, я боялась, что уйти мне просто не хватит решимости и когда я его увижу, то позволю себе еще один день, а потом еще. И так до тех пор, пока он не уйдет сам, и тогда я умру. А умирать не хотелось.

Я уже просто не могла об этом думать.

Но в четверг Глеб не появился. И не дал о себе знать.


В пятницу был мой второй рабочий день у него. Я приехала. Его следов нигде не было. Значит, он пока не прилетел. Я опять сделала уборку. Вчерашний обед показался мне протухшим, я его выкинула и приготовила все заново.

* * *

К субботе все произошедшее со мной в прошлые выходные казалось кинофильмом. Порнофильмом.

А был ли мальчик? Может, мальчика никакого и не было? А может, я его убила? И съела? Я пыталась искать на своем теле следы происшедшего. Но запахи смылись, следов ужасныя зубов или когтей не наблюдалось, отверстия сузились. Ничего.


Нужно было срочно переключить на что-то свое внимание.

Я давно мечтала о плюшевой красной скатерти. Поеду-ка я на блошиный рынок. Вдруг повезет?

На сотовом кончились деньги, это было как нельзя кстати.

Как только перед моими глазами возникало кино прошлых выходных, я просто мысленно выключала телевизор. С третьего раза у меня это стало получаться.

И мне действительно повезло. Упившийся в хлам бывший интеллигент продавал именно такое плюшевое сокровище, как мне хотелось. Правда, пятен там имелось больше, чем чистых мест, но зато будет с чем скоротать вечер. Однако, придя домой, я поняла, что стирать не смогу. Стирка слишком располагает к размышлениям. Тогда я отправилась в соседнюю квартиру и до позднего вечера смотрела с Остином и Филоновой английскую премьер-лигу, они забавно перепирались, кто симпатичнее – Бекхэм или Стивен Джерард. Играли «Манчестер» с «Ливерпулем». Мне пива не дали, но все равно было весело.

Когда оставаться в гостях стало совсем неприлично, я молниеносно, только чтобы не начать о чем-нибудь думать, побежала к себе, быстро съела таблетку снотворного и легла в постель. Чтобы разные мысли не лезли в голову, я горланила советские патриотические песни, пока мне не постучали соседи сверху. Наконец снотворное победило. И еще один день кончился.


Утром в воскресенье случилось неотвратимое.


С самого утра кто-то названивал в мою дверь.

Странно, но это оказался Глеб. Живой и здоровый.

Я впустила его, он ворвался, бодрый и прохладный.

– Соня, уже полдвенадцатого. Я звоню давным-давно. – Он обнял меня. – Ну, как ты? Желудок не болел?

Я не соображала, что ответить. И судорожно придумывала, как же все-таки сказать ему, чтобы он уходил.

Он понял мое молчание иначе.

– Прости, что не приехал в четверг. Там были всякие осложнения. Я слал тебе эсэмэс-ки, но ты не отвечала.

Я все еще не знала, что сказать.

Он вздрогнул.

– Ты не одна?

Он побежал в спальню, осмотрел всю квартиру. Заглянул в кладовку.

Прочел инструкцию по применению снотворного.

– Просыпайся, просыпайся. Много ты съела этих колес? Одевайся, поедем завтракать, я тебе кое-что хочу показать.


Я поняла, что потеряла свою волю, и поплелась одеваться и чистить зубы.

Он притащил меня к себе, сварил мне овсяную кашу с изюмом, сам тоже съел большую тарелку.

– Это – тебе подарки, – показал он пальцем на горку пакетов в спальне.

Подождал, не захочу ли я посмотреть их прямо сейчас. Я не хотела. Он подошел ко мне, обнял, заглянул в глаза. Смотреть на него прямо я не могла.

– Да что же происходит? А, я догадался. ПМС?

Я кивнула, чтобы он отстал.


Мы сели в машину и поехали в северном направлении. Сначала был город, город, город. Потом пригород, садоводства, потом лес, почти совсем облетевший, предзимний. Мы проехали километров восемьдесят. И остановились в поселке под названием Лосево. Там Глеб купил мне сиговой икры. Я съела целую упаковку.

– В ПМС это всегда помогает, – прокомментировал Глеб.


Свернув с шоссе, мы подъехали к большому бетонному сооружению. Он открыл своим ключом тяжелую металлическую дверь. «Вот где на самом деле хранятся трупы убитых красавиц», – вяло подумала я. Но страшно не было.

Внутри находилась странная конструкция, напоминающая велотрек, переходящий в полый деревянный цилиндр метров двадцати в диаметре и метров пяти в высоту.

– Ты смотрела в детстве советский детектив, назывался «Гонки по вертикали»? Меня он перепахал в свое время. Там показывали цирковой номер, где спортсмен на мотоцикле ездит по вертикальным стенам. Я несколько лет назад навел справки, действительно был такой номер. Я нашел тех, кто его делал, и построил похожий вертикальный трек. Смотри.

Он вывел из-за ширмы легкий красивый «сузуки», сел на него, надел шлем и стал разгоняться по кругу. Когда скорость, судя по всему, перевалила за семьдесят километров в час, он стал подниматься. Вскоре он поднялся до уровня моей головы и представлял собой непрерывный обруч, вращающийся вокруг меня. Я боялась шелохнуться или издать звук. Малейший сбой мотоцикла, малейшее неверное движение могли убить нас обоих. Я ждала, когда он снизится.

Он остановился возле меня, весь потный и счастливый.

– Я никому никогда не показывал.


Я неловко бросилась ему на шею. Почувствовала себя размороженной.

– Ну наконец-то. – Глеб облегченно вздохнул.

– Значит, вот как ты реализовывал свое либидо!

– Я еще картины пишу.


Предаваться страсти пришлось, подложив под ладони и колени ватник сторожа.

Получилось незабываемо.

Глеб еще раз внимательно посмотрел мне в глаза. Я по-прежнему не могла ответить ему прямым взглядом. Ведь все стало только сложнее.

Мы сели в машину.

– Расскажи, что ты делала без меня. Как твои дела?

– Нормально, – ответила я.

– На кладбище засветло не успеем.

– На кладбище?

– Да, надо навестить Веронику.


Мы действительно приехали на Парголовское кладбище, когда уже стемнело.

У Глеба нашелся большой букет белых лилий, видимо, этот пункт маршрута был запланирован заранее.

Мы подъехали прямо к могиле, пару раз царапнув защиту картера неровностями грунтовой аллеи.


«Только бы там не оказалось большого помпезного памятника с сентиментальной надписью», – думала я.

Но опасалась напрасно, там стоял большой гранитный крест.

Портрета тоже не было. Глеб оставил фары включенными, и они освещали плиту с ее именем и гранитную скамейку. В землю была врыта ваза, Глеб налил в нее воды «Эвиан» и поставил цветы.

Слава богу, никаких речей тоже не последовало. Мы постояли, помолчали минут десять. Глеб перекрестился.

– Ну все, пойдем.

Мы сели в машину, но не уезжали.


Глеб помолчал. Потом достал из кармана бархатную коробочку, протянул мне и сказал:

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Я была в ужасе. Только не это, только не сейчас. Это кольцо ничего мне не гарантирует.

– Пожалуйста, убери сейчас же и больше не говори мне об этом никогда.

Несколько разных эмоций пробежали по его лицу.

– Я ничего не понимаю. Почему? Объясни.

– Элементарно. Угар пройдет. Благодарный пенис перестанет тобой командовать. И ты поймешь, что надо было жениться на юной богатой красавице, объединить капиталы с успешным тестем, нарожать идеальных детей. Или просто однажды тебе захочется другую женщину. И ты уйдешь. Я не хочу сидеть и ждать этого момента. Может быть, он настанет через месяц, может быть, через год, может, через пять лет. Но согласиться на это мучительное ожидание я не могу, не хочу и не стану. Отвези меня домой. Давай не будем больше встречаться. – Меня понесло еще дальше. – И потом, ты забыл, что у мужчины должны быть изъяны. Где они? У тебя их нет. Покажи, чтобы я поверила. И еще я не могу привыкнуть к тому, как невыносимо ты красив. Может, если бы ты был чуть хуже, было бы проще. В общем, я не знаю. Но я боюсь, я не хочу.


Красивые ноздри Глеба гневно раздувались.

– Все сказала?

Он газанул и сразу же несколько раз ударился днищем прекрасного «порше» о корни или камни.

– Если хочешь знать… Я не собирался говорить тебе. Но ты меня вынуждаешь. Я уже трижды за эту неделю хотел других женщин. Но у меня ни с одной не получилось. Понятно тебе? Не получилось. У меня получается только с тобой! И ты смеешь говорить про отсутствие изъянов? Я – урод!


Мы пронеслись через железнодорожный переезд, когда шлагбаум уже опускался и горели красные огни. Глеб, не притормаживая, совершил стоградусный поворот и вылетел на шоссе. В сторону города субботним вечером машин двигалось мало. Через пару минут мы въехали в город. Не доезжая квартала до метро «Озерки», Глеб резко затормозил.

Резина начертила на асфальте две каллиграфические единицы.

На панели кипела драка. Трое крепких скинхедов месили припозднившегося торговца арбузами, заводясь все сильнее с каждым ударом.

– Fight, real fight, – прошептала я, засмотревшись на драку. И вдруг, как сквозь сон, увидела, что, сняв свой красивый пиджак и издав воинственный клич апачей, Глеб с разбегу врезался в кучу-малу.

Как и я, изумленные скинхеды не сразу поняли, чью сторону он собирается принять, а когда стало ясно, что он решил заступиться за несчастного арбузника, рассвирепели не на шутку. Арбузник, как только понял, что может быть свободен, мелкими перебежками устремился прочь.

Мне оставалось вызвать милицию.

Наверное, стоило вмешаться в драку. Но никаких приемов я не знаю, а из доступного мне оружия не было при себе даже пилки для ногтей. В своей машине я вожу бейсбольную биту, но у Глеба не нашлось ничего.

Пока я собиралась вмешаться, приехали менты.

Когда скинхедов скрутили и положили на асфальт, старший из ментов оценивающе оглядел тачку, пнул в живот одного из драчунов и добродушно рассмеялся.

– Похоже, брать вас в обезьянник не имеет смысла. Только данные запишу. Этот крутач разберется с вами самостоятельно. За ваши координаты еще мне денег даст.

– Ну уж нет, увозите, – решительно сказала я, – а то устрою скандал вашему начальству.

Я достала автомобильную аптечку, из нее – перекись водорода и марлевый тампон.

Ухоженное красивое лицо Глеба понесло невосполнимые потери. Левая щека была глубоко разрезана, очевидно кастетом, и бровь над нею никогда уже не будет соболиной, как раньше. Во рту не хватало жемчужной верхней двойки, античный нос явно был сломан, повреждена и челюстная кость, говорить он почти не мог. Создавалось впечатление, что он нарочно подставлял лицо, чтобы походить на персонажа Джареда Лето в фильме «Бойцовский клуб». К счастью, глаза остались целы и весело смотрели на меня.

– Больно?

Глеб отрицательно покачал головой и прошептал:

– Ботокс.

У меня от смеха подогнулись ноги. Но смеяться было как-то неприлично.

Я усадила его на пассажирское сиденье и повезла на кафедру челюстно-лицевой хирургии Первого медицинского института.


Я умирала от жалости. Разбить лицо Глеба – все равно что отбить руки Венере Милосской. Кроме того, утрата красоты всегда казалась мне самым ужасным несчастьем. Ко всему прочему, я испытывала жестокое чувство вины. Ведь это я со своими комплексами втянула Глеба в эту кошмарную историю.

Он молчал и смотрел на меня.

– Когда ты увидишь себя в зеркале, то возненавидишь меня.


Челюсть ему вправили прямо в приемном покое.

– Дай пиджак, – тихо попросил он.

Я принесла. Он снова достал из кармана коробочку и сказал:

– Теперь ты обязана, как порядочный человек.

Аня Янушкевич советует:

Приобретая автомобильную аптечку, убедитесь, что в ней есть бинт, вата, перекись водорода, йод, а также нашатырный спирт и корвалол.

Эпилог

Кораблева прошла курс лечения, рекомендованный Сергеем Сергеевичем, забеременела и угомонилась. Надолго ли?

Петров прочно обосновался в Москве с женой и детьми.

Книжка моя буксует, может, выйдет в следующем году. А может, нет.

Сергей Сергеевич выкупил сельский дом моих предков Врублевских. Потому что дом Тышкевичей выкупить не удалось. Теперь мы вроде как родня.

Вера наняла для своего бизнеса очень дорогого немецкого управляющего и теперь тихо толстеет в Осло перед телевизором.

Кьяра и Валерий застряли в Новой Зеландии. Но, по косвенным данным, у них все хорошо.

Светлана встречается с взрослым мужчиной. Заместителем министра. Вдовцом.

Филонова и Остин по-прежнему живут вместе.


Я собираю мебель в стиле Людовика XV для небольшой виллы в Бретани.

С большим трудом мне удалось уговорить Глеба вправить нос, он не хотел. К счастью, не пришлось уговаривать вставлять зуб, на это он согласился сразу. С длинным белым шрамом через все лицо он стал живее и сексуальнее, чем раньше. Только я ему об этом не говорю, чтобы он не расстраивался. Он стал носить короткую стрижку, трехдневную щетину и тяжелые ботинки Camel.

Мы бродим в отлив по пляжу и едим устрицы прямо с камней. Устрицы, между прочим, сильнейший афродизиак.

О чем так и не узнала Аня Янушкевич:

Когда Глеб летал в Нью-Йорк и Франкфурт, он действительно встречался с другими женщинами. И у него там все прекрасно получилось. Просто он хотел убедиться, что любит Аню. А когда убедился, то решил удержать ее любой ценой. Даже такой высокой.

Очень трудно было вести машину со скрещенными на руке пальцами.

Сноски

1

Чрезмерное проявление чувств на публике.


home | my bookshelf | | Мочалкин блюз |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу