Book: Нуониэль. Книга 1



Нуониэль. Книга 1

Глава 1 «Господин Нуониэль»

Я — нуониэль. Это то же самое, что и человек, но только с тонкими веточками на голове вместо волос. В моём случае это веточки лиственницы. Больше о себе я ничего рассказать не могу из-за проблем с памятью. Я как новорожденный, у которого ещё нет прошлого. Зато у меня есть настоящее. Это небеса: величественная голубая твердь в холодных лучах низкого солнца. Далёкая лента облаков, больше похожая на полупрозрачную дымку. Она, как бледная река, которая постоянно меняет извилистые очертания своих берегов. Её воды струятся по невидимым порогам, поднимая бурлящую пену, бросая токи вправо и влево, искривляя русло облачных течений согласно ветрам, властвующим в зыбкой синеве. Я лежу на повозке ногами вперёд. Песочная дорога, испорченная ухабами и кочками, нещадно трясёт мое скрипучее ложе. Зябко. Так пробирает только осенью. Вот чудо! я помню осень. Значит я не только что появившийся на свет младенец. Да, в этот мир с дивным небом я пришёл из тревожного сна. В этом сне я теряю нечто особое, жизненно-необходимое. И я ничего не могу с этим поделать. Это нечто важное. Настолько, что без него невозможно существовать.

Как я узнал, что я нуониэль? Понял по разговорам моих спутников. Их было двое: тех, что ехали со мною. Один — широкоплечий бородач, стройный и с красивым лицом. Его густую правую бровь делил пополам белый шрам. Носил этот человек красивый пурпурный кафтан, исшитый золотыми узорами. Выглядел он на все пятьдесят, но когда расправлял плечи, казалось, что до пяти десятков ему ещё очень далеко. В приятных чертах лица читались усталость и душевные терзания. И хоть я не помнил ничего ни из своей жизни, ни из жизни кого-то ещё, я точно мог сказать: такие лица лепит только долгая и нелёгкая дорога. Второй спутник выглядел старше. Ещё год-два и про него можно будет смело сказать — старик. Худощав, с жиденькими усиками и волосами столь редкими, что впору бы назвать его лысым. Он носил холщёвые штаны и рубище, накинутое на спину. Он не надевал его полностью из-за солнца, которое всё ещё грело этот холодеющий осенний мир своими последними лучами. Солнце светило в спину, и я чётко видел на затылке этого старикашки капельки пота. В то же время его кисти покраснели от холодного утреннего воздуха. Из их разговора я узнал, что имя широкоплечего бородача — Ломпатри, а прислуживавший ему почти старик звался Воськой. Ломпатри всё делал медленно и аккуратно. Воська вечно суетился, спотыкался, извинялся. Всё у него сыпалось из рук. Когда Воську постигала очередная бытовая неудача, Ломпатри вздыхал, устало прикрывая глаза. Видать, ему уже давно надоело делать слуге замечания. Зато обо мне Ломпатри очень беспокоился. Постоянно справлялся, как я себя чувствую, но при этом неустанно повторял, что мне нельзя разговаривать.

Мы остановились на привал. То, что я не мог произнести ни слова — я понял, когда попытался выговорить имя этого благородного человека. Что-то в горле помешало пошевелить языком. Ломпатри заметил моё волнение и тут же поспешил взять меня за руку, успокаивая и упрашивая не произносить ни слова. В этот момент Воська, взявшийся устанавливать красную палатку, споткнулся и рухнул наземь, рассыпав по луговой траве железные прутики. Я вздрогнул от неожиданного лязга железа.

— Холоп, — не сдержался бородач Ломпатри, бубня себе под нос проклятья. — Всю жизнь с тобою мучиться!

Затем этот человек с красивым, усталым лицом снова повернулся ко мне.

— Не беспокойтесь, господин, — сказал он, касаясь моего лба. — Вам ничего не угрожает. Если вы снова всё позабыли — я Ломпатри, рыцарь и владыка провинции Айну. Мой меч и моя жизнь — к вашим услугам.

Рыцарь напоминал мне своё имя каждый раз, когда мы останавливались. Это происходило уже раза три. Возможно и больше, но в моей памяти этого не отложилось. Воська, собрал прутики в кучу и снова споткнулся. Раздалась ещё одна оглушительная россыпь.

— Это Воська, — махая на слугу рукою, сказал Ломпатри. — Чернь.

Потом рыцарь закрыл глаза и опустил голову. Через минуту он произнёс:

— Эх, моя Илиана! Видела бы ты это болото!

Я снова попытался повторить «Ломпатри», но язык не слушался, а в горле возникло страшное жжение. Я поднял руку и коснулся шеи. Пальцы нащупали бинты.

— Стрела, — сказал Ломпатри, нежно подняв мою руку и положив её мне на грудь. — Попала вам прямо в горло. Пробила насквозь. Вошла до перьев. Две дырки — одна спереди, другая сзади. Вы ведь не помните, как всё случилось? Не отвечайте.

Когда Воська закончил с красной палаткой, он установил возле неё шест, на вершине которого рдел длинный стяг. Такой можно увидать и за версту. На красном полотне гарцевал силуэт белого единорога. Рыцарь Ломпатри долго глядел на это гордое сказочное животное.

— Вот и всё, что от рыцаря осталось, — произнёс он тихонько.

Под сумерки они уселись возле костра и принялись есть жареных куропаток, но мне дали лишь попить. Ломпатри приподнял меня и аккуратно придерживал мою голову, пока Воська по капле лил мне в рот воду.

— Повезло вам, господин, что вы не человек, — говорил мне во время этого поения рыцарь. — Третьего дня как померли бы. Без еды-то.

— Долго ли, мой господин, нуониэли без пищи могут? — спросил его Воська.

— Сколько-то могут. Я в этих сказочных делах несилён.

Слова «сказочные дела» не разбудили во мне никаких воспоминаний. Только разболелась голова, и я снова стал падать куда-то далеко, в огромную, мрачную бездну. Ломпатри обнял меня и сам стал поить с деревянной плошки, но я уже не мог открыть уст.

— Вы только пейте, господин нуониэль, только пейте.

После этого мир исчез. Не знаю, сколько я блуждал в беспамятстве, но, главное, что со временем я снова вернулся к жизни.

Я много сплю. Просыпаюсь на час-другой, и снова впадаю в беспамятство. Когда мы движемся, очень хочется пить. Даже сквозь забытьё я ощущаю, как всё во мне усыхает. На привалах жажда слабеет. Но сны и видения одинаково сильны и непонятны в дороге и на отдыхе. Я отчётливо помню свой последний сон. Видение было столь ярким и ощутимым, что мне казалось будто бы оно — это моя настоящая жизнь, а всё, что происходило взаправду — игра воображения. Я стоял в огромной зале. Белый свет струился из высоких узких окон, отпечатываясь на каменном полу косыми полосками. Кроме этих косых, холодных лучей, кругом — лишь мрак. Густой мрак, стремящийся сожрать и окна, и каменный пол, и стены, которых я не видел, и меня самого. Я понимал, что окружающая тьма хочет схватить льющийся из окон свет, сжать его своими лапами крепко-крепко. Лучи света треснут, потом вовсе сломаются и рухнут осколками на пол, выложенный из немых надгробных плит. И когда я уверовал в то, что это вовсе не сон, а явь — видение закончилось, и я очутился в красной палатке, по которой стучал проливной дождь.

Ломпатри, голый по пояс, сидел на табуретке у входа под навесом. Он глядел в открытое поле, где хлопотал его слуга: Воська шлёпал по лужам, стаскивая пожитки с телеги и пряча их под неё, чтобы не намокли под дождём. Из палатки я увидел, как к нашему лагерю приблизился всадник. Он был одет так же бедно, как и Воська. Всадник быстро спешился и, не мешкая, зашёл в палатку. Озябший от проливного дождя, он стал снимать с себя мокрую одежду и греться у очага, выложенного камнями посередине палатки.

— Это Закич, — сказал мне Ломпатри, поправляя шкуры, под которыми я лежал. — Он наш коневод. Помните, господин нуониэль?

Мокрый до нитки коневод Закич повесил свою куртку и рубаху на шесток у очага и приблизился ко мне. Он легонько коснулся пальцами моей перевязанной шеи.

— Будем менять, — сказал он, глядя на бинты. — Кашля не было?

— Он идёт на поправку, — ответил Ломпатри. — Как там впереди?

— Идёт на поправку, — недовольно повторил Закич. — А впереди ничего хорошего. Пара деревень — обе пусты. Думается мне, что в этом краю наглухо засели разбойники. Вот, раздобыл в одной из деревушек карту здешних мест.

Он достал из кармана своих широких штанов влажный кусок тонкой кожи, перевязанный бечёвкой, и подал его своему хозяину. Ломпатри развернул карту и стал разглядывать её, почёсывая бороду.

Коневод Закич был обычным мужиком, но, на фоне крупного и плечистого рыцаря, выглядел маленьким и неказистым. Молодость его закончилась уже давно, но вот зрелым он, похоже, так и не стал. Он принадлежал к тем людям, которые из молодцов постепенно превращаются в стариков, минуя зрелый возраст. Волосы у него росли жиденько, как и завивающаяся кудрями бородка. Глубоко посаженые глаза чаще смотрели не на собеседника, а вниз, при этом брови его чуть ли не смыкались над переносицей, но не оттого, что так посажены, а потому, что Закич почти всё время хмурился.

— Хорошего мало, говорю тебе, — продолжал коневод, вернувшись к огню разбирать свою дорожную сумку. — Есть ещё там на полночь одна деревушка. Но я до неё не пошёл — далеко. Да и боязно. Разбойник — это не по моей части. Схватят меня — кто будет ставить на ноги нашего зверушку?

— Закич! — рявкнул на него Ломпатри.

— Молчу, молчу, — стал извиняться тот. — Только тебе, господин рыцарь, пора бы привыкнуть, что все эти любезности — не про меня. Я своё дело знаю, этим и будь покоен.

— За конями ходить твоё дело, — не отрываясь от изучения карты, сказал рыцарь.

— Да будет тебе известно, господин рыцарь, что кони и люди, ну и зверушка, нуониэль наш — господин нуониэль — по сути одно и то же. Кожа, кости, внутренности всяческие — всё у нас и у коней одинаково работает.

Тут он глянул на меня с некоторым недоумением и продолжил:

— Вроде так должно быть. Только вот выходит, что не так.

Закич подошёл к рыцарю и гляну на карту.

— Что думаешь по поводу этой крепости? — спросил коневод, указав пальцем на маленькую башенку, нарисованную на карте.

— Форт, — ответил Ломпатри. — Граница провинции Дербены. Точнее, граница королевства Вирфалия. И всего Троецарствия.

Закич достал из сумки несколько бинтов и жестяных коробочек, ступу и пестик. Затем он открыл маленький деревянный сундучок, откуда достал кожаный свёрток медицинских инструментов.

— Я вот что думаю, — сказал Закич, — У нас Троецарствие, а состоит оно из трёх королевств. Да и правителей мы называем королями, а не царями. Думаю, надо назвать всё Троекоролевствие.

— Ты думай меньше, — ответил на это Ломпатри. — Гляди, и дело скорее соспорится.

Закич фыркнул и подошёл ко мне. Он помог мне сесть, подложив за спину гору шкур и остального тряпья, на котором я лежал. Всё вокруг сразу помутнело и поплыло. Звуки стали тише, а слова Закича и Ломпатри некоторое время сложно было различить в нарастающем гуле. Я ощутил, будто проваливаюсь ниже и ниже в огромную пустоту. Затем в нос ударил резкий запах то ли цветов, то ли какой-то травы, и я снова увидел перед собой Закича.

— Не хочу, чтобы ты терял сознание, — услышал я, уже после того, как его губы перестали шевелиться.

Он снова поднёс к моему лицу маленький пузырёк с зелёной жидкостью, и едкий запах трав снова пробрал меня до самых пят. Закич обратился к рыцарю. Тот ответил. Слов я не разобрал. Потом снова заговорил коневод, но первых его слов я тоже не понял.

— Ну ладно короли, — наконец донеслись до меня его слова. — А жрецы? Почему они жрецы? Да и с магами всё как-то странно.

— Других забот у тебя нет, как задавать странные вопросы! — буркнул в ответ рыцарь.

— Видишь ли, господин рыцарь, — говорил Закич, осторожно разматывая бинт на моей шее, — Я, конечно, уважаю и магов и жрецов как умных и даже мудрых представителей нашего мира. Так же я нисколько не умаляю их важности в государственных делах. Однако, верить я привык явным вещам. Маги не предоставляют доказательств того, что где-то есть ещё миры, населённые людьми и прочими существами. Жрецы напротив: предельно чётко обосновали свою позицию относительно уникальности, как нашего мира, так и человека среди прочих существ. Маги говорят: есть другие, равные нам существа, но показать не можем. А жрецы говорят: нету, а если есть, то покажите нам, и мы признаем за вами правду. Конечно человек существо уникальное, но я всё же против праздничных казней сказочных существ. Надо судить людей и других тварей, по поступкам. Вот наш господин нуониэль, к примеру, никому ничего плохого не делал. Разве что тогда на перекрёстке…

— Перестань трепаться! — обрезал его рыцарь.

Закич осёкся. Но не оттого, что на него рявкнул Ломпатри. Коневод снял последний слой бинта и увидел рану. Я понял это не столько по его лицу — всё было как в тумане — сколько по холодку, пробежавшему по горлу в грудь. Приблизился Ломпатри.

— Отойди! — скомандовал Закич. — И убери отсюда эту грязную карту.

— Что там? — робко спросил рыцарь, делая шаг назад. — Мертвянка?

— Сколько я? Три дня назад ушёл? Думал тогда, что вы его без меня схоронить успеете.

Закич швырнул старый бинт на пол и стал ходить взад-вперёд, заложив руки за спину.

— Мертвянка! — бубнил он. — В чистых палатах, без заразы, с должным уходом раны бы уже начали стягиваться. Неделя! Неделя — это срок. Хоть каплю, но начали бы. Загрубели! Почему в дороге не кровоточат? Должны, а не кровоточат. И мертвянка пошла бы.

Он присел у костра и стал водить руками над самыми углями так, что языки пламени полностью съедали его кисти. Затем он метнулся обратно ко мне и стал обрабатывать рану.

— Крови нет, заразы нет, но рана не заживает, — сказал Закич. — Ну ничего.

Коневод достал из-за пазухи свёрток и стал аккуратно разворачивать его.

— В пути собрал, — с улыбкою рассказывал он. — Синий вереск. Много его тут в долине. Ночью хорошо собирать. Огонь факела его зело выхватывает из потёмок. Сейчас ночью хорошо! Пока Луны нет.

— Ну ты про Луну полегче. Помалкивай.

Закич положил веточки в ступку, плеснул туда же маслянистой жидкости из бутылочки и стал работать пестиком.

— Странный мы народ в Троецарствии; в проклятье Гранёной Луны верим, а в богов не очень.

— Может, оттого, что боги не появляются на небосводе каждый год? — спросил Ломпатри.

— Что вижу, в то и верю, чего не вижу — того и нет! Прекрасно! Знаешь, после случая на перекрёстке, господин рыцарь, ты сильно изменился — сказал Закич, с ноткой презрения.

Он говорил, что-то ещё, но я уже не различал слов. В глазах помутнело. Рыцарь, огонь и белые полосы бинтов стали отдаляться от меня в огромном чёрном пространстве. Звуки становились всё тише. Перед тем как окончательно потерять сознание, я услышал голос Закича:

— Сейчас может немного жечь.

Затем он наложил бинт, пропитанный синим вереском и в мою шею будто вошла огромная железная игла, ледяная и пылающая одновременно. Боль лишила меня чувств.


Во мраке я увидел очертания башни из чёрного камня. Я в стране, окутанной мраком. Я хочу кого-то увидеть. Кого-то мёртвого. Мне это необходимо, чтобы снова стало тепло и светло. Меня сильно откинуло куда-то назад, и я открыл глаза.


Передо мною раскинулось небо — знакомое серое небо. Знакомая осень. Повозка так же тряслась по избитому волоку. Рыцарь, палатка, синий вереск — и всё это прошло со мною в страну грёз и не исчезло, чего нельзя было сказать о моей остальной жизни, всё ещё остававшейся загадкой. Появился Воська. Увидев, что я очнулся, он заулыбался и помог мне сесть. Он откупорил бурдюк и дал мне испить воды.

— Господин нуониэль, вам необходимо больше пить, — сказал слуга детским голоском. — Господин коневод Закич сказал так.

В тот момент было хорошо. Боль ушла, а мир стоял на месте: он не крутился, как раньше и не исчезал, сменяясь тьмой забвения. Моё тело вернулось ко мне. Носом я ощутил холод утреннего воздуха. Озябшие пальцы ног почувствовали сырость, а спина — удары деревянной повозки, прыгающей по кочкам. Я шёл на поправку. Может быть, синий вереск помог?

Воська спрыгнул с повозки и, не спеша, пошёл рядом: повозка двигалась медленно. Он плеснул из бурдюка чуток воды в лоханку. Зачерпнув оттуда — слуга обмочил себе лицо. Потом вытащил из-за пояса нож и поскоблил пальцем по острию. Увидев, что я наблюдаю за ним, Воська снова заулыбался.

— Бриться, — объяснил он, показывая на нож. — Всё должно быть в порядке. Кираса в порядке, тележка в порядке, Воська в порядке. В телеге трясёт, и я боюсь обрезаться. А так — пешком — всё будет в порядке.

«Сколько хлопот, — подумал я тогда. — Почему же он не брился утром, кода только встали?»

— Утром я не могу бриться, — продолжил Воська, — кто-то ведь должен коней запрягать, палатку собирать. Такой порядок. Ну да! Как вам знать! Вы же господин. У вас тоже слуги есть — сразу видно. Вы сам не слуга, оттого и не знаете, когда подневольному человеку просыпаться срок. Сначала встал — господина в день ввёл, а потом и сам просыпайся. Вам неведомо. Вы знатный господин. Много слуг. Но вы хороший господин. Не из тех. Вообще есть разные господа: одни стыдятся того, что они господа, а другие считают, что слуги должны стыдиться того, что они слуги. Вы из первых. Если хотите, я и вас побрею.



Озарённый улыбкой он посмотрел мне в глаза. Вдруг, его как током ударило. Он помрачнел и стал дальше скоблить свою морщинистую щёку. Я пошевелил рукой: пальцы слушались. Затем я пощупал свой подбородок. Вместо недельной щетины, пальцы коснулись чего-то мягкого, похожего на гладкую шерсть, но только толстую и холодную, хрупкую и шуршащую. Я сжал пальцами одну «шерстинку» и оторвал её. Посмотрев на то, что оказалось у меня в руке, я испытал странное чувство. Это была маленькая травинка, зелёная, но уже теряющая соки, вот-вот готовая стать жёлтой и безжизненной, как полевые травы в конце месяца листобоя. Мне стало тревожно оттого, что эта трава, росшая на моём подбородке вместо бороды, не вызывала у меня никаких воспоминаний. Я посмотрел на Воську и его грязные локоны, жидко-спадающие на худые плечи. Над своим лбом я нащупал нечто более твёрдое и толстое. Потянув это вперёд, я увидел, что держу в руках веточку лиственницы. Тонкая ветвь с нежными, чуть пожелтевшими иголочками. Над ушами и на затылке, вместо волос, как у старого Воськи, я нащупал такие же веточки, росшие плотно друг к другу. Веточки оказались нежными и чересчур мягкими для обычных древесных веток. Я мог с лёгкостью запустить в них пальцы.

Тут я поймал на себе взгляд Воськи. Он оторопело наблюдал за мной, позабыв про свой утренний туалет.

— Отдыхайте, господин нуониэль, — с опаской сказал он, и, не сводя с меня глаз, продолжил бриться. — Всё будет в порядке!

Так я и узнал, что нуониэлями называют существ, у которых вместо волос веточки деревьев на голове. Если ты не помнишь сам себя, то либо тебя здорово тюкнули по голове, либо ты был такой отъявленной дрянью, что твой разум отказывается вспоминать прошлое, предлагая начать всё сызнова.

Я сидел среди мешков с припасами, шкур и прочего походного хлама и пытался понять, не могу я вспомнить былого или не хочу. Воська, должно быть, решил, что я ищу свои пожитки. Он вытер бритое лицо, запрыгнул на телегу и подвинул ко мне тяжёлый сундук, к низу которого были прибиты два небольших колеса и две длинные рукояти. Скорее всего, он предназначался для того, чтобы его катили перед собой как садовую тачку.

— Ваше добро, — сказал Воська. — Всё сохранено в особливом порядке. Желаете осмотреть?

Я медленно кивнул. Воська повернул щеколду на крышке и отворил сундук.

— Здесь у нас запасной плащ, — сказал он, доставая перетянутый тесьмой тёмно-зелёный кулёк. — Стираный. Есть обмотки для ног. Вот накидка из лисьей шкуры. И ещё несколько кульков с сушёными травами.

Он подал мне один из кульков. Я развязал его и пощупал сухие листья. Эта потемневшая труха не имела запаха и легко рассыпалась вокруг, подхваченная степным ветром. Завернув траву, я отдал её Воське. Слуга снова запустил руку в сундук.

— Вот несколько пустых бутылочек, размером не более пальца. А вот

это для письма, — деловито сказал он, достав коробочку с расщеплёнными тростинками и грязную чёрную бутылку с тушью. — Всё сохранено и содержится в порядке. Можете быть спокойны.

Он закрыл сундук и отрыл из-под шкур большой берестяной футляр. К футляру был приделан ремень: вероятно, столь большую вещь предполагалось носить за спиной. Воська снял крышку с футляра и подтащил его ко мне, чтобы я сам достал оттуда свои вещи. Внутри я обнаружил берестяные и папирусные свёртки. Я аккуратно вытащил один из них и развернул. Лист полнился неясными знаками. Эти символы, сложенные из нескольких пересечённых линий, походили на маленькие чёрные звёздочки. Я вглядывался в текст, но не понимал смысла знаков. Мысль, что писал это скорее всего я, тяжело отзывалась в моей душе тоской. Я достал папирус побольше. Это была карта. Береговые линии, поселения, реки, горы, леса и болота, детально отмеченные пунктирные линии дорог. Карты разных местностей с многочисленными пометками всё теми же столбцами из иероглифов, походивших на чёрные звёздочки. Карты показались мне если и не знакомыми, то какими-то родными.

Я долго сидел, глядя на карту, и пытаясь что-нибудь о себе вспомнить. Сердце застучало сильнее, а голову вновь пронзила нестерпимая боль. Руки одолела дрожь, а в глазах снова стало мутнеть. Воська, заметив, что меня сильно укачивает, аккуратно взял у меня из рук папирусы, свернул их и спрятал в берестяной футляр. В этот миг жёлтая берёста показалась мне очень знакомой — будто я видел её раньше. Снова нахлынуло волнение. Я потерял сознание, а когда очнулся, мы уже не двигались. Теперь я лежал на шкурах возле валуна, а Ломпатри стоял рядом и откупоривал бурдюк, чтобы дать мне воды.

— Что ты сделал? — кричал он на Воську.

Слуга бегал вокруг телеги, размахивал руками и пытался оправдываться, рассказывая, что просто показывал мне вещи.

— Подземные твари! — выругался Ломпатри. — Скачи немедленно вперёд к Закичу; пускай возвращается. Нет! Сначала поставь палатку: положим его туда.

Воська скинул с телеги тюк с палаткой и, спотыкаясь, падая, ругаясь, занялся делом.

— Что ты ему показывал?

— Всё, — ответил Воська, встав как вкопанный.

— Как всё?

— Сначала плащ, потом пустые бутылочки, потом карты, — сказал слуга, подойдя к телеге.

Рыцарь нависал над Воськой, как штормовая волна над берегом. Слуга ёжился и виновато опускал глаза. В моменты, когда Ломпатри гневался, его красивое лицо искажала лютейшая гримаса. А гневался он всё чаще. И чем дальше мы ехали, тем реже лицо благородного рыцаря казалось мне красивым.

— Палатка! — заорал на него Ломпатри.

От этого крика Воська подпрыгнул, попятился, споткнулся и сел на пятую точку. Ещё больше испугавшись, он пополз на четвереньках к брезенту и стал спешно расправлять его на траве. Ломпатри дал мне воды. Я закрыл глаза и постарался дышать ровно. Сердце успокоилось. Открыв глаза, я взял рыцаря за руку, чтобы он не переживал за меня. Ломпатри перевёл дух, и сам отпил из бурдюка. Он запрыгнул на телегу и сел на сундук.

— Знаете, господин нуониэль, — начал он, — может, о прошлом лучше не вспоминать? Раз судьба занесла нас в эту холодную долину, видать не всё-то у нас в жизни гладко шло. Я владел замком, собирал десятину с трёх деревень, а телеги с бочонками тянулись от моих виноградников до замков королей Варалусии, Вирфалии родной моей Атарии и даже за Сарварское море. Я командовал войском! Да, я гремел! У меня было всё, а сейчас я сижу на гнилой телеге и ругаю своего последнего слугу. Настоящий странствующий рыцарь без кола и двора! Хотя, какой я теперь рыцарь? Видите, господин нуониэль, думы о прошлом, даже о самом прекрасном, не приводят ни к чему хорошему. Лучше уж жить сегодняшним днём.

Он спрыгнул с телеги и зевнул.

— Мне ещё повезло, — сказал Ломпатри бодро, — у меня есть коневод! Простолюдин, меня не уважает, но всё лучше, чем ничего. Будет монета, найму порядочного. Сына какого-нибудь жреца! А что? Эти скромные, воспитанные. Знают, что такое уважение и в травах разбираются.

Рыцарь резко окликнул своего слугу:

— Воська! Ну что ты там копаешься?

— Сейчас всё будет в порядке, господин, — отвечал Воська, гремя железными колышками.

— Отдыхайте, господин нуониэль, — коснувшись моего плеча, сказал Ломпатри. — И не думайте о прошлом. Там мало светлого.

Слова Ломпатри доносились до меня откуда-то издалека. Голова кружилась и болела. Мне казалось, что меня мотают из стороны в сторону гигантские, невидимые волны: перед глазами всё вертелось и плыло. Но мыслил я чётко и значения слов рыцаря понимал лучше, чем он сам. В памяти этого озлобленного на мир и судьбу человека были сведения и о моей жизни. Пусть он знал немного, но для голодного и крупинка — снедь.

Он уже собирался отойти от меня, но я успел схватить его за руку. Рыцарь посмотрел на меня.

— Чем я могу помочь, господин? — строго спросил он. Я почувствовал, что он сильно напрягся. Я кивнул.

— Мне что-то сделать? — снова спросил рыцарь. — Я не понимаю.

По-видимому, он хотел уйти, но я твёрдо держал его за руку. Я даже не пытался заговорить; всё, что я мог — слегка кивнуть или же мотнуть головой.

Воська кинул на землю железные колышки и подошёл к нам.

— Он хочет, чтобы вы помогли ему, — сказал слуга.

— Без тебя вижу, — прорычал Ломпатри.

— Господин нуониэль, — обратился ко мне Воська, — попробуйте показать нам.

Я стал водить в воздухе другой рукой, касаясь то Ломпатри, то себя, указывая на сундук и карты.

— Вы хотите, чтобы мы показали вам остальное? — ласково спросил Воська, будто бы я несмышлёный ребёнок, а он взрослый.

Я кивнул.

Воська забрался на телегу и так же суетливо, как расставлял палатку, начал рыться в вещах.

— Плащ был. Тут шкуры. Карты тоже показал. Яблоки вообще не то.

Ломпатри молча и неподвижно наблюдал за слугой. Я посмотрел рыцарю прямо в глаза, но он сделал вид, что не замечает моего взгляда. Мне сильно нездоровилось, но даже в таком тяжёлом состоянии я смог различить беспокойство на лице рыцаря.

— Вот! — победоносно вскрикнул слуга. — Нашёл.

Воська спрыгнул с телеги и подошёл к нам. В руках у него был длинный свёрток из грязной тряпки, перехваченный в трёх местах бечёвкой.

— Ваш меч, — сказал Воська, подавая мне свёрток. — Ножны… Не было ножен. Тряпочка была. Я только верёвочкой обвязал. Дойдём до людей, купим кожи — сошью вам ножны.

«У нуониэлей ножны из бересты», — пронеслось у меня в голове.

— Кожаные подойдут? — спросил Воська.

Касаясь руки Ломпатри, я почувствовал, как кровь в нём стала бежать быстрее. Может быть, он опасался, что я что-нибудь вспомню? Я снова посмотрел ему в глаза.

— Подойдут кожаные? — спросил меня Ломпатри.

Ножны из бересты… Странные воспоминания. Он и не знает, что подойдут только берестяные! Я кивнул; пришлось согласиться с тем, что предлагают.

— Слава всемогущим! — вздохнул Ломпатри и погладил меня по руке.

Я же взял меч и стал его рассматривать. Мягкая и крепкая рукоять была обвязана тёмной кожаной лентой. На самом конце рукояти сиял красный лал похожий на миниатюрную гору или скалу. Сама поверхность прозрачна как вода, но в глубине камень горел красным.

— Похоже на кубик льда, который лежит на тёртой красной смородине, — с улыбкой сказал Воська, тоже рассматривая камень.

Ломпатри схватил Воську за руку и отдёрнул прочь. Слуга еле устоял на ногах. Он злобно глянул на своего господина и стал потирать руку, которая теперь сильно болела.

— Готовь палатку, холоп, — рявкнул Ломпатри.

— Да, господин, — угрюмо ответил Воська.

— Да прежде ножен позаботься о ремешках на мою кирасу. Быть делу — а облачиться не во что.

Моя новая жизнь оказалась запутанной. Я, как новорожденный, глядел по сторонам и не понимал, где нахожусь, что делают люди вокруг меня. Почему в моей памяти всплыли берестяные ножны, а прекрасный камень, равных которому ещё поискать, не напомнил мне ничего о прошлом? Почему мои сны, лишённые всякого смысла, кажутся мне яснее того, что окружает меня в действительности? Что произошло на упомянутом Закичем перекрёстке? Почему мои спутники пытаются сохранить мне жизнь, но опасаются моего прошлого? Почему странных существ надо казнить? Являются ли нуониэли достаточно странными? Куда эти люди меня везут? И почему я нуониэль?

Глава 2 «Скол Йоки и Лорни»

Паренёк бежал по лесу сломя голову. Он спотыкался о корни, терял равновесие, налетал на стволы деревьев, продирался сквозь поросли бузины. Юношу звали Лорни, и случилось это за десять лет до того, как на здешних дорогах появилась скрипучая телега рыцаря Ломпатри с полуживым нуониэлем.

Бегущий по лесу человек в здешних краях — большая редкость. И действительно, провинция Дербены — спокойное место: не случалось здесь в давнодавние времена великих сражений, не рождались тут ни богатыри, ни злодеи. Даже прекрасных дам никто не умыкал. Эритания — огромный мир, и заберись ты в самый отдалённый уголок — сыщешь подобных историй с похищением принцесс, королевен и прочих красавиц с три короба. Остановишься, бывает, на ночлег в компании охотников, где-нибудь на северных равнинах Симпегалиса, спросишь, что это за башня из чёрного камня виднеется на холме. А охотники тебе в ответ целую легенду расскажут. Причём именно о похищении некоей прекрасной девы. Рассказывать они будут долго, во всех подробностях, и каждый из них гордо вставит в общее повествование своё собственное замечание, незначительную деталь, без которой, впрочем, подобные легенды не были бы столь очаровательны. Особенно ночью под открытым небом у потрескивающего костерка. А если сдосужиться побывать далеко на юге, по другую сторону Найноэльского моря, то там, на зелёных холмах Айседолиса, у костра повстречаются уже не вольные охотники, а пастухи. Но и с ними, на привале можно услышать историю похищения принцессы злым чародеем. И всё, о чём пойдёт речь, будет происходить именно в тех краях, а каждый из пастухов с лёгкостью укажет дорогу к развалинам старого замка, где жила принцесса и прикинет, сколько туда дней пути.

А вот в королевстве Вирфалия старца, знающего легенду о похищении, надо уже поискать. И если найдётся такой, то речь он поведёт не о своей земле, а о неком тридевятом царстве: ведь в Вирфалии своих забот полон рот, и на сказки времени совсем не остаётся. Шаткий мир с соседними Варалусией и Атарией зиждился лишь на потрескавшемся сургуче печатей трёх королей. Жрецы рьяно насаждали новые верования и пылко искореняли вольнодумство, вешая на площадях любого, подозреваемого в колдовстве. А если крестьяне какого низкорослого человека сочтут гномом — сдадут королевской страже за серебряник. Гнома повесят прилюдно в тот же день, а серебряник незамедлительно будет пропит в ближайшем трактире, за упокой души маленького человека. Но в большинстве случаев простому народу было не до гномов, не до колдунов, не до сказок и даже не до богов. Жизнь в Троецарствии кипела, и кипела она кровью, которую больше прочих проливали самые бедные и самые низкородные люди. Летописцы Вирфалии, Варалусии и Атарии утопали в работе: где междоусобица, где бандитский набег, где пожар. И всё надо описать — кто, кого и за что. А затем отправить летопись в архив, куда очень часто наведывались благородные господа, чтобы сыскать повод для очередной войны против своего соседа.

Что до провинции Дербены, находившейся на севере Вирфалии, то она напротив выпадала из общего ритма. На события провинция была столь бедна, что любой бегущий по старому Стольному Волоку юноша мог вызвать в местных деревнях неслыханный ажиотаж и тревогу. Юноша Лорни бежал, конечно же, не по Волоку, а в густом лесу. Увидели бы его жители близлежащего селения — толков родилось бы на месяц. А если самому Лорни сказать, что через десять минут произойдёт событие, которое повлияет на жизнь каждого в провинции Дербены, изменит её облик на многие века, заставит всех картографов мира переделывать карты, а пастухов и охотников позабыть истории о похищениях принцесс — он бы лишь отмахнулся и поспешил дальше за своим другом Йоки.

Йоки ушёл из дому шестого дня, и куда направился — одним богам известно. Но так как в Троецарствии с верой в богов туго, паренька стали искать самостоятельно, не уповая на высшие силы. Куда же можно направиться в Дербенах? Здесь куда ни глянь — всё одно: поля, плакун-трава и еловые рощи. Скукота! И разницы, в каком направлении двигаться, особой нет. Может быть, от этой дербенской скуки Йоки и стал мечтателем. Жил он в своём мире, говорил сам с собою, занимался дни напролёт чем-то своим, понятным лишь ему самому. Мать — старая женщина, ослабленная постоянными болезнями, давно перестала просить сына выполнить хоть какую-то работу по дому. А соседи промеж себя прозвали Йоки дурачком и относились к нему снисходительно. Когда мать-старуха побежала с криками по деревне, все шибко удивились. Привыкшая к тусветности сына мать обычно молчала и не выносила своего горя из избы. Тут же её как прорвало: плачь, крики о помощи и сердечная тревога. Видно, душою она почувствовала, что на этот раз Йоки действительно в настоящей беде, и сам ни за что не выпутается из истории, в которую попал то ли по глупости, то ли по простодушию.

Деревенские разделились на группы и принялись прочёсывать окрестности, заглядывая под каждый камень. К ночи по всей округе светлячками танцевали факелы. Искали местного умалишённого до рассвета. Затем разошлись по домам. Отдохнув от ночных поисков, юный Лорни взял бурдюк с водою, две буханки хлеба и сообщил отцу, что снова отправляется искать друга. Отец, человек старых принципов, ничего не сказал сыну. Не проронив ни слова, он вытащил из сундука кожаные сапоги с блестящими брошками и показал спрятанный в голенище маленький кинжал. Лорни поменял потёртые мальчишеские лапти на мужские сапоги, обнял отца и отправился в путь. О чём молчал отец Лорни, пареньку прямо высказал звездочет Мирафим. У него Лорни обучался грамоте, алхимии и, как говорил сам Мирафим, прочему Учению. Звездочета Лорни повстречал на выходе из деревни.



— Как же занятия, молодой человек? — прокричал эксцентричный старик, видя как юнец, сдвинув брови, чтобы казаться серьёзнее, широко шагает через канаву. — Вернётся ваш полоумный. Никуда не денется. А время летит. Не успеешь оглянуться — с бородою будешь. Усохнет голова, придёт осень в сердце — ни одно семя не взойдёт.

Старик ещё долго кричал о пользе своевременного просвещения, но Лорни просто шёл вперёд, не обращая внимания на своего учителя. Он сам не мог ответить себе, почему должен, во что бы то ни стало, найти Йоки. Одного чувства дружбы было недостаточно для того, чтобы объяснить стремление разыскать односельчанина. Если бы пропал сам Лорни, вряд ли бы чудаковатый Йоки отправился на поиски своего товарища. Шагая по равнине, промокший по пояс в сырой плакун-траве, Лорни думал совсем не о том, куда мог отправиться Йоки, а о том, как будет расспрашивать его при встрече. Сначала Лорни накинется на него с укорами и, может быть, даже поколотит. Затем, расскажет, как вся деревня ищет его уже который день. И под конец, как бы невзначай, заметит, что ему, мол, тоже хочется взять и уйти куда-нибудь, никому не сказав ни слова. Лорни также придумал и вопрос, который он задаст, не другу Йоки, а самому себе, но вслух: «Интересно, будут искать?» После этого Лорни задумал, что выдержит долгую паузу. Тут Йоки и мог бы сказать, что сам он точно отправился бы на поиски. А мог бы и смолчать.

Лорни так и скитался бы по равнинам до тех пор, пока не кончиться взятый с собой хлеб, но ему случайно повстречались охотники. Они видели прошлым днём «придурковатого мальца», несущегося сломя голову на север. Лорни пошёл к тем местам, где охотники наткнулись на Йоки, и очень быстро отыскал след своего друга. Высокая полевая трава, тяжёлая и сочная, широкой полосой клонилась к земле, причём примята она была не в одну сторону: Йоки имел привычку хлестать траву палкой, когда ходил по полям. Он сражался с ней, как с лютым врагом. Такой след нашёл бы и ребёнок.

Заночевал Лорни прямо в поле. Раз в год они с отцом ходили в городишко Дербер сбывать кожу — дорога занимала пять дней. Отец рассказал ему, как располагаться на ночлег в высокой траве. Теперь, когда Лорни остался один, он вспомнил эти уроки. Он собрал высокую траву в пучок, завязал макушку и примял к земле. Получилась невысокая стеночка. Затем, Лорни сделал ещё несколько таких стеночек друг напротив друга. Потом, он связал макушки воедино и получился низкий и узенький шалаш, куда он смог вползти и спокойно переночевать. Последовал ещё один день пути и очередная ночь в чистом поле, а к полудню третьего дня пути он вышел на дорогу. Это была, как говорили местные, «Большая дорога» — волок, лежащий через всю провинцию Дербены. Тот самый Стольный Волок, тянущийся через всё Троецарствие. Он шёл от стольного града Вирфалийского царства до форта «Врата», находящегося далеко на северо-западе, в горах, отделяющих эту приграничную провинцию от Сивых Верещатников. Никто из деревни Лорни не бывал в тех далёких краях. Говорили, что там лютые холода, бесчинствуют разбойники, и совсем не растут деревья.

Лорни перешёл дорогу и поспешил дальше вслед за Йоки. К вечеру паренёк из деревни Степки вышел к Ельновкам — густому лесу богатому пушниной и грибами. Тут он встретил смолокуров, которые, как выяснилось после непродолжительного разговора, видели Йоки ещё утром. Оказалось, беглец упорно шёл на север через лес. Лорни хотел было кинуться за ним, но мужики убедили его переждать ночь. По словам смолокуров, восточнее их стоянки в лесу начинался каменистый овраг, секущий Ельновки добрых десять, а то и двенадцать вёрст. Мужики посоветовали идти по оврагу, а не по мшистому бору. И если Йоки не сворачивал со своего северного направления, то, как считали смолокуры, догнать его можно будет уже к завтрашнему вечеру.

Проснувшись задолго до рассвета, Лорни смастерил себе факел, затеплил его от горевшей вовсю нодьи и двинулся в путь. Паренёк очень скоро отыскал овраг и проворным шагом пустился вперёд по белым, круглым булыжникам. Около полудня он решил встать на привал. Лорни поднялся из оврага в лес, но только он собрался скинуть дорожную сумку, как на глаза ему попался сломанный куст иван-чая. Юный следопыт огляделся и заметил прибитый к земле репей. Растение загубили недавно: цветки ещё не успели увянуть. Не останавливаясь, Лорни продолжил путь, однако ещё до обеда он выбился из сил. Не в состоянии продолжать погоню, паренёк из Степков заложил костёр, сделал шалаш из еловых веток, напился из ручья и съел половину последней буханки хлеба. Остаток дня Лорни пролежал на мхе, клюя чернику и бруснику. Было тепло и сухо, ветер качал верхушки елей, но внизу, у самой земли, воздух не двигался, и пахло хвоей. Солнечные лучи мягко играли в дыме костра. Паренёк вспомнил, как звездочёт много и неинтересно рассказывал об этих самых солнечных лучах, писал о них книгу и постоянно размышлял об их природе. Глядеть на них вот так, лёжа под соснами, на воле, оказалось куда приятнее, чем познавать их суть, сидя среди тусклых огоньков жировых лампадок. Лорни припомнил все свои прошлые отлучки из дома. Выходило, что так долго он ещё не путешествовал самостоятельно. Внутри вдруг возникло ощущение своего совершенства, победы над природой, собственной силы. Жизнь в тот момент казалась великолепной.

На Ельновки опустилась ночь. К этому времени Лорни отдохнул, набрал поблизости грибов и устроил себе пир у костра. Йоки был слабее его и тоже не мог без привала. Юный следопыт верил, что завтра обязательно настигнет своего друга ещё до полудня.

Проснулся Лорни от навязчивого гомона птиц. Щебетать птахи занялись часов с четырёх, когда в затухающем костре ещё виднелись язычки пламени, а травы покрывались росой. Потирая озябшие руки, Лорни сел у костра и смочил рот остатками воды. Он доел копчёные грибы, насаженные вечером на палочки и подвешенные над углями. Когда сонливость ушла, Лорни понял, что, несмотря на пение невидимых птиц, вокруг стояла исключительная тишина. Иволги, соловьи и скворцы наперебой вещали на всю округу, но голоса их были частью тишины лесов. Той самой тишины, в которой нет ничего лишнего, нет суеты и треволнений больших дорог, блеяния скотины и воплей деревенских сорванцов. Здесь были только птицы и ветер, нашёптывающий макушками деревьев своё тысячелетние заклятье жизни и изменения.

Внезапно юный следопыт услышал далеко впереди треск сучков. У Лорни не возникло сомнений — это его друг.

— Йо-оки! — крикнул Лорни и замер. Треск сучков прекратился, но через некоторое время кто-то там впереди снова наступил на сухую ветку.

— Это он, — сказал сам себе Лорни и побежал со всех ног.

Иногда он останавливался и прислушивался. Раз за разом за деревьями раздавался треск, будто бы зверь или человек спешно рвался вперёд. Лорни настигал свою цель. Паренёк звал своего друга, аукал, уворачивался от колючих веток. В какой-то момент, ловко перепрыгивая бурелом, он подумал, что довольно лихо бежит по такой густой чаще. Не успела тщеславная улыбка сойти с его лица, как следопыт споткнулся и рухнул в густой мох. Мгновение Лорни лежал, уткнувшись носом в зелень. Потом, пытаясь встать, заметил, как за ним с земли из-подо мха поднимается странная коряга. Эта коряга одним концом уходила в землю, а другим пронзала его плечо. Сучок медленно вышел из-под кожи, оставив после себя рваную рану и ужасное жжение.

Лорни издал жалостный стон. Сквозь дыру на рукаве он увидел, как глубокая рана быстро наполняется кровью. Лорни прижал рану кулаком, отполз к ели и прислонился спиной к стволу. Кровь сочилась сквозь сжатые пальцы.

«Глубоко», — подумал паренёк. И тут ему показалось, что мир вокруг стал совсем не таким, как до ранения: всё будто вымерло. Облака исчезли, но солнце не сияло. Ветер стих, но макушки деревьев продолжали бесшумно покачиваться. Казалось, надвигалась большая гроза, однако воздух оставался свежим и лёгким, а птицы, которые обычно страшатся грядущих раскатов грома и затихают перед непогодой, теперь пели, как ни в чём не бывало.

«Вот оно, — пронеслось в голове Лорни. — Ухожу в мир иной. Всё другое. Всё в ином свете. Тускнеет. Как же тебя звали, бог смерти? Не помню. Что же ты, бог, медлишь? Начинай плести свои белые нити».

Лорни зажмурился, а потом резко открыл глаза. Но белых нитей, которые обычно видятся умирающим, перед глазами не оказалось. Похоже, бог смерти обиделся на то, что его имя позабыли.

Совсем близко послышались шаги. Лорни в ужасе обернулся и увидел, как чья-то рука хватает его за раненое плечо. От боли в глазах потемнело. Он издал протяжный крик, а когда пришёл в себя, увидел перед собою Йоки.

— Я ничего не знаю! — глядя бешеными глазами, сказал Йоки и стал отрывать кусок своего потрёпанного плаща.

— Подземные твари! — застонал Лорни. — Йоки, это ты.

Но Йоки схватил его за здоровое плечо, подтянул к себе и, глядя в глаза, прошептал:

— Я ничего не знаю!

— Что? — непонимающе закричал Лорни. — Я упал, Йоки. Теперь я умру.

— Не умрёшь! Мора не заберёт тебя.

— Мора? — удивился Лорни.

— Богиня смерти, — ответил Йоки.

Лорни с опаской посмотрел в глаза друга. Йоки не заметил этого взгляда, он отпустил своего преследователя и стал дальше отрывать кусок грязного плаща.

— Повторяй за мной, — говорил он, совершая непонятные действия с оторванным куском ткани и маленькими мешочками из своей дорожной сумки. — Я ничего не знаю.

— Куда ты подевался? Тебя вся деревня ищет.

Йоки достал маленький ножик и отрезал рукав, скрывавший рану. Затем блудный сын Степков извлёк из подорожной сумки небольшую деревянную шкатулку, стеклянный пузырёк и кусок льняной ткани. Он открыл бутылочку с прозрачной жидкостью, приложил к губам, а затем выпрыснул жидкость изо рта на рану. Льняной тканью он обтёр кожу вокруг. Теперь на белой руке Лорни зияла глубокая дыра, из которой медленно сочилась тёплая кровь. Йоки открыл шкатулку, где лежали цветки синего вереска. Лекарь выпотрошил всё на руку, а затем отправил растения в рот. Он старательно пережёвывал цветки, при этом издавая громкое чавканье.

— Фы нифефо не фнаеф, — вышло у него, когда Йоки попытался что-то сказать своему другу.

Лорни был готов заплакать от отчаяния. А Йоки сплюнул синюю кашицу в ладонь и резко приложил её к ране. Лорни заорал как резаный, а Йоки, не обращая на него внимания, прижал льняную ткань к ране, оторвал от своего плаща ещё один длинный кусок материи и начал перевязку.

— Повторяй: «я ничего не знаю», — зарычал Йоки, как одержимый.

— Хорошо, — поддался обессилевший Лорни. — Я ничего не знаю.

Йоки злорадно усмехнулся и затянул последний узел на повязке.

— И звездочёт ничего не знает, — сказал он.

— Йоки, — взмолился его друг, — пойдём домой, твоя мать с ума сходит.

Но не успел Лорни закончить, как Йоки поднял его на ноги и потащил за собою.

— Нет времени, — тараторил он, — Просто молчи и иди за Йоки. Нет. Не молчи. Сначала признай, что твой звездочёт ничего не знает.

Лорни еле успел схватить раненой рукой свою подорожную сумку и уже на бегу признал несостоятельность своего учителя звездочёта. На самом деле верный ученик считал Мирафима самым прозорливым и мудрым человеком во всей Вирфалии. Конечно, Лорни никогда не был ни в одной из других провинций, королевства, но это не мешало ему почитать и возносить того, кто добровольно передавал ему все свои знания.

Йоки тянул друга вперёд сквозь чащу. По лицу Лорни хлестали загнутые идущим впереди полоумным односельчанином еловые лапы. От грязного, драного плаща Йоки, утыканного засаленными ястребиными перьями несло дорогой, костром и потом.

— Никто Йоки не верил, — захлёбываясь от радости и еле дыша, говорил Йоки. — А всё случилось! Что ты мог знать? А твой звездочёт? Тоже мне — учитель! Чему он тебя учил? Глупостям. Забыли богов, забыли духов, забыли чудовищ. Йоки называли сумасшедшим, но теперь, когда правда открылась, с ним будут говорить не как с ребёнком. Всё это выдумки и ложь! Если бы этих деревьев здесь не было, ты бы понял, о чём Йоки говорит.

Лорни высвободил свою руку и остановился. Йоки вопросительно посмотрел на него.

— Сейчас, мы пойдём домой, — грозно сказал Лорни.

Йоки медленно подошёл к нему и опустил глаза.

— Помнишь, — тихо произнёс он, — давным-давно мы играли в «Два королевства»? Я был королём, а ты моим рыцарем. Последним: всех остальных взяли в плен. Мы встретились в лесу. Тогда ты сказал мне, что знаешь, куда бежать. И я последовал за тобой. Сегодня я знаю, куда нам надо. Осталось совсем чуть-чуть.

Йоки снова бросился со всех ног. Лорни некоторое время смотрел на цепляющийся за кустарник грязный плащ. Кровь закипала в нём всё сильнее. Наконец, не выдержав, Лорни сжал кулаки и ринулся в погоню. Он хотел повалить друга на землю и бить, бить, бить. Уже забыв про боль в плече он бежал по мху к толще подлеска. И вот, продравшись вслед за Йоки сквозь ивы и молодые ели, он выпрыгнул на луг и побежал. Впереди, в высокой луговой траве виднелся Йоки — он бежал, воздев руки к небесам. А в самих небесах висело нечто невообразимое. Лорни не сразу осознал, что это и долго не мог поверить в то, что видит. В небе над лугом висела чудовищных размеров глыбища. Исполина выглядела настолько огромной, что весь луг, накрывала её тень. Она походила на могучий горный хребет, подобный тому, что на горизонте отделяет провинцию Дербены от Сивых Верещатников. Только горная гряда эта была перевёрнутой — вершины её смотрели вниз. Потом Лорни понял, что это не перевёрнутые горы, а осколок какой-то иной земли. Там, наверху, должно быть, есть обычные горы, поля, долины, а отсюда можно увидеть только корни мира. Наверное, если взяться копать вглубь земли, рыть дни и ночи, год за годом, вырыть огромную яму и добраться до основания мира, а потом пробить это основание и заглянуть вниз, то увидишь такие же корни своего мира, а под ними ночное небо и звёзды. А ведь сейчас над головой Лорни тоже висит чей-то мир. Кто знает, какие земли, города и народы сейчас живут там, наверху! Что же заставило этот чуждый мир слететь со своего обычного пути и оказаться тут, в Эритании?

Лорни двигался по лугу, открыв рот, наблюдая за огромной глыбой у себя над головою. Ноги волочились по неровной земле, задевая кочки и путаясь в высоких травах. Налетев на изрядно выступающую кочку, Лорни споткнулся, упал на колени, но, не обращая на это внимания, полз дальше, наблюдая за дивной громадиной задрав голову. Здесь, на лугу было ужасно ветрено. Высокая трава лезла в глаза, а руки вязли в полной влаги земле. Лорни остановился и всмотрелся в эти странные небесные горы. Теперь, когда паренёк не двигался, ему стало ясно — это нечто вовсе не висит в воздухе, а стремительно падает. Ещё секунду назад громадина издавала едва уловимый гул, а сейчас она рассекала воздух так, что закладывало уши. Граница между этой падающей землёй и открытым небом проходила прямо над головой у Лорни. От громадины отлетали облака пыли и бесчисленный мусор из камней разного размера. Лорни поднялся на ноги и побрёл вперёд, заткнув уши руками. В его голове даже не появилось мысли бежать прочь, спасаться, предупредить своих. Невероятная картина лишила его способности мыслить и даже силиться спасать свою жизнь от неминуемой погибели. Он остановился и стал осматривать траву: где-то здесь должна лежать его подорожная сумка. Неожиданно рядом с ним в землю врезался огромный булыжник. Лорни в ужасе отпрыгнул в сторону. Что-то внутри него сжалось. Страх за свою жизнь снова проснулся, разбудив и все остальные чувства. Паренёк понял, что пропал, но всё же собрал последнюю волю в кулак и рванул к лесу, закрывая голову руками и прижимаясь к траве. Было слышно, как сзади в землю врезаются камни не меньше того первого, что вселил в простого мальчугана из Степков столько ужаса.

Лорни так и не понял, почему в тот момент он вдруг вспомнил о Йоки. Перед глазами у него мелькала только прибитая ветром трава и светлая полоска неба где-то впереди. Возможно, он подумал о своей раненной руке, а может быть, вспомнил, как спешил только что по лесу, желая поколотить Йоки. Как бы там ни было, необходимость развернуться и бежать за другом оказалась столь сильной, что Лорни сквозь страх кинулся назад, под падающие камни.

В лицо ему дул сильный ветер: это воздух сверху, теснимый громадиной, врезался в землю и с пылью, травой, ветками и песком бил в глаза. То тут, то там, подбрасывая в воздух клочья земли, падали камни. Стоял такой шум, что Лорни перестал вообще, что-либо слышать. Дальше бежать стало невозможно: пути было не видать. В лицо бил песок, а когда Лорни удавалось на мгновение открыть глаза, всё вокруг оставалось чёрным, словно ночью. Несчастный паренёк попытался окликнуть друга, но теперь даже вдохнуть оказалось невообразимо трудно. Земля под ногами начала трястись. С каждой секундой удерживаться на ногах становилось сложнее. Внезапно Лорни ощутил, что кто-то стоит рядом с ним и дёргает его за одежду. Во тьме паренёк нащупал знакомый старый плащ с ястребиными перьями: это его друг Йоки. Они взялись за руки и побежали к лесу. Неслись со всех ног, спотыкались, падали, ползли, вставали и снова бежали. Их окружала тьма и пыль. Друзья не могли дышать, видеть, слышать и говорить. Земля содрогалась с каждой секундой всё сильнее. Всё, что они могли — держаться друг за друга и бежать туда, где, как им казалось, рос спасительный лес.

И тут страшная сила отбросила Йоки в сторону. Лорни даже не успел крепче сжать руку товарища. Через мгновение земля резко вздыбилась, как напуганная кошка, и у Лорни подломились ноги. Земля стремительно толкала его вверх. Он почувствовал, как его швырнуло вперёд, будто ядро из катапульты. Во время полёта он испытал не страх, а чувство неизбежности. Когда боишься, страх сковывает твои действия, потому что ты не знаешь, что должно произойти. Чувство неизбежности рождается тогда, когда исход ситуации ты полностью осознаёшь. Предпринимать в этот момент ты тоже ничего не можешь, но не потому что ты скован страхом, отчаянием или болью. Ты бездействуешь, потому что ни одно твоё действие не имело бы смысла — ты понимаешь, что всего лишь песчинка в буране, капля в волне, разбивающейся о камни, лист в осеннем урагане.

Лорни рухнул на колючие кусты, поранив руки, которыми закрыл лицо. Где ещё он ушибся, или какую другую часть тела повредил, Лорни и выяснять не собирался: где-то тут, в этой тьме, должен быть Йоки. Кругом продолжало грохотать, земля тряслась, в глаза и рот набивался песок, то и дело рядом падали острые камни. Йоки метнулся вперёд, натыкаясь на ели и кусты. Касаясь еловых лап, он нащупывал путь между стволами, он поднимал ноги как можно выше, чтобы не споткнуться о корни. Вскоре стало светлее, но грохот и тряска не ослабевали. На мгновение, глянув вверх, Лорни увидел, как на вековые деревья падают скалы. Огромные гиганты, отколовшиеся от исполинского косогора, летели на лесной массив, разбивая в щепки живые деревья. Прямо над головою Лорни заметил и падающие горы. Они склонялись прямо над ним. Вся масса, упавшая с небес, теперь нависла над лесом и вот-вот подомнёт его под себя. Лорни бежал, уклоняясь от падающих елей и камней. Внезапно, позади раздался глухой, но мощный удар. Волна звука оглушила Лорни, а ураганный ветер сбил с ног. Он ударился спиной об острые камни и ломаные ветки. Свернувшись калачиком он закрыл голову руками и стал кричать, что было сил. Но как он ни старался, услышать себя он не мог. На него упал небольшой камень. Он дёрнулся от боли и закричал ещё громче. Снова ему в бок ударил холодный осколок. И снова он лишь вздрогнул от боли. Потом ещё несколько раз по нему попало тяжёлыми камнями, а он всё лежал и кричал. Ему было всё равно, умрёт он или нет — главное, чтобы этот кошмар, наконец, утих.

Лорни проснулся оттого, что сильно озяб. Он открыл глаза и обнаружил себя, лежащим в буреломе, накрытым мелкой каменной крошкой. Кругом стояла привычная лесная тишина. Попытавшись встать, он понял, что тело его совсем не слушается. Лорни подвигал суставами: все ли конечности целы? Руки и ноги двигались, спина не болела, шея поворачивала голову, горло цело. Он закрыл сначала один глаз, а потом другой. Оба видели. Ощупывая голову, он обнаружил на затылке ком из волос, слипшихся от запекшейся крови. Голову пронзала дикая боль. Он всё же прощупал череп: а вдруг там дырка? К его счастью, голова осталась цела. Лорни поднялся на ноги. Голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Он присел, опустил голову на колени и закрыл глаза. Стало легче. Картины произошедшего во всех подробностях всплывали в памяти. Всё случилось так быстро, что теперь, сидя в груде обломков, он должен сложить заполненные ужасом мгновения в цепь событий. Лорни огляделся. Позади него, за вырванными с корнем деревьями, косыми еловыми стволами без ветвей и коры возвышалась до самых облаков отвесная скала. Нет да нет, откуда-то доносился грохот падающих камней. А вот и от самой отвесной стены откололся большой кусок, похожий на огромную серую сосульку и стрелой упал вниз, с лёгкостью войдя в мягкую землю. Лорни никак не мог поверить, что это всё случилось на самом деле. Он отказывался признавать, что видел это всё своими глазами, да ещё и чуть не погиб. Бросив взгляд на свои руки и ноги, он засмеялся. Его одежда стала совсем непригодной: изорванная хуже старой половой тряпки, пропитанная кровью, она лоскутами свисала с его израненного тела. Лорни оторвал левый рукав, чтобы посмотреть на рану, полученную при падении в лесу, когда он преследовал Йоки. Повязка куда-то подевалась, а колотая рана с трудом угадывалась среди других глубоких и не очень ссадин, порезов, ушибов. Лорни снова засмеялся: тогда, увидев, что его руку пронизывает еловая ветка, он не знал, что делать, а теперь искупавшийся в собственной крови он счастлив, что вообще жив.

— Йоки! — вскрикнул Лорни, но громко не получилось. Он откашлялся и снова позвал друга, но уже в полную силу. Позади снова раздались раскаты падающих камней. Поодаль послышалось щебетание птиц и кукушки. Йоки не отзывался.

Лорни встал, забрался на выкорчёванную ель и окинул взглядом окрестности. Скала тянулась с юга на восток насколько хватало глаз. Подле неё лентой, шириной шагов в сто, тянулся бурелом, плавно переходящий в уцелевший лес. Пологая местность превратилась в склон холма, с глубокими трещинами. Наверное, вонзившись в луг, эти небесные горы вытолкнули из-под себя землю, образовав вокруг это всхолмье. Из куч веток и разорванных в клочья еловых стволов торчали серые камни — острые, блестящие влагой. Там наверху, очертания скалы терялись в спускающемся с неё тумане. Предвечерье дышало стуже и стуже. Лорни полез по бурелому, карабкаясь по сваленным елям, огибая острые валуны. Как муравей ползёт по лесной тропинке, усыпанной еловой и сосновой хвоей, Лорни часто останавливался, проваливался куда-то вниз в расселины, снова выбирался, вилял и не раз выползал туда, где уже был. Гигантская каменная сосулька, отколовшаяся сразу после того, как Лорни очнулся, была уже совсем близко. Холодный столп нависал прямо над головою. Этот мёртвый каменный великан, пристально наблюдало за тем, как маленькое живое существо силится преодолеть ещё один аршин. Лорни казалось, что у этого великана там наверху, есть невидимые глаза. Веяло от этого высокого камня такой тишиной, какой пахнет только смерть. Лорни не хотел смотреть вверх. Сейчас, когда каждая часть его тела ныла от боли, запёкшаяся кровь трескалась при малейшем движении, а озноб пробирал всё проворней, ему совсем не хотелось тревожить этого каменного великана, отколовшегося от скал, сошедших с небес. Хотелось скорее проползти это тихое место и больше сюда не возвращаться.

Но именно здесь на глаза Лорни попалась какая-то тряпка. Прямо на ветке, торчащей из еловых лап, он увидел кусок мешковины с воткнутыми в неё перьями. Потемневшая от влаги тряпка, грязная как и всё вокруг, почти не выделялась из общей картины. Лорни приметил её только потому, что она казалась странно знакомой. Это был старый плащ Йоки. Лорни снова тихо позвал своего друга. Когда ему никто не ответил, Лорни начал понимать, что он находится в мире, где падающие с неба горы не имеют никакого значения. Гораздо важнее в этом мире волны невидимого моря, омывающие всё вокруг. Волны, приводящие в движение сосны в этом лесу, травы в степи и его — человека, выползшего из-под обломков. Это волны, которые он никогда не замечал, и которые столь отчётливо предстали перед ним сейчас, на краю этого мира — мира жизни, наполненного бушующим морем светлых и тёмных сил. Он стоял на рубеже и теперь должен был заглянуть за грань, туда, куда теперь ушёл его друг. В тот миг, как он увидел кусок старого плаща, всё стало ясно. Можно было испугаться, закричать, начать надеяться на лучшее и искать, искать, искать. Лорни оказался не из тех. В миг, когда загробный мир предстал перед ним на расстоянии вытянутой руки, молодой человек не потерял самообладания, а даже наоборот, избавился от всего лишнего, чем была заполнена его жизнь. Чёткая картина того, как надо теперь поступать, всплыла в сознании из тёмных глубин его души. Изначально заложенное в нём понимание того, что необходимо делать, а что праздно, нашло в его характере твёрдую опору. Подобно зёрнам, попавшим в плодородную почву, незыблемые жизненные принципы крепко пустили корни в его душе.

Лорни подполз ближе и снял обрывок плаща. Это был самый край. Крови на нём не было. Вероятно, его сорвало с Йоки этой самой веткой, которая обломилась, когда на неё падал какой-нибудь камень. На ветке, зияющей бледной желтизной свежего излома, следов крови тоже не было видно. Значит, не задело. Лорни сделал ещё несколько шагов вперёд и обнаружил, что стоит прямо перед той самой гигантской каменной сосулькой.

«Всё-таки где-то здесь», — подумал Лорни. И тут он увидел распластавшееся на земле тело. В том месте, где огромный осколок вошёл в землю, не валялось ни наломанных веток, ни выкорчёванных пней. Йоки лежал на примятой траве, распластав руки и ноги. Так обычно лежат счастливые люди, бегущие в солнечный день по лугу, а потом останавливающиеся и падающие на спину, чтобы, жуя травинку, безмятежно поглядеть на белые облака. Лорни присел рядом с телом. Он никак не мог заставить себя посмотреть на всё целиком. Вместо этого, глаза бегали, выхватывая отдельные фрагменты. Он видел ногу, руку, подорожную сумку. Голова лежала на земле прямо в том месте, где осколок вонзился в почву. Ровная каменная стена и землистый пол — в этом странном углу и лежала голова друга. Лорни захотел повернуть лицо погибшего к себе, чтобы оно не смотрело вверх на этого тусветного гиганта. Неотрывно глядя на окровавленные волосы, молодой следопыт провёл пальцами по камню вниз и, только он хотел повернуть голову друга, как понял, что пальцы его уже находятся под черепом. Лорни понял, что половина головы Йоки находится где-то там внизу, под камнем, который обрушился на неё с такой силой, что разрезал череп пополам, как нож режет буханку хлеба. Он с ужасом отпрянул от тела и посмотрел на свои красные пальцы. Ему сделалось плохо: голова закружилась, а в животе всё на мгновение сжалось, стало не хватать воздуха. Лорни отвернулся и перевёл дыхание. Сердце начало успокаиваться, а прохлада на щеках сменилась испариной. Видеть то, что Йоки мёртв, оказалось сложнее, чем просто осознавать это, не видя проломленную голову и не ощущая на пальцах липкую кровь. Но именно в этот тяжёлый момент Лорни чётко увидел свою новую цель. Следопыт, которому больше некого выслеживать, поднялся, оглядел местность и принялся за дело. Сначала он нашёл острый камень, который хорошо лежал в руке. С его помощью он быстро раздобыл себе пару крупных еловых лап. Положив одну лапу на другую, он получил незамысловатые носилки. Аккуратно уложив Йоки на еловые лапы, Лорни оттащил его от скалы туда, где деревья стояли невредимыми. Он оставил друга на мшистых кочках, под тремя молоденькими елями, росшими на опушке, окружённой хороводом высоких берёз. Крепко сжимая в руке острый камень, Лорни побежал обратно к скале, издавая неистовый боевой клич. Он нёсся по кочкам так скоро, что лишь чудом не переломал себе ноги. Когда он достиг осколка, отрезавшего Йоки полголовы, Лорни стал бить его своим острым камнем.

— Исчезни! — кричал он, срывая голос и нанося удары по холодной громадине. — Ты мне ответишь! Провались пропадом!

Он бил и бил по скале, высекая искры и защемляя истерзанные пальцы. Когда камень выпал у него из скользкой от пота и крови руки, Лорни опустился на колени и забил по скале кулаками. Он кричал и выл, пока не обессилел и не упал ничком, зарыдав тихо, без слёз, царапая землю разбитыми ногтями.

Когда опустилась ночь, Лорни уже сидел у костра на опушке, окружённой берёзами. Под тремя ёлочками темнел холмик сырой земли, выложенный по краям камнями. Из холмика торчали две палочки, перевязанные друг с другом одной короткой поперечной. Знак напоминал букву «н». В тех краях, да, по правде сказать, и во всей Эритании, так обозначали могилки. Лорни сидел, глядя в огонь и думал о Йоки, о том, как тот ушёл из деревни и как нелепа оказалась его смерть. Ведь они вдвоём были там на лугу, где теперь возвышалась отвесная скала до самых облаков. И они вместе добрались до леса. На тот момент, когда эти горы рухнули, Йоки всё ещё оставался жив. Кусок скалы отделился и рухнул только тогда, когда Лорни очнулся. А сколько он пролежал без чувств? Ведь всё это время Йоки жил. Возможно, очнись Лорни раньше, он смог бы спасти друга. Тогда в смерти человека, выходит, виноват не бездушный камень, а он — Лорни. Тот, кто ещё недавно с кулаками бежал за ним по лугу, готовый избить его до полусмерти, а потом на аркане тащить до самой деревни. Может быть он — друг, отправившийся на поиски дальше прочих жителей деревни Степки — стал причиной гибели молодого парня Йоки. Лорни корил себя за то, что всё в жизни у него получается не так, как надо. С самого детства он совершал поступки, рушащие вокруг него всё доброе и правильное. Лорни вспомнил и тот день, когда давным-давно они играли в «Два королевства». Йоки, будучи королём, потерявшим всё своё войско, стоял в лесу напуганный, готовый расплакаться в любую минуту. Он был один. Враги рыскали поблизости: из-за деревьев раздавались их дикие вопли. Они искали Йоки, чтобы взять его в плен. Королеву они уже захватили. Для полной победы оставалось пленить только его — маленького, испуганного мальчика. Лорни случайно наткнулся тогда на своего друга. В той детской игре они оставались последними выжившими: король и его рыцарь. После стольких лет, он во всех деталях помнил тот случай. Правильного решения тогда уже не существовало. Одержать победу было невозможно. Йоки потерял всякую способность рассуждать и принимать решения — за ним шла охота. Спасение своего друга и короля легло на плечи Лорни. Он предложил бежать к старому амбару и спрятаться там под крышей. Всё это закончилось тем, что амбар, где засел плачущий Йоки, окружила кричащая ребятня. Йоки с позором вывели на всеобщее обозрение и совершили игрушечную казнь. Наверно, с тех пор он и стал таким странным: гулял всё больше один, ни с кем не разговаривал, собирал гнилые коренья и бубнил себе под нос непонятности. Лорни рос, и всё чаще слышал истории, в особенности о доблестных рыцарях и чести. Сравнивая себя с этими рыцарями из сказок, он постепенно понимал, что тогда в лесу, они вдвоём вполне могли бы выйти против врагов в открытый бой. Так поступил бы любой рыцарь из этих сказок. И если бы у него тогда хватило смелости, уверенности в себе, дерзости и воли к победе, они бы одержали верх над неприятелем. Кто были недруги? Кучка неорганизованных мальчуганов, которые бросились бы врассыпную, увидев перед собою людей, готовых умирать, но не сдаваться.

Из сказок, разговоров взрослых, учений звездочёта Мирафима Лорни узнавал, каким должен быть настоящий человек. Но каждый несовершённый им значимый поступок, делал из Лорни человека заурядного, малодушного, нерасторопного. И сейчас он мог бы быть сильнее — прийти в себя раньше, скорее отыскать Йоки и оттащить его дальше к лесу, до того момента, как кусок камня упадёт ему на голову. Лорни беспрестанно хотел стать лучше, чем был, но как бы ни старался, ничего из этого не получалось. Фантазировать он мог что угодно, но неведомая сила всегда возвращала простого парня из Степков в колею бесславной жизни крестьянина и подмастерья выжившего из ума звездочёта.

Зябкое утро разбудило Лорни щебетанием птиц. Открыв глаза, юноша увидел перед собою большого серого волка, глядящего на него маленькими чёрными глазами. Его огромная пепельная фигура возвышалась посреди опушки окутанной дымком потухшего костра. Лорни не успел даже испугаться, как волк потерял всякий интерес к нему и метнулся куда-то в лес. За деревьями в том же направлении пронеслась целая волчья стая. Дикие звери, напуганные случившимся, не обратили на человека никакого внимания. Но оставаться в глуши, где бродят встревоженные волки, совсем небезопасно. Лорни отправился на восток вдоль упавших с неба гор. Они оказались столь огромными, что потребовалось более половины дня, чтобы они оказались позади, а взору открылись привычные равнины. До Буер Лорни добрался поздней ночью. Его встретили обеспокоенные жители деревни, видевшие, как с неба в лес падает огромная серая глыба. Появление истерзанного, голодного юноши вызвало ещё большую тревогу. Он остановился в доме своей тётки — жены местного свинопаса. До рассвета бабки обрабатывали раны, поили и кормили Лорни. Мужики, толпившиеся в горнице, внимательно слушали рассказ парнишки, хмурились, молчали, думали.

Утром тётка дала Лорни чахлую кобылу, и юноша направился домой. До Степков на верхом было два с половиной дня пути. А там, среди лугов, видели ли его родные, парящие в небесах горы? Дрожала ли под ногами земля? Поверят ли они его рассказам? Лорни было недосуг думать об этом. Его беспокоила будущая встреча с матерью Йоки — несчастной женщиной, потерявшей в жизни всё.

Подъехав к воротам своего двора, Лорни спешился. Скитавшегося десять дней паренька обступил деревенский люд. Все, включая мать Йоки, ждали главной новости — жив или нет.

— Йоки, — начал Лорни, глядя в глаза матери своего друга, — знал то, о чём не догадывался никто из нас. Даже Мирафим не предполагал того, что в итоге случилось. Йоки отправился на полночь, чтобы найти подтверждения своим догадкам. И он их нашёл. Он стал свидетелем появления новых гор. Когда эти горы упали на землю, весь мир пришёл в движение. Даже в Буерах земля ушла из-под ног. Тамошний люд подтвердит мои слова. Я и Йоки оказались рядом с местом падения. Тогда мой друг спас мне жизнь. Он не смог вернуться сюда… Потому что… Потому что никто не знает об этих горах больше чем он. Это великий человек и великий первооткрыватель. Йоки из Степков станет первым, кто взойдёт на новые горы. А когда он закончит свою работу и вернётся, о нём узнает весь мир. И каждый из нас будет гордиться таким земляком.

Поверили жители деревни его словам или нет, Лорни не понял. По хмурым взглядам и напряжённому молчанию простого люда никогда не скажешь, что у них на уме. Но Лорни обрадовало, что тревожное выражение лица матери Йоки сменилось спокойной улыбкой, а глаза засияли светом надежды. Этот свет горел с тех пор каждый день, в течение последующих трёх лет до самой её кончины. Женщина заболела ранней осенью и умерла в собственной постели. Уходила она в здравом рассудке и с твёрдой уверенностью, что у Йоки всё хорошо.

Глава 3 «Семеро»

Закич мечтал о колбасе. Эти грёзы одолевали его с тех самых пор, как копыта его дряхлой кобылы в первый раз подмяли мшистую землю степной провинции Дербены. Колбаса служила ему символом достатка и полного счастья. Запах колбасы напоминал ему дом, жену, раннее утро, когда на стол, покрытый белоснежной льняной скатертью, ставили обожженную глиняную тарелку и деревянную кружку. В кружке белело тёплое парное молоко, а на тарелке лежали кружочки красной колбасы. Закич ценил уют. Вместе с тем, он его и яростно ненавидел. Сейчас, возвращаясь на своей дряхлой кобыле с дозора, в потёмках, под проливным дождём и на холодном ветру, личный коневод рыцаря Ломпатри утешал себя тем, что поганая погода всё же веселее унылого тёплого очага. Ведь в тёплом очаге нет страсти, нет стремления, нет жизни. Здесь же, каждую минуту приходилось доказывать, что ты живой, что имеешь право дышать и двигаться вперёд к своей цели. Если бы ещё этот Ломпатри сказал, куда они, к поганой нечисти, направляются. А то убьют этого бравого рыцаря ненароком какие-нибудь бандиты-грабители. Пропадай потом в этих всеми забытых Дербенах. Нет, бандиты сейчас совсем некстати.

Впереди показался свет — видать Воська уже развёл костёр. Только сегодня света было больше, чем обычно: пылающие головёшки яркой пирамидкой возвышались над чёрной землёй, освещая палатку и сновавших подле неё людей. Закич замер и прислушался к происходящему в лагере. Видимо, рыцарь Ломпатри решил разделить привал с кем-то ещё. И, судя по голосам, компанию он подобрал не из высшего общества. До Закича донёсся смех и громкий бас нескольких мужиков. В лагере суетились. Закич слез с лошади и тихонько сделал несколько шагов по направлению к костру. В свете пламени он отчётливо различил палатку Ломпатри, телегу и фигуры людей. Ночь уже опустилась на равнины и лагерные, привыкшие, видимо, к свету костра, не видели подслушивающего конюха. А Закич придавил поводья своей кобылы камнем, чтобы старая зверюга не потерялась, и пополз ближе к лагерю. После продолжительных странствий в компании рыцаря Ломпатри, коневод научился не только сносно обрабатывать раны, но также приобрёл умение, самое что ни на есть полезное при такой неспокойной, кочевой жизни. При малейшем изменении в правильном ходе дел, Закича посещало некое дрянное чувство. Среди всей гаммы ощущений, накатывающих на него в моменты неопределённости, Закич научился различать странный тревожный голос, говоривший: «а вот теперь, дорогой друг коневод-травник-лекарь-следопыт, тебе лучше припасть к земле и не высовываться». И если старый Воська время от времени повторял, что всё будет в порядке, то внутренний голос Закича в самые, казалось, спокойные моменты мог заявить, что вместо порядка их ждёт сущий кошмар. Вот и теперь этот дрянной голосок стал подшёптывать: «ночка будет ещё та». Просто подъехать к лагерю, и дать обнаружить себя, показалось Закичу слишком наивным. Ведь когда ты гол, как сокол, то найти язык можно с любыми отбросами. Ну а если у тебя есть рыцарская кираса, недурной благородный меч, слуга, да ещё и «зверушка» в придачу, то шансы получить поленом по голове резко увеличиваются. Кирасу можно забрать себе, слугу зажарить на костре, ради веселья, а «зверушку» сдать королевской страже за вознаграждение. В такой ситуации лучше притаиться во тьме, где-нибудь поблизости и разобраться, с кем это там рыцарь сидит, а уж потом действовать.

Закич подполз ещё ближе к лагерю и притаился за кочкой. Отсюда было хорошо видно и слышно всё, что происходило возле костра. Гостей Закич насчитал до семи мужиков. Их кони — здоровые на вид животные, стояли возле телеги. Сами гости выглядели потрёпанно: кожаная одежда, подбитая засаленным мехом, берестяные лапти, старые шерстяные шапки, потерявшие форму и цвет. С оружием молодцы не расстались. Они передвигались по лагерю со своими топорами, мечами и кинжалами на поясах. Один из них сидел у костра и точил стрелы. Дрянная одежда, хорошие скакуны и желание иметь под рукой то, чем можно убить — сочетание достаточно красноречивое. Ломпатри, скорее всего, уже догадался, что ночка предстоит буйная. Он сидел у костра неподалёку от входа в палатку, где, наверняка, лежал его меч. Воська мельтешил с кастрюльками и дровами, не догадываясь о том, что положение тревожное. Нуониэль, вероятнее всего, спал в палатке.

Говорили в лагере громко, но дождь сильно стучал по листьям плакун-травы, в которой лежал Закич, и поэтому он не сразу расслышал разговор двух мужиков, отошедших от лагеря в поисках валежника. Они прошли прямо у него под носом. От страха, сердце у коневода ушло в пятки.

— Видал молодца? — спрашивал один мужик другого.

— Здоров, детина, — отвечал второй.

— Бессеребренник. Таких сразу видно. Пропил всё, или отобрали.

— Шмотьё возьмём, — хмуро ответил мужик, ломая очередную найденную корягу.

— Ветковолосого видал? — усмехнулся первый.

— Ещё бы! Хворой какой-то. Кабы не заразиться. Но сдать страже можно, если кто из наших отправится в стольный. Уж пару монет выручим — этот точно сказочный. Ни разу настоящее сказочное существо не сдавал.

— А это что? Чья это кобыла?

Закич медленно обернулся. Прямо позади стояла его лошадь, которая плелась за ним попятам всё это время: камень не удержал поводья. Пришлось действовать в открытую.

— Дунка! — окликнул свою лошадь Закич и поднялся из кустов. — Это Дунка. Это моя лошадь.

Два бугая недоверчиво посмотрели на Закича, появившегося из темноты. Тупые бандиты замешкали: сразу убивать этого подозрительного типа или же сначала схватить его и допросить.

— Увидел костерок, — продолжал тараторить Закич, чтобы у них не было времени думать дальше, — решил, дай загляну. Остановился поодаль — вдруг бандиты — надо проверить. Вижу — всё нормально, пошёл за Дункой, а тут и вы. Ну так как? Позволите у огня обсохнуть? Мне поделиться нечем — я давно в пути. Но добрым советом всегда помогу, если люди хорошие.

— Пойдём, — недоверчиво сказал тот, что был выше и шире в плечах.

Закич взял свою кобылу под уздцы и направился за бандитами. Когда они подошли к костру, один из них взял у Закича лошадь и повёл к телеге. Их сразу же обступили. Главный у них был рослый детина в хороших штанах и дорогих сапогах. Его рваная кольчуга висела у костра, а сам вожак красовался огромным шрамом, пересекавший весь его мускулистый торс, блестящий от дождя в метавшемся на ветру оранжевом пламени. Закичу было зябко и сыро, а этот верзила, казалось, совсем не замечал непогоды.

— Кто? — буркнул он, оглядывая новичка с ног до головы.

— Моё имя Закич.

— Да хоть чан с дерьмом! Живёшь чем, я тебя спрашиваю, — злобно спросил главарь.

— Дело моё нехитрое — врачую людей да скотину всякую.

Закич заметил, что разбойники всё ещё с недоверием смотрят на него. Ломпатри же, казалось, вообще не обращает на происходящее внимание. Сейчас главное — сохранять спокойствие и вести себя, как ни в чём не бывало.

— В стольном граде завелась одна крыса, пустившая слух о том, что Закич, якобы, занимается разными волшебствами, — стал придумывать Закич присев возле костра, будто бы его ночёвка в лагере уже дело решённое. — Конечно же, это полная ерунда. Я проблем не ищу. Стража на меня и так косо смотрела: думали я из конюшен добро тащу. Но, как говориться, у богатого прибрать не грех. А болтаться на виселице за волшебство — это не моё.

— И где же ты в Идрэне промышлял? — спросил один разбойников.

— Идрэн? — переспросил Закич. — Нет. Не Идрэн. Атарийские мы, из Анарона.

— Из Анарона, — ухмыляясь, повторил главарь. — Анарон не так уж и велик. Где ты там жил?

— Велик — не велик! — отмахнулся Закич и стал греть руки над пламенем. — Посад шагов тысячи на три будет вкруг стен. По Морской дороге лавка Ингвара. Но он шарлатан: продавал улиток от всех болезней. С другой стороны бабка Негрис. Она ничего — ставила на ноги дня за три. От любой хвори лечила. Но денег брала с лихвой. А если ни Ингвар, ни Негрис не помогли, то езжай по северной дороге до Глади. Там в деревнях ищи лекарей. Вот я тамошний и буду. Я пришёл в посад и поселился у одного рыбака, в лачуге на приморской дороге.

Главарь заулыбался. Он пересел поближе к Закичу.

— Давно оттуда? — уже совсем добрым голосом спросил главарь.

— Да года полтора будет.

Главарь уставился в костёр и о чём-то задумался. Улыбка не сходила с его лица. Ломпатри, с длинным прутиком в руках, сидел напротив и сушил над пламенем промокшие сухари. На Закича он и глаза не поднял.

— Слушай, хожалый, — заговорил главарь. — А ты Игната знаешь?

Закич сделал вид, что вспоминает, а потом покачал головой. Игната он не знал. Вообще в Анароне, столице Атарии он был всего несколько дней. Закупал там лекарственные зелья и прочие припасы для своих собственных нужд. Всё, что мог, он из себя выжал. Дальше лгать убедительно он уж не знал как.

— Акош я, — сказал вдруг главарь. — Сам анаронский. Родился там. Лет десять уже не бывал. Может, ещё случится.

Стоявшие рядом разбойники поняли, что Акош доверяет этому Закичу. Подозрение сменилось безразличием, и любители вольной жизни разбрелись по своим делам.

— А что там вообще в большом мире делается? — с детской наивностью спросил верзила Акош.

Закич пожал плечами:

— Шаткий мир в нашем Троецарствии продержался ещё год. Всё же Сарвария и Местифалия не готовы сызнова торговать с нами. Слишком мы беспокойные. Наши короли изо всех сил стараются обуздать враждующих вассалов, совершающих набеги друг на друга по любому поводу, а Жрецы снова переписывают историю, строят эшафоты для вольнодумцев и сказочных существ. Я так скажу: простому человеку жизни нет!

— Ничего не меняется, — задумчиво сказал главарь шайки, и вперил задумчивый взгляд в языки огня.

— Закич, — буркнул вдруг Ломпатри, глядя на подгорающий сухарик, — осмотри раненого.

Закич и Акош уставились на Ломпатри. Тот сидел молча. Акош вопросительно глянул на своего собеседника.

— И где же раненый, — спросил Закич.

Ломпатри встал и подошёл к палатке. Закич направился за ним. Рыцарь откинул стенку и пропустил конюха вперёд.

— Ночи ждут, — прошептал Ломпатри, входя за ним. — Коль тебя раскроют, будут сразу брать.

Стенка палатки вновь приподнялась. Обернувшись, коневод и рыцарь увидели на фоне оранжевого пламени костра силуэт Акоша.

— Темно здесь, — громко произнёс Закич. — Пойдём на свет.

— Воська! — окликнул слугу рыцарь. Воська протиснулся в палатку и стал поднимать нуониэля. Ломпатри успел что-то шепнуть слуге, когда тот вёл нуониэля к выходу. Слуга еле-заметно кивнул.

В костёр добавили дров. Разбойники столпились вокруг: всем хотелось посмотреть на сказочное существо. Ломпатри снова занялся сухарями. Закич стал разбинтовывать шею нуониэля. Сам объект внимания разбойников был сегодня живее всех живых. Сидел он прямо, дышал ровно. Всё его внимание приковал костёр и пламя, пляшущее на сырых ветках, только что брошенных в огонь. Воська, пыхтя и ругаясь, притащил к костру сундук, стоявший на телеге. Открыв его, он стал копошиться в вещах, посматривая то на Закича, то снова на Ломпатри.

— Инструмент есть? — спросил у Воськи Закич. Слуга стал судорожно перебирать хлам в сундуке. Через некоторое время он извлёк оттуда кожаный свёрток и протянул Закичу. Тот развернул его и стал разглядывать медицинские инструменты.

— Неплохой у вас наборчик, — сказал Закич, — разглядывая свои же тоненькие ножички, пилочки и иголочки.

— А твой наборчик где? — спросил вдруг Акош, поднимаясь на ноги. — Ты ведь лекарь.

— Откуда у меня такие? — засмеялся Закич. — Я ведь бедный.

— Да у него и походной сумки нет, — сказал один жирный разбойник.

— А может, вы заодно? — спросил верзила, что наткнулся на лошадь Закича, когда тот прятался.

— Стойте! — закричал вдруг один коротышка. — Этот парень — рыцарь. Рыцарям нельзя врать! Пусть он скажет.

— Эй ты! — обратился к Ломпатри Акош. — Это ведь твой лекарь, так?

Ломпатри выдержал паузу. Один пузатый разбойник уже вытащил из ножен ржавый меч. Рыцарь понюхал почти превратившийся в уголёк сухарь, потом снова поднёс его к пламени и сказал:

— Не перед тобой, холоп, мне — рыцарю отчитываться.

Акош смолчал. Все замерли. Неожиданно главарь бандитов ударил ногою по костру, и в Ломпатри полетели горящие головешки. Кто-то закричал: «гады!» Зашипели обнажаемые клинки. Разбойники кинулись в атаку. Закич и нуониэль сидели ближе всех к разъярённым гостям, и на них пришёлся первый удар. Воська, по приказу рыцаря, притащил с сундуком и оружие. Теперь он кинул лежавшему на земле Ломпатри рыцарский меч. Благородный рыцарь схватил оружие, встал и побежал с поля боя куда-то во тьму. Воська испугался, но, придерживаясь плана, кинул копьё отскочившему от костра Закичу. Нуониэль припал к земле. Он с опаской глядел из стороны в сторону не зная, что же ему теперь делать. Бинты, которые Закич так и не успел размотать до конца, грязными тряпкам свисали с шеи сказочного существа.

— Эй! — крикнул ему Воська, и тут же бросил нуониэлю меч, завёрнутый в грязные тряпки.

Неожиданно сказочное существо ловко схватило меч, скинуло с клинка тряпьё и в тот же миг оказалось на ногах. Тонкое, изогнутое стальное лезвие блеснуло между нуониэлем и бандитами, которые так и замерли перед внезапно появившимся перед ними воином. Ещё несколько раз нуониэль крутанул меч в своей руке, да так быстро, что за его движениями было не уследить. Затем он отвёл меч назад, а свободную руку выставил перед собою, будто бы страж, запрещающий идти дальше. Разбойники, с кинжалами, ножами, топориками и мечами наголо, резко остановились, налетая друг на друга, как если бы перед ними вдруг возникла невидимая стена. А может, они просто не решались нападать на того, кто столь искусно владеет мечом?

— Вспомнил! — со страхом в голосе, прошептал Воська, прячась за сундуком.

Однако дальше нуониэль ничего не делал. Он будто бы на секунду исчез из этого мира, а потом вернулся обратно и уже не понимал, что здесь происходит. Сказочное существо опустило руки, посмотрело на свой меч, будто бы в первый раз видит его. Разбойники, не мешкая, воспользовались ситуацией и повалили нуониэля на землю.

Закич тем временем стоял у палатки. Здесь его прижали двое. Противники не отличались расторопностью, поэтому Закич всё ещё был жив. В странствиях Закичу случалось с оружием в руках защищать свою жизнь, но он не слыл хорошим солдатом. Он крепко держал оружие в руках и был далеко не трус. По крайней мере, так говорил Ломпатри, всякий раз как они выбирались из очередной передряги. Сам Закич смотрел на любое сражение как на границу жизни и смерти. Он очень крепко держал копьё, потому что много раз видел как из-за пота и крови, у воинов из рук оружие просто выскальзывало, причём в самый неподходящий момент. Во время драки Закич ужасно боялся: всё тело у него пробирала дрожь. Но он постоянно твердил себе, что мешкать нельзя. Этому он научился в первом своём сражении. Один старый воин так и сказал ему, вынимая меч из солдата, который пытался отрубить Закичу голову: «не мешкай. Ещё драться надо». И Закич дрался. Дрался, невзирая на страх, усталость и то, что совсем не умел владеть копьём. Сейчас у палатки он обменялся с нападающими парой звонких ударов. Те не спешили набрасываться на него, а он не спешил умирать.

Толстый разбойник, который сидел на нуониэле уже вознёс свой кинжал, чтобы вспороть брюхо своему сказочному противнику. Тут из тьмы появился Ломпатри. В руках у него теперь был не только меч, но и тяжёлый красный щит оживальной формы, с изображением гарцующего белого единорога. Руки скрывали кольчужные ратные рукавицы. Рыцарь со всей силы пнул толстяка в грудь. Бедолага отлетел аршина на три. Ещё одного Ломпатри сразу же заколол, вонзив сияющий меч ему под рёбра. Третий лихой малый напал на рыцаря слева. Ломпатри подскочил к нему, подсечкой повали на землю, и острым концом щита пробил ему грудную клетку.

Сбитый с ног толстяк отполз к Акошу и ещё одному бандиту, находившимся с другой стороны костра.

— Взять его! — зарычал главарь. И толстяк, на пару со своим дружком, кинулся на Ломпатри.

Воська тем временем подполз к нуониэлю. Тот лежал неподвижно в крови, блестящей в свете пламени и одновременно очень тёмной, почти чёрной. Чья это кровь, слуга не разобрал. Единственное, что он понял — Нуониэль лежал без сознания. Пропитанные кровью бинты, которые Закич так до конца и не снял, уже задымились, от разбросанных везде красных угольков. Воська не мог понять, что же делать теперь. Тащить нуониэля обратно в палатку или оставить у костра? Тут без Закича не справиться. Воська схватил тонкий изогнутый меч нуониэля и побежал за палатку. Здесь Закич вяло отбивал трусливые атаки парочки степных разбойников.

Воська подкрался сзади к одному из них, поднял меч нуониэля и с криком огрел бандита по спине. Он держал меч двумя руками, близко к себе, совсем не так, как это делал сам нуониэль. Как бить и куда, Воська тоже не знал. Он просто сделал так, как это обычно делает господин Ломпатри.

Самым концом меча Воська прорезал кожаную накидку бандита, и, видать, задел под ней что-то ещё. Разбойника скрючило. Он выронил из рук ржавый меч, повернул к Воське своё искореженное лицо, и рухнул наземь. Второй бандит и Закич с ужасом глядели на происходящее. Закич опомнился первым и, собрав все силы в кулак, выбил своим копьём ржавый меч из рук разбойника. Прыгнув вперёд, Закич пнул по выбитому мечу. Тот отлетел куда-то во тьму. Закич направил копьё прямо на врага. Тот испугался и поднял руки вверх.

Ломпатри к тому времени уже убил одного из нападавших. Второй его соперник — толстяк — бросил оружие, оседлал лошадь и скрылся во тьме. Догнать его рыцарь не успел: на него плотно насел Акош. Этот малый был силён. Он резво махал огромной дубиной, увенчанной ржавыми гвоздями. Ломпатри никак не мог достать его своим мечом, хотя тот подходил достаточно близко, чтобы нанести удар. Наконец, Акошу удалось лишить рыцаря щита: бандит схватился за него, и Ломпатри ничего не оставалось делать, кроме как отпустить. Иначе верзила забил бы в его голову несколько ржавых гвоздей. Оставшись без щита, Ломпатри пошёл в контратаку и задел руку и ногу Акоша. Тот взвыл от боли, но сразу же накинулся на своего врага с небывалой доселе яростью. Он буквально схватил рыцаря за грудки, и они кубарем повалились прямо в костёр.

Тем временем разбойник, которого окружили Закич и Воська, встал на колени и взмолился о пощаде. Закич и Воська с трудом представляли, что теперь делать. Они глядели то на пленного, то друг на друга. Потом Закич понял, что у Воськи в руках меч нуониэля.

— Что там? — спросил он слугу.

— Господин нуониэль, — дрожащим голосом выговорил Воська, продолжая держаться за меч двум руками.

— Не дай этому уйти! — скомандовал Закич и метнулся к костру. Но тут из-за палатки появился Акош. Закич налетел прямо на главаря бандитов, отскочил от него, споткнулся и упал рядом с Воськой.

Акош оглядел происходящее. Главарь выглядел усталым, но дышал ровно. Кровь капала с него как сок с разбитого арбуза, пущенного под горку озорными мальчуганами. Пленный разбойник вскочил на ноги, увидев своего главаря. Он хотел что-то сказать, но Акош заговорил первым:

— В бой! — тихо скомандовал он своему человеку. Потом Акош медленно подошёл к телеге, возле которой стояли лошади, оседлал одну из них и исчез в темноте.

— Акош! — кричал разбойник, спеша за своим командиром. Но путь ему неожиданно преградил Воська, нелепо угрожая мечом нуониэля.

Ломпатри без сознания лежал прямо на костре. Увидев это, Закич схватил его за ноги и потянул на себя. Рыцарь вдруг зарычал, ударил Закича сапогом по лицу и вскочил на ноги.

— Ты что? — завопил Ломпатри.

— Ты думай, что делаешь! — держась за разбитый нос, закричал Закич. Он подскочил к рыцарю и с размаху залупил ему в челюсть. Только вот кулак не достиг цели. Ломпатри перехватил его руку и сам ударил Закича своей кольчужной рукавицей.

— Я тебя из огня вытащил, рыцарь! Думал ты сгорел! — взбесился Закич, пытаясь подняться из грязи, и утирая рукавом кровь с подбородка.

Ломпатри оглянулся на костёр. Среди углей лежал рыцарский щит. Ломпатри поднял его и показал Закичу.

— Со щитом или на щите! — с улыбкой сказал рыцарь, глядя, как щит, объятый огнём, постепенно затухает.

Закич поднялся и сплюнул кровь. Ему стало сильно обидно.

— Что с ним? — Ломпатри выкинул щит, и поспешил к нуониэлю.

Раненый выглядел ужасно — весь в саже, промокший до нитки, заваленный телами врагов, он лежал в луже крови. Игривый ветерок всегда направляет дым костров на того, кто ближе всех к огню. Так и теперь, белые клубы едкого дыма окутывали нуониэля, пропитывая его лохмотья запахом копоти.

Закич кинулся к телу. Рана на шее снова кровоточила, а на затылке, под измятыми лиственничными веточками нащупывалась огромная шишка. Коневод перевернул несчастного на спину. Тот открыл глаза и сделал глубокий вздох, захлёбываясь кровью. Закич повернул нуониэля на бок и помог откашляться.

К костру подошли Воська и его пленный. Слуга так и держал изогнутый меч наготове. Нуониэль повернул голову и глянул Воське прямо в глаза. Увидев, взгляд сказочного существа, Воська выпустил меч из рук. Клинок шлёпнулся в грязь.

— Дурак, — сказал Закич, перевязывая шею нуониэля.

Ломпатри поднял изогнутый меч. Он отыскал тряпки и стал вытирать клинок.

— Этим только полы мыть! — сказал рыцарь слуге и выкинул тряпки в костёр. Они зашипели, стали шевелиться, и вскоре занялись.

— Воська! Неси мне, сам знаешь что, — скомандовал Ломпатри и подошёл к пленному. Тот рухнул на колени и стал молить о пощаде.

— О, благороднейший, — говорил он, — не губи напрасно. Что я тебе — блоха. Много ли чести в смерти моей.

Ломпатри тем временем снял боевые рукавицы и со всей силы двинул разбойнику в челюсть. Тот повалился наземь.

— Не тебе, холопу, про честь говаривать, — сказал Ломпатри. — Встать! Вставай, кому говорят!

Пленник встал. Воська подошёл к Ломпатри и с поклоном вручил ему мизерикорд — небольшой кинжал, с блестящим острым лезвием, тонким как шип.

— А сейчас ты расскажешь нам всё с самого начала. Кто вы? Откуда? Сколько вас тут развелось? Почему у вас не топоры и палки, как у обычного сброда, а добротные мечи? И как зовут того умника, который посчитал, что убить и ограбить Белого Единорога Ломпатри — самая лучшая затея для холодного осеннего вечера? Ну же! — негодовал рыцарь.

— Пощадите меня, блоху никчёмную, милостивый господин, — дрожащим голосом отвечал пленный. — Я человек простой, злого не замышляю.

— Почто разбойничаешь?

— И не мыслил даже, добрый господин! — лепетал бедняга. — Из простых я — из крестьян. Грабят и убивают нашего брата. Что поделать человеку, который кроме как сеять да жать ничегошеньки да и не умеет? Подался к разбойникам из того, чтоб токмо не убили. Шёл из деревни спалённой. Шёл в город, счастья искать; дома-то теперь нет, семейных всех побили. Повстречались бандиты, так я и сказал им, что я тоже этот… Как их кличут? С большой дороги. А сказал бы, что пахарь — убили бы за ради потехи. Вот теперь иду, а куда, и сам не знаю. Не серчайте, благочестивый господин…

Ломпатри снова врезал ему. На этот раз разбойник только пошатнулся, но наземь не упал.

— Честь мою оставь в покое, говорил ведь! — зарычал Ломпатри. — Всё-то вы о чести знаете, холопы!

— Много в здешних краях люду разного. Но то всё разбойники да головорезы. Людей пленят, в штольнях работать заставляют. Нам — простым работягам тяжко от них. Стонем днями и ночами. Где жизнь-то? Или в штольни иди, спину гни денно и нощно, или к ним в дружину. Мы ведь не воины, а крестьяне обыкновенныя. Что же я, мужик, буду здоровье в шахтах гробить? Я уж лучше в дружине послужу, всевышние милуют, грех на душу не возьму никакой, не обижу невинных людей. А как кончится смута, али сбегу раньше — подамся в город, новую жизнь начинать. Всевышние милуют, ни рук, ни ног не потеряю, разбойничая — а там займусь трудом праведным.

Ломпатри схватил его за грудки.

— Паршивая же ты свинья, — сказал рыцарь. — Тебе ручки да ножки дороже земли родной, терзаемой смутою? Говори, где у вас берлога!

— Какая тут берлога! — взмолился пленный. — Денно и нощно скитаемся по степи.

— По степи, гуторешь? От греха бегаете, поди? — прикрикнул на него Ломпатри и всадил ему мизерикорд прямо в сердце. Вытащив стальной шип из груди бандита, рыцарь проделал ещё две дыры в его теле — у пояса под левой рукою. Кровь оттуда брызнула тёмная, почти чёрная. Разбойник повалился в грязь и сразу же испустил дух. Наступила тишина. Слышно было только гул костра, и как капли дождя стучат о кожаные накидки мёртвых разбойников, некрасиво лежавших среди помятой плакун-травы. Что-то совсем неправильное было в тот момент во владыке провинции Айну благородном рыцаре Ломпатри Сельвадо. Абсолютной неправдой казался и его благородный меч, начищенный до блеска трудолюбивым Воськой, отдававшим всю свою жизнь служению господину. Сейчас слуга стоял, держась за не менее сияющий меч нуониэля, и глядел то на тела разбойников, то на Ломпатри. Таким грязным хозяин ещё никогда не был: сапоги, штаны, рубаха — всё в саже и земле. Весь потемневший от крови и дождя, на фоне пламени он казался совсем чёрным. Растрёпанные волосы прилипли к лицу. Капли дождя падали на окровавленный клинок мизерикорда и стекали с его кончика уже не прозрачными, а розовыми.

— Воська, найди булыжник покрупнее и кинь в костёр, — скомандовал Ломпатри. — Закич, спряги их лошадей и уведи отсюда. Одного можешь нам оставить.

Нуониэль чуть приподнялся на руках, попытался встать, но снова потерял сознание и рухнул лицом в грязь.

— Моя Илиана! — воскликнул Ломпатри. — Закич, сделай что-нибудь с раненым!

Закич затащил нуониэля в палатку. Он снял с него мокрые лохмотья и уложил на солому. Коневод закончил обрабатывать рану и перевязал нуониэлю шею. Воська тем временем раздобыл неподалёку крупный булыжник и кинул в костёр. Такой камень они искали каждый раз, как вставали на привал. Ночи становились всё холоднее, а кинутый вечером в костре камень хорошо согревал палатку до самого утра. Но чтобы нуониэль не замёрз до наступления ночи, Закич всё же затеплил в середине палатки небольшой очаг. Когда это было сделано, коневод собрал пять оставшихся от разбойников жеребцов, оседлал одного из них и направился прочь от лагеря.

Костёр стоянки уже исчез из виду. Закич отвязал лошадей от своего скакуна и направился прочь. Сразу возвращаться нельзя: кони пошли бы за ним до самого лагеря. Поэтому коневод спешился, взял свою Дунку под уздцы и стал бродить по лугу, ожидая, пока другие лошади разбредутся и потеряют его из виду. Дождь к тому времени уже кончился, облака сошли, открыв взору звёздное небо, в котором ярче всех сияла полная луна. Её серебряный свет озарял огромную степь, усыпанную сотнями кустов, похожих на пушистых чёрных барашков. Синие цветы кустарника, собравшие на себе дождь, блестели ярче голубых звёзд. В каждой капле, лежащей на степи, отражалась круглая луна. И казалось, два звёздных неба встретились в бесконечности — одно сверху, а другое снизу. От созерцания такой нерукотворной красоты у Закича сжало сердце. В жизни он не видел ничего прекраснее, чем эта степь, луна и капли дождя, превратившиеся в звёзды. Он устал — хотелось опрокинуть хорошего вина, заесть его жирной колбасою, завалиться на мягкие перины и уснуть. Но он стоял и смотрел на эту красоту, не жалея ни одного мгновения, потраченного на это созерцание. Лунная степь — этот как раз то, что он так долго искал. Здесь есть и воля, и красота и жизнь. Не было здесь ни вонючего костра, ни мерзкого убийства пленного, ни раболепства Воськи и хромого благородства опустившегося рыцаря. И Закича так потянуло остаться здесь — пустить лошадь вперёд и не оглядываться. За последние месяцы он стал опытным дозорным, проводившим в одиночку в глуши и по три дня. Он бы жил. Жил сам по себе и сам выбирал бы, куда отправиться дальше. Нет, дорогой коневод, тебе уже не нужен господин рыцарь. Нынче ты и сам сгодишься в господа степных дорог!

Закич оседлал Дунку и направился обратно в лагерь. Да, Ломпатри задерживал жалование уже несколько недель, и ночная степь манила красотой, но время уходить ещё не настало. Кто приглядит за Воськой? Да и нуониэля надо поставить на ноги. К тому же, раз рыцарь уже пленных режет, то жизнь «зверушки» теперь зависит не только от лечения раны, но и от желания Ломпатри.

Костёр у палатки решили погасить, чтобы разбойникам, коль уж они решат вернуться и отомстить, пришлось попотеть, отыскивая лагерь в темноте. Луна выдавала палатку за версту, но надежду давали облака, что вновь подтягивались с севера.

Палатку грели валуном из костра, который накрыли рыцарской кирасой. Жáру такое приспособление давало столько, сколько дал бы живой огонь. Путники быстро высушили свои одежды. Дежурили ночью по очереди. Последним в карауле стоял Воська. Слуга клевал носом и проваливался в сон. Угли большого костра уже переставали тлеть, а от предрассветной влаги холод пробирал до костей.

— Зябко, — сказал сам себе Воська, поворошив палкой угли потухшего костра. Чтобы не прозябать без дела, слуга взялся чистить меч нуониэля. Воська, который всё всегда приводил в порядок, смыл с меча грязь, выцарапал иглой из всех щелей и стыков песок. Клинок вновь приобрёл благородный вид. Слуга нашёл, что это оружие прекрасно лежит в руке. В отличие от рыцарского меча господина Ломпатри этот изогнутый экземпляр был лёгок и вполне подходил для хвата обычного человека, а не гиганта с огромными ручищами.

Тела разбойников лежали шагах в пятидесяти от стоянки. Чёрные птицы потихоньку слетались на своё пиршество, хлопали крыльями, каркали и дрались друг с другом. Воська поёжился и спрятался глубже в накинутые на плечи шкуры.

— Лихо вы нынче с клинком станцевали, господин нуониэль, — начал Воська, обращаясь к мечу, — Прямо как тогда, когда мы впервые вас…

Тут он замолк. Обернувшись к палатке, слуга увидел стоящего у входа нуониэля. Сказочное существо двигалось медленно, чуть покачиваясь. Воська поднялся и подал оружие господину. Чистый, блестящий клинок отражал холодное, утреннее небо, налитое солнцем, взошедшим за холмами, но ещё не показавшимся здесь, на равнинах. На столь острый меч даже смотреть было страшно — воображение так и рисовало те раны, которые можно себе нанести, если попробовать прикоснуться к острию. Маленькие неровности, причудливые, еле-заметные полосы на лезвии — свидетельствовали о том, что ковали клинок из слоёной стали. Разнообразность почти невидимых узоров притягивала. Сияние света, изгибы линий и глубина рисунка завораживали. В один момент слуге даже показалось, что сталь клинка — это лёд внутри которого заточён свет. Слои металла начинали приходить в движение, рисуя странные картины. Игра света казалась магией, а магия, выглядела, как игра света. Нуониэль, одной рукою держась, за колышек палатки, потянулся к мечу.

— Помогите! — закричал Воська, выронив меч и рухнув в грязь.

Из палатки выскочил Закич.

— Ты что? — ударив Воську кулаком по голове, прошептал коневод. — Разбудишь кормильца, — добавил он с иронией в голосе. — Господин нуониэль, как же вы встали? Надо лежать.

Он взял нуониэля под руки и повёл обратно в палатку.

— Он хочет меня убить! — чуть не плача, прошептал Воська.

— Дурак! — рявкнул Закич, отправляясь укладывать нуониэля. Через минуту он вышел на улицу, закутался в шкуры и отошёл от лагеря, вдыхая свежий утренний воздух. Ему было холодно и неприятно оттого, что к босым ногам прилипает влажный песок и листья. Воська тихонько подошёл к Закичу.

— Лучше ему? — спросил старый слуга.

— После такой ночки? — усмехнулся Закич. — А вообще, пёс его знает. Чего это он встал? Может, и вправду не помрёт?

— Он вспомнил, — прошептал Воська. — Я кинул ему меч, и он снова сделал так, как тогда, на перекрёстке.

— Ломпатри запретил говорить про то, что случилось до Дербен, — продолжая созерцать степь, сказал Закич.

— Ах! Ох! То-то ты их приказания выполняешь! — укорил коневода Воська.

Они вернулись к палатке и развели костёр. Утро потихоньку вступало в свою полную силу. Из палатки вышел Ломпатри.

— Доброго здоровится! — весело поприветствовал его Закич.

— Собираемся в путь! — буркнул в ответ Ломпатри.

— Куда едем? — спросил Закич.

— В деревню.

— Мамочка! — удивился Закич. — Вот не ожидал, что теперь у нас есть пункт назначения. Какая радость. Господин рыцарь соизволил выбрать, куда нам теперь волочить свои кости.

Ломпатри вплотную подошёл к Закичу. Он взял у него из рук бурдюк, потряс его, и, убедившись, что тот пуст, швырнул обратно в руки коневоду.

— Запрягай коней, пьянчуга, — сказал рыцарь. — Путь не близкий. Да, и не благодари меня за то, что спас тебе ночью жизнь. Ты пока ещё мой слуга, и защищать тебя — мой долг.

— И меня не благодари, рыцарь! — отвешивая наигранный поклон, ответил Закич. — Моё дело, как коневода — господ из костров вытаскивать и получать за это по носу ногами!

— Хотел, Закич, кочевой жизни, — засмеялся Воська, — вот получай! Пойдём, уздцы достану.

Через час они уже колесили дальше, греясь в последних лучах низкого осеннего солнца. Безветрие и нега клонили в сон. Не давал уснуть только голод, разгоравшийся всё сильнее. Путники даже не заметили, как прямо перед ними выросли три всадника в сияющих кольчугах, с длинными пиками наперевес. На круглых тёмно-зелёных щитах воинов красовался белый силуэт птицы Сирин.

— Кто такие? — спросил один из всадников.

Ломпатри, лежавший на телеге, встал и схватился за свой меч.

— Подойди поближе — узнаешь! — ответил он.

— Ночью мы уже поймали одного разбойника, — крикнул другой всадник. — С ним разговор вышел короткий. Отвечайте по-хорошему, кто такие, и что здесь забыли! За нами отряд в две сотни щитов и скоро они будут здесь.

Закич, ехавший рядом верхом, подкатил к телеге.

— Двести щитов, — шепнул он Ломпатри. — это похоже на королевское воинство.

— Точно. Это один из гербов Вирфалии, — ответил Ломпатри, кивая на щиты всадников, на которых гордо красовалась птица Сирин.

— Что будем делать? — спросил Воська.

— За убийство того вирфалийского рыцаря на перекрёстке мне отрубят голову, — ответил Ломпатри.

— Но вы же его не убивали, — возразил Воська. — Вы невиновны!

— И что я им скажу? Что их рыцаря убил сказочный нуониэль не помнящий даже своего имени?

Глава 4 «Втуне ничтоже сумняшеся»

— Чего? — разинув рот, спросил Воська, встав как вкопанный перед нагим Ломпатри.

Рыцарь выхватил из его рук ковш с горячей водою и окатил себе плечи.

— Чего, чего! — подразнил он слугу. — Того! Учи вас жизнь — всё не впрок. Решения надо принимать обдуманно, взвешенно. Предрекать исход своих деяний и ежечасно вопрошать себя о том, на верном ли пути ты находишься. Неосмысленные же поступки, совершённые по недоразумению али из малодушия, счастья не умножают. Вот, что значит это выражение. Можно ничтоже сумняшеся кинуться в бой, но втуне сгинуть, коль не знать своей силы и силы супостата.

Ломпатри разглагольствовал, стоя в ушате с водой. Красную рыцарскую палатку временно переделали в баню. Старый Воська слыл глупцом, но в бытовых мелочах проявлял дюжую изобретательность. Раз в неделю он ставил палатку, натаскивал в неё камней, складывал там очаг и зажигал огонь. Прилаживал дымоотвод и застилал пол длинной травой. Снаружи он накрывал стены палатки еловыми ветками. Такие бани для Ломпатри и Закича становились настоящим праздником. Без удобств, постоянно под дождём и на ветру, в грязи и холоде, путники забывали все приятные ощущения чистоты и покоя. А баня, пусть даже такая — походная, приятно согревала тело белым паром. Аромат хмеля и травы мылянки грел душу воспоминаниями о доме. Но в этот раз баня вышла не по расписанию, а неожиданно, к радости всех на три дня раньше положенного. Всё потому, что рыцарю необходимо выглядеть достойным своего положения и общества равного себе по титул человека.

Было около четырёх часов, осенний день только собирался идти на убыль, а лагерь из двух десятков палаток стоял полностью развёрнутым. Повсюду реяли знамёна с изображением белой птицы Сирин. Вокруг заваленной еловыми ветками бани сновали вирфалийские солдаты. Поодаль кипела полевая кухня, а в центре лагеря в большом белом шатре расположился благородный рыцарь Гвадемальд.

Утром разведчики Гвадемальда повстречали рыцаря Ломпатри и его спутников. Хозяина скрипучей повозки сопроводили до войска Гвадемальда на марше. В два часа дня Ломпатри, Воська, Закич и нуониэль увидели на равнине отряд человек в двести. По провинции Дербены двигалось настоящее войско: более половины верхом, остальные пехотинцами, а за ними шли до десяти груженых обозов. Неподалёку от основного отряда кружились несколько групп из трёх-пяти лёгких всадников с изогнутыми луками наготове. В обмундировании, оружии и выправке людей чувствовалась рука опытного командира. Однако счастья на лицах солдат Ломпатри не увидел. Народ выглядел усталым и потерянным. Те, что шли в первой линии при полном обмундировании, хмуро глядели из-под своих стальных шлемов и тяжело ступали по заросшей бурьяном дороге. Опытный глаз Ломпатри, видавший на своём веку множество походов, сразу понял, что эти люди измотаны дорогой и подавлены. Случись бы им сейчас попасть в серьёзное дело — разбили бы всю эту пару сотен вирфалийских молодцов в пух и прах.

Во главе отряда стоял благородный Гвадемальд — рыцарь птицы Сирин, подданный короля Девандина. Несмотря на своё благородное происхождение и занимаемый пост, он восседал на дряхлой кобыле и прятался от степного ветра в дранном, вонючем кафтане, который не снимал даже на ночь дней уже эдак с десять. Это был человек лет пятидесяти, растерявший с годами свою силу и выглядевший нынче как усталый сухожилистый крестьянин, любящий поспать лишний час, в то время, как остальные ражие мужики уже вовсю машут косами в полях. Видать, в былые годы этот крепкий малый мог сильною рукою и твёрдой волей к победе свалить любого верзилу, будь он хоть в два раза больше. Теперь его мышцы высохли, а норов всё чаще капитулировал перед кружкой эля.

Когда Гвадемальд и Ломпатри поприветствовали друг друга, как того требовал рыцарский кодекс, они стали обмениваться любезностями и, как бы невзначай, выведывать друг у друга цели путешествия. Простолюдинам наблюдать за этим действом было невыносимо скучно, ибо нет ничего более утомительного, чем куртуазность благородных мужей. Ни один рыцарь, при общении с равным по положению, не позволит себе просто спросить: «Куда путь держишь, странник?» Такой невинный вопрос — это ценная возможность показать своё благородство, выказать уважение к собеседнику, продемонстрировать свои манеры и заверить окружающих в том, что даже если ответа не последует, честь всех и каждого, кто участвовал в беседе, будет сохранена. Поэтому, вместо «куда путь держишь, путник?» от рыцарей можно скорее услышать нечто вроде: «встретив столь благородного человека как вы в здешних безлюдных местах, я готов поделиться всем, чем располагаю, дабы ваша дорога, какой бы долгой она ни была, оказалась короче и легче, если конечно какая-либо лёгкость вообще соизмерима с тем счастьем, которое испытают те, кто ожидает вас в конце пути». После подобного обмена любезностями рыцари Гвадемальд и Ломпатри проявили благосклонность друг к другу — решили устроить привал и «поговорить по душам». Поставили лагерь и занялись приготовлениями к встрече. Ломпатри происходил из очень древнего рода землевладельцев. Его фамилия Сельвадо уже много поколений владела в Атарии хорошими наделами и входила в круг приближённых к королю. Согласно своему статусу, Ломпатри не мог явиться в шатёр Гвадемальда не в праздничной одежде, немытым и голодным. Требовалось сделать всё так, чтобы не опозорить свой древний род, и соблюсти все формальности придворного этикета.

В палатку-баню зашли Закич и нуониэль. Пар ударил им в глаза, и заставил дышать глубже и аккуратнее.

— Закрывайте дверь скорее — зной уходит! — крикнул им Воська.

Нуониэль повернулся и опустил полотняную «дверь» палатки. Закич, Воська и Ломпатри пристально наблюдали за его действиями, потом обменялись взглядами. Нуониэль скинул с головы капюшон и расправил свои лиственничные веточки. Раненый шёл на поправку, выглядел бодро, хоть и оставался ещё немного бледным.

— Боюсь, заклюют его там солдаты, — сказал Закич, присаживаясь. — Зверёк-то невиданный, а люди это дикие.

— Давай лучше мыться, — бодро отозвался Ломпатри, потирая себе бока мочалкой из травы. — Несёт от нас, как от тусветных вертепов.

— Какой путь, так и несёт, — ответил Закич, вытирая проступивший на лбу пот.

— Не серчай, — усмехнулся Ломпатри. — Ты же в бане. В месте чистом во всех смыслах. Слышишь, как пахнет? И где ты набрал столько хмеля? Хорошо!

— Если с коня иногда слезать, можно много насобирать.

— Опять ты меня задеть хочешь, каналья? — спросил Ломпатри и швырнул в Закича травяную мочалку. Закич увернулся. — Я ведь от всего сердца, — продолжал нагой рыцарь. — Дивлюсь твоим способностям брать от земли-матушки всё самое ценное.

— Чем богаты — тем и рады, — вставил Воська. — Мы простые люди, и земля нас кормит. Вот если бы всё в жизни по порядкам земли шло, то в целом мире не знали бы голода и нищеты.

— Так значит, да? — сказал Ломпатри. — Королевские порядки тебя, видимо, меньше устраивают?

Воська испугался и даже отпрыгнул от рыцаря в ушате.

— Ну ты чего? — удивился Ломпатри. — Ты не думай, что я твои крамольные мысли кому скажу. Будь ты хоть цареубийца! В бане все равны — что простолюдин, что благородный господин. И каждый волен говорить, что думает. В бане свои законы — природные.

Закич усмехнулся.

— Эх, матушка-земля, — воздев руки, проговорил басом Ломпатри, — спасибо тебе за хмель да мылянку, за водицу да дерево. Очистила ты моё тело и душу. Все мы дети твои. Эй, Воська, подай золотой медальон. Где-то в подорожной сумке должен быть.

Ломпатри стал вытираться и оболакиваться в парадные одежды. Воська принёс золотой медальон — один из тех, которые рыцари с гордостью носили на груди, как знак своего положения в обществе.


Встретились в шатре Гвадемальда за длинным столом, покрытым белой кружевной скатертью. Под мягким потолком висела железная лампа с множеством свечей, по углам стояли начищенные до блеска латунные каганцы. Ноги утопали в глубоком ковре, скрывавшем столь ровный пол, что казалось, находишься в настоящем доме, а не в шатре посреди поля, поросшего бурьяном. Приятная атмосфера уютных жёлтых огоньков, тёплого безветрия и вместе с тем чистого, лёгкого воздуха степи располагала к беседе. А Ломпатри, после бани и в чистых одеждах, чувствовал себя тут просто прекрасно.

Стол изобиловал кубками с элем, блюдами с разной снедью. Здесь лежали и рябчики, и запеченная картошка. Из-под льняных полотенец пахло тёплым хлебом, а в деревянных плошках горели яркими красками свежие овощи. Откуда у Гвадемальда в пути всё это добро — понять невозможно. Сам рыцарь Гвадемальд, ехавший в драном кафтане, теперь восседал за столом в нарядных одеждах. На пальцах он носил крупные перстни, а на шее свой золотой фамильный медальон.

— Счастлив видеть вас, господин рыцарь, в моих скромных палатах, — поднявшись и пройдя навстречу гостю, сказал Гвадемальд. — Видеть, как Белый Единорог гарцует рядом с Сирином — безмерная услада. К чему вообще мы затевали ту глупую войну?

— Сейчас и не упомнишь, господин Гвадемальд, — ответил Ломпатри и подал ему руки в знак очередного приветствия. — Премного рад! Моё счастье видеть вас столь же огромно, как ваше.

Они прошли к столу и начали трапезу. И Ломпатри и Гвадемальд умирали от голода. Если хозяин шатра и таскал за собою всё это добро, то, видимо, не притрагивался к нему ежедневно. Такая пища оставалась припасена на особый случай. И Ломпатри польстило, что он, рыцарь в достаточно стеснительном положении, всё ещё являет собою подобный «особый случай».

— Позвольте мне, на правах пригласившего вас, начать свой рассказ, — сказал Гвадемальд. — Известное дело, что путники при встрече в глуши сообщают друг другу о своём пути и обмениваются новостями. Если же они шли друг другу навстречу, то подобные разговоры имеют характер не только поэтический. Ведь странники могут поделиться тем, что видели и что пережили в пути. А для того, кто как раз идёт в противоположную сторону — это полезные сведения.

— Я нахожу вашу мысль правильной, господин Гвадемальд, — ответил Ломпатри. — Я сам не прочь поведать вам о моём пути в первую очередь, но, всё же, уступаю слово вам. Ведь провинция Дербены — удивительное место, и вам есть о чём рассказать. Тогда как моя история не блещет красками.

— Вы меня интригуете, господин Ломпатри из Атарии. Но я не стану вас утомлять. Начну свой рассказ. Я — последний благородный человек в Дербенах. Был последним до сегодняшнего дня. Теперь появились вы, и нас стало двое. Однако завтра, когда я продолжу своё путешествие прочь отсюда, в Дербенах снова останется лишь один благородный человек. И это вы.

— Господин, вы покидаете провинцию?

— Всё верно. Хоть наш главнокомандующий, король Девандин, и дал мне поручение охранять северные границы королевства до тех пор, пока не последует дальнейших распоряжений, я вынужден нарушить его волю.

— Вы достаточно открыто выражает своё отчаяние, господин Гвадемальд, — хмуро заметил Ломпатри. — Подобные поступки могут расстроить вашего сюзерена и даром запятнать вашу честь в глаза людей, ничего о чести не знающих.

— Возможно, это нескромно, но мне приятна ваша тревога, ибо я и сам склонен считать так же. Но когда бы эти несведущие в вопросах чести люди знали о моих нуждах, не стали бы они гнать на меня напраслину. О благороднейший Ломпатри! Да будет вам известно, что провинция Дербены больна. Она заболела давным-давно. Десять лет назад!

Рыцарь замолчал. Ломпатри не понимал, о чём говорит этот уставший от всего человек. Двенадцать лет, проведённых в этих краях, давили на Гвадемальда тяжёлым грузом. Давило на него и безмолвие, в которое погрузился белый шатёр. Уж лучше бы ветер продолжал натягивать тряпичные стены, заставляя всё трещать и посвистывать. Но тишину разрывали только глухие хлопки огненных лент, вьющихся над каганцами.

— Этот Скол… — сказал Гвадемальд.

— Скол? — переспросил Ломпатри, который, конечно же, слышал о подобном явлении природы, но никак не мог представить, что столь удивительная, далёкая от повседневной жизни вещь, может стать причиной подавленности собеседника.

— Этот не такой, как остальные. Это не булыжник, упавший на крестьянскую делянку, о котором потом рассказывают правнукам. Это даже не огромный, как они говорили, остров, упавший в Местифалии, во время правления Мидеция. Ай-ай-ай, Местифальский Скол был столь огромен, что на нём даже росли два дерева! Вздор!

— Дербенский Скол больше?

— Больше!? Он огромен! Вспомните какой-нибудь горный хребет на горизонте. А теперь поднимите его мысленно в воздух, переверните и грохните об землю. Потом представьте, сколько до этой громадины дней пути, и какова она будет на вид при ближайшем рассмотрении. Поначалу я думал, что это треклятая Гранёная Луна упала на землю. Простите меня за упоминание об этом лихе. Но она как появлялась в небесах по осени, так и продолжает появляться. Земля рухнет, мы умрём, а лýны, звёзды и Дербенский Скол останутся на веки вечные!

— Поистине удивительная вещь! Невообразимая картина!

— Попомните мои слова, господин Ломпатри! Останутся на веки.

— Позвольте, но как провинция может «заболеть» от куска камня, упавшего с неба? — спросил Ломпатри.

— Вы считаете меня малодушным? Вы думаете, что смотрите на человека, уставшего от службы и ищущего виноватого на стороне? Позвольте предостеречь вас от подобных мыслей. Они не сделают чести ни мне, ни вам. Скол опасен! И здесь дело не в колдунах или волшебстве. Это короли всех земель объявили, что сказочные существа несут одни неприятности. Они вешают неугодных существ на каждом столбе. Тех, кого подозревают в волшебстве, сразу же сжигают, как волшебников. Если они, конечно же, не в гильдии магов. Королям и невдомёк, что причина бед Дербен — это не сказочные гады, а простые люди. Да, обычные люди, не принадлежащие к числу нечисти. Это бандиты и разбойник, которые слетелись на Скол со всего мира. Безмозглые твари считают, что новые скалы таят в себе несметные сокровища. Сначала появились путешественники — охотники до лёгкой добычи. За ними пришли фанатики и культисты, вроде тех, что бьют в барабаны, чтобы наш мир не исчез.

— Серые монахи! — вставил Ломпатри, вспомнив, что в его родных краях видывали людей в серых мантиях, призывающих пьяниц и обездоленных вступить в свои ряды.

— Именно! Приходили и они. И всё бы ничего, но позже явились другие бандиты. Они перерезали своих предшественников, не желая делиться ещё ненайденным богатством. Сначала это были отдельные группы, пытающиеся рыть штольни внутрь Скола или ищущие тропы наверх, в леса, которыми поросли эти упавшие с небес камни. Группы враждовали. В конце концов, они перебили бы друг друга, но нашёлся среди них лидер. Он объединил весь этот сброд. С тех пор в провинции идёт война. Король, конечно же, никакой войны не объявлял, но то, что происходит, по-другому не назовёшь. Кругом разорение, похищения людей, убийства. Паскудные твари уводят в рабства целые деревни. Узники горбатятся в штольнях Дербенского Скола до потери пульса и умирают от голода. Перед вами сейчас сидит наместник короля Девандина в Дербенах, но истинные правители этих земель — разбойники.

— Такая ситуация вгонит в уныние кого угодно. Я понимаю ваше отчаяние. Однако скажите, что они ищут в Сколе?

— Кто его знает! Ходят слухи, что там сокровища. Но это всё сказки. С таким же успехом можно искать золото и драгоценные камни в наших горах. Только вот чтобы добыть золото надо работать. Надо строить, копать и долбить кайлом пока руки не отвалятся. А здесь этот сброд вбил себе в голову, что стоит стукнуть по Сколу киркой как по яичной скорлупе, и золото само повалится в карманы.

— Этой ночью нам посчастливилось встретить группу разбойников, — сказал Ломпатри. — Я обязательно расскажу вам об этом, как только дослушаю ваш рассказ. И если вы скажете, что не пытались сражаться с этой мразью, я вам не поверю, при всём моём уважении к вам.

— У меня был гарнизон в семь сотен щитов. Мы располагались в форте «Врата» на перевале Синий Вереск. Это северная граница Вирфалии. Дальше идут дикие вересковые пустоши или, как их тут называют, Сивые Верещатники. Оттуда раньше пару раз в сезон приходили караваны с тюленьим жиром или мамонтовой костью. Теперь торговля стихла… Так вот, я расставил своих людей по провинции таким образом, что ни один луг, ни одна деревня не оставалась без присмотра. Патрули обеспечивали безопасность дорог, а дружины присматривали за населёнными пунктами, разбивая лагеря неподалёку от деревень или на окрестных холмах. За два года моего наместничества в Дербенах не произошло ни одного убийства. Даже в Дербере всё ограничивалось драками в портовой харчевне и карманными кражами.

— Дербер?

— Это портовый городок к западу отсюда, — ответил Гвадемальд. — Крохотное поселение — не удивляюсь, что вы не слышали о нём. Как бы там ни было, два года в провинции царила тишина и покой. А потом упал этот Скол и начался разбой. Поначалу шайки сторонились моих патрулей. А затем, стали их потихоньку резать. Так в мой форт потекли караваны с воинами на щитах. Да, я не сменил тактику сразу — просто посылал в дозоры новых людей. А когда никого не осталось, снял полевые лагеря и удерживал форт, как только мог. Ведь эти дряни настолько обнаглели, что взяли в осаду наш военный форт! Они осадили форт короля Девандина! Добрая половина этих негодяев уже носит доспехи моих воинов. Признаться, я в глубоком отчаянии.

— Так вот откуда у них мечи, — заметил Ломпатри.

— Именно!

— Кто у них главный?

— Поверьте, простому разбойнику не под силу устроить бардак таких размеров, — сказал Гвадемальд и злобно плюнул на глубокий ковёр. — Эта мразь… Ах, уж лучше вам и не знать!

— Но вы точно знаете, кто стоит за этим? — спросил заинтригованный Ломпатри.

— Не стану даже высказывать своё мнение, ибо оно прозвучит не как домысел опытного воина и старого рыцаря, а как плач ребёнка, вспомнившего страшные сказки, — сказал Гвадемальд.

Ломпатри давно не вёл бесед с равными себе по статусу людьми, но последняя фраза рыцаря напомнила ему то, что он уже успел позабыть: неизбежность принятия той или иной стороны, будучи наделённым властью. Каждый землевладелец, лорд, рыцарь и даже сами короли должны были ясно давать понять всем вокруг, верят ли они в волшебство и сказки или же нет. Старая вера в непонятных существ и великие силы, недоступные человеку, угасала так же стремительно, как редели ряды её глашатаев — гильдии магов. Новая вера в так называемое Учение, пропагандируемое кастой жрецов, овладевало умами быстрее, чем распространяются лживые слухи в портовых районах больших городов. И даже тут, на краю света, возвращающийся в большой мир рыцарь, никак не мог решить для себя, во что он верит, а во что нет. Двенадцать лет он сидел в забытом всеми форте, но даже этого времени ему не хватило, чтобы уяснить себе — где есть истина. Конечно, такой опытный воин как Гвадемальд никогда просто так не поверит в какие-то там сказки; Ломпатри знал это по себе. Но что-то останавливало этого человека от предания анафеме всего того, о чём говорят королевские маги. Как бы складно не пели жрецы, Гвадемальд не верил, что, постигнув их Учение можно постигнуть истину. А может, просидев дюжину лет в далёком от мира горном форте, Гвадемальд постиг истину так, как ни маги, ни жрецы не постигнут ещё многие десятилетия?

— Возможно, ваш король пересмотрит своё отношение к делам в провинции? — спросил Ломпатри.

— С этой целью я и направляюсь в Идрэн. Когда король Девандин увидит, что его наместник с позором бежал из провинции, он поймёт всю серьёзность ситуации. Скольких гонцов я ни посылал к нему, всё тщетно. Хотя я предполагаю, что дворцовые интриганты попросту не доносили до сведения его величества о тяжком положении дел моего региона.

— Боюсь предположить, кто мог заниматься подобными вещами, — добавил Ломпатри.

— Да уж! Жрецы хоть и лезут в государственные дела, но всё же это Учение беспокоит их больше мирских дел. Хотя, в моём случае я доверяю жрецам меньше, чем гильдии магов. Ведь маги — это вопрос не колдовства, а вопрос веры. Вот что делать, если ты веришь в волшебство? Молчать в тряпочку, либо рассказать кому и быть повешенным прилюдно на праздники? Ну а если не хочешь болтаться в петле — вступай в гильдию магов и верь себе спокойно во что хочешь. Не знаю, как у вас в Атарии, но у нас в Вирфалии не видели ещё мага, который умел колдовать.

— Если бы в гильдии магов хоть один человек умел вызывать грозу, плеваться огнём или затуманивать разум, они бы уже захватили всё Троецарствие, — сказал Ломпатри.

— Ваша правда, господин рыцарь. И хоть после дюжины лет раздумий в горах я по-другому отношусь к волшебству, всё же маги — это просто фанатики, которые также не способны на дворцовые интриги, как не способны на это и жрецы.

— Прошу простить за резкость, но — кто бы не плёл эти интриги — не сочтёт ли король Девандин ваш отъезд из Дербен предательством и изменой королевству?

— Мой благородный друг! — улыбнулся Гвадемальд, — пока в своём сердце я верен королю, все мои деяния будут направлены во служение своей отчизне. И пусть сам король Девандин назовёт меня предателем — я всё равно продолжу служить своему народу и своей земле.

Ломпатри опустил глаза на остывающих рябчиков и одним глотком опустошил очередной кубок с элем.

— Преданность, о которой вы говорите, служит мне уроком, — сказал он.

Гвадемальд будто пропустил слова Ломпатри мимо ушей. Он держал в руке серебряный кубок с элем и отрешённо наблюдал за оседающей пеной. Рыцарь думал о чём-то сложном, гнетущем его душу, а может быть, и не думал вообще. Наконец, он опорожнил кубок и сильно ударил им по столу.

— А всё-таки хорошо, что я вас встретил, господин рыцарь, — сказал Гвадемальд улыбаясь. — Посмотрите, кто меня окружает? Челядь! Простой народ, заботящийся только о своём брюхе и кошельке. Они говорят, что по-другому нельзя. Говорят, что именно это и есть смысл жизни: поглощать, припрятывать, копить, ублажаться и размножаться. А вы вот сидите передо мной чистый, в приличных одеждах, с прекрасным золотым медальоном. Он выполнено изящно!

— Сарварские кузнецы всегда славились своими ювелирными талантами!

— Узнаю их норов, — с улыбкой согласился Гвадемальд, присматриваясь к медальону собеседника. — Изящная и тонкая работа. Дай такую вещицу простолюдину, он отнесёт её плавильщику, чтобы тот отчеканил ему пару золотых.

— А плавильщик непременно его надует!

— Мужик — что с него взять! Ни красоты, ни доблести. Признаюсь, я рад, что имею честь вести беседу с благородным человеком. В моей душе так много накопилось за эти годы. Думы теснились в голове, мешаясь с чувствами. И не было выхода моим терзаниям и сомнениям. Разве мог я поделиться сокровенным с солдатами? Поняли бы они меня? Да, я часто надеваю драный кафтан, чтобы мои люди не смущались блеска моих доспехов. Я стараюсь быть ближе к ним, но у меня не получается. Мы другие, Ломпатри. Мы как Скол, упали в этот мир с неба и не понимаем, что все эти люди делают! Порой мне кажется — не будь я рыцарем — пропал бы.

— Благодарю вас за тёплый приём, свежий эль и тёплую снедь, рыцарь Гвадемальд, — вздохнув, сказал Ломпатри и поставил свой опустошённый кубок на стол.

— Зачем же вы прощаетесь, милейший? — удивился хозяин.

— Я не прощаюсь. Вы так добры и будто бы облачаете в слова мои собственные мысли. Мне ужасно приятно вас слушать. Но я хотел заранее отблагодарить вас за гостеприимство. Возможно, после того, как вы услышите мой рассказ, вы откажетесь вести всякую беседу с таким ничтожным человеком как я.

— Не пугайте меня, господин рыцарь, — ужаснулся Гвадемальд. При этих словах он в первый раз за всю беседу проявил неподдельный интерес к собеседнику и, кажется, забыл о своих собственных тревогах.

— Сердечно прошу простить меня, добродушный Гвадемальд, но я не рыцарь.

В палатке вновь воцарилась тишина. Гвадемальд распрямился, вытянулся, нахмурил брови и впёр свой взгляд в гостя.

— Вы Ломпатри Сельвадо, владыка провинции Айну, вассал короля Хорада, законного владыки королевства Атария. Я рыцарь в шестом поколении и хорошо знаком с рыцарскими домами наших земель, атарийскими и варалусскими. Если вы дадите мне минуту, я даже вспомню имя вашего отца.

— До каких-то пор всё, что вы сказали, было правдой, — вздохнув, ответил Ломпатри. — Однако, сейчас я уже не рыцарь. Король Хорад лишил меня титула и всех наделов.

— Раз теперь вы не служите Хораду, замечу, что ваш король, в отличие от нашего короля Девандина, никогда не отличался разумностью. Глядя на вас, уверен, что Хорад поступил опрометчиво. Лишиться такого рыцаря! Откройте же мне тайну — как всё произошло?

— Я расскажу, — хлопнув по столу, сказал Ломпатри, и принялся спешно поедать рябчика: тяжёлые воспоминания тревожили рыцаря, и сидеть спокойно он уже не мог. — Надел моего рода — провинция Айну. Она обширна, но не займёт и одной десятой Дербен. Вот только зелёные склоны айнуских холмов родят чудесный виноград и снабжают ласковым вином всё Троецарствие.

Гвадемальд улыбнулся, вспомнив, как давным-давно, ещё до отбытия на службу в Дербены, он любил испить именно айнуский сорт. О том, чтобы хлестать эль кубками, Гвадемальд в ту пору и мыслить не мог.

— Вот и представьте, сколько завистников может появиться у наместника столь лакомого надела. Всего-то около дюжины десятин, а прибыли — горы. Да и славы на весь честной мир. Моё отношение к челяди известно всем: я недолюбливаю простолюдинов. Они грубы и недалёки, не имеют понятия о чести и справедливости. Заботятся только о своих закромах и не видят нужды в служении своей отчизне. В гневе я могу отхлестать крестьянина, заточить его в подземелье за непослушание или кражу. Но я никогда не устраивал публичных казней и не держал народ в страхе. Я строг, суров, но справедлив. Считаю, что мои подопечные понимали это.

— К чему вы это рассказываете, господин Ломпатри? — спросил Гвадемальд.

— Видите ли, господин рыцарь, как я уже заметил, у меня имелось много завистников. Одного из них зовут Мастелид.

— Мастелид из Биркады! — перебил его Гвадемальд, желая ещё раз показать, что разбирается в благородных домах соседнего королевства.

— Верно, — подтвердил Ломпатри. — Мастелид давно планировал заполучить мои виноградники и всё время думал о том, как же избавиться от меня. Мы три раза сходились на турнирах, и каждый раз я выходил победителем. На собраниях он спорил со мною по любому поводу. Даже если я предлагал достаточно верные решения, он всё равно затевал спор и пытался склонить других благородных господ на свою сторону. Подобное мастелидское малодушие лишь усугубляло всеобщую неприязнь к его мерзкой особе. Тогда он и решился на отчаянный шаг. Он публично обвинил меня в расправе над крестьянами. Он сделал это прямо на приёме у короля Хорада. Мастелид заявил, что я устраиваю самосуд по любому поводу. Он даже предъявил всем письменные доказательства — свидетельства крестьян, и даже некий дневник, где моим почерком вёлся учёт загубленным душам. А души эти, хоть и мои, но всё же принадлежат королю. А Хорад всегда с особым трепетом относится к жизням крестьян. Для короля правило «вассал моего вассала не мой вассал» не распространяется на тех, кто работает на земле. Для него челядь не просто ломовая кобыла королевства, но само по себе королевство. Как бы странно это ни звучало, но силу державы он видит не в рыцарстве, а в крестьянах.

— Даже до Дербен докатилось это модное поветрие, — заметил Гвадемальд. — Новый взгляд на благородство, выраженное в снисхождении к черни. Я так вам скажу, господин рыцарь — такие идеи проповедуют те, кто к благородству не имеет никакого отношения. За исключением, конечно же, вашего короля Хорада и моего короля Девандина. Их благородство не подлежит никаким сомнениям. Возможно, эти новые идеи для них всего лишь один из способов познать свой внутренний мир; эдакая игра? Самовыражение?

— Не многие разделяют взглядов наших королей. Я тоже не понимаю, почему король Хорад, да здравствует он многие лета, питает такую нежность к черни. Однако, я остаюсь его верным вассалом. Насколько это возможно в моей ситуации.

— Вы благородный человек, господин Ломпатри. Но скажите, как же господин Мастелид раздобыл все эти дневники и доказательства?

— Отловил нескольких обиженных бедолаг, которых я наказал. Скорее всего, заплатил им, чтобы те рассказали всё писарю и поставили крестики на бумагах, заместо подписей. А вот дневник с моим почерком он подделал хорошо. И сколько же он дал тому искуснику, который так верно подметил мою манеру письма!

— Неужели вы ничего не предприняли?

— Я не успел ничего сделать, — махнул рукой Ломпатри, и кинул на тарелку обглоданную кость рябчика. — Меня назвали Бичом Кормящих. Король пришёл в ярость. Он немедленно лишил меня владений. Прямо в своих палатах во время пиршества он объявил об этом гостям. А на утро назначил ритуал лишения рыцарского достоинства. К счастью, стражи, что вели меня в палаты под арест — в острог меня, как рыцаря, бросить невозможно — оказались честными людьми. Они понимали, что Мастелида раздирает зависть, а разум короля Хорада застилает гнев. Благодаря страже я покинул замок. Ночью из стольного града Анарона меня и след простыл. С того злополучного дня я и скитаюсь по Троецарствию, зарабатывая на хлеб грязной работой и отловом сказочных существ.

— Много поймали? — спросил рыцарь птицы Сирин.

— Я побывал в разных королевствах и часто сдавал пойманных мною бедолаг страже. Но ни один из тех стариков или карликов не был сказочным существом. По крайней мере, я ничего сказочного в них не заметил.

Гвадемальд погрузился в раздумья. Его злоключения в Дербенах были полны страданий и скорби о погибших солдатах, которые уже не вернутся домой к безутешным жёнам и матерям. Но рассказ Ломпатри хоть и являлся историей трагедии одного человека, сейчас казался Гвадемальду гораздо страшней.

— Подземные твари! — рявкнул Гвадемальд и стукнул кулаком по столу так, что тарелки и кубки разом подпрыгнули. — Провались всё пропадом! Моя провинция кровью истекает, а я сострадаю вам больше, чем своей отчизне! Как же мне гадко от этого; ведь ваши лишения бессмысленны!

— Прошу прощения за то, что заставил вас переживать именно сейчас, когда у вас так много проблем, — сказал Ломпатри, подымаясь. — Теперь я не вправе задерживаться у вас в гостях: мне самому не по себе от мысли, что я порчу вам настроение.

— Не смейте уходить! — закричал Гвадемальд и тоже встал. Он расстегнул свой жилет, нащупал на шее толстую золотую цепочку и извлёк из-под одежд крупный медальон, толстый, как котлета, украшенный алыми драгоценными камнями и тонкой росписью.

— Я рыцарь Троецарствия, — сказал Гвадемальд, подойдя к Ломпатри, — Вы также носите золотой медальон — символ чести, благородства и верности традициям наших земель. Ваш медальон остался при вас несмотря на те трудности, которые вам довелось испытать. Говорят, что благородство не передаётся по наследству. Так вот, я скажу больше: никакой королевский приказ не может отменить благородства. Вы были рыцарем, вы им и остались. Король Хорад известен своей горячестью: он нередко в сердцах наламывал дров. Я даже представляю, сколько раз он уже пожалел о том, что обошёлся с вами подобным образом.

Он положил руки на плечи Ломпатри.

— Мой рассудок в тумане, господин рыцарь, — грустно заметил Гвадемальд. — Иногда на меня находит такая кручина и злость, что достаётся всем вокруг. Двенадцать лет торчать в этой дыре! Сядьте! Хоть я и не имею на это права, но я вам приказываю: сядьте! Не смейте уходить вот так!

Ломпатри хлопнул Гвадаемальда по рукам выше локтей, вздохнул и снова сел за стол.

— Вот и отлично! Вот и правильно! — обрадовался Гвадемальд, сел рядом с Ломпатри и стал подкладывать ему в тарелку ещё варёной репы и наливать в кубок эля. — Прошу вас, как своего друга, господин Ломпатри — не серчайте на короля Хорада. Я управляю захудалой провинцией каких-то двенадцать лет, а уже растерял своё природное спокойствие. Чего же говорить о королях, которые королевствами владеют, да ещё и всю свою жизнь без перерывов! Каких только приказов они не отдавали в запале! Господин Ломпатри, опомниться ваш сюзерен! А теперь, когда я знаю, что вы пережили, расскажите, куда же вы держите путь. Дербены — опасны, и я, несомненно, смогу дать вам верный совет.

— В Дербенах я скрываюсь от вирфалийского правосудия, — спокойно сказал Ломпатри.

— Скрываетесь? — удивился Гвадемальд и замер, не донеся до тарелки гостя тёплого, сочного рябчика, которого он держал голой рукой. Пока Гвадемальд приходил в себя от неожиданного признания Ломпатри, скатерть под его рукой, сжимавшей жареную тушку, пропиталась жиром.

— Раз уж вы так добры, — продолжил Ломпатри, забрав у хозяина шатра рябчика, чтобы жир больше не капал, — я не стану скрывать всей правды. Меня, скорее всего, разыскивают за убийство. Не скажу точно, но, по-видимому, именно меня сейчас обвиняют в том, что вассал вашего короля Девандина — господин рыцарь Гастий — безвременно покинул нас. Но я даю вам благородное слово рыцаря — смерть Гастия не моих рук дело. Хотя, я не отрицаю, что сыграл в этой истории не последнюю роль.

— Что же, — задумчиво произнёс Гвадемальд, потупив взгляд. Он плюнул на полотенце и стал тереть скатерть в том месте, куда накапал жир. — Гастий не отличался особой учтивостью и изысканностью манер. Он всегда считал, что хорошая родословная обеспечит ему доброе имя при любом раскладе.

Гвадемальд перестал тереть жировое пятно. Его затея с плевком и полотенцем только навредила: теперь скатерть зияла большой тёмной блямбой. Рыцарь отбросил полотенце в сторону и снова посмотрел Ломпатри в глаза.

— А знаете, — вымолвил он, — я ничего не хочу знать о вашей встрече с рыцарем Гастием. Но заверю вас, что Девандин будет в ярости, когда узнает, что вы, рыцарь соседнего королевства, имеете к этому отношение. Возможно, он даже объявит войну Атарии: он у нас тоже вспыльчивый. Вам непременно стоит покинуть Вирфалию. Дербены это самая подходящая для этого провинция: мы тут на самом краю света, да и власти здесь практически нет. Через несколько дней вы можете добраться до гор Чнед, перейдя которые, обретёте относительную свободу на Сивых Верещатниках. Только идти через Перевал Синего Вереска я вам не советую: там в моём форте уже обосновались разбойники и кое-кто похуже.

— Да, да, форт со странным названием «Врата», — проговорил Ломпатри, припоминая карту, найденную Закичем.

Гвадемальд поднял глаза, задумавшись о чём-то, а потом выпалил:

— Лучше прямо отсюда на полночь и чуть правее забирайте. По другую сторону озера Аин начинается Амелинская Пуща. Вот уж где вас точно искать не станут.

— Я знаю, что невиновен, поэтому бежать никуда не стану, — ответил Ломпатри, закончив трапезу и вытирая жирные пальцы о белое, льняное полотенце. — Я хочу переждать несколько недель, чтобы все немного успокоились. После, я готов предстать перед вашим королём с объяснениями. Лучше немного выждать. Король Девандин справедлив, но он король. Как и наш, он любит рубить с плеча.

— Вздор! — отмахнулся Гвадемальд, улыбаясь. — Нет более «рассудительного» короля, чем Девандин!

— Да, наш король Хорад просто ребёнок по сравнению с Девандином, — засмеялся Ломпатри. — Это известно во всём Троецарствии.

Рыцари залились смехом. Естественно, спор этот оказался не более чем шуткой. Ведь и Девандин и Хорад были обычными королями со своими плюсами и минусами. Их полагалось почитать и уважать. Однако, по негласному правилу, рыцари иногда перебирали косточки своим владыкам. Конечно же, только в шутку. Само собой, ни один король не позволил бы шутить своим вассалам по поводу тех решений, которые он принял. Когда же дело касалось характера, то Девандин и Хорад смотрели на это сквозь пальцы. Такая свобода дорого доставалась рыцарям и простолюдинам: короли Троецарствия и соседних земель правили ежовыми рукавицами. Но, несмотря на всю строгость правления и суровость законов тех времён, королевства терзали голод, междоусобицы, нищета и продажность.

Ломпатри и Гвадемальд закончили спор на весёлой ноте и выпили ещё по кубку эля.

— Коль бы вы оставались действующим рыцарем Атарии, то ни один страж не смел бы вас задержать по подозрению в убийстве, — сказал Гвадемальд. — Всё дело направили бы через вашего сюзерена. И знаете, ввиду ситуации, ваш Хорад непременно договорился бы с Девандином. Новая война между нашими землями сейчас никому не нужна.

— Здесь я с вами согласен. Мы и от прошлой ещё не оклемались.

— Эх, как жаль, что вы более не рыцарь, — вздохнул Гвадемальд и о чём-то ненадолго задумался.

— Да и от Старой Войны раны не все зажили, — добавил Ломпатри.

С минуту они молчали, а потом Ломпатри спросил:

— Как вы потеряли форт?

Но Гвадемальд в ответ лишь посмотрел на Ломпатри каким-то странным взглядом, который старый воевода посчитал угрожающим. Такой взгляд на него обычно кидали пойманные во время войны шпионы, которых ждала неминуемая казнь.

— Позвольте, — воскликнул вдруг рыцарь птицы Сирин, притворившись, будто бы Ломпатри ничего и не спрашивал, — неужели до ваших краёв не дошли слухи о Дербенском Сколе?

— Возможно, и дошли, но, признаюсь, я не интересовался подобными вещами, — ответил Ломпатри, решив забыть о своём вопросе. — До того, как я отправился в своё «путешествие», я предпочитал держаться в стороне от всего, что можно назвать сказочным.

— Как я вас понимаю, — сказал Гвадемальд и наполнил кубки новой порцией эля. — Дворцовые интриги и политика — вот единственные недостатки людей. Все эти сожжения волшебников и охота на гномов просто несусветная чушь.

Он выпил. Ломпатри лишь посмотрел на эль, но не осушил кубка.

— Простите меня, — пробубнил Гвадемальд, — Наверняка вам неприятно говорить об этом. Учитывая ваш личный опыт.

— Не стоит, господин рыцарь, — отмахнулся Ломпатри. — В большинстве своём те, кого вешают за волшебство — отпетые негодяи, вроде тех, кто рыщет в здешних краях. Я бы никогда не отвёл на казнь порядочного человека. Те, кого мне довелось поймать и сдать королевским гвардейцам, не вызывали ни капельки сожаления.

— Скажите, — зашептал Гвадемальд и присел ближе к своему гостю, — этот странный человек в вашей повозке, он один из негодяев?

— Негодяев? — удивился Ломпатри.

— Он действительно странен, — пояснил рыцарь. — Солдаты перешёптывались при мне, мол, путешествует с вами некто, совсем непохожий на человека. Когда я увидел вас в первый раз, признаюсь, не обратил должного внимания на ваших спутников. Или же он на самом деле сказочное существо? Прозвучит дико, но если это так, мне кажется, что такое существо способно мне помочь.

— Вы правы, — сказал Ломпатри. — Со мною действительно путешествует некто. Это не человек, а нуониэль. Несколько недель назад я и сам не слыхал о таких. Но как же, позвольте, он может вам помочь?

— Видите ли, я только и думаю, что об этом Сколе. От него пошли все наши напасти. Да, это верно — я считаю, что зло породили простые люди, которые сочли, что разбой — это лучший способ устроить свою жизнь. И всё же корень невзгод — это Скол. Он сломал наш народ. Эти выдуманные богатства, что скрываются в его недрах, вскружили людям голову. Вот маги склонны полагать, что Сколы — это тоже своего рода волшебство. Учение жрецов говорит о том, что наш мир — это огромный шар, летающий в бездне мрака. А никаких камней, гор и сколов вне нашего шара быть просто не может. А они есть. Кому из них верить!?

— Верить жрецам или магам — это личное дело каждого, — сказал Ломпатри.

— Я не призываю вас верить магам. Я считаю, что если Скол — волшебство, то сказочное существо гораздо лучше способно понять его природу, нежели мы люди.

— Думаете, между моим нуониэлем и Дербенским Сколом существует невидимая связь? — спросил Ломпатри. — Ведь это абсурд! Такие рассуждения смешны.

— Понимаю, — с грустью в голосе ответил Гвадемальд. — Но я надеюсь, что ваш нуониэль сможет пролить свет на некоторые особенности этого явления. Вдруг в его земле тоже падали такие огромные экземпляры? Я в отчаянии, господин Ломпатри. Пытаюсь найти выход из ситуации и уповаю на всякие несуразности. Я как деревенская баба, бегущая к знахарке за приворотным зельем; готов поверить во что угодно, лишь бы положение наладилось.

— Ну что же, я могу познакомить вас с господином нуониэлем, — с расстановкой заявил Ломпатри. — Это существо я уважаю как равное себе, несмотря на его тусветность: оно спасло мне жизнь. Надеяться на то, что от него будет много толку, я бы не стал. Нуониэль ранен и лишь пару дней назад стал сносно держаться на ногах. Его горло пронзила стрела, и я ещё не слышал, чтобы он вымолвил хоть слово. К тому же, после ранения у него случился провал в памяти. Но если вы настаиваете…

— Стрела в горле! — удивился Гвадемальд. — Если он выжил после такого, то он и впрямь сказочный!

Гвадемальд послал своего солдата за Воськой, которому предстояло привести нуониэля. Некоторое время рыцари просидели одни. Они испили ещё эля. Захмелевший Гвадемальд распорядился добавить масла в каганцы и забрать со стола грязную посуду.

Нуониэль ступил в шатёр, посмотрел на Гвадемальда, скинул с головы капюшон и поклонился. Рыцарь увидел в этом поклоне не рабское приветствие, а знак уважения от равного себе по чести. Нуониэль, видимо, только что закончил принимать ванны — он выглядел чистым и свежим. Длинные веточки лиственницы, аккуратно забранные назад и подвязанные, ниспадали толстыми, прямыми линиями. Желтеющие травинки на месте бровей и бороды аккуратно острижены. Одет он был в свой чистый запасной зелёный плащ. На плечах красовалась лисья шкура, а вокруг шеи белел свежий льняной бинт. Гвадемальд медленно поднялся из-за стола и в изумлении открыл рот. Он подошёл к нуониэлю, вежливо поклонился в ответ и, взяв его под руку, повёл к столу.

— Моё имя, Гвадемальд Буртуазье из Кихона, — говорил рыцарь, усаживая нуониэля рядом с Ломпатри. — Рад видеть вас в гостях. Мне рассказывали, что существует приветствие, общее для всех народов и существ в этом мире. Оно произносится на айседолийском языке. К сожалению, я никогда не слышал этого приветствия. Но, если бы дело обстояло иначе, я непременно использовал бы его при этой нашей встрече.

Гвадемальд испытывал явное удовольствие, наблюдая за нуониэлем. Он предлагал ему яства и наполнял его кубок своим элем. Гость отвечал поклонами и улыбкой.

— Признаюсь, — говорил Гвадемальд, — я захмелел и никак не могу придумать способ узнать о вашей жизни. Ранение лишило вас речи, но, я уверен, со временем вы сможете рассказать нам о своём доме.

— К великому сожалению, вместе с речью наш гость потерял и память, — напомнил своему захмелевшему собеседнику не менее пьяный Ломпатри. — Кое-что он уже вспомнил, но всё остальное лежит под завесой тьмы.

Но Гвадемальд, будучи уже навеселе, исполнился желанием выяснить о нуониэле всё, что только возможно. Он приказал своему доверенному принести карту и ещё эля. Развернув на столе большой пергамент, Гвадемальд начал рассказывать нуониэлю о нанесённых на карту краях. Время от времени он останавливался и, с надеждой, вглядывался в лицо нуониэля, надеясь, что тот вспомнит хоть что-то из прошлого. Нуониэль внимательно слушал рассказ рыцаря, но только мотал головою, когда тот задавал вопросы. Ломпатри при этом сидел и молча осушал кубок за кубком. Хозяин белого шатра уже совсем отчаялся, когда нуониэль вдруг повернулся к Ломпатри и стал знаками просить его о чём-то. Только прочитав по губам, рыцарь понял, что нуониэль хочет произнести имя его слуги.

— Воська! — крикнул Ломпатри.

В шатёр тут же впрыгнул его верный попутчик. Мытая лысина старика сияла, как северная звезда, а лицо расплывалось в детской улыбке.

— Помоги нашему гостю, — приказал Ломпатри.

Воська подошёл к нуониэлю. Тот сделал пару знаков руками и слуга тут же всё понял.

— Перья и карты? — переспросил он. Нуониэль кивнул.

— Мигом сделаю, господин. Всё будет в порядке, — радостно выпалил Воська и поспешил вон из шатра.

— Удивительно! — изумился Гвадемальд, — Этот человек понял нашего гостя без единого слова. Он знает язык немых?

— Мой Воська? — разразился хохотом Ломпатри. — Да он, бывает, и двух слов связать не может. Глуп как деревенский пёс.

Через минуту Воська вернулся. В руках он держал шкатулку с перьями и чернилами, а также длинный футляр. Нуониэль вынул из футляра бумаги и развернул их на столе. Это были пергаменты с записями на непонятном языке, исполненные причудливыми символами, напоминающими клинопись. Находились здесь и карты разных размеров и цветов. Сюда входили маленькие эскизы и большие, сложенные в несколько раз цветные карты целых стран, изобилующие подписями на всё том же незнакомом рыцарям языке. Наконец, нуониэль взял в руки одну из карт и положил её поверх той, что принёс Гвадемальд.

— Дербены? — удивился рыцарь, глядя на пергамент нуониэля. Эта карта была выполнена тщательнейшим образом, со всеми лесами, поселениями, горами и реками. Отмечены были дороги и даже форт «Врата» на перевале Синий Вереск.

— Невероятно! — прошептал Гвадемальд, пристально разглядывая карту. — Господин Ломпатри, вы видели это? Какая точность! Откуда! А вот и моя родная провинция Кихон. Здесь река и холм! Подземные твари! Этой карте цены нет! Её создал великий человек. Мой король заплатил бы за эту карту… Он много заплатил бы.

— Король Хорад тоже бы заплатил, — отозвался Ломпатри, внимательно наблюдая за происходящим.

— Но откуда у вас это, господин нуониэль? — просил Гвадемальд своего гостя. В ответ сказочное существо лишь пожало плечами.

Гвадемальд принялся разглядывать рисунки деревьев и домики, обозначавшие деревни. Лицо его сияло от радости. Только длилось это совсем недолго. В какой-то момент Гвадемальд нахмурился и, ткнув в карту, сурово сказал:

— Здесь он упал. Дербенский Скол. Понимаете меня, господин? Упал с небес и перевернул всё вверх дном!

Гвадемальд сделал несколько знаков, достаточно ясно описывая это страшное явление природы, и то, каких оно неимоверных размеров. Нуониэль склонился над картой. Он посмотрел на перья для письма, как на что-то, что видит в первый раз. Потом, он неуверенной рукой взял одно из них, обмакнул в чернила и нанёс на карту рисунок перевёрнутой горы.

— Именно так, господин нуониэль, — оценил рисунок Гвадемальд. — Похоже, ваши пальцы помнят больше, вашего разума.

Нуониэль очертил рамку, где собирался написать пояснение к новому объекту на карте. Но пальцы сказочного существа вдруг замерли. То ли потому что нуониэль не помнил слов, то ли из-за того, что забыл, как эти слова пишутся. Нуониэль посмотрел сначала на Гвадемальда, потом на Ломпатри, а затем на Воську. Во взгляде сказочного существа читалась беспомощность дворовой собаки, просящейся в избу при проливном дожде.

Тяжело опустившись на стул, Гвадемальд проговорил сквозь зубы:

— Везде горы горя.

Ломпатри представил себе форт «Врата». Тяжёлые ворота открываются, и вереница скрипучих телег, с телами павших воинов въезжает на внутренний двор. Мертвецы лежат на телегах, а на мертвецах лежат щиты. И нарисованная на каждом щите птица Сирин окроплена темнеющими пятнами. Рыцарь Гвадемальд стоит на осеннем ветру и сдерживает слезу, скапливающуюся у него в глазах. Холод задувает под его проржавевшее зерцало, а грязные подлатные рукавицы неприятно касаются высохших пальцев. Ему холодно, неуютно. И трупы. Они втекают во внутренний двор, заполняя его до тех пор, пока там не остаётся ничего, кроме окровавленных щитов и бледных мёртвых лиц.

Ломпатри пришёл в себя, когда услышал знакомый ему голос: это Воська, склонившись над нуониэлем, бубнил что-то себе под нос в ответ на знаки, которые подавало ему сказочное существо. Затем Воська выпрямился и обратился к Гвадемальду:

— Господин нуониэль просит передать, что вспомнил то, о чём вы желаете знать, господин Гвадемальд.

Ломпатри напрягся, будто в воспоминаниях нуониэля кроется нечто опасное.

— Что же это? — воодушевился рыцарь птицы Сирин. — Что-нибудь про Скол или про бандитов?

— Господин нуониэль говорит, что всеобщее приветствие, о котором вы упомянули, звучит так: «несите свет сквозь тьму».

— Ах, вот как! — ответил Гвадемальд, явно разочарованный. Затем, поняв, что его разочарование может обидеть кого-то из присутствующих, он заулыбался. — Что же! Это прекрасно, господин нуониэль. Позвольте, я запишу, чтобы не забыть.

Он оторвал небольшой кусочек пергамента, одолжил у нуониэля перо и старательно вывел каждое слово.

— Вот так, теперь точно не забуду! — добавил весело Гвадемальд, пряча клочок с приветствием в небольшой набедренный кошель.

Нуониэль посмотрел на Воську и что-то сказал на пальцах.

— Господин нуониэль сожалеет, что не может сказать вам это приветствие на айседолийском языке, — передал слуга. — Господин говорит, что это чудесный язык. Если вы услышите слово на этом языке хоть один раз, то никогда не забудете.

— Несите свет сквозь тьму, — улыбаясь, повторил Гвадемальд. — Очень красиво и благородно. Хоть вы и не раскрыли нам тайны Скола, господин нуониэль, вам всё же удалось вселить в сердце старика луч надежды.

Нуониэль вдруг изменился в лице. Беспокойно он начал показывать знаки Воське. Слуга сначала не понимал, что ему сообщают, но потом всё же сообразил.

— Лист надежды! — облачил он в слова то, что передавал ему нуониэль. Затем сказочное существо начало знаками объяснять слуге что-то ещё, а Воська резво превращал эти движения рук в слова.

— Так говорят на родине господина нуониэля, — говорил слуга, глядя на бегающие руки немого. — Когда приходит осень все деревья в мире желтеют. Но где-то, на одном дереве, один единственный лист остаётся зелёным. Листья опадают, но этот лист держится. Если самые лютые холода не лишают его зелёного цвета, а сильнейшие порывы ветра не срывают его с ветвей, то значит это не простой лист, а волшебный лист надежды. Он напоминает всему лесу о тёплых днях и даёт надежду всему живому на то, что скоро вновь наступит весна. Есть легенда, гласящая, что тот, кто увидит этот лист надежды, потеряет нечто очень важное в жизни. Настолько важное, что без этого невозможно существовать. Чтобы этого не случилось, необходимо сорвать этот лист. Но стоит помнить, что если лист будет оторван от ветвей, деревья во всём мире могут позабыть, что такое зелёные листья. С приходом весны деревья не проснуться, а их ветви останутся голыми. И не будет ни лесов, ни урожая. Никогда.

Довольный своей толмачной работой Воська глянул на хозяина белого шатра и на своего господина. Но оба выглядели угрюмо, так что старый слуга расстроился. Гвадемальд опомнился и сказал:

— А вы трошки вспоминаете! Видите, господин Ломпатри, как полезно разговаривать с раненными и больными!

Нуониэль поднялся со стула и откланялся. Гвадемальд и Ломпатри отвесили ему ответные поклоны. Затем нуониэль вместе с Воськой покинули палатку.

— Удивительное существо! — сказал Гвадемальд, то ли разочаровавшись, то ли восхищаясь. — Берегите его, господин Ломпатри. Кто знает, может этому нуониэлю снова выпадет случай спасти вам жизнь.

В этих словах старого рыцаря не было ничего необычного, но Ломпатри понял, что именно хотел сказать Гвадемальд этим «выпадет случай спасти жизнь».

— Этого я не отрицаю, — ответил Ломпатри.

— Тогда, вы могли бы отправиться ко двору Девандина вместе со мною. Нуониэль и моя скромная протекция могли бы совершить то чудо, которое я бы не побоялся снова назвать спасением вашей жизни.

— Для меня великая честь получить вашу протекцию, господин Гвадемальд. Я не верю в сказки и в сказочных существ. В том смысле, что я не верю, будто бы они столь же люди, как и мы с вами. Но всё же, боюсь, данная щекотливая ситуация вновь и вновь приводит меня к размышлениям о чести, достоинстве и благородстве.

— Щекотливая, — повторил Гвадемальд это слово, на котором Ломпатри сделал такой акцент. — И правда. В виду этого, — он похлопал себя по кошельку, куда положил кусок пергамента с всеобщим приветствием, — действительно стоит подойти к этому со всей серьёзностью. Я уверен, что даже если бы вы сдали нуониэля для казни, скажем так, в дополнение к тому, что сожалеете об этом случае с убийством господина Гастии, ваша честь осталась бы незапятнанной, ибо её сияние не способна затмить даже сама Гранёная Луна, будь она неладна. Но, если у вас ещё остались силы терпеть тяготы дорожной жизни — будь по-вашему. Обдумайте эту щекотливую ситуацию.

Время разговоров подходило к концу. Рыцари простились, заключив друг друга в крепкие объятия.

— Я вернусь в Дербены. И довольно скоро, — сказал рыцарь птицы Сирин.

— Если нашим путям суждено будет вновь пересечься, я буду рад, — ответил Ломпатри. — Короли — королями, а дружба — дружбой!

— Раз вы так говорите, — хитро улыбаясь, начала Гвадемальд, — я бы не преминул нынче испробовать вашей баньки.

— Воська! — сразу же окликнул Ломпатри своего слугу. Тот, сразу же откланялся и метнулся прочь подготавливать баню к приходу высокого гостя.

— Эх, удал, старичок у вас, господин Ломпатри! — засмеялся рыцарь птицы Сирин. — И как он только понимает ваше сказочное существо без единого слова?

Утром следующего дня, выйдя из своей палатки, рыцарь Ломпатри увидел, что лагеря, стоявшего здесь ещё ночью, будто и не бывало. Вместо него на лугу стояли готовые отправиться в путь воины. Их командир-рыцарь Гвадемальд, облачённый в своё рваньё, прыгнул в седло и подкатил к Ломпатри, глаза которого ещё не привыкли к яркому утреннему свету.

— Ломпатри, — тихонько обратился к нему Гвадемальд, так, чтобы никто больше их не услышал. — Пойдёшь на полночь по Стольному Волоку и вскоре выйдешь к развилке. Бери вправо и к следующему дню снова окажешься на распутье. Там тоже выбирай стезю, ведущую направо. Всё время иди направо. Через ещё три дня окажешься в долине. Она выведет тебя в Амелинскую пущу. Там кругом болота, но у твоего спутника дельные карты — вы не заплутаете и, надеюсь не потонете. Или иди так, или обратно в наш стольный град тем щекотливым путём, о котором мы толковали давеча. Другого не дано.

Он пришпорил своего коня, но через миг снова осадил его и глянул на Ломпатри.

— Если же вздумаете идти иным путём, господин, — продолжил Гвадемальд уже громко, — пеняйте на себя. К Сколу советую не приближаться. В форт на перевале тоже не стоить ходить. Тот, кто им руководит — мой и ничей больше. Деревни обходите стороной. Настоящее проклятье Скола — это не разбойничьи набеги. Этой провинцией правит либо безумие, либо волшебство. Упаси вас свет разговаривать с местными жителями. Их рассудок блуждает в лабиринте. Будете с ними общаться — окажетесь там же. Зараза расползается по этой земле, как мыши по кладовой, где нет котов. Если же встречи с местными не избежать, не вздумайте отвечать на их вопросы. Они не имеют смысла.

— Как вопросы могут свести с ума? — спросил Ломпатри.

Гвадемальд не ответил. Он пристально всмотрелся в лицо Ломпатри, будто бы искал в нём признаки какой-то болезни. Отвернувшись, он снова ударил коня по бокам. Его дряхлая кобыла трусцой побежала по едва-заметному волоку, прочь из ненавистных Дербен.

Войско Гвадемальда загремело железом доспехов и заскрипело колёсами тяжёлых обозов. Толпа стала медленно вытягиваться в длинную череду людей, следующую за своим господином. Безмолвно, опустив головы, люди зашагали прочь, оставляя красную палатку на растерзание холодному осеннему ветру.

— Неужели вопросы могут свести человека с ума? — спросил Ломпатри неизвестно кого, глядя на тёмные спины уходящих воинов. — Разве в этом есть хоть какой-то смысл?

Ломпатри с некоторое время думал об этом, но потом, усилием воли, отбросил странные мысли. Никто и ничто не завладеет его рассудком. А нуониэль никогда не вспомнит того, что случилось несколько недель назад.

Перед тем, как вылить на себя традиционный утренний ушат холодной воды, Ломпатри последний раз глянул на вереницу удаляющихся людей. «Караван гробов», — подумал Ломпатри, и направился к своей скрипучей повозке.

Глава 5 «Именем короля»

Пятеро крестьян ползали на карачках по холодной земле, и что-то выискивали среди мшистых кочек. Они аккуратно опускали колени в серый мох, проверяли, во что упираются их локти, перебирали пальцами тугой лишайник и всматривались в землю столь пристально, что даже не заметили скрипучей телеги, подкатившей совсем близко.

Перед путниками раскинулся обычный дербенский вид. Деревенька, рассыпавшая косые хатки на седом холме прямо за ползающими крестьянами, навивала уныние: домишки обветшали, плетни завалились, грядки скрыл зачахший пырей. Крайние срубы осели в землю по самые крыши. Были и пожарища, заставляющие своими чёрными пятнами представлять огонь, ужас, хаос и слёзы. Белые печи, очищенные дождём от гари, как кости сияли на солнце посреди чернеющих обломков прерванной жизни.

Откуда-то появился пастушок в драной рубахе и потёртых лаптях. На голове у него сидела невероятных размеров шляпа из соломы. За собой он вёл корову с торчащими во все стороны костьми и вспучившимся от голода брюхом. Увидев путников, пастушок будто в землю врос. Глядел он на незваных гостей такими пустыми глазами, что казалось, у его коровы во взгляде больше мысли, чем у него самого. Ломпатри и Закич, как обычно, ехали верхом. За ними шли две вьючные лошади и ещё одна, что тянула телегу. Там, среди скарба, расположились Воська и Нуониэль. Все путники устали от холодного ветра и косого солнца, ползущего над горизонтом, и готового вот-вот скрыться за далёкой горной грядой. От земли тянуло предвечерней прохладой. Ноги в стременах мёрзли, а плечи под косыми солнечными лучами покрывались испариной.

Пастушок бросил свою корову и побежал с дороги на луг, где пятеро ползали на карачках в непонятных поисках. Он коснулся одного из крестьян и указал на путников. Уже через миг все крестьяне поднялись с колен и вперили взоры в столь дивное диво: изгнанный рыцарь, его коневод, старый слуга и ветковолосый попутчик.

Некоторое время обе компании, крестьяне и путники, стояли и глядели друг на друга.

— Это простой народ, — сказал Закич рыцарю. — Чтобы здесь сладить, нужны особые дарования.

Закич выкатил вперёд и, подняв руку, крикнул селянам:

— Сил в помощь!

Те не ответили. Один из них шепнул что-то пастушку, и тот рванул вверх по холму в деревню. Остальные тихонько попятились назад, готовые в любую секунду засверкать пятками.

— Стой уже! — осадил рыцарь Закича. — Твоими дарованиями только посадным девкам головы кружить. Воська, пойди ты.

Воська спрыгнул с телеги и босиком засеменил по острой траве к крестьянам, тихонько отступавшим к деревне. Вероятно, приняв старого слугу за такого же простолюдина как и они, деревенские замешкали и решили всё же дождаться посланника. Несколько минут они толковали. Слуга рыцаря чесал затылок, пожимал плечами и махал в сторону телеги. Тот с кем он вёл беседу, поглаживал бороду и лоб, указывал куда-то далеко на север, потом на юг. Вскоре, на холме появились ещё люди. Они глядели вниз прячась за домами, редкими деревьями и уже потерявшими листву кустами смородины. Переговорщик от крестьян вдруг стал оглядываться по сторонам, как будто бы высматривая кого-то. Заметив пастушка, который оставил корову в поле, а сам стоял теперь наверху на холме у одной из сгоревших хат, крестьянин-бородач выругался. Пастушок спешно спустился к бородачу и получил от того затрещину. Переговорщик отчитал мальца за то, что тот оставил корову без присмотру. Пришлось пастушку отправиться за животным. А Воська перекинулся с крестьянином-бородачом ещё парой слов и засеменил обратно к своему хозяину. Крестьяне же поспешили обратно на холм в деревню.

— Не серчайте, господин, — сказал подбежавший к телеге слуга, тяжело дыша, — простые люди, пугливые. Много бед вытерпели. Не знают, как встречать господ надобно. Растолковал я, что к чему и теперь всё будет в порядке. Поедемте в деревню. Только вы уж с них не взыщите.

— Иметь пункт назначения — это, конечно, хорошо, — сказал Закич, как они тронулись. — Но вот зачем мы здесь?

— Припасов раздобудем, — нехотя ответил Ломпатри.

— Раздобудем или купим? — с подозрением спросил Закич.

— Пошути мне тут, коневод, — нахмурился рыцарь.

— Значит купим! Стало быть, золото у нас есть! А я думал и нету вовсе. Жалования-то уже сколько не получал. Али хищный Сирин дал? — спросил Закич, имея в виду рыцаря Гвадемальда.

— А вот возьму и продам медальон, — странно щурясь одним глазом, сказал Ломпатри.

— Медальон? — удивился коневод, и повернулся к лежащему на телеге нуониэлю. — Слыхал, зверушка! Сподобился! В конец изголодал, господин багородненький! Погоди, Ломпатри, ты что — серьёзно? Да я всё то жалование, что ты мне задолжал, готов на кон поставить против того, что ни в жизни не продашь! Молви! Как воды в рот набрал!

Путники въехали в деревню под пристальными взорами любопытных жителей, высыпавших на улицы, глядящих из окон и прячущихся за срубами. Отсюда, сверху, Дербены выглядели более живописно, нежели с луга у подножья холма. А над темнеющей полоской леса на севере, возвышались сизые скалы странной формы. Они совершенно не походили на те далёкие серые вершины, видневшиеся ещё дальше. То был Дербенский Скол. Сколько до него дней пути, ни Ломпатри, ни Воська, ни Закич прикинуть не смогли. Да и сейчас, среди всех этих незнакомых крестьян, далёкий Скол всё ещё казался небылицей, а не чем-то настоящим, имеющим какое-то существенное значение.

В отличие от своих спутников, Ломпатри нисколько не страшился местных. Воська и Закич старались держаться спокойно, но в глубине души им было не по себе. Напутствие Гвадемальда, которое тот дал перед самым отъездом, не давало покоя. Вопросы, сводящие людей с ума, казались коневоду и слуге сродни волшебству, которое нельзя понять простым смертным, но которое столь могущественное, что не подчиняется никаким законам этого мира, в том числе и законам добра и зла. Если на поле перед деревней это волшебство ещё казалось чем-то нереальным, то теперь, въезжая в страшное, обезображенное пожарищами поселение, голос рыцаря Гвадемальда в головах путников повторял своё зловещее напутствие вновь и вновь. А сами слова его приобретали почти что живой смысл, встающий в воображении мрачным чудовищем, тянущим из древней бездны свои противные щупальца. В такой гнетущей атмосфере скалы, рухнувшие с небес и видневшиеся теперь над далёким лесом, не выглядели чем-то зловещим, а оставались просто бездушными камнями.

В том, что Ломпатри не возьмёт два раза вправо и не покинет провинцию, Закич и Воська не сомневались. Лёгкой жизни с этим господином они уже не ждали. Ведь сам рыцарь к прощальным словам Гвадемальда отнёсся как к суеверию моряка, слишком долго бороздившего неспокойные воды Сарварского моря. По разумению Ломпатри, Гвадемальд всего лишь устал. Тяготы походной жизни и постоянное беспокойство за умирающих людей долгое время вели его разум тропой отчаяния и тьмы. Неудивительно, что во всём он стал замечать волшебство, проклятие и безысходность. Эти жалкие, напуганные оборванцы вызывали у Ломпатри только неприязнь. Он мог часами сострадать лишениям Гвадемальда, которые тот терпел по вине разгула войны и беззакония. Сочувствовать же черни изгнанный рыцарь и не думал. Для него эти люди — не больше чем дождевые черви, выползающие после летнего дождя на мощёные дороги в его фамильном замке. По крайней мере, смотрел он на них именно так.

Путники остановились возле колодца, вырытого посередине деревни.

— Баа, — ахнул Воська, спрыгивая с телеги, — Экий умник студенец выкопал на холме!

Местные стали тихонько приближаться к путникам — их любопытство наконец-то победило страх.

— А вот живал у нас такой, — сказал тот, с которым Воська говорил на лугу. — Из смышлёных. Всё Учением интересовался. Он и наказал тут рыть.

— Вот так местечко! — спешиваясь, заметил Закич. — Есть свой собственный мудрец! Постойте, а не тот ли это…

— Помер, — прервал его крестьянин. — Одна хата осталась.

— А как, бишь, его звали? Уж не… — снова заговорил Закич, но на этот раз его прервал Воська.

— Добрый люд! — заорал вдруг старый слуга, чуть не сорвав голос. — Позвольте представить вам моего господина, благородного рыцаря Ломпатри Сельвадо, подданного атарийского короля Хорада и владыку провинции Айну. Мы надеемся на ваше гостеприимство и обещаем, что не побеспокоим вас, и что всё будет в порядке.

По толпе пошли шептания. Люди приближались к путникам всё ближе и ближе и смотрели вовсе не на Ломпатри. Предметом их тихих пересудов стал сидящий на телеге нуониэль и его непокрытая голова. Любопытнее всех оказался малыш в толстой валяной шапке и в огромных лаптях, наверное, перешедших в наследство от старшего брата или от отца. Парнишка, сам не зная как, стоял уже прямо перед нуониэлем и глядел на его желтеющие лиственные веточки. Нуониэль мило улыбался малышу в ответ. Тот хихикал и поглядывал то на нуониэля, то на мать, стоящую с остальными жителями.

Гость сошёл с телеги, наклонился. Веточки ниспали прямо к рукам малыша, и тот не замедлил коснуться их замёрзшими пальцами. На ощупь они оказались холодными и жёсткими. Он отдёрнул руку и громко засмеялся. Трогать веточки оказалось так весело. И вот уже возле нуониэля суетились три карапуза, нежно изучающих странные волосы нежданного гостя. Нуониэль тоже взял в руки волосы маленькой девочки и сделал такое лицо, будто бы в жизни ничего подобного не видел. Это произвело на детей невероятное впечатление, отчего они стали громко визжать и подпрыгивать от радости. Тут подтянулись и взрослые. Они стали успокаивать детей и стараться отвести их в сторонку. Кто-то из взрослых пытался объяснить малышам, что изучать волосы гостей срамно. Однако при этом он сам подступал к нуониэлю всё ближе и ближе, а руки его так и тянулись к лиственным веточкам.

Рыцарь наблюдал за нуониэлем и детьми не так, как все окружающие. Деревенские, слуга Воська и коневод Закич сияли улыбками, глядя на то, как смеются дети и как горит добротой чудное морщинистое лицо сказочного существа. Ломпатри хмурился. Он думал о той ситуации, которую несколько дней назад, находясь в шатре рыцаря Гвадемальда, обозвал «щекотливой». Выходов из этой ситуации существовало множество, и каждый вёл в неизвестность. На кону стояло всё: и сам нуониэль, и рыцарская честь и жизнь Ломпатри. И, по правде сказать, жизнь заботила Белого Единорога меньше всего.

Крестьяне решили принять гостей в общем доме — длинном срубе, где жил староста деревни Бедагост. Воську, Ломпатри и нуониэля сразу проводили внутрь. Закичу показали конюшни, где он мог оставить лошадей и телегу. Он, и ещё несколько крестьян отвели коней в загоны, дали им сена и воды, распрягли, оставили ночевать. Закичу конюшни понравились: тут было тепло и просторно, сено не прело по углам, а сушилось на вéшалах. Глядя на тот уют, который жители деревни создали для животных, Закич подумал, что эти люди не так уж и плохи и, вероятно, действительно добры, безобидны и ничего коварного не замышляют. Он уже представлял себе тёплый очаг и сушёное мясо, которым жители деревни поделятся с ним и его спутниками в общем доме. Крестьяне, помогавшие ему с лошадьми, уже вышли из конюшен, и Закич вдруг вспомнил о колодце и том мудром человеке, который приказал строить его прямо на холме.

— Эй, братцы! Так что за старик тот был, который колодец приказал строить на холму? — спросил Закич. Но мужики уже не слышали его снаружи. Коневод кинулся, было, вдогонку, но тут же замер: краем глаза он приметил одного коня, отдыхавшего в самом дальнем стойле. Там стояла не какая-то хромая, деревенская кобыла, которую запрягали в плуг по весне, а на праздники давали покататься местным ребятишкам. Закич смотрел на огромного, мощного коня, выше прочих. Истинного тяжеловоза. Подойдя ближе, коневод рыцаря Ломпатри не поверил своим глазам: в загоне стоял статный, ухоженный караковый дэстрини. Упряжи рядом с конём не было. Откуда у крестьян такое животное, Закич даже думать не стал. Жеребец такой породы по карману немногим даже из благородных сословий. Пегие лошади, доставившие компанию в Дербены, уходили на рынке меньше чем за двадцать серебряников. Дэстрини на рынках вообще не продавали. Таких тяжёлых и сильных лошадей вообще невозможно получить за золото. Закич не был настоящим коневодом, но слышал рассказы тех, кто посвятил этому делу всю жизнь. Они говаривали, что дэстрини можно только получить в дар от короля или же обменять на него нечто ценное — например деревню или даже замок. Мысль, о том, что кроме крестьян в деревне есть кто-то ещё, тяжёлым камнем легла Закичу на душу. Что-то подсказывало ему — таинственный постоялец деревни вряд ли будет столь же любезен как Гвадемальд Буртуазье из Кихона.

Пройдя в сени общего дома, Закич оказался в кромешной тьме. Сразу за ним внутрь протиснулись ещё двое крестьян и затворили дверь. Подбадривая гостя, местные подтолкнули коневода вперёд. Закич поддался. Его руки коснулись стены.

— Отворяй, не робей, — сказал один из крестьян.

Гость налёг на стену, и та поддалась. Это оказалась дверь в горницу. Здесь тоже было темно, но совсем не так, как в сенях. Низенькие, узкие оконца слева и справа освещали просторное помещение с большим столом посередине. За самим столом, у противоположной стены, от пола до потолка возвышалась печь. Белая громадина, с узорами на щеках и на своде над горнилом. Красавица дышала алым пламенем топки и теплом печурок. Котелки и горшки, стоявшие на шестке, разливали по комнате приятные ароматы.

Вокруг стола на длинных лавках сидели люди. Ломпатри и Воську с нуониэлем посадили на правую сторону. Напротив них сидели деревенские мужики. Во главе стола, спиной к печке сидел староста Бедагост — лохматый, седой старик с деревянной клюкой. Веяло от него чем-то холодным и неприятным. Людей в горнице набралось порядочно: все лавки и табуреты ушли в пользование. Те, кому не досталось седалищ, остались стоять. Сидящих подальше, на лавках в красном уголке и в женском, было не различить. Последние лучи косого солнца ярко били через два левых оконца, пронзая густую тьму горницы. Пылинки, парившие в воздухе, блестели на холодном солнечном свете, превращая два одиноких луча в нечто вязкое, как кисель. Кроме этих лучей во тьме виднелись только силуэты грубых мужских лиц, отражающих красный печной огонь.

Закич сел со своими. Он хотел громко заявить, что конюшни здесь отличные, но, вспомнив, что разговоры с местными у него не выходят, решил промолчать. Молчали и крестьяне — глядели на гостей и на старосту Бедагоста. Староста наклонился к одному из мужиков, сидевших рядом с ним и что-то шепнул тому. Мужик кивнул, тихонько встал и махнул рукою ещё кое-кому. Поднялись двое и юркнули в комнату за печкой. Пробыли они там минуты две, а потом вернулись, ведя под руки седого старца в длинных белых одеждах. Такого старого человека Закичу ещё не доводилось видывать. Длинные волосы падали прямо на худое лицо, кожа которого напоминала по цвету пшеничную муку. Старца усадили на лавку. Он стал мотать головой из стороны в сторону. Он уже давным-давно ослеп. Потом старец остановил свой потухший взгляд на ребятишках, сидящих с женщинами возле веретена. Закич подумал, что старец обратил внимание на детей, только потому, что те ёрзали, а старец, как человек слепой, сориентировался по слуху. Рука старца поднялась и поманила детей. Два мальчугана неторопливо подошли к этому белому человеку. Он обнял одного из них и указал своим кривым пальцем на нуониэля.

— Гляньте-ка, — хриплым голосом сказал этот обесцвеченный временем человек. — Экий гость у нас. Запомните! В старости, правнукам расскажете, что ходили ещё в ваше время по земле дивные люди.

Нуониэль тревожно посмотрел на Воську. Слуга всё понял и обратился к старцу:

— Никак доводилось вам знавать нуониэлей? — спросил он.

— Не ели? — переспросил старец. — Кого не ели?

— Нуониэлей, — ещё чётче проговорил старый слуга.

— Нет, я таких не видал. По молодости, слышал о дивных людях, кто вовсе и не люди, а вроде звери. В те времена охотники ходили шире. Не жило народу столько. Не городили границ столько. От пустошей до пущи ходили. И на полдень, аж до песков больших. Видывали чуда чудные. И зверушек вот таких как ты, — он протянул руку к нуониэлю.

Нуониэль подошёл и коснулся руки старца.

— Что ты ищешь, воин? — спросил белый старик, ощупывая ладонь гостя.

Нуониэль молчал. Ответил бы он что-нибудь, если мог говорить? Понимал ли он слова старика?

— У тебя руки воина. Хорошего воина. Но ты очень много потерял, — продолжал старик. — Очень давно ты бродишь по свету.

Он замолчал и посмотрел на красный уголок, где под расписными рушниками ловили отблески печного огня резные пенаты.

— Я старый дурак, — снова заговорил старец. — Скоро идти мне к пращурам. Допрежь повидал жизнь.

Старец замолк, отпустил руку нуониэля и вроде как заснул. Мужики переглянулись, ласково разбудили его, взяли под руки и увели в комнату за печку.

— Мот! — вскрикну вдруг староста Бедагост.

— Тут я, — отозвался один из крестьян — тот самый бородач, лет чуть более тридцати с которым Воська давеча вёл беседу в поле. Лицо Мота украшала рыжая бородка и порция морщин под щёками и возле глаз под косматыми бровями.

— Гостей наших отведи в мирафимову избу. Пущай отдыхают. Да принеси им поесть. А затем, коль будет на то их воля, ждём снова к нам сюда. Мы гостям ночлег, а гости нам сказ.

— Постойте, — сказал вдруг Закич, когда все уже приготовились встать из-за стола. — Вы сказали мирафимова изба? Не о Мирафиме Звездочёте вы говорите?

— Лет десять как помер, — буркнул Мот. — Тихий старик был. Бед не приносил, но и толку с него, как с козла молока.

— Невероятно! — воскликнул Закич. Восторга коневода не понял никто из присутствующих. И не удивительно, ведь они не ведали того, что знал сам Закич. За то время, которое он провёл в касте жрецов на обучении, нынешний помощник рыцаря Ломпатри полностью поменял своё мещанское отношение к тем, кто посвятил свою жизнь изучению неизведанного. В гильдии магов, насквозь пропитанной жаждой власти и корыстолюбием, даже не пытались постичь природу явлений. Жрецы наоборот, изучали всё с дотошной скрупулёзностью. Изучаемые явления отходили при этом на второй план, а Учение, как называли это жрецы, становилось самоцелью. Но знаний и пользы от всего этого Учения выходило немного. Зачастую библиотеки касты жрецов пополнялись такими бесполезными трактатами, как например «Наставления тем, кто выращивает мох» или «Принципы движения мухи в закрытых помещениях». Что до звездочётов, то эти люди были особого склада. Для этих, зачастую отшельников или невменяемых изгоев, заглядывать за грань неизведанного мнилось главным смыслом жизни. Они не верили ни Учению жрецов, ни догмам магов и не принадлежали ни к одному из сословий. Им не было дела до власти, денег, славы и положения в обществе. Но именно звездочёты, а не жрецы или маги, делали больше всего открытий. Эти причудковатые люди строили лаборатории, писали книги и устраивали настоящие экспедиции; они добивались того, что некогда тайное, становилось обычным и понятным каждому явлением. Так прожил жизнь и звездочёт Мирафим. Его громозвучной славе позавидовал бы любой из королей от начала времён. Но слава эта выглядела особо. Произнеси имя Мирафим где-нибудь в таверне иного городка, скажем, в Сарварии — никто и носом не поведёт. Но, прошептав «Мирафим» в одном из домов гильдии магов или касты жрецов — в каком бы из шести государств людей в Эритании, он не находился — на тебя сразу же обратят взгляды все присутствующие и потребуют объяснений. Ведь негоже просто так вспоминать столь выдающегося человека.

Когда Закич вместе с остальными вышел из общего дома, его глаза горели от предвкушения грядущего. Путников повели вверх по улице к большому заброшенному дому. Под окнами рос бурьян, а тропинка к двери исчезла под сплетениями старых, давно неплодоносящих яблонь. В сенях стояла та непроницаемая тьма, которая бывает только в старых домах, куда не заглядывали уже много лет. Компания прошла далее в горницу. Снаружи крестьяне отворили ставни и, через ссохшийся рыбий паюс на окнах, в дом проник вечерний свет. Пыль, казалось, лежала не только на лавках вдоль стен и на полу, но и заполняла собою всё пространство до самого потолка. Компания вошла в эту кашу из серой пыли и, раздвигая руками пелену перед глазами, стала осваиваться. Белобокая печь выдавалась далеко вперёд и занимала чуть ли не половину комнаты. Остальное пространство занимали лавки, сваленная в угол утварь и тяжёлый слой пыли. На столе, под этой пылью находился ещё более толстый слой воска растаявших свечей. Давно застывший воск скрывал столешницу, будто ситцевая скатерть, тоненькими нитками свисавшая по краям. В середине стола башенками возвышались ещё не растаявшие до конца свечи разной величины. Пол горницы от влаги поднялся на дыбы, а стены со временем так почернели, что стало сложно разбирать, есть они там за пеленой мрака или их там вовсе нет.

Воська принялся растапливать печь. Ломпатри сел за стол и погрузился в раздумья. Закич стал изучать дом, шастая из комнаты в комнату и вглядываясь в затянутую паутиной утварь. Нуониэль встал столбом у входа и не решался пройти дальше.

— В ногах правды нет, господин нуониэль, — сказал ему нахмурившийся Ломпатри.

— Всю дорогу сидели, господин рыцарь. Отсиделись все, — заметил Воська, дуя в печь на занимающиеся пламенем лучины.

— Тебя не спросили, — рявкнул на него Ломпатри. — И охота вам, черни, языком мести. Люди с дороги, а вы их сразу на смотрины.

Он осёкся, хлопнул ладонью по столу и тяжело вздохнул.

— Не серчай, рыцарь, — донёсся из другой комнаты голос Закича. Коневод говорил скоро, будто бы куда-то торопился. Он гремел разными вещами и, такое чувство, искал что-то в этом старом доме. — Так бывает, когда по миру идёшь. Это ты дома был знатным. А тут ты странный. Странный — от слова странствовать. Человек пути. К тому же, за что ты на них сердишься? Откуда им знать о твоём благородстве? Для них ты один из тех надменных придворных петухов, которые только и делают, что пьют вино за чужой счёт.

— Коневод, ты меня разъярить вздумал? — спросил Ломпатри.

— Ничего нету, — сказал Закич, охлопывая ладоши, чтобы сбить с них пыль. — Ни единой книжечки!

Он вышел из соседней комнаты и облокотился на дверной косяк. Коневод приготовился рассказать рыцарю о дэстрини в стойлах, но это Ломпатринское «разъярить вздумал» так сильно задело за живое, что с вестями о прекрасном и таинственном звере Закич решил повременить.

— А может, и вздумал! — заявил он. — Ты, господин рыцарь, на меня мало серчаешь последнее время. А про недельную плату и вовсе позабыл. К тому же, не совсем ясно, с чего бы это нам бродить по здешним краям, где нет ничего, кроме полупустых деревень и полуголодных разбойников. Ты уж реши, или уходим или остаёмся. Не очень приятно будет, если они нас своими вопросами с умов посводют!

— Полно тебе, — сказал Воська, закончивший с печкой. — Не такие эти крестьяне и страшные. Господин Гвадемальд, вероятно пошутил и на счёт зловещих вопросов. А Господин Ломпатри устали и голодны. Сейчас отужинаем, и всё будет в порядке. Полно!

— А что «полно»? Наш господин рыцарь чуть головы им всем не отрубил за то, что они его, как он сам говорит, на смотрины привели. Не так разве?

— Что тебе дурню толковать! — ответил Ломпатри. — Где тебе знать о приличиях и приёме гостей.

— Ах да! Как же так! Наше благородие оставили без должного внимания! Все глядели на нуониэля, а про великого рыцаря Ломпатри как-то позабыли. Не то, что убегающий от разбойников Гвадемальд.

— Господин Гвадемальд передал в ваше распоряжение одну бочку своего чудесного эля, — весело напомнил Воська о подарке вирфалийского рыцаря, чтобы разрядить обстановку. — Он замечательный человек. Надеюсь, у него всё будет в порядке.

Закич подошёл к столу и сел напротив Ломпатри.

— Я всё пойму, господин рыцарь, — ехидно начал Закич, — ты только скажи мне, за что ненавидишь простого мужика.

— Дал бы я тебе кулаком по шапке, да розгой по мягкому месту, — ответил Ломпатри. — Твоё дело — за конями ходить! Что же ты думаешь, Закич, это сюзерены виноваты в том, что вы — мужики — по скотски живёте? Короли повинны в том, что бьёте жён, напиваетесь до полусмерти, дерётесь из-за денег ни на жизнь, а на смерть? Неужто, рыцарей вина в вашей глупости и нежелании постигать неизведанное, расти над собой? Вы же сами предпочитаете грязь и разврат. Гвадемальд вызывает у меня уважение, потому что поднялся над тленным, и посвятил себя стяжению славы и благочестия.

— Кому, господин рыцарь, ты предлагаешь хлеб сеять, коль все стяжать будут?

— В чём же ещё благочестие, если не в честной работе на земле?

— А может, мы это у Воськи спросим? — предложил в ответ Закич. — Что скажешь, слуга рыцаря?

Воська пожал плечами. Он глянул на нуониэля скромно стоящего у двери. Сказочное существо сделало несколько знаков Воське.

— Что? — спросил Ломпатри.

Нуониэль указал на всех присутствующих, сделал ещё несколько движений руками и, в конце, очертил пред собою в воздухе большой круг.

— Говорит, что мы задаём слишком много вопросов, — сказал Воська рыцарю. — Не привык он так.

Ломпатри и Закич промолчали. Каждый вдруг вспомнил напутствие Гвадемальда о хвори-проклятии, делающем так, что люди задавали бессмысленные вопросы.

— Вспоминает, поди, наш господин нуониэль. И поправляется, и вспоминает, — заулыбался Воська, но тут же осёкся, заметив хмурый взгляд своего хозяина.

В горницу постучали. Нуониэль отворил старую скрипучую дверь, и на пороге появились крестьяне. Они принесли путникам немного хлеба, молока и репы. Хлеб был свежим из нынешнего зерна. Мягкие корочки быстро вернули путникам сытость и силы. Настроение у Ломпатри улучшилось, и он решил наведаться в общий дом — потешить себя наблюдениями за немытой челядью. Однако разговор в общем доме оказался далеко не таким, как хотелось рыцарю.

Когда путники переступили порог общего дома, солнце уже скрылось за лесом, который хорошо просматривался отсюда с холма. Горница освещалась только печкой, каганцами по углам и восковыми свечами, зажжёнными рядом с пенатами. Народу пришло совсем немного. В женском уголке одиноко пряла пряжу старуха, тихонько мыча грустный напев. Староста деревни сидел во главе стола напротив печи. Рядом на лавках сидела горстка мужиков, среди которых был и Мот. Ломпатри сел против старосты у печи, а его спутники сели вдоль стола напротив мужиков.

— В деревне нет ни одного человека, который бы не задавался сейчас вопросом, для чего в наши Степки явился благородный рыцарь, — сказал староста Бедагост. — Я не такой глупый, чтобы не понимать, зачем в эти края приходят люди. Мне даже не нужно спрашивать у людей, что им здесь надо. Уже много лет путники в ответ на подобный вопрос несут околесицу. Они не любят признаваться в том, что идут к Нему. По мне так нету ничего зазорного в том, чтобы стремиться заполучить сокровища Дербенского Скола. Был бы я молодым, нет да нет, а махнул бы на всё рукою, и только бы меня и видели! У тебя есть телега, двое слуг и нелюдь-воин. Мне всё ясно безо всяких слов. Только вот Мот уже час талдычит мне, что ты рыцарь, а у рыцарей не всё так просто. Вот и пришла мне в голову мысль, спросить тебя — ты действительно рыцарь, али нет?

Ломпатри помедлил с ответом. Он смотрел старосте Бедагосту в глаза и хмурил брови. Вопрос старого крестьянина оказался для него не так-то прост.

— Зачем ты путаешь их? — обратился к старосте крестьянин Мот. — Это ненужный вопрос. Надо другое спросить!

Староста Бедагост положил руку Моту на плечо, чтобы тот успокоился. Крестьянин тяжело вздохнул и запустил пальцы в свои нестриженые, свисающие на лоб рыжие волосы.

— Будет тебе, Мот! — одёрнул его сосед справа. — Пущай ответят.

— Как вам уже говорил мой слуга, — начал рыцарь, — Моё имя Ломпатри. И да, король Хорад однажды, много лет назад, наградил меня рыцарским титулом по праву рождения.

— Это может быть и так, — сказал Бедагост, — но мой вопрос трошки иной.

— Ты волен задавать вопросы, как вздумается. Я волен отвечать по своему усмотрению, — ответил Ломпатри.

Староста засмеялся. Его пробрал неистовый хохот такой силы, что бедный старик, в конце концов, просто закашлял. И теперь уже Мот положил руку на спину старосте, чтобы тот успокоился.

— Ты боишься моих вопросов? — тяжело дыша, прокряхтел Бедагост.

— Я не боюсь твоих слов, старик, — ответил Ломпатри.

— Но я ведь действительно только и делаю, что задаю вопросы! Тебе не кажется это странным?

— Мне рассказывали, что тут все очень любят задавать странные вопросы.

— Да, — заулыбался старик, — очень многие думают, что дербенские крестьяне сошли с ума и их вопросы не имеют смысла. Есть страшное поверье, будто бы дербенские вопросы могут лишить тебя разума. А знаешь, почему сюзерены считают крестьянские вопросы проклятыми?

Воська беспокойно подвинулся к Ломпатри и склонил к нему голову:

— Это он тоже спросил, — прошептал слуга. — Это тоже вопрос! Странный какой-то. Не стоит на это отвечать, господин Ломпатри.

— Не страшись, рыцарь, — продолжил Бедагост. — Я сам отвечу. Приближённые короля и благородные рыцари не понимают наших вопросов, потому что не хотят их понимать. Они не хотят слышать наш крик о помощи. Они ходят с нами по одной земле, но живут в другом мире. Это мир каменных замков с сотнями солдат, пускающими стрелу в каждого, кто подойдёт достаточно близко. Какое им дело до наших нужд? Тогда как нужда у нас давным-давно одна — знать, когда же вы, честные и благородные рыцари, наберётесь храбрости, убьёте поганых разбойников и вернёте нам наших родичей, гибнущих в штольнях.

Последние слова староста сказал достаточно громко. Старуха, занимавшаяся пряжей в углу, перестала мычать свою унылую песню. В горнице повисла продолжительная тишина.

— Что за штольни? — спросил Ломпатри.

— Последний налёт случился этой седмицей, — сказал Мот. — Бандиты забирают людей из деревень и отводят их к Сколу. Там наши работают кайлом, пока не умрут. Бандиты пытаются откопать сокровища Скола. Работа тяжёлая и опасная. Сначала угоняли всех. Так сталось с Двиной — деревней на закат. Только как понадобились им ещё люди, неоткуда брать стало: умерла деревня. Теперь прореживают деревни, як бабка грядки: берут чуток, а прочих оставляют в покое. Видать, смекнули, что эдаким способом мы дольше протянем. Но теперь они забрали самое ценное — детей. Мою малышку Унди увели.

Мот стукнул кулаком по столу и смолк: горе сдавило ему сердце.

— Не горячись, Мот, — сказал Бедагост — Вернём мы наших крох. И Унди твою вернём, и Чураю, дочь Кера, Тису, славное дитя доброго Венда, будь он храним тёплыми ветрами, Квету и Далину, дочурок Влока, Драгу, единственное чадо покинувшего нас Идара, Всенежу — жену Молнезара. Коль благородства от благородных ждать не приходиться — сами воротим!

— Эк, ты старик дал маху! — заговорил вдруг Закич. — К пустому столу пригласил и в чёрствости коришь!

— Ты, Закич, — оборвал его Ломпатри, — опосля гвадемальского эля напьёшься. А вам, деревня, я сам отвечу и без хмеля и без соли. Хотите ничтоже сумняшеся своими силами пленных возвращать — помогай вам свет. Мало, что втуне. У разбойников, как судить могу, дело поставлено на широкую ногу. Всех, кого забрали, малые, говорите?

— Всенежа из них старшая будет, — ответил молодой крестьянин Молнезар. — Жена моя, шестнадцати лет отроду.

— Девчонок ваших они не в штольни повели, а в лагерь свой, — продолжил Ломпатри. — Зачем? Али мне вам об этом баять! Сами, поди, знаете, что кайлом махать их не заставят. Руки, которые выполняют женскую работу, у них в лагере уже должны быть. Так что эту партию детишек и Всенежу твою, шестнадцати лет отроду, припасли для иного.

В горнице повисла хмурая тишина. Никто не хотел думать о трагичной судьбе детей и молодой жены Молнезара.

— Возможно, все ваши дочери ещё живы, — снова раздался голос рыцаря. — Однако Гранёной Луны, будь она неладна, они точно не переживут. Подобные пленные быстро теряют свою ценность. Но до поры до времени их надёжно охраняют. Первые дни им дают хорошую пищу, но сейчас их держат на объедках. Возможно, несколько разбойников уже отправились в мир иной из-за своих вожделений, относительно твоей бывшей жены. Такие вещи часто происходят среди сброда. После такого, разбойники относятся к пленным с особой неприязнью. При первой возможности, по отмашке своего главаря, они надругаются над бедными созданиями столь жестоко, что солнцу будет стыдно за то, что оно озаряло землю в этот день. Но если вы отправитесь на выручку своих детей, то потерпите поражение. Вас убьют на глазах ваших дочерей. И убьют жестоко. Против того количества разбойников, которое засело в этих краях, встаньте вы хоть всеми деревнями — вы бессильны.

— Если бы у нас имелся меч, и человек, умеющий с ним обращаться, — начал Мот, но Ломпатри перебил его:

— Ясно, для чего вы меня позвали «поговорить». Но я не стану за вас биться. Это не моя земля, а вы не мои люди. Пусть король Девандин и его вассалы защищают вас.

Крестьяне стали перешёптываться. Закич и Воська сидели молча, уперев взоры в стёртую локтями столешницу. Ломпатри уже приготовился встать из-за стола и уйти.

— Мы просим тебя не как рыцаря, — обратился к нему староста.

— Не как рыцаря? — засмеялся Ломпатри. — Кого ты обманываешь! Или среди вас действительно нет ни одного, кто знает обо мне?

— Я знаю! — ответил худой крестьянин лет сорока трёх, с осунувшимся лицом. — Вы воевода из Атарии. А меня зовут Навой, и я знаю, потому что служил на войне.

— Похвально, — сказал рыцарь. Это вызвало немалое удивление у Воськи и Закича: скорее всего этот Навой первый и единственный в мире простолюдин, которого похвалили Ломпатри. — Знамя?

— Медоед, господин Ломпатри. Знамя рыцаря Меливора.

— Да, да, сеча у Идрэна, — задумчиво произнёс Ломпатри, вспоминая события минувших лет. — Жаль, меня там не было.

— Нам невозможно нанять ни то чтобы воеводу, а даже пехотинца из войска короля, — снова заговорил староста. — Сейчас мы просим тебя как того, кому не чуждо сострадание. Просим, как человека.

— А не слишком ли ты осмелел, старик, чтобы рыцарю тыкать да в ровню к себе записывать? — закричал Ломпатри.

— Вот поживи с моё без рва и каменных стен, с бандитами под боком, — почти криком отвечал ему староста Бедагост, — закопай в землю полдеревни мужиков, отдай с то, что я отдал детям, чтобы с голоду не помёрли — таки поглядим, каким смелым станешь! С этого холма кровь ручьём бежит на равнины, где окромя ветра и белых костей ничего не сыщешь. Да и нет уже этой крови-то. Вышла вся. В прочих деревнях народу и того меньше. А есть и мёртвые селения. Стоят чёрными головёшками, подвластные всем ветрам — смрад пожарища за версту слышно. Мне помирать не срамно, да и не боязно! Я тебя не за свои дряхлые кости прошу, а за чада! Семь крох в руках безродных скотов, а ты нос воротишь и о ровне глаголешь. А сколько детей от них пойти могло? Али ты и тебе подобные счёт уже только на монету ведут?

— Если у вас женщин да детей уводят — вы давно мертвы. Нет смысла вам помогать, — спокойно ответил Ломпатри.

Он поднялся и пошёл к двери. За ним встал и Воська. Нуониэль, внимательно слушавший беседу, последовал за ними, а Закич, так и остался сидеть. Рыцарь распахнул двери, замешкал и обернулся. Коневод не двинулся с места, а лишь кинул на Ломпатри хмурый взгляд.

— Понятно, — пробормотал рыцарь, и потряс в воздухе пальцем. — Ты их, Закич расспроси, как они своих детей отдавали в чужие руки. Как несчастные, обездоленные, жизней своих лишиться устрашились. В Атарии бы детей не отдали. Костьми легли бы, но не отдали!

Рыцарь покачал головой и вышел вон. Воська и нуониэль вышли за ним. В горнице снова стало тихо. Печь приятно похрустывала углями и гудела. Старуха в углу снова взяла томную ноту. Мужики продолжали сидеть смурные. Это были простые люди: вести переговоры и склонять на свою сторону они умели так же плохо, как плести дворцовые интриги. Слова они использовали тогда, когда хотели поделиться радостью или горем, отдать что-то или что-либо взять. Для них речь была сродни мотыге: бытовое приспособление для того, чтобы изменять мир вокруг себя. Словами пользовались редко и не строили из них величественные статуи богам и чувствам — ограничивались незамысловатыми шатрами, защищающими от ветра, дождя и прочих невзгод этой злосчастной долины. Где им убедить благородного рыцаря, обученного письму и счёту, способному читать рукописи, изучавшему стратегию, тактику, военное дело встать на их сторону? Возможно, если бы на месте Ломпатри оказался иной воин, крестьянам удалось бы уговорить его обагрить меч разбойничьей кровью. Ломпатри из провинции Айну имел свои представления о крестьянах и об их месте в этом мире. Закич, знавший рыцаря уже достаточно хорошо, прекрасно понимал, на что готов пойти этот человек, а на что нет.

— Надоело мне, знаете ли, — начал коневод, — ждать платы за службу, вместо того, чтобы класть в карман звонкую монету. Я, конечно же, не рыцарь, но копьё держу крепко.

Мот резко встал из-за стола и, закипая от злобы, метнулся прочь из горницы.

— Нам нужен рыцарь, — бросил он напоследок Закичу, и вышел вон.

— И этому не угодили! — пробормотал Бедагост.

— И этому? — переспросил его Закич. — Сколько же у вас рыцарей побывало?

— Да бывало, — нехотя ответил староста. — Токмо, без толку. Лясы поточат, да на коня не вскочат.

— Что-что, а кони знатные, — сказал Закич. — Таких сразу видно. Тяжёлая порода. Кость широкая. Сколько же сена в него? Неужто, хватает?

— Об чём ты говоришь? — спросил его Бедагост.

— А тебе ли не знать? Я как увидел в стойлах того жеребца, сразу понял — гостей у вас нынче много. Только вот что же они хоронятся от честных людей? Коли дурного не затеваешь — выходи на свет божий. А раз таишься, не горюй потом оттого, что люди на тебя напраслину наговаривают. Ну что молчишь, старик? Говори теперь, кто этот ваш таинственный гость на знатном коне.

Ломпатри, Воська и нуониэль в это время искали во тьме дом звездочёта. Небо затянули тучи, спрятав от взора ровные очертания простой, круглой луны. Вдали на западе, между чёрными полосами леса снизу и облаков сверху чистое небо ещё хранило тусклый след исчезнувшего солнца. Эта ленточка света то появлялась, то исчезала за чёрными домами, горящими теплом свечей и лучин сквозь щели старых ставен. Дул холодный ветер, и шагать под открытым небом после посиделок возле тёплой печи оказалось совсем неприятно. Миновав звездочётовы сени, компания вновь ощутила тепло жилища. Теперь настало время оставить все тяготы походной жизни и, после стольких дней пути, отправиться ночевать под твёрдой крышей, в стенах, которые не надуваются от степных ветров подстать красной палатке. Однако ночь для Ломпатри и его спутников только начиналась. В тёмной горнице их ждал большой человек. В его руках горела лучина, но света от её пламени не хватало, и лицо незнакомца оставалось неразличимо. Вошедшие остановились у дверей. Незнакомец, вероятно, всматривался в темноту, пытаясь разглядеть, кто вошёл в дом, но свет от лучины, горящей в его руке, делал окружающий мрак ещё темнее.

— А вы, дербенские, упрямые, — обратился к нему Ломпатри. — Одного отказа вам мало? Не буду бегать по всей провинции в поисках ваших чад! Гиблое это дело и напрасное.

Таинственный посетитель подошёл к столу и поднёс лучину к толстой свече из пчелиного воска. Над ней с шипением появился мерный огонёк.

— Это правда, — низким и очень глубоким голосом сказал незнакомец, — дербенские — они такие. Я не отношусь к их числу.

На столе стояло ещё несколько свечей, и незнакомец зажигал их одну за другой. Тёмная горница постепенно наполнялась светом, открывая и лицо таинственного гостя — верзилы с длинными чёрными волосами, свободно ниспадающими на широкие плечи, густыми бровями, маленькой острой бородкой и седеющими усами. Облачён он был в короткую серого цвета тунику, подпоясанную узорчатой шёлковой лентой. Таких изысканных лент крестьянам Дербен никогда не достать, однако то, что гость этот особый, Ломпатри понял не по этому. На груди большого человека красовался внушительных размеров амулет атарийского рыцаря. Как только Ломпатри увидел игру пламени свечей на золоте рыцарского медальона, он сразу же сделал шаг вперёд.

— Моё имя Ломпатри Сельвадо, — громко произнёс он. — Я подданный атарийского короля Хорада и владыка провинции Айну.

Незнакомца в этот момент как молнией ударило. Он так и застыл над столом со свечами, держа в руках лучину. А лучина продолжала гореть, и её пламя уже коснулось его пальцев. Незваный гость дёрнул рукою и обронил лучину на пол. Он затушил её дорогим кожаным сапогом с латунной обивкой по краю подошвы.

— Эка судьба, — усмехнулся незнакомец, — Ломпатри! Значит, не обманули меня глаза: увидал вас на коне этим вечером. Не обманули меня и уши, когда я услышал глас вашего слуги. Меня так и передёрнуло в тот миг. Сами Ломпатри из Айну прибыли туда, где их благородие меньше всего ожидали увидеть. Судьба — это воистину наизагадочнейшая вещь. Признаюсь, я плохо разглядел вас сегодня вечером, и надежда на то, что это вовсе не вы, не покидала меня до этого момента. Именно вы — причина, по которой меня отправили в путь. И с самого начала своего путешествия, меня мучил вопрос — искать вас или же избегать.

Ломпатри сделал несколько шагов вперёд. Воська продолжал стоять возле двери. Нуониэль, как ни в чём ни бывало, прошёл в горницу, снял свой плащ и сел за стол рядом с незнакомцем. Тот спокойно посмотрел на него, не выказав ни удивления, ни возмущение, ни страха.

— Даже при тусклом свете ваше лицо кажется мне знакомым, — сказал Ломпатри. — Но где именно мы встречались, я сказать не могу. Вы не назвали своего имени, когда я открыл вам своё. Полагаю, это значит, что ваши намерения на мой счёт выходят за рамки разговоров, и нам в ближайшее время придётся скрестить мечи. Если мои догадки верны, то я попросил бы вас поторопиться: не люблю умирать после полуночи.

— Я рыцарь Вандегриф Акирский, вассал господина Мастелида, благородного рыцаря и вашего извечного соперника.

Ломпатри вздохнул и провёл рукою себе по затылку.

— Воська! — буркнул он слуге, — пойди отыщи Закича и спроси, сколько ещё до полуночи.

Воська как ошпаренный, выпрыгнул из дома звездочёта, а Ломпатри медленно подошёл к столу и сел напротив Вандегрифа. Стол перед ними горел маленькими белыми огоньками, отражавшимися в больших глазах нуониэля, который с любопытством наблюдал за движением пламени, а за разговором двух рыцарей совсем не следил. Так же на столе лежал украшенный медными обручами рог. Вандегриф держался за него, как человек держится за рукоять меча в ожидании нападения.

— Этот нелюдь обязательно должен здесь сидеть? — спросил Вандегриф.

— Презираете нелюдей? — спросил Ломпатри.

— А у меня должны быть причины их уважать?

— Дело ваше. Однако, вас, господин Вандегриф, послал рыцарь Мастелид? — спросил Ломпатри. — Неужели он снова желает сойтись со мною на турнире? Если мне не изменяет память, последние три раза, что мы скрещивали пики, господин Мастелид глотал песок. Хотя, я не припомню и одной победы благородного господина Мастелида на турнирах.

— Возможно, слава моего нанимателя не шагает впереди него, — ответил Вандегриф, — но он всё ещё остаётся моим сюзереном. Я не хотел бы доказывать вам благородство его имени в поединке.

— Стоит ли так беспокоиться, господин Вандегриф, — уже с улыбкой сказал Ломпатри. — С нами, за этим скромным столом, находится не менее благородный, чем мы с вами челов… Прошу прощения. Не менее благородное, чем мы с вами существо. Это господин нуониэль, мой спутник, и тот кому я обязан жизнью. Из-за ранения он не может принять участие в нашей беседе, но со слухом у него всё в порядке. И если вы позволите, мы спросим у него, смел ли я сейчас в своих речах порочить имя вашего сюзерена Мастелида.

— Я рад, что вы не питаете ненависти к нелюдям. Однако я вижу куда больше благородства и достоинства в конях, нежели в тех, с позволения сказать, существах, которые живут за пределами Троецарствия, — ответил Вандегриф, поглаживая свой рог с медными оковками.

Дверь чуть с петель не слетела, когда Воська и Закич вломились в горницу. Воська тяжело дышал и глядел на всех выпученными от страха глазами. Закич тоже кипел от возбуждения, но старался не показывать этого. Он подошёл к лоханке с водою, зачерпнул оттуда деревянным ковшом и сделал несколько глотков.

— Тучи нынче, — сказал он. — Звёзд не видать — точно не скажу. А так где-то менее часу осталось до полуночи.

На дворе послышалась возня. За тусклым рыбьим паюсом на окнах показались лица крестьян. Закич сел возле печи и сделал ещё несколько глотков.

— Ты что их приволок? — спросил Ломпатри, кивая на любопытных, виднеющихся за окнами.

— Сами пришли, — невозмутимо ответил Закич. — Хотят видеть, как рыцарь драться будет.

— В таком случае, — сказал Ломпатри, — нам стоит начать незамедлительно.

— Не гоните коней, господин Ломпатри, — остановил его Вандегриф. — Если бы я хотел вас убить, я бы нашёл вас гораздо быстрее и сразился бы с вами в честном бою, ещё месяцев, эдак, семь назад. Только вот в путь меня послал не сам Мастелид, а король Хорад.

— Разве это меняет дело?

Вандегриф не ответил. Он взялся за голову и погрузился в долгое раздумье. Затем он поднялся и прошёлся несколько раз до двери и обратно. Потом рыцарь подошёл к лоханке, зачерпнул оттуда воды и окатил себе лицо и затылок.

— Много бессонных ночей я думал о своей участи, — сказал Вандегриф, глядя в тёмную воду, которую тревожили капли, падающие с его мокрой бороды. — Не открою секрета, если скажу, что помыслы Мастелида вряд ли могли бы зародиться в бескорыстной и праведной голове какого-нибудь жреца. Плодородные земли провинции Айну — предел его мечтаний. Ради Айну он прибегал к способам, которые многие рыцари сочли бы подлыми.

— Да что уж там! — воскликнул вдруг Закич. — Оклеветать Ломпатри перед королём и самому собирать его фамильный виноград! Конечно, Ломпатри тот ещё плод земли атарийской, но если у каждого так вот дом отбирать, то многие рыцари тоже пойдут по миру.

Вандегриф грозно посмотрел на Закича. Тот почувствовал неладное. Вандегриф быстрым шагом направился к своей сумке, лежавшей на одной из лавок, и стал в ней копаться. Что думал Закич в эти мгновения, представить не сложно: скорее всего, он ожидал появления в руках рыцаря верёвки для удушения или мизерикорда — острого клинка, готового пробить его неблагородное брюхо. Но Вандегриф вытащил из сумки латунный футляр для свитков и положил его на стол.

— Мой вассал Мастелид приказал мне убить вас, господин Ломпатри, — сказал он. — А в этом свитке указ нашего короля Хорада, который я обязан передать вам.

Ломпатри протянул руку к свитку, но Вандегриф остановил его, попросившись зачитать указ вслух. Ломпатри находился в изрядном смятении. Гадать о содержании указа он даже не пытался. Подумав, он решил, что от прочтения наказа Хорада во всеуслышание хуже ситуация стать никак не могла.

Вандегриф повернул замок на латунном футляре и развернул свиток.

— Писано от третьего дня вьюговея, лета семьсот четвёртого, — начал Вандегриф, — во стольном граде Анароне, именем короля и законного правителя Атарии, его величества Хорада Атари, сына Зигуда Атари. Повелеваем сим указом всем вассалам нашим и их вассалам, а также прочим подданным земли атарийской и всей черни исполнять волю нашу о нижеследующем. Памятуя о распре нашей с рыцарем Ломпатри Сельвадо, сыном Лера Сельвадо владыкой провинции Айну, после коей, Ломпатри лишён был титула и земель, сообщаю о нашей воле вернуть господину Ломпатри его титулы, награды и земли и считать их его собственными в той же степени, в коей они ему причитались до недоразумения, произошедшего семнадцатого дня ветрозима лета семьсот третьего в стольном граде Анароне на приёме в честь жреческого празднества по случаю Чернодня. И дабы впредь и отныне именовали вся господина Ломпатри рыцарем благородным и верным нам и дань по провинции Айну сносили в его руки чрез указчика али непосредственно. Велим сий указ наш сказывать всяким людям в границах атарийский и за пределами их вслух, и кликать его по многие дни, дабы людям всех сословий ведом был. Смевшим прилагать к рыцарю Ломпатри иной чин и глаголать об нём как о безземельном, волею нашей велим сеч прутьями или наказывать в соответствии с титулом и положением. Следовать вечно, либо по смене воли короля Атарии Хорада или же их наследников.

Вандегриф смолк. Ломпатри, да и все остальные сидели как рыбы. Вандегриф аккуратно положил свиток перед Ломпатри, чтобы тот сам взглянул на постановление короля. Рыцарь схватил свиток и жадно пробежал по нему глазами. Затем он сложил его и оглядел всех присутствующих.

— Я рыцарь! — спешно прошептал он. — Я снова рыцарь! Я опять рыцарь! Моя Илиана! Ты слышала это?

Ломпатри подбежал к Воське, потряс его за плечи и повторил ему прямо в лицо эти же самые слова. Потом он поспешил к Закичу и снова сообщил ему это невероятное известие. Потом он показал свёрток нуониэлю, который ответил ему тёплой улыбкой, говорящей о том, что он ничего не понимает в происходящем. Наконец, Ломпатри подбежал к Вандегрифу и крепко обнял его.

— Я рыцарь, — самозабвенно произнёс Ломпатри, на плече Вандегрифа.

Тот лишь холодно похлопал его по спине.

— Это указ Хорада, — сказал Вандегриф. — Приказ моего господина совсем иной. А, как вам известно, сюзерен моего сюзерена — не мой сюзерен.

Глава 6 «Идэминель»

Где же искать этот чудесный цветок идэминель? Говорят, в иных краях Эритании его разве что ленивый в чай не добавляет. Но есть места, где про такое диво и не слыхивали. А сколько имён у этого чуда в разных концах света! Пастухи зелёных холмов Айседолиса называют его симониль. Далеко на севере, где-нибудь в Симпегалисе, степные охотники рассказывают о цветке по имени аярис. На западных берегах Найноэльского моря, в Вирфалии, если зайдёт разговор о чудесах да сказках, то старики и бабки непременно обмолвятся об ископыти лучигрёзной. «Почему ископыти?» — спросят слушатели сказок и небылиц. «Да потому что если и находят это чудо, то лишь в ямках от удара копытца», — ответят старцы. Причём копытца не первой попавшейся клячи, а зверя редкого, невиданного — Индрик-зверя. Каждый о нём в Троецарствии знает, и каждый о нём слышал. А кого ни спроси — никто не видел. Да и сам цветок найти — уже большая удача. Прекраснее растения вряд ли сыскать: от праздного взора оно хорошо укрыто. Различить его среди густых лесных трав или луговых кочек можно лишь под вечер или рано утром, когда солнце у самого горизонта, и его косые лучи задевают только самые кончики травинок. Если это вечер, то земля, нагретая днём, начинает отдавать нарастающей ночи своё тепло, и трава покрывается влагой. Утром же, холодная земля теплеет и на траву выпадает роса. Когда лучи молодого солнца только коснуться капель росы, они засияют на идэминеле ярче и прекраснее, чем на прочих травах и цветах. Его стебелёк и листья тонки как шёлк и прозрачны как чистый озёрный лёд. Кажется, будто по его водянистому телу разлита лишь маленькая капля той зелёной жизни, которой налиты прочие растения лугов и лесов. Сам цветок — небольшой шарик, обрамлённый тоненькими, острыми, завивающимися лепестками, блестит росою пуще всего. Но как только роса испаряется, а на идэминеле это происходит за считанные мгновения, прозрачный цветок буквально ускользает от взора. И даже зеленоватый оттенок в его теле уже невозможно различить на фоне прочей травы. Стоит моргнуть, и запросто потеряешь его из виду.

Нуониэль этот цветок нашёл. Ямка-копытце оказалась шагах в пятидесяти от крайних домов деревни. Здесь, на склоне холма, солнечные лучи плавно скользили сверху вниз, освещая всё больше и больше зелени. Нуониэль стоял в своём потрепанном плаще прямо на склоне и пристально наблюдал за блеском росы. Веточки лиственницы на голове теперь выглядели совсем по-осеннему. Если же не обращать внимания на такие локоны и на ресницы, похожие больше на траву, нежели на волоски, лицом нуониэль очень походил на человека. Это было лицо пожилого мужчины, испещрённое неглубокими морщинками. По людским меркам он выглядел лет на шестьдесят, а может и того меньше. Его лицо не хранило отпечатков тех недугов, которыми в таком возрасте обычно страдают люди ленивые и неповоротливые. Угловатые черты скул, подбородка и лба выдавали в нуониэле существо здоровое и полное жизни. Глубоко-посаженые глаза казались весёлыми: вискам от них веером отходили маленькие морщинки. Вероятно, раньше он часто улыбался, смеялся и вообще всегда оставался жизнерадостным. Но если его здоровье было таким крепким, а нрав бойким, то и в семьдесят лет и в восемьдесят по людским меркам он мог бы выглядеть почти так же как сейчас. Его возраст выдавала не столько утратившая гладкость кожа, сколько взгляд и весь его образ в целом. Завидев такого, наблюдательный человек сразу сказал бы, что этот нуониэль повидал немало холмов, а восходов солнца и того больше. Да и цветок идэминель он, похоже, находил не раз.

За последние дни нуониэль почти оправился от раны. Теперь он спокойно ходил, без проблем поворачивал голову и прекрасно ел. Лишь при перевязках, которые делал Закич, нуониэль испытывал сильную боль и терял сознание. Что до памяти, то она к нему так и не вернулась. Даже обрывки прошлого не всплывали больше во тьме забытья.

Нуониэль подошёл к сверкающему месту, присел и развёл руками траву. Снизу ему в лицо ударил свет, переливающийся, будто солнечные зайчики на поверхности буйного каменистого ручья. Глядеть на это прекрасное зрелище — одно удовольствие. Ощущение того, что свет, засиявший лишь мгновение назад, сначала будет становиться ярче, но уже через миг начнёт тускнеть и вскоре совсем погаснет, заставляло затаить дыхание и, не отрывая глаз, взирать на переливы. Красота, которая неминуемо закончится ещё до того, как успеваешь ей всецело насладиться, мнится ещё прекрасней. А если знаешь ещё до встречи с подобной красотой, что время, отведённое на любование, будет исчисляться мгновениями, в тебе зарождается грусть, которую может одолеть, пускай даже на короткий срок, лишь эта самая ускользающая красота.

— Нашёл! — услышал нуониэль со стороны деревни. По земле пошла дрожь от тяжёлой поступи деревенских мужиков. Не успел нуониэль опомниться, как его обступили несколько человек, жадно вглядывавшихся в длинные, тоненькие лучи света, брызгавшие беспорядочно во все стороны из цветка, между рук сказочного существа. Среди подбежавших оказался и Мот. Он сразу же упал на колени перед цветком и протянул к нему руку. В тот момент, когда Мот чуть не коснулся цветка пальцами, чтобы сорвать, нуониэль остановил его.

— Пусти! — закричал Мот, высвобождая свою руку из крепкой ладони нуониэля. — Все колени вчера стёрли себе, в поисках этой ископыти! Всю округу на корячках обползали! Кто-нибудь, принесите флягу иль другой сосуд!

Затем он снова потянулся за цветком, но нуониэль опять не позволил сорвать такую прелесть. Тогда Мот не сдержался и оттолкнул нуониэля. Сказочное существо упало на спину, а когда поднялось, увидело, как Мот держит в руке тускнеющий стебель.

— Зачем же ты так, Мот? — испуганно спросил молодой крестьянин Молнезар. — Он же калека. Ан как зашибёшь?

— Да пропади ты пропадом, Молнезар, тварюга подземная! — выругался Мот, замахнувшись на парня. — За каплю нектара этой ископыти я и свою Унди выкуплю и Всенежу твою. А если повезёт, так и вообще всех полонённых. Ну, где там?

Подбежал пастушок Еленя в своей широкой соломенной шляпе. Тот самый, с коровой, кто первым увидел путников накануне. Он подал Моту маленькую глиняную бутылочку, размером меньше детского кулачка. Мот осторожно сдавил стебель цветка, которого уже почти не было видно в его руках. В бутылочку побежали капельки, ничем не отличающиеся от росы. Закупорив сосуд, Мот стряхнул с руки уже невидимый цветок и направился обратно к деревне. Остальные мужики только кинули на нуониэля хмурые взгляды и последовали за Мотом. Нуониэль же просто смотрел вслед удаляющимся и слушал, как они обсуждали произошедшее. Кто-то радовался тому, что увидел идэминель, другой уже строил планы, как они будут торговаться с похитителями их детей. Крестьянин Молнезар, над которым уже успели посмеяться, пытался донести до своих земляков какую-то сложную мысль, вертевшуюся у него в голове. Однако, по скудоумию, никак не мог подобрать слова. Он говорил о нуониэле, его веточках на голове, полевых цветах и связи между всем этим. Говорил он спешно, сумбурно. Мужики не слушали его, а только смеялись в ответ. Уже подходя к домам, Молнезар махнул на них рукою, потом глянул на нуониэля и пошёл к своей избе. На его пути тут же вырос Воська. Слуга рыцаря заговорил так громко, что даже нуониэль на склоне холма всё услышал.

— Добрый человек, — обратился к селянину Воська, — не ссудишь мне кожаных лоскутков господину на доспех латный?

Молнезар выпучил глаза на Воську, и тому пришлось повторить свою просьбу. Но расстроенный крестьянин и на слугу рыцаря махнул рукою, а затем поспешил прочь.

— Господин нуониэль! — окликнул его Воська. — Собирайтеся сюда наверх: покушаем и — в обратный путь. Сегодня отправляемся домой! Вот глянете, какой у господина Ломпатри зáмок — сразу ахнете!

Он покрутился, не зная, куда ему теперь идти, потому всплеснул руками, выругался и скрылся за избами. Теперь, когда все исчезли, нуониэль заметил, что у крайней избы на завалинке тихо сидит Закич. Вероятно, он уже давно там обосновался и наблюдал за происходящим, не привлекая внимания. Закич, этот грубый и, порой, резкий человек, на самом деле был добрее, чем могло показаться. Его слова звучали обидно, но по лицу Закича любой понял бы, что этот человек способен сострадать, как никто иной. Ведь именно Закич, пуще прочих спутников, старался сохранить нуониэлю жизнь. Когда Воська и Ломпатри просто беспокоились, Закич скакал по Дербенам в поисках синего вереска. Теперь же он сидел и беспристрастно следил за тем, как существо с перебитым горлом швыряют на землю.

Нуониэль подошёл к нему, и некоторое время стоял, глядя в глаза. Тот спокойно разглядывал белый бинт на шее нуониэля.

— Вот такие дела, приятель, — сказал Закич. — Что тут скажешь? Для кого-то зáмок — это тёплый завтрак при свечах, подле тёплого камина, а кому-то и темница с крысами и мокрыми кандалами. Тебе, видать, второе достанется. Не знаю, как там у вас в нуониэльском царстве-государстве, но тут, если у тебя нет родословной или звонкой монеты, то помрёшь тем, кем родился. Коль родился в семье травника — быть тебе тоже травником. Появился на свет в хлеву — будешь коневодом. Ты думаешь, я коневод? Ан вот и нет! Грош цена тому, что пошёл по свету в поисках счастья. Даром потратил молодые годы, а последние медяки ушли на то, чтобы освоить письмо и чтение. Что и говорить: зря три года трудился подмастерьем у чокнутого скотского лекаря. Каликом перехожим не стал. Даже хожалым никто не назовёт. Жрецом тоже не заделался — одного умения читать мало оказалось. Да и врачевать толком не умею. По правде сказать, только тебя, господина нуониэля, я и поставил на ноги. Да и то в толк не возьму, как это вышло. Помереть ты должен был, господин наш. А отчего не помер? Глянь сколько проблем теперь! Иль вы, зверушки, все такие, что сначала — хоть вперёд ногами выноси, а через седмицу будете егозой скакать? Может на вас всё как на собаках заживается? Не знаю я ничего, зверушка ты наш. Только вот нутром чую, что в твоём спасении моей заслуги нет. Да, сумбурно сказал. А ты уж теперь сам думай.

Закич поднялся с завалинки и пошёл к колодцу, где уже стояла запряжённая телега. Перед тем, как исчезнуть за избой, он остановился и снова глянул на нуониэля.

— А с ископытью ты лихо дал! — сказал он с улыбкой. — В миг нашёл! Не видал я такого ещё. Ай да господин нуониэль!

Разговор Ломпатри и Вандегрифа, начавшийся накануне вечером, затянулся чуть ли не до самого утра. Рыцари пили деревенский мёд и вспоминали родные края. Иногда они возвращались к вопросу, касающемуся их нынешнего положения, но каждый раз обсуждение превращалось в томление по близким сердцу холмам, дорогам, лесам и лугам Атарии. Несвежий мёд со дна кувшина казался таким сладким, когда один из рыцарей говорил о родных местах, запавших в душу, а собеседник вспыхивал счастьем оттого, что и сам бывал там и видел эти облака и слышал этот ветер, листающий книги зелёных рощ и плавающий в волнах золотистых нив. А если в этой тёмной горнице покосившегося и давно остывшего от сырости дома всплывало имя, знакомое обоим рыцарям, то пропадала и ночь, и пыльные лавки вдоль стен, и храп Воськи в соседней комнате. Всё вокруг превращалось в небыль — предметы, еле-заметные в свете восковых свечей, расплетались на тонкие белые нити и исчезали в тумане времени, словно воспоминания. И стол, и свечи и сам полночный разговор хоть и происходил наяву, уже был для обоих рыцарей всего лишь воспоминанием о тяжёлых днях невзгод и скитаний.

Вандегриф оказался человеком непростым. Физической силы в нём хватило бы на десятерых, но пресловутой родословной всего ничего. Особых талантов в ратном деле Вандегриф не имел, но его выносливости и способности переносить тяготы жизни позавидовал бы любой рядовой воин. Титул он получил от отца, который родился в семье купца, но, совершив немало подвигов в военных походах, удостоился столь высокого звания за свои деяния. Купечество, считавшееся занятием неблагородным, пришлось бросить. Вандегриф владел крошечным наделом, прибыли от которого хватало только на самое необходимое. Недостаток средств он восполнял связями в высшем обществе. С его бойким нравом и крепким здоровьем, он быстро завоевал любовь рыцарства и стал желанным гостем в множестве благородных домов Атарии. Его везде принимали за доброго малого. Вандегриф, несомненно, стеснялся своего невысокого положения и скудных, по рыцарским меркам, доходов. Поэтому всегда, когда появлялась возможность, он брался за работу, сулившую золото или хорошее отношение приближённых короля. Неистощимое здоровье Вандегрифа не редко служило ему хорошим подспорьем в разных сложных делах. Не всякий гонец помчит коня в холодную, дождливую ночь, доставляя срочное поручение. Не многие рыцари вызовутся охранять караван в далёкую Местифалию по старой дороге, лежащей через густые леса, кишащие разбойниками. И уж конечно найти человека, способного без лишних вопросов отправится на поиски бежавшего преступника не так-то просто. Вандегриф брался за любую работу и всегда получал с этого и золото, и благосклонность заказчика. Однако с делом рыцаря Ломпатри выходило иначе. Смерть — неизбежный спутник жизни рыцаря. Вандегрифу постоянно приходилось сталкиваться с нею. Всё же прямой приказ убить человека он получил впервые. Бывали случаи, когда ему приходилось выполнять не самую чистую работу, но столь жуткого задания ему ещё не доставалось. Его сюзерен, рыцарь Мастелид из Биркады, дал подобное поручение не в порыве гнева, а с холодным расчётом и затаённой издавна ненавистью к Ломпатри. К тому же, ключевым моментом во всей этой истории являлось то, что предстоящие события необходимо держать в тайне. Несомненно, подобное дело, стало бы о нём известно, наложило бы серьёзный отпечаток на репутацию как Вандегрифа, так и Мастелида. Но Мастелид не без основания полагал, что, попадись убийца на месте преступления, имя заказчика вряд ли всплывёт: кодекс чести был для Вандегрифа не пустым звуком. Вандегриф тоже это понимал. Если бы убийство провалилось, Ломпатри не оставил бы Вандегрифа в живых. На первый взгляд может показаться, что сохранить жизнь Вандегрифу — хорошая идея. Но Ломпатри — восхитительный стратег — сыграл бы эту партию иначе. Конечно, Вандегриф свидетель того, что Мастелид — заказчик убийства. Доберись Ломпатри до короля с таким свидетелем — Мастелид оказался бы в темнице или в бегах. Скорее всего, в бегах. Вандегрифу же суждено было бы потерять титул и земли и влачить бедственное существование, отравленное ненавистью к самому себе за совершённые ошибки. Ломпатри бы оказался снова на коне, но проблемы вражды с Мастелидом всё это не решило бы. Ломпатри прекрасно знал положение Мастелида в Атарии. Король Хорад в любом случае не посмел бы лишить жизни этого человека. Рано или поздно Мастелид встал бы на ноги. И, скорее всего, это произошло бы в одном из соседних государств. А что случилось, если бы он присягнул другому королю и, уйдя к нему на службу, прихватил бы с собой всю свою вотчину? Тогда новая война была бы лишь вопросом времени. Поединок между Вандегрифом и Ломпатри мог быть только боем насмерть. Но как бы жил в случае победы Вандегриф, зная, что убил рыцаря, которого несправедливо оклеветали и выдворили из родных краёв, лишив всего? Выходило так, что черноволосому рыцарю Вандегрифу грозила либо смерть, либо вечные угрызения совести и осознание своего бесчестного поступка, что для человека его идеалов — хуже погибели. К его счастью, перед самым отбытием из Атарии, король приказал Вандегрифу явиться ко двору. Король уже был в курсе, что Вандегриф отправился на поиски Ломпатри. Конечно, об истинной цели поисков он мог только догадываться, но здесь ни то что король — любой посадный торговец с каплей мозгов ясно увидел бы намерения Мастелида. Король сделал вид, что не имеет понятия о мотивах Мастелида, и сообщил, что раз Вандегриф и так ищет Ломпатри, то пусть заодно и передаст ему важную грамоту. Теперь, когда Вандегриф держал в руках приказную грамоту, восстанавливающую Ломпатри в титуле и владениях, вопрос сохранения чести встал перед рыцарем-наёмником ребром. Оставалось лишь признаться себе, что предстоит выбирать, кого предать — своего сюзерена, давшего приказание убить Ломпатри или же короля, давшего понять, что Белый Единорог должен остаться жив. Ломпатри разгадал все эти хитросплетения. Поначалу Вандегриф не знал, как ему поступить. Чтобы хорошенько всё обдумать, ему понадобилось время. Поэтому он отправился туда, где Ломпатри никак не мог появиться: в самую далёкую провинцию Троецарствия. И по прихоти судьбы, именно тут два рыцаря и встретились. Судьба просто заставила черноволосого рыцаря Вандегрифа сделать выбор.

Решение Вандегрифа не вынимать меч из ножен переполнило радостью душу скитающегося рыцаря. Ломпатри от волнения так и не сомкнул глаз этой ночью. Он чувствовал себя легко и свободно, он хотел парить над миром словно птица. Только вот стратег в нём не умер, и рыцарь решил немедленно возвращаться в Атарию. После стольких месяцев странствий ему, несомненно, хотелось вновь оказаться в родных краях. Но при этом Ломпатри уже точно знал, как ему вернуться в провинцию Айну и заставить обидчика заплатить высокую цену за свои тёмные дела. Необходимо всего лишь целым и невредимым добраться до стольного града и преклонить колено перед королём. После можно будет не прятаться по углам, и открыто заявить о себе. В сопровождении королевской гвардии, Ломпатри безопасно доберётся до близких сердцу холмов, усеянных сочными виноградниками. Мастелиду не удастся собрать войска так скоро и дать Ломпатри отпор, спрятавшись в его же замке. А если и соберёт он жалкую горстку людей и позволит себе выступить против гвардейцев короля — на него обрушится вся Атария. Как бы там ни было, добраться целым до короля Хорада, а дальше жизнь Мастелида будет у Ломпатри в руках. И даже если король, после всего случившегося, не позволит лишить предателя жизни, участь этого вероломного человека, так или иначе, незавидна. Его можно заточить в сырое и тёмное подземелье замка провинции Айну, и гноить там годами, уверяя короля, что выпустишь гада совсем скоро. Уверения придётся сдабривать ящиками лучших вин из старых заделов, однако овчинка стоит выделки. Ещё мерзавцу можно отрезать ногу или руку, оставив до конца дней калекой. Или же вырвать лживый язык. Но можно и оставить его в добром здравии? Теперь, когда всё открылось, знать и король несомненно отвернуться от этого гнусного человека. Несколько пожаров в его вотчине и наш предатель пойдёт по миру. И вряд ли кто-то протянет ему руку помощи. А вот Ломпатри на это очень даже может пойти. Как будет приятно сделать бывшего рыцаря и кровного врага своим шутом!

Перед рыцарем, который так долго бродил по чужой земле, день ото дня терпя лишения и теряя облик благородного человека, открывались новые весёлые горизонты. Утром того дня он вышел на крыльцо покосившейся избы в отличном настроении. Холодный воздух бодрил, а первые лучи солнца тут же согревали. Но теперь это было вовсе не неприятно; это, напротив, только подчёркивало бурлящую вокруг жизнь. Стоял чистый день полный надежд.

— Жизнь! — воскликнул Ломпатри, и потёр себя обеими руками по груди. — Давненько у меня не было завтрашнего дня! Воська! Что там с пожитками?

Слуга поспешил к своему господину, и стал долго извиняться за то, что повозка ещё не готова к отбытию, а кони в стойлах. Коневод где-то пропадает, а одному ему — бедному немолодому слуге — со всем не управиться. Осматривать пожитки пришлось на конюшне.

Ухоженные стойла поразили и Ломпатри. Он сразу заметил, что к животным здесь, в Степках, относятся с почётом и уважением: сена припасено впрок, кровля не течёт, а пол из песка, причём не грязного, смешанного с нечистотами, а свежего, крупного и плотного.

— Эко диво! — воскликнул Ломпатри, завидев в дальних стойлах статного жеребца; этот конь поразил его ещё больше, чем ухоженная конюшня. — Караковый красавец, чей же ты такой будешь?

Ломпатри приблизился к коню и погладил его по шее.

— Истинный дэстрини! — восхитился рыцарь.

— Он самый, — согласился Воська. — Должно быть, это конь господина Вандегрифа.

— Гляжу на него, — начал Ломпатри, поглаживая жеребца, — и сразу что-то внутри сжимается. Так и хочется продать к лешему Бирюзовое всхолмье да вот такое чудо природы взять.

— Отчего же не продать? Господин Фендир Диваний уже давно просит вас оказать ему честь и продать имение.

— Пропади пропадом этот Фендир! — отмахнулся Ломпатри. — Бирюзовое даёт доходу аж до четырёхсот золотых в год. Ни за что не продам! Даже за дэстрини! А до всхолмья ещё добраться надо. Показывай, что у нас есть.

Они прошли к повозке и стали разбирать свой скромный багаж. Самым ценным у Ломпатри был доспех: искусная стальная работа инкрустированная серебром. Фермерам и виноделам Бирюзового пришлось работать несколько лет, чтобы рыцарь смог приобрести этот комплект. Однако сейчас латы, кираса, шлем и наручи выглядели не лучшим образом. Ржавчина уже съедала края и изгибы дорогого изделия, стёртые заклёпки скрипели и сыпались металлической стружкой, а сухие кожаные ремешки и вовсе — чуть потянешь за них — рвались.

— Кожи достать не удалось! — извинился Воська, складывая доспехи в дырявый мешок из-под картошки. — Нету.

Ломпатри, в ответ на это, лишь махнул рукой, а потом и вовсе отвернулся: глядеть на то, как время съедает вещи, которые по праву можно назвать произведением искусства, оказалось невыносимым. В карманах рыцаря звенело всего-то три серебряника. Благо, что тетива на трёх охотничьих луках осталась в хорошем состоянии: можно без проблем подстрелить крупную дичь и обеспечить себя провиантом на неделю, а то и дольше. Стрел припасли с лихвой. Кое-что из залежавшейся еды ещё оставалось съедобным. Глиняные горшки уже потёртые, но без трещин, полнились тёмной, прохладной питьевой водой. Остальной походный скраб, такой как верёвки, кресало и тому подобные вещи, сильно износились, но, при бережном обращении, могли служить ещё некоторое время. Среди прочего Ломпатри и Воська осмотрели багаж нуониэля: сундук с тряпками и длинный футляр с кучей карт. Открывать футляр и сундук они не стали. Ломпатри аккуратно взял в руки завёрнутый в кусок мешковины клинок нуониэля. Скинув мешковину с оружия, рыцарь с восхищением стал разглядывать меч.

— Тонкая работа, — заметил он, глядя на изогнутое лезвие. — Такой красоте мешковина не подходит. Придумай что. И с доспехом разберись! Уже ржавчина пошла. Срам!

Воська обошёл повозку с другой стороны и достал откуда-то из кучи вещей берестяные ножны. Он протянул свою поделку хозяину.

— Когда это ты успел? — удивился Ломпатри.

— Не беспокойтесь, господин Ломпатри. Не в ущерб другим делам вышло. Всё в полном порядке.

Рыцарь вложил клинок нуониэля в ножны, а затем вновь обнажил его. Береста туго обхватывала сталь — оружие не выпало бы из ножен само по себе. С другой стороны отверстие было достаточно просторными, и меч вынимался без лишних усилий. Ломпатри всмотрелся в лезвие и разглядел тонкие, неровные, серые линии, идущие одна за другой, словно борозды на весеннем поле, где лежит много валунов. Эти валуны не вспахать и поэтому фермерам приходится огибать препятствия. Из-за этого пашня выходит не прямая, а извилистая, где следующая борозда, неизбежно повторяет путь предыдущей. Бороздки свидетельствовали о том, что клинок выкован из слоёной стали. Ломпатри слышал об искусстве кузнецов с востока, но сам ни разу не видел подобного оружия. Узоры, которые рисовали серые линии слоёного металла, проявляли себя во всём многообразии, являя взору невероятные картины будоражащие воображение. Здесь угадывались и океаны и острова и горы, королевства и княжества, битвы народов и покой пустыни. Ломпатри столь долго всматривался в линии, что ему показалось, будто бы они пришли в движение и рисуют ему новые и новые картины. И чем дольше он смотрел, тем ужаснее становились видимые сюжеты. Из бороздок лилась кровь, валило пламя, вздымались и осыпались твердыни. От всего этого веяло ужасом. В конце концов, в сером металле удалось разглядеть голову невероятно страшного существа, тёмного и непонятного. Эта химера выглядела столь омерзительно, что Ломпатри стало тошнить, но взгляд от клинка он оторвать уже не мог. Чудовище повернуло свою голову и взглянуло рыцарю прямо в глаза. Страх и ужас полностью сковали Ломпатри.

— Господин рыцарь!

Голос Воськи в миг снял пелену с глаз и разума Ломпатри. Чудовище исчезло, а рыцарь снова оказался в конюшне. В руках он держал обычный тонкий, изогнутый меч с изысканным навершием, украшенным дорогим красным лалом. Ломпатри быстро вложил меч нуониэля в берестяные ножны, швырнул его на телегу и отошёл в сторонку. Рыцарь согнулся в три погибели. Не успел Воська подбежать к своему господину, как бледного рыцаря стошнило прямо на чистый песок конюшни.

— Ох, подземные твари! — воскликнул Ломпатри, держась за живот. — Пропади пропадом этот вонючий вертеп! Дышать здесь нечем! Рыцарь спешно покинул конюшню, оставив слугу в недоумении: таким Воська своего господина ещё не видел.

Новость о том, что Мот нашёл идеминель, быстро разнеслась по Степкам. Незамысловатый план Мота выменять сок редкого растения на дочь, тоже в миг стал известен всем. Особой радости этот план, конечно же, не вызвал: недалёкие крестьяне хоть и не слыли мудрецами, однако понимали, что провернуть задуманное вряд ли удастся. У разбойников есть оружие, а у крестьян нет. Разбойники хитрые, а провинциальный люд, столетиями живущий на одном месте среди бескрайних степей, никогда не имел дела с торговлей на грани преступления и со сделками на грани жизни и смерти. Деревенские чесали затылки, поглаживали бороды, сжимали в раздумье губы и хмурились, хмурились, хмурились. Простолюдины красного словца за пазухой не держали, и от этого не могли тот час же разнести план Мота в пух и прах. Да что и говорить — им оказалось сложно даже выразить вслух то, что затея с редкостным цветком не стоит и выеденного яйца. Причём то, что план этот шит белыми нитками, через минут двадцать понимали уже абсолютно все. Чтобы вернуть женщин, одного цветка мало: чудесное растение у крестьян попросту отберут! Здесь нужен хороший воин, а то и два. И как же постичь замысел реки времени, если совершенно случайно оказавшиеся в Степках два рыцаря, собирают свой скраб и отправляются обратно, в мир больших городов и высоких крепостных стен из прочного камня?

Деревенские высыпали на улицу и встали подле своих изб. Дети бегали вкруг повозки и лошадей, стоящих посреди деревни у колодца, вырытого почему-то на самом холме. На крышке колодца сидел Закич, пиная валявшийся у его ног вещевой заплечный мешок. Коневод щурился от косых солнечных лучей, бьющих прямо в глаза, и теребил кончик своей жиденькой бородки. Воська сновал взад-вперёд с мешками, сумками, уздечками и прочими вещами, стараясь поскорее приготовиться к пути.

К колодцу подошёл нуониэль. Где он гулял до этого — неизвестно. Ходил ли близ деревни или же заходил в дом покойного звездочёта. Детвора радостно окружила его и продолжила свои шумные игры, стараясь вовлечь в них диковинного гостя. Нуониэль не обращал на детей внимания. Его взор приковал малыш, который только недавно научился ходить, и теперь старательно вышагивал поодаль от всех, расставив руки, чтобы не завалиться на бок. Ребёнок был босой, в рваных штанишках из мешковины и в сковывающем движения зипунчике подбитым шерстью. Нуониэль подошёл к ребёнку и поднял его на руки. Оглядев крестьян, он направился к главному дому, где стояло большинство из них. Подойдя к молодому парню, он отдал ему ребёнка, который радостно воскликнул: «папа!»

Дети, играющие с прутикам вокруг нуониэля галдели всё громче и громче. Угомонить их, казалось, уже невозможно. И тут староста рявкнул на них что было сил:

— А ну ж! Оголтелые, сгиньте! Вон рыцари идут, — прошипел он.

На другой стороне, из дома звездочёта Мирафима появились Ломпатри и Вандегриф. Оба в чистых белых рубахах и небрежно накинутых на плечи лисьих шкурах. Оранжевый мех горел на остывающем осеннем солнце, и всем видевшим это показалось, что ещё очень тепло, и зимы не будет долго-долго. Но жёсткий ветер и порывистые переливы туч предвещали конец осенней прохлады и скорое начало зимних морозов.

— Через семнадцать дней мы доберёмся до Кирина, — сказал Вандегриф, когда они шли к своим коням. — Половой в одном из тамошних кружал мой давний знакомый — он пособит нам с золотом. Оттуда до наших краёв дней десять. Здесь нас никто не знает, посему в Вирфалии можно не скрывать наши лица. На родине придётся облачиться в крестьянские рубахи, чтобы добраться до Анарона неузнанными. А после того, как вы встретитесь с королём, мы в открытую выступим на предателя Мастелида. Так что уже через пару месяцев вы, господин, будете лежать на мягких шкурах в своём замке и пить любимое вино.

— Пересечь Вирфалию будет не так просто, как вам кажется, господин, — заметил Ломпатри.

— Соблаговолите объяснить, почему, — попросил его Вандегриф. — От этого может зависеть выбор пути.

— Утомительная история. Мне хочется быстрее убраться из этого места. Лучше я поведаю об этом по дороге.

Ломпатри понимал — спешно покинувший Дербены рыцарь Гвадемальд не станет убеждать короля Девандина в том, что рыцарь Гастий пал не от руки атарийца: у бедняги куча своих забот. Скорее всего, уже вся Вирфалия гудит о том, что некий подлец Ломпатри коварно убил благородного вассала короля. Всё, на что мог надеяться рыцарь — это, что война между двумя царствами ещё не началась из-за всей этой истории. К счастью, ключ к решению проблемы у Ломпатри был, но сейчас рассказывать об этом Вандегрифу не к чему. Даже учитывая то, что черноволосый рыцарь совсем не любил сказочных существ.

Деревня собралась посмотреть, как гости отправляются в путь. Рыцари уже сидели на своих конях. Жеребец Вандегрифа поражал всех своей красотой. Чахлый конь Ломпатри, свита и прогнившая телега выглядели жалко. Воська, сновавший вокруг, придавал экипажу комичности: требовалось погрузить багаж, подставить ступеньки рыцарям, чтобы те сели на коней, прицепить телегу к вьючной лошади, не забыть устроить на телегу нуониэля, который не хотел ехать верхом на лошади. А самое страшное для Воськи — подать нуониэлю его тонкий меч, в берестяных ножнах. Меч всё так же пугал добродушного слугу, но благородный господин в пути должен иметь при себе своё оружие, и кому-то необходимо это оружие подать. Если снимать мерки с этой страшной вещи, для того, чтобы сделать ножны, оказалось не столь пугающим занятием, то теперь, когда меч находился в непосредственной близости от рук сказочного существа, Воська почувствовал почти животный страх. Без своего хозяина меч просто выглядел страшно. Нуониэль же этим оружием владел и мог, если бы помнил как, устроить в деревне настоящий кровавый пир. И кто знает, может, именно теперь к этому недочеловеку вернётся память, а вместе с ней и неистовая ярость, которую старому слуге довелось увидеть тогда на перекрёстке.

Воська всё пытался добиться в этом деле помощи от Закича, который не имел никаких предрассудков по поводу меча и нуониэля. Но коневод сегодня оказался совершенно бесполезен. Он сидел на колодце и наблюдал за происходящим с тем видом, который как бы говорил: «раз вы все такие умные — делайте, как разумеете, а я хоть и глуп, но делать желаю всё по своей собственной воле». Так он и сидел, пиная ногою свой поношенный заплечный мешок.

— Закич! — окликнул его Ломпатри уже не в первый раз. — Куда ты, бестолочь, сгинул?

Заметив, что коневод продолжает сидеть сиднем, слыша зов своего сюзерена, Ломпатри удивился. Стало ясно, что дерзкий малый не собирается проверять упряжи коней. Рыцарь дёрнул за уздцы. Его конь медленно повернул и, звеня упряжкой, подошёл к колодцу.

— Итак, — произнёс Ломпатри.

Закич поднял глаза на своего хозяина и тяжело вздохнул. Потом он спрыгнул с колодца и молча направился к телеге. Он подошёл к Воське. Старый слуга теперь боялся не только меча, но и гнева Ломпатри, за непослушание коневода. Закич махнул на Воську рукой.

— Эх ты, деревня! — сказал он и вытащил из кучи скраба страшный меч. Он обошёл телегу кругом и отдал меч сидящему на другой стороне нуониэлю. Затем он коснулся покрытого пожелтевшими травинками подбородка этого существа и поглядел на его шею.

— Чтобы ни у кого не осталось вопросов, скажу всё от сердца, — начал Закич громко, так, чтобы его слышал не только Ломпатри, но и все остальные.

— Когда я тебя увидел в том зловонном кабаке, господин рыцарь, я сразу понял — с тобой допрямо хватишь лиха.

— Да как ты смеешь, дрань! — заорал на Закича Вандегриф, и пришпорил своего маститого коня, чтобы подскакать к мерзавцу и всыпать ему розгой, которую он по обыкновению всегда держал в руках, сидя на своём дэстрини, но которой никогда не касался дорого животного.

— Господин Вандегриф, — осадил его Ломпатри, — прошу вас умерить пыл! Этого человека не научить манерам, даже если забить до смерти.

— Именно это я и собираюсь сделать, с вашего позволения! — закричал Вандегриф и уже занёс над головой Закича розгу. Коневод же, не обращая внимания на опасность, продолжал врачевать нуониэля, который закатил от боли глаза и еле дышал. Закич то и дело подносил к носу нуониэля травы с резким запахом, чтобы тот не потерял сознания.

— Позвольте же ему договорить, господин, — закричал Ломпатри, подъехав к Вандегрифу. — И пусть закончит осматривать рану господина нуониэля. Вы можете задеть благородного чело… благородное существо, если учините расправу сейчас же.

Вандегриф опустил розгу и подал назад. Однако глаза рыцаря пылали яростью и жаждой справедливости.

— Кому, как не вам, господин Вандегриф, знать, что благородство не передаётся по наследству, — сказал Ломпатри уже спокойнее. — Пускай этот скверный человек закончит свою речь как может. А там посмотрим, чего он заслуживает.

— Не только скверный человек, но и коневод, — снова заговорил Закич так громко, чтобы слышали не только рыцари, но и селяне. — Точнее, ты нанял меня как коневода, господин рыцарь. Только вот ты не заметил, что всю дорогу я ещё и лекарь, и травник, и дозорный. Как-то у вас, господ, не принято вникать в то, сколько взвалено на плечи простолюдинов. Я не серчаю на тебя, Ломпатри: с тобою я получил то, что хотел. Я мечтал о приключениях, странствиях и опасности. Мне опротивела сытая, жирная жизнь. А с тобою я понял, почём пуд соли. Пока я получал свою монету, и жизнь была мне в новинку, я терпел твои выходки и спесь. Токмо нынче всё иное. Платы от тебя больше нет, а по диким землям мне без твоей компании пройти спокойнее.

Ломпатри отстегнул от пояса мешочек, достал оттуда три последние серебряные монеты и кинул их под ноги Закичу.

— Здесь с лихвой, — буркнул Ломпатри. — Провались ты пропадом, неблагодарный.

— А я прощаюсь не из-за платы, — закончив перевязку нуониэля, сказал Закич. — Ты меня своею меркою не мерь — я жизнь на монеты не чеканю. Я по правде жить хочу. И бежать, как ты и твои благородные дружки не стану.

Ломпатри ухмыльнулся и покачал головою. Вандегриф заметил это и пришел в недоумение.

— Нам пора в путь, господин Вандегриф, — улыбаясь, сказал Ломпатри. — Не тратьте сил на этого человека: он лишился разума.

— Признаюсь, я с трудом понимал, о чём он толкует, — сказал Вандегриф.

— Этот бедолага решил помочь здешним крестьянам вернуть полонённых разбойниками детей. А меня вздумал корить в том, что я не желаю ввязываться в это, — объяснил, смекнувший обо всём Ломпатри.

Вандегриф рассмеялся. Ломпатри и сам не сдерживал свой смех. Все остальные не нашли в сказанном ничего смешного. Даже Воська, который обычно вторит своему хозяину, стыдливо опустил глаза.

— Это же Вирфалия, простолюдин! — обратился к Закичу Вандегриф. — А мы атарийские рыцари. Ни золота, ни чести в помощи этим бедным селянам не сыскать. К тому же, здесь бандиты под каждым кустом. Переступать им дорогу — смерть верная. Господин Ломпатри поведал мне, что на вас уже напали эти негодяи. Готов поставить своего коня на то, что они уже ищут вас по всем Дербенам, чтобы отомстить. Я остался в этой дыре только потому, что сюда не сунется ни одни разумный человек. Я хорошо платил крестьянам, чтобы они прятали меня и моего коня от посторонних глаз. Теперь же, когда вирфалийские солдаты покинули провинцию, закона стало ещё меньше. Если эта деревня переживёт зиму, я буду удивлён.

Закич вернулся к колодцу и посмотрел в него. Там на чёрной воде колебался светлый круг утреннего неба. Из колодца тянуло сырым холодом. Закич снова стал вольным. И первое, что он почувствовал — этот морозный запах подземных вод. В голове кружились обрывки мыслей, и невозможно было остановиться на чём-то одном. Он думал и о трёх серебряниках, лежащих на земле, и о Воське, который может быть и не прочь отправиться с ним, но ни за что не оставит Ломпатри. Ещё постоянно всплывала мысль о том, сколько придётся стоять тут у колодца, чтобы скрипучая телега окончательно скрылась из виду. И нуониэль. Его рана постепенно затягивалась. Признаков мертвянки так и не появилось. Всё же говорить нуониэль не сможет ещё очень долго: дыра от стрелы прошла прямо посередине, и в глубокой дырке, куда можно свободно просунуть палец, Закич хорошо просматривал пробитое горло. Сегодня нуониэль упал, но кровотечения не последовало. Неужели выздоровление этого сказочного существа действительно заслуга Закича?

Ломпатри тем временем приказал Воське двигаться. Слуга, цыкая зубом, повёл лошадей вперёд, похлёстывая животных прутиком. Телега заскрипела и тихо пошла вниз по склону холма, трясясь так, что нуониэль, сундук и пожитки рыцаря подпрыгивали и грохотали. Несмотря на неровную дорогу, нуониэль выглядел спокойнее прочих путников: Воська, запрыгнувший на телегу, продолжал переживать о лошадях, поглядывая то на упряжь, то на копыта, а рыцари погрузились в тяжёлое молчание. Нуониэль присел на телеге, пощупал себя за горло и посмотрел на широкие спины рыцарей. Их качало как игрушки-неваляшки. Это выглядело забавно, но, как заметил нуониэль, никто из крестьян и не думал улыбаться.

Потом на их пути, откуда ни возьмись, появился мальчуган лет четырёх с большущими, ясными глазами. Он стоял у края дороги, держа во рту палец, и с интересом следил за отъезжающими. Когда нуониэль посмотрел на ребёнка, столкнулись два мира. Один был молод и жаждал разобраться в том, что происходит вокруг, а другой — старый, пытался понять, что же случилось где-то внутри. Что заставляет двух рыцарей покидать этого ребёнка и тех, кто сейчас в лапах разбойников?

Нуониэль открыл свой сундук. Там, среди прочего лежала лисья меховая накидка. Возможно, в прошлом, в те времена, о которых он не в состоянии вспомнить, нуониэль и сам сидел в седле с лисьей накидкой на плечах? И его также смешно покачивало из стороны в сторону? Закрыв сундук, нуониэль взял свой меч, берестяной футляр с картами и спрыгнул с телеги. Воська сразу заметил это и страшно забеспокоился. Сначала ему показалось, что нуониэль упал, но, заметив, как уверенно тот стоит на земле, слуга рыцаря сразу понял, в чём дело.

— Господин Ломпатри! — дрожащим голосом позвал он своего хозяина. Но господин Ломпатри не обращал внимания на своего слугу. Воське пришлось спрыгнуть с телеги и подбежать к рыцарю. Только тогда Ломпатри осадил коня и глянул назад, туда, куда встревоженный слуга указал кривым пальцем. Там, на дороге, нуониэль присел рядом с любопытным мальчиком. Тот улыбался сказочному существу, но при этом страшно смущался. Нуониэль взял одну из пожелтевших веточек лиственницы на своей голове и отломил от неё одну иголочку. Он протянул её мальчику, который застенчиво принял подарок. Ломпатри показалось, что в руках ребёнка, пожелтевшая иголочка снова налилась зелёным цветом лета. Но с такого большого расстояния он ничего не мог сказать наверняка.

— Моя Илиана, видела бы ты это болото! — вздыхая, снова прошептал сам себе Ломпатри.

— Что вам за дело до этого недочеловека? — спросил Вандегриф.

— Он спас мне жизнь.

— Вы поклялись следовать за ним, покуда не отплатите ему той же монетой?

— Нет.

— В таком случае, вам нет причин беспокоиться. Если вы не клялись честью служить вашему спасителю, то вы вправе покинуть его по желанию.

— Так-то оно так, господин Вандегриф, да только не всё оно эдак, — загадочно произнёс Ломпатри и пришпорил коня.

Поравнявшись с нуониэлем, рыцарь спешился.

— Господин нуониэль, — обратился к нему Ломпатри, — я настоятельно рекомендую вам продолжить путь с нами. Затея моего глупого слуги не стоит внимания. Я понимаю ваш порыв: это стремление к участию в благородных стяжаниях. Но это вирфалийские крестьяне; в помощи им нет славы атарийским рыцарям. Вам — прибывшему из совсем далёких краёв — и подавно. Если вы желаете помочь этим людям, то я готов сделать вам разумное предложение. Вы отправитесь со мною в Атарию, и там я щедро отблагодарю вас за спасение моей жизни. Золота, которое вы получите от меня, хватит, чтобы снарядить отряд, по меньшей мере, в полсотни наёмников. Так, вы поквитаетесь со здешними бандитами вволю.

Нуониэль положил руку на плечо Ломпатри и посмотрел ему прямо в глаза. Затем, он показал свою перевязанную шею и поклонился, выражая тем самым благодарность рыцарю за то, что тот его выходил. Это означало расставание.

— Воська! — позвал слугу Ломпатри. Тот спешно подбежал к говорящим.

— Господин нуониэль говорит, что благодарен вам за уход, — протараторил Воська.

— Это понятно и без тебя, дурень, — буркнул Ломпатри. — Господин нуониэль, оставить вас здесь, было бы с моей стороны верхом безрассудства. Однако, на родине у меня неотложные дела.

Ломпатри хотел сказать что-то ещё, но нуониэль сделал несколько знаков, показывая то на себя, то на рыцаря, то на Воську.

— Что он говорит? — спросил Ломпатри.

— И не разобрать, господин, — чеша затылок, ответил Воська. — Мы все должны делать что-то. Не могу только разобрать что именно. Мы должны делать то, что мы должны делать. Нет. Не понимаю!

Нуониэль глубоко поклонился рыцарю. Он направился обратно в деревню вверх по холму. Ломпатри вернулся в седло, и вместе со своим слугою и Вандегрифом, неспешно продолжил путь. Ломпатри надеялся, что путь пройдёт в беседе, но его новый спутник молчал. Ломпатри и сам заговорил бы, но никак не мог придумать, о чём же поведать товарищу. Бедного рыцаря не покидала странная мысль, которой он никак не мог придать словесную форму. Наконец, безмолвие стало невыносимым.

— Чего же ты молчишь, Вандегриф? — спросил Ломпатри.

При других обстоятельствах Вандегриф очень удивился бы тону рыцаря и той форме, в которой он обратился к нему. Но на душе у этого статного, черноволосого мужчины было также тревожно.

— Разве тут что скажешь? — ответил он.

Некоторое время они шли молча. Ломпатри оглянулся на дорогу, ведущую в деревню. Там, где они разошлись со сказочным существом, продолжала стоять одинокая фигурка маленького мальчика. Его лицо всё ещё можно было различить под нестрижеными волосам. Крестьянский ребёнок, в тревожимых ветром рваных одеждах, провожал взглядом уходящего домой Ломпатри. Маленький человечек застыл в той позе, которая говорила, что он уже сейчас, вот-вот, через мгновение сорвётся с места и побежит куда-то по своим детским делам. Одна нога касалась земли лишь носком, а вся фигура чуть наклонилась в сторону. Казалось, не начни он движение — завалится набок. И если для прочего соглядатая подобная картина не имела бы решительно никакого значения, то для Ломпатри этот миг оказался волшебным. Много лет назад, ещё до войны он видел то же самое. Именно такой же мальчик в таких же грубых одеждах провожал его взглядом. Тогда, в день страшной скорби, рыцарь также оглянулся на дорогу, по которой только что прошла мрачная процессия с невероятно длинными чёрными хоругвями, развивающимися на сильном осеннем ветре — траур по Илиане. Тот далёкий мальчик словно звал Ломпатри в давно забытое прошлое, где нет этих ужасных, хлопающих на ветру чёрных тканей, где тепло, уютно и сердце дышит радостью каждый день и каждую минуту. Там, в этом добром прошлом, разум видел в окружающем мире источник нескончаемого света, жизни и чего-то ещё. Чего-то особенного и столь важного, что без этого невозможно существовать. Но вспять уже не повернуть. Прошлое вместе с грязным мальчиком оставалось далеко позади, и ни один конь в мире не смог бы доставить туда владыку провинции Айну и хозяина Бирюзового Всхолмья. И теперь, в Дербенах, Ломпатри снова увидел на дороге ребёнка, готового убежать в любое мгновение и стать прошлым, также как и нуониэль, деревня и вся провинция. Всё исчезнет так же, как исчезло для Ломпатри тогда, много лет назад, то огромное, без чего жизнь его стала и не жизнь вовсе. И упусти он сейчас это крестьянское дитя так же, как упустил тогда…

— В одном могу вас заверить, — произнёс внезапно Вандегриф, оборвав переживания Ломпатри, — вы можете рассчитывать на меня, как на самого себя, где бы мы ни оказались.

— Скажите мне, господин Вандегриф, — сказал Ломпатри, осадив лошадь и развернув её обратно на деревню, — вы верите в то, что можно вернуться в прошлое?

— Я верю лишь в то, что это огромная удача, получить ещё раз от судьбы испытание, которое когда-то не смог пройти, — отвечал Вандегриф, как бы угадав, что именно хочет от него услышать его новый друг. — И тот, кто откажется от второго шанса, так же как от первого — умрёт для самого себя.

— Воська! — звонко крикнул Ломпатри. — Поворачивай назад!

Владыка провинции Айну резво повёл коня вверх по склону. За ним, не отставая, направился и Вандегриф. Воська же, ещё долго разворачивал старую телегу на узкой дороге с глубокой колеёй.

Когда Ломпатри поравнялся с мальчиком, который так никуда и не убежал, рыцарь посмотрел ему прямо в глаза. Несмышлёный мальчуган видел перед собою страшного рыцаря со шрамом на правой брови, которого, непонятно почему, боялась вся деревня. Ломпатри увидел в глазах ребёнка своё спасение. Пусть это неразумно, по-детски, глупо и наивно. Но всё же, Ломпатри был рыцарь, а значит, каким бы расчётливым, сильным и воинственным не казался, он не мог противиться зову своего большого и чистого сердца.

Через некоторое время, уже на вершине холма, Ломпатри и Вандегриф поравнялись с нуониэлем.

— Господин нуониэль, похоже, что честь не позволяет мне расстаться с вами нынче, — поклонившись сказочному существу, сказал Ломпатри. Он сиял улыбкой и дышал полной грудью. Когда нуониэль поклонился рыцарю в ответ, Ломпатри спешился, и они вместе подошли к колодцу в центре деревни.

— Так, так, — сказал Закич, уткнув руки в боки и оглядывая с ног до головы нуониэля и двух рыцарей, стоящих рядом.

— И какими же словами тебе, зверушка, удалось их уговорить? — спросил нуониэля Закич.

— Тебе стоит выказывать нашему благородному спутнику больше уважения, — сказал Ломпатри, — он привёл в твой отряд двух рыцарей. А пара рыцарей, это лучше, чем необученные ратному делу простолюдины. Или ты собирался справиться одними крестьянами с вилами?

— Значит теперь это вы в моём отряде, так? — спросил Закич.

— И не надейся, деревенщина! — отрезал Ломпатри. — Будешь выполнять мои приказы как раньше. Найдём детей — можешь идти на все четыре стороны.

К колодцу подошёл крестьянин Мот. В руках он держал глиняную бутылочку. Он приблизился к нуониэлю и виновато опустил глаза.

— Вы уж, того, — начал запинаясь Мот, — не серчайте зело. Тёмные меня попутали. Здесь ваша ископыть.

Он протянул бутылочку нуониэлю. Тот любезно принял её и поклонился в знак благодарности.

— За что это ты, крестьянин, извинения просишь? Что я пропустил? — грозно спросил Мота Ломпатри. Но Мот только ещё больше ссутулился и, не ответив, поспешил прочь, спрятавшись за остальными крестьянами, стоящими вдоль своих хат.

— Ну, ничего; я вам языки поразвязываю, — сказал Ломпатри, улыбаясь так, будто не было ни изгнания, ни Дербен, ни осени, а лето всё ещё продолжалось и дарило миру своё бесконечное тепло, свой свет, жизнь и то наиважнейшее, без чего не смогли бы существовать ни деревья, ни звери, ни другие существа, населяющие Эританию.

Глава 7 «Рыцарь защищает обездоленных»

Вот она — башня из чёрного камня. Я снова стою на стене, упирающейся в холодную, высокую громадину, нависшую над долиной покрытой мраком. Лунный свет блестит на каменной кладке мокрой от дождя. Это гроза. Она закончилась, и на мир опустился мрак. Тучи, гонимые холодным северным ветром, уступили небо голубым звёздам и полной луне. Теперь, ветер рисует волны на бескрайних лугах долины, покрытых высокой травою, влажной, блещущей в свете необычно-яркой луны. Блеск травяных волн разрезает ночную тьму то там, то здесь. Волны разбиваются об основание башни и стены, на которой я стою в ожидании судьбы. И судьба моя в руках странного существа, таящегося в лунной тени от этой страшной, пугающей своей чернотой башни. Маленькая чёрная фигурка стоит у бойницы спиной ко мне, взирая на равнину там внизу. В здешнем мире тьмы, где чёрный камень сияет лунным светом, мне не разобрать очертаний этого создания. Я вижу плащ на его плечах, но темнота не позволяет мне полностью доверять своим глазам. Возможно, это и не плащ, а часть самого существа — тонкая, мягкая часть, стелящаяся по камням, как полы длинного плаща или подол праздничного платья. Холод, тьма и неизвестное мне создание, очертания которого я не могу уловить, наводят на меня нерешительность и даже страх. Я знаю, что как только признаюсь себе в том, что боюсь, ужас охватит меня с ног до головы и спасения уже не будет. Я пытаюсь совладать собой, но чувствую, что опасение моё усиливается. Я приближаюсь к тёмному существу. Я не шагаю по стене: некая сила моего сновидения толкает меня вперёд. Мои ноги скользят в персте от мокрых чёрных камней. Вот мёртвое существо уже так близко, что я могу коснуться его длинных волос. И тут во мне рождается новое ощущение. Несмотря на луну, которая режет глаз своим холодным сиянием, ослепляя и лишая меня возможности видеть иное, я понимаю, что рядом находится тёплый огонь, рождающий жизнь, свет и силу, имя которой лишний раз не стоит произносить даже в мыслях. Мне видима только часть лица этого давно умершего существа. Но я вижу, как из глазниц, по бархатной щеке сочится свет, яркость которого несравнима ни с чем в этом мире. Красота сияния глаз неописуема и, кажется, удалось бы мне заглянуть в эти дивные очи, не смог бы отвести взгляда. Потому что, видя лишь отблеск этого света, и как тьма разбивается перед ним словно стекло, меня укрывает тёплое одеяло спокойствия и блаженства. Волны тьмы накатывают на свет, и рушатся так же, как мой страх. И стоит мёртвому существу обернуться в мою сторону — я просыпаюсь.

А в этом мире дождь ещё не закончился: он барабанил в окно из рыбьего паюса, а ветер сорвал со щеколды ставни и хлопал ими, словно он пьяница, скучающий в ночи оттого, что все вокруг уже пошли спать, а ему подавай ещё веселья. Наверное, от одного из хлопков ставен я и проснулся. Воська и Закич только ворочались, от шалостей ночного ветра, перечмокивая свой храп. Захотелось подняться и закрыть ставни. Я всегда делаю то, что надо делать. Не помню, почему, но, кажется, у меня нет другого выбора. Утром, когда я слез с повозки, удаляющейся от Степков, я точно знал, что остаться здесь и помочь крестьянам вернуть детей — это правильно. Может быть, нуониэли всегда поступают правильно? Хотелось бы в это верить. Одно то, что Ломпатри и Вандегриф видели выбор в этой ситуации, казалось мне странным.

Нащупав свои красные сапоги, я направился к выходу. Ломпатри, выпивший с Вандегрифом полбочки браги, которую Воська притащил от крестьян, спал на лавке у стола. Свечи уже давно погасли. Свет давал только теплящейся в глубине печки огонь, бросающий на деревянный пол тонкую оранжевую полоску через едва-прикрытую дверцу поддувала. Я зажёг лучину и вышел из избы звездочета. Лил холодный осенний дождь, ветер срывал с яблонь коричневые листья, а ставни громко хлопали у половины деревни. Плотно закрыв наши, я уже собрался возвращаться, как увидел, что в конюшне светло. Мне сразу вспомнилась повозка, с которой я спрыгнул этим утром. Мои вещи сейчас лежали там — меч, футляр с картами, сундук с одеждой. Под дождём мне снова захотелось в путь. Чтобы мы снова колесили куда-то вперёд, преследуя цель, которая мне совершенно неизвестна. И чтобы эта цель была далеко-далеко. Настолько, чтобы путешествие к ней заняло всю жизнь. Я коснулся своей перевязанной шеи и попытался произнести хоть слово. Получилось только выдохнуть, да так, что всё тело пронзила жуткая боль. Я поперхнулся и закашлял. Но хорошо откашляться мне тоже не удалось. Вместо этого, я чуть не задохнулся от удушья и не чуть не упал от боли, сковавшей мне шею, грудь и плечи. В этот момент мне захотелось вернуться в избу звездочёта, подкинуть в печь к тлеющим уголькам сухое полено и спрятаться под одеяло, которое только-только начало терять тот запах сырости, который присущ вещам в домах, где никто долго не живёт. Появилось желание свернуться в клубок и затаить дыхание настолько, чтобы биение сердца стало едва различимым в теле. Ощутить тишину, тепло и то неопределённое состояние покоя и безмятежности, которое часто называют уютом. От этих желаний забиться в норку меня передёрнуло. Кровь вскипела и потекла по жилам ко всем частям моего тела. Голова стала тяжёлой, а в ушах зашумело. Меня охватила ярость оттого, что я возжелал найти себя под старым, недосохшим одеялом, наполненным клопами и запахом подгоревших пирогов. Быть на грани — вот что я вспомнил о себе в этот момент. Я из тех, кто предпочитал спешить вперёд, требовал действий, первый шёл навстречу неизведанному и заканчивал дело ещё тогда, когда остальные только раздумывали с чего стоит подобное дело начинать. Эта черта характера была моей с самого начала жизненного пути. И даже забыв всё, что я когда-либо делал или говорил, я смог сохранить нечто, составляющее неотъемлемую часть меня. Я, сказочное существо нуониэль — не старик с ветками на голове. Я — решимость и презрение к уюту.

Осмыслив то, что пришло мне на ум, я с ненавистью отпрянул от стены избушки, к которой припал в момент бессилия. Поборов головокружение, я сделал несколько глубоких вдохов и отправился прочь от ненавистного мне теперь дома звездочёта. Вскоре я оказался на конюшнях.

В столь суровую непогоду тепло и чистота стойл воспринималась ещё лучше, чем в погожий день. Сухие опилки на земляном полу ещё пахли хвоей и берёзой. Свет давали висевшие на столбах между загонами каганцы. Это были закрытые слюдяные светильники, в которых горело масло. Телега стояла в дальнем углу, рядом со стойлом, где спал породистый конь Вандегрифа. Тут же расположился и хозяин дивного зверя. Черноволосый рыцарь развалился на связке сена и потягивал из глиняного кувшина остатки браги, закусывал сыром и бубнил себе под нос пошлую кабацкую песенку. Под его левой рукой лежал резной рог с медными оковками. Рыцарь сразу заметил меня, но виду не подал. Когда я подошёл к телеге, он выставил передо мной ногу, преграждая путь.

— Не спится, полено? — спросил он у меня. — А меня тоже в сон не клонит! Только посмотри вокруг: тихо, сухо, тепло. Брага и еда! — воскликнул он, подымая вверх кувшин и кусок сыра. — Не подстать домишке почившего звездочёта. Ветер уже, поди, всю паклю из-под брёвен повыбивал да свищет там по комнатам. Немудрено, что вас всех сюда потянуло. Ну, тебя, зверушку, видать, как самого чуткого, первым непогода доняла. Только меч я тебе не дам. И не потому что я тебя так обожаю.

О мече я тогда думал меньше всего. Вернувшись в постель, я тут же забыл обидные слова Вандегрифа: до самого утра меня посещали думы о чёрной башне и мёртвом существе, являвшемся мне во сне. Не смотря на страх, я надеялся заснуть и снова увидеть тот странный сон. Но попасть в страну тьмы, где стоит чёрная башня, мне не случилось. Ночь напролёт я ворочался с боку на бок и слушал дождь. Лишь к утру я забылся пустым сном. А утром меня снова ждал наш странный подвиг — спасение крестьянских детей. Странным он казался потому, что шёл уже второй день нашего великого, добродетельного похода, а мы всё ещё сидели в Степках. Вчера утром, когда мы решили помочь местным, Ломпатри и Вандегриф оседлали коней и отправились с несколькими крестьянами по окрестностям. Ломпатри хотел знать, что за земли окружают деревню. У Воськи дел было невпроворот, и где он бегал с утра до ночи я не уследил. А вот Закич, похоже, не знал, куда себя деть. Целый день он шатался от избы звездочёта к конюшне и обратно, точил лясы с местными и пытался обучить меня военному ремеслу. Выглядело это достаточно забавно, так как сам Закич владел мечом совершенно никчёмно. Однако у него был превосходный план: Закич никак не мог забыть тот финт, который я сделал, когда мы стояли лагерем с разбойниками. Тогда, в полной неразберихе, Воська кинул мне мой изогнутый меч. Плохо соображая, что происходит, я поймал оружие. Моё тело помнило движения, которые забыл разум. Помнило настолько ясно, что безошибочно повторило то, что я, скорее всего, делал раньше много раз и делал превосходно. Закич решил, что, ловя меч, который он будет мне внезапно бросать, я вспомню свою былую прыть. Из его затеи ничего не вышло. Я ловил меч через раз, и ловкостью мои движения не отличались. Хотя, стоит признать, что разумное зерно в этих упражнениях имелось. Иногда Закич кидал меч так быстро, что я ничего не успевал сообразить и двигался по наитию. И всё же это не особо помогало. В перерывах между занятиями, к которым Закич отнёсся очень серьёзно, я отдыхал в саду звездочёта. В центре садика, среди подгнивших скамеечек, окружённых кустами и старыми яблонями, рос каштан. У корней, в увядшей осоке были воткнуты две доски, перевязанные друг с другом ещё одной поперечной. На ней, едва виднелась надпись: «звездочёт Мирафим Дербенский, 2422–2508». Тут я и проводил большую часть дня. Большие жёлтые листья мерно падали с каштана по одному. Они опускались в зыбкой испарине, рисуя в солнечных лучах длинные, колеблющиеся тени.

Я сидел на земле, поджав ноги под себя, и наблюдал за движением испарины и листьев в ослепляющих лучах низкого солнца. Молодой мужичёк, лет двадцати трёх, с жиденькими волосами и жилистыми тоненькими руками даже не заметил меня, в этом зелёном плаще. А может быть, его взор обманули мои локоны, созданные по прихоти природы из веточек лиственницы? Это подошёл Молнезар, убитый горем крестьянин, скорбящий по своей юной жене Всенеже. Он прошёл в садик и сел на покосившуюся скамейку, пропитанную влагой. Только когда я чуть пошевелился, он перевёл свой взор от могилы звездочёта на меня. Паренёк вздрогнул от неожиданности, будто бы увидел духа.

— Ах, вы это, — произнёс он тревожно. — Тут обычно никого не бывает.

Затем он снова стал глядеть на могилу. На душе у крестьянина лежал тяжёлый камень. Все жители деревни потеряли кого-то родного в это смутное время, но Молнезар, обретший первое в жизни счастье столь недавно, переживал свою трагедию так сильно, как никто из селян. По-крайней мере, самому Молнезару так казалось.

— Вы сильный, — сказал крестьянин, обращаясь ко мне, но продолжая смотреть на могилу звездочёта. — Вам не понять того, что чувствовал я в тот день. Они въехали на холм на своих конях, спешились и стали бесчинствовать, как обычно. Мы заметили их ещё на подходе и попрятали всё, что только успели. Всенежу я прятал в подполе сгоревшей избы, что рядом с нашим домом. Бандиты вырывали детей из рук матерей и отцов. Навой, он самый опытный из нас — служивый — всегда говорит, что нельзя сопротивляться. Он держал Кера и даже бил его, чтобы тот не набросился на бандита, который забрал у него дочь. Мот, он кинулся на разбойников, когда они вырвали у его жены маленькую Унди. Как же ему вдарили по голове! Мот сразу отключился и пролежал на земле до тех пор, пока всё не закончилось. Атей взбесился. Если бы не приказ Навоя, то паренёк взял бы свой охотничий лук и прострели пару шей.

Молнезар хотел продолжить, но внезапно замолчал и посмотрел на меня. Я уловил его замешательство и всем своим видом показал, что слушаю его рассказ с большим интересом, и нисколько не обиделся на то, что в этой истории говорилось о простреленных шеях, таких как моя.

— Атей рванул к рыцарю, — продолжил парень, глядя мне прямо в глаза. — Только этот Вандегриф, прятавшийся на конюшнях не посмел выйти. Я не знаю, почему рыцарь так поступил. Ведь он мог справится с ними! Все знают, что рыцари сильные и у них хорошие мечи. Но две дюжины бандитов — это много. Может быть, этот чёрный Вандегриф правильно сделал, что скрутил Атея и забил ему рот соломой, чтоб не орал? Идара вот никто не смог удержать. Как они взяли Драгу, так его будто подменили. Идар всегда спокоен, а тут кинулся на них, словно бешеная собака. Он любил дочь больше жизни. Бандиты убили его очень быстро. А те сволочи, у кого были луки, ради забавы стреляли в его мёртвое тело. А потом они открыли подпол. Меня тогда Влок удержал. У Влока у самого Квету и Долину забрали, а он стоял и рыдал. А как увидел, что Всенежу за косу тащат, как кинется на меня. И бил меня он, бил! А я себя не помнил. Боли не чувствовал совсем; землю царапал и кричал что было силы! Хотел, чтоб челюсти мои разломались, лишь бы ещё громче орать.

Молнезар вздохнул и отвернулся. Ему стало совестно за то, как он себя вёл и за то, что рассказал мне об этом. Паренёк снова глянул на могилу звездочёта.

— Вот Мирафим говорил, что надо жить будущим, — сказал крестьянин. — Я ещё мал был, несмышлён, но эти слова его запомнил. Когда всё это случилось, мы решили, что отправимся на выручку. Не будем сразу, давать бой, когда бандиты готовы ко всему, а мы застигнуты врасплох. Мы потом с ними сойдёмся! И мы будем готовы, а они нет! Вот и получается, что жить стали с того дня будущим. Как Мирафим старый и наказывал. И мы своё заберём — не важно, поможете вы нам или нет.

Сказав это, Молнезар поднялся и тихо покинул сад, затворив за собою калитку, скрип которой напомнил мне скрип колеса старой телеги.

Утро следующего дня уже не обещало красивой осенней погоды. Небо затянули плотные облака, моросил мелкий дождь. Озноб пронимал до костей. Противная сырость просачивалась отовсюду внутрь тела, вызывая уныние и леность. Но на планы Ломпатри погода не повлияла: рыцарь продолжил защищать обездоленных. Сперва, он проинспектировал все кладовые Степков. Затем, послал местных мужиков на охоту, а старым бабкам приказал готовиться к обеду в Общем Доме. Потом состоялся напряжённый разговор со старостой Бедагостом. Тот предполагал, что ради спасения детей придётся пожертвовать всем, однако новость о том, что придётся отдать два последних бочонка браги, для деда оказалась неожиданностью. Дед не жадничал только-только дошедшим пойлом. Староста просто никак не мог понять, когда же рыцарь собирается спасать детей, если следующие две недели он намерен, как говорили в Дербенах, «давить муху».

Обед, для захолустного селения, получился более чем праздничный. Ломпатри и Вандегрифу удалось выудить у крестьян всё то, что они скрыли от бандитов. Здесь нашлись овощи на любой вкус, соленья, вяленая рыба, орехи, масло, сыр. Охотники принесли с дюжину куропаток и косулю. К четырём часам дня стало смеркаться, в Общем Доме зажгли печь, камин и жировые горелки, на стол подали дичь, брагу и всё остальное. Второй день опасной погони за разбойниками-похитителями обещал закончиться весело и вкусно.

— Первый бокал я предлагаю осушить за выздоровление нашего общего друга господина нуониэля, — торжественно сказал Ломпатри, поднимая вверх деревянную кружку с брагой. Спутники и крестьяне тоже взялись за выпивку. — Благодаря его доблести и несравненному искусству владения мечом, я сейчас сижу за этим столом и вкушаю угощения хозяев деревни.

Как странно прозвучали эти слова ввиду моих ночных похождений! Видать, тогда на перекрёстке дело вышло серьёзное. И сделал я нечто невероятное, судя по тому, как рассказывает рыцарь. Это точно сыграла моя прыть, решительность, презрение! Вот в чём залог моего успеха в прошлом. А поездка на телеге в течение нескольких недель меня серьёзно вывела из равновесия. Именно поездка. Теперь я знаю это наверняка: никакие ранения и никакие стрелы не смогут отнять у меня ничего кроме жизни. Моя суть — это порыв. И порыв этот угасал из-за томного скрипа несмазанных колёс.

Пировали все. Во главе стола в своём пурпурном кафтане с золотыми узорами восседал Ломпатри. Рядом с ним Вандегриф и я. Сначала черноволосый рыцарь ни в какую не хотел сидеть рядом с «поленом», но Ломпатри уговорил его. Воська и Закич отделяли собой господ от крестьян, расположившихся дальше вплоть до самого конца длинного стола. Шёл третий час застолья. Всё это время кусок не лез мне в горло, если так можно выразиться в моём положении. И не из-за стрелы, пробившей мне шею, а из-за моего ночного визита на конюшню. Вандегриф сидел там не просто так — скорее всего Ломпатри назначил его сторожить телегу и отдельно наказал не давать мне трогать изогнутый меч. Выходит, рыцарь боится меча не меньше чем Воська. Или он боится меня с мечом? Почему тогда он так заботится обо мне?

— Господин Ломпатри, — донёсся вдруг голос с противоположного конца стола. Это юный Молнезар перестал робеть, — разрешите мне спросить.

— Разрешаю, — отозвался Ломпатри, который от браги стал уже очень добрым или хотел казаться веселее и беззаботнее.

— Мой покойный дед служил в королевском войске во время той Старой Войны. Он рассказывал мне об опытном атарийском стратеге, который в свои малые годы проявлял такую военную смекалку, что ни один генерал наших сил не мог с ним сравниться. Никто не мог победить его на поле битвы.

— Послушай меня, малец, — заголосил вдруг Вандегриф. — Короли Атарии издревле советовались с домом Сельвадо из Айну. А когда дело касалось войны, то в замок Айну летели почтовые голуби не только из стольного града Анарона, но изо всех крепостей, где стояло больше дюжины солдат. Тебе рассказывали о господине Лере Сельвадо. У этого покойного мужа помощи в ратном деле искали даже правители безнадёжного королевства Имурад Гумэ, что на полдень от наших земель. От тех краёв остались одни пески; не прислушались тамошние господа к верным советам! Так вот. Сын же покойного Лера Сельвадо, зовётся господином Ломпатри. И о его военной смекалке ещё напишут не одну песню, потому что… — тут Вандегриф замялся, так как брага сильно вязала ему язык.

— Как тебя звать? — спросил Ломпатри у крестьянина.

— Меня зовут Молнезар. Я сын Ивола. Мою молодую жену Всенежу похитили с остальными детьми. И я пойду с вами спасать их, потому что с таким рыцарем…

— Молнезар, — перебил его Ломпатри, — я не люблю хвастаться ни перед знатью, ни перед простолюдинами. Не думаю, что у меня есть особый дар. Я просто стараюсь не упускать ничего из виду. Стараюсь почувствовать обстановку.

Ломпатри поднялся из-за стола, держа в руке кружку, полную браги. Он пошатнулся, и брага выплеснулась на его пурпурный кафтан с золотыми узорами.

— Вертепы! — тихо выругался рыцарь, а потом произнёс, почти крича, — И мне уже стало ясно, что является причиной ваших бед. С самого прибытия в Дербены я ото всех только и слышу что жалобы. Скол сгубил нас! Разбойники разрушили наши дома! Треклятые королевские войска сидят и ничего не делают, дабы помочь простому народу! Непогода! Наш урожай сгнил!

Тут рыцарь пошатнулся и чуть не упал.

— Я не проиграл ни одной битвы, — продолжил он, опираясь на стол, — Потому что знал: только я отвечаю за то, что произойдёт. А вы, как болотные черви ползаете в грязи и ждёте, когда за вас решат ваши проблемы! Великий рыцарь! Помоги нам вернуть наших дитяток!

Крестьянин Мот резко встал со своего стула. Молнезар тоже поднялся из-за стола. Вандегриф, увидев, как злобно смотрит Мот, тоже встал и схватился за мизерикорд, висевший у него за поясом.

— Сядьте все! — приказал Ломпатри. Все послушались. Ломпатри тоже сел.

— Налей, — попросил он непонятно у кого. Я оказал ему честь и наполнил кружку новой порцией браги. — Вы слабаки, — спокойно продолжил Ломпатри. — У вас нет чести, нет благородства! Но, что ещё хуже, вы глупы. Вы видите только очевидное. Вы не задаёте неудобных вопросов самим себе. Хоть кто-нибудь из вас озадачился тем, почему похитили ваших детей? Почему не спалили всю деревню? Почему похитили именно их, а не других крошек? Почему не взяли, к примеру, старуху вашего старосты? Неужто, она стряпает хуже молодой Всенежи? И кто указал бандитам, кого брать, а кого оставить?

В общем доме повисла тишина. Крестьяне упёрли в старосту хмурые взгляды. Казалось, сейчас всё взорвётся, и на старика обрушится сила, ужаснее которой нет на этом свете — сила народного гнева. И в этой тишине, скрипя старыми проржавевшими петлями, отворилась дверь, а из сеней ступили пятеро мужиков. Раньше в деревне я их не видел; скорее всего, чужаки. При тусклом свете жировых горелок и танцующем пламени камина, разобрать их лица оказалось сложно, но одного из них я всё же узнал. Это был Акош — тот самый разбойник, которого Ломпатри чуть не убил тогда на привале. Здоровенный детина опять раздобыл себе дубину с ржавыми гвоздями. Он браво размахивал своим оружием, обращался с нею как царь со скипетром и указывал ею на того, к кому обращался. С собой он привёл ещё людей, обычных головорезов поменьше ростом, вооружённых старыми ржавыми мечами. Один из них держал в руках недурной лук. За спиной у него виднелся колчан стрел. Даже в полутьме мне стало ясно, что лук и колчан сделаны мастером и стоят немалых денег.

— Почто меня не пригласили? — заявил Акош, указывая своей дубиной на стол-поляну. Ему никто не ответил. — Подземные твари! Глядите-ка! Это ж рыцарь! А я думаю, отчего это так жареным пахнет! Парни, я рассказывал вам, как поджарил этого атарийского доходягу-рыцаря?

Жена старосты Бедагоста и несколько женщин, что сидели с нею на женской лавке тихо собрали своё шитьё и юркнули в другую комнату.

— Побледнел ты, холоп, — ответил ему Ломпатри, и протянул руку к рябчику, лежавшему у него на деревянной тарелке. — Крови много потерял? Или дерьма собственного обожрался и теперь болеешь?

Не успел он взять рябчика, как в поджаренную дичь угодила стрела, выпущенная разбойником-лучником. Деревянная тарелка раскололась пополам, а стрела засела глубоко в столешнице.

— Здесь я тебя в помоях полоскать буду, — надменно заявил Акош. — А потом убью. Ну, давай, вонючий рыцарь, хлебни браги!

Лучник вытащил из колчана очередную стрелу и наложил на тетиву. К тому моменту я уже точно знал, куда он будет стрелять. Что-то во мне пришло в движение, и я ощутил, как проснулись мои руки. Они словно налились кровью и готовы были броситься на разбойников, словно одичалые волки.

— Пей брагу, знать поганая! — приказал Акош.

Ломпатри мешкал. Исподлобья он глянул на Вандегрифа. Тот смотрел вниз себе на колени. На коленях рыцаря покоилась рука, сжимающая обнажённый мизерикорд. Воська онемел от испуга и, похоже, уже молился о своём спасении забытым в этих землях богам. Только Закич пристально смотрел на Ломпатри. Закич, будучи простолюдином, в кабацких драках понимал больше, чем знатный господин. Когда глаза рыцаря и коневода встретились, последний еле-заметно кивну господину, намекая на то, что выпить придётся, так как расклад получается не в пользу славного рода Сельвадо из Айну. Рыцарь медленно протянул руку к кружке с брагой, взялся за ручку и стал подносить кислое пойло ко рту. В этот момент я услышал треск тетивы. Тогда я выбросил руку над столом и сжал в кулак. В кулаке я держал стрелу, которую лучник выпустил в кружку Ломпатри. Она не долетела до цели всего с пол-аршина. В горнице Общего Дома снова повисло безмолвие. Только капля крови, упавшая на стол с моей руки, нарушила грозную тишину.

— Да как так-то? — опешил лучник. Это оказались его последние слова. Мгновением позже мизерикорд Вандегрифа уже вонзился в его грудь. И ловко же рыцарь метнул своё оружие через всю горницу! Ломпатри издал боевой клич и взялся поднимать стол. Сидящие по обе стороны присоединились к нему и потащили тяжёлый деревянный стол прямо на Акоша. Тот просто ничего не успел предпринять, а его уже придавили к стене. Громилу не раздавило. Сильный как буйвол разбойник взвыл от боли, поднял свою огромную дубину и одним махом расколол стол пополам. Теперь горницу заполнили перемазанные едою мужики, жаждущие убить друг друга. Завязалась драка не на жизнь, а на смерть.

— Убить всех! — заорал Акош и ринулся в бой. Молнезару досталось первому: главарь бандитов шибанул его по голове своей дубиной. Бедняга отлетел в угол, как драный кот. Крестьяне кинулись в рассыпную. Только Кер — низкорослый пахарь с косматыми бровями не растерялся. Он вытащил из лучника мизерикорд Вандегрифа и приготовился к схватке с одним из разбойников. Но тому хватило одного удара, чтобы выбить оружие из рук неумелого крестьянина. Тут и пришёл бы Керу конец, если бы Вандегриф, стоящий позади не оттолкнул беднягу и сам не занялся бандитом. Против рыцаря, даже безоружного, лихой малый с ржавым мечом долго не выстоял. Увернувшись от первого удара, черноволосый рыцарь с размаху огрел разбойника скамейкой по голове. Потом он забрал у бедняги меч и воткнул его ему же в брюхо.

Ломпатри тем временем не спешил удивлять всех своей силой и сноровкой. После приличной порции браги он двигался медленнее, а пурпурный кафтан совсем не защищал его от ударов. Главарь бандитов обрушил на владыку провинции Айну всю свою ярость. Теперь рыцарь валялся у камина в изорванном, залитом кровью облачении, и пытался придти в себя. К счастью Акош был слишком занят, чтобы нанести последний сокрушающий удар по голове своего заклятого врага: Закич, вооружившись острой щепой, отколовшейся от разбитой столешницы, атаковал его. Тем временем другие разбойники принялись резать крестьян. Убив двух стариков, они кинулись на помощь своему главарю, чтобы расправиться с Закичем. Однако тут их настиг Вандегриф. В одной руке он сжимал ржавый меч, а в другой короткий, но острый мизерикорд. Искусно парируя удары, рыцарь потеснил бандитов к алтарю, где стояли вырезанные из дерева фигурки пенатов. Эти деревянные идолы защищали деревню от злых духов и хранили в себе силы предков, населявших здешние земли много веков назад. В этом святом уголке Вандегриф и заколок разбойников. Ударив обухом меча одному по переносице, рыцарь навалился на другого и дважды вонзил ему под рёбра свой кинжал. Затем, он проломил ему ручкой кинжала затылок и швырнул бездыханное тело в сторону. Когда у первого разбойника снова прояснилось в глазах после удара по носу, Вандегриф схватил его за нижнюю челюсть и дважды проткнул ему шею своим любимым оружием. Кровь хлынула на алтарь, залив фигурки пращуров и потушив жировые горелки.

Мне удалось доползти до трупов разбойников и схватить их мечи. Один я кинул Ломпатри. Рыцарь поднялся на ноги и напал на Акоша, который уже чуть не расправился с Закичем. Они бились посреди развороченной горницы, наступая на яства, спотыкаясь о кружки и скользя по залитому кровью полу. Сначала Акош выбил из рук Ломпатри меч, потом рыцарь, ударом ноги, лишил главаря дубины. Сойдясь в рукопашную, они лупили друг друга, нанося тяжёлые удар, которые слышала вся провинция от северных гор, до южных полей. Акош был тот ещё верзила, и даже рыцарю, который сам в плечах — косая сажень, пришлось туго. Всё же ловкость, армейская выдержка и пот, пролитый в упорных тренировках, сделали своё дело: рыцарь одержал верх над необузданной силой дикаря. Ломпатри потеснил Акоша к камину, поставил его на колени и несколькими прямыми ударами в челюсть уложил противника. Скинув с плеч изорванный и уже никуда негодный кафтан, Ломпатри взял табуретку и топорик для рубки щепок, который лежал у камина. Положив руку потерявшего сознание Акоша на табурет, рыцарь яростно хватанул по ней топором и оттяпал четыре пальца. Акош мгновенно пришёл в себя и взвыл. Он метнулся в сторону, споткнулся и угодил прямо в пламя камина. Ломпатри потащил его за ногу и, как следует, треснул ему по челюсти обухом топора. Стряхнув с табурета отрубленные пальцы, он положил другую руку Акоша на эту трёхногую, шатающуюся плаху и снова ударил топором. Акош заорал. Его лицо скривила агония. В широко открытом рту желтели залитые кровью зубы. Ломпатри в ярости схватил табурет и сильно вмазал им по голове Акоша. Табурет разлетелся в щепки, а главарь разбойников упал лицом в пол, залитый кровью и брагой. Несчастный выл и кашлял, захлёбываясь кровавой смесью. Но ему стоило бы радоваться, ведь он остался один: все его спутники уже отправились в мир иной.

Ломпатри жестом приказал Вандегрифу и Закичу схватить главаря. Те подняли его за руки и поставили на колени перед Ломпатри. Рыцарь взял мизерикорд Вандегрифа и приставил к горлу Акоша.

— Ну как, холоп, пахнет тебе жареным? — тяжело дыша, спросил Ломпатри. В ответ он услышал только крик: главарь бился в агонии. — Да, да. Это тебе не крестьянских детей воровать.

— Провались ты в бездну, Белый Единорог! — заорал Акош.

— Ах, вот оно что? — удивился Ломпатри. — Я думаю, пальцев маловато. Нам стоит отрезать ему язык. Что скажете, господин Вандегриф?

— Вы поразительно изобретательны, господин Ломпатри, — ответил Вандегриф, удерживая брыкающегося Акоша. — Нам незамедлительно стоит провести это полезнейшее действо.

— Однако, раз уж он пленный, то, выходит, его нельзя подвергать истязаниям, господин Вандегриф, — заметил Ломпатри.

— Насколько я могу судить, господин Ломпатри, этот человек пока не сдался нам, а поединок до сих пор не окончен. Тем более, как вы сами не раз говорили — сражение выигрывает тот, кто использует все доступные средства, не гнушаясь ничем.

— Чтоб вы все провалились! — кричал Акош. — Забери вас тьма!

— Язык необходимо вырезать сию же минуту, — сказал Ломпатри и поднял с пола столовый нож для нарезки мяса, измазанный в крови и с прилипшими к лезвию волосами.

— Полностью согласен, господин. Однако, возможно, господин рыцарь, нам стоит сначала выведать у него, куда же разбойники спрятали деревенских детей? — спросил Вандегриф, обеспокоившись тем, что Ломпатри и в самом деле оттяпает язык этому верзиле.

— Пустое, господин Вандегриф, — отмахнулся Ломпатри, хватая Акоша за челюсть. — Я знаю, куда они их дели. Выяснить это оказалось не так и сложно. Видите ли, господин, простолюдины донельзя предсказуемые. Все их решения можно просчитать на несколько шагов в перёд. Будучи командующим в королевском войске, я предсказывал действия неблагородных каждый день. И весьма успешно. Возьмём, к примеру, хорошего, сильного мужика. Природа одарила его большими руками, и широкими плечами. Такому молодцу работать и работать! А тут возьми, и начнись война! Но если наш мужик обладает хоть толикой разума, то он и в ратном деле проявит себя. И не чуть не меньше, чем в мирном созидании. А если же мужик глуп, как впрочем, большинство из его слоёв, то на войне от него не будет проку. Пусть он выше остальных на голову и способен голыми руками раздавить череп врагу — если он простофиля, то не поднимется до сотника ни в жизни. Да и в десятниках не задержится, ибо в первой же атаке поведёт себя непредсказуемо и глупо. И что же ему останется делать по окончании войны, спросите вы? Вернуться к полю, к тяжёлому труду? Научившись убивать, наш верзила наверняка подастся в разбойники. Причём где-нибудь подальше от родных краёв. Примкнёт к какой-нибудь шайке и станет наживать добро на чужой беде. Верно я говорю, главарь?

Акош уже не кричал. Он тяжело дышал, но всё же слушал Ломпатри, державшего его за челюсть. Слушал внимательно, хмурился. Потом он дёрнул головой, и рука рыцаря слетела с его подбородка.

— Кончай свой трёп, Единорог, — прохрипел Акош. — Я знаю, что не выйду живым отсюда.

Тут Вандегриф заломил главарю руку так, что тот скривил лицо до неузнаваемости.

— Сначала ты скажешь, куда спрятал девчонок, гнусный червь, — крикнул Вандегриф.

— А это ты у Единорога спроси, — сквозь боль, ответил Акош, — он у вас всё лучше всех знает.

— Умри достойно, атарийский солдат! — снова крикнул Вандегриф.

— Был солдатом! Но не теперь! Я служу не королю, а кое-кому посильнее и важнее. Хотите убить — убивайте. Живым мне не быть. А если скажу, где ваши отпрыски, то смерть мне покажется счастьем. Мой хозяин знает, как наказывать неверных.

— У грозного главаря бандитов Акоша есть хозяин! — рассмеялся Ломпатри. — И давно ты стал послушным псом?

— Наверное, с тех пор, как прибыл в собачью Вирфалию, — предположил Вандегриф.

— Мой хозяин не подстать тебе, Белый Единорог. Моли богов, чтобы не встретить его на своём пути.

— Он боится гнева своего хозяина больше, чем смерти, — разведя руками, сказал Ломпатри. — Он превратился в безвольного раба!

— В безвольного раба калеку, — заметил Закич.

— Вы все вскоре будете рабами, — сказал Акош, ослабевший на столько, что Закичу и Вандегрифу приходилось удерживать его не от побега, а от падения. Они держали его за влажные руки, пытаясь не скользить по залитому кровью полу. — Мой господин возьмёт своё! — не унимался Акош. — Вы будете служить ему или умрёте. Его гнев и сила велики. Он видит всё, знает всё, слышит всё и шаг за шагом приближает своё владычество в этом мире. Мне всё равно убьёшь ты меня или нет. Смерть настигнет вас всех. Но вы даже не будете знать, что вы уже мертвы. Вы будете жить только в своём разумении, а мир даже не будет замечать вашего существования.

Коневод и рыцарь с трудом удерживали обессилевшего пленника. Руки Акоша, залитые потом и кровью как большие скользкие рыбы, выскальзывали из объятий Вандегрифа и Закича. Кровь буйно струилась из беспалых кистей. Бандита крутило и клонило вниз. Ещё чуть-чуть и сознание вот-вот покинуло бы его.

— Решай, рыцарь, будешь его убивать или нет. Чтобы этому кабану выжить, придётся мне чуток поврачевать, — заметил Закич, тщетно пытаясь ухватиться получше, чтобы не дать Акошу упасть. — Решай, господин, а то поздно будет.

Ломпатри выкинул столовый нож. Он поднял скамью и сел, смахнув испарину со лба. Теперь его лоб рассекала полоса из сажи и крови.

— Хорошо, главарь, — начал Ломпатри. — Можешь не говорить, куда дел детей. А раз твой хозяин столь силён, что ты боишься его пуще смерти, то будет тебе смерть.

— Он волшебник! — выкрикнул Акош и залился громким, злодейским гоготанием.

— Значит, волшебник, — спокойно произнёс Ломпатри. — В таком случае, тебе стоит умереть незамедлительно.

— С превеликим удовольствием оставлю вас гнить в этой поганой провинции в ожидании гнева моего хозяина, — сказал Акош, шепелявя, от обилия кровавых слюней.

— Мот, Молнезар, Влок, Кер, — обратился рыцарь к мужикам. — Зовите остальных. Этот человек причастен к похищению ваших детей. Даю голову на отсечение, что он один из тех, кто вёл их по степи, издеваясь и унижая. Кто знает, может быть, этот разбойник самолично совершил с ними… Впрочем, делайте с ним, что хотите. Мне он больше не нужен.

Мот, Влок и Керр, занимавшиеся тем, что приводили в сознание парнишку Молнезара, переглянулись. Не нарушая своего безмолвия, они направились к Акошу, подбирая по пути, кто кочергу, кто палку, кто красный уголёк из камина.

— Нет! — тревожно проговорил Акош, всё ещё находившийся в сознании.

Закич и Вандегриф отпустили скользкие руки пленника. Тот рухнул на пол и тут же стал отползать в дальний угол горницы. Он перебирал беспалыми руками по скользкому полу, где брага, кровь, пот и еда перемешались в блестящую жижу.

— Что же вы делаете? — ревел он надорванным голосом. — Не надо! Пощадите! Это неправда! Я ничего не делал! Мужики, почто же вы! Родные! Братцы, миленькие!

— Будет тебе заместо смерти и гнева волшебника, гнев народный, — сказал Ломпатри, выходя из горницы. — Сам из людей, знаешь, что почём.

— Не надо, родненькие! Будь проклят мой хозяин! — кричал Акош, отползая от надвигавшихся на него мужиков в дальний угол горницы. — Я всё скажу, всё, что просите! Всех гадов продам — пощадите! Свет с вами! Свет с вами, братцы!

Но Ломпатри уже не слышал этой мольбы. Выйдя из общего дома, он приказал привести в дом звездочёта старосту, а также приготовить баню. Так же он назначил дозорных, которые отправились по двое наблюдать за окрестностями и, если что, предупредить рыцарей о приближении врага. Закича Ломпатри попросил подготовить коней, чтобы завтра утром отправиться в путь.

Староста к Ломпатри идти не хотел, но деревенские, не занятые главарём разбойников, силком притащили старика в дом звездочёта. Рыцари уже сидели за столом, где догорали последние свечи. Воська бегал от печки к господам, устанавливая на стол то жировые горелки, чтобы стало светлее, то подавая рыцарям снедь с брагой.

Когда за старостой закрыли дверь, то глава деревни не поспешил проходить вперёд. Я сидел на лавке напротив печки и наблюдал за происходящим.

— Что медлишь, старик? — спросил его Вандегриф. — Проходи. Расскажи нам, как своих продавал.

Дряхлый старик сделал несколько шагов вдоль стены и остался в тёмном углу. Когда Вандегриф снова прикрикнул на него, старик заговорил.

— Простите великодушно, господа рыцари, но мы народ бедный и слабый. Ничего-то у нас нету. Бандиты да разбойники бесчинствуют который год. А мы только терпим. Из года в год урожая всё меньше. Люди мрут, словно подёнки на закате. Что нам остаётся? Воевать мы не умеем. Вон, в прошлый год Сопку сожгли. А деревня жила в десять семей. Кузнец там — и того не пожалели. А у нас что? Скотину забрали. Одну чахлую корову оставили. Овёс увезли дней с десять назад. Мольбами только выпросили себе часть. Тёмные твари оставили не более пяти мер. А с этим разве зиму протянешь?

— Сегодня господин Ломпатри оценил ваш стол, — перебил его Вандегриф. Рыцарь сидел рядом с Ломпатри и чистил свой мизерикорд от запёкшейся крови. — И птица, и плоды, и брага. Не рассказывай нам сказки.

— Мы уже с десять лет не рассказываем сказок, господин, — ответил Бедагост.

Вандегриф грозно посмотрел на старосту. Воська остановился посреди комнаты, так и не поставив на стол очередную горелку.

— А ну повтори? — тихо и грозно сказал Вандегриф.

— Десять лет, с тех самых пор, как упал Дербенский Скол, мы не рассказываем сказок, мой господин. Даже деткам нашим рассказываем только о том, что в мире делается. Про Скол, про разбойников, про мага.

— Про мага? — переспросил Вандегриф.

— Вы с главарём Акошем, как бы сказать, беседовали о нём. Разбойники промеж собой кличут его волшебником.

— Какая невероятная досада! — выругался Ломпатри, сидевший до этого в безмолвии. — Ну ладно бездари, бегающие по лесам и убивающие друг друга! Но вы-то так можете верить в эту ерунду? Вы же крестьяне. Вы должны верить только в дождь, солнце, урожай, тепло домашнего очага и в свои пенаты. Ты хоть знаешь, кто такие маги, старик?

— Конечно, я знаю, кто такие маги! — обидевшись на вопрос, ответил староста Бедагост. — В нашей деревне, может, и не бывало кузнеца, но у нас жил свой собственный звездочёт. В вашем большом и защищённом рыцарском замке есть звездочёт? А у вашего короля во дворце? Навряд ли! А у нас был! У него учились мальцы. И гостей он принимал разных. И маги к нему приходили и жрецы. А один раз к нему из-за моря приплыл один Серый монах. Так вот! Эти братии я хорошо знаю. Благо Мирафим, светлого ему бытья, человек был общительный и всегда рассказывал нам о своих гостях.

Больше книг на сайте — Knigoed.net

В горницу вошёл Закич. От него шёл пар, а красно лицо расплывалось в довольной улыбке.

— С молодым жаром! — сказал ему Бедагост.

— Чёчи пачи! — ответил ему Воська, как, видимо, полагалось отвечать в его родных краях, и тоже улыбнулся.

— С лёгким паром! — сказал Вандегриф.

Я поднялся с лавки, слегка поклонился вошедшему, и уже открыл рот, чтобы произнести: «Ни дирими ну ари?» Тут я понял всю глупость своего намерения и снова сел. Окружающие это заметили. Они уставились на меня, будто бы поняли, что я только что хотел сделать. Но я вспомнил не только вежливое приветствие выходящего из бани человека, но и его ответ: «Ар пар дирим», — что означает: «счастье, оно в самой бане». Закич поклонился мне в ответ и отправился в одрину. Там он бухнулся на кровать, ближнюю к горнице. Как странно всё же, что память возвращается мне такими незначительными осколками былого, не являя ничего существенного, что облегчило бы мне понимание своего прошлого! Возможно, я не готов вспомнить ни одной из важных деталей? Ведь, вспомнив что-то одно, я тут же ухвачусь за это, и моему разуму откроется и всё остальное. Я уверен, что, вспомнив хоть что-нибудь из прошлого, что-нибудь столь важное, без чего невозможно существовать, я смогу вспомнить всё.

— Маги — это сборище никчёмных бездельников из богатых домов Илларии и Местифалии, — произнёс Ломпатри.

— Не сборище, а гильдия, — донёсся из одрины голос коневода.

— Закич! — прикрикнул на него рыцарь. — Отправлялся бы ты за конями ходить, а не в перёд господ в бане сидеть.

— Да коль затоплена! — спорил Закич. — Остынет ведь, пока вы тут лясы точите. А мне после этой заварухи и врачевания выживших, ой как охота помыться!

— Старый Мирафим всегда говорил, что неважно, кто в конце окажется прав — маги или жрецы. Стремление к неведомому обеих братий должно служить на благо людям, — сказал Бедагост.

— Тогда твой Мирафим ещё глупее, чем я о нём разумел, — фыркнул Ломпатри.

— Пока ты, господин рыцарь о нём думал, я читал его труд «Размышления о перенаправлении солнечных лучей», — снова заговорил Закич.

— Закич! — рявкнул Ломпатри.

— Хотите, я его стукну? — спросил Вандегриф. Но Ломпатри как-то странно посмотрел на своего черноволосого товарища.

— У господина Ломпатри, из благородной провинции с благородным вином, особое отношение к простолюдинам, — язвительно заметил Закич.

— Не надо его бить, — спокойно ответил Ломпатри.

— Вот-вот, — снова отозвался Закич. — Не поднимай бич на кормящих тебя.

В горнице повисла тишина. Ломпатри, Вандегриф, Закич и Воська, как и все, кто бывал в Атарии, ни раз слышали прозвище Бич Кормящих. Эта странная кличка, стараниями провокаторов, стала для рыцаря Ломпатри вторым именем. Даже другое имя — Белый Единорог — доставшееся Ломпатри тяжёлой кровью на полях сражений за короля, не смогло заменить ему в народе эту нелицеприятную кличку. И даже стяг, с изображением белого единорога заставлял крестьян перешёптываться не о великом генерале последней войны, а о терзателе и мучителе людей.

Никто ничего не говорил достаточно долго. Наконец, Вандегриф закончил чистить мизерикорд и стал выводить кончиком клинка рисунки на залитой воском столешнице.

— Разбойники увели семь чад, — начал черноволосый рыцарь. — Ни восемь, ни шесть, а ровно семь. Они не взяли мужиков, которых можно использовать на тяжёлых работах в штольнях. Они не надругались над девушками и женщинами. Бандиты выбрали детей, одну девку, и забрали их с собой. Для разбойников — это не просто рабы. Это особый груз. И уважаемый всеми господин Ломпатри, в прошлом генерал королевского войска, стяжавший славу на ратных полях всего Троецарствия, считает, что в деревне есть кто-то, кто помог бандитам осуществить подобный план.

Воська поднёс рыцарям по чашке с брагой.

— Пойди в общий дом, Воська, — сказал ему Ломпатри. — Найдёшь там мой кафтан. Принеси мне как есть. Не чисти, не зашивай. Немедленно!

Воська откланялся и вышел прочь.

— Мы люди бедные… — снова начал староста Бедагост, но не успел продолжить: Ломпатри выхватил у Вандегрифа мизерикорд, подскочил к старику, схватил его за грудки и приставил острый клинок к горлу.

— Ты не бедный старик! — закричал он. — Ты трус и обманщик. Они вели с тобой переговоры. Ты сдал им детей. А когда увидел, что появилась парочка рыцарей на горизонте, решил стравить нас. Когда бы мы перерезали друг другу глотки, ты бы забрал с поля боя своих детей, а нас и в могилы бы не положил.

Староста, вначале испугавшийся, вдруг нахмурился. Глаза у него загорелись блеском слёз, а морщинистое лицо покраснело.

— Не положил бы! — гневно ответил Бедагост. — Завтра утром на нашем погосте на две могилы больше будет! И всё из-за вашей пирушки! Мы не воины! Разбойники перебили бы всех в деревне и всё равно забрали бы то, за чем пришли. И вы бы сейчас не в деревне сидели, а среди головёшек, пожарищ и печных труб под открытым небом. А наши головы, насаженные на копья, смотрели бы на вас с околицы! Всю деревню загубить или откупиться несколькими детьми? Хорош выбор для старика, который уже не каждый день из дому нос кажет, всё сидит у пенат, смерти ждёт. Но в могилу я бы тебя не положил, потому что ты не лучше этих разбойников. Думаешь, я с ними закодычничал? А я скажу, что это, может быть, и ты сам их на нас навёл. Уж больно скоро ты появился опосля этого происшествия. Я хоть и слеповат, но вижу более тебя, великий воитель.

Ломпатри припёр старика к стенке и приготовился вонзить ему в шею холодную сталь.

— Ты сидишь, — продолжал староста, — пьёшь нашу брагу, ешь нашу снедь в то время, как над нашими детьми издеваются, молодую жену Молнезара обесчещивают. И с каждым часом это горе крепчает. И жизнь каждого в Степках пропитывается этим горем. А ты «давишь муху» второй день, улыбаешься и называешь себя благородным рыцарем! Что это — честь? Пустая болтовня! Скажи прямо, что твоя честь? Где её потрогать? Где увидеть? И убери свой меч!

— Честь в крови! — ответил Ломпатри, припав к старику так близко, что тот почувствовал кислое от браги дыхание рыцаря.

В этот миг дверь хлопнула, и в горнице оказался Воська. В руках он держал изорванный кафтан Ломпатри. Рыцарь подошёл к слуге и достал из внутреннего кармана своего парадного одеяния латунный футляр — указ короля Хорада о возвращении Ломпатри всех титулов и наделов.

— Вот где честь! — сказал Ломпатри старику, и спрятал указ за пазуху. — Воська, кафтан зашить и отстирать!

Воська снова откланялся и поспешил в одрину. Ломпатри с минуту смотрел прямо на Бедагоста, который так и стоял у стены, будто бы рыцарь продолжал держать его за грудки.

— Живы ваши дети, — буркнул наконец Ломпатри, и сел на лавку между дверью и догорающим каганцом. — Я их вам верну. Завтра уйдём и приведём тебе детей, девушку и того, кто их похитил.

— Но бандиты могут придти отомстить за тех, кого ты убил сегодня.

— Бандиты не мстят. У них каждый сам за себя. А вот этого главаря убивать ещё рано. Живым от него больше пользы.

— Не зря я его подлатал, — заметил Закич из соседней комнаты. — Многовато для одного дня! Сначала малец этот Молнезар с шишкой на голове, потом этот ваш главарь. А ведь мне ещё перевязку зверушке делать!

— Не сильно его деревенские? — спросил Ломпатри.

— Насилу усмирил! И упёртые эти степковые! Посадили его в погреб. Караулят, — отвечал Закич.

— Старик, — продолжил Ломпатри, обращаясь к Бедагосту, — предупреди своих, чтобы не трогали беспалого. Он нас ещё к своему хозяину отвести должен.

— Нет, нет! Только не к нему! — со страхом в голосе проговорил Бедагост. — Только не к магу! Не надо с ним связываться! Это погибель! Я слышал, на что способно это чудовище. Идёт слух, что он настолько ужасен, что его никто не охраняет, и при этом ни один из бандитов не смеет на него напасть. А ведь среди бандитов подобное — обычно дело.

— Бедагост, — начал Вандегриф, подойдя к двери и готовясь выпроводить старосту в сени, — господин Ломпатри победил во множественных сражениях. С ним я — верный правому делу рыцарь. С нами добрые друзья. И говорят, рыцарь Гвадемальд с войском скоро вернётся. Этот жалкий человечишка не запугает нас своими фокусами!

— Но это не человечишка! — с полными страхами глазами заметил Бедагост, открывая дверь. Из сеней дунул холодный ветер, затушив каганец и даже стоящие на столе у противоположной стены свечи. Рыцарям и старику стало не по себе. Я почувствовал это по тому, как они смотрели друг на друга. Света из прикрытой печи хватало, чтобы разглядеть очертания их лиц. — Побёг я, побёг! — затараторил староста и скрылся в темноте.

— Ладно, — нарушил молчание Закич, встав с постели и войдя в горницу. — Что греха таить? Ломпатри, извини меня за эти речи о биче и о кормящих. Тёмные меня попутали. Кровь, смерть. В бане тёр себе руки долго. Тёр, что есть мочи. До крови, думал кожу сотру. Никак отмыться не мог от этого пира. До сих пор перед глазами половые доски в крови. Извини, господин. Ну или хоть прости, коль сможешь!

— Извиняю, Закич. А теперь и нам в баню можно.

— И я схожу, — ответил Закич. — Наперво зверушке перевязочку, а опосля к вам; ещё разок искупаться!

— Коневод! — осадил его Ломпатри за то, что обзывает благородного сказочного господина.

— Всё, всё! Молчу! — ответил Закич и прошёл со мною через одрину в дальнюю комнату, где Воська уже зажёг несколько лучин. Там Закич снял с меня старую повязку. Прямо у меня за спиной, за тонкой деревянной стенкой находились сени. Было слышно, как Ломпатри и Вандегриф выпроваживали Бедагоста.

— Синий вереск, — сказал мне Закич, разворачивая маленький кулёк и выкладывая его содержимое на новую повязку. Опять будет жечь.

— Вы видели это? — донёсся из-за стены голос Вандегрифа. Рыцарь старался говорить шёпотом, но его сильный бас доносился и сюда, за тоненькую стенку. Закич прислушался.

— Что именно? — спросил его Ломпатри.

— Тусветный поймал стрелу, — загадочно произнёс Вандегриф.

— Поймал. Но я бы посоветовал вам пересмотреть своё отношение к этому существу.

— При всём моём уважении, господин рыцарь, я останусь при своём мнении и поясню, почему я считаю его недобрым. Я никогда не видел и даже не слышал о том, чтобы кто-то, когда-то поймал стрелу. Даже байки такой нет! Господин Ломпатри, это не просто безупречная тренировка и мгновенная реакция. Он знал, куда тот выстрелит и когда он это сделает. Он овладел разумом лучника!

— О чём вы говорите, Вандегриф! — сказал Ломпатри таким тоном, будто тот рассказывал ему нелепые сказки.

— Помяните мой сказ, господин Ломпатри, — продолжал Вандегриф. — Это волшебство. Полено ведь сказочное существо. От них всегда проблемы. Упаси нас свет от таких спутников! К тому же…

— Что ещё? — спросил Ломпатри, открывая дверь вон.

— Теперь вот он встал, когда Закич пришёл с бани. Нуониэль хотел что-то сказать. Зверушка вспомнила, что надо говорить в такие моменты. Память возвращается к нему. И настанет время, когда он всё вспомнит. Кажется мне, вы не очень этого жаждите. И тусветная тварь скрытничает! Как вы узнаете, что он всё вспомнил?

— Когда он всё вспомнит, он меня убьёт, — хмуро ответил Ломпатри.

Вандегриф ничего не ответил. Они с минуту стояли тихо, а потом всё-таки вышли из избы, хлопнув дверью.

Закич смотрел на меня стеклянными глазами полными страха. В руках он держал повязку с горсткой жёванного синего вереска.

— Будет жечь, — быстро сказал он и приложил к моей простреленной шее весь синий вереск, что собрал за день. Моё тело пронзила оглушающая боль. Перед глазами, как молнии пронеслись картинки битвы в общем доме, тьма и странный меч, который падает на чёрные камни, блестящие от ночного дождя. Такого меча я никогда раньше не видел. Возможно, он был из моих странных снов, в один из которых я снова провалился.

Глава 8 «Женщины»

В хрониках часто попадаются записи о том, как по Стольному волоку на белом коне двигался в некий город рыцарь такого-то имени из такого-то края. Несведущий читатель, смотрящий на жизнь из окна библиотеки, представит себе дорогу средь чистого поля и одинокого рыцаря с хоругвью, восседающего на породистом жеребце. А те, кто не раз ночевал под открытым небом, напротив, увидят и оруженосца, и слуг, трясущихся в обозах, и с десяток солдат, и штук пять вьючных лошадей. Они почувствуют на своей коже холодный ветер и палящее солнце. Вспомнят нескончаемый дождь или метель, острый как бритва косогор или дорогу, превратившуюся в кашу по весенней оттепели. Они вспомнят гнус, зуд во всём теле, иссохшие и растрескавшиеся губы. Их ноздри вновь наполнит этот приторный, следующий за ними повсюду запах костра. Такие люди по вони, исходящей от сырых одежд встречного путника, могут сказать, какое дерево тот жёг минувшей ночью. Эти люди — солдаты, ремесленники-торговцы, пастухи, охотники. Попадаются среди них и разные чудаки: из тех, что пытаются найти смысл бытия, шатаясь по далёким краям в лохмотьях, жуя хлеб честных тружеников, разглагольствуя при этом о людских пороках и слабостях. Сухую вонь ночных костров нюхал и откровенный сброд — разбойники и конокрады разных мастей. Такие шатаются по свету до тех пор, пока не встретят на своём пути бывалого человека. Он-то и поймает проныру за руку в собственном кармане. Однако, в Троецарствии, да и по правде сказать, во всей Эритании, есть кое-кто ещё, кому хорошо известен разъедающий глаза дым походного костра. Таких называют по-разному: на западном берегу Найноэльского моря, в Троецарствии — скитальцами, на юге в Айседолисе и Лойнорикалисе — странниками, севернее в Симпегалисе — каликами перехожими. Даже диковатые жители Варварии, известные своей страстью к путешествиям и кровавым приключениям, особо выделяют таких бродяг. Они называют их хожалыми. Скитальцы появлялись то там, то тут, говорили мало, спрашивали тоже. Ходили слухи, будто бы это некая тайная организация, проворачивающая свои грязные делишки под носом ничего не подозревающих людей. Но большинство считало такие слухи бреднями. Скитальцы встречались людям всегда разные — старые и молодые, сильные и почти калеки. Эти необычные люди постоянно искали нечто важное — такое же неосязаемое, как то, что ищут одухотворённые чудаки и такое же реальное, как прибыль, за которой пускаются в дорогу ремесленники-торговцы. Такие люди запросто могли устроиться на ночлег, как в лагере охотников, так и в лагере бандитов. В Троецарствии даже слепой мог выявить скитальца среди прочих путников. Встретить такого в чужих краях считалось большой удачей. А получить от скитальца совет о том, где и как лучше перейти лежащий на пути кряж — благословением Всемогущих, о которых в Троецарствии, впрочем, почти позабыли.

В Дербенах скитальцами не пахло. Шёл девятнадцатый день листобоя, и два атарийских рыцаря третьи сутки шли на северо-запад по дербенской пустоши. Знающие эти края вышли бы из Степков строго на север — по Стольному волоку, который через полсотни вёрст повернул бы западнее. Но нездешние рыцари скитальцев в пути не встретили, а советоваться с чернью из своего отряда не стали. Краем уха Воська уже не раз слышал, как деревенские мужики промеж себя поносили рыцаря на чём свет стоял, когда теряли лапти в залитой водою низине или рвали штаны о колючий тёрн и засохший чертополох.

Кроме двух рыцарей, Воськи, Закича и нуониэля, в отряде стало на семь человек больше. Все степковые. У каждого из этих крестьян нашлась веская причина отправиться на поиск детей. По правде сказать, не ограничь бы Ломпатри число новых рекрутов, за ним последовала бы вся деревня. Но после долгих пререканий со старостой, рыцарь стукнул кулаком по столу и сказал своё последнее слово: «семеро»! Когда же Ломпатри стал выбирать годных мужчин, выяснилось, что только один из них имел представление о военном деле. Им оказался тот самый Навой — сухой бородатый мужик. Осознав, что годных людей ему в отряд не сыскать, Ломпатри плюнул на всё, и наказал крестьянам самим выбрать тех, кто отправится отбивать детей у бандитов. И только через два часа жители Степков пришли к согласию. Выбрали семерых мужчин. Теперь отряд состоял из двенадцати человек и пятнадцати лошадей. Телегу решили оставить в деревне, ведь вести нынче на ней некого. Нуониэль чувствовал себя гораздо лучше: последний раз он потерял сознание в день кровавого ужина в Степках. После этого сказочное существо, щурясь от боли, терпело процедуры Закича, но оставалось в рассудке. Коневоду и Воське пришлось помучиться, чтобы усадить господина нуониэля на лошадь: похоже этот странный господин в жизни не ездил верхом. В остальном, он стал, как и все прочие — солдатом, способным держать меч. Его отличало только молчание. Он ни разу не пожаловался на плохую погоду, холод, сырость, зуд, усталость или вонь. Да, с пробитым стрелою горлом много не наговоришь. Но по лицу нуониэля было видно — мог бы говорить, всё равно смолчал бы. Куда больше хлопот доставлял коневоду-лекарю новый член отряда, не приписанный к солдатам: тринадцатый мужчина на шестнадцатой лошади — главарь разбойничьей шайки Акош. Закич перевязывал его беспалые руки на каждом привале. Ломпатри, держащий пленного на поводке, выставлял рядом двух крестьян с топорами и только тогда давал Закичу сменить повязки на посиневших, дрожащих от холода кистях бедняги. Главарю ой как хорошо досталось от степковых, когда Ломпатри отдал его им на растерзание. Не поспеши Закич тогда вызволить его — бедолагу затоптали бы вусмерть.

Три дня назад отряд вышел в направлении Диковки — маленькой деревушки на северо-западе Дербен. Это отдалённое поселение раскинулось на пологих холмах у пригорья, на пути к злополучному форту «Врата», откуда рыцарь Гвадемальд, наместник короля Девандина в Дербенах позорно отступил с остатками своего войска. Местности Ломпатри не знал, и в принятии решения о том, куда двигаться, искал помощи у карт. Добытая Закичем в одной из спалённых деревень карта оказалась совершенно негодной. Её, скорее всего, нарисовал какой-нибудь крестьянин по памяти и лишь для того, чтобы не заплутать отправляясь на охоту. А вот карты нуониэля оказались на удивление точными. По ним Ломпатри и стал ориентироваться. Рыцарь не рассчитывал на долгий поход. Он помнил отчаяние Гвадемальда и его намерение вернуться в Дербены с целой армией в ближайшее время. Для Белого Единорога всё приключение мнилось не больше чем разведывательным манёвром перед основным натиском. Однако даже он, своим глубоким умом не мог понять некоторых вещей. Неясным оставалось, как именно Гвадемальд потерял свой форт. Тогда, сидя в тёплой, уютной палатке с наместником Девандина, Ломпатри попал под очарование рассказа угрюмого рыцаря и толком не подумал спросить о сражении за твердыню. Теперь, в грязи и холоде дороги, он пытался понять, как же безмозглым разбойникам удалось взять твердыню, которую защищали верные своему господину солдаты. В россказни про великого колдуна, который руководит всем, что происходит в Дербенах, Ломпатри не верил.

— Эй, Главарь, — дёрнув за поводок, окликнул Акоша рыцарь. — Расскажи о своём могучем господине.

Тогда они пересекали низкий луг, лежащий между двумя жиденькими борами. Длинные, перезрелые травы, полузасохшие, а затем вымоченные дождём, переплелись в тугой ковёр. Под ним стыла огромная лужа, занимающая весь луг. Она чавкала под копытами лошадей, источая ильное зловонье. Все кроме рыцарей и пленного Акоша спешились, боясь, что лошади застрянут в этом болоте. Компания еле волочила ноги.

— Он великий маг, — хмуро ответил Акош. — Если ему что надо — он своё получит.

— Так значит, деток всё-таки он приказал похитить! — заключил Ломпатри. — А зачем ему деревенские? Раз он такой могучий, наколдовал бы себе из воздуха детей! Или он великий только потому, что ему прислуживают такие собаки как ты?

— Хороша собака! Ишь как бока тебе поджарила.

— Значит, одних собак он посылает на важное дело — похитить детишек, а для тебя, опустившегося солдата, не находит лучше задания, чем дозорничать где-то в глуши. Не шибко тебя ценят!

— Гляну я, — ответил Акош, — тебе не терпится увидеть моего хозяина. Ты встретишься с ним.

— Господин Вандегриф, — окликнул своего спутника Ломпатри. — Что скажете по этому поводу?

— Господин Ломпатри, мне кажется, что нашему пленнику ещё тогда нужно было отрезать язык. Уж больно нечестиво он разговаривает с рыцарем, — отозвался черноволосый громила, вальяжно развалившийся в седле своего породистого жеребца. Левой рукою он держал поводья, а правую не снимал с узорчатого рога, неизменно висевшего на его поясе.

— Не злитесь, господин Вандегриф, — сказал Ломпатри. — Он всего лишь калека: ему нет большей радости в жизни, чем уколоть человека, пусть и словом. Я говорю о другом. Похоже, великий и таинственный колдун держит в подчинении всю долину, не выходя из форта. Как это возможно?

— Это волшебство! — отозвался сзади крестьянин Мот. — Это злое волшебство, господин Ломпатри.

— Нет, простофиля, — улыбаясь, ответил рыцарь. — Это называется голубиной почтой. Негодяй сидит в горах и пишет своими кривыми ручонками маленькие записочки. Потом он цепляет их к лапкам голубей, а те летят во все концы к таким пронырам, как Акош. Ну а здесь, в долине, его верные слуги выполняют всё, что он пожелает.

— Позвольте, неужели Акош умеет читать? — спросил Закич, поднимая в воздух застрявшую под кочкой ногу.

— О нет, Закич! Не переживай, — успокоил его Ломпатри.

— Если честно, то я действительно расстроился, — сказал коневод. — Два года учился грамоте у жрецов, а теперь оказывается, что какой-то бывший солдат умеет читать не хуже меня!

— А меня удивляет, что маг может писать, — сказал Ломпатри. — Эх, Закич, дурья твоя башка! Акош и не видел приказов своего хозяина. Ему их кто-то передавал. И ему и таким же, как он главарям местных шаек. Вот этого чтеца нам и надобно найти. Сначала я думал, что чтец в Степках, ведь эта деревушка в самом центре провинции. Но, единственный, кто там букву от цифры отличить мог — это господин Вандегриф. Вот и выходит, что так называемый чтец, засел где-то недалеко. А ну-ка, местные, что тут у вас поблизости есть?

— Степи есть, — сказал Мот. — Леса да подлески.

— Дичи много луговой, птицы! — добавил Атей, молодой парень, у которого за спиной висел простенький лук и два колчана деревянных стрел.

— В лесах много добра! — отозвался третий — Еленя, парень ещё моложе Атея. На голове у него была берестовая шапочка с полями. — По осени грибов много есть. Мхов и трав разных на лекарства.

Тут Елене прилетел подзатыльник от его отца Навоя. Берестовая шапочка слетела с головы в лужу.

— Не тебя кликали! — грозно сказал ему Навой, а потом обратился к рыцарям:

— Руины здесь есть. Вот за леском этим, — он указал вперёд, на темнеющую у горизонта полосу деревьев. Кер, ты бывал там по промыслу.

— А то! — ответил крестьянин Кер. — Мы с Атеем прошлой весной там на косулю ходили. Да, есть руины. Их уже тогда какие-то пришлые облюбовали. Не знаю откуда. Мирные люди. Мы у них воды брали. Говорили, что, мол, на следующую осень приходите торговать. Обещались платить царскими деньгами. Вот мы с Молнезаром прихватили с собою сорок, — он показал на объёмную связку соболиных шкур, свисающих с его лошади. Авось поблизости будем? Или на обратном пути, как деток воротим, заскочим к пришлым и поторгуемся.

«Вот значит оно как, — подумал Ломпатри. — Выходит, крестьяне уверены в успехе нашего похода настолько, что не прочь и поторговать между делом. А я думал в Дербенах дела хуже некуда. Как ловко они всё-таки разжалобили меня своим плачем!»

Остаток дня, Ломпатри не проронил ни слова. За время его странствий он выполнял разную работу, но вот охранять крестьян, идущих на ярмарку, ему ещё не приходилось. Сейчас он мог бы скакать по южным лугам Дербен, где синие цветы и травы уже превратились в сухой, жёсткий, серый ковёр, рассыпающийся в пыль под копытами резвых лошадей. Он ехал бы домой, в свой замок. Но не в последний раз Белого Единорога мучили сомнения относительно дербенского начинания.

Когда они вышли из затопленной низины к березняку, уже начало смеркаться. Здесь, на меже, решили заночевать. Лагерь поставили быстро: семеро крестьян под руководством Воськи в миг установили красную палатку Ломпатри и развели костёр. Рыцарь и глазом моргнуть не успел, как оказался в тепле. Лёжа на шкурах в своём красном шатре, слушая возню крестьян снаружи и жуя кусок солонины, Ломпатри вспомнил охоту на своей родине, когда его слуги, точно так же как и дербенские крестьяне, в мгновение ока ставили палатки, разжигали огонь, расставляли деревянные стулья и насаживали на вертел свежую дичь. Не мешкая, Ломпатри передал командование Вандегрифу и погрузился в грёзы о родине.

Первым делом черноволосый рыцарь выставил часовых и послал Закича с Навоем вглубь березняка в дозор.

— Ну что, солдат, послали нас в самую тьму тусветную, — сказал Закич, когда они с Навоем отошли от лагеря настолько, что ни костра не стало видно, ни крестьян слышно.

— Тьма тьмою, да токмо не тусветная, — ответил Навой, пытаясь разглядеть хоть что-то дальше вытянутой руки.

— Благодать-то какая! — вздохнул Закич, глядя вверх, где в сети голых веток, теснилось тёмно-синее небо, испещрённое голубоватыми звёздами.

— Без факела тут не походишь! — пожаловался Навой. — Давай хоть сверху глянем.

Они выбрали старую берёзу и полезли на самую верхушку. Оттуда им отрылся вид почти на весь бор. Разведчикам с трудом удалось определить, где находится их собственный лагерь: над макушками деревьев поднимался едва заметный столбик тёплого воздуха. Казалось, будто бы скинувшие листья берёзы не выпускали серый дым наружу, как сито не пропускает сквозь себя рожь. И свет пламени, и дым и запах костра оставались там, под чёрными ветками. А здесь, под тёмно-синим небом, Закичу показалось, что нет ни разбойников, ни тревоги за похищенных детей, ни рыцарей с их честью, ни крестьян с их глупостью.

— Погляди-ка, — окликнул коневода Навой и указал на запад. Закич перелез на другую ветку и посмотрел на горизонт. Там, над самой землёй виднелась луна, но не круглая, а угловатая, с неровными краями и чуть меньше обычной.

— Гранёная Луна, — сказал Навой. — Первый раз она появляется в ночь на двадцать первый день листобоя. Но с гор и высоких деревьев её можно увидеть и сегодня — в девятнадцатый.

— В наших краях раньше грудня, её не видать, — сказал Закич, стараясь спрятаться за ветки, чтобы тусклый свет далёкой луны не попал на него.

— Ты веришь в проклятье света Гранёной Луны? — спросил старый солдат, тоже переползая на ветку пониже.

— Мы-то можем спрятаться от этого света, а вот Троецарствие — нет.

— Вот с Гранёной Луны и прилетел Дербенский Скол. От этой госпожи достался нам такой подарочек, будь он неладен.

— Ты видел его вблизи? — спросил Закич.

— Нет. Только издали. Да вон он, — ответил Навой, указав на север. Но Закичу ничего не удалось разглядеть во тьме, а подниматься выше, где сияние Луны усиливалось с каждой минутой, он уже не хотел.

Обратной дорогой Закич думал о Гранёной Луне и словах крестьянина. Луна появлялась только зимой, огибала небосвод и исчезала на востоке. В безоблачную погоду она заливала мир своим холодным светом, тающим во мраке ночей. Простой люд боялся этого света, исходящего от странного небесного тела. Попасть в эти голубые тающие лучи считалось дурным предзнаменованием. Сколы, падающие время от времени с небес, тоже не приносили людям ничего хорошего. И чем крупнее падал Скол, тем больше несчастий он приносил. Кто-то рассказывал Закичу, что однажды крохотный Скол упал на курятник и убил двух наседок. Потом, где-то «небесный скакун», как их иногда называли, рухнул в озерцо. Любитель понырять был больше того, что лишил жизни бедных куриц. Тогда он сгубил всю рыбу, и деревня еле протянула следующую зиму. Огромный Дербенский Скол уже десять лет терзает несчастную провинцию. Но если все эти Сколы прилетали с Гранёной Луны, от неё, скорее всего, уже ничего бы и не осталось. Или она стала бы совсем маленькой. Только вот никто из стариков ни разу не сетовал на то, что раньше эта луна походила на толстяка, а теперь исхудала. Даже наоборот, жалуясь на жизнь, иной старец и буркнет, что, мол, теперь и свет Гранёной Луны стал таким ярким, что аж просачивается между брусьев в избы по ночам.

Когда Закич и Навой добрались до лагеря, остальные уже отдыхали. Из-под стоянки убрали опавшие листья. Их нагребли так много, что получилась целая стена аж по пояс, опоясывающая костёр, красную палатку Ломпатри и маленькие навесы крестьян, которые те соорудили из веток, кож и шкур. Ломпатри и Вандегриф сидели на стульях со спинками, которые Воська усердно таскал на своём горбу вместо походного рюкзака все эти дни. Вандегриф, несмотря на прохладу, оголился по пояс, но мизерикорд и резной рог не снял — они всё также висели у него на широком кожаном поясе. Ломпатри облачился в свой пурпурный кафтан, который Воська за эти три дня успел привести в сносный вид. Когда радивый слуга успел превратить изуродованный в драке парадный кафтан своего господина в красивый наряд — загадка. Только вот сам Ломпатри даже не заметил того превращения, благодаря которому его единственный кафтан снова сиял красотой фасона и отливом дорогой материи. Ведь для того у господ и есть слуги, чтобы всё и всегда было в полном порядке.

— Ну что, дозор? — окликнул Закича Ломпатри. Он явно пребывал в бодром расположении духа, сидя на стуле в своей любимой одежде и держа в руке полную кружку браги.

— Глушь, — ответил Закич. — И что это ты, рыцарь, так ожил?

Ломпатри только улыбнулся в ответ. Закич и Навой прошли к костру. Здесь кусочек леса превратился в тёплое, сухое местечко. Листья, которые сложили стеной, не давали холодном лесу, нарушить скромный уют стоянки. Даже вонь костра ощущалась не так едко, как обычно. И только Закич захотел спросить, куда подевался нуониэль, как сказочное существо ступило через стену из листьев и подошло к молодой берёзе, у корней которой привязали Акоша. В руках нуониэль держал новенькие шкуры соболей.

— Эй! Полено! — закричал крестьянин Кер и встал со своего нагретого бревна, постеленного лисьей шкурой. — Не тронь товар! Аль запачкаешь!

Но нуониэль только показал на Акоша, а затем накинул соболей пленнику на плечи.

— Ах! Измарал, всё измарал! — хватаясь за голову, закричал Кер, подскочил к берёзке и сорвал новые шкуры с плеч Акоша. — Да я за них по серебрянику взять могу.

— Отдай шкуры, отец! — громогласно произнёс Ломпатри. Всех крестьян, у которых уже были дети, он так и кликал отцами. Его голос звучал так, как много лет назад над полем битвы, когда он отдавал приказы сотникам. Кер пришёл в оцепенение от командного голоса Белого Единорога. Нуониэль взял шкуры из рук крестьянина и снова накинул на спину главаря разбойников.

— И не клич господина нуониэля поленом, — уже обычным тоном, добавил Ломпатри. — Он всё ещё господин и всё ещё наш гость, а ты всё ещё холоп.

При этих словах Вандегриф как-то странно помялся в своём походном троне и уставился в костёр. Закич и другие крестьяне это заметили, потому что в этот момент над лагерем повисла особенно пустая тишина.

— Господин нуониэль говорит, что пленник замерзает, — сказал Воська, — не переставший глядеть на нуониэля. Господин нуониэль говорит, что мы должны сохранить пленнику жизнь.

— Эки дела! — воскликнул молодой Молнезар. — Откуда это тебе, старик, известно, что этот «ни ель» говорит, когда он даже рта не открыл?

— Господин нуониэль руками всё показывает, — ответил Воська, искренне не понимая удивления парня. Сказать по правде, Воська так и не понял, почему никто из его спутников не мог растолковать знаки нуониэля. Иногда старому слуге даже становилось стыдно, что он понимает сказочное существо, а другие нет. Воська прекрасно знал, что глупее него на свете нет человека. И способность толковать слова нуониэля ему, с одной стороны, льстила, а с другой пугала его. Льстила, потому что он оказался не так уж и глуп, если может играть роль толмача. Пугала, оттого, что его могли уличить в колдовстве. Но более всего Воську мучил всё-таки стыд. Он с юных лет только и делал, что ходил за рыцарем Ломпатри и не привык делать ничего другого и быть более полезным, чем требовалось от заурядного слуги.

— Да тебе, Воська, впору у жрецов учиться, — засмеялся Вандегриф.

Старое лицо слуги налилось кровью и засияло застенчивой улыбкой, такой, что всем от неё стало весело. Даже Кер плюнул на шкуры и вернулся на своё место в хорошем расположении духа. Ломпатри глянул в свою деревянную кружку, и Воська ту же секунду кинулся наливать ему очередную порцию браги.

— Самое главное в пути, господин рыцарь, это стул со спинкой, — сказал Ломпатри Вандегрифу.

— Видать, слуга, который о них позаботился, важнее, — ответил рыцарь.

— Выпьем за стулья! — поднимая кружку, объявил Ломпатри.

— Делаю вам встречное предложение, господин Ломпатри Сельвадо наместник короля Хорада и правитель Айну, поднять кубки за вашего слугу Воську.

— Будьте благосклонны к простолюдинам, — поднял его на смех Ломпатри. — Если мы это сделаем, то старик помрёт от смущения.

Крестьяне засмеялись, а вот Закич даже не улыбнулся. Он хорошо знал Ломпатри и его отношение к мужикам. Тем более для себя Закич ещё не решил, сколько вымысла в том доносе на Ломпатри, из-за которого его лишили титула, а сколько там правды. Донос изобиловал примерам жестокого обращения с крестьянами. Хожалый коневод и так не раз слышал в трактирах разговоры о нелёгкой доле мужиков в Айну, провинции, славившейся своим вином на всё Троецарствие.

— И всё-таки! — настаивал Вандегриф.

— За Воськины стулья, — снисходительно произнёс Ломпатри и стукнул своей кружкой о кружку Вандегрифа.

Слуга снова покраснел и смущённо опустил глаза. На этот раз выражение его лица оказалось столь комичным, что вся компания залилась продолжительным хохотом. Вандегриф тоже смеялся, но отказ Ломпатри выпить именно за старика, а не за то, что рыцарь от этого человека получает, оставил дурное послевкусие.

Брага выплёскивалась из кружек, кулаки стучали по коленкам, слёзы брызгали из глаз. Но вскоре все утихло. Лица крестьян снова стали хмурыми. Ломпатри пришёл в недоумение; он всё ещё желал веселиться. Он смотрел то на одного крестьянина, то на другого, но все они отворачивались. Только Молнезар, поначалу всё глядящий в костёр, посмел заглянуть Ломпатри в глаза.

— Всенежа, она мне стул отодвигала, когда я к обеду оборачивался, — сказал молодой Молнезар. — Дивная она.

— Помнится мне у дома Мондов подобный обычай в ходу, — сказал Ломпатри.

— Нет, господа Монды, никогда так не делали, — ответил Вандегриф. — Все их обычаи сводятся к почёсыванию живота и зеванию перед тем, как лечь спать.

— Не лестно же вы отзываетесь о своих родственниках, Вандегриф. Если мне не изменяет память, ваша двоюродная сестра была выдана замуж за Квиника.

— Квиник такой же Монд, как я Сельвадо, — отмахнувшись, сказал Вандегриф. — Кроме него самого, Мондом его никто и назвать не решается. Разве, что только вы. А на самом деле Монд была только его бабка, да и то по матери.

— В вашем положении, господин рыцарь, я был бы рад любым связям с именитыми домами, даже таким незначительным, — заметил Ломпатри.

— Мне достаточно связи с правителем Айну, даже не смотря на то, в каком он сейчас положении.

— Это положение скоро изменится, — сказал Ломпатри, и стал копаться у себя за пазухой. Он долго не мог достать оттуда то, что хотел, и вскоре даже поставил кружку на землю, чтобы помочь себе.

— Подземные твари, этот тайный карман всё никак… — бубнил он, копаясь за пазухой. — Как только я подойду к границе Атарии и предъявлю королевскому кордону это, — он наконец вытащил из тайного внутреннего кармана футляр со свитком, — моё положение будет столь высоким, что я сам женю вас на дочери любого из господ.

— Уж уберегите меня от Мондов! Они просто наплевательски относятся к нашей отчизне. Что ни девушка, отдают её замуж в Варалусию. Тамошние лорды скоро вешаться начнут от невест из Атарии.

— Вот с помощью вас мы это и исправим!

— Господин Ломпатри, вы вынудите меня остаться в Дербенах! — засмеялся Вандегриф.

— Ладно, господин Вандегриф, больше ни слова о Мондах. Замечу только, что многочисленные брачные узы этого дома с домами Варалусии укрепляют дружбу наших королевств.

— В таком случае мы можем своих дочерей сажать на корабли и отправлять прямиком в Варварию. Послушайте меня, Ломпатри, если бы брачные узы что-то решали. Каждый новый брак ещё пуще всё усложняет! А когда кто-то погибает, каждый открывает свою родословную и начинает искать родственные связи, чтобы отхватить часть добра, принадлежавшего покойному.

— Мрачновато вам представляется всё это дело, Вандегриф, — заметил Ломпатри, пряча указ короля обратно в тайный карман, — Это оттого, что вы лишь во втором поколении господин. Вот когда у вас будут дети…

— Господин Ломпатри, неужели вам кажется, что титул и благородство я считаю вещами, осложняющими жизнь? Здесь дело вовсе не в высоком положении.

— Дети, дети, мой дорогой друг, — не унимался Ломпатри.

— Моя короткая родословная в данной беседе, скорее плюс, нежели минус. А вот ваше фамильное древо, которое даст фору любой семье Атарии, играет с вами злую шутку.

— Это начинает быть интересным! — обрадовался Ломпатри. — Что же мне такого неизвестно, что ведаете вы, господин Вандегриф, не обременённый столь многочисленными родственными узами?

— А вы посмотрите перед собою, — попросил его черноволосый рыцарь.

Белый Единорог оглядел свой небольшой лагерь. Крестьяне сидели тихо, слушая диковинную речь иноземных господ.

— Неплохо устроились, — заметил Ломпатри. — Даже слишком. Так не бывает.

— Люди, — подсказал ему Вандегриф.

— Что «люди»? Мужики. Неотмуштрованные. Боем не закалённые. Что здесь делают — неясно. Ах да! Благородный порыв — мгновение чести в жизни от начала до конца порочной и грязной.

— А сколько их, детей?

Ломпатри посмотрел на Вандегрифа так, что тот понял недоумение своего собеседника.

— Верно, господин Ломпатри, семеро девочек. А солдат у вас новых тоже семеро.

— Всё сходится, — заключил Ломпатри.

— Как же это оно сходится, если у двух девочек отцов нет. У одной, у Тисы, отец пленён уже давно, а у другой, у Драги, отец в ином мире. Да и у Влока сразу две дочки вышло.

— Так, — сказал Ломпатри, отхлебнув браги и указав на Мота. — Ты, отец! Как звать?

Мот торжественно встал и назвался.

— Ты тут самым юрким выходишь, — продолжил Ломпатри. — Назначаю старшим по ополчению. Вы все ополченцы у меня теперь!

Пока рыцарь объяснял крестьянам, кто они такие и как им дальше жить, Вандегриф отошёл в сторону к лошадям и с руки покормил своего породистого дэстрини овсом. Из-за стены из листьев до него доносился голос Ломпатри. Потрепанный дорóгой воевода, под действием браги, вспоминал свою былую прыть и пытался командовать жалкой кучкой людишек, не подстать тем когортам и фалангам из ражих солдат в одинаковых шлемах, какими ему доводилось руководить в былые времена. В тот момент Вандегрифу показалось, что лучшие дни легендарного Белого Единорога давно миновали, и этому стареющему рыцарю больше не суждено совершить ни единого подвига. Черноволосый рыцарь огляделся. Вокруг стоял тёмный осенний лес, пустой и тихий. Настолько тихий, что Вандегрифу стало не по себе. Уже слишком вольно и хорошо было честной кампании, слишком безопасно.

— Кого спасаешь? — спросил Мота Ломпатри.

— Всех спасаю, — опешил Мот.

— У тебя кого забрали, дурья твоя башка?

— Так всех забрали! — ещё больше переживая, отвечал крестьянин. — Дочурку мою Унди забрали.

— Что ты мне путаешь? — озлобился вдруг Ломпатри. — Родственников называйте! Родственников!

— Не судите, господин рыцарь, — совсем обиженным голосом, сказал Мот. — Как же мы так делить будем? Ведь все же с одной деревни! Все из Степков.

Ломпатри приложил руку ко лбу и покачал головой.

— Уж не судите строго, — продолжал Мот, заметив, что рыцарь расстроился. — Мы народ глупый. Слов мудрёных не разумеем. Кто тут родственники, кто нет — сказать затрудняемся. Но если поглядеть прямо…

— Прямо!? — удивился Ломпатри.

— Да, прямо! — обрадовался Мот, увидев, что может рассказать рыцарю всё, как есть. — Вот дочь у меня Унди. Но вот Чурая — это моя нестера: ребёнок Кера. Он ведь на моей сестрице Сияне женат. А Чурая она не такая как Унди, нет! Совсем тихая девочка. Тише воды ходит, добрая, голосок тоненький. А Унди совсем иная — за ней глаз нужен от зари до зари. И вечно уйдёт с холма по волоку; ищи потом до полуночи. И всё с Атеем норовит в охоту пойти. А как её отговоришь? Сама от горшка два вершка, а уже на промысел рвётся. А сам Атей, он ведь как, тоже вроде как этот «родственник», по-вашему. Только уж как называть его не знаю, но если хотите, то пусть родственником и будет. Он ведь Всенежин брат. Всенежу тоже украли. Она из них самая старшая будет. Красавица, какой свет не видывал. Мать её была баба-бабой! Миловидная, как господа сказали бы, но ничего такого. Да и отец её с лица был грубоват. А на Всенежу посмотришь — и на мать похожа, и на отца. Вылитые родители! Но смесь получилась! Когда по прошлой осени Идар смешал старый сидр с новой брагой, вся деревня упилась в смерть. Вот так и Всенежа — родители нормальные, а она такая красавица вышла, что на все Дербены другой такой не найти. Так вот она Молнезарова жена, а Атею сестрой получается. Но Атей ведь ещё и нетий Влока. Нетий кровный. А у Влока забрали Квету и Долину. Эти две лисички-сестрички всё время не разлей вода. Причём умные не по годам. И всё время что-то мастерят, и всё время что-то придумывают. Но не во Влока они такие. Влок наш что — пень! У стога сена разума более будет! Так все думали, что лисички-сестрички умные от матери! Но Влок наш тупой, тупой, да сам не промах: жену взял на двадцать годов моложе. Но это у него уже вторая. Первая давно померла, а детей ему не родила. И думали все гадали, как эта жена, Котёной звать, сама ещё чуть ли не девочка, родила двух таких лисичек. А староста наш, будь он неладен, сразу заприметил, что это они умные в дядьку своего в Навоя. Навой-то у нас самый опытный. Его и в Степках и в Буерах так солдатом и кликали. Так вот Навой будет моим шурином, то бишь братом жены моей Сияны и дядей как Унди моей так и Драги, дочери Юрены и покойного Идара. Драга ещё совсем маленькая. Но вот как ходить научилась, сразу заделалась всем помогать. И так пособляет всем, аж завидно глядеть. То не пустая ребячья помощь будет, а настоящая. Нужен тебе молоток, так ты её смело на другой конец деревни послать можешь — она принесёт, будь покоен! Всех на «я» называла. Подойдёт ко мне и: «Дядька Мотя, дай пособлю, говори, чего требуется! Деда Влокя, дай пособлю с коровой». Мать Юрена у неё тоже хозяйственная. А как же? Идар-то помер, хозяйство всё на ней теперь. А Юрена будет сестрой Венду. И получается, что и Венд будет Драге тоже вуем, или дядькой по-вашему. Но у него и своя дочурка есть — Тиса. Так она и Драга выходят друг другу стрыечками. Ну и мне каким-то боком, коль по вашим законам судить, Тиса тоже будет неким родственником. Дитя она тихое. Коль батеньку её убили бы, так понятное дело. Но ведь Венд вроде как и не умер, а нет его так и нет. Тоже бандиты увели. Так она всё в себе чаще сидит. Сядет за столом в Общем Доме, и давай зёрнышки считать. Много кучек из зёрнышек понаделает! А ты у неё и спросишь: «Тиса, дитятко, сколько ж зёрнушек насчитала?» Она тебе в ответ: «Вот кучка на сотню зёрнушек, дядья Мот, вот на две сотни зёрнушек, а это, дядя Мот на все пят сотен зернушек». Спросишь: «И кто же тебя, родненькая, так счёту обучил? Небось папка?» А она глазки опустит и скажет: «Дяденька Навой научил. Папки нету». Сама малёхонькая, а понимает, что папку Венда не убили, а только увели. И может, ещё вернётся. А если ещё взять, что дед её, отец Венда, был братом отца Атея, то получится…

Тут Мот задумался. Думал он долго, но так ничего и не смог придумать. Но даже если бы он и озвучил родственную связь, которая получилась между похищенным Вендом и Атеем, то роли это бы не сыграло: захмелевший Ломпатри смотрел на него осоловелыми глазами. Мот глянул на своих друзей. Все они сидели молча, уставившись на костёр. Тут в лагерь вернулся Вандегриф. Он сел на свой деревянный стул со спинкой и удивлённо посмотрел на Ломпатри: его благородный спутник сильно захмелел.

— Господин Вандегриф, — шёпотом позвал своего друга Ломпатри. — Я ничего не понял.

Черноволосый рыцарь даже не хотел начинать объяснения. Ему уже давно стало ясно, что Ломпатри будет сложно понять и принять за правду то, что и у простолюдинов есть родословные. Вандегриф хлопнул своего друга по колену и заговорил:

— А что же вы, господин Ломпатри, всё никак не возьмёте в жёны какую-нибудь знатную красавицу?

— Бросьте, Вандегриф! Зачем вы спрашиваете? Наверняка вы знаете всю эту историю.

— Я знаю, а вот ваши ополченцы, — он нарочито подчеркнул это слово, — не знают.

— Будь вы неладны, господин Вандегриф, — сказал Ломпатри, полный хмельного смущения. — Я был женат.

— Бедное создание! — вставил вдруг Закич. — Кто же эта несчастная, которой довелось терпеть тебя денно и нощно?

— Терпеть ей было суждено недолго. Бедная моя Илиана!

— Ах, вот кого ты поминаешь почём зря! — заметил Закич.

Взгляд рыцаря неожиданно прояснился. Пелена хмеля на мгновение сошла, а глаза блеснули светом. То ли блеском накатившей слезы, то ли сиянием приятных воспоминаний.

— Она была молода, — продолжил Ломпатри. — Гораздо моложе меня. И когда я встретил её, я ни разу не подумал о выгоде этого союза. Я не подумал о расширении своих земель или о дивном счастье, которое имеют все, у кого жена на колено моложе. Единственное, что пронеслось в моей голове, когда я взглянул на Илиану: я хочу, чтобы мои дети росли похожими на неё.

Рыцарь вздохнул и поправил лисью шкуру, спавшую с плеча.

— Наша провинция славится богатыми охотничьими угодьями, — снова заговорил Ломпатри мечтательным голосом, полным тепла былых воспоминаний. — Я не разрешаю охотиться на крупного зверя, но на мелочь — ходи хоть каждый день. Я и сам порой выезжал. Жаль, не так часто, как хотелось бы. Знал бы по молодости, что так коротка жизнь, чаще бы махал рукой на всякие дела и отправлялся бы в леса с дружной компанией и любимыми моими псами. А в тот раз мы на волка пошли. Воська не даст соврать. И вот Илиана как чувствовала, что я хочу её с собой взять. Так и стала напрашиваться. Возьмите, говорит, меня с вами, господин рыцарь; я мешаться не буду. И ведь как знала, что я сам не предложу, а коль попросит — возьму. Выехали мы утром, когда лес подёрнут туманом. На ней зелёное платье и лисьи шкуры, вот как эти, — и Ломпатри хлопнул себя по плечу. — Верхом сидела по-дамски: на одну сторону ноги. Благо, сёдла имелись тогда такие. А я смотрю, моя Илиана вперёд глядит, ан нет да нет, на соколиного мастера да и обернётся. Мастер отправил сокола в небо, а как обратно тот лететь начал, моя Илиана к мастеру подходит, забирает рукавицу, клобук и выходит вперёд нас. Все дыхание затаили, а моя Илиана руку вытягивает, вот так, и с небес на эту тонкую руку в грубой рукавице опускается охотничий ястреб. И сколько грации в этой руке! Сколько красоты в моей Илиане! Но именно этот момент, когда птица села ей на руку, я запомнил ярче всего. Как жаль, что следующая зима выдалась столь суровой. Даже в замке, где камины и очаги горели постоянно, ветер и сырость ощущались так ясно, будто сидишь в землянке. Моя Илиана уже носила первенца, но этот ветер с моря. Это всё ненавистный ветер! Острый морской ветер. Потом траурная процессия с длинными чёрными флагами. И скорбь. И она, и не родившийся младенец… Затем началась война, и стало совсем не до семейных дел. Когда наступил мир, пришлось восстанавливать виноградники. Но важнее всего то, что после Илианы, у меня так и не появилось желания связывать себя брачными узами. А потом вот это болото, — он махнул рукою.

Вандегриф понял, что рыцарь имел ввиду свою кочевую жизнь в изгнании.

— Когда вернётесь в Атарию, король Хорад подыщет вам прекрасную партию, — подбодрил его Вандегриф.

— Но сначала я женю вас, как и договаривались, — указывая пальцем вверх, сказал Ломпатри. — Что же до короля, то когда я был в почёте у его величества, он только и думал о том, как соединить мой дом и дом Фендира Дивания. Я лучше сам возьму в жёны одну из дочерей Монда, чем позволю господину Фендиру разгуливать по моим виноградникам, как по своим собственным.

— Ну, господин Ломпатри, скажем, дочь Монда вы всегда успеете в жёны взять, — заметил Вандегриф.

— Ха! — загоготал Ломпатри. — Чудесно сказано! Однако, как человек, собирающийся хлопотать о вашем счастье, я должен знать всё о ваших сердечных делах.

— Дорогой друг, я уже давно не думаю о брачных узах. В молодости я ходил влюблённым в одну купеческую дочь; прекрасную, златовласую девушку с хорошими манерами. Каково же было моё удивление, когда отец заявил, что жениться мне возможно будет только на благородной женщине. В тот момент в моём воображении нарисовалась худая, бледная особа, взращённая в глухом замке, где нет света, и кругом воняет плесенью. Да, да, мы, купеческие молодцы, так и представляли этих благородных девушек. Для нас они все слыли бледными поганками со слабым здоровьем, вечно жалующиеся на погоду и нехватку нарядов для балов. Я рвал и метал, узнав о том, что наше юношеское счастье обречено. Но в глубине души я всё понимал. Понимал, какой чести удостоился мой отец. То, что судьба подарила нам, нельзя уничтожать. Поэтому, я уехал в наш новый надел и разорвал все связи с прошлым. Потом до меня дошли слухи, что моя златовласка вышла замуж, рожает детей и толстеет, сидя на сундуках своего муженька и на приданом папаши.

— Трагично, — сочувственно произнёс Ломпатри.

— Не столь трагично, как у вас, господин рыцарь, — ответил ему Вандегриф, а потом обратился к Воське:

— Воська, ты живёшь на свете дольше всех нас. Что ты думаешь обо всём этом?

— Ох, господин рыцарь, я всего лишь старый человек, который старается сделать так, чтобы всё было в порядке, — ответил Воська, который то и дело подливал себе в кружку браги из кожаного бурдюка.

— Не юли, Воська, — поддержал Вандегрифа Ломпатри, — я знаю тебя всю жизнь, а ты ни разу не говорил со мною о женщинах.

— Так разве дел мало — болтать о праздном? — спросил слуга.

— Костёр, ночь, кругом бандиты и дикие звери, нам недолго осталось, мой старый друг. Когда как ни сейчас рассказать о самом сокровенном?

— Ох, господин Ломпатри, — начал Воська, — это сталось так давно, что и припоминается с трудом. Лет пятнадцать мне было али и того меньше. Звали ту пигалицу Кириной. Была эта Кирина рыжая, кудрявая, и бешенная, как корова весной на первом выпасе. Её так все Савраской и кликали. И ходил я за нею днями и ночами. Дни напролёт сох по ней. Всё, что ни скажет, всё делал. Хочет цветов полевых — Воська уже бежит, несёт. Возжелает сластей — Воська в город два дня пути в один конец собирается, у отца соболя просит на обмен. А потом Воська воротись из города, а она уже другому куры строит. Ждал я, ждал ейной милости, да токмо и дождался, что пообещалась она за хлопца с другой деревни выйти. Понял я тогда, что это непорядок. Негодно так жить, чтобы всё делать, а тебе в ответ кукиш с маслом. Не выходит так в жизни, чтобы человеческое сердце на всё соглашалось, во всём чтоб человек уступал, всё делал на совесть и по доброте душевной, а его за это как поганую псину из хаты прогнали бы. Махнул я на всё рукою и пошёл прочь. А как в Айну очутился, так сразу и поступил в замок на службу. Старый господин меня быстро определил в услужение к своему сыну господину Ломпатри. С тех пор, если и вспоминаю о былом, то только с улыбкой. Ведь негоже, когда ты всё для человека делаешь, а тебя, с позволения сказать, по лицу бьют.

— А как же ты, коневод? — спросил Вандегриф у Закича, желая быстро перевести разговор с Воськи и его неудачных сравнений. — Раз пошёл у нас такой разговор задушевный, то и ты рассказывай.

— Мне и хвастаться нечем, — ответил Закич.

— Так не пойдёт, Закич, — прикрикнул на него захмелевший ещё больше Ломпатри. — Тебе не отмолчаться! Уверен, что у такого пройдохи как ты история будет почище любой кабацкой байки.

— Готов поспорить, что ты несемейный, — предположил Вандегриф.

— Он тот ещё кутила, — махнув рукою, сказал Ломпатри, — Его под венец вести — всем миром тащить придётся: упираться будет руками и ногами.

— Это воробей стреляный, — сказал опытный Навой. — Навидались таких на войне.

— Хватит! — остановил их Закич, не выдержавший потока обидных догадок. — Женатый я.

Заявления коневода всех удивило. Немолодой, но и не старый Закич всегда походил на одинокую птицу, жаждущую приключений.

— И что же тебя заставило совершить столь невероятный подвиг? — спросил Навой, рассмешив всю компанию.

— Колбаса, — нехотя ответил Закич, выдержав длинную паузу.

— Что? — удивился Вандегриф.

— Я женился из-за колбасы, — объяснил Закич, ковыряя палкой угольки в костре.

— Как из-за колбасы? — ничего не понимая, спросил Вандегриф.

— Чего же тебе не ясно, рыцарь? Колбаса — вещь хорошая. Вкусная вещь. Я колбасу люблю. А Зарина, она была хорошей девушкой, дочерью мясника. Он вертел такие колбаски, что за две версты от его дома, чуя этот сладкий запах, любой начинал хотеть есть. Ты мог быть сколько угодно сытым, но, улавливая аромат этих колбасок, ты уже не принадлежал себе. Женившись на дочери этого мясника-волшебника, в моём доме появилось столько колбасы, сколько я бы и за год не съел. Весь подвал, сени, горница и даже одрина оказались враз завешаны коричневыми колбасными рогульками, блестящими от масла и перевязанными бечёвкой с обоих концов. Даже от волос моей жены пахло колбасой. Спросонья я часто не мог понять, кто это рядом со мною — жена или колбаса. Я ел колбасу три раза в день. Продавал её народу с радостью, потому что был уверен — им понравится, и они вернутся за добавкой.

— Говорил же я вам — пострел! — заявил Навой. — Жениться ради колбасы! На такое могут пойти только самые отчаянные из нас.

Снова весь лагерь залился громким смехом. Крестьяне опять позабыли о своём горе и потешались над рассказом коневода. Тут Закич вскочил с места и швырнул палку в костёр. Вверх взмыли оранжевые искры.

— Отчаянные? — озлобленно спросил он. — Да, отчаянные. Порасторопнее некоторых! Я женился ради колбасы. И где я теперь? В гнусных Дербенах! А вы? Вы, каждый ради своей собственной колбасы положили свою жизнь! Я здесь сам! Это мой выбор — сидеть и нюхать этот костёр! А вы все, как последние слабаки держитесь, каждый за свою колбасу и шагу от неё не ступите. Ты, — и он показал на Ломпатри, — только и делал, что ныл всю дорогу: «ай-ай-ай, меня предали!» Держался за свою честь и достоинство? Нет! Ты прятался за юбкой своего короля. Мог бы уже давно заявиться к обидчику в дом и доказать ему в честном бою, кто прав, а кто виноват. Но нет! Мы не станем тыкать короля носом в его собственное дерьмо, потому что тогда, он ещё раз лишит нас нашего сладкого титула. Нашей колбасы. Или убьёт.

— Не смей так отзываться о короле Хораде! — закричал Вандегриф, вскочив со стула и швырнув прочь кружку с брагой.

— Не очень-то заступайся за своего короля, рыцарь, — продолжал Закич. — Ты от Ломпатри недалече ушёл. Тоже горазд на каждом углу глотку рвать, крича о чести! Где твоя честь? Дай потрогать? Когда любимый тобою король отправил тебя вернуть Ломпатри, ты долго взвешивал, какая колбаса вкуснее пахнет: золото Мастелида или благодарность его величества. И где спала твоя честь, когда ты на конюшнях прятался от разбойников, которые уводили степковых детей?

— Да кто тебе позволили такое! — заорал Вандегриф и выхватил мизерикорд. — Смерть предателям короля! Смерть порочащим рыцарскую честь!

— Успокойтесь, господин рыцарь, — закричал Воська, кинувшись между Закичем и Вандегрифом. — Закич устал и несёт полную ерунду. Что он знает о королях и чести? Ничего! Всё будет в порядке, господин Вандегриф. Он не хотел обидеть нашего доброго короля. Ведь, правда, Закич? Он и вас не хотел обидеть!

— А ты бы вообще помолчал, глупый старик, — оттолкнул его Закич. — Ты терпишь издевательства Ломпатри всю жизнь, только чтобы тебя не выперли из услужения. Боишься оказаться на улице без гроша в кармане. Уж лучше быть рабом в Варварии и получать плетью по спине, чем терпеть чванливого рыцаря, который тебя в грош не ставит! Хуже твоей Савраски. А ты, рыцарь Вандегриф, можешь проткнуть меня своим благородным оружием, если считаешь, что я не прав, говоря о тебе. Впёрёд!

Закич встал перед Вандегрифом, раскинув руки в стороны. Но рыцарь ничего с ним не сделал. Он плюнул под ноги и заткнул свой мизерикорд за пояс.

— Когда ты рождаешься никем, а потом тебя начинают называть рыцарем, жизнь обретает смысл, — спокойно начал Вандегриф. — Для тебя обретает смысл. Ведь смысл жизни есть без того, знаем мы о нём или нет. Но когда ты пожил и простолюдином, и благородным, ты видишь что к чему на этом свете. Я это вижу. И более тебя, и более господина Ломпатри. Не примите это за хвастовство. Каждая капля моей чести добыта не родословной, а благородными деяниями. И за каждую каплю я сражался, каждую каплю лелеял и хранил бережно. Каждый свой вздох я взвешиваю: а не убудет ли от этого вздоха чести мне и роду моему? Прятался на конюшнях! Четыре дюжины безмозглых кабанов с гнилыми зубами и с шутками про конский навоз приходят туда, где им не рады. В Степки. Но кабанам нет дела до радости крестьян. Они достают мечи, подобранные с мёртвых королевских солдат, и требуют отдать самое дорогое. Требуют отдать детей. Это дети! Кабанам плевать, кого забирать! Им нет дела до крестьян. Нет дела до деревни, до времени года, до мечей, подобранных с бездыханных тел, до жизни и до смерти. Им вообще нет дела на этой земле. Думаешь, я испугался? Мне доводилось сражаться в неравных боях. И тогда в конюшне я был готов к бою. Если бы они сунулись ко мне и к моему Грифе, я дал бы им бой. Они бы это сражение надолго запомнили! Но я бы пал в том бою. Да, я силён, но я не всесилен. Рыцарь стоит двенадцати солдат, а солдат стоит трёх ополченцев. Я не вышел на открытый бой, но я и не побежал. И заметь они меня, я не ушёл бы из деревни. Не сел бы на Грифу и не ускакал бы прочь! Зная, что ни один скакун не догонит моего друга Грифу, я бы стал сражаться. Убежать с поля боя — это бесчестие! Не вступить в бой — мудрость.

Вандегриф замолчал и сел на стул рядом с Ломпатри, который, как ни в чём ни бывало, глядел в костёр.

— Меня от вас тошнит похлеще, чем тошнило от колбасы, когда я сбежал из дому, — сказал Закич и прыгнул через стену из листьев. Сидевшие у костра услышали, как он отвязывает свою лошадь Дунку, седлает её и скачет куда-то в даль.

После этого беседа больше не клеилась. Крестьяне один за другим засыпали, а Ломпатри и Вандегриф продолжали молча сидеть у костра, распивая брагу.

— И кто же тебя так счёту обучил, родненькая? — произнёс Ломпатри после долгого молчания.

— Что? — спросил Вандегриф.

— Этот Мот, — объяснил Ломпатри. — Он рассказывал про маленькую девочку, у которой нет отца. Она что-то ему ответила, но я не уловил главного.

— Не стоит много думать на ночь, господин Ломпатри, — сказал Вандегриф. — Поутру, вспоминая полночные мысли, будете казаться себе глупцом.

— И всё же…

Черноволосый рыцарь встал и взял у Воськи кожаный бурдюк с брагой. Он хлебнул горячего и утёр усы рукавом.

— Папки нету, господин Ломпатри, — сказал он своему другу. — Девочка ответила, что папки нету.

Нуониэль этой ночью видел сон, в котором он находился рядом с той, кому принадлежало его сердце. Он помнил её имя и то, как она выглядит. Но утром, когда холодный воздух разбудил его, всё снова забылось, а на сердце осталось лишь чувство совершившегося счастья.

Все ещё спали. Нуониэль поднялся и снял с шеи повязку. Прикоснувшись к ране, он с облегчением вздохнул — она затянулась. Вот и всё: тяжёлое ранение, чуть не лишившее его жизни, осталось в прошлом. Теперь о нём напоминал лишь грубый шрам на шее и невозможность сказать ни слова своим спутникам.

Тут нуониэлю показалось, что лошади ведут себя неспокойно. Он подошёл к стене из листьев и глянул туда, где ночевали животные. Лошадки стояли уже отвязанными. На них восседали сурового вида незнакомцы. Один из них, тот, который забрался на породистого жеребца Вандегрифа, увидев нуониэля, спешился, сделал шаг вперёд и снял со спины тугой лук. Ловким движением руки он наложил на тетиву стрелу и прицелился нуониэлю прямо в горло.

Глава 9 «Почём учение?»

«Подземные твари! Вертепы! Провались всё пропадом! Как они нас выследили? Как мы их пропустили? Почему дозорные не были на своих постах? Сброд! Сброд, а не солдаты! Тупоголовые холопы!» — негодовал про себя Ломпатри, но вслух сказал только то, что обычно говорит, когда ему плохо. Нуониэль разбудил его сразу после того, как конокрады тихой сапой отошли от лагеря, а затем рванули прочь. Лучник, целившийся в нуониэля, по какой-то причине решил не стрелять. Возможно, разбойник боялся поднять шум, а может быть, перед нуониэлем стоял простой крестьянин, смелости у которого хватило лишь на подлую кражу, но никак не на убийство.

Как только воры, выйдя из подлеска к затопленному лугу, пришпорили коней, нуониэль поспешил в красную палатку и разбудил рыцарей. Поначалу, Ломпатри не понял, в чём дело — голова у рыцаря раскалывалась, как перезрелая тыква. Даже Вандегриф, ещё непривыкший к свежему, бодрящему походному воздуху по утрам, скорее пришёл в себя после полночных возлияний. Крестьяне, проснулись в тот момент, как пришпоренные ворами кони застучали копытами по подмёрзлой земле. Когда рыцари выползли из палатки, крестьянин Мот уже обнаружил пропажу и закричал об этом на весь лес. Но очень скоро стало ясно, что криками делу не поможешь.

— Моя Илиана, видела бы ты это болото! — процедил сквозь зубы Ломпатри, стоя подбоченившись у тлеющих головёшек посреди лагеря. Если бы такой случай произошёл на войне, Ломпатри не мешкая приказал бы отхлестать часовых железными розгами. Теперь он не мог этого сделать: не потому что не шла война, а потому что не нашлось розог.

Вандегриф рванул обратно в палатку и через миг снова оказался возле Ломпатри. В руках он держал свой резной рог с медными оковками. Он поднёс рог к губам и дунул в него со всей силы. По округе раскатился тяжёлый гул. Кто-то из крестьян даже закрыл уши руками — столь громко трубил Вандегриф. В последующей тишине, повисшей над лагерем, слышалось даже шипение остывающих углей в давно потухшем костре. Вандегриф снова затрубил в рог, ещё громче и протяжнее. Затем снова наступила тишина, и все стали прислушиваться. Навой подскочил к черноволосому рыцарю, взял у него рог и ринулся из подлеска на затопленный луг. Там он, со всей мочи, задул в костяной полумесяц. Когда он перестал трубить, компания услышала стук копыт. Не прошло и минуты, как в лагере появился конь. Только не дэстрини Вандегрифа, который как по волшебству всегда возвращался на звуки резного рога, а лошадь Дунка, на которой восседал её хозяин — коневод Закич.

— Что случилось? Почему такой шум? — спросил Закич, видя, как все взволнованы.

— Труби! — крикнул Вандегриф Навою, и тот снова стал звать породистого жеребца.

— Тебя где носило? — закричал на коневода Ломпатри.

— За колбасой ездил в ближайшую деревню, — буркнул Закич.

— Не забывайся коневод! — закипел Ломпатри.

— Пустое, господин Ломпатри, — успокоил Белого Единорога Вандегриф. — Сейчас необходимо разыскать наших коней. Это самое ценное, что у нас есть.

— Ваш четвероногий друг действительно дорого стоит, — ответил ему Ломпатри и похлопал себя по бокам, как будто бы ощупывал свои карманы. Только вот на его несвежей льняной рубахе карманов не оказалось.

— Воська! — тревожно позвал Ломпатри своего слугу. — Кафтан.

— Так ведь этого, — залепетал Воська, уже понимая, что дело обернулось катастрофой, — как я ваше благородие спать укладывал, я кафтан и снял. Я всегда вещи в порядке держу и кафтан, как платьё парадное сразу же сложил и спрятал в поклажу на коне.

Ломпатри тяжело вздохнул. Его так и распирала злоба и отчаяние. Он взял лошадь Закича под уздцы и скомандовал:

— Слезай!

— Полегче, дружище, моя Дунка не любит, когда её трогают благородные рыцари, — ответил Закич.

— Поди прочь, простофиля, — зарычал Ломпатри, схватил Закича за ногу и просто выдернул из седла; силы рыцарю было не занимать. Коневод не успел понять, что произошло, а Ломпатри уже сидел верхом на Дунке, нащупывая стремена. В этот момент нуониэль сделал Воське несколько знаков, и старый слуга подбежал к рыцарю готовому рвануться в погоню.

— Господин Ломпатри, господин нуониэль говорит, что у воров много луков и стрел.

— Латы, — сухо скомандовал Ломпатри.

— Господин, не извольте серчать, — замялся Воська, — но ведь кожи на ремешки я так и не сыскал. Старые снял, а новых так и не нашёл. А пока кафтан ваш парадный чинил, так про латы, старый дурак, позабыл вовсе.

Ломпатри смолчал, но спутники видели — гнев переполнял его. Рыцарь спешился и со всей своей непомерной силы ударил слугу по лицу. Старик отлетел аршина на три, прямо в кучу сухих листьев. Все присутствующие так и ахнули. «Всевышний! Батюшки свет! Ну, это уж слишком!» — послышались голоса нахмурившихся крестьян, побежавших подымать Воську на ноги. Но Ломпатри обратил внимание только на смех. Это радовался Акош, привязанный к молодой берёзе. Ломпатри ринулся к нему, сорвал с пленного соболиные шкуры и швырнул их прямо на тлеющие угли.

— Плакал твой важный свиток, Единорог! Теперь так и сдохнешь простолюдином! — злорадствовал главарь разбойничьей шайки.

Мощным ударом ноги, Ломпатри превратил лицо Акоша в кровавое месиво. А ведь свежие шрамы, полученные после драки в Общем Доме в Степках, только вчера перестали кровоточить. Рыцарь метнулся к палатке, вытащил оттуда свой меч, снова подскочил к пленному и замахнулся над его головою. Вандегриф в последнее мгновение успел схватить Ломпатри за руку с поднятым мечом.

— Он нам нужен! — крикнул черноволосый рыцарь, удерживая Ломпатри от убийства пленного.

Навой трубил не переставая. Внезапно старый солдат что-то крикнул и метнулся к остальным. Вандегриф увидел, как сквозь подлесок к лагерю скачет его караковый жеребец.

— Грифа! Верный друг! Ты вернулся, Грифа! — обрадовался Вандегриф, и кинулся навстречу своему товарищу.

За собой конь тащил конокрада: в какой-то момент тот выпал из седла, но кожаные штаны зацепились за стремя, порвались по шву и утянули за собой беднягу. Так конокрад и тащился за скакуном, цепляясь голой задницей за каждую кочку, корешок, и камень. Вандегриф уже приготовился проучить конокрада, но, как только подошёл ближе, понял, что учить уже некого. В том, что боевой конь тащил за собой, оказалось сложно различить человека. Породистый дэстрини, способный разбить строй хорошо экипированных пехотинцев или нести в седле рыцаря, чьи доспехи весят пуда четыре, скакал на звук рога галопом и напрямик. Скорее всего, резвый Грифа даже и не заметил болтающегося позади человечишку. Конокрад превратился в месиво из крови, кусков собственного мяса, лоскутов кожаной брони и торчащих из ран сломанных костей, вперемешку с травой, землёй и ветками. Когда Вандегриф, ногой перевернул несчастного на спину, тот, дрожа как осиновый лист, посмотрел на рыцаря единственным уцелевшим глазом. Беззубый рот со свёрнутой набок нижней челюстью жадно глотал воздух, издавая свистящие звуки. Из-под тела вытекала тёмная кровь, размачивая сухие листья, покрытые инеем. Жизнь была готова покинуть это истерзанное тело в любой момент.

— Он в моём кафтане? Нет! Я из него выведаю, куда отправились эти подонки! — обрадовался Ломпатри и поспешил на помощь к Вандегрифу. — Сейчас узнает, конокрад, почём пуд лиха!

Подойдя ближе, он, как и черноволосый рыцарь, понял, что этот бедняга своё уже получил. Неведомая сила свершила своё правосудие над злодеем, учинив над ним столь жуткое насилие. И крестьяне, и рыцари, стоящие над умирающим конокрадом поверили, что чудовищная смерть пройдохи — это воздаяние за свершённое злодеяние. Ни на миг, присутствующие не сочли кражу коней и смерть вора событиями несвязанными роком, случившимися одно за другим лишь по воле случая.

— Разведите костёр, принесите воды, — начал командовать Закич, склоняясь над умирающим. — Не стойте же! Перенесём его в палатку.

Когда Вандегриф положил руку Закичу на плечо, тот понял, что выполнять его просьбы никто не собирается. Закич и сам всё понимал. С первого взгляда было ясно — помогать бьющемуся в агонии вору бесполезно.

— Конец ваш достоит бытия вашего, — сказал Вандегриф. Его слова хором повторили все присутствующие. Закич тоже повторил их, ибо конокрад только что сделал последний вдох, а выдохнуть уже не смог. Несчастный замер, испугано глядя на этот мир единственным глазом, и отошёл в мир иной. В Троецарствии, да впрочем и во всей Эритании, верили, что смерть придёт к человеку в обличии, соответствующем образу его жизни, совершённым поступкам. Если человек жил праведно, то и смерть являлась в подходящий момент, когда он лежит на смертном ложе в окружении многочисленных родичей, восхваляющих его жизненный путь. Коль воин умирал в славной битве, духи темноты и смерти — ночницы, забирают душу в другой мир. Доблестные воины встречали смерть с облегчением, не обременённые мучениями и страданием. Души трусливых воинов, убивавших исподтишка, уносились с ночницами, испытывая страшные мучения, угрызения и боль. Поэтому и говорили в народе: «конец ваш достоит бытия вашего», имея в виду как смерть добрую, светлую, так и холодную, некрасивую.

Похоронить конокрада решили здесь же. Пока крестьяне собирали лагерь, а Закич врачевал Воську и Акоша, рыцари взялись за погребальные дела. Они вырыли могилу у потухшего костра, завернули труп в мешковину и опустили в сырую землю. В могильный холмик они воткнули две палочки, привязав к ним посередине ещё одну, смыкающую тростинку. Вандегриф посоветовался с Закичем насчёт поклажи, и решил использовать Грифу как вьючного коня. Отдать свою Дунку одному из рыцарей Закич не захотел. Коневод-лекарь-травник-разведчик сразу заявил, что один из коней требуется для перевозки раненого Акоша. «Уж лучше мой Грифа будет вьючным, чем станет конём столь презренного человека», — сказал тогда Вандегриф и отправился взваливать на спину своего верного четвероногого товарища красную палатку и остальные вещи. А Ломпатри всё это время сидел и смотрел на свежую могилку. Никто так и не узнал, о чём тогда думал рыцарь, но выглядел он умиротворённо. Неистовство, с которым он обрушился на своего слугу, уступило место почти монашескому спокойствию. Крестьяне перешёптывались, гадая, что решит их командир. Опасались, что сейчас рыцарь бросит их и кинется в погоню за важным для него царским указом. Или же направит в погоню за конокрадами весь отряд. Но когда Ломпатри встал, он переговорил с Мотом и Навоем о грядущем переходе через лес к руинам, где обосновались какие-то «мирные люди», как назвал их давеча Кер. Решению командира следовать изначальному плану удивился даже Вандегриф.

К четырём часам компания вышла из березняка. Лучи крадущегося над горизонтом солнца начинали тускнеть, от неба веяло безоблачной прохладой, а мягкие тени разрастались, накрывая низину, в центре которой виднелись обветшалые белокаменные строения. Одно из них в самом центре отличалось своим размером: крупный белый дом, потерявший один угол — белые булыжники осыпались вниз и давно превратились в поросший мхом и травою холмик. На крыше массивного строения колосилась сухая жёлтая трава и одно тоненькое деревце. Отсюда ввысь возносилась и башня с основанием из тех же древних белых булыжников и с деревянной надстройкой, которую смастерили недавно. Над башней кружили голуби — скорее всего там стояли их клетки. Притаившись за оголевшими ивами, рыцари некоторое время наблюдали — не происходит ли чего необычного. Из труб двух маленьких домиков шёл белый дымок, он поднимался ввысь расширяющимся столбом, тающим на фоне холодного неба. Если кто и находился в этом поселении, то наружу носу не казал.

Действовали по плану. Ломпатри и Вандегриф взяли свои мечи и побежали через поле к главному дому. Вместе с ними отправился и Атей со своим любимым луком и колчаном белопёрых стрел. Прочие остались ждать, когда рыцари доберутся до строений. Дербенский осенний воздух сыграл с искателями приключений злую шутку: поселение оказалось куда дальше, чем им виделось поначалу. Силуэты домов, столь чётко вырисовывались сквозь тонкий, прохладный воздух, будто бы они находятся совсем рядом. Но бежать рыцарям пришлось чуть ли не вдвое больше, чем они прикидывали. Что же до большого белого дома, то он оказался не просто крупным, а поистине огромным. Это строение скорее напоминало не дом, а целый храм. Стенами ему служили плотно подогнанные валуны в человеческий рост.

Как только рыцари приблизились к этому древнему храму, остальная компания поспешила за ними. Атей спрятался за одним из валунов, откуда стал наблюдать за пиком башни. Если оттуда вылетит почтовый голубь, птицу надо подстрелить: рыцари не хотели, чтобы каждая ворона в Дербенах знала про отряд. Сами рыцари отыскали вход в храм. Вандегрифу предстояло забраться на башню и взять голубиную почту под охрану. Только после этих мер предосторожности Ломпатри мог без опаски вступить в контакт с местными жителями, кем бы они не оказались.

Рыцари приблизились к входу. Этот портал внутрь оказался подстать самому строению — огромная арка, заколоченная дубовыми брусьями. Сквозь такую тяжёлую арку мог бы верхом проехать рыцарь с поднятой вверх хоругвью. В брусьях была вырезана дверь, висевшая на двух ржавых петлях. Вандегриф потянул за ручку двери, а Ломпатри юркнул внутрь. Когда Вандегриф проследовал за ним, они очутились в огромном холле, залитом дневным светом, проникающим сюда из высоких оконцев и из дыры в том месте, где обвалился целый угол строения. Огромные валуны, от разрушенного угла рассыпались по всему холлу и пролежали на своих местах добрую тысячу лет, а то и больше. Здесь тоже росла трава, кусты и даже небольшие деревца, тянущиеся в сторону неба, видневшегося за обрушенным углом. У противоположной от входа стены располагался алтарь в виде возвышения и статуи, изображавшей женщину в длинных одеяниях. Женщина раскинула руки, как если бы находилась между двумя дерущимися мужчинами и препятствовала бы их дальнейшей ссоре. Её длинные каменные одеяния ниспадали к ногам и волнами расходились в стороны, окутывая весь алтарь. У ног женщины на мшистом камне, так же отчётливо, как и тысячи лет назад, виднелось длинное слово, сложенное из рунических символов. Величина статуи поразила рыцарей, но опытные воины не отвлекались на любования. Вандегриф, не мешкая, юркнул к ступеням, ведущим на хоры, а оттуда по деревянной лестнице добрался до башни и исчез в проёме возле самой крыши. Ломпатри ещё раз оглядел холл — не притаился ли тут кто, а потом побежал проч. На дворе у входа в храм он стал дожидаться остальных.

Местечко выглядело тихим и даже умиротворённым. Похоже, здесь и впрямь жили мирные люди. И если бы не уверенность Ломпатри в том, что голубиная почта принадлежит бандитам, то он бы уже давно сложил свой меч в ножны и позвал бы Воську, чтобы тот налил ему немного браги, запить головную боль, терзающую его с самого утра.

Спутники рыцарей подошли к руинам, когда Ломпатри уже обошёл кругом развалины храма. Прямо за ними находилась небольшая каменная постройка — конюшни. Вся заштопанная дубовыми брусьями, как заплатками, она походила на старые штаны нищего фермера. Когда вся компания собралась между этими конюшнями и храмом, состоялось первое знакомство с местными обитателями. Дверь конюшен отворилась, и оттуда показался молодец лет чуть более двадцати. В руках он держал деревянное ведро с помоями, источающее свирепое зловонье. Растрёпанные волосы, худоба и впалые глаза выдавали в нём натуру весьма ранимую, покорную и несчастную. Не заметив гостей, он сделал несколько шагов и вылил помои в выгребную яму. Потом он на мгновение застыл и кинул взор на компанию путешественников. Новоприбывшие удивили парнишку. Он встал истуканом и уставился на Ломпатри своими впалыми глазами. Предводитель спасательного отряда крестьян действительно выглядел странно — на его плечах была льняная рубаха грубой кройки, а в руках сиял искусный длинный рыцарский меч.

— Мир вам! — крикнул парнишке Закич, сделав шаг в его сторону.

Парень, выронив из рук деревянное ведро, попятился назад.

— Мы из Степков будем. Идём поклониться святым местам на севере, — прокричал ему Закич, делая ещё несколько шагов навстречу. — Мы не желаем никому зла.

Последние слова испугали парня настолько, что он без оглядки рванул прочь.

— Солдат! Отец! — скомандовал Ломпатри Навою и Моту, — Главарю мешок на голову и спрячьтесь где-нибудь. Остальные, держаться вместе и быть начеку!

Ломпатри метнулся следом за пареньком. Резвый малый пробежал саженей двадцать, перемахнул через заросшую канаву и юркнул в кусты. Рыцарь чуть ногу не свернул, преследуя трусишку — под ногами здесь была кочка на кочке, будто бы подо мхом и травой россыпью лежали груды округлых камней. Несколько раз споткнувшись, но удержав равновесие, Ломпатри всё же нагнал парня — тот остановился у ряда голых ив. Рыцарь приготовился схватить беглеца за руку, но понял, что здесь есть кто-то ещё. Ломпатри крепче сжал свой меч. За ивами на большом каменном выступе сидел пожилой, лет на пять старше самого Ломпатри. На незнакомце была плотная кожаная мантия с капюшоном, а в руках он держал длинную тростинку, которой выковыривал у себя под ногами камушки из-подо мха. Угадав сословие, к которому принадлежал этот человек, рыцарь успокоился и опустил оружие. Он учтиво поклонился незнакомцу.

— Господин Ломпатри Сельвадо, владыка провинции Айну и наместник короля Хорада — законного владыки королевства Атария, — гордо представился он.

Незнакомец стянул с головы капюшон, поднялся и еле заметно поклонился Ломпатри в ответ.

— Моё имя Наимир, господин, — умиротворённым голосом произнёс он. — Я жрец и ответственный за этот учёный поход. Прошу простить, если мой слуга Челик не проявил должного уважения и гостеприимства.

— Это мне стоит принести извинения, за то, что нахожусь в такой близости от вас с обнажённым мечом, — ответил Ломпатри. — Но, боюсь, я не совсем вас понял. Вы сказали «учёный поход»?

— Прошу вас, господин, пройдёмте в дом. Наверняка вас утомил долгий путь. Разделим же вечернюю трапезу, а я поведаю вам о походе: рассказ не из коротких.

Рыцарь огляделся. Это странное место дышало тишиной, берущей своё начало из давно забытых времён. Много сотен, а может и тысяч лет назад, на этом самом месте стоял большой каменный дом, такой же, как и храм с башей для голубиной почты. Но теперь, от этого дома остались лишь поросшие мхом каменные хребты, по которым ещё можно определить, где возвышались древние стены. В стенах этих, среди кустов ив и бузины лежали огромные плиты, похожие на широкие столы или невероятных размеров каменные кровати. Могло показаться, что это руины дома каких-то великанов, не знавших ничего, кроме камня.

Жрец Наимир, ловко переступая с кочки на кочку, добрался до канавы с мостиком из нескольких досок и проследовал к одному из домишек. Остальные участники похода, увидев, что Ломпатри спокойно идёт с незнакомцем, не представляющим опасности, вздохнули с облегчением.

Над крышей жилища поднимался столб белого дыма, а от стен веяло теплом и запахом тёплого супа. Когда жрец и рыцарь остановились у крыльца, к домику подтянулись и остальные спутники Ломпатри.

— Местные — изрядно пугливый народ, — обратился рыцарь к Наимиру, заметив, как тот оглядывает собравшихся путников. — Кто вор, кто жрец — не различат! Боятся и всё тут.

— Признаюсь, мы особо и не искали встречи с местными крестьянами. Однако вы, я смотрю, напротив, — ответил Наимир, растерянным взглядом рассматривая всю компанию и в особенности нуониэля. Невиданное существо стояло среди прочих в своём длинном зелёном плаще и с непокрытой головой. Веточки лиственницы, ещё хранящие желтоватый оттенок ниспадали ему на плечи, покрытые лисьей шкурой. Свой меч в берестовых ножнах он заткнул за пояс.

— И то верно, уважаемый жрец, — весело отвечал Ломпатри каким-то странным голосом, совсем не своим, а более высоким, чуть дрожащим. — Но они хорошие люди. Направляются за Сивые Верещатники, а я им сопровождающий. Путь не близкий, а ночевать в глуши уже порядком надоело. Они ни в какую не хотели идти к этим руинам, но я их уговорил. Признаться, радует, что вы вовсе не бандиты. Ну а то, что вы настоящие, уважаемые жрецы — этого счастья мы и ожидать не смели.

Закич, а может и кто ещё из путников, заметил в Ломпатри эту странную перемену. Его былая твёрдость и резкость суждений исчезла, дав место подозрительной нерешительности и, даже некой глупости. Он разговаривал с жрецом, будто юнец с порочной девой: лебезил взглядом, нёс околесицу и вообще выдавал в себе человека, явно мелкого и покорного. Сколько Закич знал Ломпатри, а не помнил за ним восторженных откликов о ком-либо, и тем паче о жрецах. Только вот нынче, когда этот ражий рыцарь стоял перед представителем касты просветлённых людей, всё воинственное и сильное, что было в рыцаре, присмирело, отдавая честь силе иной. «Да что уж там наше ремесло! Мечом махать, — как бы говорил Ломпатри. — Пред вами, жрецами, пишущими книги и изучающими великое Учение, мы всего лишь так, трава в поле; никакого толку, есть, да и ладно». Закичу потребовалось время, чтобы понять — Ломпатри всего лишь притворяется, пытаясь войти в доверие. Играть учтивого простофилю у рыцаря получалось совсем недурно.

Поначалу жрец Наимир отнёсся к такой вычурной учтивости достаточно холодно, ведь всё внимание хозяина развалин сосредоточилось на нуониэле, и реагировал Наимир на речь рыцаря лишь кивками и рассеянной улыбкой. Ломпатри уже представил жрецу всех присутствующих, кроме нуониэля. Его он оставил напоследок.

— А это наш господин нуониэль, — коротко сообщил он жрецу и замер, глядя хозяину развалин прямо в глаза.

— Ну что же мы стоим, — засуетился жрец, — пройдёмте в дом — представлю вас остальным, а потом и отобедаете с нами. Ваши крестьяне могут располагаться на отдых, да хоть в старом храме. Там есть пустые кельи. Крыша прохудилась, но всё лучше, чем под открытым небом.

— С нами путешествует ещё один рыцарь — господин Вандегриф. Сейчас он в дозоре, но вечером, я вам его обязательно представлю. А теперь, господин нуониэль, Воська — ты с нами, — сказал радостно Ломпатри, — пройдёмте за уважаемым жрецом Наимиром.

— Извините за возможную грубость, господин рыцарь, — внезапно остановил его жрец, — но ведь это…

Наимир снова кинул взгляд на нуониэля.

— К сожалению, я не знаю имени нашего спутника, — пояснил Ломпатри.

— Это невероятно! Сколько лет живу на свете, а ни разу не видел нелюдя, — спокойнейшим тоном сказал жрец Наимир. — Доводилось слышать о карликах из заморских земель, а на казнях всё пьяницы и полоумные, выдающие себя за колдунов. Но чтобы так, прямо своими глазами увидеть!

— Господин нуониэль не причинит вам вреда, — извиняющимся тоном сообщил Ломпатри. — Мы вместе проделали долгий путь, преодолели невзгоды и напасти плечом к плечу. Мой друг спас мне жизнь, заплатив за это высокую цену. После ранения в горло он еле остался жив, однако потерял способность говорить. Единственный человек, кто понимает его теперь — мой слуга Воська.

Нуониэль учтиво поклонился жрецу и, повернувшись к Воське, сделал несколько жестов.

— Господин просит вас нести свет сквозь тьму, — сказал Воська жрецу.

Тот сначала немало удивился такой просьбе, но затем приободрился и улыбнулся той улыбкой, которая озаряет лица только самых счастливых людей.

— Хоть это и старомодно, но всё же неожиданно приятно! — воскликнул он, сияя улыбкой. — А насчёт горла — вы не пробовали настой ископыти? Хотя где её нынче достанешь!

Быт жрецов не особо отличался от крестьянского, который путники наблюдали в Степках. Простота во всём и никаких излишеств. Разве что самую малость: отсутствовали те безысходность и нужда, которые накрыли и Степки и прочие уцелевшие деревни этой забытой всеми провинции. Печи в доме не было; топили и готовили пищу на старый манер побережья Сарварского моря — в очаге посреди комнаты, на пьедестале из камней. Пьедестал был взрослому человеку по пояс, так что открытый огонь горел посредине комнаты во всех смыслах — он находился на одинаковом отдалении от каждой из стен и на равном расстоянии, как от пола, так и от потолка. Правда, над самим пламенем зияла чернота дымохода, куда улетали особо яростные язычки пламени, издавая время от времени протяжный гул. В помещении стоял крупный стол — простой валун с плоской поверхностью, устланный льняной тканью, испачканной въевшимся свечным воском. Сидеть за ним оказалось совершенно невозможно, ведь поставить ноги под стол не получалось. Так и сидели за ним в раскоряку, упираясь коленками в холодный камень. Отдыхали жрецы за складными ширмами на деревянных досках, покрытых соломой. Доски лежали прямо на грубо-оструганных половых брусьях. Вдоль всего пола чернели широкие щели, в которые легко проходил палец, а то и все пять.

Помимо жреца Наимира и слуги Челика в руинах обитали ещё трое. Один из них — неприметный юнец Ейко. Когда компания вошла в дом, Ейко сидел в самом углу и чистил картошку, причём с таким усердием, что очистки разлетались во все стороны, прилипая к каменным стенам и к его румяному лицу. За каменным столом сидел пухленький молодой человек лет двадцати пяти. Перед ним на столе лежал исписанный наполовину пергамент и стояла бутылочка чернил. В дальнем углу, укутавшись в такой же кожаный плащ как у Наимира, сидел человек постарше.

— Вот это и есть наш учёный поход, — объявил Наимир, взмахнув руками. — Уважаемый Бова назначен хранителем библиотеки, — продолжал Наимир, указывая на пухленького писаку.

Бова, удивлённый столь большой компанией, всё же привстал и вежливо поклонился.

— Премного рад! — расплывшись в улыбке, поприветствовал всех Бова. Однако его улыбка в мгновение исчезла, когда, разглядывая вошедших, он увидел нуониэля. Тот, как и остальные, молча откланялся на приветствие жреца.

— А вот и уважаемый Печек, — сказал Наимир, проходя дальше в комнату и указывая рукою на сидящего на кровати жреца. — В его обязанности входит сбор сведений о Сколах и, конечно же, детальное изучение Дербенского Скола.

Уважаемый жрец Печек встал, без особого энтузиазма поклонился, чихнул и снова уселся на кровать, натягивая поверх плаща овечью шкуру.

— Последнее время ему нездоровится. Сырость, — тихонько пояснил Наимир, но Печек его услышал.

— Дело не в сырости, — буркнул больной. — Всё из-за…

Он не успел договорить, потому что тоже различил на голове одного из вошедших желтеющие ветки лиственницы.

— Уважаемые друзья, это господин Ломпатри. Он любезно согласился провести ночь в нашем храме, — сказал Наимир.

Тем временем слуга Ейко выронил из рук картофелину и вперил глаза в нуониэля, который вежливо поклонился и ему. Наимир махнул на своего слугу рукой.

— А это Ейко. Помогает по хозяйству, — торопливо сказал Наимир. — Продолжай, Ейко! Чего уставился?

Тут Воська пробился в центр комнаты и принялся говорить как можно громче:

— Перед вами благородный рыцарь…

— Воська! — резко прервал его Ломпатри. Слуга немедленно стушевался. — К чему эти придворные красоты?

Все трое жрецов ещё раз поклонились рыцарю. Тут слуга жрецов Ейко медленно приподнялся с пенька. Теперь он уже пялился не на нуониэля, а на Ломпатри.

— Рыцарь! — благоговейно прошептал он, хлопая ресницам. — Настоящий!

Слуга уже и думать забыл про диковинное существо с веточками на голове, которое стояло в метре от него. Теперь всё внимание сосредоточилось на этом рослом человеке с могучими плечами, сжимающим в кулаке рукоять меча, на клинке которого отражалось оранжевое пламя очага. В своих старых сапогах, потёртых кожаных штанах и льняной рубахе, по верх которой висел золотой медальон — символ его сословия, Ломпатри не походил на рыцаря из легенд и сказок. Но для Ейко, ни разу в жизни не видевшего настоящего рыцаря — меча, медальона и широких плеч незнакомца хватило, чтобы в его сердце запылал пожар вдохновения и всепоглощающего восхищения.

— Сядь Ейко, — сказал Наимир. — Я думаю, мне стоит прояснить, что друг нашего доброго рыцаря — это не человек, но опасаться его, конечно же, не стоит. Несмотря на то, что жрецы не заинтересованы в изучении различных сказочных существ, с уверенностью могу сказать, что перед нами представитель нуониэлей. Естественно, Учение отрицает наличие у сказочных существ человечности и разумности, но, мы, уважая нашего высокого гостя, господина рыцаря Ломпатри, обещаем не подвергать нуониэля никаким расспросам и опытам.

Пухленький жрец Бова в голос засмеялся. Остальные тоже поняли шутку, но выказали свои чувства лишь сдержанной улыбкой. А тем временем день подходил к концу. После знакомства в домике жрецов, Ломпатри направился к крестьянам. Степковые заняли небольшую комнату в старом храме: в помещении с маленьким входом и прогнившей деревянной крышей. Всё же тут и теплее и суше, нежели под открытым небом. Ломпатри не попал под очарование иллюзии, которая охватила других участников похода — будто бы они пришли в место, где им рады и где нет врагов. Когда жрецов не было поблизости, Белый Единорог выглядел хмурым и сдержанным. Никаких громких приказов он не отдавал. Но самого молодого из крестьян — Еленю, которого, из-за его берестяной шапки, Ломпатри так и кликал «Шляпа», рыцарь тихо попросил заниматься приготовлениями к ночлегу за всех. Жениха, как он называл Молнезара, мужа похищенной Всенежи, Ломпатри приставил помогать Елене и, мимоходом, приглядывать за домом жрецов. Отцам — Керу и Влоку приказал взять главаря Акоша и идти подменить на башне Вандегрифа. Закичу пришлось в сумерках разыскивать Пострела — так назвал лучника Атея рыцарь. Атею Ломпатри велел оставаться в укрытии и наблюдать за всеми передвижениями. В случае появления бандитов действовать на своё усмотрение, а при заварушке — открывать огонь на поражение, не раскрывая себя. Если уж дело пойдёт совсем плохо, тихой сапой уходить к березняку, где дожидаться остальных или же, если никого не останется в живых, возвращаться в Степки. К счастью, всё обошлось. Пострел, напуганный предписаниями Ломпатри, спокойно вздохнул, завидев, как к нему впотьмах подбирается Закич.

Когда все выполнили свои задачи, Ломпатри и Вандегриф направились разделить со жрецами вечернюю трапезу. Также рыцарь взял с собой на ужин нуониэля, Закича и Навоя. Оружие рыцарь приказал сложить. Рыцарские мечи, полуржавый меч Закича, топор Навоя и изогнутый меч нуониэля оставили в келье, а Моту и Воське Ломпатри наказал следить за оружием не смыкая глаз. Когда Ломпатри с путниками направился в сторону дома жрецов, Вандегриф незаметно шепнул Воське, чтобы тот находился поблизости и держал ухо востро.

Войдя к жрецам, Ломпатри сразу же представил хозяевам Вандегрифа, как благородного рыцаря и своего верного помощника. Наимир усадил пятерых гостей за неудобный стол, где уже трапезничали его друзья жрец Бова и жрец Печек. Помощника Челика он отправил на конюшни, а слуге Ейко наказал подавать снедь гостям. Стол у жрецов не блистал изобилием, но утомлённые многодневным переходом путники обрадовались тому, что есть. А было и всего ничего — отварной картофель, репчатый лук, вяленая рыба да свежий яблочный компот. Однако всё это подавалось в тёплом доме под прочной крышей, не пропускающей дождя и за крепкими стенами, защищающими от назойливого осеннего ветра.

— Ведь я вас знаю, — начал разговор Наимир, обращаясь к Ломпатри. — Я, как впрочем, и все в Троецарствии, много слышал о вас. Несколько лет назад ваше имя гремело во всех дворцах и замках! Ломпатри Белый Единорог!

— К концу войны никто не хотел сражаться против воинства, на чьих хоругвях гарцует белый сказочный зверь, — добавил жрец Печек, которого всё ещё пробирал озноб.

— Войне конец, и слава за это королям, — ответил на это Ломпатри. — Сейчас всё в руках наших правителей. Если они снова рассорятся, лучше от этого никому не станет.

— Это верно, — согласился Наимир. — Этой несчастной провинции не хватало только войны.

— Вряд ли война доберётся до здешних краёв, — сказал пухлый Бова.

— А война она если есть, то сразу везде, — подытожил Закич. — Крестьян снимают с полей и отправляют за тридевять земель на убой. Горожан-ремесленников записывают в стражники и ссылают в замки и твердыни. Ты думаешь, не грянь та война, было бы сейчас в Дербенах так уныло?

— Мы могли бы часами спорить о войне, молодой человек, но смысла в этом не будет, — сказал Наимир. — Мы все находимся там, куда нас привела судьба. Следует думать о будущем, а не лить слёзы по ошибкам прошлых лет.

— А ты, жрец, это здешним расскажи, — усмехнулся Закич, кивая на Навоя, который скромно сидел с краю. — Или тебе недосуг размышлять о крестьянах? Учение лоб теснит?

Наимир очень удивился тому, как Закич с ним разговаривал. Уже давно к этому, важному человеку, не обращались столь панибратски.

— Простите моего спутника, — извиняющимся тоном, вступил Ломпатри, — он совершенно лишён воспитания.

В этот момент в жреце Наимире произошла перемена. Он бросил на Ломпатри один короткий взгляд, но рыцарь успел прочитать в нём неуважение. Еле-заметная улыбка проявилась на губах жреца, но этого оказалось достаточно для рыцаря, чтобы понять: Наимир считал, что от Белого Единорога остался лишь бродячий рыцарь без чести и без сил, как физических, так и духовных. К жрецам зашёл погостить, как теперь был уверен Наимир, опустившийся размазня, считающий представителей касты некими небесными существами, наделёнными нечеловеческой мудростью. Такого наивного воздыхателя можно использовать и в своих целях. Но в каких, Наимир пока не решил.

— Ох, что вы, что вы! — успокоил жрец рыцаря Ломпатри. — Мне не привыкать к бодрым речам простых людей.

— Простых людей, — фыркнул вдруг Закич. — Посложнее ваших будем…

— Закич! — прикрикнул на него Ломпатри, приготовившись стукнуть кулаком по столу, но вовремя остановившись. — Не затем пришли, чтоб ссориться!

— Действительно, давайте продолжим знакомство, — попытался смягчить обстановку пухленький жрец Бова. — Откуда, вы сказали, путь держите?

— Мы идём из Степков, — ответил Ломпатри. — Держим путь по Стольному Волоку за Сивые Верещатники поклониться святым местам.

— По морю надо, — буркнул жрец Печек, налегая на лук, чтобы поскорее избавиться от озноба и насморка.

— Ну что вы, уважаемый, — улыбнулся Наимир, — нынче за проезд на корабле берут столько золота, что за жизнь не скопишь! А коль увидят, что нездешний — и того больше. Вдесятеро! А бывает, что и просто не пускают, сколько бы не предложил путешественник! Скажут: «нет мест», и гуляй переулочками!

Рыцарский медальон Вандегрифа красовался на фоне толстой кожаной туники, украшенной бронзовыми заклёпками и узорами из кожаных лоскутков. Медальон Ломпатри теперь скрывала простая льняная рубаха-косоворотка. На плечах — несколько шкур, сколотых булавками. Бывший командир армий Белый Единорог не создавал впечатления человека обеспеченного. По правде сказать, на рыцаря он походил только своим внушительным ростом и гордой осанкой. Жрец Наимир сразу понял, что денег у этих путников совсем нет. И если они действительно хотели попасть за Сивые Верещатники к неким «святым местам», то, возможно, и впрямь пошли бы через все Дербены. Вот только путешествие по морю вышло бы безопасней, и разумней. Всегда можно что-нибудь придумать, во избежание перехода по забытой всеми провинции, кишащей разбойниками. Только вот времена наступили тяжёлые: всем приходилось делать то, что при прочих обстоятельствах человек никогда бы не сделал. Рыцарю, сидеть за каменным столом и лукавить, а жрецу — и того хуже.

— Но ведь ваш путь не такой уж и прямой, как вам хотелось бы, — заметил Наимир.

В ответ Ломпатри улыбнулся, проглотил тёплую, вкусную картофелину и запил ёё ароматным яблочным компотом.

— Как говорится, нет прямых путей в Троецарствии, — сказал он, поставив чашу на стол. — А как же вы? Расскажите о своём учёном походе.

— Буду премного рад! — улыбаясь, ответил Наимир, чувствуя гордость за себя и за своё дело. Он совсем расслабился и захотел ещё больше возвыситься в глазах опустившегося рыцаря. — Уважаемые Бова и Печек, как и ваш покорный слуга — жрецы. Мы находимся в здешних краях с одной единственной целью, которую, впрочем, преследуют все жрецы Троецарствия, где бы они ни находились. Мы составляем Учение.

— Закон, объясняющий всё и всегда, который можно проверить везде и всякому, — медленно выговорил Закич, чавкая при этом сладким луком.

— Оо! — удивился Наимир, — Какая потрясающая осведомлённость об Учении, молодой человек!

Это замечание выбило Наимира из колеи. Только он начал напускать на себя важность перед заискивающим и наивным Единорогом, как простолюдин одной левой вернул его на землю, в этот дреной домишко с неудобным столом-валуном.

— Два года тяжкой работы, а потом надоело, — пояснил Закич. — И чего же мы ищем?

— Уважаемый Печек увлечён всем, что связанно со сколами, — сказал Наимир, но уже без энтузиазма. — Он не мог упустить возможности увидеть воочию и Дербенский.

— Хотя видел я его, до сих пор, только издалека, — проговорил Печек, гундося из-за заложенного носа.

— Его не покидает надежда пойти и посмотреть поближе. А вот уважаемый Бова интересуется светом. В этом направлении, признаюсь, у нас поле непаханое. Природа света всё ещё непостижима для нас.

— Как свет связан с Дербенами? — спросил Вандегриф, жующий вяленую рыбу с кружочками лука.

— Видите ли, господин рыцарь, в Дербенах когда-то жил один звездочёт, — пояснил Бова. — Он тоже из Степков. Когда мы сюда шли, я думал сразу наведаться в эти Степки, но как-то не пришлось. А вы ведь проходили там, верно?

— Помер твой Мирафим, — ответил Бове Закич. — Одна пустая хата осталась.

— Ой, — удивился Бова, — какая утрата! Но откуда вам известно его имя?

— Кто же не знает его «Размышлений о перенаправлении солнечных лучей», — объяснил Закич. — Наиудивительнейшая книга.

Бова вскочил со стола, уронив и тарелку со снедью и кружку с компотом. Он глядел на Закича испуганными глазами и пятился от стола, как будто увидел духа. Ни Ломпатри, ни Наимир не предвидели этого. И если Намимр опешил, то Ломпатри выглядел спокойным и не встревал в происходящее.

— Где она! — закричал Бова, жадно хватая тёплый воздух жилища. — Отвечай!

— Уважаемый, — обратился к Бове Наимир, — Не переживайте, сейчас мы во всём разберёмся. Молодой человек, известно ли вам, что эта звездочётова книга — уникальная вещь, раскрывающая смысл того, что такое свет и каково его место в мире. Это, я бы сказал, артефакт наших дней.

— Нет! Пусть он сначала ответит! — кричал Бова, прильнувший спиною к дальней стене жилища.

— А парнишка-то непростой, — усмехнулся простывший Печек, которого сложившаяся ситуация начинала веселить.

— Спокойнее, уважаемый Бова, — снова урезонил жреца старший товарищ. — Молодой человек, расскажите нам всё, что вы знаете об этой книге.

— А тут и рассказывать нечего! — спокойно ответил Закич. — По троецарствию как-то ходил один экземпляр этого произведения. Копию сделал Вессибини Тучо из Илларии. Писал он, конечно же на иллраском. С таким знанием нашего языка, как у этого прохвоста, он и пива бы в трактире не смог заказать, окажись в здешних краях. Так что островитянин, скорее всего, не понял и половины того, что написал звездочёт. Я читал пару других вещей этого Вессибини, и, поверьте мне, этот негодяй точно гнал отсебятину в тех местах книги, где Мирафим использовал какие-нибудь замысловатые выражения. То, что рукопись вдвое толще перевода меня не удивляет.

— Молодой человек, кто вы? — выпучив глаза, спросил жрец Наимир.

— Я коневод! — улыбаясь, ответил Закич, и опрокинул кружку яблочного компота.

Внезапно всех оглушил звук падающей на деревянный пол перегородки, за которой находилась одна из лежанок жрецов. Это пухлый Бова, спотыкаясь обо всё подряд, крался вдоль стены, пристально глядя на Закича. Вторую перегородку он тоже уронил, даже не заметив этого.

— Коневод Коневодович! — шипел молодой жрец Бова. — Толстенькая ему книжечка! А знаешь ли ты, куда эта книжечка подевалась? Я точно знаю! Мне всё рассказали в письме из атарийской библиотеки! Украли книжечку ту! И слухи ходят, будто бы украл её один пройдоха, настолько глупый, что и года не протянул в учениках!

— Я протянул два года, и это был не я! — подняв палец вверх, затараторил Закич, но было уже поздно. Бова закричал что-то невнятное и накинулся на Закича, повалив того на пол. Разнимать их тут же бросились Наимир и Навой. Получилась свалка. Печек, увидев, что крестьянин схватил жреца Наимира за руку, решил подключиться к драке и швырнул в Навоя луковицей. Навой получил сильный удар полбу. В тот же миг вскочил Вандегриф и обнажил свой мизерикорд.

— Господин Вандегриф, не надо! — жалобно простонал Ломпатри, схватив за руку Вандегрифа. И тут же раздался шум и треск. Входная дверь слетела с петель. В жилище вломился Мот, с топором и Воська, державший в руках связку с мечами. Споткнувшись о порог и задевши плечом косяк, слуга рыцаря наделал шуму больше, чем сама драка. В довершение всего, мешковина связки разошлась по шву и всё оружие, с невероятным грохотом горного обвала, рассыпалось по полу. Всем заложило уши. Драка прекратилась. Наимир поднял с Закича своего молодого друга. Навой помог подняться на ноги коневоду. Противники вяло, но всё же сопротивлялись своим примирителям и норовили вновь сцепиться.

— Верни реликт, холоп! — прорычал пухлый Бова.

— Нету! — рявкнул в ответ Закич.

— Продал, гад?

— Коль продал, не шастал бы тут с вами коневодом! — ответил Закич, глянув при этом на Ломпатри. — А ну, пусти!

Он высвободился из рук Навоя и процедил сквозь зубы: «благородненькие наши», утёр нос и направился прочь. Но выйти на свежий воздух не получилось: в дверях на корточках сидел Воська и пытался собрать оружие.

— Явится к мирным жрецам с оружием! — заговорил Навой, — Какое бесчестие!

— Да, зачем же столько мечей? — удивился Печек, утирая текущий нос платком и разглядывая кучу оружия на полу.

— А затем, — спрятав мизерикорд, ответил Вандегриф, — что никакой у вас тут не учёный поход. Вы заодно с бандитами. И у нас есть доказательства. Протрите глаза, господин Ломпатри! Неужели вы не видите, что это за люди! Уж не знаю, какие они там жрецы, но совесть им теперь до смерти не отмыть!

— От чего же нам её отмывать? — удивился Бова.

— От крови, тварь ты тусветная! — ответил Закич. После этого все глянули на нуониэля, который спокойно сидел за столом у стены и безмолвно наблюдал за происходящим.

— Воистину, об учёности нашего похода судить дано далеко не всякому. А вот кто в этом доме тварь тусветная, ясно и слепцу! — резко заявил жрец Наимир, глядя нуониэлю в глаза.

— Вы пришли без приглашения! Вы обнажили мечи, сидя за нашим столом, — продолжал жрец. — При этом, мы оставались учтивыми хозяевами. Но вы не остановились и стали обзывать нас тусветными тварями, тогда как одно из волшебных существ как ни в чём ни бывало путешествует вместе с вами. Хотя на деле, по законам Учения, этого древоволосого вообще не должно существовать. Что вы себе позволяете?

— Не хочу злоупотреблять вашим гостеприимством, уважаемый жрец, — спокойно отвечал Ломпатри, — но всё же, при обращении к людям моего положения, стоит использовать слово «господин».

— Господин? — совершенно неприятным тоном переспросил его Наимир. — Я не вижу перед собой господина. Я даже знамени не видел во дворе. Золотой медальон? Сразу после войны такие продавали в каждом переулке. Грош цена! А ещё я слышал, что царь Хорад очень любит правила, и любой господин, не соблюдающий эти правила быстро может пойти по миру.

— Перед вами рыцарь Ломпатри, и извольте… — начал Вандегриф, но Наимир перебил его.

— Я жрец, достопочтенный друг! Я верю словам устным, но доверяю только словам писанным. Или у вас есть бумага, подтверждающая рыцарский титул?

Тут к Наимиру кинулся крестьянин Мот. Он схватил жреца за грудки и стал толкать в очаг. Волосы Наимира загорелись.

— Они забрали наших детей, — кричал Мот, — Девчата пяти-девяти лет от роду! Девчина невеста! Сколько дней они в лапах бандитов? Нежто вас не тревожит, что станется с ними?

Бова и Навой кинулись унимать Мота. В этот миг, из-за дымки на горизонте, вышла Гранёная Луна. Её холодные лучи устремились в дом жрецов и ударили прямо в то место, где шла борьба. Крестьяне тут же метнулись прочь от очага в тень, а Наимир так и остался стоять в холодных лучах, хлопая себя по горящим волосам. Когда Наимир потушил свои грязные кудри и заметил на себе холодные лучи света, он метнулся в тень.

— Не думал, что представитель касты может верить в проклятье Гранёной Луны, — серьёзно заметил Ломпатри. — А вы много скрываете уважаемый жрец Наимир.

Жрец не ответил. Ютясь в тёмном углу жилища, он исподлобья смотрел на рыцарей, крестьян и свет луны.

— Вы не заурядный жрец, — продолжал Ломпатри, уже совсем не заискивая перед Наимиром. — Так же, как и я не заурядный рыцарь. Есть ли у меня бумага, подтверждающая мой титул? Какая разница! Бумага, как и волосы, легко горит. Раз! И нет её. И ничего она уже не скажет. А я буду говорить о себе как о рыцаре, даже если меня нагим выгонят под этот лихой, холодный свет. И это несмотря на то, что всей душой верю в это проклятье.

— Гранёной Луне всё равно, кто во что верит, — наконец сказал Наимир. Голос его звучал теперь спокойно, а в тоне слышались нотки раскаяния. — Вы очень прозорливы, господин Белый Единорог. Что тут сказать! Я даже не упомню, когда всё это началось. В одно мгновение мы перешли границу, после которой всё человеческое стало для нас чуждым. Когда случилось так, что свои собственные интересы стали для нас важнее того, что действительно имеет значение? Сегодня ночь на двадцать первый день месяца листобоя. Сколько мы здесь? Уже более двух лет. А может быть, это началось раньше? Может быть, я стал думать о себе больше, чем о других тогда, когда взялся писать трактат?

Жрец подошёл к столу и снова занял своё место, рядом с Печеком.

— Гранёная Луна, — продолжал жрец, гладя себя по опаленным волосам, — она появляется в начале зимы. Её проклятый свет пугает крестьян дюжину дней и ночей. Много лет назад всё произошло так же как и сейчас. Я сидел во дворике учёного дома. Тучи ползли низко-низко, задевая за крыши домов и верхушки деревьев. От туч отрывались большие куски и туманом оставались на земле. Но внезапно, порыв ветра рассёк это серое марево, и голубые звёзды засияли в тёмной прорехе над головой. Я не успел опомниться, как появилась она — Гранёная Луна, походившая на замок из белого камня, плывший по небесам. Весь дворик залил холодный свет. Не помню, что делал после. Тогда я решил, что никому не скажу, что попал под этот свет. Теперь, двадцать пять лет спустя, в день прихода Гранёной Луны, появляетесь все вы. И я чувствую с вами столь сильное зло, что сама Гранёная Луна кажется мне теперь не такой страшной. Что же это? Ваше прошлое? Ваши намерения? Ваш нелюдь? Не знаю. И не хочу знать. Да, я — жрец, видящий смысл жизни в Учении и получении знаний, не хочу знать о том зле, которое вы принесли с собой! Я расскажу вам всё, что случилось с нашим походом. Возможно, тогда вы оставите нас в покое. Итак, с тех пор, как я прочитал разбойнику приказ похитить этих детей, я не могу найти покоя. Я сижу в руинах дни напролёт и притворяюсь, что работаю. На самом деле я только и делаю, что обдумываю свой поступок. Я жрец и мне не положено верить в сказки и колдовство. Но, возможно, тень Гранёной Луны двадцать пять лет назад наложила на меня проклятье, которое проявилось теперь в том, что мне пришлось стать невольным пособником злого деяния.

— Скажи, куда отправили пленниц, и мы уйдём, а все твои проклятья исчезнут, — сказал Ломпатри.

— Они отвели их в форт «Врата». Это на горной цепи Чнед, — ответил Наимир.

Тут раздался ужасный вой, будто кого-то резали. Это слуга жрецов Ейко взвыл за очагом! Он поднялся с полу и, сжав кулаки, вознёс руки к закопченному потолку. В свете красного пламени силуэт воющего слуги выглядел устрашающе. Через мгновение Ейко сорвался с места и исчез, прыгнув в дверной проём.

— Солдат! Найти! — скомандовал Ломпатри. Крестьянин Навой кинулся в погоню. — Господин Вандегриф — удостовериться в выполнении!

Вандегриф немедленно снялся с места и поспешил за Навоем. Жрец Наимир в этот миг издал протяжный стон и схватился за опалённую голову.

— Какой ужас происходит! Какой ужас! — хныкал жрец. — Кто проклял это место? Кто проклял нас?

— Возьмите себя в руки, уважаемый Наимир, и расскажите всё сначала, — попросил Ломпатри. — Воська, поставь дверь на место!

Пока Воська и Мот ремонтировали дверь, Закич, нуониэль и Ломпатри сидели за столом с тремя жрецами и слушали историю об их учёном походе. Жрецы явились в Дербены из стольного града Вирфалии Идрэна два года назад, для того, чтобы изучить Дербенский Скол. Наивные служители Учения полагали, что вернутся домой месяца через три, с наступлением холодов. Но когда выяснилось, что провинция разграблена, деревни опустошены, а леса полны бандитов, вернуться несолоно хлебавши показалось единственным правильным решением. Несмотря на это, жрецы решили остаться верными закону, объясняющему всё и всегда, и который можно проверить везде и всякому. Вместе со своим слугой Челиком, трое жрецов решили перезимовать в Дербенах. Они обустроили забытые всеми руины в нескольких днях пути от Дербенского Скола. Послав весточку в Идрэн, жрецы испросили у касты всё необходимое для жизни в глуши. Каста благосклонно отнеслась к инициативе своих членов. Жрецам выдали всё, что они хотели, включая и голубиную почту. К почте прилагался и простодушный слуга Ейко. Вскоре лагерь жрецов обнаружили бандиты. Каким-то чудом стоянку последователей Учения не разграбили в тот же день, как это сделали со многими деревнями провинции. Разнюхав, кто да что, шайка разбойников ушла, а через дней шесть вернулась с одним странным типом в белой мантии. Этот тип, с двумя мечами на поясе, оказался гораздо умнее прочих головорезов. Он приказал жрецам сдать голубиную почту в его подчинение. В обмен на услуги почты, жрецы получали свободу действий и свободу передвижения по провинции, а так же возможность исследовать Скол. Надеясь, что наместник короля Девандина рыцарь Гвадемальд в скором времени положит конец самоуправству разбойников, Наимир согласился. Тип в белой мантии ушёл, забрав с собой Ейко и несколько клеток с голубями. Простодушный слуга с месяц таскался за разбойниками, обучая голубей новым маршрутам. Он побывал и у осаждённого бандитами форта «Врата», и в лагере рабов у Дербенского Скола и в других важных для разбойников точках. Когда Ейко вернулся, голуби с приказами стали прилетать чуть ли не каждый день. Наимир читал приказы безграмотным гонцам от бандитских шаек, разбросанных по провинции. Все приказы исходили от кого-то, кто подписывался руническим символом, смысл которого Наимир не знал. Но Наимир слышал, что разбойники именуют его не иначе как Великий Господин. Как бы там ни было, Наимир и сам не заметил, как стал координатором полномасштабной войны с армией Гвадемальда. Только вот сделать что-либо жрец уже не мог. Мало-помалу, учение отошло на второй план. Теперь трое жрецов просто боролись за выживание в суровых Дербенах, дрожали от страха перед разбойниками, навещавшими их почти каждый день, а по вечерам обсуждали приказы, которые приносили голуби, гадая, сколько ещё протянет Гвадемальд против этого хитроумного и коварного Великого Господина. Потом, в начале листобоя Форт «Врата» в горах Чнед, разделяющих Сивые Верещатники и Вирфалию, пал, а через несколько дней, из форта пришёл приказ — добыть с десяток деревенских детей и доставить их к Великому Господину.

Выслушав жреца, Ломпатри опустил тяжёлую голову на свои мозолистые ладони и погрузился в мучительные раздумья.

— Детей увели не так давно, — размышлял он. — Зачем им дети?

— А зачем дети двум рыцарям и сказочному существу? — ответил вопросом на вопрос Наимир.

— Я думал, жрецы прозорливее.

— А вы тоже не усложняйте то, что и так ясно, — сказал Наимир. — Разве тут не всё понятно, господин рыцарь?

— Выглядит всё яснее некуда, — ответил Ломпатри. — Но, как говорит мой король — если перед тобой красота без изъян, ты смотришь не в окно, а на картину. А у всякой картины есть автор.

— С такими думами Учением лучше не заниматься, — пробубнил жрец.

Наимир рассказал Ломпатри, что разбойники приходили за приказами по утрам. Рыцарь решил, что следующую шайку необходимо дождаться.

Вернувшийся Вандегриф доложил — слуга Ейко как сквозь землю провалился.

— Крестьяне рвутся вдогонку за своими детьми, — шептал Ломпатри сам себе, потирая ладони. — Нуониэль вот-вот вспомнит былое. Ещё и эта Гранёная Луна пошла, будь она неладна! А приказ короля Хорада лежит сейчас в потайном кармане пурпурного кафтана, накинутого на плечи конокрада. И в каком конце паршивых Дербен скачет этот негодяй?

— Что вы сказали, господин Ломпатри? — поинтересовался Воська у своего хозяина.

— Где у вас тут выпивка? — громко спросил рыцарь.

— Есть ещё бочонок эля, от господина Гвадемальда. Открыть? — спросил его Воська своим весёлым голосом, будто бы всё складывается хорошо.

— Бедная моя Илиана! Открывай! — вздохнув, ответил утомлённый рыцарь.

Глава 10 «Скиталец»

Владыка провинции Айну упился до поросячьего визга. Жрецы поставили путникам отменного яблочного сидру, который рыцарь выпил в одно горло. Бочонок гвадемальского эля Воська так и не откупорил: хозяин и без этого был «в полном порядке». Ломпатри потребовал отвести его в развалины храма. Там он сел на принесённые Воськой шкуры и стал созерцать величественную статую женщины с раскинутыми в стороны руками. Глядя на огромное каменное изваяние, освещаемое Гранёной Луной и пламенем от переносных латунных каганцов, Ломпатри рассказывал Вандегрифу, что будет дальше.

— Мой верный Вандегриф, не осталось у нас друзей, — мычал Ломпатри так, что его товарищ едва различал слова. — Не доверяю я в ратном деле ни касте, ни гильдии. Что жрецы, что маги: говорят много и красиво, но их слова меркнут под блеском обнажённых клинков. Колдун из форта ведёт странную игру. Он знает, что Гвадемальд вернётся с новыми силами и попытается отбить твердыню. Как думаете, Вандегриф, возможно ли с маленькими детьми дойти до форта в это время года?

— Не бывал в тамошних землях. Сказать сложно. Одного ребёнка ещё можно доставить. Это если верхом да с подставами. А вот чтоб сразу несколько штук.

— Гвадемальд ещё далеко, — продолжал Ломпатри, уставившись на огромное изваяние девы, — а мы по уши в самых Дербенах.

— Я поговорил с этим Наимиром, — сказал черноволосый рыцарь. — Обычно утром приходит небольшой отряд из пяти — семи человек.

— А что у нас?

— У нас мало припасов, нет коней. Люди устали, из оружия, только два приличных меча, ваш да мой. Остальное — труха.

— Даже меч нуониэля? — спросил хмельной Ломпатри.

— Этот не считается. Никогда не знаешь, против кого этот меч будет направлен. Как я понял, вы с ним были на ножах до того, как он потерял память.

— Этот жрец сказал, что нуониэль — нелюдь, хотя сам поступал совсем не как человек.

— Я видывал сказочных тварей, — сказал Вандегриф. — Не доверял им и доверять не собираюсь. Они — не мы. Следуют порывам чувств без оглядки на разум. У них нет принципов.

— Вандегриф, господин, — рявкнул Ломпатри из последних сил; он сильно захмелел. — Господин нуониэль спас мне жизнь. Да, он не из наших, но пока к нему не вернулась память, я склонен считать его…

— Я понимаю вас, господин. Не уверен, хватило бы у меня благородства и чести поступить так же: заставить себя считать его ровней.

— Какие у нас ещё преимущества перед врагом?

— У нас только один лучник, и тот из охотников. Положение — верная смерть.

— Но? — спросил его Ломпатри. — Вы, господин, хотели сказать ещё что-то.

— Я хотел сказать, что я рыцарь. И на вашей груди тоже золотой медальон. Я свой на тёплую постель в трактире не поменяю.

— Знали бы вы, господин Вандегриф, сколько раз я хотел променять свой медальон на кусок хлеба. Сколько раз я прикидывал количество ночей, и пайков, которое получил бы за него на постоялых дворах. И вот он мой медальон. У меня на груди. Я вам вот как скажу: мародёры ещё морды друг другу бить будут за него, копаясь в моей могиле!

Ломпатри залился диким гоготом. Потом он допил яблочный сидр и занюхал его белым рукавом льняной рубахи.

— Слушайте мою команду, господин рыцарь, — скомандовал Ломпатри. Вандегриф тот час встал по струнке. — Нам нужны лошади и припасы. Берите всех Отцов и Пострела. Устроите разбойникам засаду у разрушенных ворот. Это два столба в чистом поле, за яблоневым садом. Видать, раньше они служили воротами. Теперь забора или стены уже давно нет, но подъезжают к руинам всё равно через эти ворота; я видел, что земля там утоптана подкованными копытами. По ту сторону от этих столбов — огород. Земля там неровная, кустарники, мусор. Там спрячетесь. Пострела посадите дальше, чуть позади остальных. Когда разбойники подойдут к воротам, стрелой убейте последнего. Сами же в этот момент вступайте в схватку. Вы и в одиночку справитесь с этой мразью, но крестьяне всё равно должны сражаться — это их война. Пусть Солдат ведёт Отцов в лобовую. Вы же, верхом, нападайте с фланга. Отцов берегите: накажите не разбегаться перед всадниками, а держаться вместе. Постарайтесь, чтобы без убитых и раненых. Лучник у нас нестреляный, вы с ним перед боем погуторьте, напомните, какие разбойники твари тусветные, и что они могут сделать с похищенными детьми. Приукрасьте так, чтобы он точно выстрели в человека. Но скажите, что если всё же не сможет, пусть бьёт коню в круп, чтоб не убить. В круп, но не в подвздох! Шляпа и Жених пусть сидят с Главарём на голубятне — топоры наготове. Воська и господин нуониэль — при мне. Мы вступим в битву со стороны развалин, одновременно с крестьянами. Жрецов запереть в жилище. У двери поставьте коневода. До приказа не выпускать. Прошу к исполнению!

— Сочту за честь! — ответил Вандегриф по форме. — Это будет бой не из лёгких. Точное количество разбойников неизвестно. В отряде только один знаком с военным ремеслом. Если цель разбить врага и сберечь крестьянин, мы могли бы сначала заманить…

— Прошу к исполнению, господин Вандегриф, — приказным тоном повторил Ломпатри. — Делайте, как я велю, и учитесь. У меня были сотни подобных ситуаций, сотни засад, десятки переправ и бесчисленное множество сражений. Беречь крестьян — не цель. Это способ ведения боя.

— И всё же терять людей сейчас… — начал Вандегриф, но Ломпатри тот час перебил его.

— Я был командующим целого войска! — крикнул захмелевший рыцарь. — Девять из десяти солдат под моим началом умирали! При этом я считался лучшим. В Троецарствии люди умирают! Так что спуститесь с облаков и возьмите в руки меч; вы становитесь мягким.

Вандегриф, не ответив, откланялся. Когда он был уже у портала, Ломпатри снова обратился к нему.

— Господин рыцарь, что вы думаете об этом типе, в белой мантии и с двумя мечами на поясе, о котором говорил жрец Наимир?

— Сдаётся мне, господин Ломпатри, это один из Белых Саванов, воинов из Варварии.

— Мой прадед рассказывал о них, — ответил Ломпатри, не отрывая взгляда от скульптуры.

— Значит, вашему прадеду Геринелю Сельвадо очень повезло, — произнёс Вандегриф.

— Я не позволяю никому предполагать, что победы моего деда — это всего лишь везение: мой прадед — великий воин. Но здесь я с вами не поспорю — ему очень повезло. Всем, кто пережил те нашествия, повезло несказанно. Завтра нам тоже пригодится везение. Бандитов может статься гораздо больше, чем говорили жрецы. Да, господин, всё хотел узнать у вас: что здесь начертано? — спросил Ломпатри, указывая на замшелую руническую надпись под статуей.

— Письмена старые, господин рыцарь. Узнаем, — пообещал Вандегриф, с грустью вздохнул и скрылся за дверью.

Предрассветная мгла только-только начала редеть, а все приготовления к бою уже завершились. Отцы — крестьяне Мот, Кер и Влок — мёрзли в заиндевелой траве, сразу за распаханными делянками жрецов. Чуть поодаль от них за деревянными бочками для навоза прятались Вандегриф и Навой. Лучник Атей тоже схоронился так, что никто его не видел. Но каждый из отряда знал — парнишка где-то рядом и держит свой лук наготове. Вандегриф, как и наказал командир, всё растолковал молодому стрелку. Тот слушал рыцаря молча, а потом обещал всё сделать правильно. Молнезар, которого теперь все кликали Женихом, охранял калеку Акоша. Вместе с сыном Навоя Еленей, они мёрзли на башне, не спуская глаз с Главаря. Только пламя из железных корзин спасало их от холодного ветра, властвующего на такой высоте, откуда были видны горная цепь Чнед и силуэт самого Дербенского Скола. Нуониэль с Воськой коротали время в разрушенном храме. Воське пришлось развести костёр возле своего господина: Ломпатри, несмотря на холод, продолжал сидеть возле огромного изваяния и рассматривать каменную плиту с рунической надписью. Нуониэль расположился возле входа — огромной арки, заколоченной дубовыми брусьями. Оттуда он наблюдал за двумя каменными столбами — развалинами врат; они хорошо просматривались сквозь потерявший листву яблочный садик. Отсюда виднелся и теплящийся костерок Закича, который мёрзнущий коневод развёл прямо у крыльца жилища жрецов. Коневод сидел у двери запертой на засов, подложив под мягкое место потрёпанных соболиных шкур Кера, которые тот уже и не думал продавать жрецам. Сами жрецы со слугой Челиком, грустили взаперти, ожидая своей участи. Настроение у служителей Учения было скверным. Только пухлый жрец Бова старался не унывать. Он сидел поодаль от всех, прислонившись спиной к входной двери, за которой в такой же позе расположился коневод.

— Проснулись голуби, — сказал Закич, не зная, что уши Бовы находились в двух вершках от его собственных ушей.

— Аж но проснулись? — спросил его Бова из-за двери.

— Воркуют, — ответил Закич, не удивившись, а даже обрадовавшись, что в утреннем морозце он оказался не так одинок, как думал.

— Это с прохлады. Звукам на прохладе вольнó. Летят быстро и далёко, — мечтательно отвечал Бова.

— Отколь знаешь?

— Был у нас в граде стольном Идрэне жрец один. Трактат — три сотни листов! И всё о звуках да о голосах. Писал, что по холодам звуки далече слышны, а по зною наоборот, где рождаются, там и мрут. Никуда не летят. Наши его Ушаком прозвали.

— С чего же они его так?

— Видать с того, что об ушах всё писал, — рассмеялся Бова. — А у нас в касте у каждого своя кличка была.

— Тебя-то как кликали? — спросил Закич.

— Ан сам не смекнёшь! — усмехнулся Бова.

— Бовка-толстяк? — предположил Закич.

— Угадал! Бова Пухлый. Злой ходил! Аж самому теперь страшно. Нынче как вспомню — даже совестно.

— Чего же тут совестного? Тебя мать как нарекла? Бовий или Бова, если кратко. Так что же тут совестного, если тебя прочие зовут не по правде, а по прихоти своей?

— Да в том-то и дело, брат, что человек не таков, каким его родные прозвали, а таков, каким его кличут чужие люди, — сказал Бова.

— Эк ты сказал, — удивился Закич.

— Как трактат закончил и «жреца» получил, зараз перестали «пухлым» величать, — продолжил Бова.

— Как озаглавил?

— Трактат Бовия Базиля «Свет и Цвет», — гордо произнёс Бова, улыбаясь, как ребёнок, при виде мамы. — Ты уж не серчай за то, что я на тебя так кинулся из-за мирафимовой книги. Уж очень хочу прочесть эти «Размышления о перенаправлении солнечных лучей». Хоть одним глазочком!

— И то верно! Звездочёт Мирафим хорош, — согласился Закич. — Даже в переводе Вессибини Тучо.

— Перевод был всего в одном экземпляре. Жаль, что пропал. Всё бы отдал, чтобы сравнить его записи с моим трактатом.

— Помню там одно такое место, — начал Закич, — где Мирафим описывает чудо-устройство-приспособление. Назвал он вещицу ту «Дальнозор». С помощью того устройства увидеть можно всё, что пожелаешь. Слушай как! Мирафим брал чистый горный снег и превращал его в пар на огромном очаге. Затем пар тот, неким образом собирал в бочку. В бочке пар превращался в воду. Воду эту чистую-пречистую Мирафим разливал в несколько тарелок, разных форм. Тарелки те ставил на мороз до тех пор, пока вода не обернётся льдом. Лёд у звездочёта выходил прозрачный, как сам воздух. Позже, он этот лёд из тарелок доставал. Получались у него экие выпуклые ледяные блины. Расставлял он их на ребро в одну линию и накрывал чёрной материей. Выходила, значит, у Мирафима некая труба, в которой сидели эти ледяные блины. На обоих концах трубы — дырочки. Так вот если в такую трубу с одного конца поглядеть, то всё, что с другой стороны трубы будет — всё видать. Направишь на лес, который за версту — каждое деревце разглядишь. Поставишь трубу эту столбом, ляжешь под неё и смотри на голубые звёзды. Только они не далёкими точками окажутся, а огромными блинами с луну размером!

— Ай, беда! — простонал Бова. — Чувствую, что дельно говоришь, но ничего не ясно. И представить себе не могу ни трубу, ни блины ледяные, ни тарелки. И это токмо трошки ты рассказал. А сколько там Учения во всей книге! Найти надо книгу! На словах такое и не объяснишь!

— Особенно если это слова Вессибини Тучо! — заметил Закич. Бова тут же засмеялся.

— Книга Мирафима, — мечтательно произнёс Бова. — Она ведь ценой тысячи три золотом. Если не четыре. Или даже четыре двести. Коневод, молви, ты книгу умыкнул?

— Да что же вы меня с этой книгой! — прокричал Закич, а потом сам испугался тому, насколько громко прозвучал его голос в предрассветном морозце.

— Полно! Более не стану, — пообещал Бова. — Коневод, ты не взыщи; позабыл, как звать тебя.

— Закичем.

— А чужие люди как прозвали?

— Колбасником, — махнув рукою, ответил Закич, стеснительно ухмыльнувшись.

— Закич Колбасник? — не на шутку удивился Бова. Закичу даже показалось, что он там за дверью встал и повернулся в его сторону.

— Эх! — снова махнул рукою Закич. Внезапно, у него на душе стало легко как никогда ранее, при упоминании этого обидного прозвища. — Рассказать — не поверишь! Жил у нас мясник — колбасных дел мастер. А дочка у него росла, ммм…

Ночь незаметно превратилась в утро. Небо скрывала пелена белёсой дымки, подёрнутая далёким и остывающим солнцем. На землю сошёл густой туман, а ледяная инеевая корочка, покрывавшая чернозём, потемнела и начала оттаивать. Сделалось теплее, но от сырости, пришедшей с туманом, людям стало зябко. Вандегриф и Навой, сидевшие за бочками, продрогли до костей. Тогда Вандегриф увидел, как из травы за делянками поднимается пар — дыхание крестьян. Опытный глаз мог бы заметить их с дороги даже в таком тумане. Вандегриф в полном боевом облачении попытался встать. Но доспех оказался очень тяжёлым, поэтому Навою пришлось помочь рыцарю подняться. Они пошли к Отцам, и Вандегриф приказал всем придумать себе повязки на лицо, чтобы сдерживать пар. После этого рыцарь направился к стойлам, где Навой помог ему водрузиться в седло. Теперь Вандегриф, закованный в броню, восседал на верном коне, а в руках держал свой длинный меч.

В это время парнишка Атей спокойно лежал под кустом на всхолмьи, укутанный шкурами так, что из меха торчал только нос. Стрелы и лук, без тетивы лежали перед ним. Тетиву он держал в руках под шкурами. Он щупал её пальцами и мял. Ужасы, о которых ему рассказал рыцарь Вандегриф, забылись. Теперь остались только он — молодой парень из Степков и дорога за белой пеленой тумана.

Сначала Атей услышал мерный стук копыт. И только через некоторое время из тумана стали выплывать чёрные силуэты всадников. Лучник оставался спокойным как никогда. Он продолжал лежать под шкурами и смотреть за появляющимися из тумана врагами. «Один, два, три, четыре», — считал Атей, глядя на всадников. Он аккуратно откинул шкуры и принялся натягивать тетиву на лук. «Пять, шесть, семь, восемь, — считал он, глядя на дорогу, пока его руки сами выполняли работу по приладке тетивы. Приготовив лук, Атей провёл ладонью по рукояти топора — вытер росу, выступившую на ней. «Девять, десять», — продолжал он шёпотом. Атей тихонько приладил один колчан себе на спину, а другой положил у ног. Затем он сел, опустив на землю одно колено, и наложил стрелу на тетиву. «Одиннадцать, двенадцать, трин… — считал Атей и вдруг остановился. Казалось, веренице разбойников не будет конца. Тот, что шёл первым, поравнялся с воротами. Ещё чуть-чуть, и он подъедет к дому жрецов, где сидит Закич. Внезапно первый всадник остановился у двух каменных столбов, как бы не решаясь проехать сквозь эти древние ворота. Остальные продолжали движение, но натыкались на тех, кто остановился перед ними. «Двадцать пять, — прошептал лучник. — Ох, Атейка! Ох, быть беде. Так они всех одолеют. Текать надобно. Коль сразу рванёте, братцы, то до леска-березняка успеете. Атейку молодца лихом не поминайте». Встав во весь рост, Атей прицелился в последнего двадцать пятого всадника и выпустил стрелу. Она просвистела в вершке от разбойника. Тот очень удивился странному звуку, стал озираться по сторонам, как внезапно проснувшийся человек, у которого домашний кот свернул со стола кружку. Но лучник уже пустил следующую стрелу, которая угодила разбойнику прямо в грудь. Некоторые всадники в конце колонны, тоже услышавшие первую стрелу, заметили Атея и двинулись на него.

— Эх, братцы! Ножки быстрые, пяточки белые! — закричал Атей, попятившись назад и снова прицеливаясь в разбойников.

Тем временем братцы уже высыпали из своего укрытия и понеслись сломя голову на врага.

— Куда! Куда! — кричал Атей, продолжая стрелять. — Уходите, окаянные!

К этому моменту ещё три стрелы лишили разбойничьих коней седоков. Колонна разделилась надвое: одни выступили на Атея, а передняя часть осталась у ворот и приготовилась контратаковать наступающих на них крестьян. Ещё мгновение и разбойники направили бы коней прямо на пеших воинов с топорами, растоптав их прямо на делянках жрецов. Но к воротам уже подоспел Вандегриф на своём родовитом коне. Этот конь был не подстать тем, на которых восседали властители этой всеми забытой провинции. Грифа — верный друг атарийского черноволосого рыцаря бил копытами по земле так яро, что дрожало всё вокруг. Нашлось ещё пыли да песка, что за тысячу лет не осыпался с древних развалин. Попадали в яблоневом саду примёрзшие к веткам яблоки. Дрогнули и кони разбойников, завидев свою стремительную погибель. Грифа летел сквозь белый туман чёрной стрелой, поднимая за собою вихрь сухой дорожной пыли, что ещё с лета лежала где-то там внизу под заиндевелой осенней листвой. Вандегриф держал свой тяжёлый меч за гарду. Рукоять он ремешком привязал к запястью. Так, его длинный меч стал смертельным продолжением руки.

— Акир за Атарию! — протяжно кричал Вандегриф, приближаясь к стану врага. Но разъярённые бандиты не знали, что в соседнем государстве была такая маленькая провинция Акир, и что отец Вандегрифа придумал этот боевой клич, чтобы прославить свои обретённые тяжёлой службой владения на всё Троецарствие. Бандиты, настигнутые врасплох, не растерялись. Привыкшие жить одним днём, эти кавалеры злодейки-судьбы воспылали яростью; в их сонных глазах сверкнула жизнь. Та самая жизнь, которой придаёт сладость его величество случай. Кровь забурлила, мечи блеснули, кони встревожились. Теперь — вперёд! В бой! В неизвестность, где жизнь — это богатство, а смерть — нищета. Однако то, что бандитам виделось как славная перебранка, на деле обернулось тяжёлым испытанием. Авангард колонны из шести всадников уже подошёл к самым воротам. В этот момент в разрушенные ворота из тумана влетел Вандегриф. Первый всадник из разбойничьей колонны стоял поодаль от остальных пяти воинов. Не успели те пятеро моргнуть, как грудь их товарища пронзил длинный рыцарский меч. Несчастный вылетел из седла, так и оставшись висеть на мече, словно кусок мяса на палочке, который сейчас поднесут к костру, чтобы прожарить до хрустящей корочки. Второй разбойник тоже не успел ничего предпринять: Вандегриф приподнялся в седле, а его Грифа взмыл в воздух. Конь с облачённым в доспех рыцарем, у которого на мече наколот взрослый мужик, с лёгкостью перемахнул через разбойничью лошадь, сбив всадника. Бандит получил мощный удар запястными суставами статного жеребца прямо в грудь и оказался на земле. Там, его глаза застлала чья-то кровь, и через миг, когда Грифа наступил задней ногою на его шею, бандит испустил дух. Когда Вандегриф пронзил грудь ещё одного противника, руку рыцаря повело назад: конь продолжал скакать, а второй труп крепко сидел в седле своей кобылы. Вандегриф изо всех сил дёрнул руку, и высвободил меч из власти насаженных на него разбойников. Так случилось, что в это время рыцарь находился среди врагов и один из них очень удачно попал прямо под рывок меча. Он уже занёс над Вандегрифом свой полуржавый стальной обрубок, когда рыцарь, продолжив движение, снёс врагу и руку с мечом, и плечо, и голову один махом. Крови хлынуло — будто взорвалась бочка избродившего красного вина. Куски разбойника попадали на окровавленную листву, вселив своим видом ужас в сердца оставшихся бандитов. Рыцарь, с наезду убивший четырёх, помчался дальше в поле. Вся ярость безраздельных хозяев Дербен обратилась теперь против Отцов, наступавших с грядок.

— Пора! — сказал Воська, глядя на сражение из-за приоткрытых дверей храма. Он глянул на нуониэля, стоявшего рядом — тот был готов. Но Ломпатри продолжал сидеть перед статуей, глядя на холодный каменный лик.

— Чего же он тянет? — спросил Воська в нетерпении. В этот момент нуониэль обнажил свой тонкий изогнутый меч. Сделал он это не так грациозно, как тогда, в поле, когда путники делили ночлег с разбойниками. Сейчас нуониэль держал клинок неуверенно, близко к телу, как будто первый раз взял его в руки. Воська испугался. Слуге показалось, что нуониэль хочет зарезать его. Но сказочное существо распахнуло двери и выбежало в поле, навстречу битве крестьян с разбойниками. Воська мешкал, глядя то на нуониэля, то на сидящего во тьме рыцаря. Собравшись, наконец, с силами, старый слуга кинулся на помощь сражающимся.

Тем временем Вандегриф спешил в поле, туда, где бежал парнишка лучник. Его преследовали трое. Рыцарь находился ещё далеко, когда один из всадников нагнал Атея и, ударом меча по спине, сбил его с ног. Вандегриф поднял свой меч как можно выше и заорал во всё горло, пытаясь привлечь внимание врага. Те сразу же бросили лучника и разделились, рассчитывая, что Вандегриф погонится за одним из них, а остальные зайдут к нему сзади и, видимо, повторят свой трюк с ударом по спине. Но Вандегриф направил своего коня к лежащему на земле пареньку. Рыцарь заметил, что тот ещё двигается, но долго наблюдать за парнем сейчас нельзя — приходилось следить за тройкой лихих наездников. Вандегриф осадил коня, спешился и, сняв ремень с запястья, взял меч как полагается — обеими руками. Всадники развернулись и повели своих коней на рыцаря с трёх сторон. Черноволосый рыцарь сразу понял, что эти трое — тёртые калачи и не раз сражались вместе: они вели коней с разной скоростью, так, чтобы сначала нанёс удар один из них, потом сразу же подоспел другой и атаковал с другой стороны, и в заключении, чтобы подоспел третий, нанеся ещё один удар оттуда, откуда не ждали. Вандегриф поднял Атея, посадил его на Грифу и дал в руки поводья.

— Господин… — заговорил парнишка, еле шевеля языком, как если бы он был пьян.

— А ну пошёл! — рявкнул рыцарь, и хлопнул коня по крупу. Затем он поднял меч над головой и снова прокричал боевой клич:

— Акир за Атарию!

Возле развалин в эти минуты шла ожесточённая битва. Пятеро всадников из середины колонны прорвались вперёд к яблоневому саду и жилищу жрецов. Там, с мечом наголо, их ждал Закич. Всадники заметили обороняющегося и на миг остановились. Один из них — усатый, в остроконечном латунном шлеме, подбитом мехом, скомандовал остальным прочесать все руины. Те мгновенно кинулись в разные стороны. Усатый помчал коня на Закича. Но на полпути перед ним вырос Ломпатри со щитом и мечом. Рыцарь стоял без доспеха — золотой медальон сиял поверх белой рубахи. Всадник не успел отвести коня, и тот налетел на рыцаря со всей своей прытью. Ломпатри только этого и ждал: он поднял щит и ударил им по коню, надеясь свалить животину. Но, то ли рыцарь вчера перебрал яблочного сидру, то ли годы лишили его ног былой стойкости: от столкновения Ломпатри откинуло на спину. Конь встал на дыбы прямо над рыцарем. Когда Ломпатри понял, что происходит, железные подковы уже летели ему в лицо. В последний миг рыцарь успел закрыться щитом. Удар! Звук раздался такой, будто старую иссохшую сосну сгибали-сгибали, а она возьми и лопни прямо посередине. Но то был лишь звук: добротная вещь, созданная лучшими мастерами Атарии, устояла, оставив на нарисованном белом единороге вмятины от копыт. Конь пошатнулся и Ломпатри вонзил свой меч прямо ему под локоть. Животное слегло, придавив усачу правую ногу. Рыцарь поднялся, еле сдерживая боль в левой руке, выкинул прочь щит и подошёл к поверженному врагу. Тот, придавленный конём, пытался дотянуться до своего меча, лежавшего совсем близко. Ломпатри сначала хотел пронзить разбойника своим мечом, и уже занёс клинок, но потом передумал. Он подобрал подржавевший меч врага и загнал его в плечо усачу по самую рукоять, пригвоздив павшего всадника к земле. Разбойник заорал во всё горло, но Ломпатри плевать хотел на эти воззвания о помощи: рыцарь уже направлялся в туман, туда, где кипела схватка крестьян и бандитов.

Через десять минут всё закончилось. Закич, Воська и нуониэль стояли посреди чернозёма, все грязные, в чужой крови. Кругом лежали трупы лошадей и разбойников. Кто-то из крестьян бесцельно ходил вдоль грядок, держа усталыми руками окровавленные топоры. За тающей завесой тумана проскакал ошалевший разбойничий конь. Ломпатри и Навой ходили возле развалин древних врат и проверяли лежавшие там тела.

— Сюда! Скорее! Молнезар! — закричал крестьянин Мот. К нему тут же поспешили земляки. Мот склонился над одним из тел. Это был Кер. Из храма прибежал Молнезар. Он упал на колени перед телом брата и, не веря своим глазам, стал рвать себе волосы. Когда Мот и Закич кинулись его останавливать, Молнезар издал протяжный вой, сорвавшийся в итоге на горький плач.

В том бою погиб и Влок — дядя лучника Атея и отец двух похищенных девочек Кветы и Долины. Остальные отделались ссадинами, царапинами и ушибами. Лучник Атей, которого к воротам доставил верный конь Вандегрифа, получил ранение серьёзнее: меч разбойника рассёк ему спину. Увидев еле дышащего крестьянина, Закич сразу скомандовал Воське кипятить воду, а Моту и Молнезару, доставить раненого в жилище жрецов. Первые мгновения Молнезар не понимал, что от него хотят, но вскоре сообразил, что Атей может вот-вот умереть, и принял активное участие в его спасении. По правде сказать, Молнезар сам нуждался в спасении. Закич именно это и сделал, попросив его о помощи. Сейчас парнишке не стоило думать о смерти старшего брата. Требовалось взять себя в руки и жить дальше, помогая живым товарищам.

Один из разбойников остался жив. Усатый мужик в латунном шлеме лежал, придавленный издыхающим конём. Из плеча полумёртвого разбойника торчала рукоять старого меча, а земля под поверженным забурела от крови. Он плевался кровью и быстро моргал влажными испуганными глазами, когда над ним склонился взмокший, вымазанный чужой кровью Ломпатри. Рыцарь поднял свой оживальный щит и поставил его острым концом на грудь врага. От этого у бедняги сбилось дыхание, и он стал сильно кашлять кровью. Ломпатри опёрся на щит и, сильнее надавив на грудь усача.

— Неудачный денёк, да? — спросил поверженного Ломпатри. Врачующие Атея заметили эту сцену и с интересом стал наблюдать за происходящим. Даже раненый Атей перестал жадно хватать воздух и пытался разглядеть сквозь обступивших его людей рыцаря и бандита. Поверженный усач не отвечал Ломпатри, стараясь восстановить дыхание и ещё быстрее хлопая глазами.

— Может, мне спросить тебя, с чего вдруг ваш отряд так велик? — продолжил Ломпатри. — Хотя, пустое! Я знаю! Потому что это не один отряд, а два. И с чего это ваши начинают сбиваться в стайки?

Усач хотел что-то сказать, но Ломпатри сделал ему успокаивающий жест рукой:

— Нет, нет! Не отвечай, — сказал рыцарь. — Я знаю. Вы ждёте возвращения одного милого человека. Это рыцарь. Вряд ли ты знаешь его имя. Господин Гвадемальд. Говорят, у него будет большой отряд.

Ломпатри убрал щит с груди усача и присел на корточки.

— Где ваш командир? — строго спросил Ломпатри.

— В твоей рыцарской заднице! — проговорил сквозь зубы усач.

Ломпатри взялся за рукоять меча, которым был пригвоздён к земле разбойник. Тот разразился криком.

— Думаешь, я поверю, что ты командовал этой сворой? — заорал Ломпатри. — Где варвариец? Где Белый Саван?

— Вчера, — произнёс усач сиплым голосом. — Вчера встретили конокрадов.

— Конокрадов? — удивился Ломпатри.

— Убили всех, — продолжал усач. — Главарь взял нескольких человек. С добычей двинулись в лагерь. Нам приказали дожидаться тут.

— Где вы видели конокрадов? — забеспокоился Ломпатри. — С ними был человек в пурпурном кафтане?

В ответ усач только кашлял, изрыгая порции крови, стекающие по вымазанным в земле, небритым щёкам.

— Отвечай! — приказал рыцарь, схватив усача за грудки. — Пурпурный кафтан!

Но усач уже не дышал. Он лишь таращился на рыцаря влажными глазами, пугая неподвижным открытым ртом. Ломпатри вынул из плеча бандита ржавый меч. Лезвие легко вышло из мёртвого тела. Рыцарь поднялся, выбросил чужое оружие и, опустив голову, двинулся к развалинам храма.

Давно уж полнится земля историями о великих битвах, рождающих героев и убивающих простых солдат. Мотивы скальдов потекут сквозь пальцы, перебирающие струны лютен и гитар. Они вдыхают жизнь в слова рассказчиков, как те глаголом воскрешают жестокие сраженья, что разорвали струны мирной жизни. Конец всегда один: бесславие павшим и песнь вернувшимся домой. Нельзя судить народ за то, что любит он внимать, как золото куют из стали, смешанною с кровью. Но рассказал бы хоть один певец-бродяга, как тяжело влачить по полю отшумевшей битвы труп врага. Молчат рассказчики о том, как, неудобно ухватившись за ступни, крестьяне рисовали чужою кровью линии на умирающей траве. Как сваливали в кучу бездыханных, сорвав с них сапоги, ремни и вытряхнув монеты из мошон. Как выситься курган смердящих тел, всё тяжелея под самим собой и ждёт сожжения. А те, кто выжил, радости далёки — страдают, обливаясь потом, горя́ внутри и замерзая пальцами, всё тащат с поля побеждённых, уж безмятежных. В душе на миг да промелькнёт лихая зависть тем, чьи туловища изуродованы смертельными рубцами. Им и тепло, легко и не тревожно. Они уже все братья меж собой, лежат в кургане, что сочиться загустевшей кровью, запаивая всех в одно. А тем, кому всевышние благоволили, ещё скотину мёртвую на части топорами рвать, и скидывать усталыми руками в ту же кучу, ради пиршества огня.

Погребальный костёр сложили у руин напротив развалин храма. Там, где среди скинувших листву кустов торчали из земли резные камни и то тут, то там пробегала сложенная из древних валунов стена, разрушенная временем. Здесь, где в два ряда лежали огромные прямоугольные каменные плиты, было место и для сожжения бандитов и для двух могилок тех, кого дóлжно похоронить со всеми почестями. Ровно в полдень дым от костра стал смешиваться с нависшими над лугами тяжёлыми, серыми тучами. Свежие могилы Кера и Влока венчали деревянные символы похожие на букву «н». Отправить крестьян в последний путь пришли все. Ломпатри не опасался того, что жрецы сбегут; и хоть никто и не просил их приходить, они всё равно решили не оставаться в своей хижине. Пока остальные собирали тела, Закич врачевал Атея. Молнезар и Воська помогали коневоду, безукоризненно исполняя все его поручения. Через пару часов Закич смахнул со лба испарину и сообщил Ломпатри, что рана паренька не такая и страшная, как кажется. Грубые швы со временем сделают своё дело: рана затянется. Самое главное — не допустить мертвянки. Следующие пару недель Атею придётся провести лёжа на животе в тепле и покое. Но, несмотря на опасность мертвянки, Атей настоял на том, чтобы проститься со своим дядей Влоком и шурином Кером. Его принесли к могилам на носилках. Вандегрифа искали до последнего, но так и не нашли: в том месте, где он настиг Атея, лежали только два трупа бандитов.

Самым опытным в погребальных делах оказался Навой. Может быть, старый солдат сам провожал в последний путь своих братьев по оружию на минувшей войне, а может быть, просто много раз видел, как другие делали это. Его движения были просты, а речь плавна и спокойна. Даже жрецы, которые в обычной жизни занимались так же погребением усопших, заметили, что этот крестьянин Навой прощался с погибшими не в первый и не в десятый раз.

— Меж землёй и твердью, меж хладом и пламенем, меж тьмою и светом стояли вы, братья наши, за землю свою, за правду свою и за нас — братьев своих. Дрогнула рука ваша, опустили вы меч в последний раз. Но не судимы вы вовеки веков ни бесславными, ни героями. Ибо ни тех, ни других не будет, когда земля изойдёт расселинами и обрушится, облака в небесах обратятся камнями и низвергнуться, льды растают, а пламя погаснет, тьма и свет сойдутся и станут серью. Останетесь лишь вы — души братьев наших. И даже когда кончится мир, и падут всевышние, вы одни останетесь. Но будете не душами, а духами. Духами триединства всепочитаемого, где лишь свет, жизнь и любовь, но любовь из них больше.

Навой закрыл глаза, запрокинул голову вверх и распростёр руки. Теперь он походил на огромную статую в старом разрушенном храме, построенном много эпох назад таинственными зодчими. Женщина в каменных одеяниях, покрытая мхом и трещинами, так же как и Навой обращалась к бесконечности. Навой, просивший за души двух простых крестьян, обращался к тем же, к кому тысячелетиями возносила свои мольбы каменная фигура, прося за целый мир. Старый солдат, переживший войну, не имел понятия, о чём именно он просит эту бесконечность, а каменная статуя, в молчании своём, знала больше любого из жрецов, и безустанно, из года в год, просила бесконечность лишь о самом малом. Ей, холодному камню, не имеющему ни ушей, чтобы слышать, ни глаз, чтобы видеть, ни кожи, чтобы чувствовать, ни уст, чтобы говорить, как никому другому известно, что такое одиночество и как важно, осознавать, что рядом есть кто-то ещё. Ведь только осознание и было у этого лишенного чувств камня, которому предали форму женщины. И камень знал, что и он, и все собравшиеся сегодня у могил двух крестьян, все народы Троецарствия, да и вообще все живые существа в Эритании, да и сам этот мир Эритания — бесконечно одинок. А если любовь и впрямь больше и света и жизни, то чего же ещё просить у бесконечности, кроме как знака, что мы не одни?

— Ты мне только одно скажи, господин рыцарь, — заговорил вдруг Закич, не отрывая глаз от свежих могил, — с чего бы нам запросто не уйти ещё засветло? С чего это нам так воевать захотелось? Или воевать мы совсем и не жаждали? Прости, я запамятовал, кто из нас в бой последним вступил?

— Их пришло слишком много, — сказал Атей, лежащий на носилках, которые устроили тут же, на одной из шести крупных каменных плит.

— А если бы их пришло пять десятков? — спросил Закич, явно намеревавшийся устроить балаган. Может, об этом стоило подумать заранее? Ох, извините, я забыл, что наш командир не мог думать! Он давил муху!

— Что ты! Что ты! — всполошился Воська, подбежав к Закичу, который на фоне пламени от погребального костра выглядел как огненный демон. — Успокойся, Закич. Всё будет в порядке.

— А вот теперь не лезь, Воська! — рявкнул Закич, оттолкнув старого слугу. — Твой господин рыцарь ничего мне не сделает. Он уже привык, что всю грязную работу за него выполняет новый черноволосик Вандегриф. Только вот нету теперь Вандегрифа! Есть только две могилы простых крестьян. А ты, рыцарь, стоишь тут и молчишь, как пень!

— Чай не экий коневод, чтоб в такой час словоблудничать без толку, — спокойно ответил Ломпатри.

— А оттого, что теперь Керу и Влоку в земле лежать есть толк? — спросил Закич, подойдя к Ломпатри. — Одного звали Кер, а другого Влок. Это если ты забыл.

— Это ты забыл! И вы все забыли, то, что я говорил ещё в Степках, — сказал Ломпатри, перейдя почти на крик. — Хотели помощи опытного воина? Я вам её дал: посоветовал сидеть дома и не высовываться. Милости ради, дал ещё и предречение: пойдёте за детьми — вот в таких могилах и окажетесь. Ажно не говорил?

Все замолчали, но Закич не унимался. Он в ярости зашагал вдоль основания разрушенной стены. Подняв с земли маленький камешек, он швырнул его в пылающую кучу трупов людей и коней. Камень мгновенно растворился в кучах красных углей.

— Благодарствуйте рыцаря Ломпатри за благодеяния его! — произнёс Закич величаво, указывая на рыцаря, стоявшего в рваной, замазанной кровью белой рубахе, поверх которой сиял золотой медальон — признак благородного сословия. — Он пожертвовал двумя ради спасения всех нас. Поведай же, сколь тяжёл такой выбор. Расскажи, как мучался ты в часы затишья перед сечей. Молви нам, как размышлял ты о грядущем тёмном часе.

— Не ерепенься, — попросил его Мот, — всем худо.

— Мы могли просто уйти! — обозлился на него Закич.

— Ты не видишь дальше своего носа, коневод, — сказал Навой. — Ты считаешь, что господин рыцарь поступил опрометчиво, оставшись здесь и дав бой бандитам? Но, как я уже сказал, ты близорук. Ты — лось!

— Попридержи язык, степковый! — осадил его Закич.

— Лось сильнее охотника, — догадался вдруг Мот. — Встретишь в лесу разъярённого лося — он сомнёт тебя и мокрого места не оставит. Но как только почует охоту, лось пугается. Зверюга несётся по лесу сломя голову, и никогда не останавливается и не нападает. Если бы мы ушли, бандиты бы прознали про нас от этих, — он кивнул в сторону жрецов, — и вышли бы на наш след. Они настигли бы нас в незнакомой местности уставших от ночного перехода, а то и вовсе спящих. Хитро придумали, господин рыцарь! Я поначалу тоже недоумевал — с чего медлить! А оно вот как выходит. К тому же, у нас теперь есть лошади и провиант. Мы в силах продолжить путь.

— Так чего же ты медлил с боем? — снова напал на рыцаря Закич. — Ты и черноволосик могли бы на па́ру разобраться с этими гадами!

На этот раз успокоить коневода взялся нуониэль. Он подошёл ближе и коснулся его плеча. Но Закич только одёрнулся.

— Хватит за них заступаться! — закричал он на нуониэля. — Тебе и подавно! Ты ещё хуже! То, что Кера и Влока больше нет, вообще виноват только ты! Что тебе мешало вспомнить? Ты просто не хочешь вспоминать! Тебе удобно ничего не знать о своём прошлом. И каким гадом же ты был, если даже сейчас без памяти, нутром чуешь, что копаться в своём прошлом, то же, что и чан с дерьмом ворочать?

— Закич! Не начинай! — раздался грозный голос Ломпатри. — Господин нуониэль…

— Может быть, господину нуониэлю надо перестать жалеть себя и вспомнить всё, что он умеет вытворять со своим гнутым мечом?

— Закрой свой рот, холоп! — процедил сквозь зубы Ломпатри, покрасневший как рак.

— Перестань, рыцарь! — усмехнулся на это Закич. — И ты и я знаем, что веткоголовый порубил бы всех этих всадников на «раз-два». А потом, сев на трупы, съел бы и тебя, и твоего Вандегрифа вместе с конём.

Закич замолчал. Крестьяне стали переглядываться.

— Это правда? — спросил молодой Молнезар.

— Давай, правитель Айну! — дерзко подбадривал рыцаря Закич. — Расскажем им правду. Всем станет легче, а наш попутчик в зелёном плаще, возможно, вспомнит своё чёрное детство, когда его били палками какие-нибудь суровые мастера меча. Уважаемый жрец, — обратился он к пухлому жрецу Бове, — почём нынче в вашем стольном граде принимают сказочных существ?

— Это как повезёт! — ответил Бова. — Если какой старик-колдун, то пару серебряных можно выручить. Коль карлика привести, то можно и золотом разжиться. А если что особенное, вроде…

Закич вопросительно указал на нуониэля.

— Вполне, — согласился Бова. — То можно получить очень даже недурную сумму. А если золота не надобно, то можно снискать привилегии. Например, титул или же помилование за преступление.

Закич радостно хлопнул в ладоши. Затем он подошёл к нуониэлю и обнял его обеими руками за голову.

— Милый мой друг, — тихо сказал он нуониэлю, нежно улыбаясь, — ты у нас как скотина на забой. Идёшь за этим рыцарем следом и не знаешь, что сдадут тебя первому вирфалийскому отряду, который предъявит Ломпатри обвинения в убийстве здешнего рыцаря.

Закич оставил нуониэля и громко обратился ко всем:

— Думаете ваш рыцарь такой уж великодушный? Да он позволил мне врачевать нуониэля только ради того, чтобы откупиться им позже за убийство вирфалийского рыцаря. И ваших степковых он послал на бой, думая только о своей шкуре! Полководец!

Несмотря на столь громкие разоблачения, слова Закича встретили более чем спокойно. Крестьянам, потерявшим двух близких, прошлое Ломпатри и нуониэля оказалось неинтересно. Жрецы, не знавшие большей части истории, слушали всё молча и пытались понять, кто есть кто, и кому из всех этих людей вообще можно верить. Воська был слишком глуп, а пленный бандит Акош, после удара ногой по лицу, стал и вовсе понурым и отчуждённым.

— Не кипятись, Колбасник, без тебя тошно, — пробурчал Молнезар, усаживаясь на древнюю каменную плиту прямо у могил.

— Да, Колбасник! Покричи где-нибудь в другом месте, — поддержал Молнезара крестьянин Мот и уселся рядом с ним, обняв земляка.

Закич обвёл собравшихся взглядом. Каждый погрузился в свои раздумья. Теперь говорить что-либо оказалось уже лишним. Да и желание разговаривать у Закича резко пропало. Он лишь тяжело вздохнул и пошёл прочь. Но он не сделал и десяти шагов, как на его пути выросла крупная тёмная фигура — Вандегриф. Черноволосый рыцарь, с обагрённым запёкшейся кровью мечом, выглядел усталым, будто только что пробежал три версты в своём тяжёлом доспехе.

— Наорался, Колбасник? — спросил Закича Вандегриф. — За версту слыхать. Ну что стоишь? Хоть воды принеси!

— А на закуску колбаски? — едко спросил Закич и направился прочь от погребального костра, могил и всех, кто не встал на его сторону. А воскресшего рыцаря встретил радужно. Кто-то до конца не верил в то, что могучий Вандегриф нашёл свою смерть в схватке с обычными бандитами. Другие наоборот уже не надеялись снова лицезреть его длинную, чёрную, засаленную шевелюру. Слуга жрецов Челик принёс рыцарю воды. Вандегриф утолил жажду и объявил, что готов немедленно выступать. Такая бодрость духа подстегнула и остальных. Не прошло и получаса, и компания вновь решительно смотрела на грядущую дорогу. Выживших бандитских скакунов отловили и оседлали под себя. А вот раненого Атея решили оставить жрецам.

Лучника положили в жилище жрецов на подстилку из сена. Жрец Бова сидел рядом на полу, облокотившись на очаг в центре комнаты. Предводитель Наимир сидел за столом. Ломпатри, отдав распоряжения своим людям, наведался к жрецам, чтобы уладить дело с раненым. При рыцаре были Воська, Навой и Закич. Коневод сразу же подошёл к Атею и ещё раз взглянул на его рану. Выглядело ужасающе, но Закич видал и хуже.

— Уважаемые жрецы, прошу вас присмотреть за нашим другом, — вежливо попросил Ломпатри.

— Я пойду с вами! — крикнул было Атей, но Закич быстро присмирил паренька; сейчас не время для молодецкой бравады — у рыцаря и без этого много хлопот.

— Господин рыцарь, мы не лекари и не сможем врачевать твоего человека так, как подобает, — ответил Наимир.

— Я не прошу вас врачевать, я прошу проследить, чтобы он снова встал на ноги. Мой лекарь говорит, что всё не так страшно. Парень быстро поправится.

— Нас часто посещают разбойники, и мы не можем гарантировать безопасность твоего человека, — возразил Наимир.

— Когда я вернусь, я хочу, чтобы Пострел был жив, — со всей серьёзностью, произнёс Ломпатри.

— Зима на носу! — посетовал Наимир. — А припасов мало. Когда вы ещё вернётесь! Да и вернётесь ли?

— Всемогущие! — воскликнул вдруг Закич и отстегнул от своего пояса мешочек для монет. Коневод выскреб оттуда всё, что было, и шлёпнул монетами об стол перед носом Наимира. Жрец аж вздрогнул от резкого звука. На столе лежали три серебряника — последние сбережения Ломпатри, которые тот заплатил Закичу ещё в Степках. Отдавая деньги, Закич посмотрел на своего господина так, будто бы искал его поддержки. Сам владыка провинции Айну заметил это и ответил Закичу одобрительным кивком. Навой в свою очередь поставил на стол увесистую мошну с монетами: всё это добро он собрал с поверженных разбойников.

— Я не могу гарантировать его безопасность, — сказал жрец Наимир, пряча деньги себе за пазуху.

Ломпатри подошёл ближе и, облокотившись на стол, посмотрел Наимиру прямо в глаза:

— А я не могу гарантировать, что буду в хорошем настроении, когда вернусь, — сказал рыцарь и направился к выходу.

— Чтобы вернуться, вам нужно чудо, — крикнул ему вдогонку жрец Наимир. — Одним сказочным существом, которое не умеет говорить, здесь не отделаться. Как же вы собираетесь это провернуть?

В дверях Ломпатри столкнулся с Молнезаром. В руках у того курлыкал почтовый голубь.

— Сейчас вы напишите четыре слова, уважаемый жрец, — сказал Ломпатри и подошёл к Наимиру, положив руки ему на плечи и усадив за стол. Он пододвинул к рукам Наимира черепок с чернилами, перо для письма и туесок, где хранились маленькие свёртки тонкой бересты, на которой писали сообщения.

По взгляду рыцаря жрец понял, что спорить бесполезно. Он взял перо, обтёр пальцами острый конец и обмакнул его в черепок. Затем он развернул берестяной свёрточек и приготовился писать.

— Гвадемальд идёт, — продиктовал Ломпатри. — Тьма их.

Затем он внимательно проследил за тем, как Наимир выводит каждую букву. Убедившись в том, что сообщение написано верно, Ломпатри подозвал Молнезара. Тот подал жрецу птицу. Наимир ловко прикрепил свёрточек к ножке голубя.

Уже на крыльце, когда птицу выпустили в направлении форта «Врата», на перевале Синий Вереск, Наимир сказал:

— Господин рыцарь, вы играете с очень могущественным человеком.

— Значит, вы не верите в то, что в форте засело некое сказочное существо, вроде колдуна? — спросил Ломпатри.

— Я верю в то, что этот некто переиграл господина Гвадемальда. А может быть, и не переиграл. Форты просто так ещё никто не сдавал, а вот тайных союзов за историю Троецарствия случалось много.

Ломпатри улыбнулся.

— Служили бы вы в вирфалийском ополчении, уважаемый жрец, — сказал рыцарь, — не было бы вам цены!

— Благодарю за столь высокую оценку моих скромных возможностей, — ответил жрец, явно польщённый словами рыцаря.

— Если бы все полководцы Вирфалии обладали таким прозорливым умом, в прошлой войне я бы взял вашу столицу за месяц, — добавил Ломпатри столь мрачно, что жрец слегка побледнел.

Ещё через полчаса отряд сидел верхом на новых конях. Путешественники покидали злосчастные руины. Только Грифа, конь рыцаря Вандегрифа стоял у входа в развалины храма без своего хозяина.

— Солдат, — окликнул Навоя Ломпатри, — прикажи молодым лезть на голубятню и всё там запалить. Почта в Дербенах закрывается. Мы с Вандегрифом вперёд — выбирать дорогу. Ты пойдёшь с нами. Остальные иноходью следом.

В храм отправились Молнезар и Еленя. Когда они дошли до входа, из развалин появился Вандегриф и жрец Печек, который всё ещё беспрестанно хлюпал носом. Оседлав коня, Вандегриф поспешил к Ломпатри и Наимиру.

— Представляете себе, господин Вандегриф, — начал Ломпатри, — этот Наимир осмелился предположить тайный союз господина Гвадемальда с нашим Великим Господином из форта.

— Я всегда уважительно относился к представителям касты, — со вздохом ответил Вандегриф.

— Я говорю вам это не для того, чтобы указать на ошибочность ваших суждений. Поверьте, мне самому тяжело вести пересуды.

Вандегриф не понял, к чему Ломпатри затеял этот разговор, но выяснять не стал, уповая, по привычке, на непостижимую мудрость своего спутника.

— Харшаламера, — произнёс Вандегриф, проговаривая каждый звук.

— Подземные твари! Что вы несёте, господин? — спросил его Ломпатри.

— Надпись под каменным изваянием, — пояснил черноволосый рыцарь. — Странное слово.

— Это вам сопливый жрец Печек сказал? — спросил Ломпатри. — Никчёмный из него толмач! Больше слушайте этого пройдоху!

— И то верно! — согласился Вандегриф и помчал следом.

Молнезар и Еленя взобрались на башню храма, где стояли клетки с почтовыми голубями. Пока Молнезар устраивал поджог, Еленя, придерживая свою соломенную шляпу, окинул взглядом равнину: туман растаял, а низкие облака разорвал холодный ветер, спустившийся с северных гор. Вдали, на фоне синего неба молодой человек различил массивный, сизый силуэт — Дербенский Скол. Эта глыба лежала среди далёких лесов и холмов, словно огромный валун, упавший с неба, далёкий и чуждый этой земле. На коричневом ковре равнин Еленя заметил трёх всадников: это рыцари и Навой спешили разведать безопасный путь на север к горному форту «Врата». За ними иноходью шли остальные путники. Внизу, прямо под храмом догорал погребальный костёр. Тонким смрадным змеем тянулся к небесам дым. Рядом чернели две свежие могилы, а вокруг, обвитые кустарником, белели шесть прямоугольных каменных плит, вросших в землю. Сверху Еленя ясно увидел контур разрушенных стен.

— Похоже на дом, с гигантскими каменными кроватями, — сказал Еленя. — Как думаешь, великаны ещё существуют?

— Давай-ка, пособи, Еленя, — буркнул Молнезар, усердно ломая хворостины, и подкладывая их под деревянные клетки птиц.

— Боязно оно как-то, пернатых так в клетках губить, — посетовал юнец, но всё же взялся за дело.

— А за сестёр своих двоюродных тебе не боязно? — грозно спросил Молнезар. Еленя присмирел. — Унди и Тиса в лапах этих бандитов. Сказал рыцарь — жечь, значит жечь надо! Разговорился тут, шляпа!

Еленя молча закончил обкладывать воркующие клетки сухой травой и хворостом. Затем он вытащил из-за пазухи огниво и стал разжигать огонь.

— Кер был хорошим, — тихо сказал Еленя, чтобы успокоить своего друга. Молнезар переступил через Еленю, прошёл к лестнице, ведущей вниз, и стал смотреть на коричневые равнины, горную цепь и серые рваные облака.

— А вот так подумать, — начал Молнезар, тем временем как Еленя поджигал клетки, и гомон голубей становился всё сильнее и сильнее, — мы все по своим клеткам сидим, а кто-то нас день ото дня трошки палит. И палит и палит всю жизнь, а мы всё жжёмся да жжёмся.

Голуби стали кричать и биться в клетках, размахивая крыльями, пытаясь улететь сквозь деревянные прутья, отделяющие их от свободы. А Молнезар, не глядя на их страдания, продолжал:

— Сидим мы — крестьяне, кто в Степках, кто в Буерах, а суть — по клеткам сидим. Была клетка Двина — сожгли. Была Сопка — сожгли. Диковка — чай тоже пеплом над лугами летает. И не в бандитах тут дело; им тоже главари, такие как Акош, пятки жгут. Дело в нас самих. Из года в год камни из земли дёргаем, спины гнём, оброк платим, а слово поперёк сказать не умеем. Вон Закич, ничего не страшиться. Что рыцарь, что простолюдин — каждому скажет, как ровне.

Клети плотно занялись огнём. Голуби уже не били крыльями и не ворковали. Пламя росло и росло, окутывая своими жаркими объятьями столешницы и столбы, на которых держалась деревянная кровля башни. Еленя, не в силах больше терпеть жар, отступал к лестнице и уже упирался в спину Молнезара. Видя, что его товарищ витает где-то далеко, размышляя то ли о Закиче, то ли о почившем брате Кере, Еленя схватил его за плечи и направил пред собою спускаться по лестнице.

Когда поджигатели спустились и сели верхом на своих новых коней, башня старого храма пылала вовсю. Дым от неё шёл чёрный и густой, поднимался высоко, и расстилался над облаками чёрной тучей.

— Эк оно запалилось! — сказал Еленя, глядя на огненную корону древней каменной постройки. — Глянь-ка, высыпали жрецы наши на крыльцо. Смотрят — не нарадуются. Видайте-видайте, умники! Ещё спасибо скажите, что вашу клетку не подпалили! Похлопали бы тогда крылышками!

— Простимся с Атеем, и в путь! — скомандовал Молнезар и ударил пятками коня.


Путь к форту «Врата» лежал через забытые всеми земли по древнему Стольному Волоку, последним напоминанием о котором оставались развалины, где обосновались вирфалийские жрецы. Через два дня пути на север, дорога растаяла в густых луговых травах.

Стоял вечер двадцать второго числа месяца листобоя. С тех пор как путешественники покинули развалины, крестьяне только и смотрели что на небеса — не появилась ли из-за туч Гранёная Луна. Даже неверующий ни во что Вандегриф и тот зачастую поднимал глаза, но старался делать это так, чтобы никто не заметил. Пленный бандит Акош, не проронивший за эти дни ни слова, глядел только на свои изуродованные руки, перевязанные тугой верёвкой, за которую его тянул Навой. Их лошади шли рядом, но та, что везла пленного, постоянно норовила остановиться, отчего верёвка натягивалась и сильно тёрла запястья Акоша. Нуониэль шёл позади всех, гнушаясь общением даже с Воськой, который и сам не особо обращал внимания на сказочное существо. На дорогу впереди смотрел только Ломпатри. И хотя кони опускали свои копыта в густой ковёр из жёлтых листьев, прикрытых редким снегом, рыцарь знал, что это тот самый Стольный Волок, тянущийся неизвестно из каких земель, через города Троецарствия и дальше за горы, через форт «Врата» в далёкие и дикие Сивые Верещатники. Землю устлал ковёр опавших листьев. Но, несмотря на это, кроны деревьев изобиловали желтизной листвы. Кипы снега лежали на этих ярких, жёлтых листьях, как белые торты на жёлтых тарелках.

Смеркалось. Был тот час, когда небо оставалось светлым, а лес и товарищи с конями уже превращались в бесцветный тёмный кисель. Ломпатри потянул за уздцы. Его конь остановился. Рыцарь поднял руку, сигналя остальным, что движение необходимо прекратить.

— Припозднились мы с привалом, — прошептал Ломпатри.

К коню приблизился нуониэль. Он пристально смотрел туда же, куда и рыцарь.

— Что-то там есть, — сказал Ломпатри.

Нуониэль указал на деревья впереди. Там, за пышными снежными лапами, едва заметно теплился тусклый огонёк. Ломпатри аккуратно обнажил меч и слез с коня. Вандегриф отправился следом. Нуониэль накинул на свою волшебную шевелюру капюшон. Крестьяне спешились и в страхе схватились за топоры. Нырнув с просеки под снежные лапы, путешественники оказались в лесу, где среди редких, но крупных и раскидистых деревьев, у крошечного костерка сидел закутанный в старые лохмотья человек. С одной стороны казалось, что на плечах его суконный армяк, с другой — затрапезка, а с третей посмотришь — и вовсе кожух. Все эти лоскутки материи дополняли старые, изношенные, дырявые заячьи шкуры, превращающие его фигуру в шар. Голову человека покрывал капюшон, из-под которого торчали длинные спутанные волосы и растрёпанная борода, с запутавшимся там сухими листьями. Увидев гостей, хозяин костерка даже не шевельнулся. Он продолжал греть свои красные руки над пламенем и жевать кусок сушёного мяса. Рядом с ним лежал лишь кожаный мешок небольших размеров и дорожный посох, увенчанный черепками мелких грызунов и облезлыми перьями птиц. Ничего похожего на меч или лук опытному взгляду Ломпатри не попалось.

— Похоже, это скиталец, — шепнул рыцарь Вандегриф на ухо Ломпатри.

— Или шпион бандитов. А может быть и тот самый великий господин, — добавил Закич.

— И не терпится же тебе поглядеть на этого мага, да? Берите Солдата и проверь всё вокруг, — ответил ему Ломпатри, а сам вернул меч в ножны и сделал шаг вперёд.

— Мир тебе, — поприветствовал незнакомца Ломпатри, в то время как Вандегриф с Навоем и Закичем скрылись за деревьями. — Мы — люди добрые, да и ты, как погляжу, не бандит. Позволь нам разделить с тобою привал.

Незнакомец закивал головою, пытаясь скорее дожевать кусок мяса, чтобы ответить, и жестами пригласил гостей к своему костерку.

— Я из Атарии, — продолжал Ломпатри, садясь на стул, который еле успел подставить ему Воська. — Сдаётся мне, что ты не простой путник, а самый что ни на есть скиталец.

— Тут ведь как поглядеть, — заговорил неизвестный чавкая. — Коль человек таков, как сам себя величает, то это одно дело. А ежели все мы те, кем нас иные кличут, то тогда вроде бы и скиталец.

— А не видал ли я его раньше? — спросил вдруг Мот. Молнезар и Еленя подошли поближе и пристально вгляделись в заросшее лицо этого скитальца. Тут подоспели и дозорные. Навой тоже как-то подозрительно посмотрел на хозяина костерка.

— Это мои товарищи из Степков, — объяснил Ломпатри скитальцу.

Тот выпрямился и проглотил, наконец, кусок, который всё никак не мог дожевать.

— Я его глазёнок в жизни не забуду, — коварно произнёс Навой, приближаясь к скитальцу, как хищник к жертве. — Этот у нас тоже из Степков будет. Ребята! Это же предатель Лорни! Убийца паренька Йоки!

— Из Степков? — непонятно у кого спросил Ломпатри. Но рыцаря уже никто не услышал, потому что крестьяне все как один налетели на скитальца, повалили на землю и стали мутузить, горячо понося избиваемого, на чём свет стоит.

— Отрадно! — улыбнулся Ломпатри, глядя, как Вандегриф и Закич пытаются оттащить крестьян, будто бешеных собак. — Стóит благородному рыцарю ударить слугу, простолюдины тут же нарекают его жестоким, кровожадным, беспощадным. Затаивают на него обиду и до конца жизни, стиснув зубы, желают жуткой смерти. Но как только челядь скопом кидается на одного — здесь гнева и расправы нет. Здесь справедливость наказания, немая совесть и уверения друг друга в благочестии. Читай своё Учение, жрец Наимир, пиши его хоть всю жизнь: не понять ни холопам, ни тебе, что рыцарь рыцаря не предаст. Он вернётся. Гвадемальд придёт. И тогда, Великий Господин, этот всемогущий колдун услышит поступь смерти. Ибо нет в мире этом силы могущественнее, чем рыцарская честь.

Глава 11 «Птенец гнезда Мирафимова»

Мои сны хранят то, что потерял мой разум — воспоминания о прошлом. Если я смогу сохранить то ощущение себя, какое испытываю сейчас, в этом сне, и перенести его туда, в настоящий мир, я вспомню себя, вспомню свою жизнь и свой путь. А сейчас я должен продолжать карабкаться по этому острому склону. Я устал, но время не ждёт. Мне должно спешить. Слишком много поставлено на кон. И вот я карабкаюсь по склону из острых камней. Я не вижу, ни пути перед собою, ни неба, ни той земли, оставшейся далеко внизу, у корней этой великой горы. Перед моими глазами лишь острые камни. Я выбираю те их них, которые кажутся надёжными и которые не поранят мне ноги и руки. Склон крут, и мне приходится тянуть своё тело изо всех сил. И пусть я вижу только камни, я чувствую, что вокруг меня всё кипит, повсюду суета и хаос. Крики со всех сторон, стоны о помощи, пожар и столбы дыма, поднимающиеся от изуродованных огнём строений. Споткнувшись и упав на острые камни, я закрыл голову от волны пыли и щебня, сорвавшейся прямо на меня, откуда-то сверху. Краем глаза, среди пожарища я различил ту башню, которую видел раньше в этой непонятной стране. Башня из чёрного камня пылала, так же, как и окружающие её башенки серого цвета, возвышающиеся над стеной вьющейся по долине. Моя башня пылала изнутри. Клубы дыма выкатывались из окон под самой крышей, увлекая за собою языки пламени. Башня напоминала огромный факел, тлеющий посреди мелких углей, разбросанных вокруг. Дым из долины доходил и до склона этой горы, на вершину которой я так стремлюсь. И вот я вновь поднимаюсь на ноги и спешу вперёд.

Вскоре я поднимаюсь достаточно высоко, где склон уже не столь крут. Вокруг всё заволокло дымом; в воздухе кружит пепел и пыль. Я расправляю плечи и встаю в полный рост. В моих руках верный меч. Это тонкий, прямой клинок, отливающий жёлто-красным. На нём нет заточки; лишь его конец острый, как жало осы. Навершие моего меча не украшено драгоценным камнем, а обвито грубым кожаным ремешком. Я иду сквозь серый мир пепла и жара вперёд, где на дрожащих камнях лежит существо, за которым я пришёл. Это та самая фигура из моих снов со стены. Она живая. Теперь я точно вижу, что чёрные ткани вокруг её стана — это не полы плаща, а огромные крылья. Но сейчас они лежат на камнях словно неживые. Везде пепел, но от крыльев в сторону тянется след, будто бы это существо шло-шло, а мёртвые крылья собирали на себя пепел с камней. И только я бросаюсь помочь этому существу, как впереди, из-за пика горы, виднеющегося сквозь дым и сажу, появляется исполинская тьма. Может показаться, что это чёрный дым окутывает небосвод. Однако очертания его крепки и не уносятся за облаками, как другие столбы дыма, тянущиеся из поглощённой пожарами долины. Огромная тьма нависает надо мною, и я ощущаю палящий жар, исходящий от этой неведомой стихии. Я ощущаю дыхание этого чудовища и свою ярость — стремление бросится на него, убить, изгнать в мир иной, сделать всё, чтобы этот кошмар исчез, и небо снова стало столь же ясно как прежде. Я крепче сжимаю свой клинок и готовлюсь к прыжку, осознавая, что моя атака — это моя погибель.

Собрав всю волю в кулак, попрощавшись с жизнью, я глотаю отравленный пожарами воздух, чтобы издать свой последний боевой клич. И в это мгновение крылатое существо, лежащее у моих ног, поводит крылом, являя мне свой стан, свою голову и своё лицо. И снова я помню всё, что видят мои глаза: и тёмную кожу, и очертания скул, и губы и опалённые волосы. Единственное, что предстаёт моему взору впервые — это взгляд. Из-под спутанных волос, ниспадших на лицо, на меня смотрят два глаза, размером с мою ладонь. Эти огромные очи переливаются сине-белым светом, проникающим мне прямо в душу. Я больше не могу дышать, не могу двигаться и не могу удержать клинок в своей крепкой, ещё молодой руке. Всё, что я могу делать, это смотреть в эти живые, но столь похожие на драгоценные камни глаза. Что мешает мне двигаться? Почему я не могу издать ни звука? Куда исчезает этот мир? Гладкие как стекло очи сияют изнутри. Кажется, что там за ними мириады маленьких звёзд или пляшущих светлячков, посылающих свой свет наружу. Свет не исходит прямыми лучами, а медленно выходит наружу, растекаясь извивающимися языками голубого, белого, синего и лазурного цветов. Могучая тьма, нависшая надо мною, опускается всё ниже и ниже, но мне уже нет до этого дела. Жар вот-вот спалит веточки на моей голове, но для меня важны только эти невероятные глаза и тот свет, который я вижу в них. И когда мне показалось, что сияние этих очей затмило весь мир, клинок, отрывается от моих рук и падает на камни, издавая пронзительный звук вибрирующей бронзы.


***


От лязга бронзы о камень нуониэль проснулся, вскочив с лежанки чуть ли не на ноги. Упершись руками в настланные шкуры, сказочное существо ещё некоторое время не могло понять, где же оно находится. Оглядевшись, чувство реальности вернулось к нему. Перед ним, на утоптанных листьях возвышалась кучка остывших камней, которые прошлым вечером принесли в красную палатку, чтобы сохранить на ночь тепло. Рядом лежал Ломпатри. Рыцарь расположился на шкурах, устремив свой взор вверх, на красную ткань, защищавшую от ветра и холода. Пробуждение нуониэля, казалось, нисколько не взволновало старого военачальника. Это стало походить на игру, которая даже немного забавляла нуониэля. Сказочное существо знало наверняка, что Ломпатри опасается возвращения памяти своему удивительному спутнику. В то же время, ветковолосый не мог представить себе, что, в момент возвращения памяти, его поведение изменится настолько, что рыцарь без труда угадает в этой перемене роковое обстоятельство. К тому же, Ломпатри никак не мог знать, вернулась ли к нуониэлю память во время сна или нет. Видимо, по утрам рыцарь должен сильно переживать, а потом осторожно угадывать в первые минуты бодрствования нуониэля — всё ли осталось как прежде, или теперь он знает всё, что некогда забыл. Но и этим утром Ломпатри из Айну оставался невозмутим в момент пробуждения товарища. Это или невероятное самообладание, или же свидетельство незначительности того, что никак не мог вспомнить сказочный спутник рыцаря.

Нуониэль сел на шкуры и отпил воды из бурдюка, висевшего на шесте у входа. Слабый, но порывистый ветерок хлопнул тканью палатки и снова исчез. Снаружи слышались тихие голоса проснувшихся мужиков. Кто-то прошёлся совсем рядом со входом. Зафыркали кони. Ветерок снова появился невесть откуда и опять хлопнул разок красной тканью.

— У нас с ним старые счёты, — произнёс Ломпатри, имея в виду ветер. — Этот пройдоха давно мне докучает. Пытается разрушить то, что осталось от моей жизни. Он многое у меня отнял. Но я ещё поквитаюсь с этой невидимой тварью.

Ломпатри сел и посмотрел на нуониэля. Тот протянул ему бурдюк. Рыцарь медленно сделал несколько глотков.

— Наше преимущество в том, что никто не знает, где мы и куда двигаемся. Этот великий колдун, кем бы он ни был, понятия не имеет, что напрямик к его логову идёт отряд. Скрытность — вот чем мы одержим верх. У нас есть пленник, который расскажет нам о форте. Местные знают все тропы. Я и господин Вандегриф каждый стоим с десяток этих оборванцев. А вы, господин нуониэль, можете помочь нам как мечом, так и своей сказочностью. Кто его знает, а вдруг этот Великий Господин и впрямь не просто сбежавший из гильдии маг, а самый, что ни на есть волшебник? В таком случае, вам, как нечеловеку, будет легче сладить с ним. Хотя, я во все эти сказки про волшебников не верю. Но, вы не переживайте, господин нуониэль — до волшебника вряд ли дойдёт дело. Рано или поздно, нас нагонит господин Гвадемальд со своим новым войском. Они и разберутся с этим неизвестным руководителем бандитов. Наше дело — найти детей. А ваше — быть рядом со мною до тех пор, пока господин Гвадемальд не объявится и не потребует от меня сложить оружие и стать его пленником.

Нуониэль нахмурил свои пожелтевшие брови, когда Ломпатри закончил свою речь и улыбнулся.

— Да, да, господин, нуониэль, — продолжил рыцарь, делая ещё глоток из бурдюка, — он возьмёт меня под стражу, будьте в этом уверены. Когда мы с вами встретились впервые — вы этого, конечно же, не помните — ваш меч сразил господина Гастия, подданного короля Девандина, правителя этих земель. Король Девандин, как и я, не верит в человечность сказочных существ, а посему, вину за содеянное повесят именно на меня; ведь я присутствовал там, когда всё произошло. Господин Гвадемальд — честный человек и непременно доложит своему королю о том, что видел в пути Белого Единорога — подозреваемого в убийстве господина Гастия. А король, в свою очередь, накажет ему, привести меня ко двору на суд. Кто мне поверит, если я скажу, что господина Гастия убило сказочное существо? Однако если я это существо покажу, возможно, мне не отрубят голову в тот же день. Я уверен, что, спроси король у вас — кто виновен в смерти господина Гастия, вы ответили бы правду. Беда в том, что вы и впрямь ничего не помните. Да и говорить, похоже, не скоро научитесь. Поймите меня, господин нуониэль — вы редкое создание в здешних краях. И то, что вы сказочный — это даже доказывать не надо — всё и так видно. А сказочные существа вне закона; и поэтому вас, так или иначе, казнят. Да, да. Вместе со мною или без меня, но казнят. Признаюсь, моё отношение к таким личностям как вы вполне спокойное — я не питаю к вам злобы или отвращения. Но вы не люди — вы не знаете, что такое быть человеком, следовать закону. Вам чужды переживания и страдания людей. Вы не ведаете, что такое выбор совести и, конечно же, понятия не имеете о подлинной чести. Возможно, в вашем обществе есть подобные понятия — по вам видно, что у вас благородные манеры — но всё равно вы никогда не будете поступать по-людски.

Тут Ломпатри замолчал и крепко сжал кулаки.

— До Степков всё шло иначе, — злобно проговорил рыцарь сквозь зубы. — Всё, что меня тогда волновало — как, минуя патрули Девандина, уйти дальше на север. Лучше бы этого помилования короля и вовсе не случилось.

Эти последние слова Ломпатри сказал почти с остервенением. Тогда, в Степках, он обрадовался письму от своего короля до беспамятства, но теперь, видимо, этот потерянный указ сильно его беспокоил. Что-то не уживалось в рыцаре; какие-то силы боролись в его душе за господство, и ни одна из этих сил не хотела отступать.

В палатку заглянул Вандегриф.

— Господин Ломпатри, — обратился он к рыцарю, — парни опять за своё принялись.

И правда — снаружи раздавались раздражённые голоса. Крестьяне, которым не удалось ввечеру растерзать скитальца, снова накинулись на него. Накануне, Ломпатри пришлось изрядно постараться, чтобы Навой не снёс своим топором голову этому человеку. Прошлым вечером рыцаря занимали думы о Наимире. Он понимал: ничего хорошего с этим скитальцем не решить. Оставив Вандегрифа и Закича караулить скитальца, закованного вместе с Акошем под одним из деревьев, Ломпатри отправился пить остатки браги и ночевать.

Утро встретило рыцаря морозным воздухом и замёрзшей землёй, покрытой корочкой тонкого льда, хрустящей под кожаными сапогами. Холод яростно кусался, а оттого, что мягкое снежное одеяло почти полностью растаяло, эти укусы казались ещё болезненней. От снега остался лишь пух, круживший между деревьев, гонимый редкими, но сильными порывами ветра.

— Пригорье, — хмуро заметил Ломпатри, пожав плечами от озноба. К своему хозяину тут же подскочил Воська и накинул на него потёртые шкуры, приговаривая, что всё будет в порядке. Но рыцарь знал, что «в порядке» ничего сегодня не будет. Какой может быть порядок, тут, в глуши, среди диких зверей, бандитов и этого хитрого ветра, норовящего нет-нет, да и продуть тебя до хвори?

Ломпатри подошёл к центральному костру лагеря, где привязанные к старой сосне ночевали Акош и скиталец. Вокруг пленников стояли четверо крестьян и Вандегриф. Закич сидел у самого огня, держа на прутике ломоть хлеба. Пламя аппетитно лизало недопечённую корочку, из-под которой поднимался влажный пар. От этого кусочка хлеба пахло домом и мирным временем. Приятный аромат перебивал даже постылый запах костра. У рыцаря напрочь исчезло настроение изображать командира.

— Опять за старое? — спросил у собравшихся Ломпатри, укутываясь поглубже в пахнущие сыростью шкуры.

— Дайте нам его! — закричал Навой.

— У нас с ним свои счёты! — поддержал свояка крестьянин Мот.

Молнезар и Еленя ничего не кричали, но смотрели на скитальца с нескрываемым презрением и даже злобой.

— То, что вы все здесь давние знакомые, я ещё вчера понял, — сказал Ломпатри, глядя на аппетитный хлеб Закича. — Теперь давайте всё по порядку.

Крестьяне переглянулись. Затем они отошли от Вандегрифа, который не давал им подойти к скитальцу, и стали перешёптываться. Потом вперёд вышел Мот.

— Давно это произошло, господин Ломпатри, — начал крестьянин. — Еленя ещё в мальцах ходил. Да и Молнезар тоже, поди.

— Уж-то в мальцах! — буркнул Молнезар и тут же схватил подзатыльник от Навоя.

— Когда «громадина» упала, в тот год это случилось, — продолжал Мот. — Жил у нас в Степках парнишка — Йоки звался. Дурной на голову, но зла не помышлял. Так, дурачок местный. Якшался он со всеми. Но дети, они ведь, сами знаете: потешаются над блаженными. А Йоки таким был, да. И только один мальчишка с ним всё по деревне бегал.

Мот кивнул в сторону скитальца.

— Да, да, господин Ломпатри, — продолжал крестьянин. — Все дети, как дети, пожурят простофилю, да пойдут по своим делам. А этот — упаси тебя свет — всё подле Йоки шастал, как ждал чего. А перед тем, как «громадина» у Ельновок упала, нашему Йоки как вожжей под хвост дали! Убёг он тогда, помню. Всей деревней искали, но не нашли. А этот, будь он неладен, — Мот снова кивнул в сторону скитальца, — всё искал его и искал. А потом вернулся, и, говорит, нашёл, и всё, говорит, с ним в порядке. Вот прямо как ваш слуга Воська! Так и говорит: в порядке, мол, всё с Йоки. Да только сам он его сгубил и в лесу закопал! А мы-то лишь опосля смекнули, что это он мига выжидал верного, дабы простодушного ребёнка погубить!

Ломпатри поднял руку, чтобы Мот перестал говорить. Рыцарь сделал глубокий вдох, надул обросшие бородой щёки и стал медленно выпускать воздух, обдумывая, что же ему сказать.

— Ну что, воевода! — ехидно обратился к Ломпатри Закич, — Лиха задача? И ведь не со злобы побить человека хотят, а ради справедливости! Что делать-то с ними? И человека жалко, и им не растолкуешь, что в легенде этой правды с грош!

— А ты говори-говори, да не заговаривайся, — обрушился на Закича крестьянин Мот. — Мы в своей деревне сами хозяева, и решаем дела особливо, без пришлых!

— Как тебя звать, хожалый? — спросил Ломпатри у привязанного под деревом человека в непонятных одеждах.

— Лорни я, — недовольно буркнул тот.

— Лорни из Степков, — задумчиво произнёс рыцарь.

— Не степковый он более! — закричал Навой и ринулся на привязанного пленника, но Вандегриф встал у крестьянина на пути и не допустил избиения.

— Тихо, тихо! — сказал Ломпатри. — Скажи мне, Лорни, что ты здесь делаешь?

— Я живу здесь, в лесу.

Ломпатри с гримасой удивления огляделся.

— Хороша хижина! — улыбнулся рыцарь. — Не холодно по зиме?

— До моей сторожки полтора дня пути на восход.

— Далеко забрался, — заметил Вандегриф, отпуская успокоившегося Навоя.

— А времена нынче такие; захочешь жить, и далече уйдёшь! — ответил ему Лорни. — Не все милы со скитальцами, которых встречают в пути.

— Чем же тебе твои бандиты не милы? — грозно спросил Мот.

— Бандиты эти не больше мои, чем твои, дядя Мот.

Мот метнулся к пленнику и, со словами «какой я тебе дядя!», попытался побить скитальца Лорни, но Вандегриф, успел схватить обезумевшего крестьянина. Черноволосый рыцарь оттолкнул обоих драчунов и схватился за рукоять своего меча так, чтобы все это видели. Такой жест успокоил гневившихся.

— Семья-то твоя где? — спросил Ломпатри.

— Померли отец с матерью, — ответил Лорни. — Третий год пошёл.

— Этот предатель даже на похоронах не объявился! — крикнул Мот, уже не пытаясь броситься на своего нового недруга.

— Если бы знал — объявился! — резко ответил Лорни, вскочив на ноги. Длина верёвки позволяла ему подняться полностью и выпрямить спину. Только теперь Ломпатри заметил, как молод этот человек и сколько в нём свежих сил. Незаметно для него самого, в голове рыцаря пролетела мысль о том, что его собственные лучшие годы уже позади, и силы с каждым днём покидают некогда могучее тело. Вместе с этим, в душе Ломпатри промелькнула тень зависти к молодому человеку. Да, ему уже около двадцати пяти, но года миловали его, и всё очарование молодости даже теперь не собиралось покидать ни обросшее грязными волосами лицо, ни резвые руки, туго связанные холодной и жёсткой верёвкой. Но зависть в мгновение сменилась на непонятное, неизвестное до сих пор Ломпатри чувство. Рыцарь не без труда распознал в этом чувстве нотки тех знакомых ему порывов, которые накопил за свою жизнь. Это походило на доброжелательность и желание говорить, говорить, говорить. Лорни напоминал Закича манерой держать себя, но казался слегка сдержаннее. Сила кипела в нём, как и в Закиче, но множилась ещё и на молодость, которой у Закича почти не осталось. Скиталец казался столь же прост, как Закич, но ближе к природе. Именно эти небольшие различия мгновенно расположили сурового рыцаря к Лорни. Возможно, Ломпатри ощущал внутри такую же связь со своим грубым коневодом, но просто боялся себе в этом признаться. В душе Ломпатри укорил себя за то, что человек, лишь немногим отличающийся от Закича, вызвал в нём столько симпатии, сколько коневод никогда не вызывал.

— А коль знали, что я в лесах, могли бы и весточку послать с охотниками, о том, что родителей больше нет, — прикрикнул на Мота скиталец Лорни.

— А то бы явился? — недоверчиво спросил Навой.

— Не только явился, но может быть и остался! — заявил Лорни и снова сел под дерево, грозно посмотрев на Акоша, которого вся эта ситуация порядком забавляла.

— Остался? — переспросил Мот, подойдя вплотную к Вандегрифу и говоря через плечо рыцаря. — Да кому ты в Степках нужен? Дом сожжён! Брат через две седмицы из града прибыл на могилы, так у меня останавливался!

— Значит, один братец в королевском войске солдатом, а второй в лесах разбойничком! — посмеялся Закич.

После упоминания брата, Лорни опустил голову так, что на его лицо ниспали нечёсаные волосы. Отвечать Моту и Закичу скиталец не собирался.

— Что скажете, господин Вандегриф? — произнёс Ломпатри. — В округе полно бандитов, знать о нас им не стоит, а тут на пути попадается невесть кто. Зачем нам лишний раз рисковать?

— Похоже, у здешних ребят этот человек имеет дурную славу, — ответил Вандегриф. — Снеси мы ему голову, никто и не вспомнит о пройдохе.

— И нам спокойнее будет, верно? — сказал Ломпатри.

— Как никто не вспомнит? — вмешался Закич, снимая с прутика хлеб. — А братец его дружинный? Никак с новым войском попросится в форт на службу к этому вашему Гвадемальду рыцарю?

Эти слова подействовали на Лорни. Он поднял голову и с беспокойством стал осматривать окружающих.

— Господин Гвадемальд далеко отсюда, — объяснил Ломпатри, подходя к Лорни, который встал, когда понял, что рыцарь разговаривает с ним. — А у короля Девандина солдат много, помимо твоего братца. Да и застав пограничных тоже не один десяток. Так что, на встречу с братом, я бы в ближайшие лет десять не надеялся. А если учитывать то, что ты мне не нужен и сейчас отправишься к праотцам, я бы вообще не воодушевлялся.

Подойдя вплотную к Лорни, рыцарь увидел перед собою грозный взгляд ясных молодых глаз.

— Думаете, я буду молить о пощаде? — с отвращением произнёс Лорни, смотря рыцарю прямо в глаза.

Ломпатри покачал головой.

— Не из того теста, — сказал он и стал развязывать Лорни руки.

Закич открыл рот, откуда посыпались крошки недожёванного хлеба. Крестьяне стали недовольно бубнить и сопеть под нос грубости. Акош пристально наблюдал за происходящим с тем выражением лица, которое бывает только у диких зверей, жаждущих порвать на клочья охотника, кто только что поймал их в силки. Ломпатри до конца не понимал, почему он отпускает этого парня. Но, развязывая тугой узел, старый рыцарь думал о той тьме, которая сгущается вокруг него. Ему казалось, что смерть идёт попятам, и будет забирать всех его спутников, пока не останется только он — старый рыцарь Ломпатри, владыка провинции Айну и бывший воевода короля Хорада. Мысли путались у Ломпатри: его кидало из стороны в сторону. То, он вспоминал о своих намерениях относительно нуониэля, то о том, что отпускает пленника, которого надо бы просто обезглавить здесь и закопать. В голову приходили мысли о том, как жестоко он расправился с тем бандитом, пригвоздив его мечом к земле и допрашивая, зная, что несчастный вот-вот умрёт. Потом эти думы сменились воспоминаниями о том, как он всё-таки вернулся в деревню, чтобы помочь отыскать похищенных детей. Вспомнился и конокрад, умерший свалившись с Грифы. И Воська, который попал под руку. Всё перепуталось. Что он делал не так? Зачем он поступал то как благородный рыцарь, то как хладнокровный головорез? Куда делось постоянство, которое почитается как одна из добродетелей рыцарства? И было ли оно у него вообще? Было ли оно у всех прочих рыцарей? Осталась ли у него честь, или смыта она уже потоком поступков, не имеющих ни цели, ни твёрдых причин? Есть ли честь у рыцарства вообще, или всё это обман?

Бросив в сердцах распутывание узла на середине, Ломпатри спешно покинул лагерь, скрывшись за деревьями. Лорни потянул зубами за один из концов верёвки и освободился от пут.

— Господин Ломпатри! — стал звать своего друга рыцарь Вандегриф. Но не получив ответа на свой клич, он пошёл кликать Воську, предварительно кинув на крестьян хмурый взгляд и процедив сквозь зубы предостерегающее: «не шалить!» Молодые Молнезар и Еленя восприняли наказ рыцаря с должным уважением, а Мот и Навой, хоть и не стали возражать вслух, но скорчили красноречивые гримасы, говорящие — они с решением Ломпатри никогда не согласятся.

— В этот раз тебе повезло с рыцарями, — буркнул освобождённому пленнику Навой, усаживаясь рядом с костром. — Но мы ещё поговорим.

Закич дожевал свой хлеб, поднялся и подошёл к скитальцу.

— Ну что, хожалый, — бодро начал коневод, подавая Лорни руку, — коль не помираешь, давай знакомиться! Закичем буду.

— А ты не спеши, Закич, — обратился к нему Мот. — Этот предатель уже уходит отсюда.

— Знаете, что, дядя Мот, — отвечал Лорни, пожимая руку Закичу. — От вас я такого не ожидал!

Затем он отряхнул одежду от сухих листьев и стал искать свои пожитки.

— Бывай, Акош, друг по несчастью, — попрощался он с пленником и направился прочь.

— Так! А ну стой, — крикнул ему Закич. — Так не пойдёт! Тебя господа от дерева отвязали, но вот отпускать тебя на волю-вольную никто не собирался. А как же поговорить!

— А о чём тут гуторить? — спросил Лорни. — Коль вы меня в предатели записали, так и нечего вам с меня разговоров.

— Скажешь, не ты блаженного погубил? — снова вступил в спор Навой.

— Тебе-то откуда знать, вояка? — дерзко отвечал Лорни, сбросив с плеча свою старую сумку. — Тебя, как я помятую, и не сталось тогда в Степках. И не тебе судить. Да и кто из вас знает, что тогда случилось? Как вы хотели? Чтобы я вернулся и сообщил его матери, что единственного сына больше нет? Он умер у меня на глазах. Я своего друга этими руками хоронил. Куском камня землю копал! Поквитаться хотите? Наказать убийцу? Только вот тот, кто Йоки с миру сжил, вам не по зубам будет!

— А ты расскажи нам про этого бандита-душегуба, — язвительно сказал Мот, — по той поре в Дербенах разбойников, чай, не обреталось.

— То не разбойник какой-то, а Скол!

Слушатели удивились словам Лорни. А молодые Молнезар с Еленей и вовсе захихикали да замотали головами. Рассказчику это совсем не понравилось. Он подошёл к лежанкам молодёжи и глянул на них так, что парни враз присмирели.

— Скол — это вам не кусок камня! — заявил Лорни. — Эта громадина — воплощение зла. И зло это тянет свои лапы от Скола по всей нашей земле. Оно расползается повсюду, сея ненависть и обречённость. Бандиты — это меньшее из без, поверьте мне, малыши. Гораздо страшнее то, что люди, обычные люди, такие как ты да я да мы с тобою, перестают разумом своим владеть. Их думы, ранее походившие на ветви раскидистого дерева, теперь более похожа на ствол сосны, с которого срубили все ветки. Все стремления и помыслы измельчали. Когда вы последний раз слышали смех взрослых людей, радующихся простым вещам? Когда вы видели горящие глаза людей, выходящих поутру на труд праведный? Повстречался ли вам в последние годы хоть один дербенец, протянувший руку помощи, если ему самому в том выгоды нет? Как мы любим сетовать на то, что Скол развратил людей и заставил их разбойничать по местным лесам да искать сокровища в этих горах упавших с небес! Но только Скол развратил не бандитов! Нет! Они как были отребьем, так ими и остались. Скол испортил нас — простых людей, у которых не хватило чего-то внутри, чтобы встать и признать себя ничем, а затем изменить и себя самих и свою землю. Скол — зло, но без нас и нашей слабости, это всего лишь скалы.

Слова Лорни напугали присутствующих. Крестьяне и Закич с минуту сидели в оцепенении, с опаской поглядывая на тихий лес, стараясь не встретиться взглядами друг с другом.

— Думается мне, натерпелся ты тут в лесу, в одиночестве, — сказал, наконец, Закич. — Боишься теперь нечисти и волшебства всякого.

— Волшебства!? — гневно переспросил Лорни. — Я волшебство за версту чую! И не страшусь его. В здешних лесах я такого повидал, что вам всем вместе и за десять жизней не застать! Я видел таких сказочных существ, от которых кровь в жилах стынет.

Поняв, что теперь он заткнул всех своих слушателей за пояс, Лорни стал дальше искать свою подорожную сумку и походный посох. Они остались лежать в листьях у соседнего дерева. Подойдя к тому самому месту, он нашёл свой посох и нагнулся, чтобы взять его. Когда Лорни приподнялся, то увидел перед собой нуониэля державшего в руках грязную подорожную сумку скитальца.

— Батюшки свет! — воскликнул Лорни, сорвав голос и отпрянув от нуониэля так, что споткнулся и растянулся на мокрой земле, пропитавшейся растаявшим снегом как губка. Крестьяне подняли Лорни на смех.

— Подземные твари! Вертепы! — орал скиталец, отползая от нуониэля, протягивающего ему сумку. — Откуда ты вылез, мужик? Что ж ты локоны-то свои, аль не мыл давно? Поросли все!

— Хорош, нечего сказать! — смеялся Мот. — Расскажи нам ещё разок, про тех сказочных тварей, которых ты повидал в лесу!

Снова все засмеялись. Лорни к этому моменту смекнул, что это невиданное им ранее существо заодно с пришлыми. Он перестал барахтаться в грязи и поднялся на ноги.

— Я видел! — ответил он, сбивая руками грязь со штанов и с опаской поглядывая на нуониэля.

— Пой, пой! — отозвался Навой. — Слышали. И про тварей, и про Йоки.

— Это всё правда! — чуть не плача от отчаяния, настаивал на своём Лорни. — И Скол правда, и тварь тоже правда, и Йоки я не трогал!

Закичу стало совсем жаль нерадивого странника, и он подвёл его к костру, усадив на своё место. Крестьяне продолжали смеяться над Лорни, а он, в свою очередь, выкрикивал им дрожащим голосом оправдания, оглядываясь то и дело на нуониэля. Тут вернулись Вандегриф с Ломпатри и Воськой.

— Что за шум, а драки нет? — звучно спросил Вандегриф.

— А вы разрешите сызнова, господин рыцарь, мы быстро драку затеем, — ответил ему Навой. — Благо, есть кого уму-разуму учить.

— Ты это брось! — рявкнул на него Вандегриф. — Сворачивайте посиделки и в путь.

Крестьяне снялись со своих мест, и пошли скручивать лежанки да собирать прочие вещи. Ломпатри и Вандегриф присели у костра. Воська тут же захлопотал вокруг них, подавая чашки и снедь. Нуониэль подал грязную сумку Лорни и отошёл от костра к коням. Ломпатри тайком наблюдал за тем, куда идёт нуониэль, но вскоре потерял его из виду. Это его обеспокоило. После того, что он сказал в палатке, нуониэль мог и не вернуться к лагерю, спрятавшись в лесу.

— Ну что же, дорогой наш скиталец, — начал Ломпатри, принимаясь за свою трапезу. — Давай отпразднуем этой мерзкой брагой твоё второе рождение и узнаем о твоих намерениях. И предлагаю тебе не забывать нашего благородства, когда будешь более подробно рассказывать о том, что же ты на самом деле тут делаешь.

Лорни лишь краем уха слушал речь Ломпатри. Он прижимал к груди свою грязную сумку и беспрестанно поглядывал по сторонам, опасаясь, что на него вот-вот кинется это странное существо, которое он увидел первый раз в жизни. Закич заметил, что парень жутко переживает, и вручил ему кружку тёплого компота из ягод, который сварил Воська. Уже после первого глотка страх отступил и Лорни стал меньше оглядываться на деревья за своей спиной.

— Я давно тут живу, — начал Лорни, делая небольшие глотки компота, обжигавшего губы, но быстро остывавшего на морозном воздухе. — Разбойники знают меня, но я стараюсь не попадаться им на глаза. У меня есть тут своя землянка. На восход, не более двух дней пути, если не торопиться. Одна шайка любит ночевать у меня, когда проходит через здешние земли. Но это не те парни, которых вы ищете.

— А кто сказал, что мы кого-то ищем? — спросил Вандегриф.

— Погоди, — остановил Ломпатри своего друга. — Расскажи, скиталец, с чего это вдруг одна шайка разбойников отлична от какой-либо другой шайки?

— Как у вас всё просто, господин рыцарь! — усмехнулся Лорни, и ещё раз оглянулся на деревья. — Не все ведь люди одного поля ягоды.

— Есть люди, а есть отребье! — резко заявил Ломпатри.

— Как же так-то, добрый господин рыцарь? — спокойно отвечал Лорни возмутившемуся собеседнику.

— А вот так, скиталец, — сказал Ломпатри. — Есть рвань, что живёт грабежом и презирает труд, а есть праведные люди, платящие налоги да соблюдающие законы той земли, откуда они родом. Если люди в поле урожай собирают — это люди. А если они бродят по лесам, когда полевые работы в разгаре — они отребье.

— Положим так, господин рыцарь. Но не законы ли говорят, что каждого человека судить надо особливо, даже если пойман он вкупе с прочими при злодеянии? К тому же, не поймите меня неправильно, господин рыцарь, но ведь вы, как я посмотрю, принадлежите к знатному роду, а всё же находитесь нынче в этих самых лесах, а не в добром замке. И следует ли из этого заключить, что вы не рыцарь?

Вандегриф схватился за свой меч, но Ломпатри успел остановить черноволосого рыцаря.

— Я на тебя не в обиде, — сказал Ломпатри, уже совсем спокойным тоном. — Вижу, что ты даровит, хоть и молод. Грамоте не обучен?

— А как же без грамоты? Судьба распорядилась так, что жил в нашей деревне звездочёт, а я попал к нему в обучение.

— Вот это дела! — удивился Закич. — Ученик самого Мирафима!

Ломпатри глянул на крестьян, медленно собиравших свои пожитки, но внимательно слушавших разговор. Мот, заметивший вопросительный взгляд командира, кивнул, подтверждая, что малец говорит правду.

— Складно судишь, — заметил Ломпатри. — Я такое в людях сразу вижу. Полезное свойство.

— Скажи, хожалый, — бесцеремонно встряв в разговор, начал Закич, подсаживаясь к Лорни с новой порцией компота и куском хлеба на обуглившейся хворостинке, — а не слыхал ли ты об книге одной мирафимовой о солнечных лучах?

— Подземные твари! — взорвался вдруг Ломпатри. — Снова ты со своей книгой.

— Тебе лучше отсесть от него! — засмеялся Вандегриф, обращаясь к Лорни. — Последний парень, с которым Закич завёл разговор об этой книге, попал в скверную переделку! Драка вышла на славу!

— Помяли тогда кое-кому бока! — послышался со стороны крестьян весёлый голос Мота.

— Зря расспрашиваете его, — буркнул Навой, завязывающий свою собранную лежанку. — Этот всё равно набрешет.

— Всё! — прикрикнул на крестьян Ломпатри. — Хватит уже надоедать мне с этой книгой!

— Я знаю про неё, — неожиданно сказал Лорни.

Все замерли. Повисла тишина. Слышались только треск догоравшего костра и фырканье лошадей.

— Вот опять брешет, — расстроился Навой. — И паренька Скол убил. И с бандитами он не якшается. А теперь вот ещё и книжки читал! Зря вы его отпустили, господин Ломпатри.

Лорни аккуратно поставил кружку с компотом на землю и вскочил, как угорелый, прижимая к груди свою сумку.

— Ах, вот вы как! — едко заговорил он, обращаясь к крестьянам. — Изжить меня со свету захотели!

— Это уже слишком, Закич, — устало возмутился Ломпатри. — Каждый раз, когда ты заводишь разговор о своих книгах, случаются нелепости.

— Господин рыцарь, — начал Лорни.

— Нет! — оборвал его Ломпатри и погрозил кулаком сначала Лорни, а потом Закичу. Среди крестьян послышались ухмылки и ворчания. «Опять выкрутился», — сказал кто-то из них, вероятно о Лорни. Но паренёк-скиталец не сел обратно к костру. Он развязал свою грязную сумку и аккуратно достал оттуда что-то тяжёлое, завёрнутое в тонкие шкуры. Лорни разложил сумку на сырой земле и положил сверху этот кулёк. Когда он стал разворачивать то, что было в тонких шкурах, крестьяне и Закич с Воськой уже глядели ему через плечо. Вандегриф и Ломпатри оставались на своих местах, но пытались сквозь язычки пламени и лёгкий дымок разглядеть то, что делал этот человек.

— Эка оно как! — почесав затылок, сказал Еленя, когда кулёк был развёрнут.

— Гляди-ка! Не набрехал! — удивлённо заявил Навой. — И впрямь книга!

— Читать книги — это то же самое, что запускать себе в голову червей: они едят твои мозги, а ты становишься полоумным; говоришь странные вещи, совершаешь странные поступки, — заворчал Мот, глядя на всеобщее восхищение.

— Руки! Руки, — прикрикнул Лорин на Молнезара и Закича, которые уже тянулись потрогать тёмно-красный кожаный переплёт толстого тома.

— Ты не боись, — успокоил его Закич, — я умею.

Коневод осторожно поднял книгу и открыл её. На пожелтевшей первой странице с обтрепанными краями витиеватыми буквами значилось заглавие «Размышления о перенаправлении солнечных лучей».

— Она самая! — благоговейно произнёс Закич, проводя ладонью по заглавию.

— Вещь, видать, дельная, — сказал Ломпатри, поставив на землю кружку и встав от костра, — Но на войне бесполезная. Хватит медлить, чернь! В путь!

Крестьяне стали разбредаться по своим делам. Воська принялся тушить огонь, а Закич, вернув книгу хозяину, нехотя пошёл готовить коней.

— А куда же вы путь держите? — спросил Лорни.

— Скоро узнаешь, — ответил Ломпатри.

— Постойте, я вообще-то не думал… — затараторил Лорни, понимая, что попадает в какую-то скверную историю.

— Господин рыцарь, как же так?! — удивился Навой, подбежав к Ломпатри. Вместе с Навоем семенил и Мот, который тоже всем своим видом показывал то негодование, которое испытывает от решения взять Лорни с собой.

— Он нас видел, — объяснил им Ломпатри. — И увидит, куда мы пойдём.

Рыцарь подошёл к Вандегрифу, вытащил у него из-за пояса мизерикорд и вручил кинжал Навою.

— Не хочешь, чтобы он с нами шёл, убей! — отрешенно произнёс Ломпатри и отправился к своей лошади. Навой и Мот переглянулись, а затем впёрли взгляды в Лорни, стоявшего подле них, прижимая к груди книгу.

— Эй ты, коневод! — дрожащим голосом, позвал тот Закича. — Ты вроде умеешь с книгами. Я тебе дам, а сам потеку. Я с книгой не потеку — аль упадёт, порвётся! Только ты сохрани! Не дай сжечь!

Лорни был так напуган, что даже не заметил, как все вокруг засмеялись над ним.

— Что я говорил? — буркнул Мот. — Черви! Черви!

Навой покачал головой и вернул мизерикорд рыцарю Вандегрифу. А Лорни, внезапно понявший, что убивать его не собираются, будто бы заново родился!

— Убери свои ручёнки! — прикрикнул он на Закича, который подошёл к нему взять книгу. — Господин рыцарь! Я вам пригожусь! Я знаю, как варить травы, знаю лес, знаю, где логова разбойников. Сделаю всё, что вы мне скажете!

Но Ломпатри уже не смеялся над потешным скитальцем. Хмурым взглядом он осматривал лес.

— Найди моего нуониэля, — сказал Ломпатри.

Вандегриф, будучи уже верхом подкатил к коню сказочного существа и приподнял куль мешковины, где нуониэль обычно хранил меч. Но меча, так же как самого нуониэля, и след простыл.

Глава 12 «На пригорьи»

Было утро двадцать третьего числа месяца листобоя. Здесь, на пригорьи, мороз стоял крепкий. Опавшие листья, покрытые инеем, хрустели, когда на них наступали, а с затянутого тучами неба падал снег. Возможно там, наверху, над голыми деревьями непогода бушевала в полную силу, но сюда, под сень, опускались лишь редкие снежинки. Нуониэль прогуливался среди деревьев недалеко от стоянки, но ни запах костра, ни голоса бойких крестьян не доносились до него сквозь холодный лес. Судя по свету, промелькивавшему сквозь деревья впереди, он приближался к подлеску, за которым начинался луг. Дорога, по которой они ехали, осталась где-то справа. Слева шла чаща, а впереди, над лугом, хмурилось небо. Нуониэль продвигался тихо, стараясь не наступать на заиндевелые листья и сучки. Его зелёный плащ хорошо выделялся на фоне бело-коричневой земли и тёмных стволов деревьев. Но всё же он оставался почти незаметным. Даже птицы, лениво щебетавшие время от времени, не обращали на нуониэля никакого внимания. Пройдя ещё немного вперёд, нуониэль заметил, что птицы вдруг перестали петь; насторожились. Нуониэль замер. Где-то впереди треснул сучок. Очень медленно нуониэль вытащил из берестовых ножен свой изогнутый меч и тихо пошёл на звук. Отыскать того, кто прятался в лесу, оказалось несложно. Нуониэль обнаружил его под деревом, замёрзшего и промокшего до нитки молодого паренька, одетого совершенно не по погоде. Когда бедолага заметил, что к нему подкрались сзади, он хотел вскочить, но нуониэль успел приставить конец своего меча к небритому горлу парня. Лицо этого молодого человека показалось сказочному существу знакомым. В одно мгновение нуониэль даже подумал, что это кто-то из той прошлой жизни, о которой потеряны все воспоминания. Но когда паренёк заговорил, всё стало ясно.

— Вы шли с рыцарем! — затараторил он, глядя испуганным взглядом на нуониэля. — Там, в доме у жреца Наимира. Я вас помню. Пожалуйста, не убивайте меня. Мне нужно увидеть рыцаря Лопари.

Нуониэль покачал головой.

— Нет? Не Лопари? — дрожащим голосом продолжал паренёк. — Значит, я снова всё перепутал. Он ведь жив? Его ведь не схватили? У меня для него важные вести. Я Ейко — слуга жреца Наимира. Не отрубайте мне голову, сказочный господин — я не мыслю ничегошеньки худого.

Нуониэль убрал свой клинок от горла Ейко и кивком головы приказал подняться. Когда слуга жрецов вскочил на ноги, нуониэль ткнул его легонько мечом, чтобы тот начал двигаться. Порядочно напуганный и дрожащий как осиновый лист Ейко, безропотно исполнил приказ нуониэля. Сам нуониэль тоже побаивался происходящего. Ведь он до сих пор не умел толком обращаться со своим странным мечом.

По дороге в лагерь им повстречался Вандегриф на своём красивом, статном коне. Грифа неторопливо ступал оп валежнику, а черноволосый рыцарь, ехавший верхом, прижимался к гриве, чтобы ветви не били по лицу. Вандегриф тщательно нёс дозорную службу, всматриваясь в чащу. Увидев нуониэля, он резко направил коня навстречу. Когда Вандегриф заметил и паренька, рыцарь смутился.

— Тебя все ищут, нелюдь! — буркнул он нуониэлю. — В этих местах одному бродить — верная смерть. А это что ещё?

— Простите меня великодушно, господин, — отвечал Ейко, стуча зубами, — я не помышляю худого. Всё что я хочу, это увидеть вашего рыцаря.

— Ты жречий слуга? — припоминая лицо паренька, спросил Вандегриф. — Зачем сбежал?

— Не мог я иначе, уважаемый!

— Какой я тебе уважаемый! — разозлился на него Вандегриф и достал из-за пояса хлыст. — А ну говори, зачем убежал от хозяина!

— Не мог иначе, ув… — начал Ейко, но тут же осёкся, глядя на жёсткие переплетения бечёвки на кнуте рыцаря. — Уважаемый жрец Наимир не так сказал всё господину рыцарю.

— Ты что на жреца напраслину гонишь, холоп! — разъярился Вандегриф. Он хотел, было, отхлыстать дерзкого простолюдина, но, заметив, как тот замёрз и промок, не осмелился поднять на него руку. — Как звать?

— Ейко я, — отвечал паренёк, еле шевеля языком.

— Медлить нельзя! — сказал Вандегриф уже нуониэлю и указал рукою на север. — Ступайте туда до старой дороги. Я — к остальным: скажу, что нашёл тебя. Ждите нас на дороге — заодно и проверьте — нет ли там кого. Если что — двигайтесь назад к нам.

Затем Вандегриф снял с плеч лисью шкуру и кинул её замёрзшему пареньку.

— Накинь пока, — буркнул он, глядя как Ейко окоченелыми руками накидывает на спину спасительные одежды. — Держись, а там и брагой отпоим.

Он цокнул своему верному коню, и тот, поняв, что хочет от него хозяин, резво понёсся между деревьями обратно к лагерю.

Менее чем через час вся компания встретила нуониэля и Ейко на дороге, которая вела из леса на луг, лежащий перед горной цепью. Вандегриф уже доложил Ломпатри, что нуониэль нашёл сбежавшего от жрецов паренька.

— Сколько же вас тут по лесам бегает? — спросил у Ейко Ломпатри, когда спешился с коня на опушке перед самым подлеском, разграничивающим лес и луг. — Солдат, Отец! Берите своих пернатых и в подлесок: оглядите, что там впереди, нет ли кого. Сейчас подумаем, как нам это чисто поле незаметными преодолеть.

Ломпатри подозвал скитальца Лорни и начал расспрашивать его о здешних местах. Рыцарь вёл себя так, будто бы новый пленник нуониэля его совершенно не волновал. Думы Белого Единорога занимал грядущий путь по открытой местности, разграничивающий Дербены и горную цепь Чнед. Там отряду уже не спрятаться за кронами деревьев; а ведь Ломпатри считал скрытность единственным преимуществом. Отосланное якобы от жреца Наимира письмо о скором прибытии рыцаря Гвадемальда с армией должно, по мнению Ломпатри, смутить тех, кто управлял всеми бандитами в провинции. Добравшись до гор, пройдя, с помощью пленного Акоша и хожалого паренька Лорни, теми тропами, которыми не пользуются разбойники, рыцарь надеялся оказаться у самых врат злополучного форта. Далее о намерениях именитого воеводы члены отряда ничего не знали. Но каждый из них понимал — рыцарь не стал бы затевать всего этого похода, если бы не просчитал каждый свой ход до самого конца. Крестьяне верили, что у рыцаря Ломпатри есть план, и что этот человек с красивым и величавым стягом их не подведёт. Рыцарь Вандегриф же не просто верил — он был уверен в том, что делает Ломпатри. Воська доверял своему господину по привычке, а Закич, хоть и ворчал о том, что у Ломпатри всё выходит из рук вон плохо, но в глубине души понимал, что опыта этому великому воину не занимать. И да, возможно, он уже не так молод, как в годы своего величия и славы, но это по-прежнему всё тот же Ломпатри Сельвадо — гроза ворогов и великий воевода Атарии. Конечно, сейчас ему трудно, он, порой, изрядно налегает на брагу, но в целом, этот человек оставался единственным, вокруг которого собирался весь отряд и шаг за шагом двигался вперёд. Каждый в этом походе, даже упрямый и грубый Закич, понимали, что если кому и под силу вернуть детей, так это именно настоящему рыцарю Ломпатри.

— Я предлагаю взять назад и пройти по этому оврагу к лесу, что по левую сторону волока, — сказал Вандегриф, водя пальцем по карте нуониэля.

— Там лес тянется по холмам до самых горных утёсов, — сказал Ломпатри. — Можно пройти незамеченными.

— Там разбойничьи засады, — заметил Лорни, тоже тщательно всматриваясь в карту. — Какая же у вас карта верная!

— Точно про засады знаешь? — спросил его Ломпатри.

— Нет. Просто думается так.

— Смотрю, шибко много тебе думается, — пробубнил Вандегриф.

— Ну, тут смотря с кем сравнивать, — ответил Лорни. — И всё-таки, какая же у вас карта отличная!

— Ты полегче, хожалый! — осадил его Вандегриф.

— Предлагай свой путь, — попросил Ломпатри скитальца, а Вандегрифа похлопал по плечу, чтобы тот не злился.

— Надо идти здесь по краю до берёзового перелеска. Там луга совсем мало. Перейдём его, а затем меж холмов и к уступам.

— А там засады разбойничьей нет?

— Там нет. Волков много. Бандиты туда лишний раз носу не кажут.

— А о том, как мы вот эту речушку переплывать будем, у тебя тоже есть своё мнение? — спросил у скитальца черноволосый рыцарь.

— Конечно есть! Я же почти звездочёт, а у звездочёта должно быть своё собственное мнение.

— А вдруг у бандитов дозоры на холмах? Они нас на этой речушке и перебьют.

— Это река Волчья. Называется рекою, а на деле всего лишь неглубокий ручей, — пояснил Лорни. — А дозоров там нет. Это слишком далеко от форта. Великий Господин охраняет только ближние подступы к своей крепости.

— Откуда знаешь? — спросил Ломпатри.

— Бывал там.

— И знает всё, и бывал всюду, — не без подозрения заметил Вандегриф. — С чего это нам доверять тебе?

— Так не доверяйте! Кто же просит? Я просто путь предлагаю, а вы уже сами решайте. Что я вам, маг какой али жрец, чтоб говорить, что вам делать?

— Повежливее к уважаемым! — уже очень сердито выговорил Вандегриф.

— Ох, простите, — ответил Лорни не без тени насмешки. — Я не знал, что вы из «этих».

— Из каких из «этих»?

— Из тех, кто уважают жрецов, знаете ли. Это ведь очевидно! Старый и, наверное, самый безобидный спор всего Троецарствия: жрецы и маги.

Ломпатри сложил карту и передал её через Навоя обратно нуониэлю.

— А сам ты за кого? — спросил скитальца Ломпатри.

— Как же тут выбрать человеку, который, как заметил господин Вандегриф, слишком много думает? Жрецы говорят, что ничего не знают и всю жизнь что-то ищут. Маги говорят, что знают всё, но никогда ничего не искали.

— Значит, тебе остаётся быть за Великого Господина? За этого таинственного и всемогущего волшебника? — спросил Ломпатри.

— Я не питаю к нему нежных чувств, хотя и знаю о нём очень мало, — серьёзно ответил Лорни. — Он прибыл откуда-то из Илларии, когда упал Скол. Прославился тем, что совершал необъяснимые поступки.

— Не об одном подвиге этого человека я ещё не слышал, — с достоинством, заметил Ломпатри.

— Говорят, он в одиночку захватил форт в три сотни щитов, — ответил на это Лорни.

— Слухи, — махнул рукою Вандегриф.

— Возможно, — продолжал Лорни. — Но в Дербенах всё слухи. Слухи, о том, что Скол упал. Слухи, что разбойники кругом. Ещё ходят слухи, что с одним рыцарем путешествует сказочное существо.

— И слухи о том, что кое-кто убил паренька из своей деревни, — подытожил Ломпатри.

После этого обсуждения Ломпатри приказал «в седло», и компания отправилась на север по тому пути, который предложил Лорни. Путь лежал под сенью теряющих последние листья клёнов прямо по границе леса и луга. Закичу удалось разузнать у Навоя, что рыцари повели отряд к месту, где лес почти вплотную подступает к холмам, которые переходят в горные утёсы. Добраться оттуда до скал, где можно легко спрятаться от глаз неприятеля, можно за какие-то пару часов. Правда, как заметил Навой, в тех местах резвился горный ручей, но в это время года он не половодит. Скиталец считал, что неглубокие журчащие токи можно легко преодолеть.

К четырём часам дня отряд вышел к берёзовому перелеску, за которым начинался луг. Уже из подлеска сквозь холодную дымку путники увидели горные утёсы, возвышающиеся до самого неба. Ломпатри остановился на привал: он решил переходить по открытой местности в потёмках, а до заката оставалось ещё несколько часов.

За день пути паренёк Ейко успел обсохнуть и придти в себя. Закич передал парня на попечение Воськи и тот сделал своё дело на отлично: теперь бывший слуга жрецов шагал в тёплой затрапезке и в одной из соболиных шкур, которые крестьянин Мот когда-то хотел обменять у жрецов на звонкую монету. С голоду парню тоже умереть не дали. Еды осталось мало, но всё же Воське удалось отыскать пару кусков хлеба, чтобы новый член отряда не упал с лошади. А ехал он верхом на той кобыле, на которой везли Акоша. Соседство не слишком смутило бывшего главаря бандитской шайки. Как ни странно, но этот, в прошлом лихой малый, сильно присмирел в последние дни. Его раны начали затягиваться, и Закичу уже не приходилось возиться с ним так долго, как раньше. Но всё же во взгляде Акоша многие читали издёвку. Что-то хитрое таилось в его душе, когда члены отряда невольно встречались с ним взглядом. Лишь нуониэль не боялся открыто глядеть на связанного калеку.

На привале Ломпатри разрешил развести огонь и приготовить трапезу. Воська умел подбирать дерево и складывать его так, чтобы меньше дымило. К столу ожидалось рагу из кроликов, которых добыл Закич, отъехав около полудни от отряда вправо в лес погуще. Теперь, когда в котелке доходило ароматное рагу, все сидели у двух небольших костерков и грелись, вкушая приятный запах обеда. Воська и Еленя, помогавший слуге рыцаря, уже стали греметь плошками, разливая жирные порции, когда Лорни обратил внимание на вещи нуониэля, которого аппетитные запахи тревожили меньше остальных.

— Смотри-ка, коневод, — обратился Лорни к Закичу, — а я и не знал, что у вашего чуда есть набор для письма. Меня и карты его сильно удивили, а тут ещё и перья с чернилами.

— А он у нас не из простых! — неохотно ответил Закич.

— А, отчего говорить не может?

— Повязку на шее не видишь разве? Стрела насквозь пробила, — бубнил коневод.

— Не бреши!

— Я две недели синим вереском лечил, — ответил Закич, решив похвастаться своими умениями.

— А мертвянка?

— Ха! — усмехнулся Закич. — Говорю же, не из простых он!

— Да ни в жизни не поверю! — удивлённо отвечал Лорни, ожидая, когда Еленя нальёт ему в плошку долгожданную стряпню.

— А видишь ту маленькую глиняную бутылочку? — спросил Закич. — Идэминель! Этого года. В Степках нашёл. Причем так, походя.

— А ещё меня брехуном называют! — рассердился Лорни, отвернулся от Закича и взял плошку с рагу, которую ему уже протягивал Еленя. — Благодарствую, добрый человек.

— За добро страпезничать, — расплылся в улыбке Еленя и добавил: — А про ископыть конюх не брешет!

Лорни хмуро посмотрел на Еленю. Паренёк искренне удивился такому холодному взгляду. Он опустил голову, и его соломенная шляпа скрыла лицо. Скиталец выхватил у паренька ещё одну порцию и быстрым шагом направился к нуониэлю. Он подсел к сказочному существу и подал еду своему соседу. Нуониэль отблагодарил его поклоном.

— Скажи мне, добрый человек, — начал Лорни, и тут же осёкся, — точнее, не человек. Судачат, будто тебя стрелою в выю поранили?

Нуониэль не без отвращения понюхал рагу, поставил плошку на землю перед собой и утвердительно кивнул в ответ. Лорни немного успокоился. Он подул на снедь, обтёр правую руку об свои странные, засаленные одежды, и зачерпнул этой же рукой, как ложкой тёплую, даже чуть горячую жижу, а затем отправил её в рот. Рагу было горячим, так что он обжёг себе и руку и рот. Нуониэль тем временем отчистил две палочки, найденные им тут же и принялся с их помощью без всякого аппетита, но всё же аккуратно поедать поданный обед. Вытирая остатки рагу с пальцев о старую меховушку на груди, Лорни не без удивления наблюдал, как нуониэль прекрасно справляется с поеданием как твёрдых кусков репы и свёклы, так и с собравшейся внизу плошки жижи. Использование палочек вызвало у скитальца неподдельный интерес. Но всё же Лорни переборол своё восхищение. Он взял из кучки нуониэльских вещей глиняную бутылочку, показал её собеседнику и произнёс:

— А вот тут что-то есть?

Нуониэль, отставил плошку и снова кивнул в ответ.

— Ископыть лучигрёзная? — уточнил Лорни. Нуониэль улыбнулся.

Тогда Лорни ещё раз зачерпнул рагу, снова обжёгся, вновь вытер об себя пальцы, вскочил с места и стал ходить между костров, размахивая руками и говоря хоть и шёпотом, из-за скрытности всего предприятия, но всё же так, что слышали его абсолютно все, даже Мот и Молнезар, сидевшие поодаль, наблюдая за округой.

— Ну вы простофили, господа хорошие! — хлопая себя руками, вещал Лорни. — Возите с собою такое сокровище и не употребляете его никак в угоду! И за что вы обрекли этого человека… Простите меня. За что вы обрели этого сказочного нечеловека на столь продолжительное молчание? Вы таскаете с собой калеку без пальцев, а ведь могли бы избавить и его от боли. Да что и говорить! Вы, господин, — и он обратился к Ломпатри, — могли бы умалить свои душевные страдания, принимая всего несколько капель перед сном! Неужели ни в Степках, ни в большом мире до сих пор не ввели в обиход настойки из Идэминеля!

До сумерек оставалось ещё часа два, и поэтому Ломпатри дал своё согласие на то, чтобы Лорни приготовил лекарство из чудесного полупрозрачного цветка, о котором слышали все, но мало кто видел в этой части Эритании. Для приготовления настойки времени не хватило бы, но вот отвар Лорни взялся изготовить, не отходя от костра, используя походное снаряжение. Не прошло и десяти минут, как на костре, где только что доходило рагу, уже грелся чистый котелок с небольшим количеством воды. Из запасов нуониэля вытащили семь маленьких бутылочек из-под чернил и тщательно вымыли их, чтобы наполнить затем чудесным отваром по рецепту скитальца Лорни. Правда, в эффективности этого отвара сомневались все вплоть до самого Закича, который знал толк в этом ремесле и видел, что паренёк прекрасно понимает, что делает. «Горячо! Сваришь! Оботри ступку!» — то и дело поправлял Закич мастера, внимательно наблюдая за его действиями. «Да не боись!» — отвечал ему Лорни тоном, который присущ опытному костоправу, который крутит человека так сильно, что вот-вот шею свернёт, но всё же знает меру и отпускает больного в последний момент.

Пока Лорни виртуозно слаживал оборудование для создания отвара из того, что под рукой, Ломпатри и Вандегриф, быстро потерявшие интерес к лихим техническим ухищрениям Лорни, вернулись в свои походные кресла со спинками.

— Много лишнего груза накопилось, — сказал Вандегриф, имея в виду беспалого главаря бандитской шайки Акоша, скитальца Лорни и беглого слугу Ейко.

— Главарь будет нашим проводником в горах, — ответил Ломпатри. — Будем допрашивать его и этого скитальца по отдельности. Потом сравним их рассказы.

— Думаете, этот Лорни бывал в горах?

— Не переживайте так, господин Вандегриф, там всего лишь разбойники. Два дня тому назад мы на пáру уложили две дюжины этих мерзавцев.

Вандегриф не стал спорить с другом о том, кто именно уложил мерзавцев: он уже успел понять норов Ломпатри и его отношение к простолюдинам.

— Как вы считаете, господин, отчего этот паренёк сбежал от жрецов? — спросил черноволосый рыцарь.

— Кто знает, что в голове у этого парня. Впрочем, не думаю, что он долго протянет.

— Паренёк сгорает от нетерпения поговорить с вами.

— Вы ещё молодой сюзерен, господин Вандегриф — но со временем вы поймёте, что если уделять время каждому холопу, который хочет с вами поговорить, то и жизни не хватит.

— Хотите, чтобы я сам выведал, зачем он вас разыскивал?

— Да что уж там, всё равно сидим.

Вандегриф кликнул Навоя и тот подвёл к рыцарям Ейко, который выглядел уже гораздо лучше, чем утром, но всё равно ещё сильно боялся того, что с ним происходило.

— Имя!? — бесцеремонно начал Ломпатри.

— Меня зовут Ейко и я слуга уважаемого жреца Наимира, — ответил парень.

— Зачем сбежал, холоп? — грозно спросил Ломпатри, отчего Ейко испугался ещё больше и стал путать слова.

— Я не хотел. Простите. Я ведь думал, что оно так и есть, как сталось, но жрец…

— Что ты там бормочешь? — прикрикнул на него Вандегриф. — Говори прямо!

— Уважаемый Наимир сказал неправду.

— Он снова за своё! — закричал Вандегриф и в порыве гнева вскочил со стула. — Утром говорил то же самое: гнал напраслину на уважаемого.

— Тебя за это повесят, слуга Ейко, — заметил Ломпатри, которого этот разговор начал забавлять. — Жрецам нельзя говорить неправду. И если кто-то делает обвинение, которое делаешь ты, ему потребуются очень серьёзные доказательства, чтобы сохранить голову на плечах.

Разговор рыцарей со слугой привлёк всеобщее внимание. Только Лорни продолжал помешивать варево и заглядывать под крышку котелка, где бурлил будущий волшебный отвар от всех болезней.

— Я убежал, потому что не мог больше так! — продолжал Ейко уверенным голосом. Видать, от осознания правого дела, которое он совершал, к нему вдруг вернулась храбрость. — Всех голубей, которые прилетали к нам на башню старого храма, ловил я. Никогда в жизни я бы не подумал читать те послания, которые доставляли жрецам. Да я и читать, по правде, не умею; только две буквы знаю. Но я слышал, как Наимир иногда диктовал уважаемому жрецу Печеку послания в форт. Но там ничего интересного для вас: всё про разбойников и деревни, а ещё про штольни. Не знаю, что это значит, но про это они много говорили. А однажды разбойники привели к нам детей.

Когда Ейко заговорил о детях, всеобщий интерес усилился. Даже Мот, который вместе с Молнезаром сидел поодаль и наблюдал за лугом, перестал смотреть в пустоту и подошёл к Елене. Молодой Молнезар напротив, навострил уши, но продолжил глядеть на тихий луг и серые облака. Неизвестно, думал ли он о луге или его мысли унеслись к молодой жене Всенеже, которую он не видел уже очень давно и за которую готов мстить до конца жизни.

— Ты видел Унди! Где она? Где? — молящим голосом вопрошал Мот у Ейко.

Ломпатри строго посмотрел на Мота, но ничего не сказал по поводу того, что крестьянин покинул свой наблюдательный пост.

— Я не знаю имён, — ответил слуга. — Но когда уважаемый жрец Наимир сказал вам, что их отвели в форт… Это не так. Я сам слышал, как человек в белом одеянии говорил Наимиру перед уходом, что отведёт детей к штольням.

— Постой, постой, — перебил его Вандегриф. — Что за человек в белых одеждах?

— Это главарь той шайки, что привела детей.

— И он с отрядом ушёл к штольням? — переспросил Вандегриф.

— Верно, господин, — отвечал Ейко, радуясь, что рассказывает что-то, чего не знали эти удивительные для него люди с рыцарскими амулетами. — А когда господин Ломпатри спросил о детях, уважаемый жрец Наимир сказал, что их отправили в форт.

Когда Ейко замолчал, никто не решился что-либо сказать. Вандегриф, не понимая, что же за игру затеял жрец Наимир, смотрел на Ломпатри в поисках ответа. Закич чесал затылок и пытался думать. Навой и Мот тихо между собой прикидывали, где могут быть эти штольни и сколько до них дней пути.

— Я так понял, ты голубей любишь, — заговорил, наконец, Ломпатри.

Ейко улыбнулся и кивнул в ответ рыцарю.

— Я сжёг всех твоих голубей, — спокойным тоном сказал Ломпатри.

Беглый жречий слуга резко изменился в лице. У него даже не возникло сомнений в правдивости слов рыцаря, и поэтому он немало удивился этой новости. Паренёк с минуту стоял, открыв рот, и соображал, что значат для него голуби и что значит для него этот рыцарь, который убил любимых птиц. Он простоял бы и дольше, но тут подскочил Молнезар.

— Там голубь, я заметил! — выпалил крестьянин, тяжело дыша.

— К форту? — спросил Ломпатри. Молнезар кивнул.

— Я поймаю! — закричал Ейко и бросился к лугу. — Я умею! Я покажу!

Ломпатри даже не успел крикнуть «стой!», как Ейко уже выбежал из-под сени берёз. Вандегриф и остальные бросились вдогонку, чтобы не дать этому глупцу выбежать на открытый луг и подвергнуть всех опасности быть замеченными. Но прыткий и скорый Ейко в два шага оказался на лугу и уже весело прыгал через высокую, мокрую, приунылую, осеннюю траву. Остальные же остановились за деревьями, не решаясь кинуться за безумцем. Ейко остановился и глянул на небо. Там, далеко впереди, виднелась чёрная точка — почтовый голубь. Как Молнезар сумел его разглядеть — загадка. Но с того момента, как молодой крестьянин увидел посланника, до того, как Ейко глянул вверх, голубь пролетел уже пол-луга, так что теперь жречий слуга смотрел вслед улетающей птице. На удивление крестьян, рыцарей, Воськи и Закича, как только этот паренёк поднял вверх руку, маленькая точка в небе перестала удаляться, а стала подскакивать и кувыркаться на месте. В следующее мгновение она начала увеличиваться: голубь летел прямо к пареньку, стоявшему посреди поля, на виду у всех. Но если все в эти мгновения думали о том, что парня может заметить кто угодно, то Ломпатри смотрел перед собой и видел совершенно не то, что остальные. Он снова оказался у себя дома, в провинции Айну. Он смотрел на луг, где точно так же с поднятой рукою стояла его почившая жена, а ей на запястье с небес опускался охотничий ястреб. Ни Воська, который знал своего господина всю жизнь, ни Закич, научившийся за долгие месяцы улавливать смену настроения рыцаря, не увидели этого. Эта картина явилась одному лишь Ломпатри. Поэтому, когда Ейко подбежал с птицей к остальным, Ломпатри ничего не сказал. Вандегриф вцепился в грудки бедному слуге и чуть не повалил его на землю. Навой хотел ударить парня, но голубь, которого тот прижимал к груди, спас Ейко от справедливой расправы. Солдат побоялся задеть хрупкую птицу. К тому же, все ждали, что Ломпатри сам душу вытрясет из этого лихача, но командир неподвижно стоял у берёзы и смотрел вдаль.

— Послание! — приказал Вандегриф, вытянув вперёд ладонь.

Ейко стал снимать с лапки свёрток.

— Вы башню спалили? — обратился Вандегриф к Молнезару и Елене, которые с любопытством ожидали чтения письма. Услышав вопрос, они опустили глаза и словно воды в рот набрали.

— Ну, хорошо! — мягко сказал Вандегриф и похлопал Молнезара по плечу. — Молодец, что не смолчал про голубя. Это может быть важно.

Черноволосый рыцарь взял маленький свёрток из рук Ейко и аккуратно развернул его. Вчитываясь в мелкий, неразборчивый почерк, он произнёс:

— Последнее письмо — ложь: Гвадемальда не видать. Единорог идёт в форт. При нём рыцарь и чернь.

Глянув на Ломпатри, Вандегриф нашёл его в том же состоянии, в котором рыцарь пребывал и до чтения записки. Владыка провинции Айну неподвижно стоял и глядел вдаль на пустой луг уже подёрнутый едва-заметными сумерками.

— Скоро стемнеет, и можно будет выступать, — сказал Закич, глядя вверх на небо, сквозь голые ветви берёз.

— Куда теперь выступать? — спросил Мот. — Откуда мы знаем, кому можно доверять? Этому парнишке, или тому, что говорил жрец?

— Уважаемый жрец сказал неправду! — продолжал настаивать на своём Ейко.

Крепким подзатыльником Вандегриф осёк юнца: рыцарю уже опостыло, что тот беспрерывно твердит о лжи Наимира. Затем, подойдя к Ломпатри, черноволосый рыцарь спросил у предводителя, что им теперь делать. Но Белый Единорог продолжал молча смотреть вперёд. Сначала Вандегриф подумал, что там, на лугу, что-то есть, и сам начал рассматривать открытое пространство, но скоро стало понятно, что Ломпатри просто находится в каком-то оцепенении, в плену своих воспоминаний и дум. Черноволосому рыцарю оставалось надеяться, что размышлял их командир об этой записке в форт, а не о своей горькой доле, как он обычно делал, после кружки-другой браги. Как бы там ни было, Вандегриф решил перестраховаться и сам начал обдумывать план действий. Рыцарь собрал всех у костра, где Лорни всё ещё колдовал над отваром из Идэминеля. Снова с надеждой взглянув на Ломпатри, Вандегриф понял, что помощи от опытного воеводы сейчас не будет.

— Такое бывает на войне, — начал черноволосый рыцарь, слегка переживая за то, что люди не послушаются его так, как слушались опытного лидера Ломпатри. — Навой не даст соврать. Часто сведения о противнике приходят от разных гонцов, и ещё чаще эти сведения противоречат друг другу. Один говорит, что врагов сто человек, а другой сообщает, что тысяча. А затем появляется третий, и сообщает, что враг — это тысяча всадников и сотня лучников. Если такое происходит, то стоит опасаться подобного врага. Но не потому, что у него много войск: в таких ситуациях понятно, что враг сражается сведениями, а значит, он мудр и хитёр. Очевидно — разбойники хотят сбить нас с пути.

— Если так, то чему же верить? — спросил обеспокоенный Мот. — Парнишка твердит одно, Наимир — другое. А мы сидим в глуши и не знаем, что теперь делать!

— Первое, что надо сделать — не суетиться, — ответил Навой. — А ещё, хорошо бы выяснить, кто говорит правду, а кто нет.

— Это в данной ситуации самое сложное, — снова заговорил Вандегриф. — Придётся вернуться в самое начало и хорошенько подумать. А начать надо будет с того, что ваш, будь он неладен, староста, мутил воду с разбойниками задолго до того, как объявился господин Ломпатри.

— Вот те на! — рассмеялся Лорни, протиравший баночки из-под чернил, куда собирался разлить отвар из волшебного цветка. — Сам старик вась-васькался с отребьем, а голову открутить за предательство мне хотели! Господин рыцарь, вы не расскажете охотливому до новостей скитальцу, как именно степковые хотели старосту Бедагоста наказать?

— А это к делу не относится, — буркнул молодой Молнезар, который был уже на грани; столько переживаний и столько сомнений в том, что происходит, ещё никогда не случалось в его жизни.

— Ошибаешься, мой маленький друг, — вступил в разговор Закич. — Если кто-то говорит неправду, то к делу относится всё. Этому старому деду из Степков не сделали абсолютно ничего. Да и что с ним сделаешь! Он и сам рассыплется в ближайшее время; пусть уж доживает свой век. Тем более, старик поступил верно — если бы он стал противиться во время переговоров с разбойниками, они бы вырезали всю деревню. Моё мнение такое: староста хоть и глуп, слаб и с заскоком, но честен.

— Хорошо, дело не в старосте, — заключил Вандегриф. Но вернёмся к жрецу и его парнишке. Наимир пишет: «Единорог идёт в форт». Это значит, что в предыдущих письмах тоже говорилось о рыцаре Ломпатри. Иначе, никто бы не понял, что значит «Единорог». Если бы это был первый раз, когда Наимир пишет о рыцаре Ломпатри, он написал бы полное прозвище «Белый Единорог», или же полное имя «Ломпатри Сельвадо, владыка провинции Айну». Вопрос — с каких пор в форте знают о господине Ломпатри?

— Господин Вандегриф, — робко заговорил Воська, — позвольте заметить, что господин Ломпатри каждый вечер выставляет рядом с палаткой свой стяг, который в здешний просторных краях видать за версту.

— Тогда Наимир, когда увидел Ломпатри в первый раз, уже знал о его прибытии в Дербены, — сказал Вандегриф. — Выходит, жрец притворялся.

— Вернее, лгал, — поправил Закич.

— Жрецы не лгут! — буркнул Вандегриф.

— Твоя вера в праведность этих зазнаек, воистину безгранична! — сказал Закич.

— Должна быть причина. Он не мог врать, потому что хотел. Его заставили. Или же он вовсе не врёт. Возможно, он сказал правду. А этот слуга, — и Вандегриф указал на Ейко, — обычный пластун.

— Я нет, — замотал головой Ейко, который не смог повторить этого странного для него слова «пластун». — Я не тот. Я слуга уважаемого Наимира. Но я говорю только правду.

— А что если ты утёк от руин храма и связался со своими дружками-бандитами? — продолжал Вандегриф, медленно приближаясь к Ейко, который от страха перед фигурой рыцаря, пятился назад и мотал головой на всякое слово против себя. — Затем они написали эту записку. Потом ты выследил нас и выкинул весь этот фокус с голубем. И зачем тебе всё это делать? Ну конечно! Чтобы заманить нас в штольни. То-то ты так распереживался, когда в первый раз увидел господина Ломпатри! За голову Ломпатри — убийцы вирфалийского рыцаря — кого-то из бандитов ожидало бы помилование и тяжёленькая мошна золотых. Ну а тебе? Тебе достаточно насолить своему хозяину жрецу, которого ты явно терпеть не можешь.

Тут Ейко, пятившийся перед Вандегрифом, упёрся в старую берёзу. Душа паренька ушла в пятки, когда громила рыцарь встал к нему вплотную и злобно посмотрел в глаза.

— Хорошо, — хлопнув в ладоши, сказал Закич, который тоже начал опасаться, что Вандегриф сейчас разорвёт этого парня. — По этому разумению выходит, что детки всё же в форте, а не в штольнях. То есть, мы пришли к тому, откуда начали.

— А давайте отпилим этому предателю ногу, — злобно проговорил сквозь зубы Вандегриф, пожирая взглядом Ейко, который чуть не плакал от страха. — И он всё нам скажет!

— Не надо никому отпиливать ноги! — сказал Закич, вскочив.

— Они забрали мою жену! — закричал Молнезар. — Отпилим ему обе ноги! Мы должны знать, куда нам идти! Сколько можно ждать!

Вандегриф схватил Ейко за горло. Навой достал свой боевой топор. Тут даже Лорни, поглощённый своим отваром, оторопел и, открыв рот, стал наблюдать за происходящим, позабыв про бурлящий котелок, крышка на котором уже позвякивала от вырывающегося из-под неё пара.

Мот и Молнезар приблизились к Ейко и взяли его за руки. Воська, предвидя то ужасное, что вот-вот должно случиться, выпучил глаза и закрыл ладонью рот, как обычно делают женщины, когда роняют на пол тарелку.

— Отлично же ты придумал, рыцарь! — крикнул Закич весёлым голосом, хотя внутри, ему было совершенно не до смеха. — Тебе не понравилось, что паренёк оскорбил твоих любимых жрецов, и ты подговорил крестьян отрезать парню ноги, оставив тут на съеденье волкам. Ведь тут водятся волки, так?

— Ещё как, — ответил ему Лорни.

— Что значит подговорил? Не забывайся, коневод! — сказал Вандегриф, поворачиваясь к Закичу.

Тут нуониэль повернулся к Воське и стал жестами что-то показывать и объяснять.

— И то верно! — сказал, через мгновение Воська. — Вот даже господин нуониэль заметил, что мы уже спорим не о том, куда идти, а о том, кому верить — жрецу, который много ведает или слуге, который ничего не знает.

— Это самый распространённый спор в Троецарствии, — заявил Лорни, совсем забыв про свой отвар и тоже переживавший, что сейчас невинному слуге оттяпают обе ноги. — На чьей ты стороне: на стороне жрецов, которые говорят, что ничего не знают и постоянно что-то узнают, или же ты на стороне магов, которые говорят, что знают всё, но ничего не пытаются выяснить?

— Вот только не сходится! — сказал Вандегриф. — Парнишка этот — вовсе не маг, а холоп, предавший своего хозяина.

— Он похож на мага! — вступился за парня Лорни. — Так же как маги верят в чудеса, этот Ейко верит в рыцарей. Он считает таких как вы — лучшим, что может быть на свете. Посмотрите на него! Неужели вы думаете, что этот простак осмелился бы выступить против ваших сияющих доспехов! По мне, так этот бедолага всего лишь пытался выслужиться перед господином Ломпатри и вами, господин Вандегриф.

— Я, правда, очень люблю рыцарей, — захныкал Ейко. — Я, правда, не вру!

В этот момент раздался злобный и противный хохот, глубокий и полный ненависти. Отвратительный звук, гаже которого сложно вообразить. Это злорадствовал Акош, привязанный к дереву между костром и тем местом, где оставили лошадей. Смех пленного привлёк всеобщее внимание.

— Недоделанный скиталец, — хриплым голосом, начал Акош. — имеет наглость советовать атарийскому рыцарю, как поступать с предателем! Хотя доказать свои собственные слова тебе нечем!

— Опять меня подозревать во всяком! — озлобился Лорни на привязанного к берёзе Акоша.

— Мы не подозреваем, а сомневаемся, — сказал Навой, и подошёл к Лорни, похлопывая себя по ноге топориком. — Главное правило рыцарей-воевод — сомневаться во всём. Ты десять лет шастаешь по лесам кишащим бандитами. Мы не знаем, можно ли тебе доверять.

— Можно ли мне доверять? — удивился Лорни. — Я занимался своими делами, а вы пришли и втянули меня в ваши поиски! Я согласился помочь только потому, что мы земляки. И ещё, потому что я не одобряю все эти разбойничьи налёты на простых людей, грабёж и безвластие.

— Именно поэтому ты так любезно принимаешь шайку бандитов у себя в землянке, — засмеялся Акош, припомнив Лорни его собственные слова.

— Ах так! — разозлился Лорни. — Тогда подумай своими солдатскими мозгами, Навой, кто знал о том, что этот ваш великий Единорог в Дербенах! Об этом знали только его коневод со слугою, пара наших степковых и вот этот черныш.

Лорни указал пальцем на Вандегрифа.

— Ты, холоп, заката не увидишь! — сказал Вандегриф и, достав мизерикорд, пошёл к Лорни.

Акош залился хриплым смехом:

— Обрубить этому скитальцу руки до культяшек! — сопел он сквозь хохот. — Я этого пройдоху знаю! Его не трогали, а он — раз — и к рыцарям перебежал!

Лорни хотел подбежать к Акошу и растерзать его, но тут, не пойми откуда, возле пленного оказался Ломпатри. Лорни, Вандегриф, Навой и все остальные замерли. Главарь бандитов злобно глянул на рыцаря.

— Пригрел ты у себя на груди гадюк! — сказал ему Акош. — Скиталец и рыцарь сдадут тебя, а потом перегрызут глотки за полученное золото.

Ломпатри с размаху врезал по челюсти Акоша своим крепким рыцарским кулаком. Звук раздался такой, будто дровосек, мощным ударом топора попытался расколоть тугую вязовую чурку, но не смог.

— Солдат Навой, ты не прав, — сказал Ломпатри тем своим спокойным голосом, которым он всегда говорил в самых неспокойных ситуациях. — Главное правило рыцаря-воеводы заключается вовсе не в том, чтобы сомневаться во всём. Главное правило рыцаря — верить своему брату рыцарю. Ибо честь обязывает ему говорить правду и действовать открыто. А если рыцарь поступил не по чести и обманул тебя, завёл в западню, то можешь даже не сражаться, а умирать со спокойной совестью; ибо в мире, где нет чести и жить незачем. Должен сказать, Акош, что твой хозяин умён. Он знает, что дом, расколотый изнутри, не устоит. Вот он и попытался расколоть наш отряд. Только хозяин твой, как и жрец Наимир, плохо знает рыцарей.

Ломпатри повернулся к своему отряду. В сумерках лица лишились своих черт и походили одно на другое. Только пламя догорающего костра иногда выхватывало из темноты знакомые линии бровей или определённые впадины скул.

— Ты, Лорни, думаешь, что господин Вандегриф лукавит, — продолжил Ломпатри. — Господин Вандегриф предполагает, что лукавит слуга жреца. Солдат, хватаясь за свой топор, явно даёт понять всем, что ты Лорни, таишь кинжал за пазухой. Но дайте я расскажу вам кое-что о чести и благородстве. Господин Вандегриф отправился на край света, во всеми забытую провинцию Дербены, потому что получил приказ, который он — рыцарь — не мог выполнить: доставить мою голову своему сюзерену. Но судьба всё же свела нас вместе. Рыцарская честь — основа Троецарствия. Даже, несмотря на ту глупую войну. Сейчас мы с господином Вандегрифом идём плечом к плечу, чтобы вытащить из разбойничьих лап ваших детей. А господин нуониэль? Он не рыцарь. Но любой, кто посмотрит на него, увидит перед собою благородное существо. Господин нуониэль не помнит, кто он и как оказался в наших краях. Но знает, что даже если останется в живых после нашего похода, всё равно будет казнён. И он не бежит. Он не бросает наш отряд. Он помнит своё благородство. Куда нам теперь идти? Это важно, да. Но гораздо важнее помнить, кто мы такие. Помнить, что мы отряд. Что каждый из нас может положиться на товарища. Мы должны помнить, что те, кто рядом с нами, рассчитывают на нас. Что когда станет совсем плохо, мы не опустим оружия, и будем биться. Если мы — просто кучка людей — мы погибнем. А если мы сейчас все заткнёмся, спрячем оружие и начнём думать не по отдельности, а вместе, как отряд — то ни один волшебник или великий властелин не сокрушит нас.

Вандегриф вздохнул и спрятал свой мизерикорд за пояс. Навой молча выкинул топор в общую кучу оружия, лежавшую у костра. Повисла тишина, в которой дребезжание крышки на котелке снова дало о себе знать. Лорни всплеснул руками и побежал снимать отвар с огня. Воська кинулся помогать скитальцу.

— Мы можем тут каждому по ноге отрезать, но где дети, не узнаем, — продолжил Ломпатри.

— Что же нам, разделиться? — спросил Мот.

— Отряд, отец! Отряд! Не забывай, — повторил Ломпатри.

Лорни заполнил одну баночку из-под чернил своим отваром и отдал остальные Воське, чтобы тот всё доделал.

— Вообще-то, — сказал Лорни, подавая тёплую бутылочку нуониэлю, — мы могли бы выяснить некоторые детали. Видите ли, дети могут быть либо в форте, либо в селении возле Скола, где устроили штольни. Есть место в горах, откуда можно увидеть форт. Но также оттуда можно увидеть, что происходит возле штолен. Оттуда видать и то и другое.

— Милейший, судя по картам, от гор до Скола два или три дня пути! — сказал Вандегриф. — Что там можно увидеть?

Лорни склонился перед сидящим у костра нуониэлем и показал жестами, что, если выпить отвар, речь вернётся.

— Всё верно, но есть один способ, — сказал он, обращаясь снова к Ломпатри. Лорни поднял с земли свою сумку и достал оттуда книгу звездочёта. — С помощью этого, вы сможете увидеть и форт и штольни, не сходя с места.

Закич подошёл к Лорни, взял у него из рук книгу и стал листать. Он повернул книгу к костру, чтобы пламя осветило страницы в наступающей темноте. Остановившись на странице с изображением какого-то устройства, Закич глянул на Лорни.

— Он сделал его на самом деле? — спросил коневод. — Он смастерил рабочий дальнозор?

— Я думаю, что смогу сделать так, чтобы всё это снова заработало, — ответил Лорни.

— Он не врёт, — уверенно заявил Закич, закрывая книгу и передавая её обратно скитальцу. — Звездочёт Мирафим действительно знал, как видеть то, что находится за много дней пути. Он писал об этом. Это возможно!

— Сколько туда добираться? — спросил Ломпатри.

— Если сейчас выступим, завтра к ночи поспеем, — ответил скиталец.

— В таком случае, в путь! — сказал рыцарь. — Но всё делаем тихо — возможно, нас до сих пор никто не обнаружил.

Только Ломпатри произнёс это, как нуониэль закашлял. В руках сказочное существо держало пустую бутылочку из-под отвара. Нуониэль кашлял всё громче и громче, скрючиваясь к самой земле. Лорни и Закич подскочили к нему, стали бить по спине, чтобы кашель прошёл и поддерживать, чтобы тот не свалился в костёр. Наконец, кашель отступил. Сам нуониэль выпрямился, взглянул на Ломпатри влажными от слёз глазами и глубоко вздохнул. С этим вздохом он издал и звук, которого раньше никто не слышал. Сам нуониэль, услышав своё дыхание, заулыбался, а потом и засмеялся в голос. Он залился добрым и счастливым смехом, заражая своей радостью остальных. Похоже, отвар из идэминеля помог: голос вернулся к сказочному существу. На мгновение все даже позабыли о скрытности своего предприятия. Но вот нуониэль перестал смеяться, продолжая лишь вдыхать и выдыхать воздух.

— Не переживай, — успокоил его Лорни, хлопая по плечу. — Завтра выпьешь ещё одну порцию, и голос вернётся на подольше. Успеешь не только порадоваться, но и нам пару слов сказать. А пока больше отвара не пей. Много — вредно! Лечение дело неспешное.

— Это он верно говорит, — согласился Закич. — А сколько отвара-то?

Воська сложил шесть полных бутылочек с отваром в наплечную сумку и передал всё это нуониэлю. Взяв у сказочного существа пустую бутылочку, он заполнил и её, положив к остальным.

— Нашёл бы больше ископыти, я бы тебе отвару сделал столько — на всю зиму бы хватило! Но теперь уже не сыщешь ничего. Будущим годом насобирай, и я тебе сварю хоть сколько! — сказал Лорни, всё хлопая по плечу нуониэля, который сидел и счастливый, что речь к нему возвращается и огорчённый, что так и не успел сказать ни слова.

Спешно стали сниматься с места. К тому времени, как над Дербенами нависла мгла, путники уже выступали на луг. Впереди их ждала переправа, потом всхолмье, а дальше горные тропы, усыпанные острыми камнями. На лугу гулял холодный ветер. Мокрая трава неприятно холодила ноги сквозь сапоги и штаны. Кони двигались вяло, часто путаясь в длинных, увядших травах. Небо, весь день затянутое серыми тучами, теперь то там, то тут, глядело на отряд чёрными дырами, где горели голубые звёзды. Через эти дыры на луг падал блеклый свет луны, которая взошла где-то там, за серыми тучами. Иногда свет луны попадал прямо на отряд, заставляя сиять их влажные одежды.

Шли парами. Первыми, чуть впереди от остальных, восседали на своих конях Навой и Мот. За ними, Еленя и Молнезар. Скитальца Лорни посадили на одну лошадь с парнишкой Молнезаром. Потом шли Воська и Закич, который вёл за поводья лошадь Акоша. За спиной главаря бандитской шайки пристроили слугу Ейко. В паре с ними следовал нуониэль. Заключали строй рыцари.

— Возможно ли доверять этому Ейко полностью? — тихо спросил Вандегриф у своего друга.

— Если учесть, что вы, господин, рассуждаете об этом после того, как всё решено, то у вас есть своё разумение на этот счёт, — ответил Ломпатри.

— Вы правы, господин, я считаю, что этот юнец бесконечно обожает вас. Его светлые глаза горят огнём служения, а все его помыслы выглядят чистыми. То, на что он решился, покинув своего хозяина — это ли не самопожертвование во имя того, в кого веришь?

— Ваша любовь к простолюдинам сравнима с вашим обожанием жрецов. Этот парень, всего лишь сбежавший слуга. Что значит его жизнь, в сравнении с жизнью рыцаря? Предположим, всё, что он говорит — правда. Тогда выходит, что он поступил в высшей степени разумно, кинувшись вслед за нашим отрядом с известием, что нас хотят заманить в ловушку. Это мудрое, расчётливое решение. А там, где есть расчёт, может ли быть благородный порыв и самопожертвование? Вспомните войну — там самопожертвование и расчёт всегда под разными флагами. На войне принципам не место. Принципы проигрывают, расчёт берёт верх.

— Но он, возможно, спас вашу жизнь, господин Ломпатри.

— Вы хотите умножить его заслуги не потому что вам видимо то, что не вижу я. В вас говорят ваши убеждения.

— Разве худо убеждение в том, что крестьяне имеют право владеть землёй наряду с благородными?

— Не возьмусь судить, друг мой. Замечу лишь, что там, где дружба и убеждения оказываются на разных чашах весов, перевешивают всегда убеждения.

— В этом вы меня не убедите, друг мой.

— Эх, господин Вандегриф, — вздохнул Ломпатри, — Я сам хотел бы ошибаться. Но в Троецарствии не все рыцари.

— Однако к скитальцу вы напротив проявили не дюжее гостеприимство, — заметил Вандегриф. — А по мне, так этот парень куда опаснее, чем кажется.

— Вертепы! — донёсся откуда-то спереди голос Навоя.

Путники осадили коней. Вандегриф, объехав строй, поравнялся с Навоем, чтобы выяснить, что же произошло. Когда он остановил своего верного Грифу, рыцарь увидел то, что заставило выругаться бывшего солдата. Они остановились там, где луг переходил в каменистый берег. Впереди раскинулась река Волчья во всей своей прыти. Холодные воды рябились от накатившего на пригорье ветра, вода журчала сильным холодным течением. Рябь блестела в свете лунных лучей, падающих сквозь бреши в плывущих по ветру тучах.

— Просто превосходно! — разведя руками, сказал Вандегриф.

— И так морозно, а тут ещё в воду лезть! — буркнул Акош, подкатив к берегу.

— А там что такое? — спросил Закич, указывая вправо.

В потёмках, путники различили странные силуэты, рыскающие у кромки воды.

— Волки! — тихо произнёс Лорни, но его услышали абсолютно все. В тот же миг кони забеспокоились.

— Это ты нас сюда завёл! — гневно произнёс Вандегриф, обнажая свой длинный меч. — Говорил я вам, господин Ломпатри, что этому плуту нельзя доверять! Нет тут броду!

Ломпатри хотел что-то ответить, но его конь резко дёрнулся, испугавшись мелькнувшего совсем близко волка. Этот зверь оказался не из маленьких: он мог бы вцепиться в ногу всаднику, не вставая на задние лапы. Беспокойство коней передалось и путникам. Навой обнажил топор, Воська подъехал ближе к своему хозяину, и стал возиться с рыцарским щитом.

— Какая прелесть! — сказал Мот голосом, полным отчаяния. Крестьянин смотрел не на волков, заметивших путников и снующих вокруг на расстоянии. Мот глядел в небеса, где сквозь тонкую пелену бегущих облаков виднелось тусклое сияние Гранёной Луны.

— Всем к воде! — командирским тоном прокричал Ломпатри. — Приготовиться к переправе!

Но было уже поздно: кони путников, испугавшиеся диких волков, обезумели от страха и не слушались своих наездников. Волки стали сновать всё ближе и ближе. Они рычали, норовили подобраться к коням и кого-нибудь съесть. Лошадь Закича встала на дыбы и скинула коневода на каменистый берег. Благо, Закич уже успел схватиться за своё копьё и теперь, лежал на холодных камнях, вцепившись в древко оружия. Только звери пока не спешили подходить к своей жертве; они всё ещё опасались коней и лишь делали нерешительные набеги, постепенно смелея.

Слуга Ейко, увидев упавшего Закича, слез с лошади и кинулся к нему. Он помог коневоду подняться, а затем стал швырять в темноту камни, надеясь отогнать хищников. Акош, оказавшись один на лошади, не преминул воспользоваться суматохой и рванул прочь от отряда. Но, не проскакав и нескольких метров, главарь бандитской шайки наткнулся на рычащих волков. Его конь встал на дыбы, и Акош рухнул наземь.

Затем случилась полная неразбериха. Кони сбрасывали ездоков и сбивались в кучу возле тех, кто ещё сидел верхом. Хищники подбирались ближе и ближе, начиная открыто бросаться на своих жертв. Ломпатри выкрикивал приказы, тщетно пытаясь наладить переправу. Во всём этом хаосе вдруг выделилась фигура Вандегрифа. Его верный конь Грифа заржал и стал гарцевать. Черноволосый рыцарь воздел к небесам сияющий меч и прокричал свой боевой клич:

— Акир за Атарию!

Затем он направил своего тяжёлого дэстрини во мглу, кишащую волками, и стал размахивать мечом. Рык и лай усилились. Но на фоне этого шума легко выделился звук, совмещающий в себе удар, скулёж одного из волков и хруст костей. Вандегриф снова появился из темноты. Он проскакал мимо разрозненного отряда, с окровавленным мечом, преследуемый теперь несколькими особо-крупными волками.

Ломпатри воспользовался отвлекающим манёвром своего товарища и погнал всех через реку. Но в седле остались только Навой и Мот. Крестьяне направили своих коней в воду, а остальные не знали, лезть им в холодную реку так или вначале садиться в седло.

Вандегриф, убивший к этому времени уже несколько волков, повёл своего коня в очередную атаку. Но, внезапно, под ноги Грифе выскочило сразу несколько хищников. Черноволосый рыцарь не удержался в седле и рухнул на спину. На него сразу же накинулись волки. Загнав в первого налетевшего на него зверя меч по самый эфес, Вандегриф остался без оружия: влажная от крови рукоять выскользнула из рук рыцаря. Быстро схватив мизерикорд, Вандегриф вонзил его в следующего волка, так и не успев подняться на ноги. Защищаясь от остальных тварей дёргающимся в предсмертной агонии волком, Вандегриф отбивался локтями и ногами, но хищников оказалось слишком много. Когда рыцарю в ногу вцепился зверь, Вандегриф заорал от боли так, что на мгновение отпугнул тех волков, что кружили вокруг. Именно в это мгновение пелена туч подёрнулась и в прорехе засияла Гранёная Луна. Сотни пар глаз лютых волков засияло по всему лугу от реки до березняка. Сотни пастей разом взвыли, оглушая растерявшихся путников. Последнее, что увидел Вандегриф — это как нуониэль прыгает на своего коня и мчится прочь от реки, в самую гущу сияющих волчьих глаз.

Глава 13 «Когда он всё вспомнит…»

Смешная эта штука — память. Меня не перестаёт мучить вопрос: отчего я дивлюсь тому, что у меня на голове вместо волос веточки, но не дивлюсь тому, что на голове Ломпатри вместо веточек волосы. Почему я помню, как ходить на двух ногах, но не помню, где я бывал до Дербен? Почему слова Ломпатри этим утром не тронули меня так, как могли бы тронуть? Ведь на самом деле, Ломпатри сообщил мне, что обменяет мою жизнь на свою, когда придёт время. Отчего я не сбежал? Зачем я продолжаю следовать за отрядом? У меня такой характер? Ведь у каждого из этих людей свой характер, и каждый из них следует за Ломпатри по своим собственным разумениям. Однако мне кажется, что почти каждый из тех, кто есть в отряде, с радостью отправился бы своей дорогой. Закич недолюбливает рыцаря, и говорит с ним, как с обычным крестьянином. Этот коневод наверняка жаждет путешествовать сам по себе. На первый взгляд может показаться, что Воська любит своего господина и служит ему верой и правдой. Всё же, если присмотреться, этот старый слуга тяготится службой. Походная жизнь даётся этому дряхлеющему человеку всё тяжелее и тяжелее. Скиталец Лорни с десяток лет мотался по лесам в поисках ответов на свои нелепые юношеские вопросы о правде жизни. Он и рад бы пойти своей дорогой, но вот своей дороги у него нет. Когда-то давным-давно этот Лорни сбился с пути и до сих пор ищет свою жизненную стезю. Но он ходит по кругу, мечась от крестьян к бандитам, а от бандитов к рыцарям. Слуга жрецов Ейко сходит с ума от одного слова «рыцарь». Естественно этот мальчик рано или поздно побежал бы за кем угодно, у кого на шее висит золотой рыцарский медальон. Нравится ли этому Ейко Белый Единорог? Конечно нравится, как понравился бы всякий иной рыцарь. Нет, слуга Ейко идёт не за Ломпатри, а за золотым медальоном. И готов поспорить, что если Ломпатри оставит свой медальон на земле и отправится дальше без этого рыцарского атрибута, бедный Ейко не последует за рыцарем. Парень сядет возле лежащего на земле золотого украшения, и будет сидеть подле него восхищаясь, покуда не умрёт с голоду. Можно подумать, что крестьяне следуют за Ломпатри, но это не так. Они идут за своими детьми. Не будет рыцаря, они продолжат свой путь. Почему я иду за Ломпатри? Знал бы я свой путь до Дербен, ответил бы на такой вопрос. А раз память подвела меня, то и смысла отвечать на такую ерунду нет. Убегающий из этой провинции рыцарь Гвадемальд предупреждал, что в Дербенах часто можно услышать странные вопросы, на которые нельзя дать ответы. Возможно, это один из подобных вопросов. Вандегриф? Этот черноволосый рыцарь много говорит о доблести, чести и преданности Белому Единорогу. Но так ли чисты его мотивы? Ведь, если копнуть глубже, предан Вандегриф не Ломпатри, а своим собственным идеалам. Своему пониманию добра и зла. Своей идее служению. И для этого неискушенного в благородстве мужа служение как таковое гораздо важнее того явного образа господина, которого преподносит ему жизнь. Однако, что ни говори, этот Вандегриф — славный парень. Может показаться, что я ему не нравлюсь, но это не так. Он боится меня, потому что я — сказочное существо. Во мне он видит отражение тех человеческих страхов, которыми пропитан каждый в этом Троецарствии. Моему сознанию хватило недели, чтобы увидеть эти страхи. Да и страхи эти в сущности следствия одного большого страха. Это страх воли. Я не помню, кто такие нуониэли и не могу сказать ничего о том, как мы воспринимаем мир и жизнь, но кое-что в происходящем вокруг сейчас, здесь — в мире людей — заставляет меня дивиться, задумываться и вопрошать о целесообразности принимаемых решений. Именно в страхе перед волей, размахом, открытостью пасуют эти удивительные существа люди. Каждую ночь, разбивая лагерь, они ставят палатку, чтобы спать в ней, а не под звёздами. Они застёгивают свои плащи, затрапезки и зипуны даже тогда, когда холодным ветром и не пахнет. Они хранят свои мечи в ножнах, которые скрывают клинок от эфеса до самого конца. Когда Воська сделал мне ножны из бересты, в голове у меня закралась мысль, что подобные ножны совершенно ничего не напоминают мне о прошлой жизни. И даже, несмотря на то, что среди обрывков памяти я отыскал тот, что сказал мне, будто нуониэли мастерят ножны для мечей из бересты — те ножны, что смастерил мне слуга рыцаря, не родили во мне никакого чувства чего-то тёплого, родного и знакомого. Возможно, нуониэли и делают ножны, но только не такие, которые скрывают весь клинок? Ведь только люди могут так бояться воли и открытости, что постоянно прячут себя и всё своё добро от жизни. Из разговоров, которые я услышал за время похода, мне стало ясно, что когда человек становится богатым и важным, он непременно строит себе большой и крепкий замок из камня и железа. Но почему же чем знатнее и богаче человек, тем толще стены, которыми он ограждает себя от жизни? И почему крестьяне, не имеющие ничего, так яро завидуют тем, кто может спрятаться от мира за каменными стенами? Черноволосый рыцарь Вандегриф гнушается не мною, а тем, что я не застёгиваю свой плащ, чтобы ветер обдувал меня, как можно больше. Он ненавидит моё равнодушие к проливному дождю, из-за которого все намокают и падают духом, ропща на небеса и худую долю. И каждый раз, когда я вынимаю меч, Вандегриф напрягает всё своё естество, чтобы только не испугаться возможного размаха и той воли, которую я могу вложить в своё оружие, направив его против тех, против кого посчитаю нужным.

Я направил своего коня туда, где, как мне показалось, волков больше всего. И когда я почувствовал, что зацепил эти сияющие лунным светом глаза, когда я ощутил, что они потянулись за мной сквозь тьму, я спешился, обнажил меч и ударил им по шее коня. Кровь хлынула мне в лицо. Ноги животного подкосились. Упал ли конь или нет, я не видел, ведь я побежал обратно к реке так быстро, как только мог. Я не знал — сработает ли моё жертвоприношение. Но я попытался, чтобы дать отряду шанс, а Вандегрифу хоть одно лишнее мгновение. А в бою, один миг зачастую решает исход всей битвы. И всё получилось: основная доля волков набросилась на истекающего кровью коня. Остальные же замешкали. Я подбежал к Вандегрифу и подал ему руку. Мы встали спиной к спине и стали обиваться от разъярённых тварей. Тут по округе раскатами грома пронёсся дикий вопль. Я оглянулся. Это Ломпатри, нёсся на нас с мечом наперевес. Ломпатри — этот большой и немолодой человек — с ловкостью юного и бойкого пастушка перепрыгнул через убитого им волка и оказался рядом с нами. Волки прыгали на него со всех сторон, но рыцарь неистово отбивался. Вокруг нас сновали лишь одиночки, которые решили, что убитая неподалёку лошадь им точно не достанется; уж слишком большая ватага уже роилась над трупом. Только то, что основная масса хищников находилась на расстоянии, дало нам шанс выбраться оттуда. Втроём мы сломя голову понеслись к воде. Лучше всего отпечаталась в памяти речная вода: холодные токи горных ключей, остывшие по осенней непогоде. Одежда мгновенно потяжелела и прилипла к телу холодными оковами. Течение сносило вправо, ноги путались в плаще, а тяжёлый меч тянул ко дну. Тело пронзали судороги, не дававшие двигаться так, как надо, чтобы быстрее достигнуть суши. Холодная грань смерти! Вот она — воля! Та сила, дающая право жить и умирать по своему желанию!

Волки в воду не сунулись. Мы же, как только оказались на другом берегу, сразу принялись разводить огонь. Команды Ломпатри не отдал, но Воська, да и все остальные, без слов поняли, что костёр необходим. Из пары старых еловых стволов мгновенно нарубили три кладки. Не прошло и десяти минут, как первая кладка задымилась тем едким, холодным дымом, который поперву тянется от влажной хвои. На то, что отряд сохранит скрытность, никто больше не надеялся. Зато когда поблизости во тьме показалась пара волчьих глаз, в них уже отражался не холодный свет звёзд и Гранёной Луны, а яркий, жёлтый свет гудящих костров. А чтобы отвадить самых смелых и голодных, Ломпатри пригвоздил к длинной ветке промокшую волчью голову, которую умудрился отрубить одной зверюге у самой воды. В зерцале, с тяжёлым мечом и помогая при этом раненому Вандегрифу, отяжелённому своим массивным двуручником, Ломпатри не пожалел сил на этот трофей. Усилия не остались тщетными: отрубленная волчья голова отвадила голодных, но осторожных хищников.

— А наш деревянный друг не промах! — придя в себя, заметил Мот. — Отдать одну овцу, чтобы сохранить отару — до такого впору пастуху додуматься, а не господину! Ай да нуониэль! Видать, знает степь!

Степи я не знал. Но откуда — не помню. Я решил не гадать над тем, как мне пришла идея принести волкам жертву. Надо было пережить ночь, а не заниматься поисками ответов на странные вопросы, коих в Дербенах и так слишком много.

Ночь мы протянули. Отряд представлял собой жалкое зрелище. Измотанные переправой, окоченевшие и мокрые до нитки люди жались к кострам. Несмотря на едкий дым, они снимали с себя одежды, наматывали их на палки и держали над костром, словно мясо, чтобы быстрее высушить. Костлявые, волосатые тела крестьян выглядели столь беззащитными в этой холодной тьме пригорья, что стремление человека спрятаться от жизни и от природы показалась мне разумным. Я тоже чувствовал себя холодно и неуютно. Как и всех, меня одолевала усталость, донимал холод и пугала окружающая тьма. Только я не боялся так как остальные. Я не думал, что от переохлаждения, можно умереть. Я не страшился того, что упаду обессиленный. Я опасался тьмы и рыскающих там волков, но страха перед ними у меня не возникало. От страданий и неожиданности произошедшего, люди частично потеряли способность думать. Их дальновидность уступила место чрезмерной осторожности. Я — напротив мыслил так же чётко, как раньше. И это казалось неправильным. Я оставался чуждым всем этим событиям. Действительность не трогала меня, не меняла моего взгляда на мир. Но ведь это невозможно, чтобы живое существо — и не важно, сказочное оно или нет — оставалось столь безучастным. Тогда я пришёл к выводу, что, потеряв память, я потерял часть себя. Это ли не причина вспомнить былое? Но страх минувших поступков по-прежнему сильно сжимал моё сердце. Что если в прошлом мною владела тьма или та животная жажда крови, которой кипели эти волки, накинувшиеся на нас? Что если я прошлый не понравлюсь себе теперешнему, чистому и настоящему?

Крестьяне отделались от нападения диких тварей лишь испугом и ссадинами. Но вот Вандегрифу досталось пуще остальных. Его тело покрывали ушибы и мелкие укусы, не представляющие опасности для такого человека, как он, но вот ногу ему потрепали значительно. Глубокая рана сильно кровоточила. Закич и Лорни спешно врачевали рыцаря. Пригодилась и одна из бутылочек с отваром из идэминеля. Ветер не ослабевал, небеса плотно затянуло тучами, и Гранёная Луна скрылась за толстой пеленой тьмы. Иногда слышался волчий вой, уже не такой сильный, как перед зловещей переправой: звери оставались неподалёку, но кидаться на путников не спешили. Вскоре к лагерю подошли кони. Пятеро запряжённых коней во главе с тяжеловесом Грифой спокойно приблизились к кострам. Остальные не вернулись. С ними сгинула и большая часть припасов. До самого рассвета люди толковали о том, что им делать дальше. Когда небо стало светлеть, а костры затухать, пришло время отправляться в путь. Только вот осилить горные перевалы в таком состоянии отряд не мог. Вандегриф ранен, крестьяне дрожали от холода, припасов и тёплой одежды почти не осталось. Теперь придётся искать сбежавших коней, или то снаряжение, что они везли: волки если и съели жив