Book: Ваше благородие



Ваше благородие

Олег Северюхин

Ваше благородие

© Олег Северюхин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Глава 1

В году одна тысяча девятьсот шестидесятом от Рождества Христова семидесяти восьми лет от роду преставился раб Божий, постоянный и почетный член Государственного совета, его высокоблагородие, полковник армейской пехоты в отставке, флигель-адъютант Свиты Его Императорского Величества и мой многолетний начальник и наставник Туманов Олег Васильевич. Человек незаурядного ума и энциклопедических знаний, он был в гуще всех событий и генерировал многие идеи научно-технического развития России и выбора ею политического пути. И что интересно, если спросить любого человека, кто такой полковник Туманов, тот удивленно пожмет плечами и скажет, да мало ли сколько сейчас полковников. Как в Корее, куда ни кинь палку, обязательно попадешь то в одного, а то и в двух Кимов сразу, потому что в России сейчас полковников столько же, сколько Кимов в Корее.

Что-то писать о своем начальнике я не собирался. Кто я такой? Терентьев Христофор Иванович. Обыкновенный канцелярский служащий. Дослужился до старшего писаря, носил погоны с тремя белыми лычками и думал, чем я буду заниматься, когда закончится срок моей срочной службы. Нет, так не по-канцелярски: срок срочной службы. Лучше: когда закончится срочная служба. Почерк у меня был хороший, писал без ошибок, был расторопным, норов свой не казал, чтобы начальство не сердить, а корешам своим спуску не давал, чтобы не заклевали. И тут появился он. Молодой штабс-капитан из далекого сибирского города, где он поручиком командовал ротой в губернском казачьем кадетском училище. А с ним пришли и легенды, что он за два дня дослужился от вольноопределяющегося до прапорщика. Что он терял память, а потом все вспомнил, и что он лично известен императорской фамилии, и что он не зря переведен из провинции в столицу. Вот тут я и подумал, что за этого человека нужно держаться двумя руками. Все, что от меня требовалось, это быстро выполнять все поручения и держать язык за зубами. Что я и делал. Перед самой войной я был полковым писарем, это как бы фельдфебель у строевых, затем подпрапорщиком, после войны стал зауряд-прапорщиком, так как был назначен начальником канцелярии на офицерской должности у полковника Туманова, а в отставку вышел уже поручиком с военным пенсионом и правом ношения мундира.

Пришла ко мне вдова усопшего Марфа Никаноровна Туманова-Веселова и передала записки моего бывшего начальника с просьбой разобраться в них и написать при возможности мемуарную книгу так, чтобы люди, знавшие полковника Туманова, вспомнили его, не забывали и рассказывали своим детям об этом замечательном человеке.

– Очень он вас уважал, Христофор Иванович, – сказала Марфа Никаноровна, – да и вы для нас давно стали своим человеком. Есть у меня еще одна мысль, боюсь ее кому-то высказать, кроме вас, но только вы не подумайте чего-то плохого и, если посчитаете ее безумной, то так и скажите.

Марфа Никаноровна была старше моего начальника, но женщины у нас в стране живут намного дольше мужчин, и женщина она умная, образованная, дипломированный врач, людям органы пересаживает, мертвых оживляет, но видно, что боится тех мыслей, какие ее одолевают. Мне тоже не с руки у нее их выпытывать. Пусть сама решится.

– Сдается мне, Христофор Иванович, – сказала она, – что нет в гробу супруга моего. Все видели, как его хоронили, но вот чувствую я, что нет его в домовине.

– Да где же он может быть? – изумился я. – Не Господь же Бог призвал его к себе в царствие небесное. Душа-то его давно уже там, а тело бренное в раю совсем не нужно.

– Откуда вы это знаете, Христофор Иванович? – засомневалась Марфа Никаноровна. – Я давно попам нашим не верю. Если бы не они, мы давно бы вперед шагали семимильными шагами и могли выяснить действительное наличие преисподней и царствия небесного.

– Окститесь, Марфа Никаноровна, – остановил я женщину, – это уже похоже на богохульство, а вот на каком основании мы можем проводить эксгумацию супруга вашего покойного, я даже в голову взять не могу.

– А вы почитайте записки супруга моего, тогда и у вас могут закрасться мысли о том, что нужно обязательно удостовериться в том, на месте ли его тело, – сказала Марфа Никаноровна. – Он писал их в году одна тысяча девятьсот пятьдесят девятом, как будто знал, что уже нужно подводить итоги. Я там к каждой части свои пояснения сделала и знаю, что он человек не нашего времени и мог вернуться к себе, в свое время. Вы, человек в разных канцелярских премудростях искушенный, возможно, что-то и придумаете, а кроме как к вам, мне и обратиться с такой просьбой не к кому. Никто же не поверит. Хорошо, если только пальцем у виска покрутят.

Я взял рукопись и заверил женщину, что мы что-нибудь придумаем. В душе я верил ей, потому что начальник мой был человеком особенным. Взять хотя бы тот случай, когда по его просьбе тульские умельцы смастерили патронную ленту для его револьвера. Он сам нарисовал чертеж и разработал проволочное скрепление патронных звеньев. Зато потом на офицерских соревнованиях он поразил всех, двадцать раз выстрелив из нагана без перезарядки. И он же свое изобретение забросил, как неперспективное. Вдаль человек глядел, а из игрушек всяких потом получаются очень даже дельные вещи.

Надо сказать, что мне тоже нужно свои записки о моей работе посмотреть. Когда меня назначили в качестве секретаря к штабс-капитану Туманову, то вызвали меня в секретариат Главного штаба, а там в небольшой комнатке меня ожидал начальник жандармского управления по Главному штабу полковник Петровас Сергей Васильевич. Пригласил присесть, налил стакан чая с сушками и давай ворковать, что я чуть ли не самый лучший унтер-офицер, которому доверили важную задачу по охране и сохранению секретов, известных моему новому начальнику, и что я должен помочь жандармскому управлению в вопросах безопасности и борьбы с ворогами, которые собираются украсть наши секреты.

Что тут сказать полковнику? Не будет же старший унтер-офицер, старший писарь говорить, что типа я не стукач и стучать на своего начальника не собираюсь. Тут моя карьера и была бы спета, уехал бы рядовым куда-нибудь в Туруханский край охранять штабеля дров.

– Так точно, – говорю полковнику, вскочив со стула.

– Да ты сиди, братец, – ласково так говорит он, – настояться еще успеешь. Тут только закавыка такая: мы не можем подойти к его благородию господину Туманову и сказать, что у вас не все в порядке. Нам нужно какое-то основание, а вот этим основанием будет твой сигнал.

– Понял, – сказал я, – а этот сигнал как, свистком или маханием руки подавать?

– Экий какой ты бестолковый, братец, – терпеливо сказал полковник, – сигнал – это записка, написанная тобой, в которой ты подробненько все и опишешь. А я тебе списочек вопросов дам, которые нас интересуют.

– Да как же так? – возмутился я. – Я все напишу, а канцелярские все прочитают, и пойдет обо мне слава, что я на своего начальника доношу. Нет, я так не согласен. Вы вопрос задавайте, я вам все расскажу, а писать ничего не буду. Любой мою бумагу возьмет и скажет, вот он какой старший писарь Терентьев Христофор Иванович.

Я давно понял, к чему клонит полковник, и просто издевался над ним, изображая из себя наивного простачка.

– Да ты не бойся, братец, – уговаривал меня полковник, – никто твою фамилию и имя не узнает, так как ты напишешь другую фамилию.

– Какую другую? – деланно изумился я.

– Какую себе придумаешь, – сказал полковник. – Вот тебе бумага, бери ручку и пиши. Подписка. Я такой-то и такой даю настоящую подписку жандармскому управлению Главного штаба в том, что буду добросовестно сотрудничать в охране государственных и военных секретов. В целях конспирации все свои донесения буду подписывать псевдонимом… А вот сейчас выбирай себе фамилию, – сказал полковник Петровас.

– Любую? – переспросил я.

– Любую, – подтвердил полковник.

– Халтурин, – сказал я.

– Нет, давай другую, – сказал Петровас.

– Чего так? – не понял я.

– Не надо выбирать фамилии террористов, – сказал он.

– Ну, тогда Колумб, – сказал я.

– А это еще что за хрень? – начал свирепеть полковник.

– Ну, я Христофор, а фамилию, значит, придумал Колумб, тот, который Америку открыл, – сказал я.

– Ну, вот что, грамотей, пиши фамилию Разин, раз тебя все на разбойников да на иностранцев тянет, – сказал жандарм.

Я написал и расписался. Полковник расписочку так аккуратно промокнул мягкой бумагой и в папочку положил.

– Запомни, с этого дня ты Разин и не вздумай никому говорить об этом, а то за разглашение государственных секретов ответственность имеется вплоть до каторжных работ.

В течение последующих трех месяцев я трижды встречался с полковником Петровасом и докладывал ему, кто приходил к штабс-капитану Туманову и какие чертежи приносили ему на рассмотрение. Эка невидаль, в канцелярии все это занесено в журналы учета документов, а список посетителей ведется в книге учета. Возьми эти журналы и делай выписки, если так тебе это нужно.

– Это все хорошо, – говорил мне полковник, – но мне нужно знать, какие они речи ведут, как ругают правительство и государя нашего императора с его супругой. Вот что самое главное.

– Понял, – сказал я, – значит, военную тайну мы будем пускать побоку?

– Как это побоку? – встрепенулся полковник. – Давай выкладывай, что там есть по военной тайне.

– Так что, ваше высокоблагородие, – доложил я, – почти все изобретатели оружия и техники не держат язык за зубами и везде хвалятся своими разработками, о чем пишут даже в газетах. А враг не дремлет, – и я многозначительно поднял вверх указательный палец. – Фамилий я не знаю, но слышал, что один изобретатель танка пытается пробиться к его императорскому величеству, а танк-то совершенно негодный. Вот бы его врагу и подсунуть. Пусть они возятся с этими железяками.

– Молодец, Терентьев, – похвалил меня полковник, – давай, бди, наше дело правое и мы победим.

– Рад стараться, ваше высокоблагородие, – отрапортовал я, повернулся и вышел из потайной комнатки в секретариате Главного штаба.

Если бы еще полковник знал, что обо всем я докладывал с санкции его благородия штабс-капитана Туманова. Анализируя действия своего непосредственного начальника, я, безусловно, прихожу к выводу о том, что он был не меньшим специалистом в работе, которой заведовал жандармский полковник Петровас. Но об этом я расскажу попозже, по мере ознакомления с бумагами усопшего и расшифровки моих давних записей.

Еще я размышлял, как будут выглядеть пометки Марфы Никаноровны и мои записи в памятных записках его благородия, и пришел к выводу, что они нужны для того, чтобы показать, что он был не один, что вокруг были близкие ему люди и они видели все происходящее немного с другого ракурса, чем наш друг. С другой стороны, я в этом вопросе не первый. Всем памятен нашумевший роман Ричарда Олдингтона «Смерть героя», где повествование главного героя переплетается с описаниями автора, и уже непонятно, кто из них есть кто. Я думаю, что наш читатель тоже разберется в этих вопросах и, если понравится, будет читать мои записи и пометки Марфы Никаноровны. Если они ему не понравятся, то он может их пропустить и ничего не потеряет в дальнейшем прочтении записок его благородия.



Глава 2

– Товарищ курсант, ко мне!

Требовательный командный голос остановил меня в полушаге от здания железнодорожного вокзала в городе Свердловске, бывшем в свое время Екатеринбургом. За моей спиной стоял пехотный капитан с двумя патрульными солдатами.

Четко развернулся кругом, четко подошел, четко доложил о прибытии. Подал для проверки военный билет и отпускное удостоверение.

– Так-так, – приговаривал капитан, просматривая мои документы и особенно отпускное удостоверение со штампом Комитета государственной безопасности. – Почему нарушаете форму одежды? – грозно спросил он.

– Извините, товарищ капитан, – сказал я, – но у меня нет нарушений формы одежды, иначе меня бы не отпустили из училища в каникулярный отпуск.

– Как это нет нарушений формы одежды? – чуть не подпрыгнул капитан. – Почему у вас трехцветные погоны, так как курсантские погоны по всем наставлениям изготавливаются из солдатских погон путем нашивания на них ефрейторского галуна без всяких там малиновых кантов. Где вы взяли неуставной мундир? Всем военнослужащим срочной службы положены полушерстяные мундиры из диагонали, а не мундиры из чистой шерсти.

Похоже, что капитан был из тыловиков и разбирался в качестве мундирного сукна.

– Извините, товарищ капитан, – сказал я, – у нас все училище носит такую форму одежды, так как она была утверждена лично наркомом внутренних дел Берией Лаврентием Павловичем, который лично следил за формой одежды подведомственных ему пограничников. Можете посмотреть на мои погоны, они фабричного изготовления и цвет канта аналогичен цвету канта на моей фуражке.

Крыть капитану было нечем. Уставы у нас общие, а вот все остальные ведомственные документы особые. Так и хотелось сказать ему, что пограничные войска – это щит нашей родины, а все остальные войска – это шурупы в этом щите, но зачем дразнить гусей. В училище это у нас не культивировалось и пришло вместе с армейскими абитуриентами.

Повертев мои документы, капитан с сожалением вернул их мне, а так хотелось поставить на место этого курсанта в зеленой фуражке, да только ошибись он чуть-чуть, так его могут повести на правеж в госбезопасность, благо не так давно люди пропадали без вести в этих органах.

Взяв билет на поезд в воинской кассе, я пошел пообедать в вокзальный ресторан с огромной дверью высотой метра три, не меньше, но открывавшейся довольно легко.

Сделав заказ на обед в виде борща, отбивной котлеты и стакана чая, я закурил и осмотрелся вокруг. Волноваться мне было нечего. В то время в конце семидесятых годов курсантам военных училищ еще дозволялось посещать рестораны в военной форме. Мой огляд привел к тому, что на ум непроизвольно пришли известные строчки: «В ресторане по стенкам висят тут и там “Три медведя”, “Заколотый витязь”, за столом одиноко сидел капитан…»

Но тут открылась ресторанная дверь и в ресторан заглянула голова капитана из патруля.

– Так быть не может, – запротестовал я. – Капитан не имеет права задерживать меня в ресторане, а песня Высоцкого появилась в шестьдесят шестом году и не была широкоизвестной. А где официантка? Почему она не несет мне заказанный обед.

Я стал озираться и проснулся. Вокруг было что-то чужое, то есть я не дома и не в училище.

«Как могло так случиться, что я ничего не помню? – пронеслось в моей голове. – Хотя, почему же я не помню? Я все помню. Я шел по улице 10 лет Октября в направлении центра в районе старых домов в самом радужном настроении. Мне двадцать пять лет. Было лето. Я был в отпуске и ходил на свидание с хорошей девушкой. Был до синевы выбрит и слегка пьян. Пьян был не от спиртного, а от хорошего настроения. Внезапно передо мной возникла темная фигура.

– Мужик, огонька не найдется? – спросил он хриплым голосом.

Я достал коробок и сам зажег спичку».

Вспышка селитры была тем самым последним, что я помнил.

Голова была тяжелой, а руки шевелились. Я поднял левую руку, чтобы посмотреть на часы, но на руке не было часов.

«Похоже, что я нарвался на гопников», – снова пронеслись мысли в моей голове. Именно пронеслись, потому что я не мог сам мыслить.

Когда человек мыслит, он как бы проговаривает все то, о чем думает. А сейчас у меня в голове проносятся мысли, но я ничего не говорю. Я пытался вызвать еще какие-то мысли, но они не приходили, и я незаметно для себя уснул.

– Больной, просыпайтесь! – кто-то властно потряхивал мое плечо. Голос был женский, а не девичий, именно женский, женщины, которая уже узнала, что такое власть над мужчиной.

Я приоткрыл глаза и зажмурился от яркого света семилинейной керосиновой лампы, висевшей на высоте примерно двух с половиной метров от пола. В окне на улице была темнота.

«Чего они по ночам людей будят?» – пронеслась мысль в моей голове.

– Больной, просыпайтесь, сейчас вас будет осматривать доктор, – сказала женщина.

Я открыл глаза и увидел доктора в белом халате. Доктор был какой-то странный, седоватый, с бородкой клинышком, в пенсне, и медицинский халат на нем был какой-то старомодный с воротником-стойкой и, по-видимому, с завязками на спине. И что самое интересное, в левом верхнем кармане халата с красным крестом торчала деревянная слуховая трубка. Ну прямо как в кино про старые времена.

«Конечно, – подумал я, – это не слуховая трубка, а деревянный стетоскоп, изобретенный в 1816 году французским доктором Рене Лаеннеком. Раньше, по методу Гиппократа, врач прикладывал ухо к груди больного человека, чтобы выслушать тоны и биение сердца, но Лаеннек всегда испытывал чувство неудобства, когда ему приходилось прикладывать ухо к груди обнаженной женщины, практически касаясь их губами. И это было бы ничего, но в то время гигиена женщин желала быть лучшей, а у некоторых из них по телу бегали обыкновенные вши. Но откуда я все это знаю, если я никогда не увлекался историей медицины?»

– Здравствуйте, голубчик, – проговорил доктор, ощупывая мою голову. – Как мы сейчас чувствуем? – И, не дожидаясь ответа, попросил медсестру поднять мою рубашку. Затем он взял слуховую трубку-стетоскоп и стал прослушивать область груди, где находится сердце. – Дышите, не дышите, задержите дыхание. Так, очень хорошо, очень хорошо. Ну что же, голубчик, здоровье в порядке. Мускулатура у вас развитая. Никак занимаетесь по системе господина Мюллера? Ссадина на голове заживет в течение нескольких дней, но вы нас здорово напугали, не приходя в сознание в течение трех дней. Мы уже думали, что не сможем с вами побеседовать. Да, как вас звать-величать? И что это за странная одежда на вас? Вы понимаете, что я говорю? Может, вы иностранец? Шпрехен зи дойч?

Доктор еще что-то говорил, а я действительно не мог вспомнить, кто я такой и как меня зовут. Вот так прямо и не помню. Силился вспомнить, и мозг мой не проговаривал ни мое имя, кто я, кто мои родители, где я жил. Какая-то пустота в голове. Единственное, что мне влетело в голову – это старый постулат моего взводного командира в пограничном училище, то есть курсового офицера.

– Запомни, салага, – сказал он мне, висящему на турнике, – сильному спорт не нужен, слабого он погубит.

И я начал усиленно поднимать патронный ящик весом шестнадцать килограммов, чтобы из бывшего школьника-сосиски быстрее превратиться в накачанного курсанта-молодца.

Надо сказать, что меня удивила форма обращения «голубчик». Так обычно начальники в императорской России обращались к своим подчиненным или к тем, кто стоит в иерархии ниже его, чтобы подчеркнуть свой демократизм и расположение к подчиненному.

– Я ничего не знаю, – сказал я, – точнее, ничего не помню.

– Я так и думал, – воскликнул доктор, как Архимед, у которого из ванны вылилась вода, – это амнезия от удара по голове. – Он вскочил и забегал вокруг койки. – Это амнезия! – и он снова поднял вверх палец, как один очень известный персонаж в кино.

Я прикрыл глаза и увидел доктора в другой ситуации, а его картавый голосок утвердил меня в том, что он как две капли воды похож на Владимира Ильича Ленина, который вышел к собравшимся в актовом зале Смольного и произнес историческую фразу: «Пролетарская революция, о которой постоянно говорили большевики, свершилась!»

«Ур-ра-аа! – мысленно прокричал я про себя. – Мой мыслительный процесс включился и начал проговаривать мои мысли. Я уже что-то помню! И меня зовут, меня зовут… Никак меня не зовут. Что я помню, кроме Ленина? Ничего. Как была настоящая фамилия Ленина? Не помню. А ведь Ленина я вспомнил по ассоциации, и если я буду читать книги, то по ассоциациям восстановлю свою память и вернусь к прежней жизни. И потом, в какую глухомань меня занесло из города-миллионника, если здесь нет электричества в медицинском учреждении. У нас на северах даже в райцентрах есть свои театры, а для выработки электричества почти везде есть дизель-генераторные станции. И, в первую очередь, у медиков. Мало ли какая операция срочно потребуется».

– Какое сегодня число? – спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Января второго дня одна тысяча девятьсот седьмого года от Рождества Христова, восемь с половиной часов до полудня, – сказал доктор, – а что?

– Как я сюда попал и кто вы? – спросил я, ожидая услышать еще что-то более страшное, чем то, что я нахожусь в новом одна тысяча девятьсот седьмом году второго января и неизвестно где.

Глава 3

– Попали вы сюда, как и все с такими травмами. На руках и попечительством людей богобоязненных и милосердных, которые принесли вас сюда. Я – земский доктор Иванников Иннокентий Петрович, коллежский секретарь. Это – сестра милосердия Веселова Марфа Никаноровна, – сказал доктор. – А сейчас вы расскажете нам, кто вы и что вы делали в легкой одежде на сибирском морозе.

– Мне двадцать пять лет, я в отпуске, ходил на свидание к знакомой девушке. Когда возвращался домой, то ко мне подошел человек и попросил прикурить. Остальное я ничего не помню, – начал рассказывать я.

– А почему на вас была какая-то легкая и странная одежда и полуботинки на очень тонкой подошве? – поинтересовался доктор.

– Никакая не странная одежда, а обыкновенная, в которой ходят практически все, – сказал я и увидел на лицах доктора и сестры выражение некоторого удивления. Это насторожило меня. Если я буду говорить обо всем, что я вспомню, то меня загребут в сумасшедший дом по причине постоянного горячечного бреда, и чем больше я буду доказывать, что я не верблюд, тем сильнее у врачей будет желание подвергнуть меня современным методам лечения шизофрении, которые мало отличаются от пыток инквизиции в средние века. Тогда умственно больных лечили ледяными ваннами и ударами электрического тока. Надо же, я начал вспоминать историю, а это совершенно неплохо. – Ну, не все, конечно, – сказал я и засмеялся. – Просто у меня есть приятель, который разрабатывает перспективные модели одежды, и кое-что у него получается несколько странным, но я у него в качестве манекена и испытателя этой одежды. И знаете, скажу вам по секрету, достаточно удобная одежда, и пригодна как для светских раутов, так и для повседневного ношения. Вот и получилась у меня прогулка в новой одежде. А что, пальто и шапки на мне не было? – задал я вопрос, отклоняющий от дальнейшего обсуждения скользкой темы моей одежды.

– Нет, пальто и шапки на вас не было, – сказал доктор.

– Жаль, – задумчиво сказал я, – а какая была хорошая шапка-москвичка из цигейки и пальто из бобрика с бархатным воротником. И перчаток при мне не было? – задал я последний уклоняющий от темы вопрос.

– И перчаток не было, – подтвердил доктор. – А где вы живете, как вас записать в истории болезни и кому сообщить о вашем нахождении?

– Не помню, – сказал я.

– Ну да, – сказал доктор, – скоро к вам придет представитель полиции и запишет ваши данные, чтобы сделать запрос по поиску ваших родственников и знакомых.

«Полиция, – снова я начал мыслить, – неужели сейчас действительно девятьсот седьмой год, потому что в мое время полиции не было, а была милиция? Полицию уничтожили в тысяча девятьсот семнадцатом году. Вместе с жандармами. Бабы толпами с ухватами и кочергами ходили убивать городовых. Зря они это делали, но и городовые своими действиями до этого заработали на свой хребет. Потом Гитлер начал рассаживать везде полицаев, и они сполна получили по своим заслугам перед населением после освобождения. В нашей стране полицаям никогда не бывать, слишком уж ярко их расписала коммунистическая пропаганда. Мы еще с детского садика знали, что полицейский или полицай – это записная сволочь, на которой клейма ставить некуда. Полицаи в странах капитализма избивают дубинками своих граждан, борющихся за свои права и достойную жизнь, защищают мафию и капиталистов».

За окном уже заметно посерело, и я на глазок определил, что времени около девяти часов утра. Рано встают люди, а тут приоткрылась дверь и молодой человек просунул в комнату светловолосую голову и спросил:

– К вам можно, Иннокентий Петрович?

– Заходите, заходите, Николай Иванович, – приветливо сказал доктор, – по вам можно часы проверять. Приходите вовремя, как курьерский поезд.

– Ну, вы уж сравните, Иннокентий Петрович, – зарокотал смехом человек в военном мундире с узкими серебряными офицерскими погонами с одним оранжевым просветом и двумя золотыми звездочками вдоль просвета, пожимая руку доктора. – Как чувствует наш таинственный больной? – задал он общий вопрос.

– Идет на поправку, дня через два будет на ногах, если только что-то вспомнит, – сказал доктор. – Амнезия-с, это штука серьезная. Как контузия артиллерийская. К нам привозили увечных воинов с Маньчжурского фронта, у которых память отшибло, но у тех документы при себе были, да и амнезия со временем проходила, когда приезжали родные и восстанавливалась ассоциативная память.

– Ладно, – сказал военный, – начнем процедуру. Сударь, – обратился он ко мне, – я помощник участкового пристава губернский секретарь Иванов-третий. Сейчас мы с вами заполним запросный лист и, возможно, во время его заполнения вы что-то сможете вспомнить, да и Иннокентий Петрович нам поможет в этом деле.

Он открыл папку, достал два листа бумаги и перьевую ручку. Пузырек с чернилами он достал из кармана. Пузырек с достаточно широким горлом, заткнутый пробкой, которая использовалась в качестве приспособления для чистки перьев. Чернила фиолетовые, самые распространенные во всех канцеляриях, да и я в детстве писал перьевой ручкой в начальной школе. Особенно нас мучило чистописание. Зато потом почерк был понятный и сравнительно красивый. Трудно в ученье, легко в бою, – говорил генерал Суворов. Так, а это откуда? От верблюда. На лозунге было написано: тяжело в ученье, легко в бою. Это был лозунг, написанный белилами на красном полотне справа от экрана в клубе нашего училища. Так я же окончил пограничное училище в Алма-Ате. И когда я получил офицерское звание, мне был неполный двадцать один год. И это было четыре года назад. Но не буду же я об этом говорить, что родился в одна тысяча девятьсот шестидесятом году. В 1977 году поступил в пограничное училище и окончил его через четыре года в 1981 году. Служил на границе в Туркмении, приехал поступать в военную академию и оказался здесь в одна тысяча девятьсот седьмом году среди зимы. Как? Каким образом? Да расскажи я им такое, меня тут же скрутят, наширяют антидепрессантов и галоперидолов и наденут смирительную рубашку. Ну что же, амнезия так амнезия.

Как мне потом рассказывала жена, я очнулся утром на третьи сутки. Она как раз пришла в присутствие, а Иннокентий Петрович дежурил. Я выглядел неплохо, потому что перед этим вечером она меня побрила. Короткая прическа делала мою голову аккуратной, а лицо симпатичным. Она быстро принесла кружку горячего и сладкого чая с небольшим количеством спирта и заставила выпить его небольшими глотками, чтобы желудок быстрее заработал.

Когда помощник участкового пристава заполнял свои бумаги, ей показалось, что я отвечаю осмысленно и обдумываю каждый вопрос, что-то вспоминая или подбирая благоприятный ответ. Бдительность у медиков проснулась в девятьсот пятом году, когда полиция к ним приходила и рассказывала, как нужно выявлять японских агентов, которые распространились по всему Дальнему Востоку и Сибири.

Глава 4

Иванов-третий поставил бутылочку с чернилами на табурет, принесенный Марфой Никаноровной, разложил на коленях папку с вынутыми листами бумаги и задал первый вопрос.

– Ваша фамилия?

– Не помню.

– Имя?

– Не помню.

– Имя вашего отца?

– Не помню.

– В каком году вы родились?

– Не помню.

– В какой губернии, в каком уезде, в каком населенном пункте вы родились?

– Не помню.

– Образование?

– Не знаю, не помню.

– Читать умеете?

– Умею.

– Прочитайте текст, – и он дал мне листок с типографским текстом.

Я начал быстро и бойко читать, несмотря на всякие знаки «ять» и буквы «и» латинского типа с одной или двумя точками сверху, как в украинском языке, где i обозначает «и», а п с двумя точками обозначает «йи».



– Его императорским величеством государем императором был издан Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка»:

«Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав.

Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий, поставленных от Нас властей».

– Дельно, – сказал Иванов-третий. – У нас и профессора так бойко вряд ли прочитают. – Математику знаете?

– Знаю.

– Арифметику?

– Почему арифметику? – оскорбился я. У нас в училище высшее образование давали на основе математики, которая на границе была абсолютно не нужна. – Знаю алгебру, геометрию, тригонометрию, математический анализ.

– Что за математический анализ? – удивленно поднял брови Иванов-третий. Да и Иннокентий Петрович стоял и слушал с открытым ртом.

– Ну, это исследование уравнений и тригонометрических функций, построение графиков, дифференцирование уравнений.

– Вы учились в университете?

– Не помню.

– Какие знаете иностранные языки?

– Немецкий.

– Скажите что-нибудь по-немецки, – предложил мне помощник участкового пристава.

– Drahtzäune sollen gefährliche Bereiche abdecken und das Vordringen des Feindes behindern.

– А что это такое? – спросил Иванов-третий. – Чувствую что-то военное, а вот точно перевести не могу.

Я перевел:

– Проволочные заграждения предназначены для прикрытия опасных направлений и затруднения продвижения противника.

– Откуда вы это знаете?

– Не знаю.

– Еще языки знаете?

– На начальном уровне фарси. Умею писать, читать, немного говорю и перевожу со словарем.

– Ну-ка, скажите что-нибудь на фарси, голубчик, – заинтересовался Иннокентий Петрович.

Я не стал стесняться и сказал:

– Рафиг данэшьяр, горухе забоне фарси баройе дарсе шома хазер аст.

– А это что? – чуть ли не хором спросили все трое.

– Это приветствие учителя перед началом урока. Давайте я вам это запишу на бумаге.

Я взял перо. Руки у меня не дрожали, и я достаточно красиво стал выводить арабские буквы справа налево: эр, алиф, эф, и, гэ, пробел, дэ, эн, ша, и, эр… И так далее.

– Я же говорила, что он из благородного сословия, – воскликнула Марфа Никаноровна. – Вы посмотрите на его руки. Руки нежные, сильные и мозоли только на подушечках, как у людей, которые занимаются гимнастикой. Или у военных.

– Так, запишем, – сказал Иванов-третий, – похоже, и память к вам возвращается. Рост у вас какой?

– Сто семьдесят пять сантиметров.

– Так, это получается два аршина, семь целых и две пятых вершка, – подсчитал полицейский. Намного же проще считать в сантиметрах, чем в вершках, аршинах, пядях, саженях и локтях.

Затем у меня описали тип лица, прическу, разрез глаз, расстояние между зрачками шестьдесят четыре миллиметра, размер и форму ушей, округлость лица, крепкое телосложение.

В графе образование – предположительно высшее. Сословие – предположительно благородное.

Снова спросили про имя и фамилию. Убей бог – не помню. Вероисповедание – не помню.

– Знаете ли молитвы?

– Вроде бы знаю.

– Прочитайте.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да прийдет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

– Это в столицах так читают, – сказал Иннокентий Петрович, – выходит, что исповедания православного. А по медицине что-нибудь знаете?

– А что например? – спросил я.

– А вот как простуду быстро вылечить? – спросил доктор.

– Насколько мне известно, – сказал я, – простуду лечить не надо. Замерзшего человека нужно согреть, напоить горячим чаем с липовым цветом и с малиновым вареньем и дать ему хорошенько отдохнуть. Если во время сна он вспотеет, то это будет очень хорошо. Лечить нужно последствия простуды, такие как воспаления верхних дыхательных путей, его еще называют катаром, бронхит и ангину. И вообще, простуду лечат семь дней. Если ее не лечить, то за неделю она сама проходит.

Последняя сентенция как-то озадачила доктора, и он задумался над шутейным постулатом.

– Вы случайно не врач? – заинтересованно спросил меня Иннокентий Петрович. – Откуда вы все это знаете? И почему человека нужно поить с малиновым вареньем, а не с медом?

– Можно и с медом, – согласился я, – но в горячем чае мед теряет большинство своих лечебных свойств, а в малиновом варенье очень много салицилатов – составной части ацетилсалициловой кислоты или аспирина, который является болеутоляющим, жаропонижающим и противовоспалительным средством.

– Аспирин – это новый препарат, заграничный, и у нас его не так много, в основном в порошках, но из столицы привозят и в таблетках, – сказал доктор, – и он еще малоизученный.

– Мне кажется, что это лекарство очень перспективное, и оно будет применяться при лечении многих болезней, – сказал я. – Некоторые врачи используют отвар коры белой ивы, в которой много салицилатов, но при приеме отвара возникают боли в животе и начинается рвота. Аспирин нужно всегда иметь при себе на случай сердечного приступа. Он разжижает кровь и улучшает кровообращение, обеспечивая доступ кислорода к сердечной мышце – миокарду.

– А может, вы закончили медицинский университет? – с надеждой спросил Иннокентий Петрович, но я отрицательно покачал головой.

Глава 5

К десяти часам до полудня мы закончили все формальности, и Иванов-третий, собрав все бумаги и спрятав в карман бутылочку-чернильницу, ушел в свое присутствие.

Оказалось, что моя кровать стояла в просторном кабинете Иннокентия Петровича, который одновременно был и смотровой комнатой, где велся ежедневный прием. А я все думал, что я единственный больной в этой земской больничке.

Марфа Никаноровна принесла китайский столик на ножках и поставила его на кровать прямо передо мной. Это был поздний завтрак человека, который не ел три дня. Кружка с горячим куриным бульоном, белая булка и темный чай в фарфоровой кружке.

– Только не кушайте быстро, а тщательно прожевывайте, чтобы не было болей в кишечнике, – предупредила меня сестра милосердия.

Как я ни старался кушать медленно и прожевывать пищу, но все принесенное я съел в мгновение ока, как собака, и запил все ароматным и сладким чаем.

Еда меня разморила, и я заснул.

Мне снились военные сны. Я даже обрадовался этому, потому что во сне я могу узнать, как меня зовут, откуда и кто я. Безвестность – это очень плохое состояние. Но все курсанты и командиры обращались друг к другу только по воинским званиям, точно так же обращались ко мне. И тут я увидел командира нашего дивизиона по кличке Швабер. Боевой сержант-артиллерист, дошедший со своей пушчонкой до Берлина, ставший офицером после войны и дослужившийся до полковника уже в наше время. Однажды, когда мы ждали высокую комиссию, он схватил швабру дневального и вымыл то место, которое ему показалось недостаточно вымытым. С тех пор кличка Швабер к нему прилепилась намертво. Впрочем, офицер должен уметь делать все и даже показать солдату, как нужно мыть пол, а после этого снимать с солдата семь шкур за плохо вымытое помещение. Курсантская форма почти такая же, как и солдатская, разве что пуговицы блестящие и сапоги хромовые, да ткань на мундире повыше качеством, но четыре года солдатской жизни делали офицера знатоком воинской жизни и его требовательность поддерживала боеспособность армии.

И вот смотрю я, идет ко мне командир дивизиона. Встал я небрежно, чтобы получить замечание за отсутствие строевого вида, а он как рявкнет мне:

– Товарищ курсант! Вы как стоите перед полковником!

И фамилию мою не назвал.

Подходил я к своим друзьям, которые занимались на спортивной площадке, и никто не называл меня по имени или по фамилии. Сговорились, что ли? Да и я не помнил их фамилий и имен, даже фамилии Швабера не помнил, а должен был.

Проснулся я часов около пяти после полудня, как раз за окном сереть стало. Зимний день короток, а спать после обеда нужно не долго, час-полтора, чтобы не потерять послеобеденную работоспособность. Но вставать надо всегда ранее пяти часов, потому что это время начала заката солнца и после этого времени наступает состояние похмелья ото сна. А у меня был осознанный сон, а не состояние в состоянии полного беспамятства. Главное, что я начал мыслить.

Спиной ко мне сидел Иннокентий Петрович и что-то писал. На столе около него стояла керосиновая лампа.

– Чего электричество в больницу не проведете, Иннокентий Петрович? – спросил я его.

Доктор от неожиданности вздрогнул и повернулся ко мне.

– Вы понимаете, – сказал он с видом специалиста, – электричество не продается бидонами, как керосин для ламп. Его в лампу не зальешь и спичкой или лучиной не зажжешь. Сначала нужно построить электростанцию водяного типа на реке или парового типа со сжиганием дров либо каменного угля, чтобы привести в действие паровую машину, которая будет раскручивать динамо, вырабатывающее электрический ток. А как доставить этот ток до больницы? Для этого нужно через каждые пятьдесят саженей поставить деревянные столбы, на столбы навесить на фарфоровых изоляторах медные провода, в больнице провести проводку с электрическими лампочками господина Сименса и только тогда в больнице будет электрическое освещение. А знаете, сколько это стоит? Баснословные деньги.

– А мне кажется, что в электричестве наше будущее, – сказал я. – Все дома будут освещены. Поезда будут ходить на электрической тяге. По городам будут ходить электрическое конки и электрические машины, перевозящие людей из одного места в другое…

– Ну, вы и фантазер, батенька, – засмеялся доктор. – Хотя лет через сто, возможно, такое и будет. Только, как сказал один поэт: «Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».

– Это сказал поэт Николай Некрасов по поводу строительства Транссибирской магистрали, – сказал я.

– Э-э, батенька, да вы нигилист, – сказал Иннокентий Петрович. – Это стихотворение малоизвестно, а вот как оно стало известно вам, потерявшему начисто память, это очень даже странно.

– Ничего странного, – сказал я, – травмы в области головы и головного мозга пробуждают те способности человека, о которых он не мечтал и которые не были открыты ему при рождении. Так что, даже я не удивлюсь, если буду открывать в себе все более новые качества. Сейчас меня интересуют более прозаические вопросы. И первый, самый главный – как мне быть дальше? По себе чувствую, что уже сегодня готов идти куда угодно. А вот куда? Где жить? Во что одеваться? Где взять на это средства? Чем заниматься? Как подтвердить то, что я умею делать? Как влиться в общество? Видите, миллион вопросов и ни одного ответа. У меня здесь нет ни одного знакомого человека, и я не знаю ничего. Новорожденному младенцу намного лучше, чем мне. А что если полиция не найдет моих родственников или знакомых? У меня даже документов нет, и я не знаю, кто я такой.

В это время в кабинет вошла Марфа Никаноровна с подносом, на котором был накрыт чай на полдник.

– Вы извините, Иннокентий Петрович, – сказала она, – я нечаянно услышала концовку вашего разговора и хочу сказать, что я живу одна в небольшом доме, и могла бы предложить нашему больному снимать комнату в моем доме. С оплатой после того, как он найдет для себя занятие со средствами для проживания.

– Очень хорошее предложение, Марфа Никаноровна, – сказал доктор, – а я со своей стороны буду помогать в административных вопросах и по мере возможности окажу материальную поддержку.

Я был так растроган, что даже не мог сказать чего-то. Просто приложил левую руку к сердцу и склонил голову в знак признательности.

Моя благодарность была понята и принята, и мы чувствовали себя сообщниками в одном деле.

– Кстати, Иннокентий Петрович, – сказал я, – аспирин эффективен для лечения мигрени, но при болезнях желудка может вызывать воспаление и кровотечение. Аспирин разжижает кровь и помогает при атеросклерозе и тромбофлебите. Помогает и при подагре. Исследования еще ведутся, но как говорится, доктора знают все, чтобы не навредить больному.

– Откуда вы все это знаете? – спросил доктор.

– Не знаю, – сказал я.

Лучше прикрываться отсутствием памяти, чем давать пророчества на будущее.

Перед выпиской я обошел земскую больницу, удивился ее простоте и содержанию в чистом состоянии. Больные в основном из простого народа, а в приемном отделении всегда толпа больных, идущих с утра и до позднего вечера, и я представляю ту нагрузку, которая была у земских врачей. Часто бывает, что вовремя оказанная небольшая медицинская помощь предотвращает очень сложные заболевания в будущем.

– Когда ты писал эту книгу, – рассказывала мне потом жена моя Марфа Никаноровна, – я старалась тебе не мешать и не выспрашивать, что это ты так увлеченно пишешь. Если что нужно, то сам скажешь, а женское любопытство наоборот вызовет скрытность, да и просто помешает свободному изложению происходящих событий. Так что, я дождусь своего времени, когда ты предложишь прочитать свою книгу и даже прокомментировать все написанное.


Суженого моего принесли в тулупе мужики, которые нашли его лежащим на улице. Русский народ добросердный, может и на улицу выгнать, а может и погибающего спасти.

Посмотрели мы с Иннокентием Петровичем, а он и вовсе не живой. Замерз. Весь синий, скрючился. Мужики развели руками и ушли. И за то им спасибо.

Я достала из кармана дамское круглое зеркальце и приложила его к носу. И вдруг на зеркале обнаружилась маленькая испарина. Живой! Тут и Иннокентий Петрович через трубку стал его слушать.

– Срочно раздеваем его и будем растирать спиртом, – приказал он.

Я стала его раздевать, а у него руки не разгибаются. Я сняла галстук, расстегнула рубашку и стала натирать грудь спиртом. Иннокентий Петрович взял столовую ложку, разжал ему зубы и влил в рот немного спирта. И тут я почувствовала дыхание. Я сбегала к вешалке и принесла мои шерстяные рукавички, которыми стала растирать тело, чтобы не повредить кожу. Моя бабушка всегда растирала шерстью мои руки, когда я сильно мерзла. Еще она заставляла гладить свои волосы, чтобы замерзшие руки быстрее согрелись.

Потихоньку мы сняли с него рубашку, полуботинки, носки, брюки, и он остался в таких коротеньких трусиках, которые он потом называл плавками и в которых потом плавал в реке.

Напоить бы его горячим чаем, да он все время находился в бессознательном состоянии.

В общине сестер милосердия при Российском обществе Красного Креста нам рассказывали, что в стародавние времена пораненного или замерзшего воина сначала вели в баню, а потом в постель к нему клали ладную девку, которая своим телом согревала его и тем самым лечила. И человек, жизнь которого висела на волоске, быстро выздоравливал, а его физическое состояние определялось по силе эрекции. Я бы тоже легла с ним и вылечила своим телом, если бы вокруг никого не было. На дворе двадцатый век, мы люди современные, но меня бы никто не понял, а только осудил. Поэтому мы его завернули в теплые одеяла и оставили в кабинете Иннокентия Петровича, не перенося в общую палату. Я осталась дежурить с ним, чтобы помочь в случае чего


Как говорила мне потом Марфа Никаноровна, она кормила меня и напряженно думала, что сегодня-завтра меня выпишут – и куда я пойду? Без памяти, без одежды, без дома, без документов, без денег. За эти несколько дней она так привыкла ко мне, что уже называла меня своим, и где она сможет найти такого другого человека, которого как будто знает целую вечность и может потерять навсегда, если не сделает что-то решительное. Почему она так решила? Она видела, как я спокойно обращаюсь с медицинскими терминами, названиями лекарств и методикой лечения. А когда Иннокентий Петрович с видом знатока рассказывал мне, как производится электрификация, то видела мою снисходительную улыбку как человека, который прекрасно понимает в электричестве и может прочитать лекцию по этому вопросу. Поэтому она и предложила свою помощь в устройстве меня на жительство у себя дома и была благодарна Иннокентию Петровичу за его участие. Она прекрасно понимала, что скажут соседи по поводу нахождения в ее доме постороннего мужчины. Но, как говорится, на чужой роток не накинешь платок, и что тут ни говори соседям, все это будет щепками в разгорающийся костер. Она надеялась, что я вспомню все забытое, расправлю крылья, стану прекрасным лебедем, который умчит ее свое царство-государство, где она будет царевной и помощницей во всем.

Глава 6

Интересно и складно пишет полковник Туманов, и сразу становится понятно, почему он так быстро продвинулся в науках и по военной службе. Он ничего мне не говорил, как он служил в Туркмении, но мне кажется, что простому офицеру не с руки заниматься изучением сопредельного языка без возможности общения с носителем его и постоянного совершенствования.

Примерно месяца через три после того, как мне пришлось написать расписку о секретном сотрудничестве с полковником Петровасом, штабс-капитан Туманов в конце присутственного времени достал из своего стола граненый стакан, засургученную бутылку хлебного вина и порезанные на тарелочку хлеб и колбасу. Аккуратно сбив сургуч с горлышка и откупорив бутылку, он налил вино в стакан, подвинул его мне и сказал:

– Ну, давай, Христофор Иванович, пей до дна за свое будущее.

– Так нельзя же в присутствии водку пить, ваше благородие, – запротестовал я, – меня же под арест отправят и лычки снимут.

– Не боись, – сказал Олег Васильевич, – я твой начальник и разрешаю тебе выпить.

Чувствую, что дело тут неладное. Мягко капитан стелет, да жестко придется спать. Не зря он про будущее заговорил. Вероятно, сократит меня и возьмет другого, более расторопного и надежного. Лучше сразу повиниться, как говорят, повинную голову и меч не сечет.

– Ваше благородие, – говорю ему, – я уже три месяца хожу на секретный доклад к жандармскому полковнику Петровасу, докладываю ему о сохранении военной и государственной тайны, а от меня все требуют рассказывать, кто и как ругает его императорское величество и все его семейство. Вот, теперь делайте со мной что хотите, – и я махом выпил весь стакан горькой, закусив кусочком колбаски. Пропадать так с музыкой.

– Садись, – коротко сказал Олег Васильевич. – Я давно по твоему поведению понял, что на тебя взвалили груз, который тебе тяжело и неприятно нести. Второе, ты никогда не бегал в канцелярию, все нужное курьер приносил сам, а тут три раза и примерно в один и тот же день по числу и по названию, и приходил оттуда без бумаг и раскрасневшийся как от вранья. Погоди, тебе еще вознаграждение будут давать в тридцать сребреников, и расписку придется писать за то, что получил их.

– Да я никогда… – вскочил я со стула.

– Сиди, – приказал мне Олег Васильевич. – Нужно все сущее использовать в своих целях. Любую, направленную на тебя силу, нужно перехватить и использовать ее как дополнение к своим усилиям. Усекаешь, к чему я это говорю?

– Никак нет, ваше благородие, – отвечаю я, хотя было у меня внутреннее понимание того, что если на тебя напали с ножом, то нож этот нужно выхватить и им же поразить нападавшего. Или, как я читал в газете, объявился тут мастер японской борьбы джиу-джитсу, который за три рубля в месяц обещал научить справляться с любым противником, используя силу противника. – Слышал я, что я в японской борьбе принято использовать силу противника для победы над ним.

– Браво, Христофор Иванович, – воскликнул его благородие. – В самую точку попал. Кто у нас самые сильные в государстве, кроме царя? Жандармы! Они проникли не только во все ячейки общества нашего, но и в армию, хотя армейские офицеры считают зазорным подавать руку жандармам, но это их мало волнует. Страна наша особая. В свое время генерал Ермолов Алексей Петрович просил императора Александра Первого произвести его в немцы за военные отличия. У нас ничего нет своего, все иностранное. Винтовки системы американского полковника Хайрема Бердана и австрийского оружейника Сильвестра Крнка, револьвер, разработанный бельгийскими промышленниками братьями Эмилем и Леоном Наганами, пулемет, разработанный британским оружейником американского происхождения Хайремом Максимом. Пистолеты Браунинга и Борхардта Люгера. Единственная винтовка, разработанная капитаном Мосиным, принята на вооружение под наименованием «трехлинейная винтовка образца 1891 года» без указания имени разработчика, и все потому, что она выиграла в соревновании с именитыми иностранными разработчиками оружия. И это касается не только оружия. Все изобретения приходят к нам из-за границы, а мы что, так хуже тех людей, которые работают за границей? Нет, мы нисколько не хуже. Мы хорошо все копируем и производим те же наганы и пулеметы «максим» у себя. Поверь мне, ходи-китайцы, как только сменят имперский строй на республиканский, начнут копировать всё и вся, и станут самыми развитыми чуть ли не на всем земном шаре. И нечего глаза делать круглыми. Уже давно доказано, что земля круглая, а не плоская, и что она не стоит на трех слонах, и те не стоят на трех китах посреди моря-океана, а летает вокруг солнца в необъятном космосе. А возьми тех же японцев, которым мы проиграли войну? Это были самураи с мечами и ножами. А стали скупать по всему миру изобретения и привлекать умных людей, и стало отсталое государство мировой державой. И если ее вовремя не остановить, то она подомнет под себя всю Юго-Восточную Азию и накостыляет американцам и всей Антанте, которая захватила себе колонии там. Наша с тобой задача – обеспечить внедрение у нас в России технических разработок наших отечественных изобретателей и на этой основе обеспечить промышленное развитие нашей страны, которая будет не только кормить весь мир, но и снабжать его горючим для машин и самолетов, и продавать все то, что раньше они сбагривали нам. И в этом нам будет помогать полковник Петровас и вся жандармская система России. Я тебе буду говорить, что тебе нужно докладывать, а он пусть работает на нас. Понял?

– Так точно, ваше благородие, – сказал я, а сам подумал, что ума у моего начальника большая палата и его нужно держаться как можно крепче. Только вот откуда он может знать, что китайцы с японцами будут самыми развитыми государствами?

– Давай, Христофор Иванович, закуси как следует и прибери тут, а я пойду домой, – сказал его благородие и ушел из присутствия.

Я сидел и думал о том, что нужно записать в специальную тетрадку то, о чем мы сейчас говорили. И записать нужно так, чтобы никто, кроме меня, это прочитать не смог. Завтра спрошу у его благородия, что он знает о способах шифрования записей. Если сейчас ничего не записать, то через день можно ничего и не вспомнить и все, о чем говорилось, канет в Лету, а туда кануло столько информации, что если ее достать оттуда, то сколько миллионов книг встанет на полки всех библиотек мира. И надо спросить его благородие, почему китайцев называют ходями?

Глава 7

Домик у Марфы Никаноровны был небольшой, из трех комнат, кухни, русской печи и с удобствами во дворе. Дом родительский, но родители не так давно умерли. Семья относилась к мещанскому сословию. Отец работал приказчиком в крупной торговой фирме и смог оплатить обучение дочери в гимназии. Затем Марфа Никаноровна обучалась в общине сестер милосердия при Российском обществе Красного Креста и получила квалификацию хирургической медсестры. Учеба и работа не способствовали созданию своей семьи, а потом родители стали престарелыми. Потом возраст стал таким, что замуж было выходить поздно, и она получила народное название старой девы. Старой деве было лет тридцать пять, но времена были суровыми и перспектив на семейную жизнь было откровенно мало.

От больницы до места жительства моей хозяйки нас за двадцать минут домчал извозчик.

Я надел свой костюм, в котором меня нашли. Пиджак, рубашка, галстук, брюки, носки, полуботинки, все было модным в наше время и выглядело немного странным в одна тысяча девятьсот седьмом году, но я сразу почувствовал себя человеком. Карманы были пусты. Ни бумажника, ни удостоверения личности офицера. Оно даже хорошо, что так. Как бы я объяснил, что являюсь старшим лейтенантом войск Комитета Государственной Безопасности СССР. А до этого Комитета при Совете Министров СССР. Что такое СССР? Что такое КГБ? И прочее. Лучше уж так. Если попаду обратно в свое время, то там сумею доказать, кто я такой. В моем личном деле, которое хранится в кадровых аппаратах в трех экземплярах, есть моя фотография, удостоверенная начальником кадрового органа.

У извозчика в кошеве был овчинный тулуп, в который меня завернули, чтобы я не замерз. Погода стояла солнечная, снег приятно хрустел, и лошади бежали ходко, выдыхая пар, который превращался в морозную бахрому на лошадиных головах.

В доме было тепло. Русская печь является прекрасным обогревательным аппаратом. На русской печи можно спать, греться, сушить одежду, готовить пищу, томить ее в тепле, выпекать хлеб и другие кондитерские изделия. В печи сделаны углубления, чтобы сушить носки, варежки. Есть специальные трубы, закрываемые никелированными или медными заглушками на цепочках, чтобы теплый воздух обогревал каждую комнату, так как русская печь стояла в центре дома и являлась общим нагревательным элементом. Это я так, по-современному, описываю прелести русской печи.

Города в 1907 году состояли в основном из индивидуальных деревянных домов, и каждое утро начиналось с того, что тысячи печей выпускали дым из своих труб. Если дым стелился над домами – значит, погода будет теплая. Если дымы идут вертикально вверх – то нужно одеваться потеплее, потому что грядет хороший морозец.

Мне была отведена небольшая комната с окном во двор. В комнате стояла простая кровать, заправленная кружевным покрывалом, и сверху были две большие подушки с вышивкой. В углу комод с кружевной салфеткой, на котором стояло небольшое зеркало, украшенное нарисованными краской в двух противоположных углах красными цветами на китайский манер. Зеркало было старое, и было видно, как по краям потрескалась амальгама. Но смотреться в зеркало было можно.

Около окна стоял столик, покрытый маленькой скатертью, и простой стул, созданный руками местного мастера.

– Располагайтесь, – сказала Марфа Никаноровна и показала мне, что есть в комоде. А там было только постельное белье.

– Марфа Никаноровна, – сказал я, – давайте мы определимся по моему нахождению здесь. В отношении квартирной платы не беспокойтесь, я выплачу все, как только начну зарабатывать. Это главное. Второе. Как видите, у меня вообще ничего нет, ни зубной щетки, ни зубной пасты, ни куска мыла, ни бритвенного станка и мыльного крема, ни расчески. Кстати, кто меня брил, пока я находился в отключке? Третье. Как мне одеться по-современному, чтобы можно было пройтись по организациям в поисках работы и подтвердить мою личность? Четвертое. Как будет организовано мое питание? И пятое. Какие обязанности по дому должен выполнять я? Я же не буду сидеть дома сложа руки или почитывая какую-нибудь книгу.

Перечень вопросов не поставил хозяйку в тупик.

– Квартплата квартплатой. Я надеюсь на вашу честность. Мыло находится у рукомойника и там же висит полотенце. Баню мы топим по субботам и в этот же день меняем белье. Столоваться будете здесь. Я дома только завтракаю и ужинаю, а обедаю в больнице. С одеждой что-нибудь придумаем. Купим по вашим размерам, чтобы вы не отличались от других людей. А в отношении обязанностей по дому я даже не знаю, что и нужно ответить. Вы мужчина. Если умеете что-то делать, то в кладовой есть отцовские инструменты. А брила вас я отцовской бритвой, – и она показала мне бритвенные принадлежности, лежащие в левом выдвижном ящике комода. Клинковая опасная бритва, помазок, медная чашечка для мыльной пены, пакет с мыльным порошком. – Бритва очень острая, открытая. Если хотите, то купим для вас новую, только ее придется долго править, чтобы она открылась. Сейчас появились станки американского промышленника Жиллета. Говорят, что очень удобные.

Молодец женщина. Конкретные вопросы. Конкретные ответы. Опасной бритвой я не брился ни разу, но попробуем.

Не знаю, по меркам 1907 года мужчина, может быть, не помогал женщине накрывать на стол, то есть не помогал по женскому хозяйству, но я с удовольствием нарезал хлеб, расставлял на столе чашки, ложки и помогал внести чугунок с вкусно пахнущими щами. Моя помощь, как мне показалось, стесняла Марфу Никаноровну. Из погреба достали кусок хорошо просоленного сала, а я наточил кухонный нож (разве умеют женщины точить ножи?) и нарезал сало тонкими пластинками.

Из буфета с посудой хозяйка достала две граненые рюмки на ножках и графинчик с ярко-рубиновой жидкостью. Похоже, настойка либо клюквенная, либо рябиновая.

– За выздоровление, – сказала Марфа Никаноровна и протянула рюмку в мою сторону. Хрустального звона не было, но это оказалась водка на клюкве, крепкая и без химического привкуса. Продуктус натуралес.

Как давно я не ел домашней пищи. Сало с мясными прожилками так и таяло во рту. Щи были наваристые и хорошо протомленные в печи. На второе была запеченная картошка со сметаной. Вторая рюмочка водки залакировала удовольствие от первой. Затем был чай с вареньем из крыжовника. А вот сейчас, после обеда, хорошо бы закурить сигарету и поблаженствовать.

– Если хотите закурить, то я сейчас принесу, – сказала хозяйка и вышла в свою комнату.

Через пару минут она вернулась, принеся фарфоровую пепельницу, коробку папирос «Дюшес» и спички.

– Я тоже с вами покурю, – сказала женщина, протягивая мне пачку.

Я открыл коробку, предложил папиросу даме, взял себе и прикуривал свою папиросу после дамы.

– А я думал, что вы староверка, кержачка, – сказал я, и мы оба засмеялись.

Марфа Никаноровна боялась, что мне не понравится простой крестьянско-мещанский домик и я буду воротить нос от нового жилья. Баре всегда живут не так, как простой народ. Но я сразу почувствовал себя как дома, и она отбросила все опасения, показав мне комнату, место умывания, бритвенные принадлежности. Так же естественно я стал помогать ей накрывать на стол и за столом вел себя скромно, как хозяин, который еще не вступил в свои права и выказывал полное уважение своей хозяйке. Скажите, какой женщине это не понравится? Наконец-то с появлением мужчины в ее доме появились остро наточенные ножи, которые режут все, к чему ими прикоснешься. А с каким юмором я отнесся к тому, что она курит? Многие медицинские работники курят, особенно когда им приходится работать в прозекторской.

Глава 8

После обеда был объявлен «адмиральский час», который закончился в сумерки. Копившееся напряжение спало и стало легко жить, ощущать себя человеком этого времени, отбросив в сторону заботы того, будущего времени. Всегда надо жить в том времени, какое сейчас на дворе. И в любое время нужно жить сегодняшним днем.

Когда я встал, были уже сумерки и на столе стояла керосиновая лампа, а Марфа Никаноровна сидела за столом с гитарой с красным бантом на грифе и перебирала гитарные струны, тихонько напевая:

Жалобно стонет ветер осенний,

Листья кружатся поблекшие.

Сердце наполнилось тяжким сомнением,

Помнится счастье ушедшее.

Помнятся летние ночи веселые,

Нежные речи приветные.

Очи лазурные, рученьки белые,

Ласки любви бесконечные.

Увидев меня, хозяйка резко прервала музыку и отложила гитару:

– Сейчас чай будем пить.

Я взял гитару хозяйки и прошелся по струнам сверху вниз. Она прекрасно звучала и была настроена человеком, явно обладавшим музыкальным слухом. В училище я брал уроки игры на гитаре у моего товарища, который прекрасно владел этим инструментом. За четыре года я довел уровень владения гитарой до уровня господина Высоцкого, бывшего популярным народным певцом моего времени.

– Я уже слышал этот романс на слова господина Пугачева в исполнении Вари Паниной, – сказал я, – попробую продолжить его, и если где-то буду фальшивить, то вы подпойте мне.

Я прокашлялся и постарался подстроиться под ту мелодию, которую играла Марфа Никаноровна, а затем негромко запел:

Все, что бывало, любил беззаветно я,

Все, во что верилось мне,

Все эти ласки и речи приветные

Были лишь грезы одне.

Грезы, так что же к чему пробуждения

Осень и холод, и тьма;

Ужель исчезла пора увлечения,

Счастье, любовь без ума.

Но ужель исчезли навеки дни счастия

И осужден я судьбой

Жить без любви и без слова участия,

Жить с моей старой тоской!

Мы пели на два голоса, и у нас очень здорово получилось. После окончания романса я поаплодировал музыкальным способностям хозяйки.

– Если я не найду работу, то мы сможем вместе с вами выступать с романсами, – сказал я, – и, уверен, общество ответит нам своей благодарностью.

– Фантазер вы, – засмеялась хозяйка, – давайте чай пить.

После чаепития оставалось примерно два часа личного времени до отхода ко сну. В России тогда ложились очень рано, кроме аристократов, ездивших туда-сюда с визитами, и богемной части населения, просыпавшихся сразу после полудня. Остальные вставали очень рано и шли по своим рабочим местам.

Телевизора не было, радио не было, компьютеров тоже не было. Хотя в мое время в СССР компьютеры были громоздкими электронно-вычислительными машинами (ЭВМ), площадью с огромную пятикомнатную квартиру, которые работали на перфокартах, и машины чуть поменьше, работавшие на перфолентах. Главными там были сотрудники-перфораторы, которые металлическим перфоратором пробивали дырочки в перфокартах и перфолентах.

Мир, как всегда, скаканул вперед нас лет на тридцать, а мы все кричали, что это мы самые первые, потому что не с чем было сравнивать, так как никто не мог выехать за границу, на страже которой стойко стояли советские пограничники, для которых «Границы СССР священны и неприкосновенны».

Западные писатели-фантасты писали, что ЭВМ будут совершенствоваться и проявят зачатки мышления, стараясь в этом приблизиться к мышлению человека. Они будут общаться между собой по всему миру и создадут международную сеть общения, которая так и будет называться по-английски «интер-нет», что переводится как «международная сеть».

Надо сказать, что с малой толикой моего вмешательства Россия стала пионером в компьютерной технике, видеосвязи, телевидении, авиации, космонавтике, – и все это было сделано трудами и знаниями наших соотечественников, сломавших заповедь о том, что нет пророков в своем Отечестве.

Марфа Никаноровна, убрав со стола, сидела у лампы и что-то вязала крючком, то ли новую салфетку, то ли кружевные манжеты, то ли воротник для платья сестры милосердия.

Я взял гитару и тихо перебирал струны, наслаждаясь их звучанием и ясно видимой вибрацией в зависимости от силы нажатия. И вдруг мне на память пришла шуточная песня о новобранце на войне.

– Я тут вспомнил одну шуточную песню про медиков и войну, – сказал я, – и ее нужно воспринимать с юмором.

И я запел студенческий шлягер на военную тематику:

Летят по небу самолеты-бомбовозы,

Хотят засыпать нас землей,

А я, молоденький солдатик,

Лет семнадцать-двадцать-тридцать

Лежу с оторванной ногой.

– А что такое самолеты-бомбовозы?

– Это просто так, для складности придумано, – сказал я. Это хорошо, что меня остановили, дальнейший текст песенки был не самым понятным и приятным для медицинских работников.

Надо поменьше рассказывать людям о том, чего еще нет у них. Страна православная, в переводе с латинского – ортодоксальная, попы там имеют важное значение и являются государственными служащими идеологического направления. Правящий Синод вообще контролирует деятельность армии, флота, министерств просвещения и юстиции. Есть даже ведомство православного вероисповедания, осуществляющее дискриминацию представителей других конфессий. Я всегда интересовался вопросами истории и имею отдаленное представление о нравах и порядках дореволюционной России.

– Вы знаете, – сказала Марфа Никаноровна, – мне кажется, что вы человек военный. Военные мотивы постоянно проскальзывают в вашей речи, а офицерская выправка так и прет из вас. Вы только не обижайтесь на это. Вам нужно будет поступить на военную службу, и вы сразу найдете себя, возможно, что и вспомните все, что забыли.

– Да уж, – сказал я, – был такой мудрец Козьма Прутков, так он по поводу военной службы говорил так: «Если хочешь быть красивым, поступи в гусары». Не всякому человеку даже гусарский мундир к лицу. Так что это палка о двух концах. Человек военный связан присягой, уставами, традициями, распорядком дня, судьбами подчиненных людей. Тут нужно крепко подумать.

– Вам мундир будет к лицу, – сказала хозяйка и стала убирать вязание в корзинку.

Кукушка в часах прокуковала десять раз.

Закончился первый день на свободе.

Я не сразу уснул, потому что обдумывал, как мне дальше жить и чем заниматься. Как это у Маяковского? Юноше, обдумывающему житье, решающему, делать жизнь с кого, скажу не задумываясь – делай ее с товарища Дзержинского. Я уже делал свою жизнь с Дзержинского. Наше пограничное училище носило имя выдающегося чекиста товарища Феликса Эдмундовича Дзержинского. Но не пойду же я к имперским властям и не скажу, что я офицер Комитета Государственной Безопасности и давайте, принимайте меня на воинскую службу поручиком. Нужно доказать, что я военный. И нужно доказать, что я не пролетарского происхождения, иначе путь в военную иерархию будет закрыт. И следующее. Нужно иметь разумную наглость и не скромничать в паблик рилейшенз (PR) своей персоны.

Отец мне рассказывал, что у них на войне были два лейтенанта. Один, как говорится – слуга царю и отец солдатам. Уважительный, требовательный, солдат обучал на совесть. А второй балабон, но выступал на всех собраниях, как только завидит начальство, так сразу начинает песочить своих солдат. Так вот этот балабон и пошел по службе, прыгая через ступеньки. Скольких он солдат положил, одному Богу известно, но к концу войны стал генералом. Так что и ты, сынок, в тени не сиди. Показывай, что ты многое умеешь, только упаси бог показать, что ты умнее своих начальников.

Марфа Никаноровна рассказывала потом, что когда я взял в руки гитару и стал петь романс, то этим я покорил ее окончательно. Вот, девушки и женщины, сознайтесь и скажите честно, у кого есть такой муж? Я не хвастаюсь. Но если счастье пришло в твой дом, то к нему нужно относиться бережно и ни в коем случае не гнать его от себя.

Глава 9

Проснулся я достаточно рано. Привык спать по восемь часов, вот внутренний будильник и разбудил.

Был седьмой час. Зажег лампу, стоящую на столе. Оделся, негоже в трусах бегать перед женщиной, сдающей тебе квартиру.

Марфа Никаноровна уже встала и растапливала русскую печь.

– Хлеб я не пеку, покупаю в булочной, а вот для обогрева печка хороша, – разъяснила она мне. – Когда дрова прогорят, кочергой нужно поворошить уголья, чтобы они стали мелкими, и дождаться, чтобы над ними погасли синенькие огоньки. Это угарный газ, могущий привести к смерти человека. После того, как угольки перестанут светиться, нужно закрыть вьюшку в трубе над печкой. Понятно?

– Так точно, – сказал я и попытался щелкнуть каблуками несуществующих сапог.

Мы оба засмеялись.

– Я, кажется, придумала, как вас одеть, – сказала хозяйка, – посоветуюсь с Иннокентием Петровичем. Думаю, что вам это понравится.

Завтракали свежим молоком с черным хлебом. Молочница приходила ровно в шесть часов. Обедать буду один.

После завтрака Марфа Никаноровна сняла мои мерки при помощи портновского сантиметра, в том числе и размер ноги.

– Сорок второй размер, – сказал я.

– Да, как раз длина стопы двадцать восемь сантиметров, – сказала Марфа Никаноровна.

– Откуда вы знаете, что двадцать восемь сантиметров это сорок второй размер? – удивился я.

– Это очень просто, – сказала Марфа Никаноровна. – Французы придумали, а мы поддержали предложение размер обувной колодки измерять в штихах. Один штих равен двум третям сантиметра. Двадцать восемь сантиметров делим на две трети. Это двадцать восемь умножаем на три и делим на два. В результате получается сорок два. Это и есть размер обуви.

– Здорово, – изумился я. – Вы просто специалист во всех вопросах.

– Да какой там специалист, – сказала Марфа Никаноровна, – просто знаю немного обо всем. Вы не помните, что ваш Козьма Прутков сказал о специалистах?

– Помню, – засмеялся я, – специалист подобен флюсу, полнота его односторонняя. А я знаю, что эрудированный человек знает все о немногом и понемногу обо всем.

– Какая-то мудреная формулировка про эрудитов, – сказала Марфа Никаноровна, – я пошла в присутствие, а вы тут осваивайтесь.

Я остался один. Чем заниматься дома, когда ты один и нет никаких средств массовой коммуникации? Никто тебе не позвонит, никто не обгадит тебя в соцсетях, которые появились в этом мире только в 1950 году, потому что весь научный и технический потенциал вместо мировой войны был направлен на развитие средств коммуникации, никто не сообщит о событиях, которые только что произошли в мире. В моем мире в 1985 году тоже не было соцсетей, но, худо-бедно, было радио и телевидение, да еще у меня была работа и к девяти часам я тоже должен был идти в присутствие с ненормированным рабочим днем, который волей начальственных лизоблюдов превращался в рабочий день без нормы. А тут еще перед моим исчезновением центральный комитет коммунистической партии принял постановление о борьбе с пьянством и алкоголизмом. Представляю, во что выльется эта борьба. Как бы кровушкой не захлебнулись от этой борьбы.

Итак, у меня есть два пути существования в этом старом и новом для меня мире.

Первый – пойти по пути революции. Найти ячейку социал-демократов, вступить в ее члены, благо я и так полноправный член КПСС, морально устойчив и идеологически выдержан, как пишут во всех характеристиках. Придется вести непримиримую борьбу за лидерство в партии, иначе зачем все это начинать. Кто у нас был в лидерах? Троцкий (Бронштейн) Лев Давидович, организатор и руководитель революции. Но тут приехали заграничные лидеры в опломбированном вагоне и перехватили революционный успех. Чем закончил Троцкий? Ледорубом по башке в сороковом году в Мексике от будущего полковника и Героя Советского Союза Рамона Меркадера. Чем закончили другие лидеры и идеологи революции? Пулей в застенках НКВД. Чем заканчивали руководители НКВД? Тем же самым. Внутрипартийная борьба штука кровавая и на нее нужна решимость довести дело борьбы до конца, чтобы вокруг не осталось ни одного конкурента и даже тех, кто может подумать о конкуренции.

Что будет потом? Потом будет работа по разложению царской армии, участвующей в Великой войне, и подзуживание либерально настроенной военной и гражданской интеллигенции на окончание войны без аннексий и контрибуций. Отречение царя и его казнь в будущем городе Свердловске. Гражданская война и разруха. В Великой войне безвозвратно потеряли почти миллион человек, зато в гражданскую повеселились на славу – десять миллионов потерь.

После Версальской конференции, поставившей точку в Великой войне, в числе проигравших оказались Германия и Россия. Весь мир просто бросил их в объятия друг другу. Потом мировой кризис в двадцать девятом году пригнал к нам американцев, которые построили нашу промышленность.

Затем начались репрессии в виде коллективизации, чисток и расстрелов среди всех слоев населения. Данные разные, но все историки склоняются к тому, что потери сопоставимы с потерями в гражданской войне с обеих сторон.

Потом Вторая великая война. Столкнулись два тирана. Один мечтал о коммунизме во всем мире, и как первый шаг – построение СССР от Лиссабона до Владивостока. В фильме про С. М. Кирова показали, как он мечтал выйти на балкон после какой-нибудь большой войны, а вокруг Советский Союз из республик так сорока. У второго тоже губа не дура – Европа от Лиссабона до границы с Азией по Уральским горам. Здесь как в борьбе сумо – кто первым толкнет своим пузом противника. Про потери во Второй войне говорить не буду – они астрономические. И состоят они из тех, кто погиб в боях с фашистами и кого расстреляли доблестные сотрудники правоохранительных органов, этих порядка двадцати пяти полнокровных дивизий.

И сейчас я спрошу у большевиков, коммунистов и националистов – вы что, хотите повторения этих жертв нашего народа, хотите повторить реки пролитой крови? Да и простой народ тоже должен задуматься над этим вопросом, прежде чем идти на выборы и поддерживать кого-то, кто кричит на всех углах, что они могут все это повторить.

Второй путь – участие в эволюционном развитии общества. Применить все свои знания и умения, чтобы не было трагедии нашего народа, чтобы страна наша расцветала, и чтобы «все флаги будут в гости к нам» не из боязни, а от авторитета и возможности чему-то поучиться у нас. А для этого мне нужно прочно легализоваться в этом обществе и стать тем, кто сможет повлиять на ход исторического процесса совсем не по тому пути, который совершили большевики.

Ладно, начнем день, а потом что-нибудь придумаем. Утро начинается с рассвета и утро офицера начинается с бритья.

Я взял теплую воду, полотенце и пошел в комнату бриться. В чашечке приготовил пену, намазал помазком лицо, это элементарно, а потом взял клинковую бритву, которая долго была в использовании и ее лезвие от заточки напоминало дугу. Меня как-то брили опасной бритвой, но та бритва была современной и в нее вставлялись половинки лезвий безопасной бритвы. В каком-то кино я видел, что опасную бритву заправляют на кожаном ремне, благо такой был в комплекте, который остался от отца Марфы Никаноровны.

Подправив на ремне опасную бритву, я приступил к процессу бритья. Натянув кожу на левой щеке, я начал сбривать выросшую за полтора суток щетину. Бритва скрипела, но сбривала волоски бороды. Потихоньку я начал приноравливаться, но в трех местах легонько порезался. Проведя рукой по лицу, я установил, что осталось немало огрехов, как у косаря, который спустя рукава косил выделенную ему делянку. Ладно, для первого раза сойдет.

Поискав перевязочные материалы, я нашел газету «Губернские ведомости» за прошедший год. Оторвав три полоски бумаги, я приложил их к местам порезов. Толстая пористая бумага прилипла и остановила кровотечение. Старый прием. Мой отец тоже брился опасной бритвой «Золинген», которую он привез из заграничной экскурсии в Германию в 1945 году, и когда были порезы после бритья, то он их заклеивал либо папиросной, либо газетной бумагой. Век живи, век учись.

Я закурил тонкую папиросу и рассмотрел коробку с папиросами. Похоже, что это дамские папиросы. На цветной коробке написано: папиросы «Дюшесъ», 20 штук, цена 6 копеек. Табачная фабрика Колобова и Петрова, С. Петербург. По углам восемь золотых медалей. В центре медальон с грудастой девушкой в платье с глубоким декольте и золотыми волосами, которая держит в руках маленький поднос с грушами. Но папиросы хороши, достаточно ароматны и не дерут горло, как самосад.

Подымливая папиросой, я взялся за газету. Последние числа 1906 года. Реклама, сообщения о получении чинов, награждении орденами, объявления о свадьбах и похоронах, получении новых колониальных товаров. На третьем листе статья корреспондента Демьяна Кривощекова «Что было и что нас ждет в будущем».

Статья была изложением событий, которые произошли в мире, и попыткой предсказать, что будет в этом, нынешнем 1907 году.

Год выдался насыщенным. Революционное движение пошло на спад.

В январе полиция разгромила Красноярскую, Гурийскую, Владивостокскую, Читинскую, Марковскую республики, разогнала Совет рабочих депутатов Баку.

В подмосковной Коломне прошло первое собрание членов Клуба любителей шахматной игры. Флигель-адъютант Джунковский утвердил Устав клуба.

В феврале в Англии спущен на воду первый дредноут.

В мае Всеобщая конфедерация труда Франции провела всеобщую забастовку промышленных рабочих с требованием установления восьмичасового рабочего дня.

В России состоялось первое заседание Первой Государственной думы Российской империи. Через месяц Дума была распущена, и большинство депутатов подписали Выборгское воззвание, призывающее к пассивному сопротивлению властям (гражданскому неповиновению), то есть не платить налоги, не ходить на военную службу и т. д.

В июле финский сейм принял Конституцию.

В ноябре вышел Указ о выходе крестьян из общины. Сейчас крестьяне могут свободно заселять пустующие территории империи.

Завершилась первая Сихотэ-Алиньская экспедиция штабс-капитана В. К. Арсеньева.

В декабре иранский шах подписал разработанную меджлисом конституцию.

В будущем 1907 году в России все будет хорошо.

Парень однозначно пропагандист, но он хорошо, хотя и кратко изложил основные события, происходившие в революционной России в 1906 году.

Глава 10

Дневное солнце осветило дом, он сразу как-то засиял и стал уютным местом прибежища для человека, который неизвестно как попал сюда и не знает, кто он такой.

Хотя, если признаться, он уже знает, кто он такой, просто не помнит имени, отчества и места жительства. Даже если бы он это помнил, то как бы это ему помогло? Его отец родился в 1922 году, а мать родилась в 1924 году. Дед родился в 1904 году и в 1907 году ему было всего три года. Кто мог подтвердить личность человека, который родится через пятьдесят три года? Никто.

По-моему, ничего искать и вспоминать не нужно. Нужно формировать личность с сегодняшнего дня. Нужно как-то заявить о себе. Но как? Думай, Вася, думай. А почему думать должен Вася, если меня зовут Олег? А Вася – это имя моего отца. Олег Васильевич. Достаточно редкое имя в России после того, «как ныне сбирался вещий Олег отмстить неразумным хазарам».

Что ты хорошо умел делать? Бренькал на гитаре вместе со своим учителем в дивизионном эстрадном оркестре. Хорошо стрелял, имел разряд по стрельбе. Получил хорошую кавалерийскую подготовку. Всем смешно, что в погранвойсках есть кавалерийские подразделения. А как по-другому охранять границу, где не то что техника, где и человек проходит с трудом? Умею фехтовать и рубить шашкой. Умею командовать взводом, ротой. Нужда заставит, смогу командовать и батальоном, а то и полком.

Следовательно, нужно подтвердить наличие военного и высшего образования, поступить на военную службу и делать карьеру. Или поступить на гражданскую службу, начиная с коллежского регистратора.

Попросим Иннокентия Петровича достать наставление по винтовке образца 1891 года, то есть винтовке капитана Мосина и пулемета Максима. Стрелял из обоих видов оружия, но в устройство не вникал. Потом нужно проштудировать уставы. А затем пойти сдавать экзамены экстерном.

Еще нужно не забывать, что в курсантские и офицерские времена баловался стишками гусарского типа. Может, это сегодня и пригодится?

В буфете в большой комнате я нашел перьевую ручку, чернильницу-проливайку с крышкой на деревянном письменном приборе и несколько листов бумаги примерно формата A4. Несколько листов были гербовыми, на просвет просвечивался государственный орел, и пара листов были простыми.

Проверив ручку, я положил бумагу на газету, чтобы просвечивающие газетные строки служили трафаретом для письма, и стал писать военно-лирические стихи, которые я помнил:

На бал спешу, как на свидание,

Пойдем мы с Вами в менуэте,

И знает офицерское собрание

О нашем чувственном секрете.

Судьба нас сводит ежедневно,

То мы гуляем в старом парке,

В манерах с Вами мы примерны,

Но мне от Ваших взглядов жарко.

Сегодня я пойду в атаку,

Скажу, что очень в Вас влюблен,

Есть реверс и живу в достатке,

И звездочка украсит мой погон.

И Ваш отец, советник статский,

Сам был когда-то капитаном,

Возможно, скажет он по-братски,

Что наша жизнь прекрасна в главном:

Любить и дорожить любовью

К жене, детишкам и стране —

России, Их защищать и даже кровью,

Чтобы они на свете жили.

Приду я завтра к Вам с визитом,

Мундир надену с орденами,

И Вам колечко с аметистом,

Чтобы удача была с нами.

Пусть завтра это будет завтра,

Сегодня мы летаем в танце,

Мы, как артисты из театра,

И лица наши все в румянце.

Олег Туманов

Получилось вроде бы неплохо. Сразу на чистовике. Единственное, не хватает ятей и прочей титы и фиты. Буду писать именно так. Кто-то же должен быть оригинальным и выступать за реформу русского языка, упрощая его для большего количества людей, желающих стать грамотными. И фамилия получилась романтическая.

Обедать не хотелось. В загнетке печи стоял чугунок со вчерашними щами. Кстати, печь я проверил, разворошил уголья и вовремя закрыл вьюшку, поэтому в доме было тепло и комфортно. Вообще, в деревянном доме живется и дышится легче.

В погребе я нашел мешок картофеля и небольшой бочонок соленых огурцов. На кухоньке видел бутылку с прованским маслом. Хорошая жареная картошка получится на ужин.

Насчет прованского масла я немного загнул. В бутылке было обыкновенное подсолнечное масло, это в старинных книгах все обязательно пользовались прованским маслом. Не забывайте, что это название оливкового масла, которое привозилось из французской провинции Прованс. А вы посмотрите и сравните цены подсолнечного и оливкового масла, в 1907 году эта разница тоже была немаленькой.

В подпечке отыскался таганок, лучина в дровяном сарае, а нажарить картошки плевое дело. Кстати, вы хоть знаете, что такое таганок и как им пользуются?

Таганок – это металлическое кольцо с тремя или четырьмя прикованными ножками. На кольцо ставится кастрюля, сковорода, казан, чугунок, а под ними из щепочек разводится костерок. И все это делается в поде русской печи. Готовится быстро и без всякой химии.

Кстати, для городских. Под – это горизонтальная поверхность в печи, на которую кладется топливо. Когда печка горит, то таганком не пользуются. Разводить таганок в поду – это хорошая мера пожарной безопасности, а так обычно таганок ставится на железный предпечек, который находится в зоне печной вытяжки.

Картошку я пожарил как раз к приходу из присутствия Марфы Никаноровны.

– Вы умеете готовить? – удивленно спросила моя хозяйка.

– Любой мужчина должен уметь готовить, на то он и охотник, – с гордостью ответил я.

Посмотрим, как у них там с мясом, и я ее угощу настоящим шашлыком или пожарю на тагане настоящие стейки.

После ужина я рассказал, как можно заработать на своем интеллекте. Стихотворение моей хозяйке понравилось.

Завтра Марфа Никаноровна отнесет мое стихотворение в редакцию газеты «Губернские ведомости», и посмотрим, что из этого получится. Лирика всегда была в цене.

Я сообщил своей хозяйке, что мое имя Олег, по батюшке Васильевич и прозвище Туманов. Она поинтересовалась, как получилось, что мои родители дали мне столь редкое в России великокняжеское имя Олег. Я сказал, что это имя как имя, не хуже других, и скоро в России будет столько Олегов, что все Иваны и Василии завидовать этому будут.

Глава 11

Я все-таки не забыл и спросил своего начальника, почему китайцев назвали ходями.

– Ходя – это искаженное китайское слово хуоцзя (huojia), то есть разбойник, – начал как всегда подробно объяснять его благородие. – Название произошло во время китайских набегов на российские поселения и крепости на колонизованных территориях вдоль рек Аргунь, Амур и Уссури.

– Действительно, разбойники, – согласился я. – Но мы им отобьем охотку нападать на исконные русские территории.

– В отношении исконности надо еще подумать, – сказал капитан. – Не так давно его превосходительство генерал-лейтенант Болховитинов Леонид Митрофанович написал большую статью под названием «Колонизация Дальнего Востока». Так что об исконности этих территорий можно говорить с натяжкой. Так и турки могут сказать, что их Стамбул и бывший Константинополь – это исконно турецкая земля, из которой пошел весь род турецкий. Не было там турок отродясь. Просто пришли кочевники, завоевали христианские земли и насадили силой ислам. Что бы вот ты, Христофор Иванович, сделал, если бы кто-то пришел в твою деревню, выгнал вас всех и сказал, что это его родовое гнездо и что его предки проживали тут бессчетное количество лет?

Я задумался над этим вопросом. Что вот мы, мужики, можем сделать против супостата, который сильнее нас? А ничего и не можем сделать, в пояс поклонимся, повинимся, типа, владей нами, батюшка, казни и милуй по своему усмотрению, а мы тебе рабами вечными будем, и еще будем благодарить за ежепятничную порку и вразумление на будущее. Примерно это вот и сказал его благородию.

– Я так и знал, – сказал господин капитан, – народ, который всю осязаемую историю провел в рабском состоянии, не может сам решать свою судьбу. Где-то я читал, что когда в Америке освободили африканских рабов и сняли с них ошейники, то многие приходили к хозяину и просили оставить им ошейники, так как без ошейников они не могут спать. Так и русский народ. Это не китайцы, которых много, но они никогда не забудут того, кто их освободил или прогнал с земель, на которых они хозяйничали сотни и тысячи лет. Поэтому они и нападали на русских поселенцев-колонизаторов. Совсем как в Северной Америке, которую колонизировали европейские переселенцы и которые уничтожили местное население – индейцев, корнями своими и обличьем напоминавших наши северные народы, дававшие отпор русским землепроходцам, то бишь завоевателям наподобие Ермака Тимофеевича с ватагою подельников. Ты вот почитай сочинения господина Фенимора Купера, который очень интересно описывал историю завоевания Америки. Возможно, что и в нашей стране найдется такой же Купер. Читал я писателя Семушкина, книга у него «Алитет уходит в горы». Как там чукчей цивилизовали и как они этому сопротивлялись. Хотя нет, подожди, это я чего-то напутал. Индейцы меня с мысли сбили. Так вот, китайцы еще отомстят нам за то, что мы отняли у них Дальний Восток. Они планировали его полностью заселить и воспользоваться всеми тамошними богатствами, а мы им дорогу и перекрыли, а у них самих неполадки в государстве их были, вот они и не смогли нам противостоять как следует. Китайский мудрец Лао-цзы сказал: «Если кто-то причинил тебе зло, не мсти. Сядь на берегу реки, и вскоре ты увидишь, как мимо тебя проплывет труп твоего врага». По этой причине мы никак не можем поворачиваться к Китаю спиной и никогда он не будет нашим другом и партнером.

Его благородие после этих слов стал задумчиво покачиваться на стуле и о чем-то думать. Наконец, он сказал:

– Слушай сюда, Христофор Иванович, ширина и длина твоих лычек будет зависеть от длины твоего языка. Я на тебе пробую новые идеи, и как только увижу понятие в твоих глазах, то считаю, что я понятно довел мысль. Мои указания записывай в тетрадь, чтобы не забыть, а о том, о чем мы говорим, забывай сразу. Хотя можешь и записать для книги воспоминаний обо мне, но только шифром. Я тебя научу, как это делать.

Я действительно собирался и дальше служить на военной службе. Должность писаря непыльная, дает доход, государственное обеспечение и возможность выслужиться, если не в офицеры, то в классные чиновники и, хотя погоны будут не военные, но титуловать будут вашим благородием. А для этого начальника своего нужно уважать и становиться незаменимым для него сотрудником.

– А я умею шифры делать, – доложил я. – В нашей церковно-приходской школе преподобный отец переписывался с учительшей из сельской школы. Мы записки носили туда и сюда, а там одни цифры. Мы подглядели, как батюшка записки пишет, и заметили, что он пишет при помощи молитвенника. Спичкой в левой руке отсчитывает количество букв от края страницы и количество строк сверху. И получалось четыре цифры. Мы переписывали записки и при помощи молитвенника по странице батюшки расшифровывали эти послания. Долго это шифровать. Короткую записку зашифровать можно, а вот длинный текст займет очень много времени.

– Ничего, – сказал его благородие, – я научу тебя более эффективному способу шифрования по методу господина Конан Дойля.

Глава 12

На следующий день я не брился, чтобы у меня зажили порезы, а Марфа Никаноровна обещала меня брить, так как ей это приходится частенько делать с больными, не имеющими сил бриться самим.

День прошел нормально, хотя и в некотором ожидании результата похода Марфы Никаноровны в редакцию газеты.

Хозяйка нашла еще бумаги для моих литературных изысканий. И вот что у меня получилось:

В гусарах трудно быть корнетом,

Не все зависит от красы,

Улыбки дамочек с лорнетом

И не растут пока усы.

И нет войны для честной славы,

Но льется реками вино,

Качались храмы златоглавы

И дамы в красных кимоно.

А по утрам езда в манеже,

Вольтижировка, рубка лоз,

Никто не скажет, что ты нежен,

Но сколько льется ночью слез

У дев, обиженных вниманьем,

У них потом наступит время,

И пусть посмотрят утром ранним

На сапожок, входящий в стремя.

Пройдут года и капитаном

Войду с визитом я в ваш дом,

Напомнит кивер мой с султаном

Об офицере молодом.

Вечер оказался наполнен неожиданными событиями. Марфа Никаноровна пришла вместе с Иннокентием Петровичем, с которым я тепло поздоровался, и он был рад меня видеть.

Марфа Никаноровна торжественно подняла ассигнацию в пять рублей и объявила, что мое стихотворение принято и оно будет опубликовано завтра, а это гонорар в пять рублей. И они ждут новых стихотворений от Олега Туманова.

Это было неплохо. Творческих замыслов у меня много и мне нужно зарабатывать деньги.

Ужинали мы втроем, и во время ужина я рассказал о своем желании поступить на военную службу вольноопределяющимся для подготовки к сдаче экзаменов по курсу университета и кавалерийского военного училища. Кроме того, служба вольноопределяющимся поможет усвоить мне особенности службы рядовых. Если у Иннокентия Петровича есть знакомые военные, то они мне могут дать консультацию по устройству затвора винтовки и пулемету Максима, либо я сам разберусь с ними по наставлениям по эксплуатации.

Иннокентий Петрович приветствовал это предложение и высказал сомнение в том, смогу ли я сдать такое количество экзаменов. На это у всех его знакомых уходило не менее двух лет.

– Ничего, Иннокентий Петрович, – сказал я, – сначала нужно ввязаться в драку, а там будет видно.

Марфа Никаноровна предложила одеть меня в модный и универсальный костюм водителя автомобиля: хромовые сапоги, галифе цвета хаки, английский китель, рубашку с галстуком и кожаную фуражку с клапанами. Это поможет и в решении вопроса поступления на военную службу.

На том и порешили.

Дни пошли за днем. Занятия по математике, физике, химии в рамках тех программ, которые были в 1907 году. Изучение наставлений по службе и по вооружению, которые можно было свободно купить в магазине. Какой секрет могла иметь винтовка, выпущенная в количестве свыше четырех миллионов единиц, да и пулемета, состоящего на вооружении десятков государств?

Одежду из магазина доставили приказчики. Они же сняли мерки и подогнали все по фигуре. Сейчас я выглядел как щеголь, приехавший из Англии, и мог выходить на улицу в теплом пальто с черным меховым воротником.

Полиция ничем не могла обрадовать. Человек с моими приметами не значился нигде. К описанию приложили мою фотографическую карточку и дело отправили в архив, вдруг когда-то и кто-то найдется.

По ходатайству полиции и с разрешения местного митрополита был проведен обряд православного крещения для внесения записи в метрическую книгу, что такого-то числа крестился раб Божий Туманов Олег Васильевич, урожденный здесь же сентября шестого дня в одна тысяча восемьсот восемьдесят втором году.

На основании этой метрической записи мне был выписан паспорт, то есть выдана паспортная книжка, в которой было указано о моей принадлежности к почетным гражданам, то есть потомкам людей, имевших личное дворянство. Это было очень здорово и не обошлось без знакомств с сильными мира сего, которые уже знали меня по газете, и молодые женщины требовали публикаций стихов Олега Туманова, в связи с чем мои гонорары увеличились.

По схемам я достаточно легко разобрался с винтовкой капитана Мосина. Интересующиеся могут легко найти информацию о винтовке. Как раз с изучения простых механизмов начинается научная деятельность и становление инженеров-механиков и изобретателей.

Система призыва в российскую армию того времени была очень интересной.

Призывной возраст двадцать лет. Одна треть призывников призывалась на действительную военную службу посредством жребия. Остальные зачислялись в ополчение и проходили подготовку на кратковременных сборах.

Призыв один раз в год в зависимости от сроков уборки урожая, в сентябре или октябре – ноябре.

Срок службы три года в пехоте и артиллерии и четыре года в других родах войск. Во флоте срочная служба пять лет. Лица еврейской национальности не допускаются во флот. И только лишь из проявления государственного антисемитизма.

Призыву на воинскую службу не подлежали жители отдаленных мест, таких как Камчатка, Сахалин, некоторые районы Якутской области, Енисейской губернии, Томской, Тобольской губерний, Финляндии, инородцы Сибири, Астраханской, Архангельской губерний, Степного края, Закаспийской области и население Туркестана.

Вместо воинской повинности вносят денежный налог инородцы Кавказского края и Ставропольской губернии, как-то: курды, абхазцы, калмыки, ногайцы и другие. Финляндия отчисляет от своей казны 12 миллионов марок ежегодно.

Не подлежат призыву: единственный сын в семье; единственный способный к труду сын при недееспособном отце или матери-вдове; единственный брат при круглых сиротах до шестнадцати лет; единственный внук при недееспособных бабке и деде без взрослых сыновей; внебрачный сын при матери на его попечении; одинокий вдовец с детьми.

Добровольно с семнадцати лет принимаются на службу вольноопределяющимися лица с высшим и средним образованием. Срок службы два года.

Мой первый экзаменационный тур был проведен в Первой городской гимназии. Комиссию возглавлял попечитель учебного округа действительный статский советник, статский генерал в ранге, равном генерал-майору.

Кстати, чтобы не забыть.

Если вдруг этого статского, то есть штатского генерал-майора призовут в армию, то он будет иметь тот чин, который он имел в армии. Если был унтер-офицером, то и останется унтер-офицером, независимо от того, что в статской службе он был генералом. А вот если военный генерал-майор выйдет в статскую службу, то он сразу будет действительным статским советником и никак не коллежским регистратором. Так что военная служба в России всегда почиталась выше статской.

В экзамены были включены: сочинение на свободную тему, контрольная по математике (арифметический пример, алгебраическое уравнение, доказательство теоремы по геометрии), собеседование по физике, химии, иностранному языку и Закону Божьему.

Сочинение писал не более тридцати минут. Описал, почему я избираю военную стезю и что я хотел получить от военной службы. Математику решал сразу на доске. Затем было увлекательное и достаточно утомительное собеседование с преподавателями по их направлениям.

Экзамен продолжался без малого три часа. Некоторые преподаватели выходили покурить, а я был один, и за меня некому было покурить.

Подведение итогов было назначено на послеобеденное время.

Все хорошо оценили содержание сочинения, но начали охать и ахать по поводу отсутствия ятей и латинских «i».

– Разве поймут этот язык образованные люди? – воскликнул директор гимназии, надворный советник.

– Ваше высокоблагородие, – сказал я, чем доставил удовольствие директору поминанием его титулования, – просвещенные умы России составляют проекты упрощения письменной части русского языка, равно как и китайские коллеги их работают над упрощением китайского языка, чтобы как можно больше людей были грамотными и способствовали распространению их языка по всему миру. Мне кажется, что Россия намного опередит Китай и сделает русский язык наиболее употребимым как на просторах нашей империи, так и за пределами ее.

– Как же вы будете жить без греческого языка? – вопрошал преподаватель древних языков.

– Я думаю, – отвечал я, – что когда Греция войдет в состав Российской империи, то грекам придется учить русский язык, а такие специалисты греческого языка, как вы, будут работать наместниками в греческих провинциях и нести свет цивилизации в их заблудшие души.

Я рисковал с этим ответом, но он получился очень удачным в свете намерений российской власти завоевать черноморские проливы и распространить свое влияние на бывшую Византию, в которую входили и греческие города-государства. Поэтому и за знание греческого языка, вернее за его полное незнание, мне был поставлен «уд».

Ответ очень понравился батюшке, и он попросил прочитать наизусть «Отче наш», что и было сделано со всей тщательностью и почтением.

После получасового совещания мне было объявлено об успешной сдаче экзамена экстерном за полный курс гимназии с похвальным листом по результатам экзаменов.

Ур-р-ра-аа!

– А сейчас, уважаемый Олег Васильевич, приглашаем вас на маленький фуршет по поводу встречи с известным поэтом, наши дамы уже все приготовили, – пригласил попечитель учебного округа.

Фуршет был хорош, а у меня появился еще один документ, легализующий мое нахождение в том времени, в которое я попал.

В конце фуршета я прочитал мое давнее стихотворение, чем привел всех в восторг. Это стихотворение еще не публиковалось в «Губернских ведомостях» и в списках быстро разошлось по всему городу.

Мне природа была вместо няни,

На базарах я пел куплеты,

Говорят, что из горькой пьяни

Вырастают у нас поэты.

Да, я пью, и с друзьями, и в меру,

Да, я дрался в кабацком дыму,

Но я дрался за русскую веру

И за что-то еще, не пойму.

Только утром в глухое похмелье

Просыпался с подругой другой,

Кто же сыпал в вино мое зелье,

Почему я в постели нагой?

Знаю, музу прислали в награду,

Видно, страсти им мало в стихах,

Дайте кислого мне винограда,

Я покаюсь в грядущих грехах.

А пока разбужу свою деву,

Словно меч ее черная бровь,

Ублажу я свою королеву,

Разгоню загустевшую кровь.

И последний тост провозгласил батюшка:

– За веру!

И я добавил:

– Царя и Отечество.

И тут поднялись все как один и запели:

Боже, царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам,

Царь православный!

Боже, царя храни!

Последующие дни были заполнены трудами по восстановлению знаний. Иннокентий Петрович приглашал знакомых репетиторов, я штудировал военные наставления, уставы и все то, что касается военной службы. Это для меня как родное и ближе всего. По два-три раза в неделю я пишу стихотворения, которые охотно принимает для публикации газета «Губернские ведомости» и даже выплачивает гонорар, который является моей заработной платой. Я серьезно готовился к экзаменам за курс гимназии, а это очень трудно, и видел уважительное отношение к этому моей хозяйки.

Я безмерно волновался, когда предстал перед авторитетной комиссией в Первой городской гимназии для сдачи экзамена за полный курс обучения. Все-таки я был не недоросль, а вполне зрелый мужчина, которому нужно подтвердить свою личность и имевшиеся знания. Оценка «отлично» с похвальным листом. Вернулся домой под шофе, но в нормальном состоянии.

Глава 13

Моя литературная работа в газете приносила свои плоды в виде гонораров и печатания откликов читателей, что подогревало интерес к моей персоне, и я начал получать приглашения на спектакли, заседания литературных кружков. А от стихотворения «Маргарита» даже Марфа Никаноровна стала смотреть на меня как-то с ревностью. И когда Марфа Никаноровна меня брила, я иногда ловил себя на мысли, что женщину с опасной бритвой в руках около твоей шеи дразнить нельзя.

Жила на свете сеньорита,

С губами алыми, как роза,

Ее все звали Маргарита.

Всегда нежнее абрикоса,

На щечках солнца поцелуи,

В глазах играющий чертенок

Под звуки нежной «аллилуйи»,

Но все равно еще ребенок,

Когда в толпе ее увидел.

С дуэньей шла она к обедне,

И шли за нею, словно в свите,

Три дона, лишние на сцене.

И мой клинок, быстрее мысли,

Сверкнул, как молния в грозу,

И величавость сразу смыли

Удары шпаг и боль в глазу:

Кусочек стали в глаз попал.

Я дрался яро, безрассудно,

Но был убит я наповал,

И помню как-то очень смутно,

Что кто-то лоб мой целовал,

Слезами щеки орошая,

Достав из ножен мой кинжал.

Вот Маргарита дорогая

Со мною под руку идет,

У нас в раю любовь большая,

Нам песню славы хор поет,

И нас ласкает ветер мая.

Наступило лето. Вместе с Марфой Никаноровной мы вскопали и засадили огород. Я занимался подготовкой к экзаменам за курс университета, писал контрольные работы по заданиям, полученным в губернском университете.

Кстати, в этот же период я поспособствовал внедрению одного технического новшества в огородничество Степного края и других губерний. Готовясь к вскапыванию огорода, я вспомнил о том, как умельцы из моего времени делали приспособления для рыхления почвы. Практически это были вилы, к которым на шарнирах крепилась металлическая решетка. Огородник втыкал вилы в землю и поворачивал вилы, поднимая и рыхля землю в пределах решетки. Кузнец жил через три дома от нас, и я заказал ему этот агрегат, уплатив пять рублей за работу. Вилы мне принесли через три дня. Мы вместе опробовали их и остались довольны. А вскоре это изделие появилось во всех скобяных магазинах и лавках, а кузнец здорово наварился на этом, запатентовав изобретение и став монополистом по их производству. Где-то через полгода он зашел к нам в гости, одетый как преуспевающий буржуа с толстой золотой часовой цепью на брюхе, поблагодарил за идею и положил «катеньку» на стол.

– Если, ваше благородие, – сказал он, – придумаете еще что-то механическое, то завсегда буду ждать вас у себя.

Наш город Энск был не сильно большим, но он стоял на перекрестке дорог между Европой, Азией и Средней Азией и наука в нем процветала, готовя квалифицированных чиновников для туземных администраций и учреждений в соседних губерниях. Кроме того, в городе находилось управление Западносибирской железной дороги, а это большое количество инженерных и технических кадров. В городе было и свое военное казачье училище, позднее переведенное в разряд кадетских корпусов.

Наши отношения с Марфой Никаноровной были дружескими. Досужие языки болтали черт-те что о хозяйке и ее квартиранте, да я и сам понимал двусмысленность этой ситуации, так как занимался мужской частью домашнего хозяйства, а Марфа Никаноровна женской. Ну чем не семья, живущая скромно и добропорядочно? А то, что не венчаны, так это дело современное.

Марфа Никаноровна была очень даже недурна собой во всех отношениях, одевалась со вкусом, носила модную прическу, но возраст…

В наши времена тридцать пять лет для женщины особо ничего не значили. В этот период она делает карьеру, а потом создает семью. Правда, не у всех это получается.

В субботу вечером мне пришлось поговорить с Марфой Никаноровной по вопросу моего проживания у нее, что мое нахождение в доме с одинокой женщиной может ее скомпрометировать, поэтому я буду вынужден искать другое жилье, хотя уже освоился в этом доме и было бы жалко покидать это жилище, ставшее для меня убежищем в очень трудные времена.

Марфа Никаноровна внимательно выслушала мои рассуждения, сразу заплакала, встала и ушла в свою комнату.

Я сидел и не знал, что мне делать. Идти и успокаивать женщину, или не идти никуда и стать черствым сухарем, доведшим женщину до слез. Так и так получается как-то нехорошо.

Я сидел в своей комнате, Марфа Никаноровна – в своей комнате.

«Может, так оно будет лучше, – думал я, – сейчас все проревутся, снимут напряжение, а завтра на свежую голову подумают, что так оно лучше. Как это там у Лермонтова? Была без радостей любовь, разлука будет без печали. Но наш случай никак не похож на лермонтовский. Мы уже привыкли заботиться друг о друге, и наши отношения давно переросли рамки простой дружбы, хотя это ни в чем не выражалось».

Ближе к полуночи я умылся, почистил зубы и лег спать.

Не спалось, и вдруг я почувствовал, что около дверей в мою комнату кто-то стоит. Догадаться было нетрудно, потому что кроме нас двоих в доме не было никого.

Затем послышался легкий стук в дверь и дверь начала открываться. В проеме двери стояла женщина в белой длинной рубахе и с распущенными волосами. Закрыв дверь, она неслышно проскользнула ко мне и легла в мою постель.

Мы не говорили ничего. Все было сказано давно и без слов. Наш первый поцелуй был таким длинным, что мы чуть было не задохнулись от недостатка воздуха.

Марфа Никаноровна была неопытной в этих делах, и мне пришлось учить ее всему, что я знал сам, и сделать так, чтобы первая ночь нашей любви не стала причиной появления еще одного человека в нашей компании.

Если я собирался поступить на военную службу, то мне нельзя быть женатым, чтобы стать офицером, а офицеру нельзя жениться до тех пор, пока он не заработает себе реверс, то есть определенную сумму денег, которая позволит ему содержать семью в тех условиях, которые приличествуют офицеру армии его императорского величества.

Утром я встал пораньше и приготовил кофе, который мы недавно купили в лавке колониальных товаров.

С маленьким подносом я вошел в свою комнату и увидел, что Марфа Никаноровна уже проснулась, лежит в постели с гитарой в руках и напевает романс господина Зубова:

Не уходи, побудь со мною,

Мне так отрадно и светло,

Я поцелуями покрою

Уста, и очи, и чело.

Я поцелуями покрою

Уста, и очи, и чело.

Побудь со мной,

Побудь со мной!

Не уходи, побудь со мною,

Я так давно тебя люблю.

Тебя я лаской огневою

И обожгу, и утомлю.

Тебя я лаской огневою

И обожгу, и утомлю.

Побудь со мной,

Побудь со мной!

Не уходи, побудь со мною,

Пылает страсть в моей груди.

Восторг любви нас ждет с тобою,

Не уходи, не уходи!

Восторг любви нас ждет с тобою,

Не уходи, не уходи.

Побудь со мной,

Побудь со мной!

Я присел рядом и стал подпевать, потому что этот романс я уже слышал и хорошо знал его слова.

Марфа Никаноровна призналась, что поэт Олег Туманов стал известным человеком в губернском обществе и у него появились такие знакомства, что в любой момент он может расправить свои крылья и улететь куда-то в неведомое далёко один. И она не стала ждать. Если мужчина не решается сделать первый шаг, то этот первый шаг должна сделать женщина. И она его сделала. Прыгнула с головой в неведомый для нее омут.

Глава 14

Контрольные работы для сдачи экзаменов по университетскому курсу были похожи на диссертации, и кроме письменного изложения материала, я еще должен был его защитить, то есть рассказать его комиссии и ответить на вопросы.

Я сам не мог поверить в то, что я способен на это, но система обучения в советском военном училище давала твердые знания по всем изучаемым предметам.

Главное, что ежедневно нам выделялось по два часа на самоподготовку к следующим занятиям. Хочешь не хочешь, а два часа сидишь в классе и повторяешь материал.

Второе. Квалификация преподавателей. Четкое изложение материала, его конспектирование и дополнительная подготовка по учебникам.

Наш преподаватель по математике был человеком либеральным и не ставил нам двоек. Если не подготовился, то в журнал ставилась точка. Набиралось пять точек и вас приглашали на дополнительные занятия, где вам предоставлялась возможность решить пятьсот примеров по математике. Можно пользоваться любыми учебниками, справочникам. Главное – решить примеры. Это почище всякой самоподготовки. Пожалуй, это самый лучший метод изучения математики. Мы в уме решали дифференциалы и с лету брали третьи и четвертые производные, а потом начинали находить прелесть в математике и залезали в такие дебри, что милому преподавателю с трудом удавалось вытащить нас оттуда. Зато на госэкзамене по математике мы все примеры щелкали как орешки.

Кое-кто будет выражать сомнения в том, что пограничный офицер войск КГБ с квалификацией «общевойсковой командир» с высшим общим образованием может прекрасно знать высшую математику, не будучи, например, артиллеристом или инженером, потому что эта высшая математика на границе ему на хрен не нужна, и он будет прав. Мы сами не понимали, зачем нам эта сверх-высшая математика, математический анализ, дифференциалы и логарифмы, программирование, которые мы долбили в течение четырех лет и сдавали государственный выпускной экзамен по высшей математике, который у нас принимали профессора кафедры математики Казахского государственного университета. Просто на основе высшей математики нам давали высшее общее образование. И сразу после выпуска из училища с ромбиком бирюзового цвета с гербом СССР и красной звездочкой под ним мы благополучно забывали эту математику и никогда не вспоминали о ней, но мне пришлось вспоминать все изученное, благо времени со дня выпуска в офицеры прошло не так уж и много.

Я не буду называть темы контрольных работ, но потрудиться пришлось усердно. Затем нужно писать стихи для заработка и научные трактаты для будущего. Я даже удивлялся себе. Откуда у меня столько сил и способностей, чтобы выдержать такую нагрузку. Вероятно, помогала близость с Марфой Никаноровной. Я знал, что в одиночку выживать в этом мире невозможно. Можно, но это будет очень трудно.

Устал от жизни беспробудной,

Все те же сцены, тот же сон,

И режиссер ужасно нудный,

И рвет пластинку граммофон.

А ночь нарочно не приходит,

Манит закатом и луной,

И мчатся в море пароходы,

И капитан идет за мной.

А как скучна ночная вахта,

И имя ей – собачий час,

Далекий слышен звон набата

И ходят беды возле нас.

Течет песком немое время,

И пуст бокал младой любви,

А на седле ржавеет стремя

И сахар лести ядовит.

Возможно, я не в этой книге,

Ошибся полкой и был пьян,

Я дома на пиратском бриге,

И прошлое сплошной бурьян.

Такие стихи очень нравятся девушкам и томным юношам, мечтающим о путешествиях, пампасах и приключениях господина Фенимора Купера. Мне говорили, что в моих стихах есть что-то декадентское, упадническое, но вместе с тем тревожащее душу и зовущее вперед к новым приключениям. По этой причине число подписчиков газеты «Губернские ведомости» увеличилось, а театральные критики даже стали разбирать мои стихотворения и подвергать их критике, что несомненно способствовало росту моей популярности. А вот это стихотворение понравилось даже городскому голове, и он одобрительно высказался о моих литературных способностях.

Энск был столицей старинной Сибири,

Главный начальник над краем Степным,

Пышный собор осенял штаб-квартиру

И фонари тусклым светом ночным.

Пары влюбленных сидели в салонах

И танцевали в губернских балах,

Степи сгибались в восточных поклонах,

Рядом с ереями муллы в чалмах.

Завтра в театре спектакль по Шекспиру,

Гамлет, принц Датский, убийства и месть,

Плакали дамы, актерскому миру

Стол был накрыт и оказана честь:

С ними вкушал городской голова,

С орденом Анны и в вице-мундире,

После о том говорила молва,

Что для актеров построят квартиры.

Что же не скажешь красивым актеркам,

С неба луну и все звезды в букет,

Красная рыба к белым скатеркам,

И волшебство – театральный буфет.

Утром доклад, что запущена конка,

Как на чугунке – по рельсам вагон,

И колокольчик звякает звонко,

Через весь город всем людям прогон.

В десятых числах августа месяца я сдал контрольные работы в административную часть университета вместе с прошением о принятии экзаменов по курсу университета экстерном, копиями метрики и ведомости сдачи экзаменов экстерном за полный курс гимназии с похвальным листом.

Через неделю пришел ответ, что экзамен назначен на первую декаду сентября шестого числа.

Шестое сентября это же мой день рождения. Знаменательно для знаменательного события. Ну, это не в смысле, что я человек очень значительный, просто сдача экзаменов по университетскому курсу событие значительное для меня. Как у Гамлета: быть или не быть, вот в чем вопрос!

Кстати. Я не сторонник празднования этих всех дней рождений. Каждый родившийся малыш с первого дня и с первого шага упорно движется в направлении кладбища. Иного пути нет. И каждый год собираются люди, чтобы с бокалом в руке произнести панихидные речи о том, какой ты был хороший, какой ты был внимательный к людям, как тебя любили окружающие, дарят тебе всякую ненужную всячину и кричат с восторгом, что ты еще на один год ближе к тому месту, которое называется погост, и ждет тебя там деревянный ящик и холмик сырой земли.

Вместо дня рождения нужно собирать друзей по самым разным событиям или причинам. Или просто так, потому что соскучился по ним.

Вот и мы с Марфой Никаноровной готовимся к выезду на воскресный пикник с рыбалкой и с друзьями, где я обещал сварить настоящую рыбацкую уху.

Выезд – это очень громко сказано. Просто от дома нужно пройти примерно пятьсот метров до маленькой речушки, по имени которой назван губернский город. Если еще пройти пятьсот метров вниз по течению реки, то речка впадает в большую реку, где двести с лишним лет назад высадился царский посланец подполковник Бухгольц с командой для основания крепости.

Компания у нас небольшая. Иннокентий Петрович с супругой и детьми, помощник участкового пристава Иванов-третий, Марфа Никаноровна и я. Шесть человек. Нужно наловить рыбы, почистить ее и сварить уху.

Я уже и место подобрал на реке. На спуске выкопал ямку, чтобы там получилась импровизированная печка для котелка, и наломал сухих веток для костра.

Глава 15

Воскресный выход получился на славу. В мастерской отца Марфы Никаноровны я смастерил легкую тележку из ореховых брусков и небольших колесиков от детских колясок на резиновом ходу.

Использовать ореховые бруски для такого дела, конечно, расточительно, но я же не краснодеревщик и не собирался заниматься изготовлением мебели в будущем, а эти бруски требовали минимальной обработки рубанком, чтобы они стали изящными и круглыми.

К тележке я прикрепил высокую брезентовую сумку, которую мы по случаю купили на блошином рынке недалеко от Казачьего собора.

В сумку мы положили котелок, лук, чеснок, специи, бутылку засургученной водки, бутылочку вина для дам, ложки, вилки, тарелки, кружки, другие продукты, обязательный плед, летний зонтик, чтобы Марфа Никаноровна не обгорела на солнце, и все это легко перевозилось на тележке, не обременяя нас тяжестью всего приготовленного.

К месту встречи мы прибыли практически вовремя. Моя тележка привела всех в восторг, а мужчины начали отпускать шуточки по поводу того, что я смогу хорошо зарабатывать на перевозке товаров, закупаемых любителями на неделю впрок.

Каждый попробовал везти мою тележку и отметил, что это намного удобнее, чем тащить корзину с припасами в руках.

Место для пикника было выбрано удачно и там не было большого наплыва отдыхающих, хотя вокруг уже разместились несколько семейных компаний.

Я быстро собрал свою бамбуковую удочку, купленную в магазине для охотников, и пошел удить рыбу. Надо сказать, что в те времена не было такой лески, какая есть сейчас. Синтетические лески появились за границей только в 1935 году, а я купил прочную плетеную леску из белого конского волоса. Относительно прочную. Там были лески из конского волоса машинного кручения, но они были менее прочные. Были лески из крученого шелка, но тех хватало на одну-две рыбалки. Зато крючки были неплохие.

Удочку я настроил на донный вариант ловли, когда свинцовый груз удерживает леску на одном месте, а поводок с наживкой болтается на течении и привлекает рыбу.

Надо прямо сказать, что раньше рыбы в реке было больше и она была крупнее. Это мы повыловили всю рыбу в реках и потравили ее всякими гербицидами и отходами промышленных предприятий. Раньше и промышленности было меньше, и химии всякой почти не было, разве что бытовые отходы из туалетов выливались куда-то, я не уточнял куда, но мимо рек они не проходили и не в черте города, это не всеобщая канализация.

Ко мне подошли, дымя папиросами, Иннокентий Петрович и Иванов-третий.

– Так-так, – сказали они, – осваиваем дедовские методы добывания пропитания из сибирских рек?

И тут у меня удочку дернуло. Подсечка – и я ловко вытащил крупного чебака, граммов на двести. У моих компаньонов даже глаза заблестели.

Обновив наживку, я снова забросил удочку, и поклевка не заставила себя ждать. Я почувствовал, что леска начала уплывать, как будто кто-то поднял ее со дна и течение подхватило. Такими проделками отличаются лещи и караси. Сделав подсечку, я с трудом вытащил большого леща. Тут и количество зрителей за моей спиной удвоилось.

За последующие десять минут под аплодисменты я поймал небольшую щучку и крупного чебака. Все, хватит, рыбалку нужно прекращать, да и не забывать рыбалку позднее, как необходимый приварок для нашего с Марфой Никаноровной стола.

Прямо на берегу я почистил рыбу, выбросив отходы в реку на прокорм хищных рыб.

Нарезанную рыбу на тарелке отнесли к нашему столу, а я с котелком воды пошел к импровизированной печке и разжег приготовленный костерок.

Рыба готова для приготовления. Вода на огне. Быстро почистил лук, почистил картофель, отправил Иннокентия Петровича мыть его. Иванов-третий сообщил, что вода закипает. Отлично. Взял рыбу и специи и пошел к котелку. Посолил воду, бросил специи и, как только закипела вода, опустил туда рыбу. И еще напоминание. Обязательно удаляйте жабры рыб. Это как фильтры, через которые фильтруется речная вода.

Рыба будет вариться минут пятнадцать. Как только побелеют глаза, будем выкладывать рыбу на большую тарелку. Картофель и морковку я нарезал мелко, чтобы быстрее сварилась. Не верьте никому, что нужно резать картофель крупно. Это только для лентяев.

Во время варки я как заправский повар сновал туда и сюда, проверяя, как все накрыто на столе. А на столе кроме ухи было вполне достаточно всякой снеди.

Сняв готовую уху с огня, я взял одну горящую головешку и пошел с нею к столу. На виду у всех я погасил головешку в ухе, а затем влил в уху граммов пятьдесят водки.

Уха была оценена на пять баллов. Мы выпили по рюмочке водки и поели ухи. Я тоже ел ее с огромным удовольствием, как будто сто лет не ел.

Кстати, вы думаете, что я гасил головешку в ухе и лил туда водку для аромата? Ничуть не бывало. Это делается для того, чтобы уничтожить запах речной тины от воды и от рыбы.

Также никто не знал, чем отличается уха от рыбного супа. Все очень просто. Если на столе есть водка, то из рыбы получается уха, если водки нет, то это рыбный суп.

Иннокентий Петрович спросил меня, не помню ли я, где так ловко научился чистить рыбу, картофель, овощи и где научился рыбалке?

Говорить правду я не стал и врать тоже, поэтому и сказал, что не помню, но это умение не является лишним для жизни человека.

После ухи я сообщил, что экзамен по университетскому курсу назначен на шестое сентября и что мне сейчас будет нужна удача и поддержка моих друзей.

Иннокентий Петрович как постоянный оптимист сказал, что он нисколько не сомневается в успешности сдачи мною экзаменов, но вот куда далее меня поведет стезя с университетским значком на груди?

Я сказал, что думаю попробовать себя на военном поприще, так как военная служба это самая уважаемая и почетная служба, хотя и сопряженная со многими опасностями, но разве мы даже здесь защищены от этих опасностей?

Я сидел с разделочным ножом Иванова-третьего в руках, которым только что нарезал ветчину. Внезапно мое внимание привлек молодой человек, довольно высокого роста и чахоточного вида с рукой в правом кармане брюк, который напрямую шел к нам с явно недобрыми намерениями.

Иванов-третий курил в сторонке, чтобы дым не попадал на дам и на детей, и стоял вполоборота к нам и вполоборота к неизвестному человеку. Он как бы участвовал в общем разговоре и мельком видел идущего к нам человека. Шагах в семи молодой человек остановился, выхватил из кармана револьвер и закричал, целясь в Иванова-третьего:

– Именем российской социал-демократической рабочей партии…

И тут я метнул в молодого человека нож, зная его центр тяжести и примерно рассчитав, сколько оборотов сделает нож перед попаданием в цель.

Нож как-то легко вонзился в грудь террориста, и он упал, не успев сделать выстрела. Иванов-третий и я метнулись к злоумышленнику. Я прижал ногой к земле руку с револьвером, а Иванов-третий достал из кармана миниатюрные японские бронзовые наручники, которые надеваются на большие пальцы, и надел их на преступника.

Иннокентий Петрович осмотрел раненого и определил, что, в принципе, рана опасная, но если не трогать нож, то можно успеть доехать до больницы и оказать ему медицинскую помощь.

Наш полицейский друг вышел на городскую улицу и поймал извозчика, на котором приехал к нам минут через десять.

Мы погрузили раненого на извозчика, Иванов, Иннокентий Петрович и Марфа Никаноровна поехали вместе, а я остался с женщинами и детьми.

Все были в шоке. Я налил женщинам вина и налил себе водки. Я умел стрелять, знал навыки рукопашного боя с винтовкой, рубки шашкой, но мне ни разу не приходилось применять военные навыки в отношении живых людей. Все получилось быстро и механически, и только сейчас ко мне стало приходить осознание того, что я мог убить живого человека.

Посидев еще немного, мы сполоснули в реке использованную посуду, собрали вещи и погрузили все на мою тележку, освободив всем руки. Выйдя на городскую улицу, я нанял извозчика и развез по домам женскую половину компании.

Со слов Марфы Никаноровны, я оказался мастером на все руки. Она слышала, что в военных училищах будущих офицеров учат какому-то ремеслу, чтобы офицер не был беспомощным ребенком в трудной ситуации.

Ручная тележка, сделанная мной из тонких деревянных брусков орехового дерева, стала просто незаменимой помощницей в выходах на рынок и в выездах на пикники, не отягощая руки разным имуществом и продуктами.

Кроме столярного мастерства, я оказался удачливым и умелым рыбаком. А во время последнего пикника метнул нож в террориста, покушавшегося на полицейского чиновника Иванова-третьего. Хорошо, что рядом была она с Иннокентием Петровичем, и они успели спасти преступника для последующего допроса и наказания за преступление.

Глава 16

Марфа Никаноровна вернулась домой к вечеру.

– Революционер будет жить, – сказала она. – Нож достали, еще немного и не было бы необходимости доставать его операционным путем. Ты раньше умел метать ножи?

Я пожал плечами, вспоминая, как мы тренировались в метании штык-ножей от автомата. Они не были приспособлены для метания и иногда ломались, но это была наша инициатива и мы нашли книги, которые разъясняли технику метания ножей. Любое умение всегда когда-нибудь пригодится. Я вспомнил старую пепельницу, которая стояла на комоде у моей тетки. Пепельница была дореволюционная, на ней с ятями был нарисован ребус, который читался так: «Ремесло не коромысло, плеч не оттянет, а само в рот протянет». Так и военное ремесло особо-то и не отличается от другого ремесла. Не брось я нож, то оперировали бы Иванова-третьего, и не факт, что он бы выжил после стрельбы в него из револьвера с близкого расстояния.

– Мне приходилось ассистировать в операциях, – сказала Марфа Никаноровна, – но это все люди чужие мне, пострадавшие неизвестно где, то есть прямо не имеющие ко мне отношения, но здесь я была не только медицинская сестра, но как непосредственный участник боя, в котором пострадал человек, несший нам зло.

– Успокойся, – сказал я, – на нашем веку будет не одна война и к этому нужно привыкать. А это был не бой. Просто так, стычка. Мы сейчас допьем вино с ветчиной, а потом я заварю чай с пустырником, и ты завтра ничего не будешь помнить.

На следующий день пришел Иванов-третий с благодарностью за чудесное спасение от террориста и сказал, что на завтра меня приглашает к себе полицмейстер полковник Грудинин Павел Иванович.

– Ты не задумывался над тем, почему именно на тебя было направлено покушение? – спросил я. – Без обиды, но ты не настолько важное должностное лицо, как, например, полицмейстер или участковый пристав. Почему именно тебя хотели застрелить именем РСДРП?

– Я просто не даю спуску этим социалистам, – гордо сказал Иванов-третий. – Меня каждая социалистическая собака знает, мою методику проведения обысков они будут помнить всю жизнь.

– То есть ты бьешь людей с социалистическими взглядами направо и налево и из принципа ломаешь людям жизнь и имущество? – спросил я.

– Ну, не из принципа, а из мести, потому что они хотят, чтобы какой-нибудь ремесленник был равен мне, – возмущался Иванов-третий. – А они, понимаешь ли, хотят разрушить весь мир насилья до основания, а затем построить мир, где всем станет тот, кто был ничем. Как это можно допускать?

– А ты не пробовал из песни убрать слово «насилья»? – спросил я. – Мне кажется, что оно здесь самое главное. А еще там есть весь мир голодных и рабов. Ты не думал, что если убрать насилие, голодных и рабов, то никакой мир разрушать не надо? Тогда нужно строить хорошую и красивую жизнь для всех людей.

– Как-то не задумывался над этим, – признался мой полицейский приятель. – Я человек подневольный, что прикажут, то и делаю.

– И ты останешься во всем виноватым, потому что это ты делаешь, – сказал я, – а те, кто отдавал тебе приказы, скажут, что это твоя инициатива, а они не приказывали тебе это делать. Ты же не приложишь к материалам суда, если таковой состоится, вернее, если тебе дадут дожить до него, их слова или бумажку с приказом избивать задержанных и ломать у них домашнюю утварь. Есть у тебя такая бумажка?

– Что-то ты как социалист говоришь? – подозрительно спросил Иванов-третий. Сразу видно, что полицейские бывшими не бывают и что полицейский – это навсегда, как проказа. – Может, и ты книжечки подпольные почитываешь?

– Тебе бы тоже не помешало книжечки подпольные почитать, – сказал я, – и называются они просто «История». Там подробно описывают революции в Англии и Франции, гражданскую войну в Американских Соединенных штатах. Я уже не говорю о физике с третьим законом господина Исаака Ньютона.

– А Ньютон-то здесь при чем? – удивился третий Иванов.

– А третий закон Ньютона в физике гласит, что сила действия равна силе противодействия. Чем сильнее ты бьешь задержанных, тем сильнее это аукнется на тебе и на твоих близких. Не забывай и о них. И помни, чем сильнее ты бьешь лбом в дубовую дверь, тем сильнее у тебя болит голова. Я не Кассандра, но сдается мне, что все, что было в 1905–1906 годах, это только цветочки, так, разминка перед большими событиями. Ладно, во сколько мне прийти к полицмейстеру? И учти, если хочешь донести на меня, то делай это сразу и не медли ни секунды, потому что каждая минута промедления пойдет не в зачет тебе в Третьем отделении Канцелярии Его Императорского величества.

– Да ты что, Олег Васильевич? – заохал полицейский. – Да я, да на тебя, да ты мне жизнь спас, да еще при моих детях… Складно ты говоришь, подумать мне надо. Много ты вопросов назадавал, а ответы мне самому придется искать.

На следующий день в девять часов до полудня я был в приемной у полицмейстера. У него как раз шло совещание участковых и становых приставов губернского центра. Дежурный офицер, взглянув на часы, пригласил меня пройти в кабинет полицмейстера.

Полицмейстер встретил меня у дверей, взял под руку и представил собравшимся полицейским офицерам:

– Вот он наш герой. Обезвредил известного террориста, спас жизнь офицера полиции и проявил при этом незаурядную храбрость. Прошу высказаться, господа, как нам поощрить героя, который известен своим литературным даром и является достаточно известным лицом в нашем городе.

С мест посыпались предложения: выписать мне похвальный лист, наградить серебряными часами, дать денежную премию, наградить георгиевской медалью «За храбрость» за спасение офицера.

– Спасибо, господа, – сказала полицмейстер, – я тоже считаю, что за спасение офицера и проявленную храбрость господина Туманова нужно наградить медалью «За храбрость» на георгиевской ленте, о чем будет составлена реляция на высочайшее имя. А вы, господин Туманов, не хотели бы служить в полиции?

– Благодарю вас за лестное предложение, господин полковник, – ответил я, – но я готовлю себя к военной службе. Всю жизнь мечтал об этом.

– Похвальное желание, молодой человек, – сказал полицмейстер, бывший гвардейским полковником и постоянно носившим гвардейский мундир, – мы еще встретимся на вручении вам медали генерал-губернатором Степного края.

Я четко сделал поворот кругом и так щелкнул каблуками, что этому могли бы позавидовать и вояки со стажем. Четыре года в училище учились делать повороты со щелканьем каблуков.

Лишняя известность мне не помешает, особенно при сдаче университетского курса.

И что-то мне сильно везет в последнее время. То ли судьба заглаживает свою оплошность, забросив меня сюда, то ли я иду по правильной дорожке, особо не кривя душой, то ли действительно есть Бог, и он мне послал ангела-хранителя, направляющего меня по стезе к великому.

«Перестань наполеониться, – сказал я сам себе. – Просто ты в безвыходной ситуации и тебе нужно выжить в чуждом для тебя мире. Даже в близком для тебя мире тебе тоже нужно было выживать и колебаться вместе с генеральным курсом Коммунистической партии, чтобы не быть растоптанным красным колесом. Партбилет-то твой тю-тю вместе с удостоверением личности. Похоже, что они остались там, а ты здесь. Ворам эти документы ни к чему, они их выкинут в урну. Дворники их найдут и сдадут в милицию. Милиция донесет в комитет госбезопасности, комитет будет считать тебя шпионом и объявит в розыск. Потом, лет через пять, при отсутствии информации занесут в список без вести пропавших. Так что надеяться не на кого, нужно прокладывать путь самому, опираясь на тех людей, которые встречаются по пути».

Марфа Никаноровна сказала, что она, наконец, окончательно убедилась в том, что я действительно военный человек и уже сталкивался с врагами, и меня не будет мучить совесть за причиненное зло человеку, являющемуся врагом. Но она еще поняла, что я противник насилия и сторонник решения проблем путем переговоров и достижения консенсуса по спорным вопросам. Возможно, что я внутренний нигилист или социалист, симпатизирующий революционным элементам, призывающим к уничтожению самодержавия.

Глава 17

Чем дальше я углубляюсь в жизнеописание его благородия, тем сильнее у меня чувство того, что человек уже прожил одну жизнь и сейчас проживает вторую, внося в нее коррективы в соответствии с существующим положением. В любой жизни нужно выживать, а в нашей жизни общество делится на жертвы и злодеев, и нужно сделать так, чтобы пасть злодея сомкнулась не на твоей шее. Все как в тюрьме: умри ты сегодня, а я умру завтра. Чтобы выжить, люди объединяются в шайки, банды, сообщества, коллективы, общества и партии. И внутри этих образований ранее упомянутые законы действуют так же, как и вне их.

Сверяясь с моими шифрованными записями, его благородие прочитал мне целую лекцию по шифрованию текстов.

Основной способ – использование решетки Кардано. Рисуется квадрат из четырех строчек и четырех столбцов. Получается шестнадцать квадратиков, четыре на четыре. Второй, пятый, седьмой и шестнадцатый квадратик вырезаются. Получившуюся решетку накладывают на бумагу и в свободные клетки вставляют буквы слов. При заполнении клеток решетку поворачивают вправо или влево на девяносто градусов и продолжают писать текст в свободных клетках. Так поворачивают четыре раза и все шестнадцать клеток оказываются заполнены буквами, которые поодиночке не обозначают ничего. Но если мы на эти буквы накладываем решетку, то бессистемные буквы превращаются в осмысленные слова. Такие шестнадцати-буквенные блоки могут размещаться один за другим или в определенном писавшим порядке.

– Не сиди истуканом, – сказал его благородие, – возьми рабочую тетрадь и делай пометки, а эти цифры запомни, как «Отче наш», чтобы читать свое записанное без всяких табличек: три, шесть, десять, шестнадцать, двадцать, двадцать два, двадцать пять, двадцать восемь, тридцать, тридцать четыре, сорок, сорок три, сорок пять, сорок девять, пятьдесят пять, пятьдесят восемь, шестьдесят. Это для решетки Кардано размером восемь на восемь клеток. И запомни, что то, что будешь записывать, может обернуться большими неприятностями в первую очередь для тебя. Поэтому думай, что будешь писать, а, возможно, что ты еще будешь моим биографом и в серии «Жизнь замечательных людей» выпустишь книгу обо мне. И сегодня же зайди в лавочку и купи себе широкий галун полкового писаря. Или этот галун уже давно у тебя закуплен? Я подал представление о присвоение тебе чина фельдфебеля, ну, а раз ты нестроевой, то будешь полковым писарем. А там, глядишь, и в подпрапорщики выйдешь или по статской линии пойдешь. Но на статскую службу я тебя не отпущу и начну с тобой заниматься для сдачи экзамена на подпрапорщика. Но это еще не скоро. Всему свое время.

Надо же, как глубоко глядит, как будто знает, что у кого впереди будет. А зря я тогда не попросил его научить меня метать ножи. Да кто тогда знал, что он это умеет.

Мои записки, конечно, не такие подробные, как записи его благородия, но постараюсь что-то добавить к изложенному. Вон, Марфа Никаноровна свои мнения тоже дописала, как бы со стороны посмотрела на то, что происходило.

Прочитывая записи его благородия, я начал вспоминать то, что мне казалось тогда второстепенным или странным и не имело никакого значения.

– Потом ты будешь сам составлять свои решетки Кардано по ширине страницы, – говорил господин капитан. – Это очень просто. У тебя будет с десяток решеток, а потом люди поймут, что эти решетки являются прототипом перфокарты, то есть карточки, которая будет хранить огромный объем информации для ее обработки на электронно-вычислительной машине.

Сейчас, когда ЭВМ стали повседневной обыденностью для ученых, можно сказать, что его благородие что-то знал о будущем или просто предвидел его.

Время, когда я стал служить у его благородия, было тревожное. Совсем недавно были подавлены революционные выступления в Москве. По всей России полыхнуло пламя недовольства после японской войны. Народ озлобился, а солдаты, ехавшие с Маньчжурского фронта, вообще дезорганизовали Транссибирскую железнодорожную магистраль. Потом поехали бывшие военнопленные моряки с крейсера «Варяг». Морды откормленные, пьяные, наглые, они так бы воевали за честь России, как они хулиганничали в поездах. Я был тогда молодым солдатиком, но многое слышал от старослужащих и от тех, кому довелось услышать жужжание пуль японских «арисак». Про «Варяг» вообще много странного говорили. Будто не было никакого песенного боя, а так, перестрелка, после чего крейсер затопили прямо в корейском порту, поэтому почти весь экипаж живой и остался. После того, как нашу эскадру разгромили под Цусимой, нужны были герои, вот и взяли героев с «Варяга». Говорят, что взяли какую-то немецкую песню, перевели ее, вот и стали моряки в пьяном угаре со слезами на глазах распевать: «Товарищ, я вахту не в силах стоять, сказал кочегар кочегару, котлы в моей топке совсем не горят, в котлах не сдержать больше пару». Потом вообще оказалось, что наши моряки с «Варяга» на иностранных судах были доставлены в Одессу и оттуда поездом приехали в Петербург. Не иначе как про дебоши варяговцев на Транссибирской магистрали рассказывали социал-демократы.

Народ наш особенный. Как по сусалам получит, так на начальство начинает вызвериваться, а не на врага. Да жизнь-то у народа была такая, что хоть волком вой, хоть в сырую землю ложись. То печенеги с половцами, то монголы с татарами нас грабили, то потом в рабство к помещикам угодили. Когда Наполеон пришел, то все думали, что он от рабства-то и освободит. Ан нет, такой же рабовладелец оказался. А когда армия наша пришла во Францию, так солдатики толпами начали разбегаться в разные стороны, вот армию поскорее и вывели из-за границы. Говорят, тысяч пятьдесят в бега подались, французами стали. Моего прадеда старший брат тоже во Франции дезертировал, а вот брат с ним не пошел. Сейчас где-нибудь в винограднике своем сидит и вино попивает.

Глава 18

Августа 29-го дня ко мне прибыл жандарм и передал записку от начальника жандармского управления подполковника Скульдицкого Владимира Ивановича посетить его тридцатого числа в десять часов до полудня.

Я расписался в записке, и жандарм отбыл восвояси.

Компромата на меня никакого нет. Про геройский поступок прописано в газете «Губернские ведомости». Сейчас и я стал мишенью для социалистов. Надо же, с десяти шагов проткнул ножом исполнителя социал-демократических приговоров. Террорист выжил и находится под следствием. Мог настучать Иванов-третий. Ну и что? Никакой крамолы не было, просто призыв к сдержанности в отношениях с людьми. Ладно, пойдем, узнаем, что и как.

После жандарма прибыл курьер из канцелярии генерал-губернатора с письменным уведомлением о необходимости сентября первого числа прибыть в канцелярию в кабинет номер один в четыре часа после полудня, одежда – вицмундир с орденами и шпагой. Расписался. Вицмундира и шпаги нет, чинов и орденов тоже нет. Надену строгий костюм, благо недавно купили вместе с Марфой Никаноровной, белую рубашку и галстук черный, повязанный виндзорским узлом. Или одену? Правильнее будет – надену. Есть такое старое грамматическое правило: одеть Надежду и надеть одежду.

К начальнику жандармского управления я прибыл вовремя. Не люблю опаздывать. Опоздания могут быть вызваны только обстоятельствами непреодолимой силы. В остальных случаях уважающий себя человек должен делать все точно по расписанию. Если уважаешь сам себя, то будешь уважать и других.

Подполковник Скульдицкий, шатен среднего роста и среднего возраста, в жандармском мундире, погонах с голубыми просветами и шпорами на сапогах, как признак принадлежности к кавалерии, встретил меня радушно. Распорядился принести чай и усадил за приставной столик к огромному письменному столу, за которым висел в полный рост портрет самодержца Российского Николая Второго.

Заметив мою улыбку, подполковник спросил:

– Что вас развеселило? У меня что-то не в порядке с мундиром?

– Что вы, ваше высокоблагородие, – сказал я, – мундир безукоризнен, просто вспомнился поручик Лермонтов Михаил Юрьевич.

– Ну, естественно, – засмеялся подполковник, – «и вы, мундиры голубые, и вы, послушный им народ». И мы вообще злодеи под синими мундирами. Перестаньте титуловать меня благородиями, называйте просто по чину или по имени-отчеству Владимир Иванович. А что вы скажете о социал-демократах?

– Вы выпустили джинна из бутылки и сейчас думаете, как его упрятать обратно, – сказал я, – но эта задача невыполнимая. Действовать нужно было тогда, когда господа Маркс и Энгельс писали «Манифест коммунистической партии». Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма, и что пролетариату нечего терять кроме своих цепей. Тот же господин Маркс в своей работе «Капитал» расписал, что нужно делать, чтобы избежать социальных потрясений, но его проигнорировали как городского сумасшедшего и в ответ получили социал-демократию. Выход Манифеста совпал с революцией во Франции. Французам пришлось воспользоваться советами господина Маркса, и они создали более или менее стабильное общество, у которого есть пути для совершенствования. Россия пошла по своему пути, получила воскресенье 1905 года, баррикады на Пресне и социал-демократию. А все могло быть по-другому. Сейчас господин Столыпин старается пойти по пути Маркса в сельском хозяйстве, но у него вряд ли получится что-то дельное, так как много препятствий на его пути. Как-то вот так, господин подполковник.

Скульдицкий сидел молча, что-то обдумывая, потом сказал:

– Что вы чай не пьете, любезный. Специально для вас финики из Ирана. Сахарные, говорят, для сердца очень полезно. Древние их очень любили. Они были их основным питанием вместе с лепешками, смоквами или фигами, поэтому пророки были мудрыми, не то что мы. А откуда вы все знаете про социал-демократов?

– Человек существо любопытное, – сказал я, – многие люди живут, засунув голову в песок, люди решающие не видят дальше своего носа, богатые боятся поделиться, а в результате теряют все, бросив низы расхлебывать то, что они заварили.

– И что же нужно делать? – спросил Владимир Иванович.

– Ничего, – просто сказал я. – Тогда дольше продлится период существования самодержавия. Если что-то делать, то увеличится число социал-демократов, которых поддержат националисты, и час «X» придет намного быстрее. А это развал России, гражданская война и все сопутствующие с ними болячки. И все потому, что социал-демократы обещают построить общество равенства и счастья для всех, а за мечту не страшно и погибнуть. Напомню господина Маркса – пролетариату нечего терять, кроме своих цепей. А что народу может предложить самодержавие? Только то, что есть уже на протяжении почти что трехсот лет. И чем сильнее давить на людей, тем больше будет социал-демократов даже из числа тех, кто раньше никогда не думал об этом, но оказался кровно обиженным властью. Я, кажется, наговорил лет на десять каторги? Ваш стенографист успел записать всё? Могу повторить на бис.

– Опасный вы человек, Олег Васильевич, – сказал Скульдицкий. – Нам такие понимающие люди в жандармерии нужны как воздух, но с нас требуют количество арестованных заговорщиков, бунтарей и террористов. И требуют во все возрастающей прогрессии. И что прикажете делать? Приходится хватать непричастных или сочувствующих.

– Повышение уровня жизни и грамотности людей сведет на нет всю пропаганду социал-демократов, – сказал я, – зажиточные крестьяне будут вылавливать их с вожжами и оглоблями, и о революции можно будет забыть если не навсегда, то на долгие годы, подкручивая маховики общества. Я отказался от службы в полиции, откажусь и от вашего предложения, как Колобок, чтобы не навлечь на вас неприятности от начальства за нового сотрудника с вольтерьянскими взглядами. Пойду в военную службу, если жандармское управление не перекроет дорогу.

– Управление дорогу не перекроет, – сказал Скульдицкий, – хотя удивляют ваши энциклопедические знания и осведомленность о том, о чем в губерниях мало знают и мало этим интересуются. Только не говорите ни с кем о том, о чем говорили мы. Нам можно и нужно знать всю подноготную противника, с кем мы боремся. А вам лучше держать это при себе. Кстати, сколько нам отпущено, что ваше подсознание говорит?

– Думаю, что лет десять есть, – сказал я, – но велика вероятность войны за передел мира и за Черноморские проливы со Святой землей.

– Всего доброго, – сказал на прощание начальник жандармского управления, – будут проблемы, обращайтесь, а первого сентября я буду на вручении вам медали.

Глава 19

Первого сентября я, одетый по моде того времени, в строгом костюме шествовал в резиденцию генерал-губернатора, которая находилась через дорогу от кафедрального Храма-на-крови.

Было первое сентября, но нигде не было видно нарядно одетых первоклашек с букетами цветов и не было никакого праздника, названного Днем знаний. Обыкновенный рабочий день, и учеба это такая же работа, как и все, а на работу никто не ходит как на праздник.

От дома до резиденции генерал-губернатора примерно два километра. По нашей улице извозчики сами не ездят, надо выходить на проспекты.

Люди того времени не гнушались пройтись пешком к месту присутствия и обратно. Брать извозчика дороговато, а другого транспорта нет и в помине. Конку вот запустили, но она едет по центральной улице до вокзала, а межквартальные дороги такие, что не приведи господь. Летом пыльно и грязно. После дождя грязюка непролазная. Хорошо, если где-то тротуары дощатые проложены, а дороги постоянно телегами разбитые.

Я был настолько сосредоточен, что встретившаяся возле Храма-на-крови старушка осенила меня крестным знамением. Я приветливо кивнул ей и пошел дальше.

Так, с думами о насущном я и добрался до резиденции генерал-губернатора, расположенной почти в самом начале торговых рядов на Любинском проспекте.

Большое серое здание с колоннами и огромным дверями пугало каждого проходящего мимо здания человека, как будто вот эти огромные двери сами распахнутся и проглотят осмелившегося появиться здесь человека. Но в двери входили и выходили чиновники, офицеры, респектабельные господа, люди в киргизских халатах и у всех было какое-то дело, без решения которого жизнь могла просто-напросто остановиться.

В большом вестибюле справа был огромный гардероб с огромным и бородатым швейцаром в ливрее, несмотря на то что на улице было тепло и морозов в ближайшее время не ожидалось.

Прямо перед входом на две лестницы стоял стол дежурного офицера в чине поручика с золотыми аксельбантами.

Я подошел и представился. Офицер посмотрел в журнал, сделал пометку и сказал, что меня ждут в кабинете номер один на втором этаже, и он рукой показал на одну из лестниц.

В приемной генерал-губернатора был еще один адъютант в чине штабс-капитана. Как-никак, а генерал-губернатор – это как высший военный и гражданский начальник над несколькими губерниями, входившими в генерал-губернаторство. Этакий президент, но подчиняющийся императору.

Ровно в четыре меня пригласили в кабинет. Там уже были полицмейстер и начальник жандармского управления. Вероятно, докладывали о состоянии дел на вверенных участках.

В то время степным генерал-губернатором под номером четыре был генерал от инфантерии Надаров, участник русско-турецкой и русско-японской войн. Имел целый букет должностей. Степной генерал-губернатор, командующий войсками Энского военного округа и наказной атаман Сибирского казачьего войска.

– Так вот он какой, герой, – сказал генерал, осматривая меня со стороны. – Вот такие и били японцев, и если бы не некоторые обстоятельства, то японскому микадо сильно бы не поздоровилось. Подойдите поближе.

Я сделал несколько шагов вперед и громко щелкнул каблуками. Школа, однако.

Генерал взял со стола серебряную медаль на георгиевской ленточке с бантом и приколол мне на грудь.

– Поздравляю с высокой наградой! – сказал он и встал по стойке «смирно». Полицейский и жандарм последовали его примеру.

– Служу царю и Отечеству! – так же громко ответил я.

– Орел, – сказал генерал-губернатор. – Мне сообщили, что вы желаете пойти служить по военному ведомству.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – подтвердил я. Если представилась возможность, то нужно произвести впечатление.

– Кем же вы хотите стать? – спросил генерал.

– Естественно, офицером, – сказал я.

– Чтобы стать офицером, нужно долго учиться. Уметь командовать взводом, ротой, уметь читать карту, ориентироваться на местности, хорошо стрелять из всех видов оружия, рубить шашкой, служить в конном строю.

– Я все это умею, – сказал я.

– Умеете? – удивился генерал Надаров. Не менее удивленными выглядели и два полковника из полиции и жандармерии. – Подойдите сюда, – и он пригласил меня к столу.

На столе лежала карта Степного края в составе Тобольской и Томской губерний, Акмолинской и Семипалатинской областей. Большая карта. Генерал достал из стола лист другой карты масштаба 1:50 000, то есть в одном сантиметре на карте укладывалось пятьсот метров на местности.

– Вот карта, – сказал генерал. – Вы командир казачьей сотни и находитесь вот здесь. – Он поставил точку красным карандашом. – Вам нужно прибыть вот сюда, – он поставил вторую точку на карте. – Время на прибытие четыре часа. Покажите маршрут и составьте график движения сотни.

Генерал явно хотел ткнуть меня носом как выскочку, которому внезапно повезло.

Местность по карте холмистая лесостепь. С обходом лесных массивов длина маршрута составляет двадцать километров. Для измерения я использовал карандаш и измерительную линейку в нижней части листа карты. Неплохо бы иметь курвиметр (это не прибор для измерения курв, а такая машинка с колесиком и циферблатом, как у часов. Когда колесико вращается, то вместе с ним вращается циферблат, показывая количество отмеренных миллиметров и верст на местности), но при отсутствии простой бумаги пишут на гербовой.

Поставив на карте пять точек, я соединил их линией и сообщил о готовности доложить график.

– Докладывайте, – разрешил генерал.

– Докладываю, – начал я. Тут нужно не рассусоливать, а говорить четко и по существу. – Маршрут проложен по границам лесных массивов, проходимых в конном строю. Длина маршрута двадцать километров. В голове колонны конный разъезд на удалении зрительной видимости. Аллюр – рысь. Тридцать минут движения, десять минут привал. Выход в точку назначения через четыре часа. Доклад закончен.

– Поразительно, – сказал генерал. У полицейских полковников были не менее удивленные лица. Вроде бы они знали обо мне все и это докладывали генералу, но оказалось, что они вообще ничего обо мне знали. – Откуда вы все это знаете?

– Не знаю, ваше высокопревосходительство, – ответил я.

– Был найден с полной потерей памяти, – доложил начальник жандармского управления, – сейчас, вероятно, память возвращается. Экстерном сдал экзамены за полный курс гимназии. Шестого числа сентября сдает экзамены за полный университетский курс.

– Так-так, – задумчиво сказал генерал Надаров, – статские тут будут крутиться и сразу предлагать ему чин десятого класса по Табели о рангах, коллежского секретаря, а это почитай, как армейский поручик. А мы поступим так. Я дам команду записать его вольноопределяющимся в учебную команду в здешнем кадетском корпусе у генерал-лейтенанта Медведева Александра Ардалионовича. Я ему отпишу. Дадим возможность все вспомнить и произведем в офицеры. Это все равно лучше, чем штафиркой с бумажками бегать.

Глава 20

Я возвращался домой, сверкая новенькой медалью на выходном костюме. В те времена награды ценились, и часто можно было встретить чиновника или офицера с орденами и медалями на груди. В послереволюционной России это еще сохранялось до пятидесятых годов, а потом ношение наград стало уж каким-то неприличным. Военные носили разноцветные планочки, а гражданские и планочек не носили.

Перейдя с проспекта на улицу деревянных домов, я заметил, что за мной идут два молодых человека, которых я видел недалеко от резиденции генерал-губернатора. Почему они бросились мне в глаза? Потому что они ничего не делали, а чего-то выжидали. Не ждали, а именно выжидали. У выжидающего есть внутренняя дрожь перед броском.

«Похоже, что социал-демократы не оставляют меня своим вниманием, – подумал я, а идущий навстречу третий мужичок, с внутренней дрожью, утвердил меня в моих предположениях. – Соцдеки всегда шли на союз с социально близкими, то есть с криминалом и люмпен-пролетариатом. Похоже, что придется доказывать, что медаль мне сегодня вручали не зря».

Я ускорил шаг навстречу идущему мне соцдеку, чем привел его в некоторое замешательство, выразившееся в том, что он стал вытаскивать из кармана оружие, но револьвер зацепился курком за карман и никак не хотел вылезать наружу. Подбежав вплотную к террористу, я сбил его с ног и вытащил его револьвер. Два подельника лежавшего на земле соцдека бросились ко мне, но я был уже вооружен.

Револьвер Нагана солдатского образца, который нужно было взводить перед каждым выстрелом. Я сделал предупредительный выстрел вверх, но это не остановило нападавших. Тогда я выстрелил самому здоровому в грудь, а второму прострелил ногу. Он лежал неподалеку от меня и громко завывал. Сбитый мною с ног революционер пытался вырваться и что-то кричал.

Наконец раздались свистки, и ко мне со всех ног бежал городовой с погончиками старшего унтер-офицера и гом-бочками среднего разряда, а с другой стороны бежали два вооруженных палками дворника с бляхами на груди. По должности они были помощниками околоточных надзирателей и отвечали за соблюдение порядка на обслуживаемой ими территории.

Городовой ловко связал удерживаемого мною революционера, а я перевязал раненного в ногу налетчика. Третьему помощь уже была не нужна. Все трое были вооружены револьверами и могли совершить вооруженное нападение без всяких театральных эффектов: подойти вплотную и выстрелить. Револьвер гильзы не выбрасывает и вряд ли кто-то бы нашел убийцу. Это уже потом начнется эпоха киллеров, профессионалов и любителей, работающих убийцами за деньги.

Похоже, что в городе действует хорошо вооруженная боевая дружина революционеров. Вот вам и снижение революционной активности после событий 1905 года.

Кровавое воскресенье показало, что с властью невозможно договориться, что «добьемся мы освобождения своею собственной рукой». Идея построения общества счастья сильнее других идей, и молодежь готова идти на жертвы, чтобы их дети жили в таком обществе.

Все знают, что город Солнца – это утопия, красивая сказка, которая разбивается при соприкосновении с реальной жизнью. Это как с женщиной. Она красивая, воздушная, умная, ангел и все такое прочее. Пусть не женщина. Пусть это будет мужчина. Он такой весь сильный, накачанный, умный, велеречивый, гениальный и все такое прочее. Но у того и у другого есть естественные потребности, связанные с завершением цикла пищеварения. А разве о них кто-то думает? Никто.

Я, возможно, циник, но то, что есть, это никуда не выкинешь. Пожалуй, более точно по этому поводу выразились давным-давно наши братья-малороссы:

– Та хто там ссыть, як корова?

– Та я, мамо.

– Ну, писяй, писяй, донюшка.

Наконец к месту стрельбы прибыли околоточный надзиратель, считай, как полицейский подпрапорщик, участковый пристав, коллежский секретарь, мой старый знакомый помощник пристава губернский секретарь полиции Иванов-третий.

– Олег Васильевич, – сказал он, раскрывая руки для объятий, – да вы же как магнит притягиваете этих революционеров. Вы для них как медом намазанный.

Знал бы Иванов-третий, что у меня был год кандидатского стажа и я четыре года как полноправный член Коммунистической партии Советского Союза, вышедшей из союза за освобождение рабочего класса, свергнувшей царизм, победившей в гражданской войне, уничтожившей во время массовых репрессий миллионы граждан России и во время Великой войны, забросавшей трупами и залившей кровью всю Европу. Он не знает, что руководство коммунистической партии обещало к 1980 году построить общество Счастья, коммунизм, и что это все пошло прахом, потому что людям надоело верить в мечты старцев и им захотелось реальной жизни, не хуже, чем во всем мире. Вот этот магнит и притягивал ко мне всех социал-демократов.

– Поздравляю вас с медалью, – продолжал Иванов-третий. – Господа, разрешите вам представить моего спасителя и героя сегодняшнего дня. Туманов Олег Васильевич, почетный гражданин, поэт, ученый и будущий офицер нашей славной армии. Сегодня получил георгиевскую медаль «За храбрость». Пожелаем ему получить вторую медаль за сегодняшний подвиг.

Все полицейские чины также представились и пожали мне руку, поздравив с наградой. Околоточный надзиратель руководил отправкой задержанных, а офицеры и я на извозчике поехали в полицейское управление.

Марфа Никаноровна начала волноваться от того, что я привлекаю к себе агрессивных людей, представляющих опасность. Если не расправиться с мстителями, то эта месть превратится в испанскую вендетту и будет продолжаться веками.

Глава 21

В полицейском управлении меня допросили как потерпевшего. Пришедший полицмейстер посетовал, что я не хочу стать полицейским офицером, так как у меня бесспорно талант к полицейской работе.

Я понимал, что полицейская работа нужная и почетная. Но это в обществе, где честь, справедливость и законность в почете. А когда в обществе честь, совесть и законы направлены против народа, то и полиция становится антинародной и полностью враждебной народу, а это самый главный признак глубокого гниения власти и предвестник революции, первой жертвой которой станет именно полиция, терроризирующая народ. Начальство сразу открестится от нее.

– Это все они, – будут кричать они, – это они не любят народ.

А полицейские, зверствующие с безоружным народом, не понимают, что именно они будут отвечать за исполнение преступных приказов. И все полицейские, которые ходят вокруг в полицейском участке, это уже приговоренные то ли к смерти, то ли к каторге ГУЛага, приближающейся революцией. Они пока не знают, что будет через десять лет, а я знаю, и знаю, что все эти протоколы и медали отрезают мне путь в число строителей нового общества. Даже мое офицерское будущее будет являться основанием для расстрела. Вместе с офицерами и полицейскими первые революционеры будут расстреляны и похоронены в массовых могилах на расстрельных полигонах.

Часам к семи после полудня, предварительно почистив костюм в полицейском участке, я добрался домой. Марфа Никаноровна и Иннокентий Петрович с тревогой ожидали меня.

Марфа Никаноровна очень умная женщина и не бросилась ко мне на шею, соблюдая внешние приличия, хотя все и так догадывались о наших близких отношениях.

– Мы уже наслышаны, – сказал Иннокентий Петрович. – Убитого и раненого доставили к нам. С раненым ничего страшного, будет бегать, а второго наповал. Он даже испугаться не успел. Ничего не чувствуете?

– А что чувствовать? – спросил я. – Все произошло быстро и на расстоянии. Да и мне кажется, что морально я уже давно был готов к этому. А почему, не знаю.

Чего тут не знать, если все военные училища с первого дня готовят людей к тому, чтобы они могли убивать врагов, защищая свое Отечество, и я учил своих солдат убивать врагов. И тот, кто научит своих солдат убивать, тот будет успешным командиром и полководцем, который сумеет сдержать любого врага и одержать победу в любом сражении.

Вы не замечали, почему в одних боях фашисты триумфально шествовали, а в других боях застревали и не могли сдвинуться ни на шаг?

А все потому, что в первом случае солдаты стреляли не во врага, то есть в человека, а в белый свет как в копеечку. И враг знал, что в него не стреляют, и бесстрашно рвался вперед.

Во втором случае враг видел, что в него стреляют прицельно, что вокруг падают убитыми его товарищи, и он быстро падал на землю, окапывался при помощи своей лопатки, чтобы остаться в живых. Бывали случаи, когда отделение снайперов останавливало атаку полка или батальона превосходящего противника. И так во всех войнах. Третьего не бывает. Либо ты воин, либо ты не воин.

– Ладно, – сказал я, – как говорят у нас: нечего тянуть резину, по рублю и к магазину. Это так, шутка, водка уже стоит в погребке. Режем ветчину, огурчики, помидорчики, и я еще купил кусочек свежей осетрины, сейчас мы ее поджарим и у нас получится отличный стол, чтобы обмыть георгиевскую медаль.

По части рыбы я специалист. Осетрину быстро помыл, нарезал тонкими пластинками и в раскаленное масло на сковородке, благо Марфа Никаноровна уже развела таганок. Тонкие кусочки рыбы жарятся очень быстро, чуть только рыба поменяет цвет. Осетрина из перламутровой должна превратиться в белую, и ее нужно сразу снимать.

Граненые стеклянные рюмки на ножках были емкостью сто граммов. Я налил полные рюмки, опустил в свою медаль и сказал:

– Ну, чтобы не последняя, – и залпом выпил водку. Закусил соленым огурцом и сел.

Иннокентий Петрович чуть подумал и повторил мой залп. Марфа Никаноровна чуть пригубила. И правильно. Женщина должна быть только слегка пьяной. Как это в одной современной песне поется? Не пей вина, Гертруда, пьянство не красит дам…

После водки все, что было на столе, пошло влет. В водке главное – это горечь, которая будит аппетит и активирует вкусовые рецепторы.

Доктора мы проводили до проспекта, где он нанял извозчика и поехал домой. Мы с Марфой Никаноровной потихоньку пошли домой.

– Что-то я волнуюсь, – сказала Марфа Никаноровна. – Какой-то сумасшедший год, и он начался с твоим прибытием. До этого все шло так себе, а здесь все помчалось как на ледяных катушках.

– Это хорошо или плохо? – спросил я.

– Не знаю, – сказала Марфа Никаноровна. – Возможно, что это хорошо, но я боюсь, что ты, с какой скоростью прибыл сюда, с такой скоростью и унесешься в неведомую даль, и я тебя больше не увижу. Через несколько дней ты станешь с университетским образованием, потом станешь офицером, выслужишь себе личное дворянство, и для чего тебе будет нужна женщина-простолюдинка, да еще на десять лет старше тебя?

– Не накручивай себя. Наша встреча была предопределена свыше, и неужели мы будем противиться высшей воле? Как мы плыли в одной лодке, так и поплывем дальше.

– И в каком качестве поплыву я? – засмеялась Марфа Никаноровна. – Гребцом или кормщиком?

– Сейчас трудно сказать, но время все расставит по своим местам, иногда и кормщику приходится быть гребцом, а гребцу кормщиком, – сказал я.

– А что ты скажешь на то, если я пойду в университет изучать медицину? – спросила Марфа Никаноровна. – С моим образованием это будет трехгодичный курс.

– Я только за. Скоро я буду на военной службе и не буду мешать тебе в учебе. И денег нам хватит на всё.

Мы как раз подошли к дому и уже в доме дали волю своим чувствам.

Примерно в полночь я растопил таганок и поставил на него чайник для позднего чая.

Лежа в постели и попивая чай с конфетами, я сказал:

– Пора уже купить керосинку и не плестись за телегой научного и технического прогресса, каждый раз разжигая первобытный костер для приготовления пищи.

Марфа сказала, что ее постоянно беспокоит мысль о том, что когда я стану офицером, то брошу ее, найдя себе более образованную и равную по годам или моложе женщину. Она прямо задала этот вопрос и получила прямой и откровенный ответ.

Глава 22

Его благородие всегда говорил, что клин клином вышибают. Простуженное горло лечат мороженым. При общей простуде нужно встать холодными ногами в ледяную воду на одну минуту и ни секундой больше. Затем растереть ноги, надеть шерстяные носки и выпить стакан горячего чая с малиной. Ночью вся простуда выйдет с потом. Водочное похмелье лечат водкой, но именно лечат, а не уходят в длительный запой. С ворами должен бороться вор. С бандитами – бандит. С волками жить – по-волчьи выть. Самая лучшая собака получается из волка. Ни один волк не подходит к дому, где есть волкособака. А унты из волчьей шкуры защищают человека получше всяких костров, винчестеров и ремингтонов крупных калибров.

Марфа Никаноровна мне рассказывала, что, когда его благородие готовился к экзаменам за курс гимназии и университета, он в доме приручил крысу. Мыши и крысы вообще бич всякого домохозяйства, особенно частного, где в ларях хранятся съестные запасы на длительное время. Это не нынешние времена. Захотел блинов, пошел в магазин, купил кулек муки, пакет сметаны и пакет молока. Вот тебе и блины. Пусть магазин занимается хранением больших партий продуктов. А в частном доме идет постоянная борьба с грызунами и птичками, которые ищут любую щель, чтобы проникнуть к съестным припасам. Для чего хозяйка просеивает муку через сито? Нынешние специалисты говорят, что это делается для обогащения муки кислородом. Каким кислородом, уважаемые господа? Бабы-то наши отродясь ни про какие кислороды и водороды слыхом не слыхивали. Муку просеивают для того, чтобы убрать всякие примеси и комочки, в которых могут оказаться черные катышки от мышей. Кошка с этими задачами не справляется. Она выходит на охоту ночью, добыча ее не превышает той нормы, которая нужна для питания. Это не волк или шакал, которые будут резать стадо до тех пор, пока не получат заряд картечи в бок от подоспевшего пастуха. Кошка – животина умная, она ловит столько, сколько нужно для пропитания, и еще меньше, потому что хозяйка кормит ее молоком и другими деликатесами. Значит, нужен другой сторож из той же породы воришек.

– Крыса эта постоянно промышляла в доме, пока я была в присутствии, – рассказывала мне Марфа Никаноровна. – Создавалось впечатление, что это она руководила бандой грызунов, которые уничтожали все, что можно было разгрызть. Заводила я кошек, но они через пару дней сбегали от меня, чувствуя опасность для себя. А тут появился в доме мужчина, и все встало на свои места. Прихожу я из присутствия, а его благородие сидит за столом, что-то пишет, а рядом с ним сидит крыса и пьет молочко из маленького блюдечка, на которое я ставила свечки. Я хотела закричать, но Олег Васильевич приложил палец к губам, чтобы я не испугала домашних, а сам погладил крысу маленьким перышком от крыла, которым я сгребаю пепел в предпечке. У меня есть еще одно крыло, которым я смазываю булочки перед тем, как поставить на выпечку в печку. Интересно сказано: выпечка в печке. Крыса перестала пить молоко, легла на спину и стала чуть ли не мурчать от удовольствия.

– Вот, познакомься, – сказал Олег Васильевич, – это наш новый друг. Его зовут Анастас, Стасик. Будет работать у нас за хавку в качестве сторожевой собаки внутри дома.

– А что такое хавка? – спросила я.

– Так, еще один современный жаргонизм, – сказал Олег Васильевич, – хавка – это еда. Происходит от глагола хавать – есть. Это молодежный сленг, молодежь всегда старается чем-то выделиться и говорить так, как ей нравится.

Стасик нам абсолютно не надоедал, занимаясь своими домашними делами, но мы ему постоянно оставляли еду в его тарелочке, то молоко, то шкурки от сала, то сало, то обрезки колбасы, что сами едим, то и ему достается. И, представьте себе, мыши вообще исчезли из нашего дома, и птички тоже перестали прилетать. Потом мы взяли с собой Стасика в Петербург. Олег Васильевич отнес его к себе в присутствие, и там он пропал.

Мне ли не знать это! Его благородие принес Стасика в наше присутствие, и наш кабинет сразу освободился от грызунов, которых полным-полно в любой канцелярии, особенно в архивах. Стасик уже был старый, и цвет его шерсти был не серый, а совершенно седой. Я интересовался тем, сколько живут крысы, и мне сказали, что они обычно живут полтора-два года, а Стасику было лет пять, не меньше, как сказал его благородие. Так что Стасик вычистил нашу канцелярию и ушел помирать в укромное место. Мир его праху.

Глава 23

Как это бывает всегда, день экзамена или другого важного события надвигается неотвратимо, и как бы человек его ни оттягивал, наступление его неизбежно. И этот день наступил шестого сентября 1907 года в пятницу в год Красной Огненной Овцы.

Утром Марфа Никаноровна ушла в присутствие и перекрестила меня, пожелав ни пуха и ни пера. Мой ответ «к черту» очень хорошо контрастировал с крестным знамением.

На экзамен я прибыл с медалью, а среди членов экзаменационной комиссии увидел и давнего знакомого подполковника Скульдицкого.

Председательствовал директор департамента просвещения края действительный статский советник, фамилию которого я забыл, и она почему-то не вспоминается.

– Мы рассмотрели представленные вами работы, – сказал он, – и находим их удовлетворительными. Поэтому мы проведем устный опрос и решим вопрос о результате прохождения испытания по университетскому курсу.

То, что началось потом, было подобно кошмару. Вопросы перемежались от математики до литературы, от техники до политики.

Самыми легкими были специальные вопросы, типа: проанализируйте такую-то функцию и сообщите, в каких четвертях она имеет положительное значение или сколько производных можно взять из такой-то функции. Расскажите про холодильные установки. Расскажите о генераторах по выработке электрического тока и принципах передачи электроэнергии на расстояния. Какие перспективные виды связи будут изобретены в двадцатом веке. Как вы оцениваете творчество Джозефа Редьярда Киплинга, который, кстати, в 1907 году получил Нобелевскую премию по литературе «За наблюдательность, яркую фантазию, зрелость идей и выдающийся талант повествователя». И еще множество других вопросов. Некоторые вопросы такие, что по ним нужно писать диссертации.

Мне было легче отвечать на поставленные вопросы, потому что я уже был знаком с результатами научно-технического прогресса и мог достаточно связно доложить устройство того или механизма или устройства. Возможно, я даже что-то и предвосхитил, но вряд ли это осталось замеченным специалистами, потому что подробной записи дискуссии не велось.

Моя пытка продолжалась четыре часа без перерыва. Почему я говорю пытка. Когда я служил на границе в Туркмении, то половину личного состава у нас составляли украинцы, и, хочешь не хочешь, но украинский язык прилипал и к нам. Так вот, по-украински допрос – допытание. Вопрос – пытание. А по-русски – много вопросов – это пытка. Шутка.

Подполковник Скульдицкий не был в составе экзаменационной комиссии и в перерыве подошел ко мне:

– Признаюсь, что я восхищен вашими знаниями и умением держаться перед высокой комиссией, которая решает ваше будущее. Я никак не пойму, или у вас отменно развита фантазия, или вы что-то знаете о том, что ждет нас впереди.

– Владимир Иванович, есть такая наука футурология, которая производит экстраполяцию уже существующих технологических, экономических или социальных тенденций. Возьмите самую модную новинку – телефон. Еще десять лет назад это казалось фантастикой, а сейчас телефонные аппараты являются непременными атрибутами учреждений власти и состоятельных граждан. Но пройдет пять-семь лет, и мы увидим телефонные аппараты в армии для связи командиров со своими частями и подразделениями. Потом телефоны будут все миниатюрнее и миниатюрнее, а с развитием радиосвязи у каждого человека будут маленькие радиотелефоны, с которым они не будут расставаться и будут звонить то домой, то друзьям, то заказывать билеты в театр. Даже коровы будут носить ошейники с телефонными аппаратами и слушать голос хозяев, чтобы давать больше качественного молока. Не смейтесь. Ученые проведут изыскания и установят, что под музыку Бетховена коровы будут давать больше молока. Или возьмите прачек, которые стирают наше белье. В Англии уже сделали ручные агрегаты, состоящие из бака с водой и с мылом. В бак погружается белье, а находящийся в баке активатор при помощи ручки вращает белье и обеспечивает наиболее качественную стирку белья. Постиранное белье пропускается через два резиновых валика, которые выжимают белье. А если в этот агрегат поставить электрический мотор, то машина сама будет стирать белье, а прачка в это время будет читать газету.

– Да, вы действительно великий фантазер, – вытирал глаза от слез смеха подполковник, – но у меня даже нет слов, чтобы возразить вам в чем-то. Есть у меня на примете один человечек, который о будущем знает намного больше вас. Я вас обязательно с ним познакомлю. А вы, когда придете на военную службу, то посмотрите, как можно модернизировать наше оружие.

– Обязательно посмотрю, – пообещал я, и тут нас пригласили в актовый зал.

В почтительной тишине председатель комиссии зачитал приговор, что я успешно сдал экзамены за курс Томского императорского университета и мне присваивается квалификация кандидата физико-математических наук, что настоящим дипломом с подписями членов государственной комиссии и государственной печатью удостоверяется.

Аплодисменты. А я был счастлив. Поздравления. Небольшой фуршет, устроенный департаментом просвещения в честь собравшихся и, естественно, кандидата.

Членами комиссии были такие же Скульдицкие и интересовались вопросами футурологии в различных областях. И я, как Иван Александрович Хлестаков, фантазировал налево и направо.

– А что вы думаете о катренах господина Нострадамуса? – спросил меня председатель комиссии. – Насколько они прорицательны и соответствуют действительности?

– Я приношу глубочайшие извинения перед присутствующими здесь нострадамоведами, если такие есть среди нас, – сказал я, – но в его катренах нет ничего такого, что указывало бы на точность его намеков. Все, о чем он пишет, относится к концу двадцатого и началу двадцать первого века, и мы, увы, не сможем проверить их достоверность, возможно, что нашим потомкам доведется узнать истину, и еще неизвестно, будет ли эта истина истиной. Прорицателем может стать любой выпускник классического университета, имеющий познания в изучаемых областях. Например, медики, коими силен Томский императорский университет, может быть, первыми будут пришивать оторванные руки и ноги, пересаживать сердца и другие человеческие органы. Физики создадут ракету, наподобие тех, которые применяли генерал Засядько и полковник Внуков в турецкой кампании 1828 года при осаде Браилова и Варны, и полетят на ней на Луну или на Нептун, чего не мог даже представить себе господин Нострадамус. Я верю в науку, и наука способна на такое, что даже не укладывается в сознании сегодня самых просвещенных людей.

Мои слова снова были встречены аплодисментами.

– Куда направите свои стопы, надев академический знак? – спросил меня председатель комиссии.

– Думаю посвятить себя военной службе, – сказал я.

– Как?! – воскликнул действительный статский советник. – Да если бы я это знал заранее, я бы никогда не позволил вам сдавать экзамен за университетский курс.

– Почему? – удивился я.

– Вы что, не знаете поговорку: учись, студент, не доучишься – офицером станешь, – сказал до глубины души расстроенный директор департамента просвещения.

– А как же поручики Михаил Лермонтов, Лев Толстой и Александр Куприн? – парировал я. – А подпоручик Достоевский? А генерал-композитор Цезарь Кюи? А мичман клипера «Алмаз» Николай Римский-Корсаков? А прапорщик Модест Мусоргский? А полевые кухни подполковника Турчановича, известные на весь мир? А первый русский фотограф подпоручик Греков? Я мог бы продолжать и дальше, но я хочу сказать, что образованный человек на любом поприще может умножить славу России и не посрамить звание русского интеллигента.

И снова аплодисменты. Чего-то я разошелся.

Глава 24

Дома меня ждали Марфа Никаноровна, Иннокентий Петрович и Иванов-третий, который сверкал новенькой третьей звездочкой коллежского секретаря.

Мне преподнесли заблаговременно заказанный у ювелира серебряный знак об окончании императорского университета: белый ромб с синим крестом, увенчанный золотым имперским орлом.

– Мы верили, что защита пройдет на «ура», – сказала Марфа Никаноровна. – С днем рождения тебя!

День с поздравлениями закончился быстро, как и осень в Сибири, наступающая очень быстро.

– Я боюсь, что тебя пошлют служить в какую-нибудь Тмутаракань, – говорила Марфа Никаноровна, лежа на моем плече. – Как я смогу поехать за тобой туда?

– Давай не будем торопиться, – сказал я, – я еще не начал служить, а ты уже собираешься куда-то переезжать. Да и с твоей учебой надо решать. Учиться нужно обязательно, а мы друг от друга никуда не денемся.

Десятого сентября во вторник я пошел в военное присутствие, это что-то вроде военного комиссариата, подавать прошение о поступлении на военную службу.

Меня, вероятно, уже ждали, так как воинский начальник заглянул куда-то в записи, принял от меня прошение и отправил к старшему писарю для заполнения необходимых документов.

Старший писарь в чине старшего унтер-офицера нестроевой службы (от строевого отличался тем, что унтер-офицерский галун был нашит не по верхней части воротника, а по нижней) дал бумагу для написания прошения, образец прошения и бланк анкеты.

Анкету и прошение я заполнил быстро. Написал, что хочу служить вольноопределяющимся. В анкете было много пунктов про вероисповедание, про образование, семейное положение, награды и прочее. Для человека, который на своем веку заполнял десятки анкет, это дело быстрое.

Старший писарь проверил заполненные мною документы, положил их в отдельную папочку, витиеватым почерком надписал мои ФИО, то есть фамилию, имя, отчество и выдал мне направление на медицинскую комиссию.

С медицинской комиссией с помощью Иннокентия Петровича проблем не было. По всем показаниям жив, здоров и годен к воинской службе.

Справку отнес в воинское присутствие и отдал знакомому уже старшему писарю. Он приобщил справку к моему делу и сказал, что о времени и месте моего призыва меня проинформируют.

В четверг почтальон принес мне повестку о прибытии в понедельник в военное присутствие.

В понедельник пошли вместе с Марфой Никаноровной. Мне вручили наряд на обмундирование и отправили на вещевые склады, находящиеся неподалеку от кадетского корпуса. После обмундирования мне надлежало прибыть к начальнику кадрового отделения корпуса.

Рассказывать, что и как происходило на вещевом складе, не буду. Мой университетский знак и георгиевская медаль делали сговорчивыми кладовщиков, находившихся на статской службе, а уверенное обращение с формой и командирские повадки ставили в тупик заслуженных тыловиков.

А когда я ловко пришил подворотничок к гимнастерке, то все стали считать, что я из старых вояк, и поэтому мне нашли готовые погоны вольноопределяющегося, обшитые черно-бело-коричневым гарусом.

То, что положено призывнику, называется приданым и помещается в матрацовку, то есть в чехол для матраца: там постельное и нательное белье, котелок, ложка и прочее, и прочее. Я потом это опишу.

На извозчике мы доехали до кадетского корпуса, и там я попрощался с Марфой Никаноровной, пообещав в самое ближайшее время дать о себе знать.

Оставив приданое у часового у ворот, я отправился в административное здание корпуса доложиться о прибытии.

Зайдя к начальнику кадрового отделения подполковнику Громову, я доложил о прибытии по советской форме с добавлением титулования:

– Ваше высокоблагородие, вольноопределяющийся Туманов для дальнейшего прохождения службы прибыл!

Моя строевая выправка, уверенность, медаль, университетский знак были как бы пропуском в военную жизнь.

Заглянув в записи, подполковник сказал:

– Здравствуйте-здравствуйте, а мы вас ожидали попозже, но это хорошо, что вы прибыли сейчас. Учебный процесс начался, а у нас нехватка подготовленных кадров. Явитесь к старшему унтер-офицеру Каланчову в роте обеспечения учебного процесса, он вас устроит, а мы найдем для вас занятия именно в проведении учебного процесса. Всего доброго, голубчик.

Рота учебного обеспечения в корпусе была неполной и ею временно командовал старший унтер-офицер Каланчов. Выслушав мой доклад, он просто сказал:

– Располагайся, вот свободная кровать, обед уже прошел, до ужина отдыхай, потом все решим.

Я присел на кровать и стал перелистывать учебник рядового пехоты первого года службы, хотя я уже читал подобные книги, когда готовился к поступлению на службу, но сейчас у меня есть персональный экземпляр, куда я должен записать, в каком подразделении служу, кто мои командиры и вообще все, что положено знать солдату.

Что такое Отечество. Назначение солдата.

1. Самыми святыми для всякого русского словами должны быть Царь и Отечество.

2. Отечеством называется все наше обширное и великое государство – Россия; будучи самым большим государством в свете, Россия достигла своего могущества, величины, силы и славы – мудростью своих великих Царей и доблестью русского воинства.

3. Солдат есть слуга Царя и Отечества и защитник их от внешних и внутренних врагов, для одоления которых он не должен щадить своей жизни.

4. Внешними врагами называются те государства, с которыми мы ведем войну.

5. Внутренними врагами называются люди, живущие в России и оказывающие неповиновение Царю, законным властям и законам государственным, как-то: бунтовщики, разбойники, заговорщики, грабители и т. п.

Учебник хороший и подробный. Все в нем прописано от «а» до «я», от того, что полагается солдату, и до того, как солдат должен отписывать и отправлять письма либо военной почтой, либо городской почтой, или отправлять деньги своим родным, даже форма квитанции есть и указано, как ее заполнять.

В этом же учебнике собраны уставы. Что характерно, строевой устав является одновременно и боевым уставом. Так же, как и в нашей армии, солдата никто не учит определению расстояний до цели. В царском учебнике просто рассказано, что видно, что не видно и совсем непонятно, на каком расстоянии это находится.

Я уже сидел и думал, как я буду обучать своих солдат определению расстояний на глаз. Например, отдельный дом виден на расстоянии пяти километров, труба на крыше видна на расстоянии трех километров, столбы линий связи и стволы деревьев различаются на расстоянии до одного километра, движение рук или ног идущего или бегущего человека различаются на расстоянии до семисот метров, колья проволочных заграждений, переплеты в оконных рамах различаются на расстоянии до пятисот метров, оружие, цвет и части одежды человека – до двухсот пятидесяти метров, черепица на крышах, листья на деревьях – до двухсот метров, пуговицы на одежде – до ста пятидесяти – ста семидесяти метров, черты лица, детали оружия – до ста метров.

В нашей армии расстояния определяют лишь офицеры по формуле «тысяча душ». Пишется она так:

Д = В х 1000: У.

Здесь:

Д – определяемое расстояние до цели в метрах.

В – известная высота (длина, ширина) цели в метрах.

У – измеренная угловая величина в тысячных, под каким видна цель (предмет).

Здесь нужно немного знать математику, чтобы решать уравнение с угловыми величинами, которые тоже определяются на глаз или с помощью оптических приборов.

Угловые величины можно измерить с помощью подручных предметов (карандаша, спичечного коробка, линейки, а также пальцев руки и ладонью). Для этого нужно запомнить их значение в тысячных. Угловые величины этих предметов при удалении от глаза наблюдателя на свободно вытянутую вперед руку (50 см) равны:

карандаша – 0–10

спички (по толщине) – 0–3,5

большого пальца – 0–40

указательного пальца – 0–30

среднего и безымянного пальца – 0–35

мизинца – 0–25

спичечного коробка:

по длине – 0–90

по ширине – 0–60

по высоте – 0–30

Глава 25

Пока я сидел, увлеченный решением задач по определению расстояний, с работ на объектах корпуса вернулся первый взвод, которым командовал взводный старший унтер-офицер Каланчов, временно исполняющий должность командира роты. Меня удивило, что Каланчова не было с ними, но эти сомнения я отбросил, так как он оставался самым старшим унтер-офицером в роте учебного обеспечения и на него свалились обязанности фельдфебеля, который заведовал всей внутренней жизнью роты, а эта внутренняя жизнь была разнообразна. Но почему Каланчов не вышел встретить людей своего взвода, вот это было интересно.

Прибывшие солдаты начали приводить себя в порядок, а один из них, по виду старший, упал на отдельно стоящую кровать и закурил папиросу. Два младших унтер-офицера сделали вид, что не замечают этого.

«Ладно, посмотрим», – подумал я и, не обращая ни на кого внимания, продолжил штудировать учебник.

Внезапно ко мне подошел молоденький солдатик и сказал, что меня зовет к себе старшой.

– Старший унтер-офицер? – переспросил я.

– Да нет, – махнул рукой солдатик, – старшой, вон лежит в кровати.

– А зачем? – спросил я.

– Как зачем, – у солдатика от испуга расширились глаза, – он же старшой, он тут самый главный.

Понятно. С первого дня столкнулся с казарменным братством-товариществом.

– Ладно, иди и приводи себя в порядок, – командным голосом сказал я и продолжил сидеть.

Солдатика ветром сдуло. Я видел, как он что-то говорил на ухо «старшому».

– Эй ты, – заорал старшой, – иди сюда, бл**ь!

В казарме стало так тихо, что летящая муха звучала бы как трехмоторный бомбардировщик.

«Без драки не обойтись», – подумал я и стал присматриваться, что мне нужно сделать, чтобы вырубить старшого и отделать его шестерок. Я уже присмотрел табурет с расхлябанными ножками, а старинные военные табуреты это не сопливые кухонные табуреточки конца двадцатого века.

Я встал и вразвалку подошел к кровати.

– Чего тебе? – спросил я.

– Сымай сапоги, – приказал «старшой».

– Зачем? – спросил я.

– Я их буду носить, а ты мои опорки наденешь, – загоготал «старшой».

Трое не самых здоровых солдат подхихикнули. Вот он голос Маяковского, что единица – это ноль, голос единицы тоньше писка, каждый сильный ему господин и даже слабые, если трое. Вот и получилось, что одна сволочь и трое шестерок захватили власть в роте, и никто не может доложить по команде, чтобы не слыть стукачом. Как в Советской армии, кто попробует бороться с неуставными отношениями, тот становится всеобщим врагом, и неуставные отношения не затихают, а расцветают. Точно такое же и советское правосудие, стоящее на защите криминала, а не законопослушных граждан.

Под взглядами чуть ли не сотни солдат я тихонько снял с правой ноги новенький юфтевый сапог с твердым и необмятым задником и новеньким каблуком, сжал в голенище в кулаке и у меня получилось оружие типа палицы, с которой я бросился на «старшого».

Прицел был точен, и я должен был ударить его по центру плохо выбритой морды, но он дернулся назад, оперся головой в прутья на спинке кровати и тут ему пришелся хороший удар сапогом по лбу. Голова «старшого» проскочила между прутьями, хотя, по идее, голова не должна была проходить. У нас в училище так было. Кровати за сто лет практически не изменились. Один наш товарищ страдал зубами и ночью как-то просунул голову между прутьями. А тут и боль прошла, и он так и заснул с головой между прутьями. Мы потом слесаря-сантехника вызывали, чтобы он распилил один прут, и вызволили бедолагу.

«Старшой» дергался на кровати и пытался разогнуть железные прутья, но у него не хватало сил на это.

– Это тебе за бл**ь, – сказал я и ударил его сапогом в район солнечного сплетения. «Старшой» охнул и затих.

– А ну тащите сюда его «шестерок», – приказал я.

Солдатская масса преобразилась. Она почувствовала во мне своего командира и защитника. «Шестерок» притащили быстро и, как я понимаю, пока тащили, выместили на них все свои обиды. Но и солдатики были не дураки, и по морде никого не били.

– Еще раз замечу, что кто-то нарушает требования Устава внутренней службы, тот почувствует на себе все прелести Дисциплинарного устава, – сказал я. – А сейчас приводите себя в порядок и готовьтесь к построению на ужин.

Солдаты разошлись по сторонам, и казарма стала жить жизнью воинского подразделения, а не арестантской команды под руководством паханов.

Я зашел в отдельную комнату взводного старшего унтер-офицера Каланчова и по его внешнему виду понял, что он все видел.

– Что теперь будет? – испуганно спросил он.

– Ничего не будет, – сказал я. – Вам, может быть, лучше перейти на нестроевую должность? Если что, то я могу походатайствовать.

– Вы это сможете? – обрадовался Каланчов. – Я был бы вам так благодарен. Вы уж там распорядитесь, а я скажусь больным. Вы ведь поддержите меня?

– Не волнуйтесь, господин старший унтер-офицер, – официально сказал я, – только как это воспримут отделенные командиры в унтер-офицерских чинах?

– Не волнуйтесь, – сказал он, – я им скажу, что вы присланы сюда на должность командира роты, и никто слова поперек не скажет. А меня называйте просто Иван Николаевич. Хорошо?

– Хорошо, – улыбнулся я. – Я кашу заварил, я и буду расхлебывать. Только суку эту из кровати не вынимайте. С ним ничего не случится, а порядок в подразделении нужно наводить.

– Кашу-то заварил я, – сознался старший унтер-офицер. – Офицеров и фельдфебеля в роте нет. Уехали на японскую и с концами. За нами приглядывает капитан Демин, но он преподаватель в корпусе и приходит не часто. Так, подписывает наши заявки и финансовые ведомости. Я думал, что солдат Кочергин будет мне первым помощником, а он оказал некоторые услуги и потом начал меня шантажировать, говорить, что у него связи в жандармерии и мне несдобровать, если я скажу что-то против него. Пойду, предупрежу отделенных. – И он вышел из своей комнаты.

В семь часов вечера, то есть по-нашему в девятнадцать часов, я построил роту учебного обеспечения перед казармой и вывел ее на плац размяться перед ужином.

Голос у меня неплохой. Командный голос появился на втором курсе училища, поэтому его было слышно во всем кадетском корпусе, который занимал сравнительно небольшую площадь практически в центре города у Никольского собора.

Сначала я прогнал роту вдоль плаца, чтобы посмотреть, что они умеют, а ходили они плоховато. Затем дал команды на повороты в движении. Это уже высшая марка командира, который умеет правильно подавать команды и руководить подразделением со стороны. Команды «нале-во», «кру-гом» подаются под левую ногу, а «направо» – под правую ногу. Солдат захватила эта игра, и они стали идти четче.

Следующая команда:

– Рота, – стук каблуков стал четче, – запевай. – Это проверка командира на управляемость подразделением, и два молодых голоса запели:

Взвейтесь, соколы, орлами!

Полно горе горевать.

То ли дело – под шатрами

В поле лагерем стоять.

Лагерь – город полотняный,

Морем улицы шумят.

Позолотою румяной

Медны маковки горят.

Там, едва заря настанет,

Строй пехотный закипит.

Барабаном в небо грянет

И штыками заблестит.

Закипит тогда волною

Богатырская игра.

Строй на строй пойдет стеною,

И прокатится «У-р-р-р-а…»

Слава матушке-России,

Слава русскому Царю,

Слава вере православной,

И солдату-молодцу.

Взвейтесь, соколы, орлами!

Полно горе горевать.

То ли дело – под шатрами

В поле лагерем стоять.

Я видел, что все окна спальных помещений и классов кадетов были заполнены лицами, то же самое было и в административном, вернее, учебном корпусе. Тут никак не уйти от тавтологии с учебным корпусом кадетского корпуса и путаницы с войсковым соединением в виде корпуса.

Перед столовой я остановил роту и скомандовал на вход в помещение справа по одному.

Столы уже были накрыты артельщиками. То есть теми, кто подает заявки на приготовление пищи и контролирует закупку и заготовку пищи.

Мне указали мое место во главе первого стола первого взвода. Ужин был хороший.

Вопросы питания в царской армии хитрые. Я потом об этом напишу. Правила императорской армии сами по себе перешли в Красную Армию и только в Советской армии они были окончательно уничтожены.

По моей команде был отложен в миску ужин для «старшого» Кочергина. Наказание наказанием, а солдатское питание по раскладке.

Кочергин до поздней ночи сопел на кровати, перевернувшись лицом вниз. Голова не вылезала из прутьев, а разомкнуть прутья не хватало сил. Так его и кормили. «Шестерки» исчезли, как будто их никогда и не бывало.

Где-то в полночь Кочергин позвал меня:

– Господин вольноопределяющийся! Господин вольноопределяющийся? Простите меня. Я больше так не буду делать.

– А как мне проверить, что ты станешь нормальным человеком и не будешь мешать службе всех солдат? – спросил я и чувствовал, что вся рота не спит и ждет развязки этого конфликта.

– Ей-богу, не буду, – сказал Кочергин, – век воли не видать.

Понятно, мужичок из уголовников, а таких в армию не брали без особого на то разрешения, тем более в часть, расположенную в губернском городе и в престижном военно-учебном заведении.

Я обыскал Кочергина и нашел у него в сапоге финский нож. Унтер-офицеры засвидетельствовали это и отдали финку на хранение старшему унтер-офицеру Каланчову.

По моей команде несколько солдат покрепче раздвинули прутья кровати и освободили пленника.

Утром Кочергина в казарме уже не было. Не было его на подъеме и на завтраке.

Я заставил Каланчова написать докладную записку на имя начальника кадрового отделения об исчезновении рядового Кочергина.

Глава 26

Дедовщина в армии существовала всегда. В Древней Спарте старослужащие спали с молоденькими солдатиками. То же самое делали и самураи в Японии. И Россия была не исключением. Рабы, попавшие в армию на четверть века, становились как бы свободными и мечтали получить в свое услужение рабов, чтобы выместить на них прежнее рабское состояние. Кто будет этим рабом? Естественно, это будет молоденький солдатик от сохи, вырванный из лап помещика и переданный в лапы офицеров-крепостников и старослужащих, которым западло выполнять работу по обеспечению деятельности подразделения или части. Армию времен Дмитрия Донского, фельдмаршалов Румянцева, Суворова, Кутузова так прилизали, что всем казалось, что в строю стоят ангелы и им не хватает только белых крыльев, которые аккуратно сложены в ранцах вместе с маршальскими жезлами. Вопрос морально-психологического состояния и дисциплины в армии с екатерининских времен и по наше время не изучал никто, и власть сделает все, чтобы отбить руки и охотку таким исследователям, так как это будет снижать качество славных побед хрестоматийных полководцев, являвшихся крупными рабовладельцами. Для начала закрыли архивы, негласно, просто не выдавали на руки необходимые документы, как-то: рапорта, реляции, докладные записки и заключения по расследованиям происшествий. И надо не забывать, что все военные действия – это череда сражений с противником и преступлений против мирного населения.

Это мне рассказывал его благородие, и я сам чувствовал, что за блеском погон и сиянием лычек скрывалась изнаночная сторона воинской службы, а текст присяги только прикрывает все, что творится за высокими лозунгами. Как человек может быть свободным, если в церкви провозглашают всех людей рабами божьими? Значит – цари тоже рабы, но только наделенные высшей властью над другими рабами, и так по нисходящей Табели о рангах вниз рабы командуют рабами, заканчивая бесправным солдатиком, которому приходится выносить все унижения от Бога до старослужащего.

Начнем сначала. Старые солдаты и офицеры обращались с рекрутами как с закоренелыми преступниками. Кроме прямого кулачного «внушения», секли плетьми, шпицрутенами, отбирали часть жалованья. Гений артиллерии, личный друг государей генерал-фельдцейхмейстер граф Аракчеев своими руками выдирал усы у гренадеров. Суворовская «Наука побеждать» тоже не обходилась без шпицрутенов. Офицеры и «деды» составляли одну преступную группу, измывавшуюся над солдатами, в результате чего в армии процветало дезертирство солдат, которым было невыносимо такое отношение к ним. Екатерина Вторая в конце своего царствования отменила было телесные наказания в армии, но ее любимый внучок, взошедший на престол после убийства своего отца, Александр, по номеру первый, снова вернул телесные наказания. И когда пришли во Францию кончать Наполеона, то почти пять дивизий растворились среди французов, и если бы армию вовремя не вывели, то от нее остались бы только офицеры, и то не все. После поражения в войне 1854 года телесные наказания временно были отменены, но потом вернулись снова.

Вся наука в стране строилась на розгах, плетях и шпицрутенах. Неоднократно битый стремился выместить свое унижение над небитыми. В офицерских училищах существовала такая же дедовщина, проводившая селекцию офицерского корпуса, оставляя в армии не самых лучших ее представителей.

Вся государственная система разделяла людей на господ и чернь, и, если полыхнет революция, то государство угнетения будут уничтожено напрочь большей частью населения страны, которому было отказано в нормальной жизни и в ком билось сердце крепостного крестьянина, помнившего рабское состояние. И солдаты явятся главной вооруженной силой, которая сметет веру, царя и крепостное Отечество. Отечество должно быть родным, а не враждебным людям.

Глава 27

Мое вечернее появление на плацу произвело фурор не только в кадетском корпусе, но и во всем городе.

Каждому нижнему чину разрешались свидания с родными и знакомыми на пропускном пункте корпуса в свободное время. Естественно, информация обо мне вечером вырвалась за пределы корпуса и подобно цепной реакции разлетелась по городу. Даже утренний выпуск газеты «Губернские ведомости» вышел с заголовком: «Известный поэт и кандидат физико-математических наук вольноопределяющийся Олег Туманов назначен командиром учебной роты в кадетском училище», и описывалось, с какой радостью солдаты встретили это назначение и как они задорно пели на плацу песню «Взвейтесь, соколы, орлами».

С утра статские чиновники высокого ранга звонили по телефону директору корпуса генерал-лейтенанту Медведеву и генерал-губернатору Степного края генералу Надарову с выражением удовлетворения по поводу моего назначения командиром роты.

Изумлению высоких должностных лиц не было предела. Генерал Надаров срочно приехал в корпус, благо ехать в корпус на пролетке было не более четверти часа.

По приезде в корпус генералов стало известно о дезертирстве одного рядового из роты учебного обеспечения. Происшествие на происшествии.

До проведения официального расследования, то есть написания докладных записок всеми участниками происшествия, я был вызван в кабинет директора корпуса на «правеж».

– Милостивый государь, – гремел генерал Надаров, – как могло так получиться, что весь город только и обсуждает новость о том, что вы назначены командиром учебной роты в кадетском корпусе? На каком основании вы командовали ротой перед ужином? Кто вас научил строевым манипуляциям с подразделениями? Откуда у вас офицерская выправка?

– Ваше высокопревосходительство! – я даже прищелкнул каблуками. В солдатских юфтевых сапогах это звучало тихо, но получалось щегольски. – Я не могу ответить ни на один ваш вопрос, так как не знаю ответа. Роту на ужин я повел по просьбе старшего унтер-офицера Каланчова, который занемог. Откуда у меня офицерская выправка и умение командовать подразделениями, я не знаю. Мне кажется, что они всегда были у меня. В течение последних суток я никуда не отлучался из казармы и не контактировал ни с кем из моих знакомых в городе. Разрешите высказать просьбу его превосходительству генерал-лейтенанту Медведеву.

– Высказывайте, – разрешил мне генерал Надаров.

– Ваше превосходительство, – сказал я, – прошу перевести старшего унтер-офицера Каланчова на нестроевую должность, благо он имеет предрасположение к канцелярской работе.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал генерал Медведев генералу Надарову, – ну вот что мне с ним делать?

Генерал Надаров, заложив руки за спину, сердито выхаживал по кабинету.

– Какие дисциплинарные права имеет командир роты? – спросил он меня.

– Командир роты имеет право, – отчеканил я, – воспрещать отлучку из казармы или со двора сроком до одного месяца, назначать не в очередь на службу и на работы до восьми нарядов, подвергать простому аресту до пяти суток, строгому аресту до пяти суток и усиленному аресту до двух суток.

– Вот, посмотрите на него, ваше превосходительство, – сказал генерал Надаров генералу Медведеву. – Вот спросите его что-нибудь по военному делу.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал генерал Медведев, – мне кажется, что он знает всю теорию. Давайте проверим его в деле. В гимнастическом зале проверим его навыки фехтования саблей и в нашем маленьком тире проверим, как он стреляет из нагана. И всего-то нужно спуститься в цокольный этаж.

– А давайте посмотрим, Александр Ардалионович, – сказал генерал Надаров и пошел к выходу из кабинета. Адъютант генерала Надарова сделал приглашающий жест и мне.

В спортивном зале к нам подошел офицер в спортивной одежде. Генерал Медведев приказал принести две шашки и проверить меня на умение вести бой при помощи холодного оружия.

Рубку шашкой мы изучали в училище, а фехтованием на саблях я занимался в кружке фехтования. И, обратите внимание, спортивная сабля – это не боевой клинок шашки.

Мы надели защитные нагрудники и встали друг против друга с шашками в руках. По команде мы отсалютовали и бросились в атаку. В течение трех минут я поразил капитана.

– Еще раз, – сказал генерал Медведев.

Второй раз пришлось труднее биться с капитаном. Он понял свою ошибку и пытался атаковать меня размашистыми ударами, которые было трудно отбивать, получая практическую контузию в руку. Наконец я нашел слабо защищенное место и сделал укол.

Пожав друг другу руки, мы разошлись в стороны. Нелегкое это дело сабельный бой.

Пошли в тир. Это глухой с одной стороны коридор длиной примерно пятьдесят метров. Освещение дневное через окна под потолком. Заведующий тиром ефрейтор установил стойку с пятью грудными мишенями с кругами.

– У вас револьвер с собой? – спросил генерал Надаров у своего адъютанта.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – сказал капитан и достал револьвер из портфеля. А что, время мирное, не обязательно везде ходить с огнестрельным оружием, достаточно и холодного.

– Нуте-с, – сказал генерал Надаров, – покажите свое умение.

Я взял револьвер, открыл защелку и высыпал в ладонь все семь патронов. Взведя курок, я приложил револьвер к уху и стал тихонько нажимать на спуск. Раздался щелчок и курок встал на место. Все понятно. Спуск сравнительно мягкий. Револьвер офицерский, самовзвод. Самовзводом стрелять на результат труднее, но нужно показать класс.

Я всегда любил стрелять из револьвера, но то был спортивный револьвер ТОЗ-49 Тульского оружейного завода, точность необыкновенная, и у меня в кабинете всегда висели мишени с пробоинами. Это так действовало на моих будущих соперников, что я заранее выигрывал соревнования психологически. А здесь боевой револьвер и хрен его знает, как он пристрелян.

Внимательно рассмотрев прицельную прорезь, я с трудом рассмотрел маленький кружок, обозначающий, что револьвер пристрелян под ноль, то есть в центр мишени. Уже лучше.

Зарядив револьвер, я встал в стойку правым боком вперед, ноги на ширине плеч. Не глядя на мишень, я несколько раз согнул и разогнул в локте руку с наганом. Наган смотрел точно в цель. Значит, стойка у меня правильная.

Тщательно прицелившись, я выпустил семь пуль в цель. Ефрейтор принес мишень, и я остался доволен результатом. Три десятки и четыре девятки ближе к центру. Шестьдесят шесть очков. Я даже не ожидал от себя такого. Просто попался отличный револьвер.

– Вот, посмотрите на него, – сказал генерал Надаров, и генералы двинулись к выходу. Я шел за ними.

В приемной директора корпуса уже дожидался подполковник Скульдицкий из жандармского управления. Жандармы осуществляли оперативное обеспечение воинских частей.

Скульдицкий что-то докладывал генералам, потом из приемной вызвали меня.

– Расскажите, что произошло вечером в казарме, – приказал мне генерал Надаров. На его столе я увидел финский нож, который мы изъяли у Кочергина.

Понятно, старший унтер-офицер Каланчов доложил все и с подробностями. Значит, мне тоже не нужно ничего скрывать, разве что про жандармов нужно опустить.

Я рассказал все подробно, как оно все происходило, сделав упор на уголовные признаки Кочергина.

– Понятно, – сказал генерал Надаров, отослав меня из кабинета.

Я сидел один в приемной и думал о том, что с моей кандидатской степенью я получу статский чин губернского секретаря и буду его благородием в ранге подпоручика с петличками с одним просветом и двумя звездочками, буду работать в какой-нибудь конторе или заниматься преподаванием истории, физики, математики. И не будет у меня никаких особенных забот целых семь лет, а потом начнется Великая война и меня призовут в армию рядовым необученным солдатом, и «никто не узнает, где могилка твоя».

Глава 28

Генералы совещались долго. Два раза куда-то бегал адъютант генерала Надарова. Потом один из солдат моей роты принес поднос с пятью стаканами чая. Один стакан чая с печеньем он оставил мне, а четыре стакана занес в генеральский кабинет.

Перед тем, как зайти в кабинет, солдат шепнул мне:

– Адъютант два раза бегал в мастерскую с заказом на шитье офицерских погон. Ребята говорят, что это для вас.

Я сидел и пил чай, когда из кабинета выглянул адъютант, посмотрел на меня и снова закрыл дверь.

Минут через пять из кабинета вышел адъютант и пригласил меня в кабинет.

– Нет, вы посмотрите на него, – сказал с возмущением генерал Надаров. – Мы тут решаем, то ли его под суд отдавать, то ли наградить его чем-нибудь, а он сидит в приемной и чаи распивает, которые для генералов приготовили. А ведь если бы вас солдаты не уважали, они бы вам чай с печеньем не принесли. И они же, наверное, сказали вам, что вас ожидает? Да или нет?

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – выдохнул я.

– Вот вы посмотрите на него, – указал на меня рукой генерал Надаров, – ничего не помнит, а сдал экзамены за полный курс гимназии и полный курс университета. На саблях дерется, как гусар. Из револьвера стреляет, как бретер. С ходу читает топографические карты и рассчитывает марши конных подразделений. Специалист по воинскому строю. Постоянная офицерская выправка. От имени его императорского величества приказываю вольноопределяющегося Туманова переименовать в зауряд-прапорщики, а приказом директора кадетского корпуса генерал-лейтенанта Медведева зауряд-прапорщик Туманов назначен исполняющим обязанности командира роты учебного обеспечения и приват-преподавателем кадетского корпуса. От имени его императорского величества за отражение атаки террористов-социал-демократов и захват преступников зауряд-прапорщик Туманов награждается медалью «За храбрость» третьей степени на георгиевской ленте с бантом. Поздравляю вас, – и генерал пожал мне руку. – Смените ему погоны.

Все присутствующие пожали мне руки, а адъютант и подполковник Скульдицкий помогли заменить мне погоны.

Интересно получается. Погоны зауряд-прапорщика до июня 1907 года представляли собой обыкновенный офицерский погон со звездочкой прапорщика и фельдфебельской лычкой над ней.

До этого в 1906 году для унтер-офицеров сверхсрочной службы было введено звание подпрапорщик. Ранее это звание присваивалось только выпускникам юнкерских и военных училищ до присвоения им офицерских званий.

С июня 1907 года на пятиугольный погон офицерского образца нашивался продольный обер-офицерский галун и в первой трети погона прикреплялась офицерская звездочка против прибора. То есть на золотом галуне серебряная звездочка, на серебряном галуне – золотая. Это стало погоном зауряд-прапорщика на офицерской должности – высшим унтер-офицерским званием для военнослужащих сверхсрочной службы.

По казачьим канонам, зауряд-прапорщика у них быть не могло, так как после чина подхорунжего следовал чин хорунжего, то есть корнета кавалерии или подпоручика пехоты с двумя звездочками на погоне. Таким образом, у зауряд-хорунжего должно быть две звездочки, а не одна. Практически казакам помазали салом по мусалам, сказав, что для них есть чин зауряд-хорунжего, но ни одного зауряд-хорунжего так и не было, всем отличившимся присваивался чин зауряд-прапорщика с правом называться зауряд-хорунжим с одной звездочкой.

Вообще-то, это чин военного времени, когда была нехватка офицеров и в зауряд-прапорщики производились относительно подготовленные унтер-офицеры и фельдфебели. Но я не был ни унтер-офицером, ни фельдфебелем, ни сверхсрочником. Вольноопределяющийся – это солдат, который готовится к офицерскому званию и его не привлекают на хозяйственные работы. В 1907 году все еще ощущалась нехватка офицеров на строевых должностях, так как основная масса офицеров была на таких должностях, которые не предполагали участия в боевых действиях, о чем со смехом рассказывали строевые офицеры действующей армии.

Командующий армией генерал А. Куропаткин вспоминал об этом времени: «При огромной убыли в офицерах мои требования о командировании офицеров на пополнение армии были часты и настойчивы. Удовлетворение их не всегда было в силах Военного министерства. Приходилось брать офицеров из частей войск, расположенных в Европейской России, на Кавказе и в Туркестане.

При этом должная разборчивость при командировании офицеров не проявлялась. Посылали к нам в армию совершенно непригодных по болезненности алкоголиков или офицеров запаса с порочным прошлым. Часть этих офицеров уже на пути в армию заявляла себя с ненадежной стороны пьянством, буйством. Доехав до Харбина, такие ненадежные офицеры застревали там и, наконец водворенные в части по прибытию в них, ничего, кроме вреда, не приносили и были удаляемы.

Наиболее надежным элементом, конечно, были офицеры срочной службы, особенно поехавшие в армию по своему желанию. Наиболее ненадежны были офицеры запаса, а из них не те, которые оставили службу добровольно, а те, которые подлежали исключению из службы, но по нашей мягкосердечности попали в запас».

– Хорошо, что вы в солдатском звании были всего одни сутки, – сказал генерал Медведев. – Идите и переодевайтесь в офицерскую форму, благо все наше под вашей рукой находится.

Я поблагодарил офицеров и вышел. Перед уходом подполковник Скульдицкий попросил дождаться его.

Проводив генерала Надарова, подполковник Скульдицкий предложил прогуляться по территории кадетского корпуса.

– Как вы сейчас себя чувствуете? – спросил он.

– Даже и не знаю, – признался я, – столько много свалилось за последние дни, что просто не в состоянии сразу оценить все. Как будто маленького ребенка засыпали со всех сторон подарками, и он не знает, что ему больше нравится. Но я думаю, что все скоро рассосется. А Кочергин вас сильно подвел. Он социально близкий социал-демократам и еще проявится там. Поверьте мне. Я эту публику хорошо знаю. Они мстят своим хозяевам. И у меня в социал-демократической среде появится новый и опасный враг, обещавший мне не делать гадости.

Подполковник Скульдицкий мгновенно пыхнул слабозаметным румянцем и сразу потух, сказалась многолетняя выучка и выдержка.

– Меня все время удивляет ваша осведомленность во всех вопросах, которые недоступны и малоизвестны большинству населения, – сказал Скульдицкий. – Я хотел бы, чтобы вы иногда давали мне консультации по некоторым вопросам.

– Это вы так вербуете свою агентуру? – спросил я. – Я сейчас в армии, и вы прекрасно знаете отношение офицерского корпуса к корпусу жандармов. Мне тоже придется проявлять корпоративную солидарность.

И снова подполковник Скульдицкий полыхнул слегка заметным румянцем.

– Что у вас за манера обижать своих собеседников? – сказал обиженно подполковник. – Я к нему по-дружески, а он сразу выстраивает вокруг себя неприступную стену.

– Не обижайтесь, Владимир Иванович, – успокоил я его, – конечно, я помогу. У меня сейчас обратной дороги нет. Соцдеки все заносят в записные книжки. И архивы ваши рано или поздно попадут в их руки, да и контрразведка у них работает неплохо. Так что, сколько веревочке ни виться, а шила в мешке не утаишь. И в армейскую агентуру подлецов вербовать не надо, предадут первыми.

– Дело не в этом, – сказал Скульдицкий, – нам позарез нужны такие офицеры, как вы, которые понимают ход событий и знают, что нужно делать. Подумайте, если решите, то вам будет обеспечен быстрый служебный рост, и вы займете достойное положение в нашей иерархии, возглавив перспективное направление борьбы с новой революцией.

– Вы уж не обижайтесь, любезный Владимир Иванович, я искренне ценю ваше участие ко мне, – ответил я, – но я буду белой вороной в вашей среде. Я считаю, что бороться нужно не с революцией. Нужно разрушать революционную базу революционеров – пролетариата и беднейшего крестьянства, причем не путем его физического уничтожения, а повышением их материального и культурного уровня до такого положения, когда у них главными будут личные интересы, а не революционные идеи.

В корпусе жандармов должны быть не держиморды, множащие число потенциальных революционеров, избивающие безоружных людей, отправляющих в армию студентов, изгоняющих их из университетов и садящих в тюрьмы. Этих держиморд можно выгнать из Отдельного корпуса жандармов, но Отдельный корпус жандармов из них выгнать невозможно. Это как зачумленные. Чума не лечится и жандармский синдром тоже неизлечим. Даже члены семьи обоего пола становятся жандармами в миниатюре.

И это не всё. Власть должна меняться в соответствии с меняющейся обстановкой. Это, простите за сравнение, как беременная женщина, которой нужно рожать, а ей говорят, что если она выпьет пару горьких порошков, то все у нее пройдет. Вы думаете, царь и правительство это понимают и пойдут на это? Никогда. Легче вышвырнуть из Отдельного корпуса жандармов такого смутьяна, как я, и продолжать делать все, что делалось до сегодняшнего дня.

Вы думаете, что задавили революционное движение «столыпинскими галстуками»? Ничего подобного. Вы оставите потомству «столыпинский вагон», а они поставят его на колеса, и по городам будут ездить столыпинские автомобили, хватая в клетки людей, которые косо смотрят на власть.

Вы еще забываете, что пролетариату и беднейшему крестьянству нечего терять, кроме своих цепей, и в борьбе за мечту их поддержит русская интеллигенция, с которой они потом расправятся и воспитают свою интеллигенцию, которая снова будет стремиться к революции.

К чему становиться белкой, которая тысячелетиями крутит колесо поймавшего ее человека? Пусть когда-нибудь белка выскочит из колеса и побежит по своему пути на заветную елку или на заветный кедр щелкать свои любимые орехи. Все демократические преобразования после 1905 года похожи на щепотку орехов, которую кинули белочке в парке.

– Загадками говорите, Олег Васильевич, – сказал жандарм, – внутренне я понимаю, в чем суть сказанного, но вся натура моя, как человека государственного, восстает против, а что будет впереди – непонятно. Мы друг друга поняли, только никому не говорите о том, о чем мы говорили, в частности, вашему другу Иванову-третьему. Полиция далеко не видит и доверять ей нельзя. Они даже своим осведомителям платят по тридцать рублей, как будто не помнят, что Иуда Искариот предал учителя своего Иисуса Христа именно за тридцать сребреников. За медаль и за квартиру в столице или в губернском центре они мать и сестру родную дубинами изобьют или продадут в рабство. Кстати, где нужно искать Кочергина?

– Я бы обратил внимание на работу большевистского центра, который маскируется под редакцию газеты «Пролетарий». Главными там у них симбирский дворянин Владимир Ильич Ульянов, инженер Красин Леонид Борисович, мастер по изготовлению бомб, Богданов (Малиновский) Александр Александрович, врач и идеолог партии большевиков. Присмотритесь и к их окружению. Рядышком должны крутиться Камо (Симон Аршакович Тер-Петросян), боевик и экспроприатор царских денежных средств, Коба (Джугашвили Иосиф Виссарионович), боевик и мастер эксов. Это главная группа, которая добывает деньги на существование партии. Если вы раздавите это гнездо, то революционное движение будет обезглавлено. И было бы неплохо, если бы ваши заграничные коллеги обратили внимание на скорое создание российских творческих общин на острове Капри в Италии, их вы узнаете по Максиму Горькому (Алексею Максимовичу Пешкову), и во французском городке Лонжюмо. Сами разберетесь, что и к чему. Просто следите за их окружением, и вам все станет ясно.

– Откуда вы все это знаете, Олег Васильевич? – изумился Скульдицкий.

– Не знаю, Владимир Иванович, – сказал я, – просто в голову пришло. Возможно, что я это знал раньше, а сейчас вот вспомнилось. Только не говорите об этом никому, ваше высокоблагородие, вам никто не поверит, а с меня, как с потерявшего память, взятки гладки.

Не буду же я ему рассказывать, что нас в училище два года учили истории Коммунистической партии Советского Союза намного сильнее, чем всяким там военным и другим наукам.

Я мог бы рассказать подполковнику Скульдицкому о Пятом съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), который проходил в Лондоне с тридцатого апреля по девятнадцатое мая 1907 года. На съезде присутствовало триста три делегата с решающим и тридцать девять кандидатов с совещательным голосом от ста пятидесяти тысяч членов партии. От РСДРП было сто семьдесят семь делегатов. Восемьдесят девять большевиков и восемьдесят восемь меньшевиков. Сорок пять польских социал-демократов, двадцать шесть латышских соцдеков и пятьдесят пять бундовцев. Среди большевиков были Ленин, Бубнов, Ворошилов, Дубровинский, Линдов, Лядов, Ногин, Сталин, Цхакая, Шаумян, Ярославский и другие. В съезде участвовал и великий пролетарский писатель А. М. Горький.

Главный вопрос съезда – отношение к буржуазным партиям.

Ну не буду же я рассказывать об этом, не вызвав естественного вопроса: а откуда я все это знаю? Так что пусть сами работают по этому направлению.

Глава 29

Выйдя из административного здания, я направился в расположение роты учебного обеспечения, благо время уже клонилось к вечеру и к принятию пищи в составе подразделения.

Как только я вошел в казарму, дежурный по роте подал команду «смирно» и, печатая шаг, пошел ко мне с рапортом:

– Господин зауряд-прапорщик, за время вашего отсутствия происшествий в роте не случилось!

Я подал команду «вольно» и сделал замечание дежурному, что не за время моего отсутствия, а за время его дежурства. Мое присутствие не избавляет от нарушений дисциплины, за что я по голове гладить не буду.

Дежурный по роте готов был на все, чтобы я прошел дальше в казарму, и я не стал его томить. Весь личный состав стоял толпой и ждал меня.

Как только я подошел к солдатам, меня со всех сторон стали поздравлять, а командир первого отделения первого взвода младший унтер-офицер прямо сказал, что они сразу поняли, что меня прислали командиром в нашу роту.

Вот он источник информации о моем назначении, вчера выпорхнувший за ворота кадетского корпуса. Ладно, просто будем иметь в виду.

Старший унтер-офицер Каланчов пригласил меня в свою комнатушку и показал на офицерскую форму, которую уже получили и принесли мои подчиненные, работающие в службах тыла.

– Вот, господин зауряд-прапорщик, распишетесь здесь в накладной за имущество, а завтра мы отнесем на склад солдатское обмундирование, как не надеванное, – сказал старший унтер-офицер.

– Я передал генерал-лейтенанту Медведеву вашу просьбу о переводе в нестроевые унтер-офицеры, так что ждите решения, – сказал я.

Каланчов поблагодарил меня и вышел.

Я присел к столу и задумался. Столько событий за одни только сутки. Почему-то вспомнились слова Наполеона о том, что они проиграли потому, что победили на всех фронтах. Но я не Наполеон и не победил на всех фронтах. Мне пришлось упорно работать, чтобы подготовиться к экзаменам пусть даже по пройденному материалу. Я могу предложить любому человеку с высшим образованием сдать экзамены за среднюю школу. Думаете, что он сдаст? Не сдаст. Без подготовки не сдаст. Для этого нужно серьезно готовиться. Пришлось вспоминать математику и приспосабливать ее к уровню сегодняшних знаний, чтобы, не дай бог, не сделать открытие, достойное Нобелевской премии. Хотя математикам Нобелевскую премию не присуждают. Есть какой-то аналог такой премии специально для математиков. По-моему, это Филдсовская премия и основана она в 1924 году.

Я снял гимнастерку, отцепил погоны зауряд-прапорщика и быстро снял остальное обмундирование, вспоминая, как я в первый раз надевал свою офицерскую форму. Ощущение было такое же. Надел все новое, в том числе и нательное белье – рубаху и кальсоны, так как уже наступала осень и белье было положено всем. Надо будет запастись трусами и майками на теплое время года, так все-таки удобнее, чем кальсоны. Брюки полушерстяные с кантами, китель со стоячим воротником, красные погоны Сибирского казачьего войска с продольным обер-офицерским галуном серебристого цвета и золотой звездочкой, позолоченным металлическим вензелем императора Николая Второго, присвоенным кадетскому корпусу. Офицерская фуражка с офицерской кокардой точно по размеру. Ремень поясной. Кобура офицерская, шнур револьверный офицерский, шашка офицерская с офицерским темляком и портупеей. Мне не полагались только эполеты на парадную форму. Нужно будет купить себе револьвер. Револьвер – это личное оружие офицерского состава, поэтому его полагалось покупать самому. Револьверы были не у всех, некоторые офицеры покупали себе модные «браунинги» и «люгеры». И, кроме того, мне разрешалось посещение театров и синематографов, а также разрешалось ездить в вагоне конки и трамвая, а не на открытой площадке, как нижним чинам.

Надев все принесенное мне, я прицепил на грудь две георгиевские медали по центру груди и вышел к личному составу.

Солдаты охнули. Я и сам охнул, посмотревшись на стоящее в казарме с незапамятных времен старое зеркало. На меня смотрел молодцеватый офицер с шашкой на левой стороне и с двумя серебряными медалями. Фуражка сдвинута немного на правую сторону, но кокарда была строго по центру лба. Хромовые сапоги щелкали именно по-офицерски.

Ловко повернувшись, я крикнул:

– Дежурный, время?

Дежурный посмотрел на часы и доложил, что без пяти минут семь часов вечера.

Я дал команду взводным унтер-офицерам строить роту для приема пищи.

С песней рота пошла на ужин. Я проверил, как идет прием пищи, и передал командование старшему унтер-офицеру Каланчову, а сам пошел к дежурному офицеру по корпусу.

Новым дежурным по корпусу был капитан Демин Федор Петрович, тот самый, с которым мы сегодня днем скрестили шашки в спортивном зале. Он был преподавателем физической подготовки и фехтования, а также подписывал финансовые документы роты учебного обеспечения.

Я доложил ему, что рота учебного обеспечения находится на приеме пищи, происшествий в роте не случилось, и испросил разрешения отбыть на квартиру.

– Быстро вы обмундировались, господин зауряд-прапорщик, – улыбнулся капитан Демин. – Как вам удалось за одни сутки завоевать целую роту?

– Даже и не знаю, ваше высокоблагородие, – сказал я. Капитан хоть и относился к категории обер-офицеров, но титуловался как штаб-офицеры высокоблагородием. Уставы нужно знать и чтить. – Вероятно, из-за того, что я прекратил неуставные отношения в роте. Каждый суровый судья уважаем всеми людьми, если он судит по закону и по справедливости. Вот, возможно, все из-за этого и произошло.

– Давайте в неофициальной обстановке обойдемся без титулования, – предложил капитан. – Вы лучше мне скажите, где вы научились так фехтовать. Если у вас найдется время, то не согласитесь ли вы еще пофехтовать со мной. Хочу быть непревзойденным специалистом, уж извините меня.

– Я согласен, господин капитан, – сказал я, – уверен, что и вы научите меня тем приемам, которые отличают настоящего кавалериста от пехоты.

– Желаю приятного отдыха, – сказал капитан и козырнул мне.

Четко ответив, я с удовольствием прищелкнул каблуками и вышел на улицу.

День клонился к закату, до дома Марфы Никаноровны было чуть более километра, не торопясь пятнадцать минут. А завтра мне нужно будет прибыть сюда к подъему, то есть без пятнадцати минут шесть часов утра.

Я степенно пошел в направлении дома, который снимал для жилья. Я уже знал, что шашку нужно обязательно придерживать рукой, чтобы она не болталась и не попадала между ног, создавая предпосылку к неловкому падению офицера среди штатских. Пограничные офицеры до 1964 года носили шашки и, честно говоря, тяготились этим во второй половине двадцатого века.

Через пятнадцать минут я уже был у заветного дома и стучал в дверь.

– Кто там? – раздался голос Марфы Никаноровны из-за двери.

– Зауряд-прапорщик Туманов разыскивает Веселову Марфу Никаноровну, – сказал я.

Дверь распахнулась, женская рука схватила меня за портупею и втащила внутрь.

Часа через два мы лежали в постели и ждали, когда закипит чайник на керосинке.

– Откуда ты такой взялся, счастливчик? – спросила меня Марфа Никаноровна.

– Не знаю, – сказал я, – вероятно, с Луны упал.

– А тут в газете написали, что тебе сразу присвоили чин прапорщика, мы так все удивились, что Иннокентий Петрович вместо воды спирт выпил из мензурки.

– Не прапорщика, зауряд-прапорщика, это как бы временного прапорщика из-за того, что настоящих прапорщиков не оказалось в наличии, и других офицеров тоже не было, – разъяснял я. – Зауряд-прапорщики приравниваются к обер-офицерам, но без права состоять участниками офицерских учреждений и посещать офицерские и военные собрания. Вот послужу немного заурядом и подготовлюсь для сдачи экзамена за военное училище, чтобы стать настоящим офицером. Экзамены можно сдавать до двадцати восьми лет, так что время у меня есть.

– Зауряд тоже неплохо, – сказала Марфа Никаноровна. – Погоны серебряные, сразу видно человека благородного звания.

– Погоны серебряные, да только денег платят мало, – засмеялся я, – но мы с тобой на два жалованья как-нибудь проживем.

Марфа Никаноровна доверчиво прижалась ко мне. Спасительница моя.

– Завтра мне нужно встать в пять часов, чтобы прийти на подъем роты, – сказал я.

– Подожди, – сказала Марфа Никаноровна, – я сейчас установлю будильник.

Будильник был большой и нужной новинкой в то время. Люди, как правило, просыпались по соседским петухам, которые начинали кукарекать на восходе солнца, тогда и просыпались хозяйки, разжигать печи и ставить на выпечку хлеб. У Марфы Никаноровны был будильник «Радбе» производства H.A.U.1, который можно устанавливать на любое время. Установив будильник, Марфа Никаноровна что-то искала в комоде, а потом вернулась в кровать, сжимая что-то в кулаке.

– Я тоже согласна жить на два жалованья, – сказала она и поцеловала меня. – У тебя пока нет часов, вот тебе часы моего покойного папаши. Они старинные, но идут очень хорошо, он был бы рад, что ими пользуется близкий мне человек.

Я посмотрел на часы. Это были серебряные часы «Павел Буре» с эмалированным циферблатом и римскими цифрами. Павел Буре2 считался русским часовщиком и поставщиком двора Его Императорского Величества (ЕИВ), имеющим большую часовую фабрику в швейцарском городе Ле-Локле. Так что это были как бы русские часы швейцарского производства, поэтому они и пользовались большой популярностью.

Глава 30

Утром я выпил чаю с молоком и отправился на службу. Прибыл за пятнадцать минут до подъема, посмотрел порядок в помещении. Проверил, как взводные унтер-офицеры поднимают людей и выводят на улицу для утреннего туалета и физической зарядки.

Все идет по порядку. Но в роте нужен фельдфебель, который будет смотреть за всем хозяйством и следить за выполнением расписания занятий и производимых работ. Часть солдат роты были как бы дядьками у кадетов и уборщиками помещений. Другая часть готовила материальную базу для занятий, например, мишени, карты, ящики с песком для тактической обстановки и прочее, работала на складах, в мастерских. Но фельдфебель очень нужен. Нужно присмотреться к унтерам и кого-то из взводных старших унтер-офицеров назначить на должность фельдфебеля через кадровое отделение.

К восьми часам рота прибыла с завтрака, курящие перекурили в курилке, а я засел в канцелярии и стал просматривать документацию роты. Ротное хозяйство это не на плацу командовать «направо» и «налево». Я потом распишу, что такое ротное хозяйство и что включает в себя солдатская жизнь по уставам императорской армии.

Мое вникание в суть ротных дел прервал стук в дверь, и в канцелярию вошел посыльный из штаба, который сообщил, что меня просит зайти к нему начальник кадрового отделения.

Всякая просьба старшего начальника является приказом, и я, надев фуражку и пристегнув шашку, отправился в административное здание.

– Ваше высокоблагородие… – начал я докладывать начальнику кадрового отделения подполковнику Шмидту Карлу Ивановичу.

– Полноте, голубчик, – сказал он, – обойдемся без титулования, достаточно обратиться и по чину.

– А как же уставы, господин подполковник? – улыбнулся я.

– А вы не помните, что в уставе говорится о том, как нижние чины должны приветствовать начальников, – сказал подполковник, – а мы с вами не нижние чины и про нас ничего не говорится.

– Но зауряд-прапорщики относятся к категории нижних чинов, – продолжил я дискуссию.

– Не скажите, это просто упущение в наших распорядительных документах, вы еще не офицер, но уже не нижний чин, – сказал начальник кадрового отделения, – а у вас есть желание стать офицером?

– Так точно, господин подполковник, – сказал я, – с этой целью я и поступил добровольно в армию.

– Понимаю, понимаю, – сказал Карл Иванович, – но вы так стремительно ворвались в армию, что перескочили несколько этапов воинской службы. По закону мы в течение месяца со дня прибытия вас на службу должны привести вас к присяге как молодого воина, а вы уже на следующий день стали зауряд-прапорщиком. Я с таким в своей службе не сталкивался, как и все мои знакомые начальники всех рангов. Собирать ваших подчиненных для приведения к присяге как молодого солдата не солидно. Поэтому мы поступим так, вы прочитаете присягу и подпишете ее вчерашним числом.

– Давайте я сразу подпишу присягу, – сказал я. – Я уже раньше принимал присягу и повторное принятие присяги для меня неприемлемо. Я не помню, где и когда принимал присягу, но помню, что я был молодым юнкером и стоял перед строем своих товарищей. Текст присяги я знаю, ее не нарушал, а эта присяга всего лишь документ для моего личного дела.

Подполковник Шмидт посмотрел на меня и молча кивнул головой.

– А что, если вы снова стукнетесь головой, то и память к вам может вернуться? – спросил он.

– Возможно, и так, – улыбнулся я, – у меня сейчас какие-то воспоминания кусками, но головой стукаться не хочется, вдруг вспомнится все забытое и забудется все сегодняшнее. Нужно выбирать, что лучше.

Я взял типографский лист, где было напечатано:

«Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству Самодержцу Всероссийскому и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови и все к Высокому Его Императорского Величества Самодержавству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности исполнять.

Его Императорского Величества государства и земель Его врагов телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к Его Императорского Величества службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же Его Императорского Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным надо мною начальником во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства и дружбы и вражды против службы и присяги не поступать, от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать как честному, верному, послушному, храброму и расторопному офицеру (солдату), надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог Всемогущий.

В заключение сей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Я вписал свои фамилию, имя, отчество и внизу расписался, поставив дату 17 сентября 1907 года.

Подполковник Шмидт поставил на подпись круглую печать, подул на нее и положил мою присягу в личное дело. Как-то неприлично принимать присягу повторно, но в истории нашей страны это стало повсеместностью, когда военных специалистов насильно сгоняли в Красную Армию. Те, кто шел добровольно, тот с полным осознанием принимал вторую присягу. Потом бы принял третью и четвертую, как принимали присяги в тех республиках, которые откололись от Российской империи. А потом, когда империя снова воссоздалась после Второй великой войны, принимали новую присягу, если не был кроваво запятнан против метрополии.

– Господин подполковник, – обратился я к начальнику кадрового отделения, – не могли бы вы мне присоветовать какого-нибудь дельного сверхсрочника на должность фельдфебеля в мою роту? Я здесь человек новый, поэтому пока не изучил весь личный состав, чтобы иметь свое мнение о них.

– Я обязательно посмотрю, чем можно помочь вам, – сказал подполковник. – А как вы относитесь к немцам?

Вопрос меня несколько озадачил, но я сказал просто, что отношусь к немцам так же, как и ко всем другим подданным Российской империи, отмечая их трудолюбие, целеустремленность и верность долгу.

– А почему вы улыбнулись, когда рапортовали мне о прибытии? – спросил меня Карл Иванович. – Я так и понял, что у вас критическое отношение к немцам.

– Что вы, господин подполковник, – запротестовал я. Я уже привык к тому, что представители всех национальностей, проживающие вместе со всеми на территории России, в любом слове и в любой интонации выискивают что-то враждебное против себя, чтобы сразу закричать: ага, дискриминация! А в отношении русских можно говорить все, что угодно, и никто не считает это дискриминацией. – Просто ваша фамилия очень известная и популярная в России, поэтому я и улыбнулся.

– Так-так, – заинтересовался подполковник, – это где прописано про популярность моей фамилии?

Похоже, что я сам загнал себя в поставленную ловушку. Вряд ли у Карла Ивановича развитое чувство юмора и неизвестно, как он воспримет четверостишие из сочинений Козьмы Пруткова про юнкера Шмидта.

Осень наступила,

рожь не колосится, юнкер Шмидт

из пистолета

хочет застрелиться.

– Господин подполковник, – взмолился я, – в России столько же Шмидтов, сколько и Кузнецовых, поэтому я мысленно сложил их вместе и предположил, что Кузнецовых-Шмидтов в России больше всех, поэтому и улыбнулся.

– А-а-а, – протянул подполковник Шмидт, – а я думал, что вы сейчас прочтете из Козьмы Пруткова о юнкере Шмидте.

И мы оба захохотали. Подполковник Шмидт оказался нормальным человеком и образованным офицером.

Я не стал напоминать благородному человеку, что был еще контр-адмирал Петр Петрович Шмидт, участник Крымской войны, герой обороны Севастополя, начальник города и порта Бердянск, и сын его Петр Петрович Шмидт, капитан второго ранга в отставке, один из руководителей Севастопольского восстания и мятежа на крейсере «Очаков». События произошли совсем недавно и, естественно, воспринимаются очень остро. Нужно учесть это и исключить намеки на других людей.

Глава 31

Когда ты занят каким-то делом, то дни начинают лететь, как птички, улетающие в теплые края перед зимой. Но птички всегда возвращаются с наступлением тепла, а прожитые дни никогда не возвращаются, какими бы теплыми они ни были.

Я продолжал сотрудничать с газетой «Губернские ведомости», так как военным не возбранялось заниматься литературной деятельностью. «Пишущие под псевдонимом (вымышленным именем) обязаны сообщить его начальнику; псевдоним сохраняется в тайне. Подписываться под статьями с указанием своей должности и звания воспрещается».

Так как военнослужащему вести торговые дела и управлять промышленными заведениями можно не иначе, как через поверенного, управляющего или приказчика, то все литературные дела и связи с прессой осуществляла Марфа Никаноровна.

Надо отметить, что военнослужащие обязаны:

– не состоять членом никаких обществ, союзов и кружков, образуемых с политическою целью. Участие в обществах, образуемых не с политической целью, допускается не иначе, как с разрешения начальства;

– не произносить публично речей и суждений политического содержания, а также не сообщать, без надлежащего разрешения, в газеты, журналы и т. п. сведений из дел, вверенных или известных по служебному положению.

По просьбе редакции и по письмам читателей, особенно читательниц, меня просили больше писать лирические стихотворения с элементами меланхолии, очень модными в то время. И вот первое стихотворение с места моей службы и военным уклоном:

Как хорошо жить безмятежно,

Сидеть в шезлонге у прибоя,

И чтобы был простор безбрежный,

И если ветер, то без воя.

И чтобы все несли цветочки

К ногам наивной сельской дамы,

Что с каждым новым лепесточком

Уже рисует в сердце драму

Любви француза-гувернанта

К хозяйке милого именья,

И ревность мужа-лейтенанта,

И их дуэль на воскресенье.

Как тихо плакали все дамы,

Уткнув носы свои в платочки,

Что их любовник это самый

Поэт печальный и в две строчки

Напишет вам в альбом стишок,

Что вы как ангел полуночный,

Что он без вас и жить не мог,

А лейтенант стреляет точно.

Француз убит, лежит у ног,

Шепча о том, что песня спета,

И что вчера никак не смог

В романс тебе найти куплета

О нашей жизни безмятежной

Под шум ленивого прибоя,

И что вокруг простор безбрежный,

И тихий ветер нам не воет.

Марфа Никаноровна имеет доверенность от меня, и все гонорары выдаются ей, как хозяйке. Хотя никто не заикался о квартирной плате, но это как бы плата за приют. Марфе Никаноровне это я говорить не буду. Она женщина щепетильная и кровно обидится на меня.

И для любителей стихов. Зарубите себе в записной книжке, что слова гувернант не существует. Есть слово гувернер, а гувернант – это попытка срифмовать гувернера с лейтенантом.

От стихов мы плавно опускаемся в рутину ежедневных дел.

Каждый командир должен заботиться о своем солдате. Возьмем его питание. Каждый солдат должен получить ежедневно горячую пищу, хлеб и чай с сахаром. Это должно быть обязательным.

Горячую пищу они получают два раза: в обед и на ужин. В постные дни готовится постная пища, а в особых случаях можно и в постный день готовить скоромную пищу.

Пищу можно готовить отдельно на обед и отдельно на ужин. А можно готовить сразу на обед и на ужин. В этом случае ужин будет подаваться на стол разогретым.

Все закупаемые на довольствие продукты должны освидетельствоваться и в случае обнаружения недоброкачественных продуктов они должны заменяться новыми.

В каждом полку составляется раскладка продуктов, чтобы знать, какое количество продуктов потребно для приготовления пищи на наличное число солдат.

Ротный артельщик по раскладке рассчитывает количество продуктов, необходимых для варки, и передает их кашеварам. Продукты снова осматриваются и закладываются в котел в присутствии дежурного по роте или по кухне.

Ротный артельщик вписывает в лист количество людей и количество продуктов, которое заложено для приготовления пищи. Все это дежурным по роте записывается мелом на доске, которая висит на кухне. Затем дежурный по роте расписывается в листе о припасах, заложенных в котел.

Сваренное мясо вынимается из котла в присутствии дежурного по роте или дежурного по кухне. Мясо режется мелко и снова закладывается в котел.

И это только цветочки. Настоящие мучения начинаются тогда, когда идет подсчет количества продуктов по раскладке. И все из-за того, что тогда существовали британская, европейская и русская системы мер длины, объемов, площадей, веса. Я уже не говорю про китайскую систему мер. Смотрите сами.

Для приготовления пищи казной отпускается крупа по тридцать два золотника в армии и по сорок золотников в гвардии на человека в день.

Вы знаете, сколько весит золотник? Вот и я не знал, пока не стал командиром, ответственным за всё. Так вот, золотник равен четырем целым и двум тысячам шестисот пятидесяти семи десятитысячным грамма. Это что-то похоже на квадратный трехчлен, который достался красному комдиву Василию Ивановичу Чапаеву на экзамене по математике. «Да как же я его напишу, – в отчаянии крикнул он, – если я его даже представить не могу». Вот и я старался представить себе золотник и привести его в удобоваримую для восприятия форму. Если округлить эту цифру, то получается четыре целых и три десятых грамма. То есть на каждого солдата армейского в сутки в тридцати двух золотниках отпускается сто тридцать семь и шесть десятых грамма это в округленном виде и на грамм меньше, если брать точную цифру. А по гвардейской раскладке сорок золотников в округленном виде равны ста семидесяти двум граммам ровно, а в точном виде – сто семьдесят и шесть десятых грамма. И смотрите, что получается, там разница один грамм, здесь два грамма и это только на одного человека. А если это умножить на количество солдат во всей России?

Поехали дальше. Казна отпускает приварочные деньги на покупку трех четвертей фунта мяса на человека в день, овощей, соли, масла или сала, перца и пшеничной муки на подболтку.

Сколько составляет три четверти фунта мяса? Один фунт составляет в округленном виде четыреста девять с половиной грамм. Так, для вычисления трех четвертей фунта мы четыреста девять с половиной грамм умножаем на три и делим на четыре. Получается триста семь граммов мяса. А в Советской армии в год моего исчезновения норма была сто пятьдесят граммов мяса в сутки.

Хлеба каждый солдат получает по три фунта в день, то есть один килограмм двести двадцать восемь с половиной граммов, а в Советской армии семьсот пятьдесят граммов, из них четыреста граммов ржано-пшеничного и триста пятьдесят граммов пшеничного.

Для выпечки хлеба отпускается на человека два фунта и двадцать пять с половиной золотников муки, то есть девятьсот двадцать восемь граммов муки. В зависимости от качества муки пекари вычисляют припек, и получается, что на выпечку хлеба используется не вся выданная мука. Остаток поступает в экономию и идет на приготовление кваса или сыровца.

Сыровец – это хлебный квас, который со времен Киевской Руси был популярным в славянских землях. В деревянной кадке запаривали пресные ржаные сухари и добавляли поджаренные ячмень или рожь. У сыровца кисло-сладковатый привкус, хорошо утоляет жажду, неплохо подходит для окрошки. Обязательно угощу ею Марфу Никаноровну.

Вся оставшаяся от экономии мука сдается в казну, а причитающиеся за нее деньги поступают на ретную артельную сумму роты.

У нас в пограничном училище была такая кафедра войскового хозяйства, где мы изучали хозяйство пограничных застав, раскладки продуктов, высчитывали потребное количество, составляли заявки, обеспечивали хранение продуктов на заставских складах, изучали принципы приготовления пищи, вычисляли экономию от довольствия и приобретение из сэкономленных (ретных) сумм телевизоров, гитар, шахмат и прочего инвентаря для досуга личного состава.

Вместо трех фунтов хлеба солдатам могло выдаваться два фунта сухарей.

Если солдат не доест отпускаемый ему хлеб, то через месяц он может получить деньги за муку, которая идет на приготовление хлеба.

Для приготовления чая солдатам отпускается по ползолотника (два грамма) сухого чая и шесть золотников (двадцать пять граммов) сахара.

В Советской армии чая один и две десятых грамма, но зато семьдесят граммов сахара в день.

Если кто-то не ест из общего котла, то ему выдаются на руки чайные и приварочные деньги, а также мука и крупа. Сахар обязательно должен выдаваться солдату натурой в руки.

Математика и продовольственно-фуражная служба, аж голова кругом идет. Хорошо, что у меня в роте нет лошадей, а то с лошадьми забот нисколько не меньше, чем с личным составом.

Лошадь нужно кормить каждый день сеном и овсом. Каждый день чистить, расчесывать, проверять копыта, своевременно лечить, делать выводку, соломенными жгутами массировать ноги, чтобы не было застоя крови, проверять и чистить снаряжение, организовывать дежурство на конюшне, уборку отходов и вывозку их в специально отведенное место. И еще тысяча и одна мелочь, которую необходимо знать и учитывать в службе.

Летом 1908 года на улице встретил старого знакомца коллежского секретаря полиции Иванова-третьего.

– Олег Васильевич, ну, вы просто чудотворец какой-то. Не успели поступить в армию, как стали офицером и командиром роты. Где так быстро делают карьеру? Только у нас, в благословенной России. Не успеем мы и глазом моргнуть, как будем величать вас вашим превосходительством, – заливался Иванов-третий.

Я скромно махнул рукой, типа, не вгоняй меня в краску от скромности.

– А хотите посмотреть на революционера особого типа? – предложил мне коллежский секретарь Иванов. – Такого вы еще не видели.

До полицейского участка ходу было минут десять, и мы пошли вместе, рассказывая друг другу те новости, которые особого значения не имеют, зато заполняют время общения для поддержания знакомства.

В съезжей избе, это что-то вроде нынешнего «обезьянника» в отделении милиции, мне показали задержанного монаха.

Чтобы никто меня не укорял в незнании истории, съезжая изба (приказная) – в России семнадцатого века – это канцелярия воеводы, куда съезжались служилые люди уезда на смотры и перед походами. Термин «съезжая» применялся в восемнадцатом-девятнадцатом веках к городским полицейским органам, а в двадцатом веке это стало местом содержания задержанных правонарушителей. Там же были районный полицейский участок и районная пожарная команда, возглавляемая брандмейстером в золотой каске с гребнем, огромным городским гербом и витыми золотыми погонами, как у статского генерала. Все это великолепие меркло от того, что там же были конюшни полицейского участка и пожарной команды. Пожарные выезды были конными, и у полиции были конные выезды, благо автомобилей в то время было очень мало и в основном в столицах. Лошадей заправляют не бензином, а сеном и овсом, которые перерабатываются в организме лошадей в крупные «яблоки», издающие соответствующий запах. Вывоз навоза два раза в неделю, а до даты выезда в дальнем углу участка росли навозные кучи, парившие зимой, а летом, особенно после дождей, выпускавшие на улицу ручейки темно-зеленого цвета.

– Хлыстовец тобольский, – сказал мне Иванов-третий. – Тобольской консисторией на него заведено дело о распространении лжеучения, подобного хлыстовскому, и образовании общества последователей своего лжеучения. Он возьми, да в бега подайся. Вот, по ориентировке и задержали. Смотри, как глазищи-то от похотства горят.

Я смотрел на монаха и не верил глазам. Точь-в-точь Распутин Григорий Ефимович. А может, я и ошибаюсь. Хрен с ним, может, и ошибаюсь, но попробовать можно.

– Разреши мне переговорить с ним тет-а-тет, – попросил я друга по совместной борьбе с революцией и терроризмом.

– Поговори, – удивился коллежский секретарь, – тебе, как поэту, это может быть полезным, может, стишок какой напишешь.

Я снял шашку, отдал ее Иванову и вошел в клетку. Иванов деликатно вышел в другое помещение.

Глава 32

Присев на лавку, я спросил у монаха:

– Ты знаешь, кто я такой?

Монах посмотрел на меня и сказал с кривой улыбкой:

– Как же тебя не знать, ты ангел небесный, с неба спустился меня просветить.

– Зря смеешься, Григорий Ефимов. Я первый из призванных учеников Христа и покровитель Святой России. Ты мне нужен для великого дела. Чуешь меня?

Монах оторопел. Он пытался сверлить меня своим взглядом, но я знал, с кем имею дело, и этот взгляд на меня не действовал.

– Что, хотел взять верх над ангелом? – спросил я монаха. – Ты гордынюшку-то свою смири, а не-то я естество твое снова Господу Богу передам на хранение, и будешь ты выхолощенным мерином, который может только ржать да жрать.

Монах бросился на колени и начал быстро читать «Отче наш», осеняя меня крестным знамением, вероятно, дьявола хотел изгнать.

– Не вздумай плюнуть на меня, – сказал я, – а то я тебя и языка лишу, чтобы ты землю не пачкал и языком своим баб не смущал и их не пачкал.

– Прости меня, отче, – сказал монах и заплакал. – Грешный я. А как с грехом своим совладать, не знаю.

– Слушай меня, – грозно сказал я. – Я тебе дам возможность спасти Россию, тогда все грехи прощу тебе.

– Что я должен делать? – спросил монах.

– Поедешь в столицу и пустишь слух, что можешь лечить болезни крови. У царя наследник смертельно болен, от любого прикосновения внутренние кровотечения. Болезнь называется гемофилией. Царица за сына что угодно сделает и на царя она большое влияние имеет. И ты должен знать, что в четырнадцатом году начнется война с немцами, а в семнадцатом году свершится большевицкая революция, и всю семью царскую большевики изведут под корень, расстреляют в восемнадцатом году. Тебя самого убьют в шестнадцатом году, и смерть твоя будет такая лютая, какую ты сам себе заслужил.

– Как же так? – растерянно спросил монах.

– А так Богом предопределено, – сказал я. – Если хочешь спасти себя, спасти семью царскую и спасти всю Россию, ты должен уговорить царицу и через нее царя, поделиться властью с Государственной думой и принять Конституцию. Чтобы монархия была конституционной. Тогда революции не будет, война закончится победой, а проливы черноморские будут у России и земли святые к ней отойдут. Отступишь в сторону, все будет так, как я предсказал. И тебя люди предадут проклятию. И вся семья твоя, дочки Матрена, Варвара и сын Дмитрий будут носить печать твою. Смотри. Ты про взрыв на Подкаменной Тунгуске в июне этого года слышал?

Распутин согласно кивнул головой.

– Так вот, это предупреждение было, а никто к предупреждению не прислушался.

Я встал и вышел.

– Ну как? – спросил Иванов-третий, отдавая мне шашку.

– Интересный тип, – засмеялся я, – охальник большой, и, поверь мне, скоро мы о нем услышим в таком масштабе, о котором не мечтал никто. Кстати, не помнишь, как его зовут, а то я чего-то и не спросил его.

– Сейчас посмотрю его запись, – сказал Иванов и взял журнал задержанных. – Так, Распутин, Григорий Ефимов, из крестьян Тобольской губернии, село Покровка Тюменского уезда, января девятого числа одна тысяча восемьсот шестьдесят девятого года рождения.

Выходит, что я попал в десятку. Что из нашего разговора получится, абсолютно не знаю. Но если хочешь что-то сделать, то нужно использовать все возможности, даже те соломинки, которые могут сломать хребет верблюду.

Так, в размышлениях я дошел до своего присутствия. Чтобы не было разнотолков, присутствие – это место работы. То есть место, где человек присутствует и делает свое дело. И сами понимаете, что в присутствии можно работать, а можно присутствовать и ничего не делать, и все равно будет считаться, что человек находится в присутствии.

Сравнивая военную организацию императорской России и Советской армии, я прихожу к выводу, что одно вытекает из другого, и что бы правители ни делали, что бы они ни выдумывали, но история сама по себе отбрасывает нежизнеспособное и оставляет перспективное. Как в Спарте, где уничтожали детей с какими-то отклонениями, так и армия отбрасывает от себя все наносное.

Возьмем, например, партийно-политическую работу. Идеологией раньше занимались священники, затем этим стали заниматься комиссары и политработники, потом снова пришли священники, а потом их заменили пресса, но уже того времени, в котором я нахожусь. И если армию держать в изоляции от общества и общественных течений, то это будет крайне реакционная вооруженная сила, которая будет сносить все без разбора, не жалея ни своих отцов, ни матерей. Вспомните Кровавое воскресенье девятого января в Петербурге. После этих событий офицеры Лейб-гвардии Семеновского полка стали нерукопожатными за подавление революции в Москве.

Такое бывает тогда, когда классовое и социальное расслоение в обществе настолько огромное, что выравнивание его невозможно без силы и кровопролития. У всех на памяти кровавые революции в Западной Европе и даже постреволюционное устройство не до конца решило все проблемы, а о России и говорить не приходится. Прогрессивная часть общества вытаскивает Россию в число передовых государств, а вся машина самодержавия упорно тянет в болото общинности и соборности. Революционное движение придавили, но оно затаилось в душах и умах склонных к переменам людей. Тигр заснул и стал выжидать время, чтобы проснуться вновь.

Правда, одного тигра я все-таки затронул. Это корпусной протоиерей Сергий. Не протоиерей армейского корпуса, а кадетского корпуса. Все священнослужители числились по Табели о рангах как чиновники, и протоиерей относился к шестому классу, то есть был коллежским советником в рясе или полковником по-военному. И обращаться к нему было нужно как ваше высокопреподобие или ваше высокоблагословение.

Я уже говорил, что все священники были на госслужбе и носили статские чины.

Черное духовенство. 1-й класс, митрополит с титулованием ваше высокопреосвященство, владыко. Соответствует канцлеру. 2-й класс, архиепископ с титулованием ваше высокопреосвященство, владыко. Соответствует действительному тайному советнику. 3-й класс, епископ с титулованием ваше преосвященство, владыко. Соответствует тайному советнику. 4-й класс, архимандрит с титулованием ваше высокопреподобие. Соответствует действительному статскому советнику. 5-й класс, игумен с титулованием ваше высокопреподобие. Соответствует статскому советнику.

Белое духовенство. 5-й класс, протопресвитер с титулованием ваше высокопреподобие, ваше высокоблагословение. Соответствует статскому советнику. 6-й класс, протоиерей с титулованием ваше высокопреподобие, ваше высокоблагословение. Соответствует коллежскому советнику. 7-й класс, священник (иерей), с титулованием ваше преподобие, ваше благословение, ваше священство. Соответствует надворному советнику. 8-й класс, протодиакон с титулованием ваше преподобие, ваше благословение, ваше священство. Соответствует коллежскому асессору. 9-й класс, диакон с титулованием ваше преподобие. Соответствует титулярному советнику.

И это начальство тоже нужно знать.

Я недавно опубликовал в газете свое стихотворение, посвященное городу Энску, который приютил меня.

Сибирский священник с кадилом в руке,

Как будто Ермак на великой реке.

Сверкают сединки на пышных усах,

Он к Богу свои обращает уста:

Мы с миром пришли в этот девственный край

И мы здесь устроим невиданный рай.

Огромная туча вдруг бросила тень —

Он вместо кадила качает кистень.

Этот кистень так понравился обывателям, что везде стали появляться карикатуры на священников с кистенем в руках.

А тут на одной из служб в корпусе протоиерей Сергий так усердно кадил кадилом, что даже генерал-лейтенант Медведев сказал ему:

– Что это вы, ваше высокопреподобие, кадилом машете как кистенем.

Протоиерей Сергий вызвал меня и стал поучать, что мое стихотворчество бросает тень на Господа Бога нашего и его слуг на земле – священнослужителей. А не на того он напал.

– Ваше высокопреподобие, – сказал я, – мои стихи славят Бога, а не хулят его и его служителей. Месяца сентября в седьмой день славят Святых преподобномучеников Александра Пересвета и Андрея Осляби Радонежских. Они что, с ворогом дрались при помощи свечек или просвирок? Нет, они дрались при помощи копий, кистеней и мечей. И то, что кадило похоже на кистень, говорит о том, что Господь наш намекает, что если тебя ударили по правой щеке, то в ответ обидчик может получить кистенем по окаянной голове.

Ошалевший Сергий, который сам получил от меня отповедь, только махнул рукой, но, как мне кажется, злобу затаил.

Согласно учению православной церкви, верующий может обрести спасение только в церкви через послушание и церковные таинства: крещение, миропомазание, причащение, покаяние, священство, брак и елеосвящение (соборование). Крещение и миропомазание принимают один раз в жизни после рождения, как и соборование один раз перед смертью, то причащение и покаяние должны исполняться регулярно в течение всей жизни.

Покаяние состоит из четырех ступеней: сознания своих грехов, сокрушения о них, решимости бороться с ними и исповеди – признания духовному отцу в своих прегрешениях. Все как на партийном собрании по критике и самокритике. После этого священник решает, простить грехи от имени Бога или наложить наказание (епитимию) за серьезные прегрешения. Очистившиеся от грехов приобщаются святых тайн – вина и хлеба, воплощающих кровь и тело Христа.

Всему православному духовенству Российской империи предписывалось тщательно следить за исполнением прихожанами долга исповеди и причастия. С нарушителями проводились пастырские беседы, «над кем же таковыя увещания не будут иметь желаемаго действия, особенно, если заметят, что сие происходит от охлаждения к православию, о таковых неупустительно доносили бы по команде, для принятия мер к удержанию их в православии».

Родители обязывались приводить детей с семилетнего возраста к причастию и исповеди, а если они манкировали своей обязанностью, то им проводилось внушение по недопустимости такого поведения.

По Уставу духовных консисторий, священники приходских церквей вели исповедные росписи в двух экземплярах, один из которых оставался в церкви, а второй ежегодно к первому октября подавался на ревизию благочинному. Тот передавал данные подведомственных церквей в консисторию, где составлялась единая для епархии «перечневая ведомость» ежегодного отчета архиерея в Синод. То есть велся всегосударственный учет посещаемости партийных собраний, пардон – церквей российскими верующими православного исповедания. Чуть что, прогульщика на правеж по церковной и административной линии.

Исповедь и причащение рекомендовалось посещать четыре раза в год. Государственные учреждения периодически подавали священникам списки работающих у них лиц, а священники отмечали бытие-небытие на исповеди. Я завел себе зачетную книжку, где отмечались мои исповеди в прегрешениях. Застраховался на всякий случай, партийный опыт пригодился.

Я оканчивал училище КГБ СССР, и религия там была в полном запрете. Все были воинствующими атеистами, и мне здесь приходилось подстраиваться под существующий порядок и усердно крестить лоб вместе со всеми, чтобы нерадивым отношением к религии не смущать неокрепшие умы российского воинства.

Как говорил мой бессменный секретарь Терентьев, то, что его благородие никогда не был верующим, не догадывались и самые близкие ему люди.


Даже у меня сомнений не было, хотя я на протяжении многих лет находился в постоянной близости от него и выполнял самые деликатные поручения, заслужив доверие своего начальника. И у священнослужителей тоже не было нареканий. Я видел его зачетную книжечку по делам церкви. Было бы лучше, если бы в этих вопросах были какие-то огрехи, как и у всех других. Когда слишком чисто, то должно закрадываться подозрение, что здесь что-то не чисто. Это у меня стало вырабатываться оперативное мышление или мышление контрразведчика, как говорил полковник жандармерии Петровас. Тут сразу приходят мысли о жене Цезаря, но мы отбросим их в сторону, в остальном его благородие был таким же, как и все. Даже матерился столь виртуозно, что никто не мог сказать, что он воспитывался в пансионе для благородных девиц, а не в нормальном военном училище.

И вот, после прочтения этой главы открывается великая тайна, почему его благородие был на короткой ноге с самим Распутиным Григорием Ефимовичем, а через него и с премьер-министром его высокопревосходительством Столыпиным Петром Аркадьевичем.

С Распутиным Олег Васильевич действовал как опытный фармазонщик, но фармазонщик, вооруженный правдивой информацией, в которую трудно не поверить, и даже то, как он представился Ангелом, которому известна судьба старца, говорит о том, что его благородие азартный игрок, и игрок рисковый. Но во всей своей жизни Олег Васильевич не проявлял никакого азарта в играх, как-то: скачки, рулетка, карты, шашки, шахматы, домино. Хотя нет, в домино-то он как раз играл и играл со всем азартом. Я это видел один раз и больше не видел никогда. В шахматах его бесила пауза, предоставляемая сопернику на обдумывание хода. Мне казалось, что он бы переставлял фигуры мгновенно, а потом схватил доску и еще огрел ею противника, но выдержка и воспитание брали верх над естественными инстинктами дикого человека. Но зато он хорошо играл в бильярд, в английскую игру, называемую «снукер», а там нужно быть истинным джентльменом английского пошиба.


Отходя от революционных мыслей, я снова окунаюсь в ротные дела.

По приказу директора корпуса, который я же и готовил, провел проверку огневой выучки личного состава роты на полигоне корпуса. Каждый день рота выставляла караул на объектах корпуса и должна быть хорошо подготовлена для защиты охраняемых объектов. В конце сентября я провел стрельбы с полуротой, не прекращая участия солдат в учебном процессе корпуса.

Стрельба первого взвода по мишеням показала неудовлетворительный результат. Неужели сказалось долгое отсутствие офицеров в роте? Возможно, что и так.

Я взял винтовку взводного унтер-офицера и из положения стоя произвел три выстрела по ростовой мишени.

Показчик показал, что есть одна пробоина в нижней части мишени. Здорово. Я вообще-то всегда считался хорошим стрелком, а здесь даже солдаты стали посмеиваться исподтишка.

Единственный вывод – винтовка не приведена к нормальному бою.

Взял вторую винтовку, результат тот же. Нужно же что-то делать, чтобы не потерять авторитет.

Взял фанерку размером сторон не более полуметра и нарисовал на ней хорошо видимый черный крест. Мишень установили на расстояние сто метров. Приготовил место для стрельбы, расстелив брезентовую подстилку, чтобы не пачкать новенький мундир. Нужно надевать полевую форму на полевые занятия и не сверкать серебром погон. Для упора взял два холщовых мешка с песком. Полурота внимательно следила за моими приготовлениями.

Проверил крепление штыка на винтовке. Пристрелка обязательно производится с примкнутым штыком. Тщательно прицелился в центр креста. Первый выстрел – султанчик пыли слева от мишени. Взял правее – мишень дернулась. Взял еще правее – снова мишень дернулась.

При рассмотрении оказалось, что отклонение от средней точки попадания составляет примерно тридцать сантиметров влево. Как с такой винтовкой стрелять по противнику? Никак. Я, во всяком случае, знаю точку прицеливания, чтобы винтовка стреляла в цель.

Снова прицелился с учетом выявленного отклонения из положения стоя в ту же ростовую мишень, по которой стрелял в первый раз. Произвел три выстрела. Три попадания в центр с кучностью размером с серебряный рубль. Вот тут-то рты у солдат вытянулись от удивления.

«Надо же, – вероятно, подумали все, – а командир-то наш вообще. Ему палец в рот не клади».

Вместо стрельбы пришлось заняться упражнениями по штыковому бою по хворостяным силуэтам на подставке, зато обратно в расположение корпуса пробежались бегом. Давно не бегали, запыхались, животы поотрастили.

На следующий день я подал рапорт, в строевое управление, оно же ведало и учебным процессом, в котором изложил необходимость приведения к нормальному бою оружия роты учебного обеспечения, несущей караульную службу и предназначенной для защиты кадетского корпуса, и просил откомандировать со мной старшего мастера по артиллерийско-техническому вооружению коллежского регистратора Перевозчикова Семена Федоровича. На мой рапорт была наложена положительная резолюция заместителя директора корпуса по строевой и учебной части. К рапорту прилагался план приведения пристрелки оружия.

Пристрелка у нас заняла два месяца, почти до самого Рождества, которое Россия отмечала одновременно со всем христианским миром.

Пристрелку мы производили вдвоем в присутствии владельцев оружия, чтобы и они видели, как стреляет их оружие.

Сначала три выстрела в пристрелочную мишень. Затем определение средней точки попадания. Внесение изменений в прицельное приспособление, в основном в мушку. У Семена Федоровича была специальная струбцинка с делениями, которая надевалась на ствол винтовки по центру мушки. Крутящимся винтом можно было сдвигать мушку влево или вправо, в зависимости от того, куда она была сбита. Если пули уходили влево, то и мушка сдвигалась влево, если вправо – то и мушка вправо. Затем контрольная стрельба. После контрольной стрельбы, если был достигнут хороший результат, на мушке ставилась насечка, закрепляющая ее положение на стволе и выбивалась цифра от ноля до пятерки, показывающая, под какую линию нужно целиться. Если стоит ноль, то это винтовка центрового боя. Если пятерка, то нужно целиться под обрез грудной мишени.

Семен Федорович недавно стал «вашим благородием», до этого он много лет работал мастером по оружию и носил примерно такие же погоны, как у меня, только без звездочки.

– А что, ваше благородие, – предложил он мне, – стрельнем, кто точнее?

– Отчего бы не стрельнуть, ваше благородие, – согласился я.

Выбрали винтовки из пристрелянных нами, проверили их на исправность, на крепление штыков, проверили упоры для стрельбы, я для верности закоптил спичкой мушку и прицельную планку, и приступили к стрельбе. Четыре патрона в магазине, пятый в патроннике. Присутствующий с нами взводный старший унтер-офицер дал команду «Пли!».

Результаты у нас получились практически одинаковые. У меня – пятьдесят очков, последняя пуля задела линию десятки. У Семена Федоровича – сорок девять очков, просто пятая пуля не задела линию десятки, и тогда бы было одинаковое количество выбитых очков.

– Да, вы мастак из винтовки стрелять, а то господа офицеры все револьверами балуются, – сказал старший мастер, – а ведь когда война придет, и офицеры винтовки в руки возьмут. Да и солдата тоже надо учить стрелять. А я рад знакомству с вами, если будут какие проблемы, прошу ко мне просто-запросто.

На том мы и подружились.

В один из приходов в его мастерскую я показал маленький чертежик, где мушка была круглая с резьбовой нижней частью, позволяющей при помощи вилковой отвертки регулировать ее по высоте, а при помощи струбцинки сдвигать вправо или влево. А на саму мушку надевался круглый намушник, чтобы защищать мушку от механического воздействия.

Чертежик этот, вероятно, никому не пригодился, но в тридцатые годы мастера сделали на винтовку такой же намушник и защелку на штык.

С легкой руки Семена Федоровича ли, с длинного языка ли кого-то из моих солдат и унтеров, но по городу поползли слухи, что новый зауряд-прапорщик в кадетском корпусе бывший волонтер и командир отряда снайперов в войне за независимость двух бурских республик, Трансвааля и Оранжевой, и что на его счету сотни убитых английских солдат и офицеров, и что за его голову англичане назначили награду в сто тысяч фунтов. Отдельно сообщалось, что Жан Грандье, которого все знали как «Капитан Сорвиголова» из романа Луи Буссенара, мой лучший друг.

Эту версию слухов подхватила и газета «Губернские ведомости», добавив в мой портрет ореол романтичности и приключений.

Марфа Никаноровна первой потребовала у меня отчета о моих «африканских приключениях».

Затем меня пригласили в кадровое отделение, и добрейший подполковник Шмидт попросил объяснить, почему в моих документах нет данных о моем участии в войне против Британской империи. Я ему рассказал, что во время англо-бурской войны я был ужасно молод, мне было семнадцать лет и я никак не мог там быть. Мы вместе посмеялись над слухами, но тут пришел адъютант директора корпуса и пригласил меня к генералу.

Быстро поднявшись на второй этаж административного корпуса, я оставил шашку в приемной и вошел в кабинет директора кадетского корпуса и взял под козырек:

– Ваше превосходительство, зауряд-прапорщик Туманов по вашему приказанию прибыл!

Я заметил, что в кабинете еще находился начальник жандармского управления подполковник Отдельного корпуса жандармов Скульдицкий.

«Что-то случилось», – подумал я и не ошибся.

Глава 33

– Я так и знал, что наживу с вами неприятностей, – начал громить меня генерал-лейтенант Медведев, – то вы поэт, как лорд Байрон, то начали готовить из своей роты снайперов, и сами оказались снайпером, за которого английским правительством назначена крупная награда. Какие еще подарки хранятся в вашем загашнике? Что я отвечу генерал-губернатору, что я отвечу его императорскому величеству за то, что пригрел на своей груди злейшего врага нашего союзника – Британской империи? А у вас, господин подполковник, есть что добавить?

– Полностью согласен с вами, ваше превосходительство, – согласился с генералом подполковник Скульдицкий.

– Я слушаю вас, – сказал генерал и стал ходить передо мной, как разъяренный лев в своей клетке.

– Ваше превосходительство, – четко доложил я, – когда началась англо-бурская война, мне было всего семнадцать лет, а когда она закончилась, мне было только двадцать лет. Я даже теоретически не мог находиться в Африке, потому что такие события не пропадают из памяти даже при травмах.

Генерал остановился и хмуро посмотрел на подполковника Скульдицкого:

– А вы, господин подполковник, даже не удосужились посчитать цифры и прийти к ясно видимому выводу? Ладно я, старик, можно было бы позабавить старика историей, а вы так поспешно со мной согласились. Нет уж, если ты человека поддерживаешь, то поддерживать его нужно всегда. Что будем делать, господин зауряд-прапорщик? – спросил он меня.

– Ваше превосходительство, – сказал я, – предлагаю ничего не делать. Слухи сами утихнут. Любое действие будет воспринято как охапка хвороста в тлеющий костер. Умные люди сами все поймут, а дуракам ничего не докажешь. Зато авторитет нашего корпуса будет на высоте.

– Дельно, – согласился генерал-лейтенант, – а вам, господин зауряд-прапорщик нужно тщательно готовиться к экзаменам, чтобы летом будущего года мы с радостью вручили вам эполеты подпоручика армии его величества. А сейчас, господин подполковник, слушаю вас о деле зауряд-прапорщика, с которым вы пришли ко мне. Или оно сильно секретное?

– Что вы, ваше превосходительство, – сказал представитель Отдельного корпуса жандармов, – дело даже очень приятное. По консультации зауряд-прапорщика Туманова, мы провели операцию по прекращению деятельности большевицкого центра и газеты «Пролетарий». Были арестованы руководители и два опасных террориста-грабителя по кличкам Коба и Камо. Высочайшим указом группа наших сотрудников была награждена орденами, в том числе и ваш покорный слуга орденом Святого равноапостольного князя Владимира четвертой степени, а ваш зауряд-прапорщик Туманов награжден знаком отличия Святой Анны за поимку особо важных государственных преступников и открытие важных сведений, относящихся до правительства. Прошу вручить награду зауряд-прапорщику Туманову и денежную награду в сто рублей.

Генерал взял из поднесенной коробочки медаль позолоченного серебра с красным мальтийским крестом и короной сверху на ленте ордена Святой Анны и прикрепил мне на грудь.

– Поздравляю, господин зауряд-прапорщик, – сказал он, – а почему вы не заберете его и не присвоите ему сразу чин корнета? – обратился он к подполковнику Скульдицкому.

– Предлагали, ваше превосходительство, – сказал подполковник, – отказывается, говорит, что хочет стать армейским офицером.

– Похвально, господин зауряд-прапорщик, – сказал генерал-лейтенант Медведев, – идите, голубчик, исполняйте свои обязанности. Наслышан о ваших стрелковых успехах и о пристрелке всех винтовок вашей роты. По весне у нас пройдут несколько соревнований по стрельбе, конным гонкам и гимнастике. Надеюсь увидеть вас в числе победителей.

– Рад стараться, ваше превосходительство, – я повернулся и вышел из кабинета.

Надев шашку, я стал дожидаться подполковника Скульдицкого, чтобы уточнить, как прошла жандармская операция.

Наконец, подполковник Скульдицкий вышел из кабинета директора корпуса.

– Однако у меня с вами получилась небольшая кон-фузия, – со смехом сказал он, – наши волонтеры воевали в Африке с англичанами, и я поверил в сплетню, которую кто-то ловко запустил в город и в газету. Было бы вам чуть побольше лет, то я бы совершенно не сомневался, что вы действительно друг капитана Сорвиголова. Я пришел к директору с наградой для вас, а он мне рассказал эту историю. Я ее уже слышал, но подумал, что если уж такой уважаемый генерал говорит о ней как о факте неоспоримом, то вряд ли есть необходимость спорить с ним. Мои поздравления с медалью, вручаемой за заслуги в мирное время. По вашей наводке мы провели замечательную операцию. Арестовали Ульянова, Кобу и Камо. Скоро будет суд над ними. «Столыпинских галстуков» они избежат, но надолго будут изолированы от общества.

– России революция не нужна, но если власть не будет сама себя реформировать, – сказал я, – то реформу проведут восставшие пролетарии под руководством дворян и интеллигенции. И реформа будет проводиться по правилу:

Никто не даст нам избавленья:

Ни бог, ни царь и не герой.

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем, тот станет всем.

И обратите внимание на припев, что «это есть наш последний и решительный бой». Это все является программой их действий на ближайшие годы, и как только государство ослабнет, вот тут они и появятся. Чего мне объяснять вам это, вы сами назубок знаете текст «Интернационала».

– Все-таки зря вы не идете к нам, – сказал подполковник Скульдицкий, – это бы и было начало реформы правительства.

– Господин подполковник, – ответил я, – вот когда царь перестанет разгонять Государственную думу и если власть его будет ограничена законами, то тогда можно вернуться к вашему предложению. А до этого все это бесполезно. Чем больше отрубать голов у гидры революции, тем больше будет вырастать голов. Если гидру не подкармливать беднейшими слоями и обиженными правительством интеллигентами, то гидра сама исчезнет или станет настолько маленькой, что на нее никто не будет обращать внимания.

– Тихо вы, – оглянулся по сторонам жандарм. – Вы про ограничения самодержавия не вздумайте где-то сказать. Сами погибнете и невинных людей за собой потянете. Помните, я обещал вам показать одного человечка, который в будущее заглядывает намного дальше, чем вы?

– Помню, – сказал я, подозревая что-то нехорошее. Что можно ждать от жандарма даже после вручения награды от него?

– Тогда пойдемте, – предложил подполковник, – не люблю откладывать срочные дела в долгий ящик.

Выезд подполковника стоял на стоянке у здания генерал-губернатора. Ни дать ни взять, а персональная машина мощностью одна лошадиная сила.

Ехать оказалось недалеко. Это была больница на окраине, которая с легкой руки Антона Павловича Чехова получила общее название на всей территории Российской империи как «палата номер шесть». Дурдом, одним словом.

Подполковника Скульдицкого встретили там как родного человека. Вопреки законам природы и физики, одинаковое здесь притягивается, а противоположное отталкивается. Место Ньютона здесь свободное, и кто раньше сформулирует законы общественной жизни, тот быстрее получит всемирную славу. Старина Фрейд до этого не додумался. У него всем миром управляет эрекция и течка, а вот первооснова ускользнула от его внимания.

– Покажите нам Крысякова, – сказал подполковник главному врачу.

Нас подвели к двери и приоткрыли маленькую дверцу, за которой скрывался глазок, диаметром примерно в десять сантиметров.

В палате стояла одна койка, привинченная к полу, и бесновался человек, выкрикивающий хрипловатым голосом непонятные для людей первой декады двадцатого столетия фразы:

– Вы не имеете права. Я гражданин Союза Советских Социалистических Республик. Меня знает сам товарищ Горбачев. Я буду жаловаться в Организацию Объединенных Наций. Мы вас всех танками подавим. Смерть фашистским оккупантам. Наше дело правое. Мы победим. Победа будет за нами. Мы можем повторить. Долой международный сионизм. Да здравствует товарищ Ленин. Да здравствует Интернационал!

– Типичный случай агрессивной шизофрении, – сказал врач. – Маниакальное состояние. Попал к нам третьего числа января 1907 года. Назвался Крысяковым Вадимом Петровичем, одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения. Уроженец Энска. Проживает на улице Десять лет Октября. Образование восемь классов. Умеет читать. Заговаривается об автомашинах, самолетах, катерах на подводных крыльях. Легко впадает в агрессию. Опасный тип. Проскальзывают социалистические лозунги.

«Получается, что я здесь не один, – подумал я. – Голос определенно знакомый. Можно не шевелить пальцем, и он останется здесь навечно. Чем больше будет упорствовать в том, что он знает, тем сильнее будет диагноз. Тут, кто первым успел надеть белый халат, тот и главный. Если его освободить, то одним налетчиком будет больше. А если удастся его перевоспитать? Как бы не так, – возразил я сам себе. – Ты что не помнишь результаты перевоспитания уголовников после революции? Эти социально близкие заполонили партийные органы и органы безопасности, устроив массовый террор. Но мы-то им не дадим так развернуться. Поэтому придется помогать».

– Разрешите мне поговорить с ним один на один, – сказал я. – Тип очень интересный. Возможно, что из него можно выудить что-то стоящее.

Моя последняя фраза так заинтересовала подполковника Скульдицкого, что он тут же дал команду открыть камеру-палату и взял мою шашку на хранение во время беседы.

– Олег Васильевич, – сказал он, – мы постоянно на стреме. Чуть что – поможем.

Вход в палату военного и не в белом халате озадачил Крысякова. Он сразу сжался и стал ожидать если не мордобоя, то какой-то пакости от властей. Обычный уголовник, который уже сиживал в тюрьмах и знает повадки тюремных властей.

Я внимательно присмотрелся, и мне показалось, что я его знаю.

– Ну-ка, – скомандовал я, – скажи: мужик, огонька не найдется?

Крысяков сжался в предчувствии нехорошего.

– Тебе что, все время повторять надо? – низким тоном сказал я.

– Мужик, огонька не найдется? – сказал Крысяков.

Он! Точно он! Сука! Как он-то попал сюда? Ага, он обхватил своими руками мои руки с зажженной спичкой. И мы оба попали сюда. Только я в отключке, а он живой и здоровехонький. Меня люди спасли, а его эти же люди и повязали.

– Хочешь жить, сука? – зловеще спросил я.

Крысяков согласно мотнул головой.

– С сегодняшнего дня перестань кричать всякую ерунду, – сказал я. – Ты знаешь, какой сейчас год?

Крысяков отрицательно мотнул головой.

– Заруби себе на носу, – сказал я. – Сейчас вторая половина одна тысяча девятьсот восьмого года. Ты только через пятьдесят лет родишься. Учти, девятьсот восьмого года, и тебя с твоим Интернационалом и товарищем Лениным скоро постоянно в смирительной рубашке держать будут. Ты этого хочешь?

Крысяков отрицательно мотнул головой.

– С этого дня, с этой минуты ты ничего не помнишь и ничего не знаешь, – сказал я. – Начинаешь учиться всему по новой. Как маленький ребенок. Я за тобой пригляжу. И учти. Продолжительность твоей жизни будет зависеть от длины твоего языка. Я и сейчас могу тебя пристрелить, скажу, что ты изготовился на меня нападать. Помнишь, как говорил товарищ Сталин? Нет человека и нет проблемы. И запомни еще раз. Ты меня не знаешь. А ты и так меня не знаешь. Будешь доказывать обратное, тебя начнут лечить обливанием ледяной водой и электрическим ваннами. Это у них сейчас самое модное лечение. Не доводи дело до греха.

Я встал и вышел.

– Ну как? – в один голос спросили главный врач и подполковник Скульдицкий.

– Нормально, – сказал я, – похоже, что его что-то испугало, вот и начал выкрикивать что-то бессвязное. А, может, мухоморной настойки хлебанул. Шаманы ее частенько применяют. Напьются и рассказывают, что им привиделось, как они с богами общаются. А, может, мундир на него завораживающе подействовал. Возможно, что слушал и социал-демократов. Но было бы интересно еще понаблюдать за ним.

В окошечко было видно, что Крысяков спокойно сидел на кровати и даже не пытался качать свои права, понимая, что никаких прав у него нет, и они появятся только тогда, когда он докажет, что к нему возвращаются разум и человеческие черты.

Мы вышли из больницы.

– Это очень интересно, как вы успокоили буйнопомешанного, – сказал подполковник. – Вас куда подвезти?

– Спасибо, – сказал я, – зайду к моим спасителям, благо больница, куда я попал, совсем недалеко. Воспользуюсь случаем, чтобы высказать слова благодарности.

Скульдицкий кивнул головой, и я ушел.

В больнице я похвастался новенькой медалью и поспешил в корпус.

Через час строевая подготовка на плацу. Собираюсь представить миру новую песню. Новая песня она здесь, а у нас она была написана в 1942 году поэтом Виктором Гусевым, а музыку написал композитор Соловьев, сами понимаете, Седой. Я ее долго вспоминал, возможно, что-то и переделал. Мы ее две недели потихоньку разучивали в казарме.

«Взвейтесь, соколы, орлами» это уже старинная песня, нужно что-то новенькое. Добавим огонька к городской сплетне.

Рота была почти вся на месте, за исключением караула. Все одеты тепло.

Погода рождественская, легкий морозец, от песни никто не простынет.

Окна административного корпуса и окна учебных классов наполовину тоже выходят на плац.

Подаю команду:

– Рота, с места с песней, шагом марш!

И пошло, да еще на голоса.

Вдоль квартала, вдоль квартала взвод шагал,

Вася Крючкин подходяще запевал.

А навстречу шла Маруся не спеша,

Ну раскрасавица-душа.

Увидала Васю Крючкина она,

Улыбнулась, точно полная луна.

А Василий понимает, что к чему, —

Маруся нравится ему.

Позабыла тут Маруся про дела,

Повернула и за нами вдруг пошла.

А наш Вася – он знаток сердечных ран, —

Он разливался, как баян.

Тут возникла эта самая любовь,

Что волнует и тревожит нашу кровь.

Видим, Вася от волненья побелел

И снова песенку запел.

<…>

Видит взводный, что плохи наши дела.

Эх, Маруся, до чего нас довела!

Крикнул взводный: «Эту песню прекратить!»

Ну, значит, так тому и быть.

Песня понравилась всем. В пятницу, когда рота шла на помывку в городскую баню, эту песню исполнили в городе, а в воскресном номере газеты «Губернские ведомости» был опубликован текст песни с указанием на мое авторство. Неудобно, но как мне кажется, что при небольшой коррекции прошлого будущее может стать не таким, каким оно стало. Возможно, что не будет той войны и не окажется, что поэт Виктор Гусев будет ярым сторонником массовых репрессий в СССР, а эта песня все равно будет звучать на просторах нашей родины.

Глава 34

На Рождество мы собирались у Иванова-третьего в городской квартире. Я со своей ротой был на службе в Никольском соборе, а после этого поспешил домой, чтобы забрать Марфу Никаноровну и пойти в гости.

На праздник я приготовил салат оливье. Салат был модным в то время в столицах и потихоньку расползался по провинции. Я готовил по нашему совковому рецепту, с колбасой и вместо майонеза была сметана с добавлением китайского соевого соуса. Колбаса была из мяса, а не из продукта категории «B». Консервированного горошка тоже не было по причине отсутствия такого в продаже. Вместо него мы добавляли каперсы. Каперсы – это нераспустившиеся бутоны кустов с названием каперсник, которые привозят из южной Европы.

Застолье прошло весело. То есть пришли, разделись, мужчины покурили в прихожей, обменявшись мнениями о церковной службе, кто и кого видел. Женщины накрывали на стол, ребятишки сновали под ногами. Как обычно. Затем сели за стол. Господь Бог не обидел нас, и стол был не беден. Сели, выпили, закусили. Выпили, закусили под Рождество, за дам, за счастье в доме.

По причине того, что не было ни радио, ни телевизора, то мы развлекали себя сами. Сначала дети подготовили сценку на рождественскую тематику и получили за это аплодисменты и подарки, затем с номерами под гитару выступили Марфа Никаноровна и гостеприимный хозяин, затем принялись за меня и потребовали прочитать что-то такое, что еще не публиковалось, чтобы присутствующие были первыми слушателями этого стихотворения.

Делать нечего, я встал и выдал из моего раннего:

Я умру от пронзительных глаз,

Что встречают меня каждый раз,

Стоит мне лишь куда-то пойти,

Неотлучно они на пути.

Посетил я друзей-докторов,

Все в порядке, я жив и здоров,

Но шепнул окулист, – в роговице

Вижу древней религии жрицу.

Эти жрицы красивы, как небо,

Эти жрицы податливей хлеба,

Эти жрицы страстны, как вулкан,

Сладким медом обмазан капкан.

Мне по нраву такое моление,

Дикой крови живое волнение,

И ловушка – большой достархан,

Оплетут по рукам и ногам?

Будь что будет, готов ко всему,

Пусть заманят меня на кошму,

Чтоб горячей любовью убить,

Расплетя до конца жизни нить.

– Браво, – кричали слушатели под аплодисменты, – несомненно, это навеяно Киплингом и его индийскими похождениями.

Да пусть это навеяно Киплингом, хотя это больше навеяно нашей Средней Азией, но раз людям нравится, то почему бы это не написать и не прочитать.

Стихотворение это было напечатано в газете «Губернские ведомости» как раз перед Новым 1908 годом.

– Кстати, – спросил меня коллежский секретарь полиции Иванов-третий, – а что вы нашли в этом монахе?

– Хотел определить, – сказал я, – не является ли этот монах оставившим службу богатым кавалергардом, любовь которого отвергла бедная девушка, чтобы написать роман по этому поводу. Но, увы, я ошибся, этот монах оказался обыкновенным грешником, и слово Божие вызвало в нем раскаяние о делах его, и он обещал встать на путь истинный, чтобы искупить грехи свои. А потом, у графа Толстого уже есть что-то подобное, зачем повторять. А монашек тот, если исправится, большим деятелем станет.

– Фантазер вы, Олег Васильевич, – сказал Иннокентий Петрович, – но фантазером жить легче, чем прагматиком, который воспринимает жизнь такой, какая она есть.

Как всегда, трезвые мужики говорят о женщинах, а выпившие мужики о политике.

Главной фигурой обсуждения во всех компаниях был председатель Совета министров и министр внутренних дел Российской империи Столыпин Петр Аркадьевич, бывший гродненский и саратовский губернатор, который подавил революционное движение в России.

Иванов-третий напомнил о покушении на Столыпина на Аптекарском острове 12 августа 1906 года. Взрывом убило несколько десятков людей, которые ждали приема в особняке Столыпина. Пострадали и двое детей Столыпина – Наталья и Аркадий. А террористы были одеты в офицерскую форму, поэтому и пробрались через охрану в особняк. Разоблачили их потому, что у одного террориста фуражка не соответствовала мундиру. В те времена в армии было столько цветов, что нужно быть гением, чтобы все упомнить.

Все сошлись на том, что Столыпин дельный мужик. Взять хотя бы поддерживаемый им указ от 9 ноября 1906 года «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования». Давно нужно было разрушить коллективное землевладение сельского общества и создать класс крестьян, как полноправных собственников земли. Каждый домохозяин, владеющий землей на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собой в личную собственность, причитающуюся ему часть из означенной земли. Это уже шаг вперед.

Все сидящие за столом одобрили намерение Столыпина переселить в Сибирь не менее пяти миллионов крестьян, чтобы ввести в оборот огромные пустующие площади пригодной для сельского хозяйства земли.

– То, что делает Столыпин, – сказал я, – выбивает почву из-под ног всех замышляющих в России революцию, и поэтому Столыпин становится злейшим врагом всех партий, выступающих за революцию. Какой зажиточный крестьянин поддерживает революционное движение? Никакой. Этим занимаются господа, например, Шаляпин и Горький.

Раз мы дошли до революции, то мы достигли определенного градуса застолья, когда нужно идти домой.

Мы с Марфой Никаноровной попрощались с хозяевами и пошли домой, благо идти было недалеко.

По совету Иванова я стал постоянно носить с собой револьвер, хотя офицерам не возбранялось носить с собой оружие постоянно, так как это оружие личное и за его состояние и наличие офицер также отвечает лично.

Дорога домой была тихой и спокойной. Освещение на улицах было слабое, особенно в стороне от проспектов, но шашка носилась постоянно, и ее отсутствие воспринималось как отсутствие одной из частей тела.

Новый год мы отмечали вдвоем с Марфой Никаноровной и нам было тихо, весело и спокойно.

Начинался новый 1908 год, и большую часть года я провел здесь, вдали от своего дома, вернее от моей холостяцкой квартиры, которая, вероятно, уже не моя, а я занесен в список то ли дезертиров, то ли без вести пропавших.

Первого января мы с Марфой Никаноровной прогулялись в то место, где меня нашли. Я внимательно всматривался в дома, заборы и не видел ничего такого, что могло быть особенным или частью какой-то машины, перемещающей человека по времени.

Возможно, что время – это как граммофонная пластинка, имеющая начало и конец, хотя начало это конец чего-то, как и конец чего-то является началом другого чего-то.

Не будем выдумывать чего-то и залезать в дебри того, что нам не совсем понятно и не будет понятно никогда. Если что-то есть, то оно обязательно проявит себя.

Новый год я начал с небольшого скандала. Как год начнешь, так он и пройдет.

Во второй декаде января газета «Губернские ведомости» вышла с заголовком:

ПУШКИН И ЛЕРМОНТОВ.

А ЕСЛИ ВСЕ НАОБОРОТ?


Версия первая


Погиб поэт, невольник чести,

Пал оклеветанный молвой

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой.


Версия вторая


Вдоль шеренги людей идет молодой человек. Кому-то кулаком в живот ткнет, кому-то на ногу наступит, кому-то плюнет в лицо. Все подобострастно улыбаются и не делают даже попытки приструнить распоясавшегося молодца.

– Кто это? – спрашивает удивленный приезжий.

– Гордость земли русской – поэт N, – отвечают ему.

– Чего же вы его не урезоните? – спрашивает приезжий.

– Да как же его урезонить? – сокрушаются граждане. – Дай ему по морде, скажут, что славу России бил по морде. Позора не оберешься. Вот стоим и терпим, пока сам не окочурится, зато мы потом похвастаемся, что близко были знакомы со славой России.

Тема Пушкина и Лермонтова переживет не только нас, но и многих других, кто придет нам на смену. И каждый будет высказывать свое мнение, и это мнение не будет истиной в последней инстанции.

Я хотел бы на эту тему взглянуть с другой позиции.

Как бы там ни было, но в двух случаях была дуэль. Дуэль проводилась по всем правилам. Уклонение от дуэли под любым предлогом равносильно потере чести благородным человеком, ибо все стрелявшиеся относились к благородному сословию того времени, независимо от степени личного благородства. И личное благородство вопрос тоже очень спорный, если говорить обо всех без исключения участниках дуэли.

Исход дуэли одинаков во всех случаях. Либо обоюдное примирение сторон, либо гибель или ранение одного из участников. Иногда гибли или получали раны оба дуэлянта. Так кто из них является убийцей или кто из них является жертвой?

Дуэль Пушкин – Дантес. Эмоции в сторону. Не будем выяснять, кто из них двоих был ангел, а кто дьявол. Пушкин вызвал Дантеса. Дантес ранил Пушкина и стал изгоем в обществе. А если бы Пушкин ранил Дантеса и остался жив сам? Тогда как? Тогда ликовала бы вся Россия, а весь род Дантесов умилялся от того, что их предок погиб от руки САМОГО Пушкина.

Почему так? Почему одному позволено все, а другому не позволено ничего? Кто же из них «наперсники разврата»? Пушкин или Дантес? И все сразу и стройным хором:

– Конечно, Дантес!

Как же, убил Пушкина, а не подошел к Пушкину, не встал перед ним на колени, не рванул рубаху на груди и не крикнул:

– Стреляй в меня, гордость земли русской! Стреляй в меня, дай счастье умереть от руки твоей!

Нет, он, подлец, так не крикнул, он выстрелил, когда подошла его очередь. И попал, благо, будучи офицером, тренировался в стрельбе, чтобы соответствовать предназначению воина. Заранее, значит, готовился убить Пушкина.

Возможно, если бы Дантес не ранил Пушкина на дуэли и тот не погиб от сепсиса, то Пушкин мог бы остаться в числе тех тысяч поэтов, которые царственным указом не были назначены в классики и не рекомендованы к изучению в школах.

Прошло бы немного времени, и общество благополучно забыло Пушкина и нашло себе другой объект для обожания или ненависти.

Дантес был выслан из России. Уехал во Францию, был мэром большого города, сенатором и командором ордена Почетного Легиона. И самой Франции до сих пор наплевать, с кем дрался на дуэли пожизненный сенатор Дантес.

Говорят, что родственники Дантеса жалуются на то, что тень «убийства Пушкина» висит над ними. А если бы Дантес уклонился от дуэли, какая тень висела бы над ними? Готовы они быть потомками труса и бесчестного человека?

И всему виной заброшенная версия о заговоре с целью убийства Пушкина. Правда, никто так и не и рассказал, чем же был опасен Пушкин.

Такая же версия была и в отношении поэта Лермонтова.

Поручик Лермонтов дрался на дуэли со своим сослуживцем майором Николаем Мартыновым. Причем Мартынов вызвал Лермонтова на дуэль. Просто так на дуэли не вызывают. Беспричинный вызов на дуэль явление не менее позорное, чем уклонение от дуэли.

Дуэль проводилась по правилам. На дуэли убит поэт Лермонтов. Россия в трауре. А если бы был убит поэт Мартынов, то вся Россия неделю бы беспробудно праздновала и плясала на могиле Мартынова?

Да, Мартынов был тоже поэт. А раз он не был Лермонтовым, то его стихи «бесспорно уступали» стихам Лермонтова, хотя я бы так не сказал. Смотрите сами:

Глухая исповедь, причастье,

Потом отходную прочли:

И вот оно, земное счастье…

Осталось много ль? Горсть земли

Я отвернулся, было больно

На эту драму мне смотреть;

И я спросил себя невольно:

Ужель и мне так умереть…

Два поэта. Одному позволено все, другому не позволено ничего.

По-человечески говоря, слава России во всем должна быть славой России.

Возможно, если бы Лермонтов не был убит на дуэли, то и он бы канул в безвестность, как и тысячи других поэтов, не менее талантливых, чем Лермонтов.

Кстати, Мартынов был счастлив в жизни, у них с супругой родилось одиннадцать детей. Он жил в Подмосковье в именье, а затем в Москве. Отпечаток дуэли с сослуживцем был при нем всю жизнь. Как у любого нормального человека.

Общество ни в чем не переубедить. Оно убедило себя в том, что дуэли Пушкина и Лермонтова были убийством и, пользуясь своим правом, поместило это в школьные учебники, воспитывая будущие поколения в этом «знании». А зачем?

Глава 35

Моя статья в газете «Губернские ведомости» подняла шум. Вернее – вой. Выли все. Особенно – департамент просвещения. За ним губернское офицерское собрание. Об офицерах ничего плохого не сказано, но получается, что именно офицеры убили «гордость России». Надо вызвать кого-то на дуэль? Но кого? Департамент просвещения напрягся. Читатели тоже были в некотором затруднении, как все понять и как все воспринимать. В России принято делать так, как скажет власть. В мое время народ верил всему, что скажет телевизор. Раньше – что скажет товарищи Брежнев, Хрущев, Сталин или товарищ Ленин, еще раньше, что скажет император или наместник над той местностью, где возник вопрос. Все ждали, что скажет генерал-губернатор Степного края генерал На-даров.

Стало уже привычным: сначала меня вызывают к генералу Медведеву, потом мы вместе едем к генералу Надарову, и нас сопровождает подполковник Скульдицкий, как начальник губернского жандармского управления.

Сначала меня отчитал генерал Медведев.

– Что же вам, голубчик, спокойно не живется, – увещевал он меня, – рота у вас в порядке, взводные унтер-офицеры у вас опытные, фельдфебеля вот к вам назначили, сверхсрочнослужащего, вот и готовьтесь к экзамену на офицерский чин, и бросьте вы эту литературу, все беды идут от ума, а офицеру нужно знать уставы, вот там все умное и прописано.

– Так точно, – говорю я. – Все время посвящаю уставам.

Примерно так же говорит генерал Надаров:

– Нет, вы посмотрите на него! Прапорщик, щеголь, командир роты в кадетском корпусе, мне докладывали, что многие кадеты, глядя на вас, тоже хотят быть зауряд-прапорщиками и носить такие же погоны, как у вас. И что вы вытворяете в свободное время? Ко мне приходят уважаемые люди и просят быть судьей в том коварном деле, которое вы замутили в прессе. И протоиерей Сергий тоже приходил ко мне с осуждением ваших взглядов. А вы не думаете, что эту статью перепечатают где-нибудь в Москве или Петербурге? А вдруг об этом пронюхают иностранные журналисты? Вот что вы прикажете мне сказать директору департамента просвещения, который более всего начинает шуметь, что офицеры должны чувствовать ответственность за смерть гордости русской литературы. Что вы бы сказали этим журналистам, чтобы они заткнулись и не щелкали своими перьями по любому поводу?

– Ваше высокопревосходительство, – сказал я, – осмелюсь предложить вам такой ответ. Дуэльный кодекс в обеих дуэлях нарушен не был. Нельзя стреляться генералам военным и статским. Нигде в правилах не прописано, что писатели и поэты не могут вызывать на дуэль и что вызовы писателей и поэтов не должны приниматься. Если бы вызов господина Пушкина не был принят, это было бы позорным пятном на его персоне. Дуэль между офицерами является делом офицерским и может обсуждаться только в офицерском суде чести. Всё.

– Вроде бы неплохо, – сказал генерал Надаров. – А вы что скажете, господин подполковник? – обратился он к Скульдицкому.

– Мне кажется, ваше высокопревосходительство, – сказал жандарм, – что подобный ответ не предполагает продолжение дискуссии штатскими лицами.

– Вот и я так же думаю, – сказал генерал. – Перепишите все, что сказали, набело, я подпишу, – это уже было сказано мне. Я взял бумагу и стал писать. – Весело вы живете, ваше превосходительство, – это уже к генералу Медведеву, – мне бы его годы, – и он указал на меня, – я бы такого натворил!

Когда мы выходили из кабинета генерал-губернатора, в приемной уже ожидали журналисты губернских газет.

Они бросились к нам, и на вопрос: как? – я обреченно махнул рукой.

Назавтра была напечатана статья о том, что автор скандальной публикации был на ковре у генерал-губернатора, а генерал-губернатор сказал то-то и то-то. И на этом дебаты утихли.

Зато следующая статья отвлекала внимание начисто. Сообщалось, что 20 января было открыто движение на всем протяжении железной дороги от Тифлиса до Джульфы на российско-персидской границе. Общая протяженность пути с ответвлениями до Карса и Эривани составила 601 версту. Хорошая рокадная дорога для переброски войск на турецком и персидском фронтах в случае войны в Закавказье, и Карс в то время был российским.

Мне в роту назначили фельдфебеля-сверхсрочника Дмитрия Ивановича Сухотина. Он снял с меня массу забот, особенно в делах хозяйственных. Я ему не мешал, но периодически оглядывал хозяйство и казарму роты для того, чтобы выписать фельдфебелю свои наблюдения. То есть сделать профилактический втык, чтобы бдительности не терял. Если все пустить на самотек, то движение замедлится и люди перестанут мух ловить, а когда они чувствуют за собой пригляд, то это их мобилизует на поддержание надлежащего порядка. Взводные унтера тоже с уважением относились к Сухотину, потому что он как старшина и даже выше взводных унтер-офицеров.

Конечно, в роте не помешало бы иметь парочку офицеров, но тогда я был бы не командиром, а просто младшим офицером роты. Думаю, мы с фельдфебелем прекрасно справляемся.

На днях фельдфебель мне сообщил, что на конюшне приобрели лошадь специально для меня. У офицера, пусть я не офицер, но у командира подразделения должна быть своя лошадь, особенно в кадетском училище, которое считалось казачьим. Завтра пойду знакомиться.

Кстати, а кто был до меня командиром роты учебного обеспечения? Почему так оказалось, что рота осталась без офицеров? В кадровом отделении подполковник Шмидт рассказал, что до меня ротой командовал поручик Мелентьев, добившийся перевода в действующую армию на Маньчжурский фронт. Там он и погиб геройски. Потом в связи с большими потерями было сокращено количество офицеров в тыловых подразделениях, потом все больше, и тут появился я с особым стечением обстоятельств и насыщенной, но короткой биографией. Офицеры могут прибыть в конце лета после окончания военных училищ, но вы все равно в преимущественном положении, так как экзамены за курс военного училища будут проходить в начале июня.

– Нет ли фотографии поручика Мелентьева? – спросил я у подполковника Шмидта. – Хочу сделать галерею командиров роты, которые ею командовали, чтобы солдаты знали и помнили служивших здесь офицеров.

– Неплохая мысль, – похвалил меня подполковник. – Я обязательно посмотрю, кто командовал ротой раньше, и подготовлю для вас данные.

На следующий день я пошел в конюшню. Мне показали лошадь-пятилетку по кличке Зорька. Лошадь объезжена, но с норовом.

Я подошел к станку с фанерной табличкой «Зорька», вытянул в сторону правую руку и твердо сказал: «Принять!»

Зорька послушно сдвинулась вправо и освободила мне проход в узком станке. Я подошел к голове, достал из кармана шинели кусок черного хлеба, обильно посыпанный крупной солью, и протянул его лошади.

Зорька мотнула головой, потом посмотрела на меня и аккуратно плюшевыми губами забрала хлеб с моей ладони. Первый контакт есть.

Я ласково погладил и похлопал ее по шее, проверил гриву и челку, осмотрел хвост. Затем осмотрел копыта. Лошадь послушно поднимала копыта на ноге, которую я похлопывал рукой. Стрелки не побиты, копыта ровные, подкованы зимними подковами. Проведя рукой по крупу против роста волос, я посмотрел качество чистки. Не особо о ней заботились. Буду чистить сам, чтобы лошадь быстрее привыкла, потом уже будет этими делами заниматься ординарец. Практически я произвел ежедневный осмотр лошади, точно так же, как водитель производит осмотр автомашины перед выездом на трассу.

На торцевой стене денника на деревянных вешалках висели седла. Нашел Зорькино.

Дежурный солдат поспешил ко мне:

– Господин зауряд-прапорщик, давайте я оседлаю.

– Спасибо, голубчик, – сказал я, – первую седловку должен производить хозяин.

Я осмотрел седло. Достаточно новое, подпруги, стременные ремни целые, крепкие, пряжки чистые, стремена с красными пятнышками. А это уже ржавчина. Показал дежурному, что нужно будет почистить тряпочкой с толченым кирпичом. Винтовку нельзя чистить с толченым кирпичом и другими абразивными материалами, а вот стремена можно. Потник у седла почти новый и мягкий. Это хорошо. Зорьке спину не натрет.

Я видел, как за мной наблюдал дежурный по конюшне и его помощники, все солдаты из моей роты.

Взяв седло, я пошел к станку. Увидев меня, Зорька посторонилась, и я зашел в станок. Разгладив шерсть, я положил седло на спину, еще раз проверил, чтобы волосы были ровно приглажены с обеих сторон.

Наклонившись вниз, я взял свисающие с правой стороны подпруги и заправил их в пряжки. Зорька внимательно наблюдала за мной (лошади во время движения всегда видят всадника) и сразу надула брюхо, мешая мне затянуть подпруги как положено. Я даже не стал соревноваться с ней в силе. Так и оставил незатянутыми подпруги.

Затем наступила очередь регулировки стремян. Длина стремян должна быть равна длине руки от плечевого сустава до кончика пальцев. Отрегулировав длину ремня, я поднял сами стремена вверх по ремню, чтобы они не стукали лошадь и не пугали ее. Увидев, что Зорька потеряла бдительность, пока я возился со стременами, я быстро схватил незатянутые ремни и подтянул подпруги. Поздно, детка, надуваться, подпруги крепко держат седло, и я не уеду на нем под живот.

Последний штрих – надевание оголовья. Это оголовье многие люди называют уздечкой. Статские так ее и называют, кавалеристы называют оголовьем. Я наполовину снял чомбур (веревка, с помощью которой привязывают лошадь, когда она в недоуздке), то есть оставил его на шее и снял с носа. Зорька не сопротивлялась надеванию оголовья и взяла в рот трензель. Оголовье бывает мундштучное и трензельное. Мундштучное – это сильное оголовье для спортсменов или для выездки лошади.

– Ну что, – сказал я лошади, – пойдем, прогуляемся на улицу.

С лошадью обязательно надо разговаривать, чтобы она привыкала к голосу хозяина и различала его среди других голосов, тогда лошадь всегда будет рядом с вами, если вы будете относиться к ней по-человечески.

Я вывел Зорьку из станка, и мы пошли с ней к выходу. Стоящие в станках лошади начали всхрапывать, кто-то заржал, всем захотелось выйти на улицу и побегать, чтобы размять ноги.

Выйдя на улицу, я опустил стремена, еще раз проверил натяжение подпруг, взял повод в одну руку и в ней же зажал гриву, вставил ногу в стремя и резким движением вспрыгнул в седло, правой ногой подхватив второе стремя. Нога в стремени не должна погружаться глубоко, в случае чего она должна легко покинуть стремя, а не застревать в нем и не волочить всадника вслед за понесшейся лошадью.

Зорька сделала полукруг, пока я садился в седло, и понеслась по манежу. Чувствует, что повод еще не в моей руке и мною можно управлять. Но я быстро взял повод в одну руку, пропустил его между указательным и безымянным пальцем и требовательно потянул его на себя, сжав бока лошади каблуками сапог. Лошадь почувствовала хозяина и остановилась. Легким касанием сапога я пустил ее вперед сначала шагом, потом рысью, потом в галоп. Зорька шла ровно, сворачивая меня к невысокому препятствию с одним бревном.

Ладно, не хотел я сегодня заниматься прыжками, но раз лошадь желает, почему не доставить ей удовольствие. Направив Зорьку на препятствие, я немного ослабил повод и дал посыл каблуками вперед. Перед самым препятствием я чуть-чуть приподнялся в стременах и полетел вместе с лошадью, приземлившись под правую ногу лошади. Когда всадник сидит как куль картошки, не помогая лошади, он может травмировать лошадь, плюхаясь в седло как попало.

Для первого раза и достаточно. Я расседлал лошадь, отдал седло дневальному и соломенным жгутом растер ноги Зорьки. Ей это явно понравилось. Застоя крови не будет.

Затем я отвел лошадь в станок и при помощи скребка очистил от снега копыта.

Похлопав лошадь по шее, я вышел из конюшни и пошел в свою казарму.

– Хорошая лошадь, – сказал я фельдфебелю Сухотину. – Наряд службу несет исправно. Будете проверять, посмотрите, чтобы на стременах не было ржавчины.

Как-то незаметно подошло время, когда мне пришлось побыть приват-преподавателем в кадетском корпусе без отрыва от моих основных обязанностей. Приват-преподаватель – это как бы частный преподаватель, не входящий в штат учебного заведения. Заболел старший преподаватель географии коллежский асессор Ляйтман. Мне было поручено занять время беседой об обеспечении учебного процесса. Навык преподавания у меня был достаточно солидный, и я мог среди ночи преподавать любой предмет в течение часа. Я старался придумать интересную тему для беседы, но все пошло не так, как я планировал.

После начала урока один из кадетов задал вопрос:

– Господин зауряд-прапорщик, мы слышали, что вы уже учились в военном училище. Что бы вы могли посоветовать нам, чтобы побыстрее стать настоящими офицерами.

Детский вопрос планетарного масштаба. Хорошо, что еще не спросили, сколько раз нужно спасать мир, чтобы все время светило солнце. Немного подумав, я решил рассказать им, как мы овладевали оружием в пограничном училище. Естественно, что о пограничниках я не сказал ни слова.

– Вы знаете, что такое рогатка? – спросил я.

Большинство сказало, что это что-то с рогами. Кто-то сказал, что это маленькая рогатина, то есть копье, с которым ходят охотиться на медведя.

– Нет, – сказал я, – рогатка – это вид метательного оружия, которое может иметь любой человек и которое может помочь ему в любое время.

Я взял кусок мела и нарисовал на доске простую рогатку, пращу и рогатку да Винчи с системой блоков и пружин.

– Считается, что рогатку изобрел великий ученый Леонардо да Винчи, – начал рассказывать я. – Это было очень сложное сооружение, которое не получило широкого распространения. Практически у него получился небольшой требушет для забрасывания снарядов в осаждаемую крепость. Более простая праща была широко распространена и использовалась в военном деле и в охоте на дикого зверя. Вспомните легенду о Давиде и Голиафе. Небольшой ростом пастух Давид камнем из пращи убил великана Голиафа. Свинцовые и железные пули при помощи пращи летели на расстояние от ста пятидесяти до трехсот метров, сохраняя убойную силу. Мы бы до сегодняшнего дня пользовались этими пращами, но в 1839 году американский ученый Чарльз Гудьир открыл процесс вулканизации каучука и превращения его в эластичную и прочную резину, которая заменила пращу. Процесс был назван в честь Вулкана, древнеримского бога огня. Метательные снаряды из рогатки вылетали со скоростью от шестидесяти до ста двадцати метров в секунду и летели на расстояние от пятидесяти до трехсот метров. Когда я был юнкером в военном училище, мы регулярного ходили в караул, и так получилось, что одно из должностных лиц ночью пряталось в кустах у поста и записывало в кондуит все, что ему казалось нарушениями часовыми порядка охраны поста. Потом часового примерно наказывали за нарушение устава гарнизонной и караульной службы. Тогда мы сделали общую рогатку и спрятали ее в ведре на противопожарном щите охраняемого поста. Как только наступала ночь, часовой начинал обстреливать камешками все прилегающие кусты. И, представьте себе, прекратились записи в кондуит, а одно должностное лицо долго ходило с синяками.

Конечно, это была молодость и юнкерско-кадетская солидарность в передаче опыта, который единолично очень трудно получить. Результатом стало полное вооружение рогатками кадетов нашего корпуса, устраивавших даже соревнования по стрельбе из рогаток, а потом в корпус из Виленского пехотного училища заявился поручик Голенищев с повязкой на голове и сделал официальное заявление о вызове на дуэль прапорщика Туманова, нанесшего ему оскорбление, которое можно смыть только кровью. Точную причину вызова поручик не сообщал, но я уже догадался, в чем дело.

Разбирательство по этому делу пошло обычным порядком. С утра меня вызвали к директору корпуса, а оттуда вместе с генералом мы поехали к генерал-губернатору Степного края генералу Надарову. И все потому, что источник информации в моей роте уже запустил «молнию», что у меня длинные руки, и я дотянулся до города Вильно, где смертельно оскорбил поручика Голенищева, внучатого племянника фельдмаршала и светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. Не исключено, что в деле замешана роковая женщина, которая предпочла зауряд-прапорщика Туманова поручику Голенищеву. Досужие газетные репортеры опубликовали эту новость на первой полосе «Губернских ведомостей», и весь город был в разговорах о роковой любви и предстоящей драме кровавой дуэли, в которой поручику отводилась роль невинной жертвы, погибшей от руки известного снайпера и искусителя женских сердец. Кто-то припомнил рассказ капитана Демина о том, что я мастер сабельного боя. Естественно, все стали сокрушаться о бедном поручике и его родственниках, которым придет траурное известие. Я, конечно, был Мефистофелем, которому не привыкать к таким делам.

Вы даже не представляете, как Марфа Никаноровна посмотрела на меня. Запомните, женская ревность – самое страшное оружие, которое существовало во все времена. Я ее успокоил и сказал, что не мог же я одновременно быть с ней и где-то еще в Вильно.

Генерал Надаров начал беседу ставшими уже привычными для меня словами:

– Нет, вы посмотрите на него, без году неделя как надел почти офицерские погоны, и нате вам, из Вильно в далекую Сибирь прибыл оскорбленный офицер, чтобы вызвать вас на дуэль? Как это прикажете понимать? А вы что скажете, – обратился он к жандармскому подполковнику Скульдицкому. – Как он мог дотянуться до города Вильно? Вот он ваш обидчик, – генерал показал меня поручику Голенищеву, – давайте, делайте свой вызов при мне, но я вас предупреждаю, что зауряд-прапорщик Туманов в стрельбе и фехтовании имеет незаурядные результаты и я не хочу нести ответственность перед его императорским величеством, что при моем попустительстве в его армии станет на одного офицера меньше.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал подполковник Скульдицкий, – зауряд-прапорщик Туманов в течение длительного времени никуда не отлучался из города и никак не мог оказаться в городе Вильно, чтобы оскорбить господина поручика.

– Но он же не офицер, – начал возмущаться поручик, – и я не могу вызывать на дуэль нижнего чина.

– Нижнего чина, но на офицерской должности и командира роты учебного обеспечения в кадетском корпусе, – встал на мою защиту директор корпуса генерал-лейтенант Медведев. – А сейчас подробно изложите причину того, что вы поехали в такую даль, чтобы вызвать на дуэль неизвестно кого.

– Ваше превосходительство, – стал рассказывать поручик Голенищев, – юнкера нашего училища, прослышав о почине Сибирского кадетского корпуса, вооружились новомодными резиновыми рогатками и, находясь на посту, обстреливали камешками все прилегающие к объекту кусты и затемненные места, ранив меня камнем. А если бы мне попали в глаз? В процессе личного дознания я выяснил, что инициатором и виновником изготовления рогаток стал прапорщик Туманов из Энска, поэтому я взял отпуск и приехал сюда, чтобы отомстить обидчику.

– Так-так, – сказал генерал Надаров, – если вы настаиваете на дуэли, то я сейчас же своими правами присвою ему чин прапорщика и удовлетворю ваше желание.

– Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, – сказал поручик Голенищев, – время прошло, запал стих, и я переоценил создавшуюся ситуацию. Приношу извинения и прошу считать инцидент исчерпанным.

– А вы что думаете? – спросил меня генерал Надаров. – Как будем выходить из этой ситуации?

– Предлагаю, – по-офицерски доложил я, – первое, мы с господином поручиком, как два командира роты, идем в ресторан и отметим наше знакомство, так как до этого не имели чести знать друг друга, а какой-то аферист в Вильно использовал мои данные, чтобы оскорбить господина поручика. Пока мы пойдем в ресторан, репортеры губернских газет заполонят весь ресторан. Завтра об этом инциденте никто не будет вспоминать.

– Эх, мне бы ваши годы, – сказал генерал Надаров, – только в мои годы резины не было, а то у нас в корпусе был такой вице-фельдфебель, которому бы я с удовольствием засадил камнем между глаз. До свидания, господа офицеры.

Все-таки не очень-то хорошо постоянно находиться в центре внимания, потому что тебя начинают примерять к любой ситуации и выдумывать по твоему адресу черт-те что.

Глава 36

Дома Марфа Никаноровна принюхалась к шинели и спросила, чем это от меня пахнет.

Я рассказал ей о лошади, ей это понравилось, но мне лучше побрызгать на шинель одеколон, чтобы отбить запах. Возможно, что мы пойдем куда-то в люди, и от нас пахнет как от конюшни.

Я вспомнил нашу конную подготовку в училище и стишок, который я там сочинил:

Мы после конной подготовки

Шинели брызгали духами,

Ведь дамы наши не винтовки

И мы для них благоухали.

А с другой стороны, если к запаху принюхаться, то этот запах вообще не ощущается.

Не смейтесь, господа. Когда я прибыл сюда, мне казалось, что здесь все, как в нашем кино о старинной жизни: дамы с лорнетами, кавалергарды в ослепительно белых кителях с золотыми погонами, ученые в сюртуках и лаковых ботинках, камергеры в расшитых золотом мундирах, фаэтоны, ландо, пролетки, конкуры, скачки…

Первое впечатление, которое у меня осталось – это стойкий запах конского навоза и лошадиной мочи.

А что вы хотели? В современном обществе на улице запах выхлопных газов от автомобилей является основным. Остальные запахи в виде приложения, которые даже не пронюхиваются. У стоящих автомобилей с работающим двигателем из выхлопной трубы каплет конденсат и выходит угарный газ. В промышленном городе добавляется запах гари из труб электростанций и выбросы от производства промышленных предприятий. Где как, но нужно прибавлять и запахи отходов жизнедеятельности человеческого организма.

В дореволюционном обществе немного не так. Отбрасываем электростанции, промышленные предприятия и автомобили. Вместо автомобилей лошади. Лошади в пассажирских экипажах, в транспортных телегах, у всадников.

Лошадь не пьет бензин или дизельное топливо и не ест каменный уголь. Она кушает сено, овес, пьет воду (причем чистую воду и из чистого ведра, не доведенная до крайности лошадь никогда не будет пить из грязного ведра). Поэтому везде, где есть остановки для лошадей, валяется рассыпанное сено или рассыпанный овес.

Туалетов для лошадей не предусмотрено, и она не обращается к седокам с просьбой подождать, типа, мне до ветра сгонять надо. Все это делается в движении и на виду у граждан обоего пола и различного возраста. А если лошадь съела что-то пучащее, то она обдает газами как извозчика, так и пассажиров.

Конские яблоки повсюду, целые, раздавленные, прицепившиеся к колесам, повсюду воробьи, которые лакомятся не до конца переваренными злаками, прыгая между колесами. А тут у лошади переполнился мочевой пузырь и жидкость начинает разбрызгиваться прямо на ходу, а если тягло мужеского пола, то во время мочеиспускания все могут лицезреть и величину полового члена жеребца. Все это было естественным, и никто не падал в обморок.

И пара слов о белых кителях кавалергардов и моряков. Вся эта форма придумана для балов и дефилирования в безвоздушном пространстве в течение часа, чтобы произвести впечатление на дам и на врага.

Вся эта белая униформа пачкается с лету, стоит человеку куда-то пройтись, например, в туалет типа сортир, других и не было, разве что во дворцах вельмож было чуть по-другому.

Кавалерист в белом кителе недолго оставался белым, проходя через каскад препятствий или вкушая, например, помидор или выпивая бокал красного вина, или в походе справляя нужду по малой надобности.

На самом деле весь киношный блеск оказывается не таким блестящим, пожелтевшим, потертым с самосвязанными кружевами и не так блестящими офицерскими погонами, помятыми под шинелями и потертыми портупеями, потускневшим шитьем мундиров камергеров и сенаторов. Реальная жизнь всегда проще, чем на рекламе. Не является исключением и то, что к подошве штиблет какого-нибудь статского советника прилипнет половина или четвертушка конского яблока. А если почитать литературные анекдоты девятнадцатого века, то Серебряный век России будет не таким уж и серебряным, как это кажется издалёка.

Правда, пища в это время более здоровая. На огородах никаких гербицидов, обыкновенные минеральные удобрения естественного происхождения, от которых количество нитратов несколько ниже, чем в развитом промышленном обществе.

Молоко натуральное, не пастеризованное и не из сухого молока, является переносчиком клещевого энцефалита, гепатита А, глистных инвазий, бруцеллеза (поражение многих систем жизнеобеспечения, нарушение функций сосудистой, пищеварительной, мочеполовой систем и системы воспроизводства), дизентерии, ящура (поражение слизистых покровов кожи), туберкулеза и псевдотуберкулеза (с лихорадкой, интоксикациями, поражениями тонкого кишечника и печени). Конечно, можно и не заразиться этими болезнями, но это все как русская рулетка, когда в барабане оставляется один патрон и все крутят барабан произвольное количество раз и приставляют его к виску.

Пастеризация была изобретена почти полвека назад, но не все кипятят молоко, и не все любят кипяченое молоко. Хотя многие хозяйки томят молоко в русской печи, и у них получается топленое молоко с вкусной румяной пенкой. И такое молоко много полезнее и безопаснее сырого молока.

С Марфой Никаноровной мы встречались ежедневно, и времени на разговоры у нас было очень мало, потому что она училась на курсах, а я усиленно готовился к испытаниям за курс военного училища. Главное – вызубрить уставы. Все экзаменаторы задают вопросы из того раздела устава, который они хорошо знают, а спроси их из другого раздела, и поплыл ваш экзаменатор, а вот экзаменуемый должен знать всё.

Как это говорят уже несколько столетий? Живи по уставу – завоюешь честь и славу. О, воин, службою живущий, читай устав на сон грядущий, и утром, ото сна восстав, читай усиленно устав. Устав учить – ум точить. Вот я и точил.

Марфа Никаноровна сидит за столом и свои костяшки учит, и я рядом сижу, читаю и повторяю уставы, особенно то, чего в наших уставах не прописано. Например, вещевое довольствие.

К вещевому довольствию относятся: постельная принадлежность, годовые вещи, мундирная одежда и снаряжение.

Постельной принадлежности в военное время не полагается; в мирное же время, по выслуге сроков, она поступает в полную собственность нижних чинов.

Каждый молодой солдат по прибытии в часть получает: 1 одеяло, 1 тюфячную наволочку, 1 нижнюю подушечную наволочку, 3 верхние подушечные наволочки и 3 простыни, а затем ежегодно, со второго года службы, по 1 верхней подушечной наволочке и по 1 простыне.

Тюфяк и подушку полагается набивать соломой, и от казны отпускается по полтора пуда соломы (двадцать четыре килограмма) на каждого нижнего чина в год.

В военное время молодые солдаты, независимо от времени призыва их на службу, снабжаются годовыми вещами: двумя рубахами, двумя парами исподних брюк, тремя парами портянок, двумя носовыми платками, одним утиральником и одною парою сапог. Затем они выдаются по мере действительной надобности и составляют собственность казны, и сроков службы им не устанавливается.

В мирное время годовые вещи, по выслуге сроков, поступают в полную собственность нижних чинов.

Молодым солдатам 1 марта выдаются: 3 рубахи, 3 исподних брюк, 3 носовых платка, 2 утиральника, 3 пары портянок, 2 пары готовых вычерненных сапог с пришитыми к ним подметками.

Старослужащим 1 марта выдаются: 3 рубахи, 3 исподних брюк, 3 носовых платка, 2 утиральника, 3 пары портянок, 1 пара готовых вычерненных сапог с пришитыми к ним подметками, 1 пара передов в нечерненом виде, 1 пара подошв и 1 пара подметок.

Мундирная одежда, отпускаемая для обмундирования срочных, составляет собственность казны и выдается на носку распоряжением командира полка. Наблюдение за ноской и сбережением одежды возлагается на ближайших начальников.

Мундирные вещи составляют: походная рубаха, шаровары, шинель, фуражка, папаха, гимнастическая рубашка с погонами, рукавицы, набрюшник; в гвардии, кроме того – мундир и суконная рубаха.

Предметы снаряжения и амуничные вещи выдаются на неопределенный срок, по истечении которого они заменяются новыми, и эти вещи также не поступают в собственность солдата, а остаются собственностью полка.

Амуничные вещи составляют: поясные ремни, патронные сумки, патронташи, ружейные ремни, вещевые мешки или ранцы, сухарные мешки, штыковые ножны и прочее.

На всех предметах одежды ставятся клейма. Кроме того, на всех казенных и собственных носимых вещах, а также на сундуках выставляются личные номера и номер роты.

Ежемесячно к первому числу каждого месяца нижнему чину выдается полфунта мыла. Выдача его отмечается в записной книжке.

Всё, на сегодня хватит. Встал, налил два стакана молока, отрезал два куска ржаного черного хлеба и принес Марфе Никаноровне. На сегодня занятия закончены. Пьем молоко и в постель. Завтра нужно проверить вещмешки личного состава.

Глава 37

Утро начинается с рассвета. Я приходил в корпус пораньше и шел на конюшню, как бы в автопарк, по-современному.

– Принять, – говорил Зорьке.

Она сторонилась, захожу в станок, кусок хлеба с солью под нос, плюшевые губы аккуратно берут кусок хлеба и аппетитно жуют. В руках металлический скребок и щетка круглая с ремешком для руки. Мах рукой со щеткой против роста волос, а затем в обратном движении волосы приглаживаются, щетка очищается о скребницу. И так нужно прочистить всю спину, шею, ноги. Все делается автоматически. По окончании чистки лошадь нужно протереть слегка влажной тряпкой, чтобы собрать всю поднятую перхоть. Лошади это нравится. Похлопал по шее Зорьку и пошел в роту.

Чистить лошадь нужно три раза в день, но утренняя чистка самая главная. Две остальные чистки проводят дневальные.

Фельдфебель доложил, что в роте порядок, отсутствующих и больных нет. Предупредил, что сегодня буду проводить проверку содержимого всех вещмешков.

Зашел в корпус к начальникам классов, строевым офицерам, спросил, есть ли какие претензии к личному составу, работающему по наведению порядка, истопникам.

Спустился в спортзал к капитану Демину Федору Петровичу. У нас с ним сегодня соревнование по стрельбе. Мои люди уже приготовили мишени и сидели, дожидались нашего прибытия.

Капитан недавно закончил занятия с кадетами и отдыхал в своей комнатушке. Увидев меня, он предложил посоревноваться в поднятии двухпудовой гири, которую он мастерски поднимал и подкидывал. Договорились, что как-нибудь потом, а перед стрельбой не нужно поднимать тяжести. Мой девиз: сильному спорт не нужен, слабого он погубит. Сам же я по десять минут дома держал в руке тяжелый утюг, нагреваемый углями. Этакий самовар, но только для глажения белья.

– Ты чего это делаешь? – спросила меня Марфа Никаноровна, увидев с утюгом в руке.

– Снайпером хочу стать, – сказал я. – Завоюю приз и стану лучшим стрелком, а для этого тренироваться нужно.

С капитаном Деминым мы стреляли регулярно. Задача – набрать как можно больше очков. Кто точнее, тот и победил. Капитан был хороший стрелок, да и я стрелял тоже неплохо. То он победит, то я.

Четыре года нас учили стрелять из пистолета Макарова. Пистолет хороший, но если бы его переделать под патрон Парабеллума, то ему бы цены не было, но Макаров умер, а возиться с пистолетом никто не захотел, потому что он не перестал бы быть пистолетом Макарова, и разработчик не получил бы никакой известности. Многие предлагали пистолет Макарова переделать под патрон системы Маузера тридцатого калибра, но это вызвало бы полную переделку пистолета, и еще неизвестно, что получилось бы в результате. Уж чем хорош пистолет ТТ (Тульский Токарева) под этот патрон, но и он для него слишком сильный с большой отдачей при стрельбе. А у отличного пистолета все должно быть сбалансированно.

Сегодняшняя стрельба зачетная. Генерал Медведев приказал проверить навыки офицеров в стрельбе из личного оружия и подать ему результаты. Я не относился к категории офицеров, но был на офицерской должности, поэтому всегда был в конце списка, хотя на совещания офицеров не приглашался. Такие уж были порядки. Какой-нибудь молоденький прапорщик, который заведовал буфетом в Офицерском собрании, был офицером, а командир роты офицером не был. Буфетом вполне мог заведовать фельдфебель или, на худой конец, подпрапорщик. Офицеры должны быть с личным составом, а на таких общественных должностях достаточно и подпрапорщика.

Мы с капитаном встали у барьера, зарядили револьверы пятью патронами. Договорились, что стреляем не на скорость, а на результат.

Демин стоял и тщательно выцеливал цель. Я выстрелил первым, и Демин немного дернулся. У меня десятка по центру, у него девятка рядом с линией десятки. Второй выстрел дуплетом. По десятке. Третий выстрел дуплетом. По десятке. Четвертый выстрел. У него десятка, у меня девятка, рядом с линией десятки. По тридцать девять очков. Последний выстрел дуплетом. По десятке. Ничья, по сорок девять очков. Пожали друг другу руки.

Через день приказ по корпусу. Капитану Демину и мне объявлялась благодарность за отличное владение личным оружием. Вроде бы что-то неосязаемое, а приятно.

В ружейной пирамиде в роте под номером первым стояла и моя винтовка, которую я получил с личного разрешения генерала Медведева. Каждый день я тренировался в казарме прицеливанию и мягкому спуску курка. Это делается очень просто. В углу казармы у печки повешен небольшой листок с нарисованной мишенью. Мишень высотой сантиметров пять, что примерно равно удалению мишени метров на триста.

Я ложился с винтовкой на подстилку, минут пятнадцать-двадцать прицеливался по мишени и плавно спускал курок. Вырабатывал автоматизм. На экзаменах обязательно будет стрельба из винтовки. В этот же период будут проводиться разные соревнования среди офицеров.

Офицеры корпуса внимательно наблюдали за моими занятиями, называя их чудачествами, и некоторые словоохотливые из них считали своим долгом рассказать о них командиру корпуса.

А с одним моим «чудачеством» произошла целая история. Нормальному человеку достаточно пару раз собрать и разобрать затвор винтовки, чтобы понять, что к чему, и потом начинать разбирать его с закрытыми глазами.

Я вызвал в канцелярию фельдфебеля, взводных и отделенных унтер-офицеров.

– Смотрите сюда, – сказал я, – вот это затвор моей винтовки. Он состоит из стебля затвора с рукояткой, боевой личинки, выбрасывателя, курка, ударника, боевой пружины и соединительной планки. Дмитрий Иванович, завяжите мне глаза.

Фельдфебель завязал мне глаза заранее приготовленной черной тканью.

– Смотрите дальше, – продолжил я, – разбираю затвор: оттягиваю курок назад и ставлю его на предохранитель, отделяю от стебля затвора боевую личинку с соединительной планкой, отделяю от боевой личинки соединительную планку, свинчиваю курок с ударника, вынимаю ударник с боевой пружиной, снимаю боевую пружину с ударника. Разборка затвора произведена. Собираем затвор: надеваю боевую пружину на ударник, вкладываю ударник с боевой пружиной в канал стебля затвора, сжимаю боевую пружину, навинчиваю курок на ударник, надеваю боевую личинку, ввожу ударник в канал трубки соединительной планки. Затвор собран. Дмитрий Иванович, снимайте повязку. Проверяем качество сборки. Все нормально. Для правильной сборки нужно чувствовать, чтобы прорезь на ударнике стояла против черточек на пуговке курка. Никому в одиночку затвор не разбирать, чтобы не потерять части и не поломать основную деталь винтовки.

История о сборке и разборке затвора с закрытыми глазами быстро вылетела за пределы корпуса, попала в газету, и офицеры всех частей стали соревноваться, кто сможет вслепую собрать затвор быстрее всех. Как это всегда бывает, самодеятельность приводила к тому, что начали теряться пружинки, неправильная сборка и применение силы для установки частей затвора приводила к травмам рук, к расстройству нервов и прочему. Меня вызвали в строевое отделение и предложили перестать заниматься разборкой затвора вслепую.

– Господин зауряд-прапорщик, – сказал мне заместитель директора корпуса по строевой и учебной части, – похвально, что командиры подразделений досконально знают устройство основного оружия, но в Уставах не предусмотрена разборка винтовки вслепую. Там написано, чтобы при чистке оружия нижними чинами обязательно рядом с ними должен находиться унтер-офицер.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие, – сказал я полковнику и вышел.

Как и обещал, к вечеру занялся проверкой содержимого вещмешков. Не подумайте, что это такая сыскная работа по выявлению в вещах солдата запрещенных предметов. Ничуть не бывало. В вещмешках находится то, что солдат берет с собой по сигналу «тревога». Схватил винтовку, лопатку, вещмешок и на построение на улицу. Затем шагом марш и на позиции. И все инспекторские проверки начинаются именно с проверки мешков. Ходят генералы, смотрят, что есть, и делают пометки: есть, нет, есть, нет…

А у солдата в вещмешке и с вещмешком должно быть: шинель, записная книжка (это типа солдатской книжки, где записано, в каком батальоне, в какой роте, в каком взводе и в каком отделении служит солдат, кто командиры, какое имущество выдано, выдавалось ли мыло и прочее), палаточное полотенце, полотенце утиральное, мешок с мелочью, отвертка, протирка, шомпольное кольцо, тряпочка, пакля, деревянная палочка для чистки винтовки, жестянка с вазелиновым полусалом, чарка, веревка палаточная, полустойка для палатки, щетка, две рубахи одна на другой, исподние брюки (кальсоны), две пары портянок, башлык, наушники, рукавицы с варежками, котелок, водоносная баклага, чехол сапожный, сапоги. Для проверяющих этот список звучит как партитура симфонии. Они прямо поют, когда записали много недостатков, типа, не зря они хлеб едят и получают полковничье или генеральское жалованье.

Когда я был курсантом, у нас точно так же проверяли содержимое вещмешков, а потом уже в офицерском звании проверяли содержимое тревожных чемоданчиков офицеров.

Вспоминается байка того времени. В танковой части проводится проверка. Офицер из высокого штаба записывает, что лопата на танке с ржавчиной, лезвие с зазубринами, ручка треснула, краска облупилась…

Командир взвода берет эту лопату, выбрасывает ее через забор и говорит:

– Пишите – нет лопаты.

Лирика, я что-то давненько стихами не занимался, а на восьмое марта нужно сделать подарок Марфе Никаноровне.

Подарит монетка случайное счастье,

И радости нашей забрызжет фонтан,

А может, на улице просто ненастье

И капельки грязи прилипли к ногам.

А может, монетка имеет две решки,

И выбора в жизни твоей уже нет,

И годы твои, как в пакете орешки,

Осталось с десяток непрожитых лет.

А может, пуститься дорогою тяжкой,

Попробовать все, что еще не видал,

Карман оттопырен коньячною фляжкой

И другом мне станет неспящий вокзал.

Не буду считать я в пути километры,

На север ли ехать, на юг, на восток,

На станции встретят бродячие ветры,

И каждому нужен из фляжки глоток.

В краю незнакомом, далеком, холодном

С тоскою я вспомню домашний уют,

Когда-то я был молодым ветрогоном,

Пора и домой, где любимые ждут.

Стихотворение было опубликовано в конце февраля и сразу вызвало волну обсуждения. Кто-то хвалил, кто-то ругал, многие дамы жаловались, что мужья стали приобретать себе коньячные фляжки и косить глазами в сторону вокзала, чтобы поездить и испытать все, что еще не испытали. Офис полицмейстера предупредил, что появились мошенники, которые предлагают сыграть в решку, а у монеты две решки. Изготовители коньяков стали разливать напиток в маленькие плоские бутылки, которые умещаются в заднем кармане брюк. Вот и здесь нужно думать, как слово твое в печатном виде отзовется.

На масленицу к нам пришел сосед из мастеровых и пригласил на кулачные бои, стенка на стенку.

– Не побрезгуйте, ваше благородие, нашим обществом, – сказал он, – люди приличные собираются, а потом ведь драка сплачивает людей, да и нам интересно посмотреть, что вы из себя представляете.

Кулачные бои описаны повсеместно. Поэт Лермонтов написал поэму о том, как царский опричник Кирибеевич обесчестил жену честного купца Калашникова и как купец в кулачном бою так приласкал Кирибеевича, что тот дух испустил. А купца того за то, что честь свою и жены отстоял и уменьшил количество сволочей на белом свете, казнили смертью лютой, и с того дня все правосудие в стране нашей стало кривосудием и никак его выправить не могут.

Я посмотрел на Марфу Никаноровну и поднятием бровей спросил: ну как, соглашаться или нет?

Марфа Никаноровна, чисто по-русски, сначала пожала плечами – кто его знает, а потом согласно моргнула. В переводе это звучит так: да нет, пожалуй, не надо, хотя можно и согласиться.

Я ответил согласием и вместе с соседом пошел к месту боя на реке, где мы варили уху. Естественно, не в военной форме.

Мы пришли вовремя, разделись по пояс и встали в шеренгу с нашей стороны реки.

Организаторы дали команду, и тут понеслось. Сначала я осторожничал и старался никого не повредить, но после того, как получил чувствительный удар по уху, начал работать кулаками более прицельно, стараясь попасть в физиономию супротивника. С каждой минутой бойцов становилось все меньше, потому что того, у кого пошла кровь из носа, выводили из шеренги и оказывали помощь. Я, как мне кажется, пару носов кому-то расквасил, и сам получил хороший удар, который меня чуть с ног не свалил. Вытерев нос, я увидел кровь, и тут меня вытащили из ватаги. Бились до первой крови и особой жестокости никто не проявлял. С жестокими вообще не водились.

Наконец организаторы разняли последнюю четверку. Наша сторона реки победила. Все раненые умылись снегом и стояли с красными рожами, а вокруг валялся окрашенный кровью снег. Тут же выпили по шкалику, попрощались до следующей масленицы, и я прямо на ходу сочинил небольшое стихотворение.

По утрам в России тихо,

Вниз глядит смурной народ,

Это значит, дремлет лихо,

Или в поле где бредет.

Вот несется это лихо,

На всю улицу гармонь,

Отойди-ка, сторожиха,

Выходи, мой конь-огонь.

Разукрашена повозка,

Залихватский громкий свист,

Ты не бойся, черноока,

Тресни в душу, гармонист.

Расступайтесь шире люди,

Воли требует душа,

Боже мой, какие груди,

До чего ж ты хороша!

И пошло у нас веселье,

И стоит стена к стене,

Красной льется акварелью

Кровь по ранней седине.

Отливай плохую юшку,

Дури хватит без вина,

Пропадем и за понюшку,

Жизнь сегодня нам дана.

Обнимаю девку красную,

Так целует горячо,

Под главу ее прекрасную

Подставляю я плечо.

Утром встанем где-то в сене,

Что же чувствует душа?

В этой жизни многоженец,

До чего ж ты хороша!

Утром в понедельник в газете «Губернские ведомости» было написано о нашей кулачной забаве на реке и указано, что особой лихостью отличился поэт и прапорщик Туманов. Мне никто ничего не сказал, но я чувствовал на себе восхищенные взгляды своих солдат, кадетов и многих офицеров.

Еще через день в газете было опубликовано это стихотворение, за которое Марфа Никаноровна довольно сильно меня ревновала, постоянно спрашивая, что это за краля у меня завелась.

Глава 38

Март начался ярким солнцем и хорошей морозной погодой. Для Сибири это не в новинку, а мне солнышко показало, что до экзаменов осталось не более трех месяцев.

Я носился на Зорьке по манежу, преодолевал препятствия, рубил лозу, стараясь не обрубить лошади уши. Бывает такое у всадников.

С капитаном Деминым занимались фехтованием. От него я приобрел навыки некоторых ударов, которые могут пригодиться в предстоящей войне. Я лично знал, что война будет, да и армия существует для того, чтобы военным путем защитить государство и завоевать для него новые земли. Иначе армия была бы не нужна и ее распустили по домам, а наши шашки висели в музее как старинное колюще-рубящее оружие, применяемое в немирных целях.

В оружейной мастерской мой старый знакомец коллежский регистратор Перевозчиков Семен Федорович обучал меня устройству пулемета Максима и приемам стрельбы из него. В корпусе был всего один пулемет, его показывали кадетам, но стрельбы из него не производились. Кадеты по выпуску поступали в военные училища, где пулеметы изучали более подробно и проводили практические стрельбы из него.

Я посоветовал Семену Федоровичу подать предложение сделать широкой горловину для залива воды в кожух, чтобы удобнее наливать воду, а в зимний период в такую горловину можно натолкать снег, который расплавится и превратится в воду.

– Вам бы оружейником стать, – сказал мне старый артиллерийский мастер, – у вас, несомненно, талант к изобретательству и ко всему новому.

Да уж, я бы столько наговорил по этим вопросам, да только кто будет все это реализовывать. Новое всегда проталкивается с трудом. Чем гениальнее мысль, тем менее она понятна неподготовленному к новизне человеку.

Только потом я узнал, что подполковник Скульдицкий по результатам разговора со мной перед экзаменами за курс университета составил докладную записку об идее, предложенной таким-то и таким, использовать телефоны для организации связи в звене дивизия – полк – батальон – рота, путем соединения телефонных аппаратов специальными проводами. И потом я узнал, что записку не положили под сукно, а дали ей ход и получилось, что с началом Великой войны наша армия имела телефонную связь, так же, как и германская армия. А потом связь в армии разлетелась как зараза, все более совершенствуя телефонные аппараты и укрепляя провода, включая в состав жил стальные нити.

Изучение уставов продолжалось постоянно. В строевом уставе расписывались действия солдат в современном тогда рассыпном строю. В этом строю 4–6 человек составляют звено, 2–4 звена входят в состав отделения, 2–4 отделения составляют взвод, 2–4 взвода составляют роту.

Каждому солдату полагалось знать знаки управления строем без команд.

Знак «внимание» – поднятая рука вверх.

«Начать движение шагом» – махнуть рукой в направлении движения.

«Двинуть часть бегом» – махнуть несколько раз рукой в нужном направлении.

«Остановить часть» – быстро опустить поднятую руку.

«Рассыпаться в цепь» – вытянуть в стороны обе руки в направлении фронта.

«Собрать часть» – кружить поднятой вверх рукой.

«Положить часть» – махнуть несколько раз рукой вниз.

Затем солдату нужно было знать наизусть оптическую сигнализацию при помощи телеграфной азбуки.

Для передачи точки – поднять на два счета белый флаг или фонарь, для передачи тире – на шесть счетов поднять либо фонарь, либо два флага – белый и цветной.

Между точками и тире выдерживать два счета, между буквами – шесть счетов, между словами – десять счетов.

Вы представляете себе, что должен был запомнить и знать простой солдат армии Российской империи? Простой солдат, не читающий газет и имеющий в основе своей церковно-приходское или сельское образование. Ладно просто сигналы флажками и руками, а потом и свистками. А как быть с азбукой Морзе? А вот в Уставе прямо прописано, что должен знать солдат для передачи и приема сигналов.

Отзыв (понял, вижу) – тире (фонарь или флаг на 6 счетов).

Ошибка (не понял) – несколько точек (точка на 2 счета, пробел на 2 счета, точка на 2 счета и так далее).

Пехота – четыре тире (6 счетов, 2 счета, 6 счетов, 2 счета, 6 счетов, 2 счета, 6 счетов).

Кавалерия – тире, точка, тире.

Артиллерия – точка, тире.

Пулеметы – тире, точка, тире.

Цепь – тире, точка, тире, точка.

Резерв – точка, тире, точка.

Дозор (разъезд) – тире, точка, точка.

Вперед (наступать) – точка, тире, тире.

Назад (отступать) – тире, точка.

Вправо – точка, тире, тире, точка.

Влево – точка, тире, точка, точка.

Стой – точка, точка, точка.

Противник – тире, точка, тире, тире.

Наши снаряды дают перелет – точка, тире, точка, тире, тире.

Наши снаряды дают недолет – точка, тире, тире, точка.

Наши снаряды уклоняются вправо – точка, тире, точка, тире, тире, точка.

Наши снаряды уклоняются влево – точка, тире, точка, тире, точка, точка.

Наши снаряды попадают хорошо – точка, тире, точка, тире.

Мне тоже пришлось зубрить эти сигналы, благо других способов передачи информации пока не было.

В конце апреля часть моей роты по железной дороге была отправлена в летние лагеря для приведения в порядок жилых помещений и полигонного оборудования для приема кадетов.

В районе лагерей были и летние дачи некоторых офицеров, генералов и служилых людей различных ведомств. В поселке было немало и местных жителей, присматривающих за дачами зимой, а в летний период поставляющих дачникам молочные продукты, овощи и хлеб.

К лагерному сбору относится и старинный анекдот о событии, произошедшем именно в том кадетском корпусе, в котором учился рассказчик.

К начальнику лагерного сбора пришла старушка с жалобой на то, что солдатики вскрыли ее погреб и съели всю сметану.

– Так, может, это не солдаты были, а кадеты? – спросил старый полковник.

– Что ты, батюшка, – замахала руками старушка, – какие кадеты, следы-то человеческие.

Периодически я на своей Зорьке выезжал посмотреть ход ремонтных работ, потому что здесь будут проходить мои экзамены, соревнования офицеров по военным видам спорта, которые превращаются в полковые праздники и массовые гуляния элиты и местного бомонда.

Для лошади это хорошая тренировка и для меня способ не забывать способы конного перемещения на большие расстояния. Это только в кино показывают, как человек скачет галопом целый день и к вечеру изнемогает сам и конь его тоже устал.

Нормальный способ передвижения на лошади – переменным аллюром. То есть пять-десять минут рысью, пять-десять минут шагом. При этом рысью лошадь проходит один километр за пять минут, а шагом тот же километр проходит за десять минут. Постоянно применяемые аллюры иногда называют репризами. Если мы берем репризы по десять минут, то путем их сокращения до пяти минут, мы можем пускать лошадь в полевой галоп на пять минут. Постоянная смена реприз не дает лошади уставать и держит ее в постоянной готовности к движению.

Кавалерийская подготовка преподается везде, даже в пехотных и артиллерийских училищах, потому что офицеры обязаны уметь обращаться с лошадью как с командирским средством передвижения, начиная с ротного звена, а у артиллеристов все вооружение на конной тяге. А кто за все отвечает и за всем следит? Правильно. Офицер. А мне это сам бог велел.

Корпус раньше был казачьим военным училищем, и генерал-губернатор Степного края был наказным атаманом Сибирского казачьего войска (СКВ), так что казаков в городе и губернии было предостаточно, но так как они относились к войскам иррегулярным, количество их в городе было небольшим за счет штаба СКВ.

К майским праздникам, извините, это я по старинке, в то время в мае никаких праздников не было, разве что первого мая отмечался день основания кадетского корпуса в 1913 году, шестого мая был день рождения его императорского величества (ЕИВ) Николая Александровича, а на девятое мая приходился день святителя Николая-чудотворца. Двадцать первого мая была Троица, а двадцать пятого мая день рождения императрицы Александры Федоровны. Оба майские и на роду им предписано маяться. Дай им Бог долгих лет жизни. Выходит, что я погорячился, сказав, что в мае никаких праздников нет. Так вот, к майским праздникам лагерь уже должен быть готов к приему воспитанников. Все будет зависеть от погоды.

Глава 39

В лагерь выехали двадцатого числа мая перед самой Троицей и Духовым днем.

На Троицу были приглашены гости и организованы офицерские конные соревнования по преодолению препятствий и стрельбе.

Для гостей была отремонтирована веранда у манежа, а за манежем как раз было стрельбище. То есть зрители как в театре могли посмотреть лихость защитников отечества и справа, и слева.

Сначала была стрельба. Из револьверов и винтовок.

В стрельбе из револьверов нам с капитаном Деминым не было равных. Мы выбили по сорок девять очков из пятидесяти.

В стрельбе из винтовки я первенствовал. Сказались мои постоянные тренировки в казарме. Когда часто тренируешься, то наступает время автоматизма и взятие ровной мушки не составляет никакого труда вместе с плавным нажатием на спусковой крючок. Пятьдесят очков из пятидесяти. Тут я капитана Демина обогнал на три очка.

Затем я представлял гостям новое оружие – пулемет Максима. Вместе с коллежским регистратором Перевозчиковым мы установили его на повозку типа брички и закрепили металлическими болтами. Получилась самая настоящая тачанка. На расстоянии триста метров установили с десяток ростовых мишеней, изображавших противника. Один из моих солдат был возницей. Он лихо провез меня перед верандой, а затем развернулся в сторону от мишеней, обеспечив мне направление для стрельбы. Я уже несколько раз стрелял из пулемета и внес коррективы в прицельные приспособления, то есть привел оружие к нормальному бою. Мы стояли с левой стороны манежа, чтобы все могли видеть результаты стрельбы.

Сама стрельба была зрелищной. Было видно, как вздуваются фонтанчики земли в районе мишеней, треск стоял громкий, но при скорости в шестьсот выстрелов в минуту двухсотпятидесятипатронная лента закончилась очень скоро.

Солдаты, скрывавшиеся в окопчике в районе мишеней, выглянули из окопа и увидели на флагштоке красный флаг окончания стрельбы. Они взяли мишени и бегом притащили к командирской трибуне. Гостям тоже показали, что в каждой мишени было по нескольку пробоин. Вообще, пулемет Максим – это как винтовка, которая стреляет очень быстро и очень далеко.

На трибуне вместе с гостями сидели Марфа Никаноровна и Иннокентий Петрович с семьей. Все энергично нам аплодировали.

Марфа Никаноровна приехала в компании с Иннокентием Петровичем, так как я не мог официально пригласить и представить ее в качестве своей жены. Во-первых, мы не женаты, а во-вторых, я не мог жениться, так как в военные училища принимают неженатых мужчин до двадцати восьми лет и с соответствующим образованием. Если я женюсь до получения офицерского звания, то я автоматически лишаюсь права стать офицером. Вот так. Поэтому приходится маскироваться.

После небольшого перерыва начались конные соревнования. Нужно преодолеть десять препятствий и срубить три лозы. Меня допустили до соревнований лишь потому, что я являлся командиром роты и был как бы хозяином всего этого хозяйства. Кроме того, генерал Надаров очень хотел видеть меня в списке соревнующихся.

Всего было пятнадцать участников от капитана и ниже. Почти все они были кавалеристами, и я по сравнению с ними выглядел так, мальчиком среди взрослых, хотя я был не сильно моложе их и в стрельбе показал себя с наилучшей стороны.

Преодоление препятствий требует согласованных действий лошади и всадника. Суть заключается в следующем. В нормальном положении всадник находится по центру тяжести лошади. И всаднику хорошо, и лошади незатруднительно. Когда лошадь поднимается вверх, то всадник наклоняется вперед к шее лошади, чтобы снова быть по центру тяжести, а не опрокидывать лошадь назад. Если лошадь спускается с горы, то всадник должен отклоняться назад к крупу, чтобы сохранять центр тяжести, а не усиливать нагрузку на передние ноги лошади, чтобы они не подогнулись и лошадь упала. Вместе с всадником, естественно.

При прыжке лошадь приподнимается, как бы карабкается в гору, затем она летит горизонтально и затем как бы спускается с горы, приземляясь на землю. Всадник должен это чувствовать и в начальной фазе прыжка наклоняться вперед, затем выпрямляться вертикально и потом отклоняться назад, чтобы снять нагрузку с передних ног лошади в завершающей фазе прыжка. Мы с Зорькой сработались на славу. Все препятствия были взяты легко и чисто, а вот на рубке третья лоза не упала, а осталась висеть, перерубленная на три четверти. Тем не менее мне было присуждено третье место. Для меня это был отличный результат, ведь все остальные офицеры прошли полный курс кавалерийских училищ, а в кавалерии учат так, что, извините меня за выражение, у кавалериста жопа становится как подошва, а яйца – как башмак. А уж рубаки они заправские, хотя и у них бывают срывы.

На соревнованиях присутствовал генерал-губернатор Степного края генерал Надаров, поэтому чемпионам были вручены серебряные часы с дарственной надписью и государственным орлом на откидывающейся крышке. Часы именные, на крышке моих часов гравер написал: «Зауряд-прапорщику Туманову О. В. за снайперскую стрельбу из винтовки». Призерам были вручены различные подарки. За третье место посеребренные подстаканники с надписью. Занявшим второе место вручили серебряные портсигары. Пустяк, а приятно.

Кстати, я всегда удивлялся, глядя на старые фотографии, зачем это солдаты и унтера выставляют напоказ часовую цепочку, выпуская ее из нагрудного кармана. Оказалось, все очень просто. Начальством было разрешено показывать цепочку призовых часов как ленточку (ribbon) ордена или медали. В германской же армии отличному стрелку, наезднику и другому специалисту вручался аксельбант с почетным знаком. Это было более наглядно и эстетично.

По окончании церемонии всех пригласили на фуршет под натянутым пологом. Для офицеров водка, женщинам вино. Закуска хорошая, как в мое время говорили, фермерская.

Гости навеселе пошли на железнодорожную станцию к вечернему поезду, а офицеры верхом поехали в город. Я поехал с группой офицеров.

– Господин зауряд-прапорщик, – обратился ко мне усатый казачий есаул, – действительно ли говорят, что вы ничего не помните из прошлой жизни?

– Ничего, – подтвердил я.

– А как же так получилось, что вы умеете читать топографические карты и рассчитывать конные переходы? – допытывался у меня казак, а все остальные офицеры внимательно прислушивались. – Как вы за один день из рядового превратились в зауряд-прапорщика? Как вы научились так стрелять из винтовки и револьвера? В армии находитесь без году неделя, а уже три боевые медали на груди. Уж не шпион ли вы, заброшенный откуда-то из-за границы?

– Знать бы, из-за какой границы я заброшен? – улыбнулся я. – Мне бы кто-нибудь подсказал, может, я бы тогда и вспомнил. А откуда вы все это знаете? – спросил я.

– Да как не знать, – сказал есаул, – о вас только и разговоры, о стихах ваших, о подвигах разных.

– Боюсь, что не смогу удовлетворить ваше любопытство, господа офицеры, – сказал я. – Мне кажется, что всему этому я уже учился, поэтому стрельбы, командование ротой, преодоление препятствий для меня такое же естественное дело, как и то, что я еду и курю. Правда, как мне кажется, что курил я не папиросы, а сигареты с фильтром, и они были послабее нынешних папирос.

– Как это сигареты с фильтром? – спросил подполковник из штаба генерал-губернатора.

– Сигарета – это длинная папироса с маленьким мундштучком, – начал рассказывать я, – а в мундштучок вставлен специальный фильтр, который задерживает вредные вещества, образующиеся при сгорании табака.

– Какие еще такие вещества? – заинтересовались ехавшие в группе офицеры.

– Например, – сказал я, – угарный газ, никотин, мышьяк и метанол. Все они вредны для организма, а никотин – это наркотик, который вызывает привыкание к курению.

– Тьфу, – сплюнул один из офицеров и бросил недокуренную папиросу. – А сами-то почему вы курите, если вредно? – спросил он с усмешкой.

– Привык, знаете ли, и бросить никак не могу, – сказал я, и все засмеялись.

Глава 40

Дата экзамена пришла долгожданная и неожиданная. Практику я сдал в лагерях, остались теоретические занятия. Для приема теоретических экзаменов была создана специальная комиссия из офицеров штаба генерал-губернатора и преподавателей кадетского корпуса. Тогда назначение офицера на преподавательскую должность было повышением, а не местом для призрения офицеров, не годных для службы в строю.

Основной экзамен – на знание уставов. Тут я показал неплохие знания, благо уставы переходили из эпохи в эпоху и претерпевали небольшие изменения.

Экзамен больше напоминал беседу по различным вопросам. В вопросах тактики разговор пошел об обороне подразделения, и я начал рассказывать о переходе к обороне в условиях неудачного встречного боя, об окапывании солдат в окопы для стрельбы лежа, затем углубления одиночного окопа и соединения с соседними одиночными окопами и создания взводного опорного пункта. На доске нарисовал карточку огня стрелкового отделения и карточку огня взвода, чем явно заинтересовал моих экзаменаторов, сказав, что это моя разработка. Какая же это моя разработка, когда эту карточку любой наш командир взвода нарисует во сне. Однако должен же я что-то полезное принести моей родине даже задолго до моего рождения.

В разговоре по огневой подготовке я дал высокую оценку боевым качествам винтовки образца 1891 года (конструктор капитан Мосин), но сказал, что будущее за автоматическим оружием, использующим отвод пороховых газов для приведения в действие автоматики винтовки, и что лет через двадцать весь личный состав будет вооружен автоматическим оружием.

– Каждый солдат будет вооружен индивидуальным пулеметом? – засмеялся один полковник.

– Не пулеметом, а автоматом, – сказал я и нарисовал на доске схему автомата Калашникова и патрон для него. – Автомат по длине в два раза меньше винтовки, намного легче по весу и емкость магазина составляет тридцать патронов. Дальность стрельбы восемьсот метров, а наиболее действительный огонь на дальность до шестисот метров.

Я видел, как экзаменаторы перерисовывали эту схему в свои рабочие тетради и обменивались мнениями между собой.

– Вы все видели автоматический пистолет Пауля Маузера, разработанный в 1895 году, – продолжал я. – В пистолете использована автоматика отдачи свободного затвора при коротком ходе ствола. Такой же короткий ход ствола использован и в пулемете Максима. Патрон системы Маузера подходит для того, что сделать пистолет-пулемет, который будет эффективным оружием ближнего боя, и прогресс не остановить никому. Пистолет Маузера также показывает, что будущее личного оружия офицеров за пистолетами с емкостью магазина до двадцати патронов, которые будут настоящим офицерским оружием защиты и нападения.

Мои экзаменаторы с улыбкой покачивали головами и рисовали у себя рисунки, которые я рисовал на доске. Я не могу исключать того, что эти рисунки первыми попали за границу, и предприимчивый Запад воспользовался этими идеями для перевооружения своих армий. Они вообще в отношении прогресса более восприимчивые, так как прогресс приносит им дополнительную прибыль. Как бы то ни было, но каждая новая идея подталкивает прогресс, возможно, что и я тоже являюсь одним из этих толкателей.

– А что вы скажете о православном характере нашей армии? – спросил меня давний «друг» протоиерей Сергий.

– Ничего плохого сказать не могу, – сказал я. – Считаю, что религиозное воспитание является составной частью воинского воспитания и служит повышению боевого духа и самоотверженности солдат в защите веры, царя и Отечества.

– А как в отношении кавалерии? – задал вопрос казачий полковник.

Вопрос с подвохом.

– Кавалерия – это наша гордость, но она и гордость наших союзников и противников, – начал говорить я, размышляя, как бы не обидеть кавалеристов. – Всадник, который мчится галопом на своей лошади, чувствует, что он летит, поднятый в воздух божьим крыльями. – Я заметил, что казачьего полковника даже слезу прошибло, которую он смахнул украдкой. – Ближе лошади у нас нет существа, разве что собака, но на собаке в атаку не пойдешь. А когда навстречу друг другу несутся две лавы, то тут и вспоминаешь, что ты защитник веры, царя и Отечества, у тебя прибавляется сил и твоя шашка, как молния, начинает разить врагов. Но в 1885 году немецкий изобретатель Готлиб Даймлер, а в 1886 году немец Карл Бенц сконструировали и запатентовали самодвижущиеся повозки на бензиновом двигателе. В 1900 году немецкий инженер Вильгельм Майбах построил гоночный автомобиль «Мерседес», который развивал скорость семьдесять пять километров в час. Лошадь рысью за час преодолеет двенадцать километров, а машина за этот же час проедет в шесть раз больше. А если на машину поставить пулемет, то она разгонит кавалерийскую лаву, и от нее не ускакать ни на какой лошади, а стальную броню не разрубить никакой шашкой. Наше будущее связано с моторами и будущая война будет война моторов. Но и это не все. В 1903 году американские братья Райт изобрели летающий аппарат, на котором они в 1905 году совершили полет на расстояние почти сорок километров. К будущей войне люди, вооруженные пулеметами, будут летать по воздуху, и это будет очень грозным оружием. Наш государь тоже озабочен развитием летного дела в мире и пятнадцатого января сего года позволил основать Императорский Всероссийский аэроклуб.

Председательствующий на экзамене генерал-лейтенант Медведев поставил точку в нашей беседе.

– Я думаю, что фантастики достаточно, – сказал он. – Люди никогда по воздуху летать не будут, но вы очень занятно рассказываете, и я бы рекомендовал вам подумать о преподавательской работе в военном учебном заведении. Считаю, что экзамен прошел хорошо, прошу всех членов комиссии представить на утверждение оценочные листы на совещании в четырнадцать часов. Вы свободны, господин зауряд-прапорщик, о результатах экзамена мы сообщим вам позднее.

Я вышел из аудитории в несколько подвешенном состоянии.

«Если мне присвоят первый разряд, – размышлял я, – то могут сразу дать подпоручика. По второму разряду – обойдутся прапорщиком. Если присвоят третий разряд – то это выпуск в подпрапорщики с ожиданием в один год офицерской вакансии и присвоения звания после повторного испытательного экзамена. Но уж ниже второго разряда не будет».

Через час меня вызвали на заседание экзаменационной комиссии, и генерал-лейтенант Медведев торжественно зачитал, что по единогласному решению комиссии экзамен мною выдержан с оценкой «отлично» и я считаюсь окончившим полный курс военного училища по первому разряду. Поздравляю вас. Протокол будет направлен в военное министерство для подготовки указа ЕИВ о присвоении офицерского звания.

Я четко козырнул, сделал классический поворот кругом, щелкнул каблуками и, печатая шаг, вышел из аудитории. За дверями я сжал в кулак согнутую руку и про себя закричал: «Уррааа!!!» Примерно так же, как я сдал последний госэкзамен в училище и мне было присвоено звание лейтенанта.

Выйдя из корпуса, я пошагал домой, чтобы обрадовать хозяйку успешной сдачей экзамена. Встречавшиеся военные козыряли мне, я козырял им, и вдруг слышу сзади крик, срывающийся на фальцет:

– Подпрапорщик, ко мне! Бегом!

Посмотрел вокруг, подпрапорщиков поблизости нет. Возможно, что обращение ко мне. Поворачиваюсь. Молоденький хорунжий. Лет двадцати. От горшка два вершка. Ростика максимум метр шестьдесят вместе с кепкой. Подошел к нему, козырнул, а он начал распинаться, почему я не встал во фрунт, чтобы приветствовать его, проходящего мимо меня, что он меня отправит на гауптвахту и сам лично сорвет с меня неположенные элементы офицерского мундира. Краем глаза заметил, что недалеко стоят три девицы и подхихикивают, другие обыватели стали останавливаться, чтобы посмотреть, кто там из блестящих павлинов верх возьмет.

Я так аккуратно сказал хорунжему, что я не подпрапорщик, а зауряд-прапорщик, находящийся на офицерской должности, и что я являюсь командиром роты в кадетском корпусе, а посему я не подчиняюсь ему и, если у него есть вопросы, он может их выяснить у директора кадетского корпуса. Получалось все как в стихотворении Твардовского о Ленине и печнике.

– Эй ты, кто там ходит лугом!

Кто велел топтать покос?! —

Да с плеча на всю округу

И поехал, и понес.

Разошелся.

А прохожий

Улыбнулся, кепку снял.

– Хорошо ругаться можешь! —

Только это и сказал.

Постоял еще немного,

Дескать, что ж, прости, отец,

Мол, пойду другой дорогой…

Тут бы делу и конец.

Но печник – душа живая, —

Знай меня, не лыком шит! —

Припугнуть еще желая:

– Как фамилия? – кричит.

Тот вздохнул, пожал плечами,

Лысый, ростом невелик.

– Ленин, – просто отвечает.

– Ленин! – Тут и сел старик.

Мои спокойные слова только разозлили хорунжего, и он просто начал беситься. В советские времена я бы ему просто махнул с левой – и все вопросы были бы решены, но в императорской армии наносить оскорбление офицеру было непозволительно. Поэтому я взял за его ухо и повел в сторону корпуса, благо он был недалеко. Завернув за угол металлической ограды, я дал хорошего пинка хорунжему и ушел в корпус.

Такой день был хороший, и нашелся идиот, который все испохабил.

На следующий день меня вызвали к директору корпуса.

– Что это, голубчик, – сказал генерал, – жалобы на вас сыплются со всех сторон. Вот, казаки на вас жалуются, хорунжего, заведующего буфетом в Офицерском собрании, оскорбили, – и он показал на сидевших за столом полковника и хорунжего с опухшим ухом.

– Да кто же его оскорблял? – удивился я. – Это он всех оскорблял и способствовал падению авторитета офицера российской императорской армии. Я его просто проводил до ограды кадетского корпуса, чтобы уйти от любопытных зевак, и затем сам ушел в корпус.

– А кто меня за ухо драл и еще пинка под зад отвесил? – заныл хорунжий. Это он, конечно, зря сделал.

– Ваше превосходительство, – сказал я, – я ему не отец, чтобы за уши драть и не старший товарищ, чтобы пинка под зад давать, но поведение его благородия господина хорунжего совершенно не соответствовало нормам взаимоотношений между военнослужащими. Если бы я его оскорбил, то у него на боку была шашка, с помощью которой он мог защитить свою поруганную честь. Если у него есть такое желание, то я могу предоставить ему такую возможность.

Генерал с полковником переглянулись и выслали меня и хорунжего из кабинета. Хорунжий глядел на меня таким волком, что готов был съесть меня вместе с сапогами.

Минут через десять полковник вышел из кабинета, козырнул мне, я образцово вскочил и щелкнул каблуками. Когда они надевали шашки, я видел, как полковник показал увесистый кулак хорунжему. У них порядки простые.

После их ухода я зашел в кабинет директора корпуса.

– Вы в рубашке родились, – сказал мне директор. – Если бы не газета, то я и не знаю, что бы мне пришлось делать. Ваши эполеты могли быть под вопросом. – Он показал мне на газету на столе.

Вездесущий корреспондент в красках расписал, как молоденький хорунжий налетел на известного поэта и офицера кадетского корпуса Туманова. Надоев выслушивать оскорбления, Туманов взял хорунжего за ухо и поставил его в угол около ограды кадетского корпуса.

Как я потом узнал, хорунжий из полка не ушел, но ему пришлось покинуть губернский центр и уехать служить в отдаленный улус Степного края. Возможно, что строевая служба в глуши сделает из него нормального человека.

Глава 41

Сдачу экзамена мы отмечали в ресторации «Иртыш». Мы – это я с Марфой Никаноровной, Иннокентий Петрович и Иванов-третий с супругами.

На столе уха из стерляди, копченая осетрина, бифштексы из говядины с жареными грибами, грузди соленые, шиповный отвар и на десерт кофе с пирожными. Мужчинам коньяк, дамам вино. Дамы разрешили мужчинам курить, и мы задымили после первого тоста за успешную сдачу экзамена.

– Кстати, – заметил Иннокентий Петрович, – через месяц Марфа Никаноровна сдает экзамен на получение квалификации младшего врача, так что экзамены идут один за другим. Давайте выпьем за успехи Марфы Никаноровны.

Мы с удовольствием выпили и закусили.

– Вы не собираетесь менять квартиру? – спросил меня Иванов-третий.

Все повернулись ко мне, потому что вопрос был не праздный. После получения офицерского звания для меня включался целый ряд ограничений. Будучи зауряд-прапорщиком, то есть старшим из сверхсрочных подпрапорщиков, мне не возбранялось снимать квартиру в районе проживания небогатых людей, а в офицерском состоянии в условиях большого города офицер должен иметь достойное жилье, пусть и скромное, но в престижном месте и в престижном здании, либо иметь свой частный дом.

Офицеру предоставлялось право иметь одну лошадь с экипажем, не облагаемые городским налогом. А лошадей сверх того – на общих основаниях с горожанами.

Офицеры не имели права принимать участие в торговых и промышленных товариществах и компаниях, а также в акционерных и частных кредитных учреждениях (банках). Даже если они были уволены в запас или отставку с правом ношения военного мундира. Запрещалось участвовать в чествованиях, носящих общественный характер, и брать в долг деньги у нижних чинов.

Офицер мог вступить только в пристойный брак, причем вопрос пристойности брака рассматривался командиром полка. Но во всех случаях считались непристойными браки с проститутками, актрисами, еврейками, женщинами скандальной известности, разведенными и эмансипированными женщинами, а также занимающимися литературной и журналистской деятельностью. И офицер мог вступать в брак при наличии реверса, то есть суммы, позволяющей ему достойно содержать свою семью.

Вопрос о нас с Марфой Никаноровной был задан вовремя, и он совершенно не праздный. Я посмотрел на Марфу Никаноровну и сказал, что пока не думал над этим вопросом, но все равно найду его решение.

Вечером мы обсуждали этот вопрос с Марфой Никаноровной. Мы оба понимали, что условности общества не позволят нам продолжать жить так, как мы жили до этого дня. Мы переходили из сословия в сословие. Я переходил в категорию офицеров, а она переходила в категорию медицинских работников, причисляемых по Табели о рангах к четырнадцатому или двенадцатому классу, то есть либо к коллежским регистраторам или губернским секретарям, и, будь она мужчиной, то именовалась бы вашим благородием и носила мундир с одной или двумя звездочками на одном просвете. И препятствием является отсутствие у меня реверса, то есть имущества, принадлежащего лично мне или моей невесте. Это имущество должно приносить годовой доход не менее двухсот пятидесяти – трехсот рублей. Или же у меня должен быть банковский вклад в размере пяти тысяч рублей и должно быть указано, что я имею право снимать со счета не более трехсот рублей в год. Правило реверса распространялось только на офицеров, но не касалось армейских чиновников и военных врачей.

Все это я рассказал Марфе Никаноровне. Я получал как прапорщик по должности семьсот двадцать рублей в год. Шестьсот рублей оклад, добавочные сто двадцать. В месяц выходило по шестьдесят рублей. В должности и вообще в армии я нахожусь менее года. Где взять деньги, чтобы мы могли пожениться? Собственно говоря, я ей обязан всем. А кроме того, она такая женщина, в которую невозможно не влюбиться, так что нужно думать над тем, где взять реверс.

Марфа Никаноровна сказала, что отец ей завещал хранимые на черный день деньги и их должно хватить, чтобы создать банковский реверс.

– Ну да, – возразил я, – ты даешь мне деньги, я кладу их в банк, а что я о себе подумаю, как о мужчине, не способном содержать семью, ты подумала? Начнем не так. Сначала я открою себе банковский счет, а потом будет ясно, что и как. Я и так не плачу тебе за квартиру, хотя официально проживаю у тебя квартирантом.

– Давай не будем о деньгах, – сказала Марфа Никаноровна, – деньги всегда вбивают клинья в отношения людей, и я не хочу, чтобы деньги нас разлучили. Ты же приносишь деньги и отдаешь их мне. Какие тут могут быть счеты?

Она права. Я сначала все выясню, а потом приступим к действиям.

Год этот выдался предельно насыщенным. В пятницу тринадцатого числа я шел в корпус из казачьего собора и обнаружил за собой слежку в виде господина, одетого как шофер у британского лорда. Шоферская выправка привлекла мое внимание. Офицерская выправка вряд ли бы бросилась в глаза, а вот чопорная неестественность так и резала глаз.

«Неужели проделки господина Скульдицкого, чтобы не мытьем, так катанием перетянуть меня в Отдельный корпус жандармов после сдачи мною экзаменов за курс военного училища», – подумал я и успокоился. Когда все понятно, то можно не беспокоиться и не делать глупостей в виде ухода от слежки или хулиганства в отношении филера.

Странности начались неподалеку от контрольно-пропускного пункта кадетского корпуса. Я увидел практически копию того же человека, который следовал за мною по пятам на расстоянии трех-четырех метров. Этот шел прямо на меня. А на краю тротуара стояла девица с белым гипюровым зонтиком, и что-то крысиное было в чертах ее лица. Именно это меня поразило больше всего.

Когда я поравнялся с ней, она бросила мне под ноги белый платок, обшитый кружевами. Реакции мне не занимать, и платок еще не долетел до земли, как был подхвачен мною, резко согнувшимся пополам. Схватив правой рукой платок, а левой рукой падающую с головы фуражку, я услышал над собой стрельбу и резко отпрыгнул в сторону.

Два «шофера» с револьверами в руках валялись на тротуаре и корчились от боли. Я выбил ногой револьвер у одного из них и с шашкой наголо бросился к другому. Тот сам отбросил револьвер от себя.

Оглянувшись по сторонам, я не увидел девушки с крысиными чертами лица. Ее как ветром сдуло. Зато ко мне бежали солдаты моей роты с контрольно-пропускного пункта и два городовых, высвистывая только им понятную трель тревоги. Похоже, что девушка и спасла меня. Она была в составе группы террористов и вела контрнаблюдение за обстановкой. Брошенный платок являлся сигналом, что все в порядке и можно приступать к делу. Если бы не этот платок, то книга закончилась бы этой строчкой. Хотя почему именно этой строчкой? Она вообще могла бы не начаться.

По факту случившегося было проведено узкое совещание у генерал-губернатора Степного края.

– Похоже, что это привет за Анненскую медаль, – сказал генерал Надаров. – А всем господам офицерам желательно постоянно иметь при себе личное оружие для скрытого и открытого ношения. Пусть знают, что мы всегда дадим им достойный отпор.

День шел за днем, и настало время экзамена у Марфы Никаноровны. Она хирургическая сестра с образованием и опытом, а специализированные курсы дают врачебную квалификацию. Я не сильно разбираюсь во врачебных квалификациях, но она должна получить категорию младшего врача. Упорство, моя помощь и поддержка помогли.

Вручение Марфе Никаноровне диплома совпало с вручением указа о производстве меня в поручики с причислением к армейской пехоте, о чем настоятельно просил генерал-губернатор Степного края генерал Надаров в прошении о производстве. Это было нечто. Моя должность, награды, ходатайство жандармского управления и вот, представьте себе – поручик!

И снова кабинет генерала Надарова. И снова там генерал-лейтенант Медведев и подполковник Скульдицкий.

– Иди, молодец, сюда, – сказал генерал, – посмотрю я на тебя, какой ты стал. Если так пойдет, то еще при нашей жизни в военные министры выйдешь, нас, стариков, песочить будешь. Сперанский, подойдите сюда, – позвал генерал своего адъютанта, – помогите нам погоны новые надеть.

Погоны надеваются очень просто. Пуговица на шнурке. Развязывается узелок, снимается пуговица и погон уже снят. Надевается точно так же. В обратном порядке надевается новый погон, в отверстие продевается шнурок с пуговицей, шнурок продевается в отверстия на кителе, шнурок завязывается и все готово.

Приятно получать золотые погоны. Когда я в первый раз получил золотые погоны, то я как лошадь постоянно осматривал их, не поворачивая головы.

– А вот это еще подтверждение вашего офицерского состояния, – сказал генерал-губернатор и вручил мне эполеты с тремя звездочками.

– Служу царю и Отечеству! – сказал я.

– Не посрами нас, сынок, – напутствовал меня генерал Надаров.

Вышедший вслед за мной подполковник Скульдицкий сказал, что по приватным данным, за мое производство в поручики перед царем ходатайствовал и сам святой старец Григорий Ефимович Распутин.

– Вы-то откуда старца знаете? – недоумевал жандарм.

– Да как-то так, познакомились на съезжей в полицейском участке, – рассказал я, – он был арестован по хлыстовскому делу в прошлом году. Поговорили с ним малость, дал ему внушение, чтобы не охальничал, но я не говорил, кто я такой, вот что удивительно.

– Да уж, – согласился Скульдицкий, – тут без Божьего промысла не обошлось. Только вы не зазнавайтесь и, если что, помогите жандармскому корпусу одолеть революционную заразу.

– Если сами не будете плодить революционеров, то помогу, – пообещал я.

– Хочу предупредить, – сказал подполковник Скульдицкий, – что трое почтенных членов городского общества готовились вызвать вас на дуэль. Все ожидали, когда вас произведут в офицеры и вас можно будет вызвать на дуэль.

– За что? – изумился я.

– За ваши стихи, – улыбнулся подполковник. – Жены этих господ прямо-таки страдали по вам и вызвали неуемную ревность в супругах. И эти же жены уговорили мужей отказаться от этой затеи, сказав, что у них нет никаких шансов остаться в живых.

– Сколько же старорежимной глупости остается в обществе, – сказал я. – Вместо дуэли можно просто набить морду, и честь защищена, и кровь из носа пустили.

Прямо из генерал-губернаторства я поехал на извозчике на вокзал, чтобы встретить Марфу Никаноровну, возвращающуюся из Тобольска после сдачи экзаменов.

Сначала Марфа Никаноровна пыталась обойти меня на перроне стороной, выглядывая, вероятно, меня, но не находя взглядом.

– Сударыня, – остановил я ее, – это же я вас встречаю.

Если бы не условности, то Марфа Никаноровна бросилась бы ко мне на шею и повисла на ней, сообщая об успешной сдаче экзаменов.

Взяв чинно меня под руку, она степенно пошла по перрону, неся в правой руке коричневый медицинский саквояж.

Многие люди мечтают стать богатыми. Иметь много денег и жить в свое удовольствие, ни о чем не думая. Но эти люди никак не могут понять, что вместе с деньгами приходят и многочисленные обязанности, связанные с сохранением и умножением капиталов, а также с большими расходами на содержание того, что успели приобрести. А потом капиталы нужно защищать от тех людей, которые точно так же, как и вы, продолжают мечтать о богатстве, не останавливаясь ни перед чем, для получения его.

С получением офицерского чина я переходил в другой социальный слой и должен соответствовать существующим там правилам. И Марфа Никаноровна, как гражданская жена, уже не имеет места рядом со мной и жениться мне можно только при накоплении реверса, и сколько на это уйдет времени? Ее отец оставил переходящий горшок с накопленными богатствами. Я боюсь этого горшка, потому что деньги портят все человеческие отношения, но как мне поступить по-другому, если я постоянно хочу быть рядом с ней? Зато как было смешно, когда она на вокзале все пыталась обойти стороной поручика, мешающего ей найти своего встречающего мужа в скромных погонах зауряд-прапорщика. А потом оказалось, что этот поручик и есть ее муж.

Когда я начал объяснять ей, что такое армейская пехота, то она совсем запуталась. Зато уже потом выучила, что первый полк пехотной дивизии носил красные погоны, красные петлицы и красный околыш на фуражках. Второй полк тоже носил красные погоны и синие околыши и петлицы. Зато третий полк уже носил синие погоны и белые петлицы и околыши. И четвертый полк носил синие погоны, но зато петлицы и околыши были мундирного сукна. И для всех общими были красные канты. В других войсках еще больше напутано. У казаков десять войск и у всех цветные фуражки и околыши, лампасы и петлицы. Прямо карнавал какой-то.

Глава 42

На извозчике мы приехали домой и тут дали себе волю нашим чувствам.

– Поздравляю нового младшего врача, – сказал я и поцеловал Марфу Никаноровну.

– Поздравляю господина поручика, – сказала Марфа Никаноровна и поцеловала меня.

Я читал ее диплом, а она гладила мои эполеты. Очень хорошо, когда хорошие события совершаются сравнительно часто. Если они не совершаются сами, то их нужно совершать самим. Допустим, принести любимой женщине кофе или чай в постель. Устроить праздник и повести свою даму в ресторан или в театр.

Моя рота и офицеры корпуса были в изумлении. Был зауряд-прапорщик с одинокой звездочкой на продольном офицерском галуне вдоль погона офицерского образца, и вдруг стал поручиком с тремя серебряными звездочками на золотом с красным кантом погоне с одним красным просветом.

Рота меня поздравила и вообще задрала нос, типа, смотрите, какой у нас командир.

Представился заместителю директора корпуса по строевой и учебной части. Зашел к капитану Демину, подполковнику Шмидту в кадровое отделение.

У Карла Ивановича я поинтересовался, как быстрее собрать реверс молодому офицеру.

– Скажу вам по секрету, – сказал подполковник Шмидт, – наверху прорабатывается вопрос об отмене реверса вообще и о представлении Офицерскому собранию права определять пристойность женитьбы офицера. Так что мой вам совет – подождите немного, если нет никаких форс-мажорных обстоятельств, то ваша женитьба не будет такой уж обременительной, кроме того, ваше жалованье на должности командира роты увеличится до тысячи рублей в год. Кстати, вы когда собираетесь посетить Офицерское собрание?

– Не знаю, господин подполковник, я все-таки из нижних чинов и не хочу попасть в неловкое положение, когда аристократы откажутся подавать мне руку для приветствия, – сказал я. – Если будет приглашение, то я обязательно приду. Но для получения приглашения кто-то должен рекомендовать меня, стать поручителем.

– Вообще-то вы правы, – сказал Карл Иванович. – До полного демократизма в офицерском обществе пока далеко. Я при случае намекну Александру Ардалионовичу, он обязательный член Окружного офицерского собрания и к вам явно благоволит.

Диплом Марфы Никаноровны и мои погоны «обмывали» в ресторации «Иртыш» в прежнем составе.

Иннокентий Петрович сетовал на то, что Марфу Никаноровну могут перевести в другую больницу как дипломированного врача, а он так привык, что она постоянно ассистирует ему.

– Буду просить, чтобы ее оставили в нашей больнице младшим врачом, – сказал Иннокентий Петрович, – хотя не всю же жизнь она будет в этой должности. Да и вы, господин поручик, тоже долго не задержитесь на одном месте. Вы так стремительно растете, что через год-два уедете в Николаевскую военную академию и будете потом генералом, забыв наши веселые посиделки в этой ресторации.

– Нет, друзья, – сказал я, – пока я никуда не собираюсь. Но на будущий год мы обвенчаемся с Марфой Никаноровной и будем жить здесь. Сами понимаете, что я сейчас стал человеком подневольным и мне нужно копить реверс для женитьбы.

– А мы женились без всякого реверса, – сказала жена Иванова-третьего.

– Э, матушка, – сказал ее супруг, – армейский офицер это не полицейский или медицинский чиновник. У них все по-особому.

Дома Марфа Никаноровна сказала, что мы сейчас будем заниматься земляными работами, и принесла мне какие-то старые вещи, чтобы я их надел.

Я спустился в погреб и по команде Марфы Никаноровны стал осторожно копать землю при помощи полового ножа (это такой массивный тупой кованый нож, которым хозяйки выскребали дощатый пол во время мытья, делая половицы белоснежно-чистыми) в северной части погреба. На глубине примерно в тридцать сантиметров нож натолкнулся на что-то твердое. Осторожно обкопав это что-то твердое, я достал небольшой, но тяжелый глиняный горшок, крыночку, завязанную просмоленной бумагой.

Передав горшок Марфе Никаноровне, я вылез из погреба.

– Давай открывай, – сказала Марфа Никаноровна.

Я снял просмоленную тряпку и увидел в горшке золотые монеты. Мы их пересчитали. Ровно сто штук империалов (монета в десять рублей) различных годов чеканки, вероятно, собиралось не одним поколением ремесленников – предков Марфы Никаноровны.

Если посчитать, то это получается ровно тысяча золотых рублей. Огромная сумма, если учесть, что один золотой рубль обменивался на два рубля двадцать копеек ассигнациями, то получалось две тысячи двести простых рублей. Сколько лет эти деньги, как таланты, были зарыты в землю, не принося дохода своим владельцам? Можно сказать, что это прямой убыток, хотя это и способ сохранения заработанных капиталов. Каким образом они заработаны, об этом знает только один Господь Бог.

Как только 29 июля 1914 года была объявлена мобилизация, появилось распоряжение министерства финансов № 2096, которым прекращался свободный размен бумажных денег на золото. И мгновенно по всей России исчезли из обращения 629 миллионов золотых рублей, а валютные спекулянты стали обменивать сто золотых рублей по курсу восемьдесят пять или девяносто простых рублей. Так что владельцы золотых рублей потеряли и здесь, зато заработали спекулянты.

Я рассказал Марфе Никаноровне, что, если начнется война, а она начнется обязательно, правительство запретит хождение золотых монет и пользование ими будет сопряжено с убытками.

Второе. Через несколько лет мы все равно уедем отсюда, так как для продолжения карьеры нужно будет поступать в академию Генерального штаба (ГШ). Это три года жизни в Петербурге. Затем будет перевод в один из военных округов. Затем еще. То есть, если она выйдет за меня замуж, то ей придется ездить вслед за мной по местам службы. Поэтому обзаводиться здесь недвижимостью не имеет смысла. Деньги лучше всего положить в Сберегательный банк, дом придется продать, а после венчания она переедет на нашу съемную квартиру в городе. Мое жалованье увеличится примерно до одной тысячи ста рублей в год, и мы сможем нормально жить, подкапливая деньги на черный день.

– Делай, как знаешь, – сказала Марфа Никаноровна, – ты у меня хозяин и я тебе доверяю во всем.

На следующий день Марфа Никаноровна открыла счет в Сберегательном банке и положила туда две тысячи рублей. Я снял двухкомнатную квартиру в доходном доме на Атаманской улице, и в газете «Губернские ведомости» появилось объявление о продаже деревянного дома по месту проживания Марфы Никаноровны.

Рубикон перейден.

Глава 43

Получил официальное приглашение посетить Офицерское собрание штабов и управлений Сибирского военного округа по адресу такому-то.

Подполковник Шмидт сообщил о времени прибытия, и что меня будет представлять директор кадетского корпуса генерал-лейтенант Александр Ардалионович Медведев. Форма одежды парадная, при орденах.

На следующий день в газете «Губернские ведомости» появилось мое стихотворение, рассчитанное на заслуженных офицеров предотставочного возраста.

Мой старый конь стоит устало,

Жует овес в своем станке,

Служил в войсках мой конь немало

При неизменном седоке.

Он помнит дрожь перед атакой

И свист клинка над головой,

Затем в загон походкой шаткой,

А ночью слышен волков вой.

Он помнит шумные парады,

Когда гремит оркестров медь,

Овес отборный как в награду

И настроенье – песни петь!

Затем опять идет рутина,

Манеж, направо, рысссью – марш!

Сюда приходят как картины

Весь дамский свет и шляп плюмаж

Нам будто силы добавляет

И конь с поднятой головой

Орлом пред дамами летает

Или танцует перед той,

Что сводит всадника с ума

Лицом красивым, томными глазами,

А на балах – дерзка, умна,

Но пленена гусарскими усами.

Все это было так давно,

Течет неумолимо наше время,

И конь уйдет мой с табуном,

Последний раз ступаю в стремя.

Прощай, мой старый конь,

Не плачу я, соринка в глаз попала,

К твоим губам я приложил ладонь,

Иди, где наша не пропала?

В назначенный час я был в Офицерском собрании неподалеку от гарнизонной гауптвахты и крепости, где содержался заключенный Федор Михайлович Достоевский.

Я в парадной форме с эполетами и начищенной медалью «За храбрость» третьей степени (по статуту офицер носил только высшие степени Георгиевского знака отличия), Анненский знак и так сверкал позолотой, с шашкой на парадной портупее стоял в сторонке и дожидался приезда генерала Медведева, козыряя старшим офицерам и отвечая на приветствия младших офицеров. В той армии отдача чести являлась делом чести, и неотдание чести расценивалось как посягательство на честь. А вы знаете или помните, что делалось в Советской армии моего времени? Неотдание чести расценивалось как знак доблести нарушителя воинской дисциплины. Танкисты не приветствуют артиллеристов, пехота не приветствует кавалеристов, кавалеристы не приветствуют тыловиков, тыловики не приветствуют вообще всех, и это показатель не только деградации армии, но и деградации всего государства, которое не в состоянии иметь дисциплинированную и боеготовую армию, способную во взаимодействии всех родов войск разгромить любого врага.

Уважения между офицерами достигнуть нельзя, это живые люди. Неисполнение правил отдания чести можно искоренить за пару месяцев. Офицера, не отдавшего честь старшему по званию офицеру, арестовывать на двадцать суток; нижнего чина, не отдавшего честь офицеру, арестовывать на два месяца с содержанием в штрафных (дисциплинарных) батальонах. И о каждом таком случае сообщать в приказе Главного штаба с доведением под роспись до каждого офицера и каждого нижнего чина (в части касающейся).

Я вошел в собрание вслед за директором корпуса. Швейцар в чине младшего унтер-офицера принял от нас шашки и выдал номерки.

Собрание проходило в библиотеке.

Чтобы незнающим было яснее, поясню, что при офицерских собраниях по мере возможностей учреждались: библиотека, столовая, фехтовальный зал, гимнастический зал, бильярд, стрельбище и тому подобное, в которых проводились (устраивались) танцевальные и музыкальные вечера, домашние спектакли, лекции, сообщения, разборы и решения тактических задач и прочие мероприятия.

В офицерских собраниях были запрещены маскарады и азартные игры.

За столом президиума сидели старшие действительные члены офицерского собрания в генеральских чинах.

Действительными и обязательными членами офицерского собрания были все штаб- и обер-офицеры, служащие в части (частях), образовавших это собрание.

Там же были временные члены офицерского собрания (военные врачи и военные чиновники, занимающие в частях штатные должности, офицеры, состоящие в запасе, и другие) и гости офицерского собрания (это могли быть как военнослужащие, так и гражданские лица, но они вводились в офицерское собрание только по рекомендации действительных членов офицерского собрания).

Семейства членов офицерского собрания и гостей допускали только в особо назначенные для того дни и часы.

На повестке дня стоял один вопрос: принятие в члены Офицерского собрания штабов и управлений Сибирского военного округа поручика Туманова Олега Васильевича.

С сообщением выступил генерал-лейтенант Медведев Александр Ардалионович.

– Уважаемые члены Офицерского собрания, уважаемые гости, – сказал он, – имею честь представить офицерскому собранию подчиненного мне офицера, командира роты обеспечения учебного процесса кадетского корпуса поручика Туманова. К нам он попал после бандитского нападения на него, потерявшим память и без всяких документов, но с офицерской выправкой, знанием военной теории и практики и наличием военных навыков. Большинство из вас знает, что на последних офицерских соревнованиях он занял первое место в стрельбе из винтовки, второе место в стрельбе из револьвера и третье место в конных соревнованиях. Перед поступлением на военную службу он подтвердил свои знания по полному курсу классической гимназии и по полному курсу классического университета, о чем получил соответствующие аттестаты и дипломы. В штатский период он спас от нападения террористов офицера полиции и сам подвергся нападению террористов, дав им соответствующий отпор, за что от имени ЕИВ генерал-губернатором Степного края награжден медалями «За храбрость» четвертой и третьей степеней. Поступив на военную службу в качестве рядового вольноопределяющегося, разоблачил уголовного бандита в составе роты учебного обеспечения и на следующий день принял командование ротой с беспрекословным подчинением и уважением всех нижних чинов. В этот же день генерал-губернатор Степного края, пользуясь своими правами, присвоил ему чин зауряд-прапорщика. Во время командования ротой проявил себя деятельным и инициативным командиром. В течение года подготовился и сдал экзамены за полный курс военного училища по первому разряду. Указом ЕИВ зауряд-прапорщику Туманову за особые заслуги в командовании ротой и наличие высшего образования был присвоен чин поручика. Высокая эрудиция и энциклопедические знания позволили ему дать рекомендацию жандармскому управлению по разгрому руководящего звена революционных сил в России, за что он был награжден Анненским знаком отличия за заслуги. Поручик Туманов еще и поэт, чьи стихи вызывают несомненный интерес у большинства читателей наших губернских газет.

Господин поручик, подойдите сюда и ответьте на вопросы Офицерского собрания. Прошу, господа офицеры, задавать вопросы и высказать свое мнение по воду принятия поручика Туманова в действительные члены собрания.

Я вышел перед собранием и автоматически щелкнул каблуками. Вероятно, что все шпионы, работающие во вражеском стане в качестве гражданских лиц, тоже автоматически щелкают каблуками.

Многих офицеров я уже знал по офицерским соревнованиям, встречам в корпусе и в штабе генерал-губернатора.

Встал знакомый казачий полковник.

– Господин поручик, вы вот тут опубликовали проникновенное стихотворение о старых лошадях. Вы по-прежнему будете утверждать, что кавалерия как род войск скоро отойдет в небытие, а коней пустят на колбасу?

– Не скоро, господин полковник, но лет через двадцать кавалерия останется только у Отдельного корпуса пограничной стражи и Корпуса военных топографов. Артиллерия еще долго будет на конной тяге, и службы снабжения будут повсеместно использовать лошадей. У каждой походной кухни будет своя лошадь. Но в целом вся армия будет пользоваться моторами для перевозки войск, дивизий самоходных орудий и армий самолетов.

Молодежь зааплодировала.

Встал один из подполковников, бывших у меня экзаменаторами.

– Господин поручик, вы рассказывали о будущем автоматического оружия и о том, что у каждого солдата будет свой автомат. Не получится ли так, что через несколько дней войны наша армия окажется вообще без патронов?

Смех в зале.

– Господин подполковник, автоматизация производства патронов позволит нам выпускать не менее одного миллиона патронов в день. Вторичное использование гильз удвоит эту цифру. Но и солдаты не будут стрелять целыми днями. При отражении атаки достаточно создать плотность огня не менее десяти пуль на погонный метр фронта, и тогда ни один враг не сможет захватить наши позиции. В прошлом 1907 году капитан Владимир Григорьевич Федоров на Ружейном полигоне Офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме испытал автоматическую винтовку на базе системы капитана Мосина. И это только начало.

Аплодисменты молодежи.

Молодой подпоручик:

– Господин поручик, как вы пишете стихи?

– Не знаю, господин подпоручик, писать стихи по заказу – это даже трудно выразить цивилизованными словами. Должно быть вдохновение. Иногда стихи могут присниться, нужно обязательно встать и записать их, потому что утром вы их никогда не вспомните. И я еще дам вам совет: если вы можете не писать стихи, лучше не пишите их.

Общий смех в зале.

Вопрос еще одного подпоручика:

– Господин поручик, как вы относитесь к несправедливостям, которых вполне достаточно в военной службе?

– Господин подпоручик, – сказал я, несколько мгновений подумав над ответом, – скажу вам по-солдатски и прямо. Когда я был в первый раз поручиком, старые офицеры на этот же вопрос отвечали нам вот этим стихом. Женщин в зале нет? Ваше превосходительство, заранее приношу свои извинения. Нервы свои зажми в узду, на трудности службы не ахай, есть двадцать пять – посылай всех в пи**у, нет – сам иди на х**.

Зал замер. Затем послышался общий вдох воздуха, который сменился хохотом и топаньем сапог и штиблетов о паркетный пол. На хохот стали заглядывать нижние чины и буфетчики.

– Я же говорил, что он нашей породы, – вытирал слезы казачий есаул, хлопая руками по шароварам с лампасами.

Смех кое-как утихомирил генерал-лейтенант Медведев, сам смеявшийся наравне со всеми.

Встал капитан.

– Господин поручик, когда вы собираетесь жениться?

– Видите ли, господин капитан, по существующему порядку мне потребуется не менее десяти лет для создания реверса. Вопрос будет состоять в том, дождется ли моя невеста того времени, когда у меня накопится сумма в пять тысяч рублей. Если реверс будет отменен, то в двадцать шесть лет офицер уже должен быть женатым.

Снова аплодисменты и снова из среды молодых офицеров.

Встал молодой подпоручик.

– Господин поручик, у вас есть университетское образование. Будете ли вы поступать в Николаевскую академию Генерального штаба?

– Университетский диплом не является последней точкой в образовании. Каждый офицер стремится делать карьеру и двигаться дальше по службе. Я тоже буду пытаться поступить в академию и научиться управлять большими массами войск для защиты Отечества.

Аплодисменты молодых офицеров и офицеров с сединой.

Встал военный чиновник в чине титулярного советника по финансовой части.

– Господин поручик, прочитайте какое-нибудь ваше стихотворение.

И аплодисменты. Чего такое прочитать. Серьезное? Нет. Лучше шутливое. Я встал, как Пушкин перед комиссией во главе с пиитом Гаврилой Державиным, поднял руку и стал декламировать:

На рынке купил я лавровый венок

И сборник стихов там, на книжном развале,

А рядом домашнее лилось вино

Из бочек в огромном подвале.

Я в старом венке стихи стал читать,

Поэты там все с орденами,

Собрались по сотне и вирши в печать,

И слава полилась в карманы.

И вдруг я увидел свои там стихи,

Как всем, захотелось мне славы,

А где-то вдали уж кричат петухи,

И критик зовет на расправу.

Смех в зале и аплодисменты.

Старшим в тот день в Офицерском собрании был генерал Медведев.

– Какие будут предложения, господа офицеры? – спросил он.

– Наш человек, принять, – раздались голоса.

– Прошу голосовать, – предложил генерал.

Лес рук.

– Кто против?

Голосовавших против и воздержавшихся не оказалось.

Глава 44

В сентябре пятнадцатого числа 1908 года министр иностранных дел Российской империи А. П. Извольский и министр иностранных дел Австро-Венгрии А. фон Эренталь заключили соглашение по Балканскому вопросу. Австро-Венгрия соглашалась на открытие черноморских проливов Босфор и Дарданеллы для российского флота в обмен на аннексию Боснии и Герцеговины.

Считалось, что это как бы предварительное соглашение, но уже 5 октября Австро-Венгрия объявила об аннексии Боснии и Герцеговины, считая себя собирательницей и защитницей славянских земель.

Россия заявила протест, но этот протест как бы и не был услышан.

6 октября Сербия и Черногория объявили мобилизацию и готовность помочь Боснии и Герцеговине отстоять свою независимость.

В ответ войска Австро-Венгрии стали сосредотачиваться на сербской границе. Германия официально поддержала Австро-Венгрию. Россия официально поддержала Сербию. Налицо было противостояние великих держав, которое легко могло превратиться в мировую войну. Это понимали и другие государства.

Кайзер Германии Вильгельм Второй телеграфировал царю Николаю Второму с требованием принять все германские требования по боснийскому вопросу, иначе Австро-Венгрия начнет войну с Сербией.

Премьер-министр Столыпин категорически высказался против вооруженного противостояния на Балканах, и ЕИВ Николай Второй принял все германские предложения.

2 марта 1909 года представители России, Великобритании, Франции, Италии и Германии согласованно оказали давление на Сербию с тем, чтобы она признала аннексию как свершившийся факт, а Россия предлагала созвать международную конференцию по предотвращению войны, но эта идея не нашла поддержки. Факел войны зажгли, и он постоянно тлел до 1914 года.

Мы все внимательно наблюдали за развитием Боснийского кризиса и понимали, что возможно мировое столкновение, но Россия еще не была готова к войне. Все, что выявила русско-японская война, не было устранено. Россия потихоньку моторизовалась и развивала те вооружения, которые уже были у западных стран. Как-то так получалось, что мы всегда были в арьергарде мирового технического прогресса.

В 1909 году указом ЕИВ был отменен реверс для офицеров императорской армии. Офицеры трижды крикнули «ура», а я подал рапорт на имя директора кадетского корпуса генерал-лейтенанта Медведева с просьбой разрешить мне женитьбу на младшем враче губернской клинической больницы Веселовой Марфе Никаноровне, одна тысяча восемьсот семьдесят второго года рождения, девица, православная, из казачьего сословия.

По рапорту меня вызвали к генералу Медведеву.

– Здравствуйте, голубчик, – поприветствовал меня генерал, приглашая присесть на стул. – Рад за вас, рад. Только один вопрос у меня. Невеста ваша на десять лет старше вас, не сильно ли большая разница в возрасте? Или, может быть, у вас есть какие-то обязательства, вынуждающие вас к женитьбе против вашей воли? Вы уж не скрывайте, это голубчик, потому что рапорт ваш будет рассматриваться в Офицерском собрании.

– Ваше превосходительство, Марфа Никаноровна спасительница моя в больнице, и комнату мне сдала для проживания, помогала в учебе и подготовке к экзаменам, врач прекрасный и хозяйка отменная, а возраст не так уж и велик, и отношения у нас такие, какие дай бог другим семьям. Без колебаний бросит все и поедет за мной в любой гарнизон.

– Прекрасно, голубчик, на днях будет собрание офицеров, там мы и рассмотрим ваш рапорт. За вас я ходатайствую.

На ближайшем заседании действительных членов Офицерского собрания мне пожелали семейного счастья и обустройства в новой квартире.

В мае мы венчались в Никольской церкви, и младший врач Веселова стала Тумановой-Веселовой Марфой Никаноровной, женой поручика Туманова.

Свадьбы пышной мы не устраивали. Она сирота и у меня нет никого родственников. Были старые друзья Иннокентий Петрович и Иванов-третий. Пышная свадьба никогда не являлась залогом счастливой жизни.

Других друзей у меня не было. Офицерская дружба – это понятие растяжимое. Дружат подпоручиками, поручиками, штабс-капитанами, а потом пути начинают резко расходиться. Кто-то окончил академию и скачками понесся по служебной лестнице, а кто-то так и остался командиром роты и к пенсии его перевели в штаб, чтобы он получил чин капитана. И та дружба, которая была у подпоручиков, уже не является такой же дружбой между капитаном и генерал-лейтенантом или генерал-майором. Поэтому лучше держать со всеми ровные отношения, помогать по мере необходимости, как и положено военнослужащим, заботиться о товарищах, так легче переходить на титулование из вашего благородия на ваше высокоблагородие или превосходительство, титулуешь бывшего сослуживца, и нет никакой обиды или зависти на разницу в служебном положении. Дружба не ведется снизу-вверх. Даже при встрече младший не сует для приветствия руку старшему, ждет, когда это сделает старший по положению, а тот может и не сделать этого. И лучше никогда не напоминать генералу или полковнику, увешанным орденами по должности, что вы в одном военном училище учились, некоторых это сильно унижает, и тогда бывшему корешку может и не поздоровиться. Лучше, когда дружат офицеры разных родов войск, которые не подчиненные и никогда не будут подчиненными друг другу. Такая дружба всегда крепче.

Нобелевский комитет наградил премией Гульельмо Маркони и Карла Фердинанда Брауна «За выдающийся вклад в создание беспроволочной телеграфии». За заслуги перед Итальянским государством Маркони был назначен пожизненным сенатором и награжден титулом маркиза.

По просьбе Офицерского собрания я прочел цикл лекций по возможным направлениям развития вооружения и научно-технического прогресса в России.

Хотя штаб-офицеры и посмеивались над моими фантазиями, но и они все приходили на мои лекции. Опустевала бильярдная. В курилке не было никого. В буфете оставались самые стойкие, но и они прислушивались к тому, что творилось в библиотеке. А там каждый раз возникала дискуссия, и самыми оптимистичными оказывались молодые офицеры, а старшие товарищи пытались доказать, что такого не может быть, потому что этого быть не может.

Мне приходилось рисовать схемы, доказывая, что это возможно. Например, штык для винтовки может крепиться не сбоку слева, а снизу на проушине и фиксироваться защелкой. Перед штыковой атакой защелка открывается, штык поднимается и крепится на стволе кольцевой пружинной защелкой. Просто и удобно.

Точно так же я рисовал и кольцевой намушник с круглой мушкой, которая может передвигаться в четырех направлениях: вверх-вниз, вправо-влево.

Или, например, схему открытия барабана револьвера. Нажатием кнопки барабан откидывается на планке, сопряженной с осью. Нажатием на экстрактор одновременно выбрасываются все стреляные гильзы и барабан снаряжается вновь. Легким движением барабан становится на место и удерживается защелкой.

Потом молодые офицеры стали предлагать такие прожекты, что приходилось останавливать их творческую мысль под одобрительные усмешки старичков.

На одной из лекций я подарил всем идею вечной спички, которая была незаслуженно забыта в мое время в СССР.

По моему заказу слесарь-лудильщик сделал герметичную медную коробочку с завинчивающейся пробкой. В пробку вставлена стальная трубка с пластинкой-кресалом и фитилем. На одной из боковых граней коробочки припаян держатель для кремня. Практически получилось кресало с фитилем и кремень. В коробочку я положил немного ваты и налил туда бензин, бутылочку которого мне налил шофер генерал-губернатора. Все очень просто. Откручиваем пробку с кресалом и фитилем. Чиркаем по кремню, высекается сноп искр и зажигается фитиль. Прикуривайте, разжигайте костер. Затем дуньте на фитиль и закрывайте коробочку. Бензин не испаряется и одной зарядки хватит на год. Правда, бензин низкого качества, не выше семьдесят шестого октанового числа, коптит, но в целом агрегат работает исправно.

Собрание единогласно одобрило мою «спичку». Я показал, как можно сделать зажигалку из патронной гильзы, и могу сказать, что многие зажигалки, которые пришли к вам, придуманы мной и я знаю о них с того времени, когда жил вместе с вами.

В офицерском собрании я ввел в обиход английскую бильярдную игру под названием «снукер»3. До этого офицеры резались в «американку» и в «пирамиду».

Говорят, что снукер был придуман полковником британских колониальных войск в Индии в конце девятнадцатого века. В игре двадцать два шара: белый биток, пятнадцать красных шаров (каждый забитый шар приносит одно очко) и шесть цветных: желтый (2 очка), зеленый (3 очка), коричневый (4 очка), синий (5 очков), розовый (6 очков) и черный (7 очков). По снукеру проводятся чемпионаты мира, и игра считается джентльменской. Играют белым битком. Сначала нужно забить красный шар, а потом цветной, который снова выставляется на свое место, затем красный и снова цветной, и так далее. Выигрывает тот, кто наберет больше всех очков. Максимально можно набрать сто пятьдесят пять очков. Иногда создается ситуация, когда забивать нечего, тогда производится отыгрыш путем легкого касания прицельного шара и отвода битка в неудобное для соперника место на столе или прятанья битка за другой шар. Этот прием и называется снукер. Неудачный выход из снукера наказывается штрафом.

Новую игру встретили прохладно. Мы играли с капитаном Деминым, и около нас стояли офицеры, критически оценивающие нашу игру и постановку снукеров. Лезть с подсказками нельзя, это очень строго, как говаривал молодой солдат Йозеф Швейк: не лезь, советчик, к игрокам, не то получишь по зубам.

Снукер потихоньку захватил всех, и мы с капитаном Деминым выступали в роли арбитров встреч на чемпионате собрания.

Переход в другую социальную группу накладывает другие права и обязанности на члена этой группы. Пока я был зауряд-прапорщиком, я был огражден от этих особенностей. И первая из них – понятия чести. Понятия чести всеми воспринимаются по-разному. Говорят, что у дворян это в крови. У разночинцев, ставших чиновниками или офицерами, это воспитывается носителями чести и так далее. Ерунда все это. Честь есть понятие асоциальное. Честь либо есть, либо ее нет, и никакое происхождение на это не влияет.

Подлец не может быть человеком чести. Офицерские погоны или высокие должности не делают из подлеца человека чести. И человеку чести приходится подстраиваться под высокопоставленного подлеца, чтобы честь не потерять, и чтобы остаться на том месте, которое он заслужил. Тому, кто говорит, что он не сделал ни одной подлости за свою долгую жизнь, верить нельзя, особенно в нашей стране, которая до сих пор не может вырваться из рабства своих князей, монголо-татар и царей. Даже тех царей, которые освобождают от рабства, рабы убивают, чтобы не было свободных людей. Умом нашу страну не понять. Каждый человек хочет испытать правило: тварь я дрожащая или право имею. Или: «Встретил нашу Таечку в доме терпимости».

Глава 45

Жизнь шла своим чередом. Мне в роту добавили младшего офицера Токарева Александра Петровича в чине подпоручика после окончания военного училища. Фельдфебеля Сухотина Дмитрия Ивановича за беспорочную сверхсрочную службу произвели в подпрапорщики и оставили на должности фельдфебеля в роте учебного обеспечения. На погон подпрапорщика он нашил фельдфебельскую лычку и стал на ступень выше, надев шестиугольные погоны офицерского образца с портупейным галуном. Подпоручику я деликатно намекнул, чтобы он присматривался к тому, как подпрапорщик работает с личным составом и ведет документацию по хозяйству роты.

Все выпускаемые в России офицеры не имели опыта работы с солдатами. Молоденький мальчик оканчивал кадетский корпус, а затем поступал в военное училище и выпускался офицером в армию, практически не соприкасаясь с солдатом и не зная его нужд и интересов. Естественно, между солдатом и офицером возникала пропасть, которую было трудно преодолеть. Солдат мог слушаться своего командира и не уважать его, что и было во время революции, когда солдаты с удовольствием выходили из подчинения офицеров или держались вокруг требовательных офицеров, заботившихся о солдате и сберегавших его жизнь.

По-другому готовились офицеры в германской армии.

В королевский кадетский корпус в Берлине (Koniglichen Kadettenkorps) принимались юноши в возрасте 10–15 лет. Они именовались кадетами (Kadetten), но не являлись военнослужащими. В корпусе кадеты получали полное среднее образование (13 классов). Лучшие кадеты – оставались учиться в корпусе еще один год. По окончании года они сдавали офицерский экзамен и направлялись в войска в чине фенриха (Fähnrich) уровня вице-фельдфебеля. Чин лейтенанта им присваивался в случае открытия вакансии и по решению Офицерского собрания полка.

Остальные кадеты сдавали экзамен на фенриха и направлялись в воинские части в чине фенриха уровня сержанта. Одновременно со службой они проходили годичный курс обучения в военной школе. Через пять месяцев уровень фенрихов повышается до вице-фельдфебеля. Через шесть месяцев фенрихи получали право на сдачу офицерского экзамена. После успешной сдачи экзамена офицерское собрание полка выносило решение – достоин ли фенрих присвоения офицерского чина. Достойные получали чин лейтенанта при открытии вакансии. Недостойные фенрихи увольнялись в резерв.

Молодые люди с полным средним образованием в возрасте от 17 до 23 лет могли сдать экзамен на фенриха. После этого их зачисляли на службу в звании фаненюнкера (Fahnenjunker), что приравнивается к званию рядового солдата. После шести месяцев службы фаненюнкеру присваивается звание фенриха уровня сержанта. Одновременно со службой фенрихи обязаны пройти годичный курс обучения в военной школе. И далее по вышеизложенному.

Все наши войны с Германией показывали, что германские офицеры на голову выше всех остальных офицеров, и все это достигалось особой системой подготовки их. Кстати, в Германии к унтер-офицерам и фельдфебелям относятся так же, как у нас в России относятся к обер-офицерам.

1910 год ознаменовался стремительным развитием техники в России. Российские инженеры-конструкторы Сикорский и Гаккель поставили на крыло свои первые самолеты. В Москве открыли регулярное трамвайное движение.

В апреле 1910 года меня вызвали к директору корпуса. Зачем, никто не знал. Начальник кадрового отделения подполковник Шмидт шепнул, что, возможно, моя жизнь может поменяться от результатов этой встречи. Что-то он знал, но конкретно ничего не сказал.

Директор корпуса генерал-лейтенант Медведев сказал, что доволен моей работой и рад, что в его учебном заведении оказался офицер, сделавший стремительную военную карьеру и что на пути карьеры не нужно становиться, то есть не нужно пресекать потоки воды, которая несет река. Какие бы препоны ни ставились, вода все равно пойдет в том направлении, какое для нее выбрала природа.

– Вы меня хорошо поняли, господин поручик? – спросил генерал.

– Так точно, ваше превосходительство! – отрапортовал я, хотя абсолютно ничего не понял.

– Вам необходимо прибыть к начальнику штаба Сибирского военного округа, поговорить с вашим покупателем, – сказал генерал. – И не забывайте, что я вам сказал.

Я повернулся и вышел. Похоже, что мне предстоит какое-то перемещение по службе.

В штабе округа я зашел в приемную начальника штаба и доложил о прибытии.

– Две минуты, господин поручик, – сказал мне дежурный офицер и ровно с первым ударом напольных часов в кабинете генерала открыл дверь.

Неплохо. Как это говорят? Точность – это вежливость королей.

Я четко вошел и доложил:

– Ваше превосходительство, поручик Туманов по вашему приказанию прибыл!

В кабинете кроме начальника штаба генерал-лейтенанта Тихменева находились приезжий полковник в серебряных погонах с белыми выпушками и начальник жандармского управления подполковник Скульдицкий.

– Похвально, господин поручик, – сказал начальник штаба, – такой головокружительной карьеры, как у вас, я еще не видел. Мне кажется, что мы еще будем сожалеть о том, если вы вдруг окажетесь представителем Главного штаба, как и приехавший к вам полковник Иноземцев Николай Петрович из канцелярии Военно-ученого комитета Главного штаба, – представил мне приезжего полковника генерал Тихменев. Для меня тоже было удивительно такое внимание к моей персоне. – Я вас оставлю, господа офицеры, я на совещании у генерал-губернатора. – И он ушел.

– Присаживайтесь, господин поручик, – предложил мне полковник Иноземцев и указал на стул за столом для совещаний. – Мы вас пригласили, чтобы узнать мнение по поводу вот этого чертежа, – и он развернул на столе рулон бумаги.

Вся ситуация была для меня очень странной. Кто я такой, чтобы ко мне приезжал советоваться высокий чин из Главного штаба и еще из ВУК, который под ученой вывеской занимался военной разведкой? Получается так же, когда маршалов Советского Союза заставляли писать в мемуарах, что все стратегические операции они согласовывали с генеральным секретарем Коммунистической партии, который во время войны был полковником. Я же не генеральный секретарь, а всего-навсего поручик, командир роты учебного обеспечения в кадетском корпусе, и в этой роте у меня пекари, повара, дворники, парикмахеры, уборщики помещений, складские работники, показчики мишеней и прочий люд, которого в строевых ротах нет.

ВУК являлся учреждением Главного штаба и ведал вопросами научной деятельности офицеров Генерального штаба и военных топографов, вопросами премий за сочинения и пособий на их издание, вопросами подготовки войск. Находился под председательством начальника Главного штаба. Состоял из всех начальников управлений, начальника Академии Генерального штаба и десяти членов по Высочайшему назначению.

Я посмотрел на подполковника Скульдицкого, вопросительно изогнув брови, как бы спрашивая: а не твоих ли это рук дело, жандармская ты морда?

Начальник жандармского управления в ответ кивнул головой, как бы приглашая к действию, типа, это наш человек, покажи ему класс. Но его также можно было и понять, как: да, это я тебе сосватал протекцию в обмен на услуги в будущем.

Делать нечего, портвейн отспорил, чуду-юду победил и убег, и так принцессу с королем опозорил бывший лучший, но опальный стрелок. Чего-то стихами заговорил и причем не своими. Песня старая, еще на катушечных магнитофонах ее крутили.

Делать нечего. Я встал и стал смотреть на чертеж. Какая-то винтовка, но винтовка странная. Посмотрел на калибр. Шесть целых и пять десятых миллиметра. Если в линиях, то это будет две целых и пятьдесят шесть сотых линии, меньше нашей трехлинейки. Обычно уменьшением калибров баловались японцы. Ага, внизу рисунок патрона и надписи: «Арисака», 6,5 мм. Но винтовка не японская. Похоже на какой-то автомат. И автомат знакомый, особенно деревянная рукоятка впереди секторного магазина.

Посмотрел на автора: Федоров В. Г., 1909 год. Все понятно, чертеж винтовки полковника Федорова Владимира Григорьевича. Он вначале экспериментировал с винтовкой капитана Мосина, но потом забросил это дело как неперспективное. Создал свою систему. И она на чертеже. Помню я ее. Прицельная дальность всего четыреста метров. Автоматика основана на отдаче ствола и рычажном запирании затвора.

Принцип отдачи ствола использован в пулемете Максима, но там сильный патрон, и пулемет стреляет чуть ли не на три километра. А тут всего четыреста метров. Автомат Калашникова и тот на восемьсот метров лупит.

В моем мире Федоров мучился с этой системой чуть не до 1930 года, а потом ее забраковали подчистую. Кроме своего автомата, Федоров в составе коллектива конструкторов работал над усовершенствованием пулеметов и на этом его творческая деятельность обрывается. Были еще какие-то эксперименты по совершенствованию сабель и шашек. Когда искали, кто и в чем отличился и был первым в мире, то порох изобрели китайцы, ну а советские специалисты в лице генерал-майора Федорова создали первый в мире автомат, так же как инженер Попов первым в мире изобрел радио и телефон.

Федорова можно было понять. Он работал над проблемой, куда приткнуть японские винтовки «Арисака» и патроны для них, которые царское правительство закупило в довольно большом количестве, и они без дела валялись на складах.

Я доложил, что представленная на чертеже система неперспективная по причине несоответствия избранной автоматики типу патрона, а избранный патрон пригоден только для стрельбы из винтовки или для стрельбы из пулемета Максима со стволом калибра 6,5 мм.

Автоматическое оружие скоро станет самым востребованным видом оружия, и все опасения, что на них не хватит патронов, абсолютно беспочвенны.

Для автомата нужно разрабатывать специальный патрон ходового калибра для нашей страны, то есть три линии или 7,62 мм.

Патроны для автоматического оружия давно разработаны и не нужно открывать Америку. Это пистолетные патроны 38-го калибра (девять миллиметров) типа «парабеллум» и патроны 30-го калибра (семь целых шестьдесят две сотых миллиметра) типа «маузер». Есть американские патроны 45-го калибра (одиннадцать целых и сорок три сотых миллиметра) типа «кольт», но они для нашего автоматического оружия не нужны.

Автоматы с пистолетными патронами так и будут называться пистолет-пулеметами. Автоматика в них основана на отдаче свободного затвора.

Пистолет-пулеметы являются оружием ближнего боя, и для них достаточно двухсот-трехсот метров прицельной дальности стрельбы.

Я взял карандаш и набросал схемы пистолета-пулемета системы Судаева образца 1943 года и пистолета пулемета МP-40, который все ошибочно называют «шмайсером».

В уголке я нарисовал схему советского пистолета Макарова, использующего систему отдачи свободного затвора. Отличный пистолет. Ему бы использовать патроны «парабеллума» или «маузера», цены бы ему не было.

Иноземцев и Скульдицкий смотрели на меня с удивлением.

«Ни хрена себе поручик, – вероятно, думали они, – откуда он все это знает?»

– А откуда вы все это знаете? – спросил меня полковник Иноземцев.

– Как вам сказать, – затруднился я с ответом, – читать чертежи должен любой человек с высшим или средним техническим образованием, ну, и у человека должна работать фантазия и способность совершенствовать те системы, которые очень сложны и в силу своей сложности не применяются, хотя заложенная в них первоначальная идея весьма перспективна.

Глава 46

– Господин поручик, – спросил меня полковник Иноземцев, – что вы бы сделали, если вам поставили задачу в короткий срок перевооружить армию?

– Извините, господин полковник, – сказал я, – ребенок рождается через девять месяцев после зачатия, и только к семнадцати годам он вступает в большую жизнь, не зная, куда приложить свою силушку. Если бы было десять лет в запасе, то можно было собрать всех Кулибиных и научить их делать то, что надо. А я чувствую, что времени у империи и ЕИВ в обрез. Поэтому нужно смотреть на то, что уже сделано в мире, и копировать эти образцы для своей армии. Третьего не дано. Затем, изменение тактики действий войск в связи с применением новой техники и вооружения. Реформу армии придется проводить в особых условиях.

– Господа, вынужден вас оставить, – сказал полковник Иноземцев, – через пять минут должен быть на докладе у главноначальствующего. Прошу подождать меня в приемной.

Мы встали и вышли из кабинета, устроившись в приемной.

– Господин подполковник, – обратился я к Скульдицкому, – не можете ли объяснить, что здесь вообще происходит?

– Что тут объяснять, – сказал начальник жандармского управления, – идут ваши смотрины. Из канцелярии ЕИВ пошла команда проверить ваши способности на предмет предвидения будущего. По старинке поручили это Отдельному корпусу жандармов. Мы хотя сейчас и подчиняемся департаменту полиции, но раньше нашим начальством было Третье отделение ЕИВ канцелярии. Вот мы и обеспечили выполнение указания. Но нужно еще и военное сопровождение, так как опасность войны в Европе не уменьшается, поэтому была задействована канцелярия ВУК Главного штаба. И, самое главное, все это делается с подачи святого старца, вхожего к наследнику цесаревичу и матушке-государыне.

– Заумно все сделано, Владимир Иванович, – сказал я. – Чуть что, Кассандру под нож и все шито-крыто. Трудно сказать, на каком участке цепочка порвалась.

– Ну, что вы, Олег Васильевич, – сказал примирительно подполковник Скульдицкий, – приближение к трону и выход в верха – это ли не есть продолжение блестящей карьеры.

– Про эти верха все русские поэты говорили по-разному. Возьмите двух Александров Сергеевичей, – сказал я. – Минуй нас пуще всех печалей / и барский гнев, и барская любовь. Или: Беда стране, где раб и льстец / одни приближены к престолу, / а небом избранный певец молчит, / потупя очи долу.

– Откуда вы все это знаете? – удивился Скульдицкий.

– Historia est magistra vitae, – сказал я.

– Чего?! – возмутился жандарм.

– История – учительница жизни, – сказал я. – Кто-то из древних сказал, кто-то записал, авторство неизвестно, но истина в истории так и осталась.

– Что же вам история такого насоветовала, да еще на латыни? – саркастически спросил подполковник Скульдицкий.

– Nullus est, qui stare non possit, – сказал я.

– А это еще чего? – начал сердиться Скульдицкий.

– Нет такого гуся, который не умел бы стоять на одной ноге, – также бесстрастно сказал я. Видно было, что с латынью в гимназии у него дружбы особой не было. А кто эту латынь знает? Врачи, да и то только в пределах названия болезней и названия трав и лекарств.

– А это как прикажете понимать? – у подполковника, похоже, начался заворот мыслей. И, если сказать начистоту, то любой человек моего времени тоже по-разному бы понимал эту пословицу. – То ли вы кого-то хотите назвать гусем, то ли вспоминаете Рим, который спасли гуси, намекая на нас, как на спасителей Отечества?

– Что вы, господин подполковник, – сказал я примирительно, – разве мог бы я проявить такую бестактность по отношению к человеку, старшему меня по возрасту, по чину и по положению. Я выучен стоять на одной ноге и поэтому действую в рамках присяги и воинских уставов.

– Ах и хитрец же вы, – засмеялся подполковник, – вам пальца в рот не клади.

«Adeo in teneris consuescere multum est, – подумал я про себя. – Вот как много значат приобретенные смолоду знания (Вергилий). И откуда мне все это набилось в голову. Похоже, все от того, что мне где-то в этих краях стукнули по черепушке и что-то там включили».

– Да, кстати, Олег Васильевич, – сказал подполковник, – вашего крестника выписали из больницы с диагнозом «здоров». Шизофрения излечилась полностью, хотя я в этом очень сомневаюсь. Амнезия у него не прошла, но зато он научился всему, что нужно для нормальной жизни, и сейчас занимается с репетитором по программе гимназии. Ему как больному, не имеющему родственников, помогает Российское общество Красного Креста.

– А как дела с вашим крестником по фамилии Кочергин? – запустил я стрелу в отношении уголовного «дедушки» в роте учебного обеспечения.

– Нашелся крестник, слава богу, – перекрестился подполковник, – опознан в числе трупов налетчиков на команду по перевозке финансов в Пермской губернии. Прямо в лоб пулю влепили. Был человек – была с ним проблема. Не стало человека – и не стало с ним проблемы.

В это время в приемную вошли начальник штаба округа и полковник из Главного штаба.

– Прошу заходить, господа офицеры, – пригласил нас в кабинет генерал-лейтенант Тихменев.

Когда мы все сели, генерал сказал мне:

– Вот, господин поручик, полковник Иноземцев предлагает вам продолжить службу в канцелярии ВУК Главного штаба. Его высокопревосходительство, я и ваши прямые начальники не возражают. Что вы об этом думаете?

– Ваше превосходительство, – сказал я, – благодарю за высокое доверие, но кем я буду служить в Главном штабе? Копиистом, подканцеляристом? Прошу меня понять, здесь я командир роты, у меня в запасе есть не менее трех лет, чтобы при благоприятном стечении обстоятельств поступить в Николаевскую академию ГШ и продолжить военную карьеру на командных должностях.

Генерал перевел взгляд на полковника Иноземцева и кивнул ему, типа, давай, продолжай, объясняй поручику, куда ты его зовешь с собой.

– Приношу свои извинения, ваше превосходительство, – сказал полковник, – но я не мог ничего сказать поручику без одобрения главноначальствующего генерал-губернатора Степного края. Мы предлагаем поручику Туманову должность консультанта канцелярии ВУК Главного штаба. Сначала без указания специализации, приставка будет позднее, после того, как определится, в какой области знаний он окажется более сильным. На этой должности он дослужится до подполковника. Потом видно будет. Возможно, что придется преподавать в академии ГШ.

– Ваше мнение, господин поручик? – спросил генерал Тихменев.

– Я согласен, – твердо сказал я.

– Хорошо, – сказал генерал, – вы свободны, господин поручик, генерал Медведев в курсе всего, доложите ему о вашем согласии, о всех дальнейших действиях вас известят по команде.

Я встал, четко повернулся и вышел из кабинета.

По дороге в корпус я размышлял. Похоже, что Григорий Ефимов действует и ему нужны помощники в столице. Ангелы небесные нужны. Или дьяволы в ангельских образах, чтобы не допустить гибели страны. Бабник, пьяница, охальник, а заботу о себе и о семье своей имеет. Больно красочно я тогда все ему описал.

В корпусе я доложил генерал-лейтенанту Медведеву о состоявшемся разговоре в кабинете начальника штаба округа и что я ответил согласием на сделанное предложение.

– Вот и славно, голубчик, – сказал генерал Медведев. – Вы у нас как образец быстрой карьеры, любимец Офицерского собрания, жалко вас отпускать, да только нужно вам ехать на труды во славу Отечества. Подполковнику Шмидту я отдам распоряжение о подготовке документов, а пока в роту. Дело затянется на пару месяцев. Хорошенько подготовьте подпоручика Токарева, а замену вам мы найдем, начинают прибывать молодые офицеры.

Дома я по секрету сказал Марфе Никаноровне, что мы скоро переедем в Санкт-Петербург к моему новому месту службы. Через пару месяцев начнется новый этап нашей жизни. Что-то нас там ждет? Марфа Никаноровна, жившая постоянно на одном месте и выезжавшая только в соседнюю губернию для обучения, была сильно взволнована. Как же, из провинции в столицу. Этот же вопрос тревожил и меня, чтобы не сказать потом:

– А как все хорошо начиналось. Вызывают в Москву…

Глава 47

Вызов пришел через полтора месяца. Для всех, кроме нас с Марфой Никаноровной и моих начальников с начальником жандармского управления, это было как гром среди ясного неба.

Для роты я устроил чаепитие и попрощался с солдатами, с которыми прослужил больше одного года, начиная с первой ночи в казарме в солдатских погонах и уезжая поручиком в золотых погонах. Бывает. Мне на память преподнесли сигаретницу-папиросницу из капа-корня. Это полированная коробка, если приподнять коробку, то открывается прорезь и при опускании коробки в прорези появляется папироса. На коробке была прикреплена пластинка с гравировкой: «Господину поручику Туманову О. В. от роты учебного обеспечения кадетского корпуса. Июнь 1910 года».

Зорьку я передал с рук на руки подпоручику Токареву. Разве можно о ней сказать, что она животина бессловесная? Мне кажется, что она поняла, в чем дело, тяжко вздохнула, положила свою голову мне на плечо и стояла так, пока я рассказывал о ней подпоручику. Как всякая военная лошадь, она понимала, что всадник выделен ей не навечно, а на какое-то время и нужно будет привыкать к новому седоку. Когда я был на выходе из манежа, она легонько заржала, призывая меня, и я обернулся и помахал ей рукой. Прощай, мой верный конь…

Затем мы посидели в ресторане с Иннокентием Петровичем и Ивановым-третьим с женами.

В офицерском собрании мне устроили чествование по случаю перевода. Был добрый товарищеский вечер, во время которого офицеры преподнесли мне серебряный портсигар с монограммой в виде латинской буквы «T», на которую наложена буква «O», а в этой букве буква «V» с намеком на победу «Victoria». Tumanov Oleg Vasilievitch.

22 июня 1910 года поездом мы выехали в Петербург по Транссибирской железнодорожной магистрали (ТСЖМ).

Дорогу описывать не буду. Ничего особо интересного не было. С нами в купе ехал коллежский асессор4 по министерству просвещения с супругой. Люди попались интеллигентные, скромные, и мы быстро нашли общий язык по темам, совершенно не касающимся политики и военной службы.

Асессор был некурящий, а я периодически выходил в коридор купейного вагона покурить. И вот что мне бросилось в глаза. Вдоль дороги стояли домики железнодорожников, аккуратненькие, с огородами, обязательной черемухой возле дома. Полустанки, станции, складские помещения, штабеля шпал и рельсов. Так и казалось, что я еду в свое время по этой же дороге и все эти здания я уже неоднократно видел, только в мое время вдоль дороги валялись остовы строительной техники, как будто здесь шли ожесточенные бои, а аккуратные домики превратились в трущобы и вдоль дороги лежали поваленные деревья и зияли вырытые ямы.

До Москвы мы ехали четверо суток с небольшим. Пили чай на завтрак, ходили в вагон-ресторан обедать, пили чай на ужин. На больших станциях ходили гулять по перрону. Мы с Марфой Никаноровной не стремились покупать еду у торговок, и наши соседи тоже последовали этому примеру. Не хватало еще в дороге заполучить расстройство желудка и часами сидеть в туалете. Правда, у меня есть действенный рецепт по этому поводу. Берете сто граммов водки, чайную ложку соли. Размешиваете соль в водке и выпиваете. Расстройство желудка как рукой снимает. Конечно, дозу водки можно сократить. Раствор этот не пьянит. Кто знает химию, тот поймет, что в результате реакции цэ два аш пять оаш с натрий хлор получается соляная кислота, которая является эффективным средством против диспепсии.

В Москве мы расстались с попутчиками и во второй половине дня сели в поезд до Петербурга по Николаевской железной дороге.

Утром часов в девять до полудня мы приехали в Санкт-Петербург. Вещей у нас было немного. Все громоздкое мы отправили малой скоростью.

Носильщик подвез наши вещи до извозчика, а извозчик довез нас до меблированных номеров в районе Дворцовой площади, где находилось здание Главного штаба.

Меблированные номера – это та же гостиница. Даже в то время их называли просто – меблирашки, как будто чувствовали, что будет с Россией в двадцать первом веке. Наша комната находилась в доходном доме на Невском проспекте, дом 92, и называлась «Сан-Ремо».

Приведя себя в порядок, мы вышли погулять по улице и осмотреться в новом для нас городе.

На следующий день я уже был в Главном штабе и нашел полковника Иноземцева.

Вместе с ним мы ходили представляться начальнику ВУК. Оттуда в кадровый отдел, где я сдал предписание. Там уже без меня оформили на должность и сделали выписки из приказа для тыловых и других служб.

Первый день прошел как в тумане. Я с кем-то здоровался, кому-то представлялся, улыбки, звон каблуков, аккуратные мундиры, прически с пробором в ниточку, нафабренные усы.

Мне было дано трое суток на обустройство и рекомендован дом для снятия квартиры. Мы сняли небольшую квартиру из двух комнат на третьем этаже и получили наш нехитрый багаж. Марфа Никаноровна занялась обустройством нашего быта, а я отправился на службу.

Мне отвели место в небольшом кабинете, где уже размещались три офицера в званиях штабс-капитан. Чем они занимались, я не знал, да и они не интересовались, какое задание мне дали. Меньше знаешь, крепче спишь.

Мои сослуживцы устроили для меня экскурсию по Главному штабу. Пара слов о нем.

Управление первого генерал-квартирмейстера. Ведает устройством и образованием войск в мирное время и службой офицеров Генерального штаба.

Управление второго генерал-квартирмейстера. Занимается подготовкой к войне, военной статистикой и мобилизацией. Оперативное отделение разрабатывает планы обороны государства и боевой деятельности войск.

Управление дежурного генерала. Инспекция, прохождение службы, награды, пенсии и второстепенные задачи Генерального штаба.

Управление военных сообщений. Передвижение войск и воинских грузов.

Управление военно-топографическое. Астрономические наблюдения, геодезические, топографические и картографические работы военного ведомства. Работа с личным составом корпуса военных топографов.

Азиатская часть. Военное и военно-народное управление Кавказа, Туркестана, Сибирского и Приамурского округов.

Мобилизационный комитет.

Особое совещание по передвижению войск и грузов. Разработка вопросов совершенствования стратегической сети железных, шоссейных дорог, водных сообщений.

Структура огромная. Работников много, а все войны для России почему-то начинаются неблагоприятно.

Моим прямым начальником был полковник Иноземцев и моим первым заданием было рассмотрение проекта царь-танка самодеятельного конструктора инженера Николая Лебеденко, который создал себе конструкторскую лабораторию в Москве.

Царь-танк представлял собой лафет старинного орудия образца 1812 года, только колеса лафета были десять метров в диаметре, а заднее колесо было маленьким, около полутора метров. Между большими колесами на высоте восьми метров была нарисована бронированная башня с установленными там пулеметами.

Длина танка составляла семнадцать метров, ширина – двенадцать метров. Вес танка от сорока до шестидесяти тонн. Экипаж – пятнадцать человек.

Возникновению идеи положила конструкция азиатской арбы с огромными деревянными колесами, которая спокойно переезжала через арыки и другие препятствия в виде небольших ям и бугорков.

В пояснении указывалось, что проект одобрен Николаем Егоровичем Жуковским, ученым-механиком, основоположником гидро- и аэродинамики, заслуженным профессором Императорского Московского технического училища с участием инженеров Бориса Сергеевича Стечкина и Александра Александровича Микулина (которые являются родными племянниками профессора Жуковского).

Профессор Жуковский – это величина. Ему палец в рот не клади. Но он специалист в аэродинамике, а танки в аэродинамической трубе никто не обдувает и подъемную силу броневого листа тоже никто не вычисляет. Плохо, когда сапоги начнет тачать пирожник, а пироги печь сапожник. Жуковскому лучше изобретать самолеты, а не танки.

Инженер Микулин – в наше время известный конструктор авиационных двигателей. В частности, он автор двигателя для самолета ТУ-104. Инженер Стечкин – тоже специалист авиационного двигателестроения. А вот его племянник Игорь Яковлевич Стечкин – оружейник и создатель автоматического двадцатизарядного пистолета Стечкина, АПС, который может стрелять как одиночными выстрелами, так и очередями.

И эти двое тоже не специалисты в танкостроении. И древняя азиатская арба не может стать прототипом танка.

Отрицательные элементы танка. Маленькое заднее колесо, которое будет застревать в любом углублении на земле, как в окопе, так и в любой выгребной яме. На любом спуске танк превратится в неуправляемую гору железа, которую не в состоянии остановить никакие тормоза. Нужно только представить тормозные колодки у десятиметрового колеса. Любой подъем будет непреодолимым препятствием для танка. Для приведения царь-танка в движение необходима двигательная установка мощностью не менее пятисот лошадиных сил на каждое колесо, а это еще больше увеличит вес танка. Колеса со спицами ненадежны, в случае нарушения центровки они просто сомнутся под весом танка.

Все это я изложил в докладной записке, особо отметив, что инженером Лебеденко уже изготовлен деревянный макет царь-танка с механизмом от патефона. Игрушка может быть интересна как для детей, так и для высокопоставленных сановников, к которым может обратиться известный профессор и получить разрешение на реализацию проекта, впустую истратив большую сумму денег и пустив танкостроение по ошибочному для России пути.

Идея создания танка перспективна для военной мощи России, но параметры танка не должны превышать пяти метров в длину, четырех метров в ширину и трех метров в высоту. Для передвижения по пересеченной местности использовать широкие гусеницы, иметь противоснарядное бронирование, а на вооружении иметь не менее как трехдюймовую пушку.

Я знал, что пишу. В моей жизни Николаю Лебеденко не без протекции профессора Жуковского удалось пробиться к самому царю с деревянной игрушкой на патефонном приводе. И ЕИВ вместе с инженером целый день игрались с этой игрушкой, создавая ей препятствия из книг, диванных подушек, а в конце дня царь пожаловал инженеру двести тысяч рублей личных денег на постройку металлического монстра, закрыв дорогу всем имеющимся проектам и отбросив Россию назад в сравнении с другими странами – участниками Первой мировой войны.

Глава 48

Моя докладная записка быстро прошла все инстанции и была вынесена на обсуждение ВУК. И докладчиком назначен я! Это уже нечто.

Вероятно, Иноземцев Николай Петрович расписал меня в стихах и красках, если только что переведенного поручика из провинции назначили докладчиком по очень серьезному вопросу на комитете, который находится под председательством начальника Главного штаба и состоит из всех начальников управлений, начальника Академии Генерального штаба и десяти членов по Высочайшему назначению.

Это означает, что мой доклад разойдется по инстанциям и будет известен в высших кругах. Если доклад будет удачным, то карьера для полковника Иноземцева и его помощника обеспечена, если случится неудача, то поручика из провинции могут задвинуть обратно в провинцию и забыть о нем навсегда.

Мой доклад был небольшим, всего лишь пятнадцать минут и чертежниками из канцелярии комитета были подготовлены схемы царь-танка, мою схему танка как прототипа танка Т-34 и схему танка «Вездеход» конструктора Александра Пороховщикова, который бился со своим проектом во все двери. Этот танк в моем докладе не упоминался, но был припасен на случай возможных вопросов по нему. Кстати, в моем времени этот конструктор занимался конструированием самолетов, был дважды репрессирован и в 1941 году все-таки расстрелян как враг народа. Дед знаменитого советского киноактера Александра Пороховщикова.

Доклад был назначен на 30 августа. В назначенное время я вошел в конференц-зал. Слово мне предоставлял заместитель начальника Главного штаба, так как с марта 1909 года и по март 1911 года Главный штаб обходился без начальника в связи с бюрократической чехардой при назначении высших должностных лиц. Только в марте 1911 года начальником Главного штаба был назначен бывший командир 5-го армейского корпуса генерал от инфантерии Михневич Николай Петрович. В мое время после Октябрьской революции Михневич поступил на службу в РККА. Преподавал на Первых Петроградских артиллерийских курсах, в Артиллерийской академии (1919–1925). Умер в 1927 году.

Свой доклад я построил так, что отдал должное проекту царь-танка, как азиатской арбе, выполненной в металле, но без учета того, сколько нужно ослов или верблюдов, чтобы тянуть эту арбу.

Оглушительный смех прервал мое выступление.

Я рассказал, что изобретатель уже сделал маленькую деревянную модель своего танка с пружинным двигателем от граммофона. И эта игрушка шустро бегает и преодолевает препятствия, приводя в восторг детей. А если эту игрушку сделать из броневой стали, то она не сдвинется с места, потому что не известно, сколько потребуется патефонов для приведения ее в движение. Я не думаю, что после такого заключения Лебеденко со своей игрушкой прорвется в покои ЕИВ.

Я также доложил, что танк является прекрасной мишенью, возвышающейся на десять метров на любой местности, и будет уничтожен вторым выстрелом из любой полевой пушки, а потерявшие центровку колеса из-за поломки или повреждения спиц сомнутся, как японский зонтик.

Я уважаю труды профессора Жуковского и его племянников, но им лучше сосредоточиться на вопросах авиации, так как в этом вопросе наша страна отстает. Еще я предлагаю найти хорошего конструктора, который построит действительно перспективный тип бронированной машины, и я развернул рисунок танка Т-34, указав его примерные тактико-технические данные.

– Господин поручик, а вам знаком проект гениального конструктора Александра Пороховщикова? – задал вопрос один из генералов, членов комитета.

– Так точно, ваше превосходительство, – ответил я, – эта модель полезна тем, что она выявила многие недостатки, которых нет в представленном мною прототипе танка. Индивидуальный «вездеход» Пороховщикова, который застревает в неглубоком снегу и буксует в грязи, не сможет сыграть в современной войне существенной роли, разве что только для развлечения находящихся на позиции нижних чинов. Я бы предложил сделать стальные кирасы для штурмовых подразделений, которые будут прорывать оборону противника и снабдить всех солдат стальными шлемами с забралами, то есть второй защитной пластинкой, которая наверняка защитит от попадания пули в голову солдата. И времени на это мало. Япония аннексировала Корею, ущемив наши интересы на Дальнем Востоке. На Балканах Черногория объявила себя независимым королевством, выйдя из сферы влияния Австро-Венгрии. В Копенгагене прошел Конгресс Второго Интернационала, который объединяет социал-демократов, пытающихся превратить любую войну в социалистическую революцию. А России нужна победоносная война, чтобы поразить врагов внешних и внутренних.

Я сделал наклон головы в сторону председательствующего, показывая, что доклад окончен.

Сначала была тишина, потом моему выступлению поаплодировали. Чего-то я часто стал получать аплодисменты. А это все потому, что в школе хорошо учился, в училище тоже и старался читать как можно больше книг, утоляя все возрастающий интерес к новым знаниям.

Мой доклад не остался без внимания. Полковник Иноземцев стал генерал-майором и руководителем научно-технического отдела, а мне был пожалован чин штабс-капитана с назначением на должность старшего консультанта в этом отделе и выделен отдельный кабинет.

С Марфой Никаноровной мы отпраздновали мое повышение.

– За будущего генерала, – засмеялась жена и сказала: – Никогда не думала, что смогу стать генеральшей.

Марфа Никаноровна устроилась младшим врачом-интерном в Мариинскую больницу и стала готовиться к экзамену на врача. В свободное время мы гуляли по городу, ходили в театры и вообще старались быть в курсе светской жизни столицы.

Мой кабинет стал быстро заполняться технической документацией с прожектами всего и вся, а изобретатели осаждали мой кабинет. Пришлось взять технического помощника старшего писаря Терентьева Христофора Ивановича, который делал опись прожектов, и я по этой описи разбирался, что первостепенно, а что маловажно.

Проект царь-танка забраковали окончательно и в нынешней истории уже не будет встречи конструктора с ЕИВ и их игр с деревянной моделью танка. Зато я познакомился с профессором Жуковским лично.

Его превосходительство действительный статский советник Жуковский Николай Егорович по приезде в Петербург пожаловал ко мне в кабинет лично при полном параде в вицмундире со звездой ордена Станислава первой степени и орденом Святого Владимира третьей степени на шее.

– Милостивый государь, – грозно начал он, – прошу объясниться по поводу того оскорбления, которое вы нанесли мне на заседании ВУК с разбором проекта царь-танка.

Вот они круги по воде. Прав был Козьма Прутков, когда сказал свое незабвенное: бросая в воду кирпичи, считайте круги, ими производимые, иначе ваше занятие будет пустым времяпровождением. У меня еще на следующую неделю назначена встреча с полковником Федоровым, изобретателем автомата.

Я быстро встал, предложил профессору Жуковскому стул и отправил помощника в буфет за двумя стаканами хорошего чая с бутербродами. В буфете меня знали и никогда и ни в чем не отказывали, зная мою щепетильность в уплате всех долгов.

– Ваше превосходительство, – сказал я, – искренне рад личной встрече с вами и поверьте мне, я никогда не допускал оскорбительных высказываний в адрес светила российской науки и родоначальника аэродинамики, которая еще принесет такую славу, о которой не догадываются наши современники. Авиация – это освоение безбрежного воздушного океана, и я верю, что скоро аэропланы всех систем будут бороздить небо, перевозя пассажиров и грузы, и во всем этом будет чувствоваться рука профессора Жуковского и его учеников.

А тут и помощник мой подоспел с подносиком с чаем и записочкой со стоимостью всего на нем.

– Ваше превосходительство, – начал я, но был остановлен профессором:

– Господин штабс-капитан, называйте меня просто по имени-отчеству.

– Хорошо, Николай Егорович, грядет большая война, в которой будут участвовать почти все страны мира. Если нам удастся избежать ее, то это будет благом, а если избежать не удастся, то нам нужно воевать, чтобы победить решительным ударом и натиском наших войск. А для этого потребуется помощь авиации. Военной авиации. Что вы скажете по поводу аэродинамики вот такой формы самолета-истребителя и бомбардировщика, – и я нарисовал самолет, который можно было бы назвать и «Лавочкиным», «Яковлевым», «Фоккером», «Мессершмиттом», «Харрикейном» и «Аэрокоброй».

– Так-так, позвольте взглянуть, – и Жуковский взял мой листок бумаги. – Интересная компоновка летательного аппарата. А какое у него покрытие?

– Покрытие может быть любым, – сказал я, – от пропитанного лаком перкаля до тонкого листового алюминия. А вот это вид самолета с фронта, а это сверху, – и я быстро нарисовал схему. Для специалиста это сразу понятно, в чем тут дело. – Инженеры Микулин и Стечкин специалисты по двигателям и могли бы создать двигатели для этих самолетов, которые будут развивать скорость до шестисот километров в час.

– Э, батенька, – погрозил мне пальцем профессор, – таких скоростей человечество достигнет не раньше чем через сто лет, но попробовать нужно.

– Николай Егорович, – спросил я, – а вы не рассматривали вопрос подъемной силы несущего винта для создания летательного аппарата вертикального взлета и посадки?

– Как это подъемной силы несущего винта? – спросил профессор. – У винта есть тянущая и толкающая способность.

– Правильно, – согласился я, – при горизонтальном полете так и происходит. Но когда летательный аппарат летит вертикально вверх, то включается подъемная сила винта, создающая разрежение воздуха сверху и уплотнение воздуха снизу. Лопасть винта – это то же самое крыло. Представьте, что у летательного аппарата нет крыльев, но сверху на валу мотора установлены четыре крыла-лопасти, создающие подъемную силу и поднимающие аппарат в воздух, – и я нарисовал схему вертолета.

– Так, все, хватит, – сказал профессор, – мне на сегодня достаточно информации. Мне нужно все обдумать. Эти бумаги я забираю с собой, – и он сгреб все мои рисунки. – В воскресенье прошу в семь часов пополудни с супругой пожаловать на обед, вот моя визитка.

Он повернулся и пошел к двери, не прощаясь, но у двери остановился и сказал:

– Хотите работать со мной главным специалистом по идеям?

– Спасибо, профессор, вы работаете в Москве, а я уж лучше у себя в Петербурге, здесь столько много идей, и я иногда чувствую себя таким неграмотным, что приходится обращаться за консультациями к светилам науки.

Из рассказа Терентьева

Я хорошо помню те времена, когда начал работать у его благородия.

– Смотри, – говорил мне начальник канцелярии, надворный советник, у которого в подчинении были все нестроевые писаря. – Твой будущий начальник человек таинственный и с большими связями. За один день стал из рядового зауряд-прапорщиком и получил в командование роту, а после окончания военного училища сразу стал поручиком. У него такие связи, что и ты можешь человеком стать рядом с ним, а можешь и вообще в арестантские роты попасть. Лови каждое его движение и впитывай все, что он знает. В будущем пригодится.

Работа была несложной. Нужно упорядочить все документы, занести их в учетную книгу и знать, где и что лежит.

Почерк у меня был приличный, поэтому я сразу писал письма под диктовку, и получалось красиво и без помарок.

Когда в наш кабинет ворвался статский генерал Жуковский с блестящими погонами и золотыми орденами, я, признаться, оробел и был рад, что меня отослали за чаем с бутербродами. Помощником у буфетчика был мой старый знакомый и он делал для его благородия бутерброды из нежирного мяса, так как вареное сало мой начальник на дух не переносил, а вот сало соленое и копченое ел с большим удовольствием.

Когда я вернулся в кабинет, то его благородие с профессором оживленно беседовали, и было видно, что профессор находится в хорошем расположении духа. Чай вообще сделал обстановку встречи непринужденной, и расстались они как старые друзья.

Полковник Федоров поначалу тоже был очень грозным, но когда они углубились в чертежи, то обо мне совсем забыли и расстались как два добрых знакомых. Надо же, вроде бы речь шла о закрытии проекта, а все кончилось добром.

Глава 49

«Обед» – наиболее почетный вид приема. Проводится в промежутке между 19.00 и 21.00. Форма одежды – парадная (фрак, смокинг, вечерние платья). Меню: холодные закуски – только по одному рыбному или мясному блюду и овощные салаты. Затем подают бульон с гренками, за ним какое-либо мясное блюдо. Могут быть два горячих кушанья, одно из них рыбное. Обед заканчивается десертом. До этого убирают всю посуду, которая была предназначена для предыдущей еды. В заключение подается чай, кофе.

Вопрос за вечерним платьем для Марфы Никаноровны. Оказалось, что в багаже было и вечернее платье. Конечно, оно не было вечерним, но длинным, и моя мастерица украсила его кружевами, на шею надела тонкую золотую цепочку, и получилось вечернее платье. Мне легче. Парадная форма она для всех случаев жизни, но надеть эполеты приятно. Я был не в форме Главного штаба, а в форме присвоенной мне указом ЕИВ армейской пехоты. Помните у Пушкина: «Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне». Правда, я уже не прапорщик, прапорщиком мне так и не пришлось побыть, зауряд-прапорщик – это все равно не прапорщик, но уже штабс-капитан и женатый.

День, назначенный для торжественного ужина, приходился на Рождество. Все ходили друг к другу в гости, поздравляли с праздником и веселились, как могли.

С приглашениями нужно быть поосторожнее. Здесь принцип дипломатический. Ты прибыл с визитом к начальнику. Ответного визита к тебе не будет. То же и со званым ужином к начальнику. А вот с приглашениями тебе равных, то на приглашение через какое-то время нужно отвечать взаимным приглашением. А для того, чтобы раздавать приглашения, нужно иметь условия для приема гостей. Нам пока рано принимать приглашения и звать к себе гостей. Это не провинциальный город, где нравы попроще.

Прием у профессора Жуковского был блестящим. В его просторной квартире в Петербурге собралось четырнадцать человек, то есть семь пар гостей. Чисто по-библейски. Вполне достаточно. Среди гостей блестел я своими золотыми эполетами и сверкал серебром эполет полковник Отдельного корпуса жандармов Петровас Сергей Васильевич. Мне его представили как человека, охраняющего тайны воздухоплавания.

Меня представили как блестящего инженера-теоретика, а возможно, и практика, почему-то избравшего себе поприщем канцелярскую работу в ВУК Главного штаба.

Мою жену ввели в женское общество, а мужчины удалились в библиотеку для поглощения аперитива (слабоалкогольный напиток, подаваемый перед едой и вызывающий аппетит, слюноотделение и улучшающее пищеварение) и табачного дыма, извлекаемого из горящих папирос и сигар.

Я аперитивами не увлекаюсь, выпьешь какую-нибудь гадость, отбивающую вкус, а потом все напитки пьются как одно и то же, зато утром такое похмелье, что не приведи господь. Лучше сразу выпить рюмочку водки, и все пойдет само собой.

Хозяин, действительный статский советник Жуковский, спросил меня, как я представляю себе авиацию будущего. В мое время соотечественники шли напролом неведомыми путями, которые уже были открыты на Западе, и, возможно, там у них был такой же странный человек, который появился неизвестно откуда и везде лез со своими советами.

Я сказал, что авиация будущего будет разделена на военную и цивильную, то есть гражданскую. В военной авиации будут самолеты-истребители, уничтожающие самолеты противника, самолеты-бомбардировщики, уничтожающие объекты на вражеской территории, самолеты-разведчики, транспортная авиация и учебные самолеты. В цивильной авиации будут пассажирские и грузовые самолеты. Для авиации нужно строить аэропорты, аэродромы с бетонными взлетно-посадочными полосами, ангары для самолетов, мастерские. Также нужны авиастроительные заводы, конструкторские бюро и учебные заведения для подготовки летчиков и инженеров по обслуживанию и ремонту самолетов. Должна быть международная кооперация, чтобы обеспечить полеты авиации в разные страны.

– М-да, – сказал профессор, – на фоне того, что вы перечислили, мои исследования по аэродинамике являются просто сущей безделицей.

– Что вы, Николай Егорович, – успокоил я его, – именно без ваших исследований не будет ничего из того, о чем я вам тут нафантазировал.

И тут нас позвали к столу. Стол был сервирован по-домашнему. Был изысканный салат оливье в маленьких салатниках. Маленькие пельмени, сказали, что уральские. На второе горячее блюдо котлета купеческая с грибами. На десерт чай с малиновым вареньем, причем ягоды в варенье были практически целыми.

Десерт был накрыт для женщин в стороне от основного стола, а мужчинам в библиотеке. Там же стояла и бутылка водки с закуской из канапе с мясом.

– После сытного обеда, то есть ужина, по закону Архимеда, – сказал хозяин, – перед чаем полагается пропустить по рюмочке за наш сплоченный творческий коллектив. Как нам рассказал господин штабс-капитан, задачи перед нами стоят грандиозные. Мы должны вытянуть авиацию на первое место в мире! И вас, господин Туманов, мы просим быть консультантом в решении авиационных проблем.

– Господа, – взмолился я, – какой же из меня консультант? Я профан во всех вопросах, так, кое-что где-то читал, что-то видел, а все остальное это обыкновенная фантастическая экстраполяция изобретений с моим представлением будущего.

– Нам и нужен такой консультант с фантазиями будущего, – запротестовали коллеги Жуковского. – Вы посмотрите на господина Жюля Верна из Французской Республики. Все, о чем он писал, считалось фантазиями, а сейчас все это вокруг нас. С 1905 года после его ухода у нас нет таких писателей-фантастов, которые могли бы предвидеть будущее, предложить ученому миру направления научных и технических исследований и организовать мировое соревнование, кто получит приоритет в производстве.

– Господа, естественно, я буду поддерживать нашу науку и технику и подсказывать по мере своего опыта и фантазий, – сказал я. – Но я еще скажу вам, что нужно внимательно следить за результатами работы ваших коллег за рубежом и использовать эти наработки. Они внимательнейшим образом следят за нами, используют наши наработки, и никто и не собирается говорить о нашем приоритете. Когда начнется война, будет не до приоритетов, господа. Речь пойдет о жизни и смерти. Разве математики не используют методики решения задач, открытые другими математиками? Насколько я знаю, для решения теоремы Пуанкаре придется использовать много математических наработок, и победителем будет тот, кто решит эту проблему первым. Плотник учится у плотника делать венец в виде ласточкиного хвоста. Стоматологи обмениваются приемами лечения зубов. Очень интересны опыты с радиоактивными элементами, которые проводят супруги Кюри. А работы господ Резерфорда и Рентгена могут вызвать революцию в тех областях, о которых мы сегодня и не догадываемся. Британский микробиолог Александр Флеминг проводит очень интересные исследования с культурами грибов. И еще я хочу сказать, что основой всех наук будет математика. Она даст толчок всей научной мысли в мире. Хотите пример? Весь Запад со второй половины прошлого века начал активно использовать логарифмические линейки для математических расчетов. Потребовалось примерно двести лет, чтобы внедрить в жизнь древнее изобретение наших предков. А у нас в России линейка еще не является непременным атрибутом инженерно-технического состава. Пройдет совсем немного времени, когда линейка уступит место электрической счетной машине, а потом эта машина превратится в маленькую коробочку, которая будет производить всевозможные математические расчеты и переводить человеческую речь с одного языка на другой.

Чего-то меня понесло. Хорошая водка, хороший ужин, ароматная папироса, внимающая компания интеллигентных людей, но все равно нужно соблюдать осторожность.

– Да, господа, – засмеялся я, – мне только дай волю для фантазий, я такого могу нафантазировать…

Мою иронию поддержали и стали обсуждать какие-то свои проблемы, хотя я слышал в обрывках разговоров фамилию Пуанкаре, Флеминга и Ричарда Деламейна, который оспаривал свой приоритет в изобретении плоской и прямоугольной логарифмической линейки.

Мы остались вдвоем с полковником Петровасом.

– Знаете, господин штабс-капитан, – сказал он, – подполковник Скульдицкий очень верно охарактеризовал вас как человека с энциклопедическими знаниями, в том числе и в вопросах политики. Не подскажете, чьих политических рук это дело, – и он протянул мне сложенный на четыре части листок бумаги формата А5.

На листе было напечатано стихотворение. Шрифт немного неровный, крупный и качество печати такое, как будто это печатали на коленке или печатник был неопытным.

Самовластительный Злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Читают на твоем челе

Печать проклятия народы,

Ты ужас мира, стыд природы,

Упрек ты Богу на земле.

Питомцы ветреной Судьбы,

Тираны мира! трепещите!

А вы, мужайтесь и внемлите,

Восстаньте, падшие рабы!

– А что говорят ваши специалисты, господин полковник? – спросил я.

– Все склоняются к тому, что это проделки социал-демократов, – сказал полковник, – и кто-то из молодых поэтов стал работать с ними. Стихи крамольные, можно сказать народовольческие, и призывают к террористическим актам против ЕИВ и всего августейшего семейства.

– Сдается мне, господин полковник, – сказал я, – что стих этот написал гордость всея России, известный пиит Пушкин Александр Сергеевич. Ода его называется «Вольность». Пусть специалисты проверят, может, я в чем-то и ошибаюсь, но она была написана про казненного короля Франции Людовика.

Глава 50

Новый 1911 год мы встречали в кругу семьи, то есть вдвоем.

Я всегда недопонимал сущность этого праздника. Это примерно как день рождения. Ура, смотрите все – это я родился! Мне стало на год больше, и я стал на один год ближе к своей смерти.

В славянские времена все было по-другому. Славянский Новый год или Новолетие приходится на 14 сентября. Этот день является первым днем нового церковного года – индикта.

Осенью завершались работы в поле и начинались за-сидки (работа в избах при огне) по обработке урожая. В этот день вечером гасили старый огонь в доме, а ранним утром зажигали «новый».

14 сентября славяне обходили все поля с особыми песнями и закличками, чтобы в будущем году урожай был хорошим. В этот же день перебирались в новые построенные дома и справляли новоселье.

К этому дню заканчивали все торговые и хозяйственные договоры и сделки, уплачивали дани, оброки и пошлины.

В Новолетие проводились обряды «пострига» в воинство и крестьянство детей, достигших возраста 3–4 лет. Это тоже сопровождалось празднествами и гуляниями. Если говорить попросту, то это все равно как человек получает новый чин или орден, и он это дело празднует. Точно так же и при назначении на новую должность. Это действительно праздник. А что Новый год нам приносит? Ничего. Новый год можно назначать на любой день и ничего от этого не изменится.

Славяне люди хитрые, и они, несмотря на все притеснения церковников, оставили себе праздник, который назвали Проводы зимы и наступления весны.

И что-то мне вдруг вспомнилось, что в мое время 14 сентября было совершено покушение на председателя Совета министров Российской империи Петра Аркадьевича Столыпина. Надо спасать мужика, он может изменить историю и направить Россию по особому пути.

Китайцы празднуют Новый год по лунному календарю в один из дней между 21 января и 21 февраля и называют это праздник Праздником весны (чхунь цзие). Празднуют его пышно и целую неделю, заканчивая празднества в Праздник фонарей, отмечая пробуждение природы и подготовку к новому сельскохозяйственному году, обеспечивающему китайцев едой и приносящему богатство.

Примерно так же празднуют в буддистских странах Монголии и Корее.

Мы с Марфой Никаноровной сидели за столом, пили вино (она) и желали друг другу здоровья и исполнения всех желаний. В полночь мы встали и чокнулись рюмками, возвещая приход Нового года в наш дом.

– Я представляю, что бы сказали мои родители, увидев нас с тобой вдвоем здесь, – сказала она. – Я до сих пор не верю, что мы вместе и будем вместе до конца.

Мы выпили еще, я закурил и сказал:

– Знаешь, на Новый год и в Крещение люди гадают, и я хочу погадать о нашем будущем. Смотри сама. Максимум года через три начнется большая война. Подготовка к ней идет полным ходом и остановить ее нельзя. Война продлится не менее трех лет и приведет к революции и гражданской войне, погубив десятки миллионов людей.

– Откуда ты все это знаешь? – шепотом спросила меня Марфа Никаноровна.

– Я не знаю, – сказал я, – я гадаю и думаю, как это можно предотвратить или перенести все с наименьшими последствиями для нас с тобой.

– И как все это будет? – спросила меня жена.

– Не знаю, – сказал я, – но твоя профессия врача будет особо востребована в этот период. Полевая хирургия будет заглавной, а ты у меня специалист по разным травмам. Мужчин призовут в армию, и самые большие потери будут у рядовых и необученных. Мне, как офицеру, более или менее ясно, как нужно выживать на войне. Я хочу сказать, что нам с тобой сейчас пока рано заводить детей, чтобы не обречь их на страдания войны. Лет через десять мы все еще будем молоды и способны завести дом, полный детей.

Марфа Никаноровна прислонилась к моему плечу и заплакала. Я гладил ее голову и утешал, что все еще может повернуться по-иному.

– Мне через десять лет будет сорок пять, – плакала моя жена.

– Перестань плакать, – говорил я, – ты что, забыла: сорок пять – баба ягодка опять.

Поплакать иногда полезно. Стресс снимается и слезные протоки прочищаются.

Главный штаб после новогодних и рождественских каникул в работу втягивался медленно. Начальникам тоже нужно отдохнуть, а подчиненным не резон тревожить начальнические размышления о грядущем.

Меня вызвал к себе генерал-майор Иноземцев и спросил, известно ли мне о таинственном событии в районе реки Подкаменная Тунгуска. И что я об этом думаю.

Я ответил, что событие произошло в июне 1908 года и, по моему мнению, в этом районе произошел взрыв огромного метеорита.

– Свидетели говорят, что вокруг повалены деревья и никаких пожаров в тайге не было. Какой же это взрыв? – спросил меня начальник.

– Когда летит пуля, то она сжимает перед собой воздух, иначе бы она летела не на километр, а на десять километров, – начал объяснять я. – А метеорит над Тунгуской был огромным. Он так же сжимал перед собой воздух, а сзади у него не было воздуха, так как он не успевает лететь за метеором. Разница давлений привела к огромному взрыву, когда огонь полетел назад, а впереди образовалась сильнейшая звуковая волна, которая и повалила деревья без всяких пожаров.

– Заумно, господин штабс-капитан, – сказал генерал-майор. – Очень заумно. Общение с профессором Жуковским явно идет вам на пользу. К нам по линии министерства иностранных дел поступают заявки на разрешение провести изыскательские и исследовательские работы в этом районе для определения причин взрыва и поиска материальных следов. Как вы думаете, может нам стоит организовать войсковую экспедицию туда?

– Вряд ли нам стоит посылать туда экспедицию, – сказал я. – Там непроходимая тайга. Для того, чтобы доставить личный состав и необходимое оборудование, придется потратить много денег. Очень много денег. Комарья в этом районе столько, что слоны оттуда разбегаются, клещи размером с ладонь, а солдат без привычки вряд ли долго там выдержит. Потом, в том районе очень много суеверий, и каждая трудность будет подгоняться под это суеверие. Было бы целесообразным разрешить иностранцам отправить туда экспедиции, чтобы узнать, что они там нашли. А потом мы эти находки цап-царап себе.

– Хитро, а откуда слоны в Тунгусской тайге? – спросил генерал Иноземцев.

– Слонов там нет, ваше превосходительство, это я так, для образности сказал.

– Сегодня ожидайте полковника Федорова с чертежом своего автомата, постарайтесь переговорить с ним по-деловому, – сказал генерал, – если не будет получаться, вызывайте меня.

Полковник Федоров появился после обеда и снова с такими же претензиями, как и профессор Жуковский. У всех авторов и конструкторов излишне высокое самомнение. Они считают, что они гении, что вот это, предлагаемое к рассмотрению, – самое гениальное и любой критик – это ретроград, который совершенно ничего не понимает и заслуживает если не затрещины, то вызова на дуэль, на худой конец. Литератор начинает кричать, что примененное им слово является квинтэссенцией написанного им романа. Конструкторы не менее агрессивны в отстаивании своего детища. Допустим, он сделал лестницу с высотой ступеней в семьдесят сантиметров. По этим ступеням могут ходить только высокие люди с постоянной опасностью разрыва брюк в области промежности. И хоть кол ему на голове теши, все стоит на своем. Таких нужно гнать и забыть об их существовании, даже если в его изобретении было что-то и полезное. Чуть попозже придет другой изобретатель с тем же самым, но пригодным для всех.

Вошедшего полковника я приветствовал так, как и положено младшему по чину приветствовать старшего офицера.

Бросив чертеж на мой стол, он развернул его и грозно спросил:

– Так что же вам не нравится в разработанной мною схеме автомата?

– Господин полковник, – начал я свой ответ, – я знаю, что вам приходится быть привязанным к японскому патрону Арисака, взяв за основу автоматику пулемета Максима с коротким ходом ствола при отдаче выстрела. Такая система пригодна для мощного патрона и стационарного оружия. Использование этой системы в автоматической винтовке приведет к сильной отдаче в стрелка и снизит точность стрельбы. Для автоматической и самозарядной винтовки лучше использовать систему отвода пороховых газов из канала ствола в газовую камору, которые будут толкать газовый поршень с затворной рамой и затвором. Таким образом, можно одновременно создать автоматическую и самозарядную винтовки. Можно сделать отдельную затворную раму с затвором и отдельно толкатель с газовым поршнем.

Я нарисовал ему схему автоматики, которая применяется в автомате Калашникова.

– А вам разве не передали мои предложения по совершенствованию автомата? – спросил я.

– Нет, – хмуро ответил полковник Федоров, – мне устно передали, что вы полностью забраковали мою систему.

Я взял карандаш и снова набросал схемы советского пистолета-пулемета системы Судаева образца 1943 года, немецкого пистолета-пулемета МР-40 и советского пистолета Макарова, использующих систему отдачи свободного затвора.

– Господин полковник, – сказал я, – если вы сделаете хотя бы один из трех видов этого оружия, вы прославите себя на века своим именем на этом оружии. У меня есть некоторые мысли по конструктивным особенностям этих схем, и я с удовольствием поделюсь ими без какого-либо упоминания моего имени в этом деле.

Федоров ушел от меня в некотором успокоении, но я предполагал, что этой «Арисакой» ему еще проедят плешь.

Глава 51

Год начался с катастроф регионального масштаба.

В январе в городе-крепости Верный произошло землетрясение магнитудой десять баллов. Город был почти полностью разрушен. Среди населения многочисленные жертвы. Город Верный это раннее название города Алма-Ата, в котором я учился в пограничном училище. Город постоянно заливался селевыми потоками из урочища Медео и только после строительства дамб в середине шестидесятых годов опасность селевых потоков исчезла.

В середине февраля в Таджикистане произошел крупнейший горный обвал объемом в два с лишним миллиарда кубических метров горной породы на реке Мургаб, в результате которого образовались естественная плотина и Сарезское озеро. В мое время озеро наполнилось к 1926 году, создавая опасность прорыва в реки Пяндж, Аму-Дарья и далее мощным селевым потоком до Аральского моря, сметая все на своем пути.

Катастрофы и стихийные бедствия всегда были предвестниками крупных войн и многочисленных жертв. Как-будто Создатель, один раз напустивший на Землю очистительный Всемирный потоп, решил периодически напускать катастрофы и войны, чтобы обновлять население, но каждый раз убирая самых лучших представителей населения, производя массовую депопуляцию на земле.

В марте, когда началось раскручиваться знаменитое дело Бейлиса, меня пригласил к себе профессор Жуковский, приехавший по делам в северную столицу.

В квартире профессора я застал и жандармского полковника Петроваса.

– Не обижайтесь, господин штабс-капитан, – сказал он, – но это я напросился к профессору, чтобы встретиться с вами в неофициальной обстановке. Вы же знаете отношение армейских офицеров к представителям Отдельного корпуса жандармов. И второе, я не хотел, чтобы на вас пала тень каких-либо отношений со мной.

– Замечательно, господин полковник, – с улыбкой сказал я, – на языке определенного сословия это называется прелюдией к вербовочной беседе и дальше пойдет предложение секретного сотрудничества в интересах веры, царя и Отечества.

– Мне уже говорили о ваших энциклопедических познаниях, поэтому я не удивлен вашей оценкой нашего разговора, – сказал полковник Петровас. – Речь действительно пойдет о секретной работе в интересах государства, но без всяких подписок и псевдонимов.

– Я слушаю вас, – сказал я и приготовился к вопросу о социал-демократах и не ошибся.

– Почему-то вас опасается санкт-петербургское Охранное отделение, – сказал полковник, – и мое руководство поручило мне установить с вами контакт на предмет выяснения причин этого, а также того, можете ли вы нам помочь выявить социал-демократов, работающих в государственных учреждениях.

– В отношении контакта можете считать поручение выполненным, – сказал я. – У меня остались прекрасные отношения с начальником жандармского управления губернии подполковником Скульдицким и, вероятно, останутся такими же. А вот с социал-демократами дело обстоит намного хуже. Вы вместе с полицией загнали социал-демократов в глубокое подполье и вытолкнули за границу, не понимая того, что у нас все население является в той или иной мере социал-демократами. Социал-демократы считают, что наиболее эффективной экономической системой является рыночная конкуренция на базе частной собственности и что необходимо держать ее под контролем общества, не допуская монополизации со стороны частных предприятий или государства.

Разве вы с этим не согласны? Согласны, я это знаю. И многие люди согласны. Но для этого у людей должны быть экономические и политические свободы. А людей вместо свободы начинают дубасить палками или казацкими нагайками по спине. То есть власть сама радикализировала социал-демократов, выпестовала из них стойких революционеров, боевиков-террористов, агитаторов и сейчас пытается бороться теми же методами с этой социал-демократией.

Обыватели и интеллигенция будут молчать, а выявление соцдеков в госструктурах будет обыкновенной охотой за ведьмами и еще более всколыхнет общество, увеличив число социал-демократов. Это как гидра. Отрубишь одну голову, на ее месте вырастает две-три головы. Вот в этом я вам помогать не буду. Другое дело в нейтрализации их деятельности здесь и за границей. Но для этого государство должно предпринять какие-то шаги по демократизации общества. Именно демократизации. Не соцдеки должны демократизировать общество, а власть.

– Получается, что вы считаете бесполезной борьбу с социал-демократией? – перепросил меня полковник Петровас.

– Выходит, что так, – сказал я. – Охранка знает мои взгляды, поэтому и считает меня неблагонадежным элементом. Но нужно учитывать, что методы борьбы есть разные и прежде всего экономические. Та же Госдума является небольшим шажком вперед, но эти шажки настолько маленькие, что непонятно, в какую сторону эта Дума двигается, а постоянные их роспуски только подтверждают тезисы соцдеков, что за лучшую жизнь нужно бороться. А мне от вас нужна помощь.

– Что за помощь? – встрепенулся заскучавший от моих политических лекций полковник.

– Мне нужно встретиться со святым старцем Григорием Ефимовичем, – сказал я, – но встреча должна быть конспиративной. Надо мне старцу как старому знакомому пару слов шепнуть на ухо.

– А почему вы думаете, что он вас примет? – спросил полковник. – Он человек привередливый и без подношения или без большой протекции никого не принимает.

– А вы ему передайте, что с ним Ангел хочет встретиться, тогда и посмотрите на его реакцию, – сказал я.

– Хорошо, посмотрим, – сказал полковник и откланялся по своим делам.

Да, однако, я его не обрадовал.

Время как раз было обеденное, и профессор Жуковский пригласил меня отобедать с ним, чем Бог послал. А Бог, судя по всему, благоволил профессору.

– Вы знаете, – сказал профессор, хлебая ложкой вкусный борщ, – мы проверили в аэродинамической трубе нарисованные вами модели, и получилось, что такие летательные аппараты имеют почти идеальную форму и способны развить совершенно потрясающую скорость. Я уже рекомендовал некоторым конструкторам взять это на вооружение. Я посчитал подъемную силу винта обыкновенного и составленного из четырех тонких крыльев. Результаты потрясающие. Но как поднять мотор вверх? Ведь в вертикальном положении он работать не будет.

– Поднимать вверх и не нужно. Достаточно установить его по центру геликоптера, – сказал я, и профессор сразу же перебил меня:

– Какое чудесное имя вы ему придумали. Винтокрыл. Геликоптер. Это обязательно нужно закрепить за нами. Российский приоритет должен быть во всем.

– От двигателя вверх пойдет вал к несущим лопастям, – сказал я. – За счет изменения шага винта будет регулироваться скорость, а за счет его наклона – направление его движения по горизонтали, либо по вертикали.

– Поразительно, – сказал Жуковский. – Вы обязательно должны быть у нас консультантом по вопросам воздухоплавания в воздушном океане.

– Николай Егорович, – предложил я, – обратите внимание на конструктора Сикорского. Мне кажется, что идея геликоптеров обязательно заинтересует его.

На этом мы обед закончили, и я пошел к себе в присутствие, то есть в Главный штаб.

Глава 52

По дороге в присутствие я обнаружил за собой слежку. Наблюдение за собой выявлять очень просто. Для этого нужно немного сосредоточиться и перестать думать о всякой ерунде, а просто заняться игрой в лица, вспоминая, видел ли ты когда-нибудь человека, сегодня встретившегося тебе. Кроме лиц нужно отмечать самые интересные элементы гардероба женщин или мужчин. Я, например, знал, что для филеров департамента полиции и Охранного отделения было закуплено сукно горохового цвета на верхнюю одежду. Какой дурак это придумал, до сих пор не известно, но кто-то хорошо нагрел руки или, как говорили в мое время, попилил бюджет. Так вот гороховое пальто мне встретилось только сегодня и после встречи с полковником Отдельного корпуса жандармов Петрова-сом. Вербовка с одновременным установлением слежки. Это что-то новое в практике агентурно-оперативной работы жандармского сыска.

Кстати, в отношении гороховых пальто. Гороховый цвет все представляют по гороховому супу, который варится из лущеного или колотого гороха желтого цвета. Желтый цвет по-простому называется канареечным. А вот гороховый цвет имеет множество оттенков, например, малахит, зеленый луг, весенний, морской зеленый, нефрит, зеленый, яркий лайм, трилистник, шартрез, лесной зеленый, яблоко Грени, мята, ультразеленый, хаки, аспаргус, оливковый, горчичный.

Предрасположенность к этим цветам генетическая. Так что, если увидите кого-то в машине канареечного или горохового цвета, то знайте, что это филер или генетический потомок филера Российской империи.

По другой версии, служащие учреждения на Гороховой улице имели один и тот же покрой пальто, который делал их похожими друг на друга как однояйцевых близнецов.

Петербург я знал очень плохо, но каждый день при возвращении домой уделял с полчаса на изучение улиц и проходных дворов, прилегающих к присутствию и месту жительства. Просто так. На всякий случай. Мало ли что. Кроме этого, в моем кабинете висела карта Петербурга. Специально повесил, чтобы лучше представлять, что и где находится. И в присутствии я тоже уделял не менее получаса, чтобы запомнить, что и где находится и по каким улицам лучше до него дойти. Примерно как летчик, который по карте изучает район боевых действий.

Свернув в один из проходных дворов, я быстро прошагал его и встал с левой стороны, приготовив револьвер. Вначале послышались осторожные шаги, которые стали убыстряться и потом перешли на бег, чтобы не потерять меня. Выскочившего мужичка в котелке с утеплением я ухватил за лацкан горохового пальто и сунул к его носу револьвер:

– Ты кто такой, сука? – зарычал я.

– Ваше благородие, – закричал мужичок, – не убивайте, Сивковы мы.

– Какие еще на хрен Сивковы? – сказал я. – Я только тебя здесь вижу.

– Это мы с папашей, – заговорил мужичок, – папаша у меня филер и я филер. Сивковы мы. Работаем в Охранном отделении у господина Сизокрылова, титулярного советника.

– Ну и что? – спросил я. – Я-то здесь при чем? Чего ты за мной таскаешься?

– Не знаю, ваше благородие, – запричитал филер, – следи, говорят, за их благородием, выявляй, с кем он общается, чем интересуется. И смотри, говорят, на глаза ему не попадайся, иначе мы тебя вместе с папашей из филеров-то и выкинем. Чего я теперь папаше-то скажу? – чуть не плакал филер. – Из-за меня и его работы лишат. Работа-то собачья. А другого ремесла мы и не знаем.

– А если бы тебе приказали убить меня? – спросил я филера.

– А че нам делать-то? – заскулил филер. – Мы люди подневольные, чего нам прикажут, то и делаем. Начальству оно виднее, в кого стрелять, а кого удавить в переулке.

– А ты не думаешь, что когда к власти придут социалисты, то они вас с папашей удавят где-нибудь в тюремной камере? – спросил я.

– Папаша говорит, что революции нам бояться не резон, – уже спокойнее сказал мой пленник, – филеры и тюремщики при любой власти нужны, как проститутки и артисты.

– Умен, сукин кот, – сказал я. – И что мне прикажешь с тобой делать?

– А отпустите меня, – сказал Сивков. – Вы сами по себе, и я сам по себе.

– Хорошо, – сказал я. – А кто у вас за старцем святым следит? За тем, что к чете царской вхож.

– А мой папаша и следит, – сказал филер.

– Так вот, если хочешь остаться на службе, – сказал я, – то пусть папаша твой устроит мне встречу со святым. Понял?

– Понял, чего же не понять, – сказал Сивков, – только папаша мне устроит взбучку за то, что я попался.

– А ты ему об этом не говори, – предложил я, – скажи, что должен одному хорошему человеку услугу сделать. Он тебя спас, а ты ему отплатить должен, а то расплата будет нехорошей.

– Вы, господин хороший, в Питере не так давно, – сказал Сивков, – у нас не принято угрожать филерам.

– Грозишь? – усмехнулся я. – Я тебя сейчас пристрелю и пойду домой пить чай. А твой папаша пусть тебя хоронит и в деревню отпишет, что откинулся ты в деревянном макинтоше надолго, если не навсегда.

– Ваше благородие, – взмолился филер, – век жизни благодарен буду, семью в город хочу перетянуть, не убивайте, все сделаю, как вы просили.

– Как тебя зовут-то, Сивков? – спросил я, убирая револьвер.

– Константином кличут, ваше благородие, – отозвался бывший пленник.

– Константин – значит постоянный, стойкий, по имени твоему и Константинополь назвали, – сказал я. – Я тебе верю. Встречаться будем здесь. Каждую неделю во вторник проверяй тумбу афишную на углу Литейного. Увидишь красный крест с левого края – приходи в полдень на следующий день. Нарисуешь черный крест с правого края – жди меня в полдень на следующий день. Поверь, что со мной лучше дружить, чем враждовать. И смени пальто. В этом пальто любой признает в тебе филера.

Я поправил на себе портупею и спокойно пошел к выходу на проспект. В принципе, за слежку можно не беспокоиться. Она есть и это уже успокаивает.

В газете прочитал, что Марии Склодовской-Кюри присуждена Нобелевская премия «За выдающиеся заслуги в развитии химии: открытие элементов радия и полония, выделение радия и изучение природы и соединений этого замечательного элемента». Это, пожалуй, самое значительное открытие двадцатого века, устанавливающее вооруженный паритет между странами, способными устроить мировую бойню.

Дни шли за днями, а я, честно говоря, ничего не сделал особенно такого, что могло бы изменить нашу жизнь. Целыми днями я рассматривал проекты, ценные продвигал вперед по военной линии, потому что гражданские чиновники меня бы и слушать не стали. Надо же, какой Ньютон выискался, сказали бы они и пошли курить в курилку, обсуждая ножки танцовщиц в балете.

Сомнительно, что за три года при том уровне технологий могут ввести в действие те виды оружия, которые я рекомендовал конструкторам в виде рисунков и простейших схем. Я все-таки не инженер, но устное пояснение давал после того, как за подписью начальника Военно-ученого комитета отправлялась заявка на разработку опытного образца. Все упиралось в деньги, а деньги выделялись на дредноуты после славной «победы» при Цусиме.

Время идет неумолимо. Оно не подчиняется тем, кто работает круглые сутки или круглые сутки сидит себе на диване и предается мечтаниям. Все эти сетования на то, что время летит быстро или время идет медленно, ничего под собой не имеют. Длительность секунд не изменилась ни на миг. Хотя миг – это русская мера времени, равная секунде.

Все словари дают определение, что миг – это очень короткий промежуток времени; мгновение, момент. Однако момент – это средневековая английская мера времени, равная полутора минутам. Один час – это сорок моментов.

Если вам говорят: подождите момент, то вам нужно ждать не менее полутора минут.

Есть и старославянские единицы времени. Начнем с календаря. В календаре век или, как его называли, круг жизни содержит сто сорок четыре Лета. В каждом Лете было девять месяцев и три сезона – Осень, Весна, Лето. Отсюда и слова пошли – летопись, летоисчисление, сколько вам лет. Ведь никто не спрашивает, сколько вам годов? Все говорят, а сколько вам лет? Итак, Лето – девять месяцев. Месяц – сорок один или сорок дней (в зависимости от того нечетный или четный месяц). День – шестнадцать часов. Час – сто сорок четыре части. Часть – одна тысяча двести девяносто шесть долей. Доля – семьдесят два мгновения. Мгновение – семьсот шестьдесят мигов. Миг – сто шестьдесят сигов. Слово «сигануть» как раз и пошло отсюда. Сиг – четырнадцать тысяч сантигов. Новые сутки начинались с заходом солнца. Только у российских пограничников новые пограничные сутки начинаются с заходом солнца, то есть в двадцать часов, как и у прародителей наших. Да и слово сутки есть только в русском языке и в славянских языках. Сутки – это соединение, стык дня и ночи.

Неделя состояла из девяти дней: понедельник, вторник, тритейник, четверг, пятница, шестица, седьми-ца, осьмица и неделя. Все месяцы начинались в строго определенные дни недели. Например, если первый месяц года начинается во вторник, то и все остальные нечетные месяцы будут начинаться во вторник, а четные – в седмицу.

Чего-то вспомнилось, когда мы в училище выясняли, почему пограничные сутки начинаются в двадцать часов. Кое-что осталось от календаря и сегодня. Поминовение умершего родственника совершается через неделю (9 дней) и через месяц (40 дней), то есть на девятый и сороковой день.

Я тут подсчитал, что славянский век намного длиннее европейского. В европейском веке 1200 месяцев и 36 000 дней, а в славянском веке 1298 месяцев и 51 920 дней.

Но черт подери, время идет, а Петровас и Сивковы как сквозь землю провалились. Слежку за собой не наблюдаю. Это не значит, что ее нет. Возможно, что за мной ведут наблюдение издалека, отпуская на почтительное расстояние.

Глава 53

В первый вторник апреля на афишной тумбе справа я увидел черный крест. Небольшой крестик на уровне пояса. То есть рисовавший крест человек не махал руками, выискивая удобное место, а подошел к тумбе и спокойно рисовал на уровне опущенной руки.

На следующий день я отпросился в Публичную библиотеку и около половины двенадцатого до полудня был в районе обусловленной встречи. Все было спокойно.

Я зашел в подворотню и закурил. Мало ли зачем офицер зашел в подворотню. Прохожих было мало, а в подворотню никто не заходил и не выходил.

По Сивкову можно было проверять время, и одет он был в приличное пальто темного цвета.

– Вы располагаете временем для встречи? – спросил он. И получив утвердительный ответ предложил поехать на извозчике.

Выйдя на проспект, мы взяли лихача.

– На Гороховую, – сказал Сивков, – дом шестьдесят четыре.

На Гороховой Сивков-младший передал меня Сивкову-старшему, солидному господину, похожему на купца или приказчика, который кивком головы пригласил следовать за ним. Меня привели в комнату, где стоял стол с четырьмя стульями, а ближе к окну стояло бюро с письменными принадлежностями.

«Неужели по вечерам Распутин пишет стихи или мемуары?» – подумалось мне.

Минут через пять в комнату вошел Распутин.

– А ты чего сидишь-то, ваше благородие? – командным голосом спросил старец, который был лет на пятнадцать старше меня. – Все просители стоя излагают просьбы.

– Садись! – приказал я. – Гордынюшку-то свою не отбросил, как я тебе говорил? Так ведь я могу выполнить свое обещание, – сказал я и наполовину вытащил шашку. – Остальное все сделает Господь наш.

Распутин плюхнулся на стул и силился вспомнить, почему я с ним так разговариваю.

– У тебя что, память отшибло? – спросил я. – Может, тебе напомнить энскую съезжую? Я о чем тебя предупреждал и что я тебе говорил?

– Ангел? – только и сказал Распутин.

– Мозги-то свои не все мадерой повымыл? – спросил я. – Почто ничего не делаешь? Царя с семейством погубить хочешь. Кого-то ты на его место приготовил?

– Ваше благородие, – заговорил Распутин, сидя на краешке стула и в готовности бухнуться на колени, – никак не знаю, как подступиться к этому делу. Ведь скажи я им это, меня же на плаху сразу отправят, а так я по мере своей возможности все время помогал вам…

– Слушай меня внимательно, – сказал я. – Самым главным охранителем царя в России является премьер-министр и министр внутренних дел Столыпин. Он и тебя бережет.

– Как бы не так, – запротестовал Распутин. – Да он мой самый первейший враг.

– Слушай дальше, – сказал я. – Охранка царская готовит покушение на Столыпина. В сентябре агент охранки совершит покушение на него в Киеве, куда он поедет с царем на открытие памятника Александру Второму. Так вот, ты и должен убедить царицу, что Столыпин – это есть главный их охранитель от революций и войн, и что царь должен даровать народу конституцию и сделать свое правление как у своего кузена в Великобритании, который не боится никаких революций, помня о своем предшественнике короле Карле Первом, которому Кромвель отрубил голову. Ты хоть запомнил то, что я тебе сказал?

Немного подумав и пожевав губами, Распутин сказал:

– Ничего не помню. Ты уж, ваше благородие, еще раз расскажи, да так, чтобы никто не подумал, что это слова не мои.

– Давай запоминай, – сказал я. – Тебе приснился ангел. Он сказал, чтобы царь съездил в Англию к брату своему королю Георгу. Запомнил? Георг должен научить царя, как избежать революции. Ангел сказал, что вся надежда царя на Столыпина. Столыпина хотят убить в Киеве в сентябре. Запомнил?

Распутин довольно толково пересказал все, что я ему рассказал.

– И учти, – сказал я, – через три года начнется большая война, которая разрушит Россию. И ты вместе со Столыпиным должен выступать против войны. Россия не должна воевать за дядю. Ей достаточно Святой земли и черноморских проливов. Когда встретишься со Столыпиным, скажи ему, что с ним хочет встретиться Ангел. Если он согласится, то Сивков найдет меня. Только как бы поздно не было. И не подведи меня. Всевышний возложил на тебя тяжкую миссию.

Я встал и вышел из комнаты.

– Как, ваше благородие? – спросил меня Сивков-старший.

– Нормально, – сказал я. – Если старец будет меня искать, сын твой знает, как меня найти. Ты правильно сказал, что революции вам не страшны, но нам нужно избежать революции.

Я вышел на улицу и заметил, что из окна за мной наблюдал Распутин.

В мае газеты сообщили, что третьего числа германский статс-секретарь Альфред фон Кидерлен-Вехтер изложил план военного вмешательства в Марокко с целью потребовать от Франции территориальных уступок в колониях. План одобрен кайзером Германии.

Пятнадцатого числа прошло сообщение, что ЕИВ с августейшим семейством на яхте «Штандарт» отбывает в Великобританию для встречи и переговоров со своим кузеном королем Георгом Пятым. Также августейшая чета примет участие в церемонии коронации его величества Георга Пятого, которая состоится 22 июня сего года. На время отсутствия ЕИВ Верховным правителем России назначен премьер-министр Столыпин Петр Аркадьевич.

Глава 54

Мой ежедневный маршрут в присутствие проходил мимо афишной тумбы на Литейном. И семнадцатого мая я увидел черный крест с правой стороны. Надо же, у Сивковых появилась потребность в срочной встрече. Что-то случилось.

На следующий день я покуривал в знакомом проходном дворе и увидел быстро идущего ко мне Сивкова-старшего. Действительно, у папаши и сыночка очень доверительные отношения, раз он открыл ему способы связи.

– Ваше благородие! – воскликнул он. Именно воскликнул, а не сказал. – Ваше благородие! Вас разыскивает Верховный правитель его высокопревосходительство Столыпин!

– С чего бы это? – спросил я, прекрасно понимая, что до таких исполнителей никогда не доводят целей отданного приказа.

– Не знаю, ваше благородие, – сказал филер, – однако Григорий Ефимович приказали срочно разыскать и предоставить вас к его высокопревосходительству.

– Ладно, поехали, – сказал я.

Извозчик с Сивковым-младшим уже стоял ниже по улице. Все-таки младшой не рассказал отцу, как он подает сигналы, иначе бы папаша был один. А когда они вдвоем выполняют серьезное задание, то и награду могут получить оба, не выпуская ничего за пределы семьи.

Мы довольно быстро доехали до дома номер 57 на набережной реки Фонтанки, где размещалась штаб-квартира Министерства внутренних дел империи. Там же и располагался председатель Совета министров, он же министр внутренних дел и в настоящее время Верховный правитель, как особа близко приближенная и особо доверенная ЕИВ.

Так как Министерство внутренних дел ведало делами всех губерний, то и заседания Совета министров проходили там же.

В Совет министров входили министр внутренних дел, министр финансов, министр путей сообщения, министр иностранных дел, министр юстиции, военный министр, министр народного просвещения, министр императорского двора, морской министр, министр торговли и промышленности, министр земледелия, государственный контролер и обер-прокурор Святейшего Синода.

Совет министров рассматривал направления законодательных работ и предложений комитетов и комиссий по законодательным вопросам, вносившимся в Государственную думу и Государственный совет; предложения министров по общему министерскому устройству и о замещении главных должностей высшего и местного управления; рассматривал по повелениям императора дела государственной обороны и внешней политики, а также дела по Министерству Императорского двора и уделов; руководил расходованием государственного бюджета и вопросами кредитов.

На входе в министерство меня принял чиновник с погонами коллежского асессора и повел по темным коридорам министерства, которые ведали настолько темные дела, что на их фоне коридоры выглядели светлыми дорожками в счастливое будущее. В одном из коридоров я увидел полковника Петроваса, выразившего неподдельное удивление моим появлением чуть ли не в святая святых Российской империи.

Ладно, это лирика. В приемной меня сдали с рук на руки кавалерийскому ротмистру с петлицами полиции. Был кавалеристом, а стал полицейским. Бывает. Не пошла служба в армии, зато в полиции сделал головокружительную карьеру.

Я снял портупею с шашкой и поставил ее в угол в специальное деревянное приспособление, куда в гражданских учреждениях ставят зонтики.

В приемной Верховного правителя, хотя бы и временного, было много высокопоставленных чиновников и был свежий воздух. Никто не курил, так как Столыпин был сам некурящим и, еще заканчивая обучение в Санкт-Петербургском университете, написал диссертацию на экономико-статистическую тему «Табак (табачные культуры в Южной России)».

Я тихонько присел в уголок и стал размышлять над тем, что мне готовит день сегодняшний: заключение в Тауэр или «столыпинский галстук». Шутка. Куда попало «галстуки» не возили. Но зато я нахожусь в приемной автора «столыпинского вагона».

Ровно в два часа после полудня говор в приемной стих. Хозяин приехал в свой кабинет после обеда. Все стали шелестеть бумагами, оглядывая в последний раз то, с чем они пришли, понимая, что времени на разглагольствования им не дадут.

Вошедший в кабинет ротмистр-адъютант вышел через пять минут и жестом пригласил меня. Я встал и под удивленные взгляды посетителей пошел к дубовой двери.

– Говори четко и не разливайся мыслью по древу, – дал мне напутственный совет адъютант.

Я вошел в кабинет и оказался маленьким человечком на фоне массивного письменного стола, красной дорожки к нему и огромного ростового портрета ЕИВ в гвардейском мундире с огромной саблей и горностаевой мантией, ниспадающей с августейших плеч.

На фоне этого портрета даже высокий Верховный правитель выглядел коротышкой, чуть повыше меня.

– Ваше высокопревосходительство, штабс-капитан Туманов, – доложил я.

Столыпин, заложив руки за спину, подошел ко мне, стоящему у двери, и начал ходить поперек красной дорожки, поглядывая на меня так, как будто собирался вышвырнуть из кабинета этого офицеришку, который неизвестно как проник в высочайший кабинет.

Я стоял и, как положено по Уставу, провожал взглядом высокопоставленное лицо. Интересно, у кого первого закружится голова.

Наконец, премьер Столыпин остановился напротив меня и спросил:

– Так это вас называют Ангел?

– Пока называют так, – сказал я.

– Пока?! – чуть не взвился Столыпин. – Кем же вас будут потом называть?

– Архангелом, – спокойно сказал я. Терять-то мне было нечего. Обрету же я весь мир. Шутка. Последствия состояния в Коммунистической партии.

– Что вы наговорили проходимцу Распутину, который так разрисовал меня перед ЕИВ, что он меня оставил Верховным правителем? – спросил премьер.

– Правду сказал, – спокойно ответил я.

– Какую правду? – кипятился Столыпин.

– Что вы человек честный, но невыдержанный и плохо воспитанный, – сказал я. Тут я, конечно, перехлестнул, но как говорят китайцы, если не перегнуть, то палку не сломать.

– Проходите, – сказал Столыпин и показал на стул у приставного столика, а сам прошел и сел в кресло.

– Я слушаю вас, – сказал он.

– Извините, ваше высокопревосходительство, но это вы вызвали меня, а не я рвался к вам на прием, поэтому я хочу знать, по какой причине я вызван.

– Да вы что, издеваетесь надо мной? – рассвирепел Столыпин. Правильно говорили, что в запале он опасен.

– Совершенно не издеваюсь. Когда к Понтию Пилату привели Иисуса Христа, который называл себя Сыном Божьим, то прокуратор тоже не знал, что ему делать и как относиться к тем истинам, что говорил этот низкий человек. А он проповедал простые Истины. Не убивай. Не укради. Не возжелай жены ближнего своего. Не мечи бисер перед свиньями. И пусть правая рука не знает, что делает левая рука. И я пришел сказать, что если все останется так, как оно есть и если мне никто не поверит, то четырнадцатого сентября нынешнего года, в Киеве при посещении театра премьер Столыпин будет смертельно ранен агентом охранки, а восемнадцатого числа умрет в киевской больнице.

– Что за ерунда? – возмутился Столыпин.

– Через три года начнется Великая война, в которой примут участие с одной стороны Сербия, Российская империя, Третья французская республика, Британская империя, Австралия, Британская Индия, Канада, Новая Зеландия, Южно-Африканский союз, которые выставят сорок три миллиона человек, а с другой стороны Австро-Венгрия, Германская империя, Османская империя, Болгария, Королевство Польское, которые выставят двадцать пять миллионов человек. Всего погибнет десять миллионов человек, а раненых будет двадцать миллионов человек.

Столыпин молчал, и чувствовалось, что он не верил.

– И это еще не все, – продолжил я. – В феврале 1917 года в России произойдет революция. Все командующие фронтами выступят за отставку ЕИВ. Отречение будет подписано на станции Дно. В марте 1917 года ЕИВ вместе с семьей попытается выехать в Англию как английский генерал-адмирал и родственник короля Георга Пятого, но король официально откажется принять при королевском дворе опального российского императора Николая II с царской семьей и фактически запретит ему въезд и дальнейшее проживание на территории Великобритании. В 1917 году демократическая революция в России сменится пролетарской революцией и к власти придут большевики во главе с Лениным, которые перевезут ЕИВ с семьей в Екатеринбург и в 1918 году расстреляют всех, включая врача Боткина и всю прислугу. Дальше я не буду говорить, вам все равно это будет безразлично, начиная с восемнадцатого сентября сего года. Да, забыл. В 1916 году святого старца Григория Ефимовича застрелят и утопят в Неве подо льдом. Так что пусть ЕИВ в последний раз увидится со своим кузеном.

Глава 55

Столыпин молчал. Затем позвонил в колокольчик, и вошел адъютант. Столыпин отдал ему какое-то приказание. Адъютант кивнул и вышел в комнату для отдыха премьера.

– Как можно вам верить? – спросил Верховный правитель.

– Не знаю, – честно сказал я. – Я появился здесь в 1907 году. В течение года сдал экзамены за полный курс гимназии и классического университета. Поступил в военную службу, в течение одного дня стал зауряд-прапорщиком и командиром роты в кадетском корпусе. Сдал экзамены за полный курс военного училища и получил чин поручика. Награжден двумя медалями «За храбрость» на георгиевской ленте и Анненской медалью за заслуги. Сейчас работаю в Главном штабе и имею чин штабс-капитана.

– Я что-то слышал про вас, – стал припоминать премьер. – Что-то мне такое говорил генерал-губернатор Степного края, когда приезжал с докладом. Пойдемте, попьем чай, – и премьер предложил пройти в его комнату отдыха, откуда уже выглядывал адъютант.

В комнате был диванчик, кресло и между ними стоял столик на колесиках и на столике было накрыто для того, чтобы выпить пару рюмок и хорошенько закусить.

– Сенцов, вы что-нибудь слышали? – спросил Столыпин адъютанта.

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, – сказал вышколенный адъютант и вышел.

– Водка, коньяк? – спросил хозяин. – Водка, я тоже предпочитаю водку, – сказал он и налил по стопке. – Так за упокой или за здравие?

– Это решать вам, – сказал я и протянул к нему рюмку.

Немного подумав, Столыпин чокнулся рюмкой и выпил.

– Рубикон перейден, – сказал он и начал закусывать ветчиной. – Что предлагаете делать?

– Сначала нужно спасти вашу жизнь, – сказал я. – Для этого в Киеве нужно сменить всю охрану и арестовать агента охранки Богрова. Он исполнитель. Если сделать это за пару дней до посещения оперы, то никто и ничего не успеет организовать по новой. Докажите, что вы предотвратили покушение на ЕИВ и что покушение готовил начальник охранки.

– Так, дельно, – сказал Столыпин. – Дальше что?

– Дальше нужно убедить ЕИВ о даровании свобод и ограничении самодержавия. Расскажите о явлении к вам Ангела, который рассказал историю вашей и их жизни, и скором их конце. Ссылайтесь на Распутина. Явление Ангела к одному человеку – это одно, а явление к двоим – это уже что-то. Политическая власть в стране должна осуществляться Госдумой от имени ЕИВ и Советом министров во главе с премьер-министром от имени ЕИВ. Победившая партия выдвигает премьера и формирует правительство, которое утверждает ЕИВ.

– Но это же британская система, – сказал Столыпин.

– Да. Но это единственный способ сохранить монархию. Дальше нужно всеми силами сопротивляться втягиванию России в большую войну. Она нам абсолютно не нужна. И России не нужны никакие проливы. Любой наш военный корабль мирно пройдет через любой пролив в любой точке мирового океана. Пусть кто-нибудь попробует воспрепятствовать этому. И нужно нейтрализовать социал-демократов путем проведения демократических преобразований в стране и решения социальных задач. У зажиточного народа времени на революции нет, а зажиточный народ – это главный показатель мощности государства в целом.

– Я вот слушаю вас, господин штабс-капитан, – сказал Столыпин, – и все равно червь сомнения вертится у меня в голове, не являетесь ли вы фармазоном с перьями или немецким шпионом, заброшенным к нам под видом потерявшего память.

– Вряд ли немецкий шпион догадается, что фармазон с перьями – это мошенник в погонах, а мошенник в погонах вряд ли нафантазирует то, что является государственной тайной, особенно в плане визита ЕИВ с вами на открытие памятника деду императора, – сказал я.

– Резонно, – сказал премьер. – Мне нужно, чтобы вы постоянно были у меня под рукой для консультаций, и даже не возражайте, это приказ. Будете личным чиновником для особых поручений и числиться по армии.

Связь держите через Сенцова по телефону. Он вас обустроит здесь.

– А что я скажу своему руководству? – спросил я.

– Ничего не говорите, оно само вас известит об изменении вашего служебного положения, – сказал Столыпин и протянул мне руку.

В присутствии меня ждал изобретатель пистолета Макарова по фамилии Коровин. Конечно, это уже будет не пистолет Макарова, а пистолет Коровина. В моей жизни тоже был пистолетный конструктор по фамилии Коровин, но его пистолет был какой-то горбатый, который давали только партийным руководителям, не шибко понимающим толк в оружии для защиты от народа, «поддерживающего» коммунистов.

У меня на столе был чертеж и опытный образец пистолета под патрон «парабеллум». А вот внешний вид не совсем устраивал меня, привыкшего к почти совершенству пистолета Макарова. Пришлось прорисовать некоторые детали, чтобы в пистолете не было ни одного винта, за исключением того, который держит щечки рукоятки.

Коровин сидел рядом и говорил:

– Господин штабс-капитан, почему вы сами не конструируете пистолеты?

– Некогда, уважаемый, чем больше в России будет конструкторов, тем сильнее будет наша Русь, – сказал я. – И запомните, первым из пистолета я стрелять не буду, но, если вы не сделаете шедевр, лучше на глаза не показывайтесь.

Федоров писал, что в пистолете-пулемете Шпагина, который уже будет автоматом Федорова, затвор разбивает затыльник. Отписал ему, чтобы усилил возвратно-боевую пружину и сделал фибровый затыльник. В группе Федорова разрабатывали и автомат Калашникова под патрон «Арисака». Американцы во второй половине двадцатого века уменьшили калибр своих автоматов, а мы, пользуясь знаниями того времени, уменьшили калибр по японскому образцу в начале двадцатого века. И патроны израсходуем, и сделаем новый автомат, потому что сделать то, что уже было сделано, невозможно, все равно получится что-то новое.

Через неделю ко мне в кабинет зашел генерал майор Иноземцев и положил передо мной лист бумаги. Письмо из канцелярии премьер-министра о присвоении мне чина капитана и откомандировании на должность чиновника по особым поручениям при премьер-министре Российской империи.

Быстро. И опасно. Что если предложение ЕИВ поделиться властью с народом будет расценено как измена? Расстреляют вместе с премьер-министром, и мое пребывание здесь будет простым времяпровождением, разве что останутся следы в военной технике.

– Господин штабс-капитан, – спросил меня генерал, – а это как прикажете понимать?

– Ума не приложу, ваше превосходительство, – сказал я, – все так похоже на мой перевод от генерала Медведева в Петербург. Нашелся другой покупатель, но консультации по вопросам вооружения я продолжу в любом случае.

Марфа Никаноровна тоже была в недоумении, как быстро я продвигаюсь по служебной лестнице. Естественно, она отписала Иннокентию Петровичу и жене Иванова-третьего. Ну, информация об этом разнесется быстро.

Моей карьере можно только позавидовать, но когда ветер дует в спину, то глупо было сопротивляться. И еще говорят, чем выше заберешься вверх, тем больнее падать вниз. Ну, я не из графьев и князей, как-нибудь прокормлю себя и свою семью.

Интересный этот чин капитана. На погоне один просвет и ни одной звездочки. Чин обер-офицерский, а титулуют ваше высокоблагородие.

Глава 56

Проводов в ВУК не устраивали. Я там работал без году неделя, меня мало кто знал и мое появление почти никем не было отмечено. Или, наоборот, отмечено и доложено в соответствующие инстанции.

– Ваше высокоблагородие, – попросил меня старший писарь Терентьев, – возьмите меня с собой, лишним там не буду.

– Подожди, Терентьев, – ответил я ему, – дай мне до нового места службы добраться, а там придумаем что-нибудь.

Расторопный ротмистр Сенцов уже нашел помещение в две комнатки, которые он хотел объединить в одну, чтобы сделать просторный и внушительный кабинет, но я его остановил, сказав, что в просторном кабинете все мысли разбегаются по дальним углам, а я люблю работать в маленьком кабинете. Дальняя комнатка будет моим кабинетом, а в ближней к коридору комнате будет сидеть мой помощник, старший писарь Терентьев Христофор Иванович, работавший со мной в ВУК.

– Ты писульку туда направь о прикомандировании его ко мне, – попросил я Сенцова.

Пока в кабинетах делали ремонт, я заканчивал все дела в ВУК. Затем представился по случаю убытия всем моим начальникам вплоть до начальника ВУК. С генерал-майором Иноземцевым мы условились, что я всегда приду на помощь в составлении заключения по прожектам и буду консультировать по новинкам вооружения и техники, так как считаю, что это не менее важное дело, чем работа чиновника по особым поручениям при премьер-министре Российской империи. С ним же я решил вопрос об откомандировании со мной Терентьева. Этот вопрос тоже решился очень быстро, так как из канцелярии премьера пришла соответствующая бумага.

Новоселье пришлось как раз на день коронации короля Георга Пятого и день нападения на мою родину Гитлера. Нам всю жизнь забивали голову, что именно в этот день началась Вторая мировая война, а до этого все, что было, это так, игрушки. Однако именно Сталин открыл Гитлеру путь в Польшу и сам захватил половину страны под предлогом того, чтобы оттянуть время нападения Гитлера на нас. Мол, если бы не Сталин, то Отечественная война началась бы на два года раньше. Да война бы вообще не началась, если бы Сталин топнул ногой, как он топал на своих военачальников, которых группами и поодиночке расстреливали в подвалах ЧК и на расстрельных полигонах, понатыканных вокруг столицы и областных центров страны, где так вольно дышит человек.

Петр Аркадьевич Столыпин тоже посетил мою келью и остался доволен тем, как я обустроился.

– Очень уютно у вас, Олег Васильевич, – сказал он. – Скоро приезжает из Англии ЕИВ с семьей, и я размышляю, как я ему все расскажу. Поймет ли он меня?

– Ваше высокопревосходительство, – начал я, но премьер отмахнулся:

– У меня есть имя и отчество, и для вас я Петр Аркадьевич, а вот на людях я для вас ваше высокопревосходительство.

– Петр Аркадьевич, – продолжил я, – одна мудрая женщина говорила мне в свое время: если не знаешь, что говорить, то говори правду. Лучше всего, если при разговоре с царской четой будете присутствовать вы, Распутин и я. Представите меня как Ангела. Я подробно расскажу, как начнется война, как застрелят и утопят в Неве Распутина, как низложат царя и как в доме купца Ипатьева будет расстреляна вся их семья, не пожалеют никого, а драгоценности, спрятанные в платьях великих княжон, большевики заберут себе. Думаю, что это их образумит.

– А если это подтолкнет к кровавому террору, хуже, чем в 1905 году? – спросил Столыпин.

– Тогда, Петр Аркадьевич, в дело придется вступать Ангелу, – сказал я.

– Как это и что это будет? – забеспокоился Верховный правитель.

– Все будет зависеть от обстоятельств, – сказал я.

Мы помолчали.

– Вы бы хоть закурили, – сказал премьер. – Табачный дым действует отвлекающе.

– У меня есть средство почище дыма, – сказал я и звякнул в колокольчик. Появившемуся в дверях Терентьеву я сказал: – Сделай-ка нам, братец Терентьев, по стакану чая с сибирскими травами.

– Слушаюсь, ваше благородие, – сказал Терентьев и исчез.

– Чего-то это он вас благородием титулует, – сказал Столыпин, – непорядок это.

– Простите, Петр Аркадьевич, – сказал я. – Мне больше так нравится. Если у человека благородия нет, то никакими титулованиями это не изменишь. При людях он меня правильно титулует, а при виде вас растерялся.

– А вы действительно ангел? – спросил Столыпин.

– Все мы ангелы по рождению, – сказал я. – Ангелы Божьи знают больше, потому что Книгу судеб читали и судьбу людей знают. И им дано право наставить людей на путь истинный. Только вот никто не знает, какой же путь истинный. И ангелы этого не знают. Является ли добром проявление милосердия к Каину, убившему своего брата Авеля? Является ли справедливостью отрубание руки человеку, укравшему кусок хлеба, чтобы не умереть с голода? Преступно ли стремление раба к свободе? И однозначного ответа на эти вопросы найти нельзя. Не тот враг, кто тебя столкнул в яму, и не тот друг, кто тебя вытащил из ямы. Все взаимосвязано, и цепочка событий может выстроиться так, что никто не сможет предугадать, что получится в итоге.

– А вы знаете, как в России трактуется притча о человеке, упавшем в яму? – спросил Столыпин.

– Знаю, Петр Аркадьевич, – сказал я, – только большинство поминает не яму, а кучу дерьма, и, к большому сожалению, это является самой полной характеристикой русских.

– А если ЕИВ прикажет схватить вас и казнить? – допытывался премьер-министр.

– Я не удивлюсь этому, – сказал я. – Я не удивлюсь, если ЕИВ даст народу выбор – казнить меня или Ваньку-Каина. И народ выберет для казни меня. Значит, народ от Рождества Христова не изменился ни на йоту, и сколько сынов Божьих ни будет ниспослано к ним, чтобы искупить грехи человеческие, народ будет так же грешен, как и был. И стоит ли жалеть такой народ? Не стоит. Изобретение Марии Склодовской-Кюри окажется тем Армагеддоном, по сравнению с которым Всемирный потоп был прогулкой на лодках по искусственному пруду в парке. И власть царская окажется не от Бога, а от народа, который его терпит. Если бы власть императоров была от Бога, то большинство их заканчивало бы свой жизненный путь в геенне огненной, а не в своей постели. И если царь хочет испытать свою судьбу, то пусть испытывает. Я палец о палец не стукну, чтобы ему помочь. И народ вместе с ним окунется в пучину массовых репрессий, и будет подличать, чтобы хоть как-то выжить. Кстати, вы первым сможете ощутить на себе, прав я был или не прав. У оружейников я заказал пластинчатую кирасу из броневой стали для вас, и прошу вас ежедневно носить ее и снимать только во время сна. Береженого и Бог бережет. Тогда не будем тревожить улей и дождемся вашей поездки в Киев.

Вошедший Терентьев принес нам чай с мелиссой, корнем валерьяны, чабрецом и листом лимонника.

После чая Столыпин выглядел бодрым, но чувство тревоги не спадало с него ни на один день.

Глава 57

Я начал игру и думал, что буду от нее в стороне, но, похоже, мне придется играть первую скрипку в оркестре.

Дома я старался быть таким же, как и всегда, но не всегда мне это удавалось, что было замечено и Марфой Никаноровной.

– Что случилось? – спрашивала она.

– Никак не могу решить одну проблему, – говорил я, – но она секретная и с кем-то поделиться с ней нельзя. Даже с тобой. Но скоро все решится.

– Это опасно? – спрашивала Марфа Никаноровна.

– Как тебе сказать, – отшучивался я, – вся наша жизнь состоит из опасностей. Чуть зазеваешься – и на тебя извозчик наедет. А уж у военного человека так опасность на опасности. Слишком сильно вытянулся перед начальством – растяжение всего организма и все тело начинает болеть. Если все перечислять, то придется писать целую книгу, а у меня на это времени нет.

Марфа Никаноровна была человеком любознательным и натурой творческой, что вообще-то не характерно для медицинских работников. А, с другой стороны, как медикам не быть творческими натурами. Ведь они ваяют нового человека, потерявшего свое здоровье в суровых условиях жизни в нашей стране.

Мы с ней ходили на выставки современных художников, на концерты модных поэтов. Я старался ничего не говорить, чтобы не обижать художественные вкусы Марфы Никаноровны и ее знакомых, не без интереса поглядывающих на ее мужа. Я думаю, что и Марфа Никаноровна это понимала, поэтому всегда была начеку и быстренько отшивала знакомиц, попробовавших заглянуть за красную линию.

На одном из камерных поэтических концертов декадентского жанра кто-то из этих знакомиц сказала, что среди нас присутствует известный поэт, и предложила попросить его прочитать свои стихи. Все начали удивленно оглядываться, и наконец все взгляды вперились в меня, так как все другие мужчины поэтами не были по определению, а я с золотыми погонами как последователь Михаила Юрьевича. Все начали аплодировать мне и говорить: просим, просим.

Делать нечего, декадентствовать так декадентствовать.

– Весеннее, – сказал я.

Катился май и цвел шиповник,

В цветах каштана жизнь моя

Была как ландыш и любовник

Уехал в дальние края.

Любовь казалась такой вечной,

Нет ни начала, ни конца,

Я оказалась первой встречной

С рукой простою, без кольца.

И он с размаху предложил мне

Любовь и сердце – два в одном,

И будет общим портмоне,

И дым над свадебным костром.

Он растворился на рассвете,

Открыв все двери и замки,

Ну, где же есть любовь на свете

И мужики так мужики.

– Браво, браво, господин офицер, – аплодировали участники.

Вот ведь какая закавыка. Офицеру запрещалось снимать военную форму. Он должен всегда быть в форме, и ему не рекомендовалось выступать на концертах и прочих мероприятиях, хотя это правило часто нарушалось, так как среди офицеров было много талантливых людей и их выступления наоборот способствовали росту авторитета офицеров. Поэтому на эти мелкие нарушения начальство смотрело сквозь пальцы.

Первого числа июля я сопровождал Верховного правителя на встречу с ЕИВ в Царском Селе. Петр Аркадьевич был уже не Верховным правителем, а премьер-министром.

Мне для размещения был выделен небольшой флигель в полосе гостевых домиков, рядом с флигелем премьер-министра.

Из окна я видел, как по аллее прогуливались Петр Столыпин и Григорий Распутин. Как два закадычных друга. В коридорах министерства уже носились слухи, что премьер и святой старец закорешились, это уже традиция, что все, кто работает в министерстве внутренних дел, традиционно ботают по фене, и что это укрепляет авторитет шефа наверху.

Завтра будет аудиенция и мне нужно подготовиться. Я прилег на диванчик и стал вспоминать все, что я знал о начале Первой мировой воны, о революции, о том, как во время мирной революции в феврале люди практически и физически уничтожили полицию, которая терроризировала местных жителей. Повезло казакам, которых не было в столице, иначе бабы и мужики забили бы их дрекольем и свинцовыми цепами на базе ухватов. Пострадали и члены семей служащих полиции. Говорили, бескровная революция, а вот он русский бунт, бессмысленный и беспощадный.

Не так давно вызывал меня к себе директор департамента полиции, хотел посоветоваться по одному вопросу.

Речь шла о пропаганде социал-демократов. Они использовали рисунки талантливых художников и сделали книжечки-комиксы, где были нарисованы рыцари с погонами городовых и полицейскими медалями за усердие на шее. Лица у них закрыты забралами, чтобы никто их не узнал, и они кулаками и палками бьют крестьян, студентов, интеллигентов, идущих с лозунгами «свобода, равенство, братство и счастье». За спиной лежат избитые люди, а впереди несчастные граждане, пришедшие к царю.

Книжечки разбрасывали везде, и они получили очень широкое хождение среди всех слоев общества. Полицейских офицеров стали чураться, и общение с ними стало признаком дурного тона.

– Что делать в такой ситуации? – спрашивал меня директор как чиновника для особых поручений, надеясь, что я доведу до премьера и министра внутренних дел его озабоченность.

Я полистал этот комикс. Сработано умно. Тут ничего не нужно доказывать и объяснять. Городовой он и есть городовой. Из гоголевского «Ревизора» по всей России известно, что в городовые назначают одних держиморд, да и офицеры у них в большинстве своем тоже держиморды.

– Что в рисунках изображено неправильно? – спросил я директора департамента.

– Какие же, скажите на милость, рыцари с погонами городовых? – кипятился директор. – Городовой он и есть городовой.

– Так и на рисунках тоже показано, что городовые совершенно не рыцари, а в газетах пишут, что они рыцари правопорядка, – сказал я. – В чем же неправда? В тех же газетах пишут, что полицейским может быть человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. А это на рисунках можно разглядеть?

Смотрю, директор начал багроветь. Думал, что я сейчас буду его успокаивать, говорить, что правильно бьете палками всяких там скубентов и профессоров с лекаришками. Типа, бейте и ничего вам за это не будет.

– Так что же нам делать? – спрашивал он.

– Тут вам надо решать, – сказал я. – Чем больше вы будете бить людей, тем больше будет таких книжек, тем больше людей будет ненавидеть вас, а потом радикальные элементы снова будут создавать боевые дружины, которые уже были в 1905 году. А суды кого судят? Тех, кого избивали палками, и приговаривают их к каторжным работам. И чем сильнее будут репрессии, тем эффективнее будет работа социалистических агитаторов, тем больше будет демонстрантов.

– Вы полагаете, что мы должны идти на поводу у этих смутьянов? – и директор департамента встал из-за стола.

– Не мне вам указывать, господин тайный советник, – сказал я. – Но вашу озабоченность я доведу до его высокопревосходительства. Честь имею.

Я щелкнул каблуками и вышел. Дойдет ли до этого человека то, о чем я ему намекал. Вряд ли. Они боятся уголовников, а вот людей, идущих с политическими и экономическими требованиями, они не боятся, и поэтому бросят все силы на них, потому что уголовники для них социально близкие. А потом начинается революция и в результате случается то, о чем говорил великий поэт.

Глава 58

Со сроками аудиенции у ЕИВ я ошибся. Меня вызвали в шесть часов, когда ЕИВ и премьер пообедали. В приемной сидел и Распутин, тепло поприветствовавший меня.

– Чего-то меня подмораживает, – признался он. – Как вот папенька с маменькой нас встретят, а?

– Нормально встретят, – сказал я. – Они люди разумные и детей своих любят.

Затем пришел курьер и пригласил Распутина в покои.

Мне хотелось закурить, но я не делал этого, потому что только закуришь, так последует срочное приглашение. Я сидел и ждал, а приглашения все не было. Прошел, наверное, час, мне просто лень было доставать часы, и я закурил. И сразу же пришел курьер и пригласил меня в высочайшие покои.

Покои – это большая комната. Обстановку я описывать не буду. Это не так важно, какие были стулья или кресла, что было на столе, какая обувь была на ногах и прочая дребедень, которая пишется только для того, чтобы текст получился более объемным и можно было отвлечь внимание читателя от главных элементов.

Так вот, государыня сидела за столом и что-то рассматривала. Государь и его премьер сидели в креслах возле маленького стола. Царь курил, а Григорий Ефимович стоял на коленях у иконостаса в углу и истово молился.

– Вот он, Ангел, спрашивай его, маменька, он все наперед знает, – чуть ли не завыл Распутин, становясь на колени перед царицей.

– Правильно ли он говорит? – спросила меня Александра Федоровна.

– Правильно, – сказал я.

– А вы откуда знаете, что он говорил? Вас здесь не было, – пыталась меня подловить Александра Федоровна.

– Если он говорил правду, то я знаю, о чем он говорил, – сказал я.

– И о чем же он говорил? – спросила Александра Федоровна.

– С чего начинать, ваше величество? – спросил я.

– С чего хотите, любезный, – бросила императрица, как половому в третьеразрядном трактире.

– Как прикажете, ваше величество, – сказал я. – В ночь на 17 декабря 1916 года будет застрелен и утоплен в полынье реки Невы Григорий Ефимович Распутин, стоящий сейчас на коленях в этой комнате. В марте 1917 года король Великобритании Георг Пятый официально откажет бывшему императору Российской империи гражданину Романову Николаю Александровичу с семейством выход на берега Англии и проживание в его государстве.

– Да как вы смеете! – закричала Александра Федоровна.

– Это еще не все, – сказал я. – В 1918 году всю августейшую семью перевезут в город Екатеринбург, поселят в особняке купца Ипатьева и в ночь на 17 июля 1918 года застрелят и зарежут всю августейшую семью вместе с доктором Боткиным и прислугой. Всех. Вы понимаете это. А в это время в России уже вовсю будет полыхать кровопролитнейшая гражданская война, которая закончится полной победой социалистов-большевиков. А если хотите, то я могу вам рассказать, как происходило отречение хозяина земли русской Николая Романова в пользу брата своего Михаила и как Михаил отказался от этого, и его отправили в Пермь, где он был убит местными большевиками…

– Перестаньте, – закричала Александра Федоровна, – я не хочу ничего этого слушать! – Она села на стул, опустила руки на голову и зарыдала.

– Что же нам делать? – как-то вяло спросил Николай Второй.

– Вам нужно пойти по пути вашего кузена – короля Георга Пятого, – сказал я. – Вы глава государства, вы назначаете премьер-министра, которого предлагает парламент, вы подписываете законы, вы раздаете дворянские титулы, награждаете орденами, принимаете глав государств, ведете переговоры, являетесь генералом-адмиралом императорской армии, возглавляете Тайный совет, выступаете с программной речью перед новым составом парламента, окружены всеобщим почетом и почитанием, занимаетесь любимыми делами и отдыхаете на яхте «Штандарт». Трон вы передаете по наследству, как это традиционно делается во всех монархиях. Все дела по управлению государством ведет премьер-министр, отчитывающийся перед парламентом и согласовывающий с вами все самые важные государственные дела.

– Позвольте, – сказал император, – но это практически то же самое, что существует и сегодня.

– Так точно, ваше величество, – сказал я, – только вы не будете иметь права смещать премьер-министра и министров его кабинета. Это прерогатива парламента, в котором большинство депутатов предлагает кандидатуру премьер-министра, и вы не можете ее не принять, если не будет существенных претензий, с которыми согласится парламент, заменив не подходящую кандидатуру на другую.

– Но это же получается парламентская монархия! – чуть не закричал Николай Второй.

– Да, ваше величество, – сказал я. – Точно такая же, как и у вашего двоюродного брата короля Георга Пятого. В марте 1917 года он не предоставил вам разрешения укрыться в Англии только по причине разногласий между партиями парламента по поводу спасения российской монархии.

– Нам надо подумать, – сказал Николай Второй.

– Времени на раздумья нет, ваше величество, – сказал я. – Те преобразования, которые проводит премьер Столыпин, скоро выведут страну в число передовых стран мира. И император российский будет самым влиятельным человеком в мире. Но в стране, вернее в ее верхушке, существует партия, которая хочет расправиться с Григорием Распутиным и премьером Столыпиным, чтобы заставить самодержца российского свернуть все реформы и отбросить страну назад в средневековье. И эти люди не остановятся ни перед чем, ни перед убийством святого старца, ни перед убийством премьера, ни перед убийством царя. Я вам хочу сказать, что первое убийство, убийство премьера, назначено на 14 сентября во время посещения оперного театра в Киеве. Мы приняли меры предосторожности для царской семьи и покажем всему миру лицо этих подлых убийц. Но если премьер Столыпин будет убит, то все то, о чем я вам говорил, сбудется, возможно даже еще в более жуткой форме. В ваших руках судьба наследника престола и судьба ваших прекрасных дочерей.

– Мне нужно посоветоваться с Государственным советом, – сказал Николай Второй.

– Ваше величество, – сказал я. – Перед Государственным советом выступать будете вы. Кто из членов совета поверит, что вам явился Ангел и рассказал, что прописано в Книге судьбы всей Российской империи? Кто из священнослужителей поверит, что стоящий перед ними офицер есть посланец Господа Бога нашего? Разве поверили Иисусу Христу и разве не распяли его на кресте? И разве не отцу дано право избавить своего сына от большевицкого распятия? Разве не имеет отец этот все права, чтобы изменить историю страны? Разве не в 1913 году исполнится триста лет царствования дома Романовых и разве не в ваших силах продлить его на нескончаемое время, а не закончить в феврале 1917 года.

– У вас приготовлены необходимые бумаги? – спросил Николай Второй.

И тут премьер понял, что совершил грубейшую ошибку, забыв большевицкий лозунг: «Вздувайте горн и куйте смело, пока железо горячо». Он глубоко вздохнул, и я уже думал, что его хватит кондратий (так в наше время называли инсульт), и вся наша художественная самодеятельность закончится.

Но я достал из кармана мундира вчетверо сложенный лист и подал его царю.

Тот развернул его и стал читать:

– Так, так, Астраханский и Казанский, так, повелеваю, Конституцию, так, конституцию, монархию. Вы ничего не упустили, Петр Аркадьевич?

Столыпин взял бумагу и стал читать:

– Божиею поспе́шествующею милостию, Мы, Николай Вторы́й, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического, Царь Грузинский; Государь Псковский и великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли́, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя страны́ Повелитель; и Государь Иверския, Карталинския и Кабардинския земли́ и области Арменския; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель, Государь Туркестанский; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голштейнский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая, Повелеваем утвердить в парламенте Конституцию российской монархии парламентского типа. Второе. Столыпину П. А. сформировать правительство на основе избранного партийного большинства в Государственной Думе. Подпись. Все правильно, ваше величество.

– Давайте ручку, – сказал Николай Второй.

А откуда ее взять? Пока дашь команду, пока принесут, подписанты могут все и передумать. По старой специальной привычке у человека все должно быть с собой. Кто это сказал? Omnia mecum porto. Цицерон. Кстати, если фамилию Цицерон перевести на русский язык, то получится Горохов. Мог ли в России человек с фамилией Горохов стать великим оратором? Вряд ли, потому что, что бы он ни делал, ко всему будет добавлено прилагательное «гороховый».

Я достал из кармана недавно купленную американскую ручку «Паркер» с позолоченным пером из числа недавно появившихся в России и протянул ее императору. Паркер за три года сделал свою ручку мировым брендом, который сразу пишет, как только отвернешь колпачок.

Николай Второй с интересом оглядел ручку и размашисто написал на листе: НИКОЛАЙ и поставил дату: Июля 1 числа 1911 года.

– Ручка на память об этом важном событии, – сказал я. В таких случаях и маленький чиновник может сделать небольшой подарок высокопоставленному лицу.

Я взял бумагу и послал Григория к иконостасу за свечкой. У меня уже был приготовлен кусочек красного сургуча, так, на всякий случай.

Я начал плавить сургуч на церковной свечке, и он стал падать на бумагу крупными бордовыми каплями, напоминающими кровь виноватых и невиновных. Не зря у всех внутренних войск такие же цвета петлиц, погон и головных уборов, как напоминание о крови, которую они пролили у людей, выступающих за свои права.

Я видел, как с каждой рубиновой каплей вздрагивали сидящие вокруг люди.

Николай Второй уже понял, что нужно делать, и снял с безымянного пальца левой руки кольцо-печатку с личной монограммой. Подышав на кольцо, он приложил его к сургучу.

Итак, демократическая революция в России, о которой так мечтали все прогрессивные люди, бескровно свершилась.

Я подождал, пока сургуч остынет, и бережно передал бумагу премьер-министру.

– Поздравляю вас, Петр Аркадьевич, – сказал Николай Второй и пожал ему руку. – Вверяю жизнь свою и жизнь моих близких в ваши руки и Ангелу Господа нашего.

Николай Второй выглядел успокоенно и даже живо. Так же выглядела и императрица, подошедшая к нему и присевшая на подлокотник кресла. В углу у иконостаса молился Григорий Распутин.

«Святое семейство, – подумал я. – Прямо-таки Тайная вечеря».

– А вы действительно Ангел? – спросила меня Александра Федоровна.

Я не стал отвечать, так как засмеялись все, в том числе и императрица.

– Говорят, что вы поэт, – сказала она. – Может, прочитаете что-нибудь?

Я не привык ломаться на публике, как жеманная девица, поэтому сразу прочел из давнего:

Осень пришла, журавли улетели, листья дорогу мою устилают,

в каждом листочке четверостишие,

дворник метлою по кучам сгребает.

Скоро поблекнут упавшие буквы,

станут обычным от листьев скелетом,

будто летали небесные рыбки, с моря сюда прилетевшие летом.

Ветер сентябрьский опять каруселит, лето пригонит, зиму и весну,

так по секундам года пролетели, черные кудри спрямив в седину.

– Прекрасно, – сказала Александра Федоровна, – но как-то грустно. Николя, давай попросим Петра Аркадьевича брать с собой на обеды к нам этого поэтического капитана.

– Хорошо, радость моя, – сказал Николай Второй и, обратившись ко мне: – А вас жалую орденом Святой Анны третьей степени. У капитана должен быть такой орден.

По статуту, награждение должно начинаться с четвертой степени, красного знака «За храбрость» на эфес сабли. В армии этот орден запросто называли «клюквой», а у меня на груди уже была Анненская медаль для нижних чинов, потому я и перескочил через ступень.

Марфа Никаноровна дома сказала, что орден нужно обязательно обмыть. Я с ней согласился, сказав, что этот орден по значимости стоит намного выше других, украшенных бриллиантами, орденов.

Марфа Никаноровна не вникала в подробности, но с удовольствием подняла рюмку за мое продвижение.

О моих успехах было отписано на периферию, и вскоре Марфа Никаноровна передала поздравления от Иннокентия Петровича и Иванова-третьего.

Иванову-третьему я предлагал помощь в переводе в столицу, но он отказался, сказал, что дома ему и стены помогают служить, а в столице можно заделаться этаким Акакием Акакиевичем, у которого из-под носа уведут новую шубу.

Рассказ Терентьева

Я помню, как его благородие в конце присутственного времени запер на ключ дверь в наш кабинет, посадил меня за стол, дал лист настоящей гербовой бумаги, список титулований ЕИВ и показал, где и что должно быть написано.

– Смотри, Терентьев, – сказал он, – одно слово на стороне, и ты уже будешь не полковым писарем Терентьевым, а покойником Терентьевым. Важные дела решаем, и от тебя судьба нашей страны зависит. Пиши!

Когда дело правое, то все идет как по накатанному. Писал важный документ, и руки не тряслись. Во всем Указе ни единой помарки, ни одной ошибки. Его благородие прочитал, посмотрел на просвет, свернул лист на четыре части и положил в карман.

– Где-то у тебя был кусочек сургуча, Терентьев? – спросил он.

У меня в выдвижном ящике стола всякой мелочи достаточно. Я достал две палочки сургуча. Одна коричневая, другая – кроваво-красная для любовных или особо важных писем. Капитан выбрал красную.

Если что-то случится, то сразу пойду в несознанку. Знать ничего не знаю и ведать ничего не ведаю. Ничего не писал и ничего не видел. Я человек маленький. Зато когда в газетах было опубликовано то, что я писал, а важного там было всего две строчки, то тут и я грудь колесом. На японской подвигов совершить не удалось, зато в мирное время отличился.

А потом его благородие принес мне погоны полкового писаря, это как бы фельдфебеля у строевых, то тут и корешки мои из других отделов на меня уважительно стали смотреть.

Глава 59

Утро следующего дня началось с сенсации. Около здания министерства внутренних дел и резиденции премьера толпились многочисленные журналисты как местных газет, так и иностранных телеграфных агентств. Все уже дали первую информацию об указе императора, так как текст указа еще с вечера телеграфом был передан в Петербург для передачи во все губернии.

Премьер-министр вышел к журналистам и показал оригинал императорского указа. Но сейчас указ был скреплен большой государственной печатью. А на этой печати указаны все титулования государя императора.

В России есть малая, средняя и большая государственная печать. Большая государственная печать прикладывается к государственным законам, учреждениям и уставам; к статуту орденов; к манифестам; к брачным договорам членов императорского дома; к духовным завещаниям членов Императорского дома при их утверждении императором; к грамотам на титул императорского высочества и князя императорской крови; к дипломам на княжеское и графское достоинство; к грамотам на возведение в патриарший сан католикоса всех армян; к полномочиям, аккредитованиям и отозваниям дипломатических лиц при восточных дворах; к патентам на звание консула.

Средняя государственная печать прикладывается к грамотам, выдаваемым городам и обществам, о подтверждении прав и преимуществ; к дипломам на баронское и дворянское достоинство; к ратификациям договоров с иностранными державами и к грамотам восточным правителям; к грамотам, адресованным хивинским ханам и бухарским эмирам.

Малая государственная печать прикладывается к грамотам на пожалованные земли; к патентам на чин; к благоволительным грамотам за оказанные какими-либо сословиями заслуги и приношения; к грамотам монастырям на милостивую дачу; к грамотам на потомственное почетное гражданство; к грамотам на тарханское достоинство, то есть на документ о привилегиях сословия тюркской знати; к листам в Китайский трибунал; к ответным грамотам, к утверждениям договоров и прочего с иностранными правительствами; к паспортам, выдаваемым министерством иностранных дел.

С развитием техники связи новость об изменениях в монархической системе России почти за сутки облетела весь мир. Пришли поздравления от британского монарха Георга Пятого, и, как рассказал премьер, ЕИВ с кислой миной подписал ответ на поздравление. Хотя еще ничего не было, но осадочек уже остался.

В стране было объявлено о свободе деятельности политических партий, не призывающих к революции и смене государственного строя. Были сняты ограничения на партийную печать и объявлено о подготовке и обсуждении Конституции Российской империи.

Одновременно было урезано государственное содержание великим князьям, которые должны были заниматься каким-то делом или исправлять должности, чтобы получать содержание, а не сидеть на шее у трудового народа.

Все отделения собственной ЕИВ канцелярии были переподчинены соответствующим министерствам без ломки структуры, чтобы создавалась видимость имперской структуры старого стиля.

Первое отделение по исполнению личных поручений ЕИВ и подготовке законопроектов ополовинили и оставили в нем комитеты призрения заслуженных гражданских чиновников и по службе членов гражданского ведомства и наградам. Функцию подготовки законопроектов отдали в ведение канцелярии премьера.

Второе отделение кодификационной работы и обобщения юридической практики передали в ведение министерства юстиции.

Третье отделение по руководству тайной полицией и жандармерией не функционировало с 1880 года и числилось только на бумаге.

Четвертое отделение по руководству благотворительными учреждениями, женскими учебными заведениями оставили в ведении вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Пятое отделение, занимавшееся подготовкой проекта реформы управления государственными крестьянами, передали в министерство земледелия, где оно занималось вопросами переселенцев.

Шестое отделение по подготовке материалов по управлению территориями Кавказа передали в министерство внутренних дел, которое управляло всеми губерниями и территориями.

Конституционная комиссия, составленная из самых знаменитых юристов России, интенсивно работала над разработкой Конституции.

В стране царила самая настоящая революционная обстановка без насилия со стороны полиции, потому что судебные чиновники стали назначаться ЕИВ по представлению министерства юстиции и держиморды отсеивались уже на первом этапе. Много судейских чиновников было отправлено в отставку. Не обошла вниманием власть и органы прокуратуры.

В высших учебных заведениях появилось много разночинцев. Было объявлено об обязательном восьмилетнем образовании всех слоев населения и повышении минимальной заработной платы промышленных рабочих. В Конституцию записан пункт о восьмичасовом рабочем дне.

Вместе с премьер-министром мы выехали на пригородный полигон одного из полков, и там я произвел обстрел броневой кирасы, типа бронежилета, изготовленного для Столыпина. Стрелял из нагана и иностранных пистолетов систем Браунинга, Рота-Штайера, Борхардта Люгера, Маузера. Дистанция двадцать метров. Все пистолеты оставляли небольшие вмятины. Зато вмятины от маузера были внушительными. Все правильно, патроны маузера в советском пистолете ТТ обладали самой высокой пробиваемой способностью и отдачей в стрелка по сравнению с другими пистолетами.

15 июля германский статс-секретарь Альфред фон Кидерлен-Вехтер потребовал от Франции передать Германии все Французское Конго (за признание французского протектората над Марокко).

Когда занят работой с головы до ног, то время начинает бежать быстрее. Вернее, перестаешь замечать течение времени. Это как у художников. Когда он начинает рисовать, то время для него останавливается. Он его не чувствует, так и человек, занятый творческой работой, становится художником на своем рабочем месте.

По моей рекомендации Сивковы были повышены в должности. Сивков-старший стал коллежским регистратором по департаменту полиции, то есть вашим благородием, а Сивков-младший произведен в кандидаты на классный чин, это что-то типа подпрапорщика на гражданской службе. Они работали под моим руководством и собирали информацию о настроениях в полиции, отношении к реформам и создании тайных кружков среди полицейских служащих. Они были своими в низшей среде, а оттуда идет более точная информация, чем из дворянских и интеллигентских салонов.

Терентьев Христофор Иванович был повышен до полкового писаря, следующий чин для него подпрапорщик, это высшее звание для сверхсрочнослужащего.

Сказать, что все реформы в России идут на ура, это не сказать ничего. Там, где полстраны охранники, а полстраны доносчики, реформы можно проводить только силовым путем. Третьего не дано. Тайную группу Третьего отделения мы пока не трогали.

19 августа в Санкт-Петербурге подписано русско-германское соглашение о Персии и Багдадской дороге. Россия согласилась на строительство Германией Багдадской железной дороги и на постройку линии от Ханекина до Тегерана с правом Германии добиваться концессии на нее в случае отказа России. Германия признала «специальные интересы» России в Персии.

В трудах незаметно подошло время визита ЕИВ в город Киев на открытие памятника деду императора Александру Второму Освободителю. Мероприятия шли своим чередом, эксцессов не было, но и охрана мероприятий была какая-то жиденькая, как мне показалась.

Сивков-старший доложил, что осведомитель Богров (добровольно предложил свои услуги Киевскому охранному отделению. Был платным агентом, агентурный псевдоним «Аленский», получал в месяц до 150 рублей, выдал ряд анархистов и эсеров) от начальника киевского Охранного отделения полковника Кулябко получил пропуск в театр на представление, на котором должен присутствовать ЕИВ.

14 сентября года император и Столыпин прибыли в киевский городской театр на спектакль «Сказка о царе Салтане».

Во время второго антракта Богров подошел к премьерской ложе и дважды выстрелил в Столыпина. Пули с визгом полетели в стороны, а Сивковы удачно схватили Богрова и уволокли в подсобное помещение, организовав охрану и не подпуская к нему никаких чиновников, какие бы у них ни были эполеты и какие бы ругательства они ни произносили, записывая всех, кто подходил.

Самое удивительное, что одна из пуль на излете рикошетом попала в щеку ЕИВ и хорошенько царапнула по коже развернувшейся оболочкой. И сразу по театру пронеслось:

– Императора убили!

Эта новость вылетела из театра и пронеслась по всему миру. А царю смазали царапину йодом, и вся опасность для жизни исчезла. Тем не менее возникает вопрос. Почему не была устранена возможность совершения покушения на П. А. Столыпина, если главным участникам события было известно об этом?

Ответ очень простой. Об этом им рассказал Ангел, который читал Книгу судеб, но кто же из живущих сейчас людей верит в Ангелов и в существование какой-то Книги судеб? Никто не верит. Даже самые отъявленные ортодоксы, то есть православные5, начнут креститься, плеваться и призывать Бога на защиту, если перед ними объявится сам Бог. Все верят в Бога, но все отрицают его существование в материальном виде и возможность появления среди людей. Вот вам и Orthodox.

Зато сейчас мне поверили все, во-первых, царская чета, во-вторых, сам объект покушения Столыпин, и, в-третьих, служитель Бога Распутин.

Он мне сам сказал, что после выстрелов в театре он окончательно уверовал в то, что Бог есть.

Петр Аркадьевич сказал, что он до самого последнего момента не верил в то, что вот так запросто в театре тайный агент-осведомитель подойдет и почти в упор выстрелит в премьер-министра и министра внутренних дел империи.

Александра Федоровна тоже сказала, что уверовала в меня, и заставит супруга постоянно носить такой же корсет, как у премьер-министра.

– Что будет со здоровьем цесаревича Алексея? – спросила она.

– Не могу вам сказать точно, мадам, – сказал я, – так как книгу Судеб сегодня переписали заново, но будем надеяться, что человеческий гений создаст какое-то лекарство для лечения английского подарка вашей семье.

– Как английского подарка? – изумилась Александра Федоровна.

– Гемофилия передалась вашему сыну по викторианской линии, – сказал я. – Ваша родословная оказалась здоровой.

– Сейчас я нисколько не сомневаюсь, что вы говорили сущую правду о том, что нас могли не пустить в Англию в случае революции, – сказала она.

Глава 60

Сразу по возвращению из Киева началось расследование покушения. Богрова допрашивали особенно тщательно.

Были арестованы начальник киевского Охранного отделения полковник Кулябко, товарищ6 министра внутренних дел, заведующий полицией, командир Отдельного корпуса жандармов генерал-лейтенант Курлов, бывший начальник киевского Охранного отделения, начальник дворцовой Охранной агентуры полковник Спиридович.

Все трое категорически отрицали свое участие в заговоре, да и Богров держался стойко, не сдал никого из своих кураторов. Богрова приговорили к бессрочной каторге, а всех арестованных офицеров отправили в отставку. Правда, ЕИВ держал поблизости своего любимчика Спиридовича.

Тем не менее верхушку полиции и жандармерии мы пошерстили изрядно, показав, кто в доме хозяин.

Есть такая старинная поговорка: кто предупрежден, тот вооружен. Вся российская верхушка, знавшая о том, что может произойти, почувствовавшая на себе это и уверенная в завтрашнем дне, сказала себе, что они сами с усами, знают, что им делать дальше, и в услугах всяких советчиков больше не нуждаются.

Меня наградили орденом Святого Станислава третьей степени и оставили в покое. Орден Станислава вообще считался самым младшим в имперской иерархии, да еще польским по происхождению. У чиновников и военных он ценился, начиная со второй степени для ношения на шейной ленте, а третью степень даже цивильные чиновники старались не надевать, чтобы о них не подумали, как о никчемных работниках, не способных получить нормальный орден за службу. По ордену я и почувствовал, что отношение ко мне резко изменилось.

Если раньше мне приносили тонны бумаги для просмотра, то сейчас поток бумаг прекратился вообще. Телефон замолчал. Ну, все как в мое время. Если чиновник в фаворе, то его телефон не переставая трезвонит круглые сутки: приглашения, презенты, презентации, форумы, кворумы, коллоквиумы, симпозиумы, пьянки, гулянки. Только чуть сменилась ситуация, все – человека забыли, и от него шарахаются как от зачумленного, чтобы не заподозрили в связях. И только поменяется ветер, как тут же начинает звонить телефон, просители и посетители, и все в один голос: а мы все думали, куда же ты запропастился, а ведь только вчера переходили на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с тобой.

Мой верный Терентьев Христофор Иванович, по моему представлению произведенный в полковые писари, то есть в нестроевые фельдфебели, доложил по секрету, что среди писарей ходят слухи о моей скорой отставке, и ему посоветовали пристроиться к какому-нибудь другому перспективному начальнику или перейти в канцелярию.

– Выбирай сам, Христофор Иванович, – сказал я ему. – Можешь уйти сам и сейчас, можешь продолжать как бы работать здесь, жалованье-то все равно идет по должности, много у тебя работы или мало. Просто у нас случился перерыв. Меня тут несколько дней не будет, так что всем интересующимся отвечай, что, мол, я судебную книгу читаю. Какую? А хрен его знает. Его высокоблагородию виднее, какую ему книгу читать. Он и телефон свой отключил, чтобы ему не мешали.

Да, забыл сказать, что мне как важной персоне был поставлен персональный телефон на квартиру.

Зато мы с Марфой Никаноровной стали иметь много времени друг для друга. Работа и учеба в Мариинской больнице отнимали у нее немало времени и сил, но время для общения в рабочее время не включается.

Эрмитажа в северной столице пока не было, да и при нынешнем развитии событий и не предвидится создания Эрмитажа, так как Зимний дворец останется монаршей резиденцией, но мы не пропускали ни одной художественной выставки и старались быть в курсе культурной жизни.

Эйфория первых дней бескровной демократической революции прошла. Все ждали чего-то волшебного, но ничего такого не происходило. Все как было, так и осталось. Городовые перестали улыбаться, а начали бить по морде гражданам. Выступления активистов за социальные перемены стали подавляться силой полицией и казаками. Международная обстановка продолжала накаляться.

29 сентября Италия начала военные действия против Османской империи. Началась Итало-турецкая война.

Продолжились студенческие волнения по делу Кассо. В январе 1911 года вышли циркуляры министра просвещения Л. А. Кассо «О надзоре за учащимися высших учебных заведений», «О временном недопущении публичных и частных студенческих заведений» и другие, фактически уничтожавшие университетскую автономию: они запрещали проведение студенческих собраний и возлагали полицейские функции на университетскую администрацию. В знак протеста в отставку подали ректор Московского государственного университета и его заместители. Свыше ста профессоров по всем университетам подали в отставку, и эта отставка была принята.

4 ноября в Берлине посол Франции Жюль Камбон и германский статс-секретарь Альфред фон Кидерлен-Вехтер подписали франко-германский договор. Франция уступала Германии 250 тысяч квадратных километров во Французском Конго, получив 15 тысяч квадратных километров в Германском Камеруне и признание Германией ее протектората над Марокко.

В США впервые были необычайные морозы, в результате чего замерз Ниагарский водопад.

Марфа Никаноровна взяла отпуск на Рождество, и мы поехали с ней в Энск, благо наши друзья давно приглашали нас на Новый год.

О своем отъезде я никого не предупреждал и никому и ничего не докладывал. Буду нужен – найдут. Раньше не нужно было предъявлять документы, чтобы купить железнодорожный билет, как это делается в мое время и как делалось на почтовых станциях – ямах, – оставшихся нам от Золотой Орды, улусом которой было Московское княжество. Тогда нужно было предъявлять подорожную, то есть командировочное удостоверение, где прописывалось, что такой-то, титул, должность, чин, кавалер орденов едет с казенной или неказенной надобностью туда-то и туда-то. Однако на всякий случай у меня было удостоверение о том, что я являюсь чиновником для особых поручений при премьер-министре Российской империи. Но я ехал инкогнито. Хорошая завязка для истории в стиле «Ревизора» Николая Васильевича Гоголя.

Рождество оно и в Африке Рождество. Мы остановились в гостинице и наносили визиты своим друзьям, хорошо постоловавшись у них, а потом на Новый год встретились в ресторане, чтобы отпраздновать наступление нового года.

В одной из компаний в ресторане я увидел уже полковника Скульдицкого Владимира Ивановича, начальника губернского жандармского управления. Увидев меня, он был очень удивлен, либо меня уже разыскивали, либо он следующим утром без отдыха отобьет телеграмму в столицу о том, что видел меня здесь, или предупредит генерал-губернатора о том, что чиновник для особых поручений инкогнито находится в ресторане города Энска.

Новый год по китайскому календарю был годом белой свиньи. Похоже, что он подложит хорошую свинью Российской империи.

1 января Китай провозглашен республикой, а город Нанкин7 – ее временной столицей. Собрание представителей восставших провинций Китая избрало Сунь Ятсена временным президентом страны.

Первого января где-то в полдень я пил заказанный в номер чай и сидел за столом в домашнем наряде, то есть в брюках-галифе, сапогах, белой рубашке и поверх нее подтяжки, все как в фильмах про белых офицеров. Марфа Никаноровна уже попила чай, оделась и приводила себя в порядок у зеркала, как в дверь постучались.

Я подумал, что это пришел половой за столиком с посудой для чая, поэтому спокойно подошел к двери и открыл ее.

В дверях стояли в парадных мундирах полковник Скульдицкий и генерал от кавалерии Шмит Евгений Оттович, генерал-губернатор Степного края, произведенный в полные генералы за подавление революционных выступлений. Я его видел мельком, когда решался вопрос о моем переводе в Петербург.

– Прошу вас, господа, – сказал я и быстро надел китель, висевший на спинке стула.

– Капитан Туманов, чиновник для особых поручений при премьер-министре России, – представился я, как и положено младшему по чину офицеру.

– Почел своим долгом представиться особому представителю высокоуважаемого премьер-министра и министра внутренних дел, – сказал генерал, – начальник жандармского управления своевременно доложил мне о вашем прибытии. Хотел поинтересоваться вашими планами о работе в Энске.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал я, – возможно, что произошла какая-то ошибка, я здесь по частным делам, приехал навестить друзей и вместе с ними отпраздновать Новый год. Намереваюсь завтра-послезавтра возвращаться к месту службы. Вот, представляю мою супругу, Марфа Никаноровна, врач Мариинской больницы, тоже вместе со мной в гостях.

Генерал посмотрел на Скульдицкого так, как смотрел городничий на Добчинского и Бобчинского, и вдруг расхохотался. Засмеялся и я, и только потом засмеялся Скульдицкий, поняв смехотворность ситуации.

– Поверьте мне, старику (а ему в то время было шестьдесят восемь лет), – сказал он, – ну никак не думал, что мне придется оказаться в роли городничего. Думаю, что мы оставим это в секрете. А сейчас приглашаю всех ко мне, супруга приготовила обед и ждет нас в гости. И вас, господин полковник, тоже. Развеселили старика.

В гости ехали на губернаторском выезде. Шмит принципиально не пользовался автомобилем, хотя он ему был положен по должности.

Дома у генерал-губернатора уже ожидал его ближайший соратник, директор кадетского корпуса генерал-лейтенант Медведев Александр Ардалионович с супругой и супруга полковника Скульдицкого, из чего можно было предположить, что они уже ехали с планом приглашения меня к столу.

Глава 61

Увидев меня, Александр Ардалионович тепло пожал мне руки и сказал генерал-губернатору:

– Вы не поверите, Евгений Оттович, вот это мой офицер, который за сутки стал из рядовых зауряд-прапорщиком, командовал ротой, сдал экзамены за гимназию, за университет и военное училище и именным указом ему был присвоен чин поручика. Здесь он заслужил три медали и был переведен в Петербург. И вот смотрите, капитан и еще два ордена на груди. Я просто в удивлении и рад, что наш питомец вознесся так высоко.

– Пройдемте, господа, в библиотеку, – сказал хозяин, – пока женщины будут колдовать над столом.

Закурив, мужчины сразу занялись политикой.

– Что вы думаете по поводу введения конституционной монархии в России? – спросил генерал Шмит.

– Думаю, что это правильный и своевременный шаг по сохранению монархии в России, – сказал я. – Главный девиз – «Вера, царь и Отечество» – будет сохранен, и к реальному руководству страной могут прийти люди, доказавшие свои деловые способности в политической борьбе.

– Поверьте мне, старику, – сказал генерал Шмит, – революций бояться не надо. Наша армия подавит любое выступление. Офицеры всегда были и будут вне политики.

– Все правильно, ваше высокопревосходительство, – сказал я. – Армия может подавить любой бунт. Пугачевщина. Польское восстание. Восстание в Венгрии. Везде наша армия стяжала славу и оставила долгую память о себе. Но подавление революционных выступлений армией разлагает саму армию с самого низа и до самого верха. Чем кровавее подавление выступлений, тем яростнее будет сопротивление, и тогда возникнет гражданская война, которая так перевернет нашу страну, что проигравшие будут сидеть бывшими в иностранных кафе и размышлять о том, как нужно было сделать, чтобы избежать всего этого. Мы сделали первый шаг и остановились. А это значит, что изменений никаких нет, все как было, так и останется, и сбудется все, что записано для нас в Книге судеб.

– Где же эта книга находится? – спросил генерал Медведев.

– Там, у Всевышнего, – сказал я и для понятности поднял указательный вверх.

Я специально упомянул Книгу судеб и то, что все изменения перечеркнуты и все остается, как есть. Доклад полковника Скульдицкого об этом будет передан телеграфом в Корпус жандармов, а от командира корпуса телеграмма попадет на стол Столыпину. Нет пророков в своем отечестве, так пусть пророчество услышат от другой стороны. В России всегда так было. Чтобы наше изобретение приняли, нужно его переправить за границу, там на него поставят заграничное клеймо, и тогда оно пойдет в России.

И тут нас пригласили к столу.

За столом старики рассказывали веселые истории об их службе молодыми офицерами. Генерал Шмит рассказывал о службе в гвардии, когда он в чине генерал-майора командовал Кирасирским Его Величества лейб-гвардии полком. Я успел поздравить полковника Скульдицкого с получением чина полковника и поинтересовался, не собирается ли он перебираться в столицу. И от него я услышал, что ему вполне нравятся губернские масштабы, типа лучше быть первым парнем на деревне, чем в городе одним из многих тысяч.

Третьего числа мы выехали из Энска и седьмого января утром прибыли на Казанский вокзал в Москве. Оглядев привокзальную Москву, я нашел ее не очень-то и хорошей. В мое время Москва все равно лучше.

Восьмого числа утром мы прибыли в Петербург. На вокзале меня встретил полковой писарь Терентьев.

– Ваше высокоблагородие, – доложил он, – третий день встречаю поезда из Москвы, чтобы предупредить, что вас все разыскивают. Господин премьер-министр мечет громы и молнии, бумаг для рассмотрения принесли пять папок.

– Спасибо, Христофор Иванович, – сказал я. – Возвращайтесь в министерство, доложите ротмистру Сенцову, что я завтра буду в присутствии. А сейчас мне нужно отдохнуть и привести себя в порядок.

Около дома, где мы проживали, нас встретили Сив-ковы, отец и сын. Как изменились люди с изменением их служебного положения. Ни дать ни взять, а солидные господа, то ли сотрудники банка, то ли служители солидной конторы.

– Ваше высокоблагородие, – доложил Сивков-старший, – все силы брошены на ваши розыски. Сам господин Столыпин приказал срочно вас доставить к нему, как только вы появитесь.

– Доложите, братцы, что видели меня в добром здравии и прямо с дороги, – сказал я. – Завтра утром я буду в присутствии. С Новым годом вас.

– Неужели сейчас не поедешь в министерство? – спросила Марфа Никаноровна.

– Несколько месяцев никому до меня не было никакого дела, – сказал я, – а тут всполошились. Ждали четыре месяца, подождут и один день. Давай сготовим что-нибудь на обед.

Телефон я отключил перед отъездом, и он молчаливо стоял на моем столе.

Во время ужина я думал о том, что произошло, и как сделать так, чтобы власть не свернула с выбранного пути, раз судьба предоставила мне такую возможность подправлять движение такой огромной машины, как Российская империя. Единственный путь – напоминать августейшей чете о пределах их жизненного пути и в их лице пресечении романовской монархии раз и навсегда без всякого парламентаризма диктатурой пролетариата и крестьянства. Другого пути нет. Если они будут упорствовать, то мне нужно уйти в армию и заниматься воспитанием молодых солдат так, чтобы они не легли в первом же бою, а постарались дожить до конца войны. До начала войны осталось всего ничего. Два года. Для истории это как миг, который никто и не заметит.

Ночью я спал хорошо на кровати, стоящей на твердом основании, и меня не потряхивало на стыках, не скидывало с дивана на стрелках, в стакане не звякала чайная ложка, а стакан упрямо не сползал к краю вагонного столика. Не пахло горелым углем, угольная пыль не залезала во всевозможные щели и не поскрипывала на зубах.

Утром я хотел проснуться пораньше, но Марфа Никаноровна меня опередила и уже готовила завтрак на кухне.

– Что снилось, засоня? – спросила она.

– Мне все снилось, что я еду в поезде и сплю в вагоне, – сказал я.

– Ты знаешь, – удивилась жена, – мне снилось то же самое.

По утрам мне особенно не нравилось утреннее бритье. Лезвия «Жиллет» были не такими острыми, как в мое время, и поэтому довольно чувствительно драли щетину. Я брился холодной водой с мылом, и это спасало меня от раздражения кожи. Американцы, такая развитая нация, а не могут заточить лезвия так, чтобы ими можно бриться не менее недели.

Я уже заканчивал завтрак, когда в дверь позвонили. Я открыл дверь и увидел водителя премьера подпоручика Сотникова.

– Господин капитан, – доложил он. – Премьер послал за вами авто и просил очень срочно прибыть к нему.

– Чай будете, подпоручик? – спросил я. – Если не будете, то подождите в машине, я сейчас спущусь вниз.

Похоже, что я накалил обстановку, но не до предела. Если бы было до предела, то у дверей моей комнаты стоял бы не подпоручик Сотников, а действительный тайный советник, председатель Совета министров Российской империи Петр Аркадьевич Столыпин.

Поцеловав Марфу Никаноровну, я спустился вниз и на авто поехал в министерство внутренних дел.

Сначала я зашел в свой кабинет. Разделся, оставил шашку. Полковой писарь Терентьев доложил, что уже раза три справлялись, прибыл я или нет.

– Если позвонят еще раз, то доложи, что я уже прибыл и направился в кабинет премьер-министра,