Book: Вселенная сознающих



Вселенная сознающих

Фрэнк Герберт

Вселенная сознающих

Сборник

Frank Herbert

WHIPPING STAR

THE DOSADI EXPERIMENT

THE TACTFUL SABOTEUR

MATTER OF TRACES


Серия «Мастера фантазии»


Печатается с разрешения литературных агентств Trident Media Group, LLC и Andrew Nurnberg.

Перевод с английского А. Анваера, М. Прокопьевой

Оформление обложки В. Половцева


Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


© Frank Herbert, 1958, 1964, 1970, 1977

© Перевод. А. Анваер, 2018

© Перевод. М. Прокопьева, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Жертвенная звезда

С любовью и восхищением

посвящается Лертону Блессингейму – только благодаря ему нашлось время на написание этой книги


◊ ◊ ◊

Агент БюСаба должен начать свою деятельность с изучения лингвистических моделей и пределов актуальных действий (обычно добровольных), имеющих ценность в тех обществах, с которыми связана его текущая миссия. Агент должен искать и находить данные о тех функциональных отношениях, каковые образуются из универсальных закономерностей нашей общей вселенной и возникают из взаимозависимости сообществ. Такие взаимозависимости часто являются первыми жертвами иллюзий, порожденных словами. Общества, опирающиеся на невежество в отношении исходных взаимозависимостей, рано или поздно погружаются в застой и гниение. Надолго застывшие в развитии, такие общества погибают.

(Из руководства для агентов БюСаба)

Звали его Фурунео. Таково его имя. Да, Аличино Фурунео. Он еще раз напомнил себе об этом, въезжая в город, откуда собирался выйти на сеанс дальней связи. Неплохо было бы подготовить свое эго перед вызовом. Аличино было шестьдесят семь лет, и он помнил множество случаев, когда люди теряли представление о собственной личности, впадая в смешливый транс во время сеанса связи между звездными системами. Этот фактор неопределенности в большей степени, нежели безумная стоимость и тошнотворное ощущение от контакта с тапризиотом-передатчиком, надежно ограничивал число сеансов межгалактической связи. Но делать было нечего, Фурунео понимал, что никому не может доверить разговор с Джорджем К. Макки, чрезвычайным агентом саботажа.

В том месте, на планете Сердечность звездной системы Сфич, где сейчас находился Фурунео, было восемь часов восемь минут утра.

– Кажется, это будет нелегко, – буркнул он в сторону исполнителей, ухитрившись при этом не обращаться к ним, – он прихватил их с собой на всякий случай, чтобы оградить себя от ненужного общения и нежелательных контактов.

Те даже не стали кивать, понимая, что никто не ждет от них ответа.

В воздухе до сих пор веяло ночной прохладой, которую нес к морю ветер с заснеженных вершин горы Билли. Они прибыли сюда, в город Раздельный, из горной крепости, где обосновался Фурунео, прибыли в простой машине, не стараясь скрыть или замаскировать свою принадлежность к Бюро Саботажа, но и не привлекая особого внимания. У многих сознающих были веские причины обижаться на Бюро.

Фурунео остановил машину за чертой пешеходной зоны города, а сам вместе с исполнителями, как самый заурядный обыватель, направился в город на своих двоих.

Прошло уже целых десять минут с тех пор, как они вошли в приемную этого дома. Здесь размещался центр селекции тапризиотов – один из двадцати существующих во всей вселенной. Это была большая честь для такой занюханной планеты, как Сердечность.

Помещение приемной не превышало пятнадцати метров в ширину и тридцати пяти в длину. Коричневые стены были покрыты множеством ямок, как будто вначале эти стены были сложены из мягкой глины, в которую кто-то долго, повинуясь своим случайным капризам, швырял маленький мячик. Справа от того места, где стояли Фурунео и его исполнители, находился высокий помост, протянувшийся на три четверти длины большей из стен. Многогранные вращающиеся светильники отбрасывали пятнистые тени на фасад помоста и на стоящего на нем тапризиота.

Тапризиоты обладали странным телом, похожим на распиленные вдоль, обгоревшие ели. Из стволов этих «елей» торчали похожие на обрубки конечности, а речевые отростки вибрировали даже тогда, когда их обладатели молчали. Стоящий на помосте экземпляр отбивал нервный ритм своим опорным обрубком.

Фурунео в третий раз за десять минут спросил:

– Это ты передатчик?

Ответа, как и в предыдущие два раза, не прозвучало.

Такие уж они, эти тапризиоты. Они не понимали, что значит злиться. Тем не менее, Фурунео дал волю своему раздражению. Чертовы тапризиоты!

Один из исполнителей за спиной Фурунео демонстративно откашлялся.

Будь проклята эта неторопливость! – подумал Фурунео.

Все Бюро стоит на ушах после экстренного сообщения о деле Эбниз. Дело это не терпело ни малейшего отлагательства – в этом Фурунео был на сто процентов уверен; и вызов, который он собирался сейчас сделать, мог стать первым настоящим прорывом. Возможно, это самый важный вызов, какой он когда-либо делал в своей жизни. Между прочим, он собирался связаться не с кем-нибудь, а с самим Макки.

Солнце, выглянувшее из-за вершины горы Билли, окутало Фурунео ореолом оранжевых лучей сквозь стеклянные двери.

– Похоже, мы тут долго проторчим с этими таппи, – негромко произнес один из исполнителей.

Фурунео коротко кивнул. За свои шестьдесят семь лет он освоил несколько степеней терпения, и это знание помогло ему подняться по служебной лестнице и занять, наконец, нынешнее положение планетарного агента Бюро. Оставалось только одно: спокойно ждать. Тапризиоты, по каким-то непонятным, ведомым только им причинам, никогда ничего не делали сразу. Им всегда требовалось время. Никакой другой лавки, где Фурунео мог бы купить требуемую ему услугу, просто не существовало в природе. Без тапризиота-передатчика невозможно осуществить связь между звездными системами в режиме реального времени.

Странно, но этот талант тапризиотов все сознающие использовали, совершенно не понимая, как он работает. Правда, в прессе не было недостатка в сенсационных теориях относительно этого великого феномена, и одна из них могла оказаться правильной. Наверное, тапризиоты пользовались тем же способом, каким пан-спекки обменивались данными со своими генетическими копиями в колыбелях – то есть сами не понимая, что и как они при этом делают.

Сам Фурунео был на сто процентов уверен, что тапризиоты каким-то образом искривляют пространство – наверное, так же, как калебаны скручивают его в своих люках, позволяющих скользить по измерениям пространства. Если, конечно, калебаны делают именно это. Многие специалисты отвергали такую гипотезу, утверждая, что для подобных перемещений нужна энергия, производимая звездой изрядной величины.

Впрочем, что бы ни делали тапризиоты при установлении межгалактической связи, у человека для этого должна была нормально работать шишковидная железа, а у других сознающих – аналог железы.

Тапризиот на помосте принялся раскачиваться из стороны в сторону.

– Кажется, мы все же до него достучались, – обрадовался Фурунео.

Он подобрался и подавил недовольство. В конце концов, это же центр селекции тапризиотов. Ксенобиологи утверждают, что размножение тапризиотов целиком и полностью зависит от укрощения и приручения, но что они знают, эти ксенобиологи? Достаточно вспомнить, что они натворили, когда изучали со-разум пан-спекки.

– Путча-путча-путча, – заверещал тапризиот, дико вращая речевыми отростками.

– Что-то не так? – спросил один из исполнителей.

– Откуда я могу знать? – огрызнулся Фурунео. Он посмотрел на тапризиота и спросил: – Ты передатчик?

– Путча-путча-путча, – снова залопотал тапризиот. – Это замечание, которое я сейчас переведу на язык, понятный сознающим, происходящим с Солярной Земли. Я сказал следующее: «Я сомневаюсь в вашей искренности».

– Вы собираетесь доказывать свою искренность этому поганому обрубку? – поинтересовался исполнитель. – Сдается мне…

– Тебя никто не спрашивает, – оборвал его Фурунео. Любая агрессивная реплика тапризиота на самом деле могла быть сердечным приветствием. Неужели этот идиот не понимает таких простых вещей?

Фурунео отошел от исполнителей, пересек помещение и встал перед помостом.

– Я хочу связаться с чрезвычайным агентом саботажа Джорджем К. Макки, – сказал он. – Ваш робот-привратник распознал меня и принял мою расписку по кредиту. Ты передатчик?

– Где находится этот Джордж К. Макки? – спросил тапризиот.

– Если бы я это знал, то отправился бы к нему лично через люк, – ответил Фурунео. – Это очень важный вызов. Ты передатчик?

– Дата, время и место, – отчеканил тапризиот.

Фурунео вздохнул и расслабился. Оглянувшись, он посмотрел на исполнителей, знаком заставил их занять позиции у двух дверей и подождал, когда они выполнят приказ. Нельзя, чтобы этот разговор подслушала хоть одна живая душа. Он снова обернулся к тапризиоту и выдал ему требуемые пространственные координаты.

– Ты будешь сидеть на полу, – сказал тапризиот.

– Спасибо бессмертным, – пробормотал Фурунео. Однажды другой такой тапризиот отвел его в дождь и непогоду на склон горы, заставил лечь на склон вниз головой, и в таком положении осуществил межгалактическую связь. Кажется, у тапризиотов это называлось «очисткой погружения» – что бы это ни означало. Тогда Фурунео сообщил об инциденте руководству, в центр данных Бюро, где ему сказали, что когда-нибудь секрет тапризиотов будет разгадан. После того вызова он несколько недель провалялся с инфекцией верхних дыхательных путей.

Фурунео сел.

Черт, какой же холодный здесь пол!

Фурунео был рослым мужчиной под два метра. Весил он восемьдесят четыре стандартных килограмма. У него были черные волосы с проседью на висках. Фурунео отличался массивным толстым носом и широким ртом со странно выпрямленной нижней губой. Он изменил позу, чтобы снять нагрузку с левого бедра. Когда-то один возмущенный горожанин сломал ему ногу, узнав, что Фурунео работает на Бюро. Эта травма посрамила всех врачей, которые в один голос утверждали, что перелом не будет ни капли беспокоить, когда срастется.

– Закрой глаза, – велел тапризиот.

Фурунео повиновался, попытавшись устроиться еще удобнее на холодном и твердом полу, но отказался от этой попытки, осознав ее полную тщетность.

– Думай о контакте, – приказал тапризиот.

Фурунео подумал о Джордже К. Макки, явственно представив себе этого приземистого коротышку с ярко-рыжими всклокоченными волосами и выражением лица рассвирепевшей лягушки.

Контакт начался с навязчивого, прилипчивого и страшно надоедливого осознания. В своем воображении Фурунео превратился в красный поток, поющий под мелодичный звон струн серебряной лиры. Тело, казалось, отделилось от сознания. Сознание теперь парило над странным незнакомым ландшафтом. Бесконечный круг неба замыкался медленно вращающимся горизонтом. Он физически ощутил свое погружение в невыносимое межзвездное одиночество.

Десять миллионов чертей!

Эта мысль буквально взорвалась в мозгу Фурунео. Он не мог от нее уклониться. Он сразу ее узнал. Контактеры часто возмущались неожиданными вызовами. Тем не менее, отклонить его они не могли, независимо от того, чем они в этот момент занимались. Правда, они могли продемонстрировать вызывающему свое недовольство.

– Вот всегда так! Всегда!

Видимо, теперь Макки полностью пришел в сознание, шишковидная железа заработала в полную силу, приняв межзвездный вызов.

Фурунео спокойно переждал поток проклятий и ругательств. Когда он иссяк, Фурунео представился:

– Прошу прощения за неудобства, причиной которых я, вероятно, стал, но курьер, передавший экстренное сообщение, не смог сказать, где вы. Вы же понимаете, что я не стал бы вас вызывать, если бы дело можно было бы хоть ненадолго отложить.

Начало было стандартное.

– Откуда я могу знать, насколько важен ваш вызов? – ехидно поинтересовался Макки. – Кончайте пустую болтовню и переходите к делу!

Такой несдержанности Фурунео не ожидал, даже зная нрав Макки.

– Я оторвал вас от чего-то важного?

– У меня сегодня развод! Вы застали меня в телепортационном суде! – воскликнул Макки. – Вы можете себе представить, как тут все веселятся, глядя, как я что-то бормочу и хихикаю в смешливом трансе? Ближе к делу!

– Вчера ночью на берег близ города Раздельного на планете Сердечность вынесло пляжный мячик калебана, – сказал Фурунео. – После всех последних смертей и случаев сумасшествия, после экстренного сообщения из Бюро я решил незамедлительно связаться с вами. Ведь вы до сих пор отвечаете за это дело, не так ли?

– Это ваша манера шутить? – язвительно поинтересовался Макки.

«На смену бюрократии», – вспомнил Фурунео старую максиму Бюро. Он не произнес эту фразу вслух, но Макки отчетливо уловил настроение агента.

– Ну! – требовательно произнес Макки.

Неужели Макки действительно просто хочет вывести его из себя, подумал Фурунео. Ну почему главная функция Бюро – тормозить деятельность правительства – сохраняет свою силу и во внутренних делах БюСаба, например в деле, касающемся этого вызова? Агентам вменялось в обязанность злить и выводить из себя правительственных чиновников, потому что гнев позволял выявить людей с неустойчивым характером, людей, неспособных контролировать эмоции и ясно мыслить в условиях психологического стресса. Но зачем так вести себя в ответ на важный вызов своего же товарища, сотрудника Бюро?

Некоторые из этих мыслей, видимо, просочились в передатчик, потому что Макки ответил на них, и в его голосе послышалась нескрываемая насмешка.

– У вас была масса времени, чтобы выбросить из головы этот вздор! – поддел он.

Фурунео вздрогнул и взял себя в руки, снова овладев своим «я». Да, он едва не утратил над ним контроль. Он чуть не потерял свое эго! Только резкое предостережение Макки привело его в чувство. Теперь он заново переосмыслил то, что сказал ему чрезвычайный агент. Дело не в том, что Фурунео прервал процедуру развода, ведь, если верить слухам, коротышка Макки был женат не меньше пятидесяти раз.

– Вас еще интересует мячик калебана? – напомнил Макки Фурунео.

– Он внутри сферы?

– Вероятно, да.

– Вы этого не выяснили? – По тону чрезвычайного агента Фурунео понял, что ему была доверена деликатнейшая операция, которую он по своей врожденной тупости провалил.

Теперь, готовый к любой, даже невысказанной угрозе, Фурунео ответил:

– Я действовал согласно полученным приказам и инструкциям.

– Приказам! – издевательски произнес Макки.

– Сейчас мне следует разозлиться? – спросил Фурунео.

– Я прибуду к вам, как только смогу – самое позднее через восемь стандартных часов, – сказал Макки. – Сейчас ваш приказ заключается в неусыпном наблюдении за пляжным мячиком. Сотрудникам необходимо дать по дозе гневина. Это их единственная защита.

– Неусыпное наблюдение, – повторил Фурунео.

– Если появится калебан, то ваша задача любыми средствами задержать его.

– Задержать… калебана?

– Займите его беседой, предложите сотрудничество, делайте все, что угодно, – сказал Макки. Ментальные волны подсказали Фурунео, что тот считает странным напоминать агенту Бюро о его прямой обязанности – вставлять палки в колеса любым учреждениям и людям.

– Восемь часов, – произнес Фурунео.

– И не забудьте о гневине.

◊ ◊ ◊

Бюро – это живой организм, а бюрократ – одна из его клеток. Эта аналогия учит нас распознавать самые важные клетки, понимать, откуда исходит наибольшая опасность, кого легче всего заменить, и насколько просто и легко быть посредственностью.

(Поздние труды Билдуна IV)

Макки, пребывавший тем временем на планете медового месяца Туталси, дал себе час на то, чтобы покончить с формальностями очередного развода, а потом вернулся в плавучий дом, который они причалили к острову цветов любви. Да, ему не помог даже дающий забвение напиток Туталси, подумалось Макки. Его брак оказался пустой тратой сил и времени. Его, теперь уже бывшая, жена недостаточно хорошо знала Млисс Эбниз, несмотря на их прошлую близость и сотрудничество. Но то было в другом мире и на другой планете.

Эта последняя жена была пятьдесят четвертой по счету. Цветом кожи она была светлее остальных, но зато превосходила их сварливостью. Это был не первый ее брак, и она практически сразу заподозрила неладное в поведении Макки.

Подобные размышления заставили его ощутить свою вину, но он усилием воли решительно отбросил ненужные и вредные мысли. Времени на любезности и хороший тон у него не было. Слишком высоки были ставки. Глупая баба!

Она уже освободила плавучий дом, и Макки явственно ощущал возмущение живой лодки. Он, Макки, разрушил, вдребезги разбил идиллию, которую с таким тщанием создал дом. Жилище снова станет любезным и уютным после отъезда нынешнего хозяина, ведь это очень нежные создания, подверженные, как и все сознающие обитатели вселенной, раздражению.



Макки принялся собирать вещи, отставив в сторону футляр с инструментами и оружием. Он внимательно пересмотрел содержимое: набор стимуляторов, пластипики, взрывчатка разных типов, излучатели, отмычки, пентраты, пакет с запасной плотью, мази, минипьютер, тапризиотский монитор жизненных функций, голографический сканер, фиксаторы изображений, лингвистические компараторы… все на месте. Футляр был очень компактным и формой напоминал бумажник, который Макки сунул во внутренний карман своей неприметной поношенной куртки.

В отдельную сумку он уложил смену белья и одежду, решив все остальные свои пожитки оставить в хранилище БюСаба. Он запечатал их в пакет и оставил для курьеров на паре собако-кресел. Кажется, эти твари полностью разделяли недовольство дома. Они даже не шелохнулись, когда он ласково потрепал их по шелковистым спинам.

Ах, да…

Он все еще чувствовал себя виноватым.

Макки вздохнул и достал ключ S-глаза. Этот прыжок будет стоить Бюро немыслимых денег. Сердечность находилась на другом краю вселенной.

Люки перескока работали исправно, но Макки очень не нравилось, что свое путешествие он совершит через устройства, зависящие от калебана. Чудовищная ситуация. Люки перескока стали настолько обыденной вещью, что большинство сознающих воспринимало их как некую непреложную данность. Макки и сам разделял это убеждение до получения экстренного сообщения. Но теперь настала пора задавать неприятные вопросы. Подобное бездумное принятие означало лишь то, что всякую мысль можно легко направить в желаемое русло. В этом заключается главная слабость всех сознающих. Калебанские люки перескока были приняты Советом Конфедерации сознающих существ около девяноста стандартных лет назад. Но в то время было известно лишь о восьмидесяти трех заявивших о себе калебанах.

Макки подбросил ключ и ловко поймал его.

Когда-то калебаны разрешили сознающим использовать портал перемещения. Но почему они поставили жесткое условие: называть его S-глазом? Что важного было для калебанов в этом названии?

Мне давно пора отправляться, сказал себе Макки. Тем не менее, он медлил.

Восемьдесят три калебана.

Экстренное сообщение недвусмысленно требовало сохранения тайны и содержало извещение о необъяснимой проблеме: калебаны исчезали один за другим. Исчезали – если, конечно, можно так сказать о поведении видимой, физической оболочки калебанов. Каждое такое исчезновение сопровождалось волной смертей и безумия сознающих.

Понятно, почему решение этой проблемы было поручено Бюро Саботажа, а не полицейскому агентству. Правительство вредило, как могло: могущественные люди спали и видели, как дискредитировать БюСаб. Особенно Макки беспокоило, что именно он был избран тем сознающим, который должен был заняться этим делом.

Кто меня так сильно ненавидит? – подумал он, соединяя свой персональный ключ с люком перескока. Ответ был неутешительным: его ненавидели многие, возможно миллионы людей.

Люк перескока тихо загудел, но за этим тихим гулом крылась исполинская энергия. Воронкообразный проход раскрылся. Макки напрягся, чтобы преодолеть тягучее сопротивление люка, и вошел в портал. Было такое впечатление, что воздух – обычный на вид воздух – превратился в вязкую патоку, по которой теперь плыл Макки.

Он оказался в непритязательном, ничем не примечательном кабинете: обычный стол, заваленный всяким хламом; индикаторы сигнализации на потолке; из огромного, во всю стену, окна открывался вид на склон горы. В отдалении виднелись крыши Раздельного, теснившиеся под тусклыми серыми облаками; за крышами была видна серебристая гладь моря. Имплантированные в мозг Макки часы подсказали ему, что был вечер, шел восемнадцатый час двадцатишестичасовых суток Сердечности – планеты, удаленной на двести тысяч световых лет от планетарного океана системы Туталси.

С резким звуком, напоминавшим треск электрического разряда, за спиной Макки закрылась вихревая труба люка перескока. Слабый запах озона разлился по комнате.

Макки мысленно отметил, что собако-кресла в кабинете были отлично вышколены и чувствовали, что нужно хозяину. Одно из них мягко толкнуло его под колени, заставив сесть, и принялось массировать уставшую спину. Вероятно, сиденье было запрограммировано успокаивать клиентов перед делами.

Макки постепенно привыкал к окружавшей его нормальной обстановке, когда в коридоре послышались шаги какого-то сознающего. Судя по шаркающей походке, это урив: они все подволакивают опорную ногу. Слышался приглушенный разговор, и Макки показалось, что говорят на галакте, хотя, возможно, беседа шла и на разных языках.

Макки поерзал на кресле, и оно тотчас начало волнообразно ундулировать, чтобы успокоить сидящего на нем человека. Макки стало тяготить вынужденное безделье. Где Фурунео? Теперь Макки ругал себя за несдержанность. Наверное, у Фурунео, как у планетарного агента БюСаба, было много других обязанностей, и он просто физически не мог оценить неотложность возникшей новой проблемы. Вероятно, это одна из тех планет, где остро ощущается нехватка агентов. Бессмертные боги знают, что сотрудники Бюро никогда не остаются без работы.

Макки задумался о своей роли в делах, которые касались мыслящих обитателей мира. Когда-то, много столетий назад, сообщество сознающих с заложенным в них побуждением «творить добро» захватило власть. Не задумавшись о мучительных сложностях, комплексах вины и стремлении к самоистязанию, лежавших в глубине этого стремления, они упразднили всю волокиту, все задержки в отправлении административных функций правительственных чиновников. Огромный механизм государственной власти, обладающий невероятным могуществом, заработал с умопомрачительной, поистине устрашающей быстротой. Маховик вращался все быстрее и быстрее, законы предлагались и утверждались в течение часа. Ассигнования выделялись мгновенно и тратились в течение самое большее пары недель. Было учреждено множество бюро и комитетов с самыми немыслимыми и разнообразными функциями; они размножались, как свихнувшиеся грибы.

Правительство превратилось в огромную разрушительную и абсолютно неуправляемую силу. Скорость действий была такой ошеломляющей, что правительство обращало в хаос все, к чему прикасалось.

Горстка сознающих, пришедших в отчаяние от ужаса, создала Корпус Саботажа для того, чтобы замедлить вращение маховика власти. Поначалу эти действия сопровождались насилием и кровопролитием, но главной цели удалось добиться: правительство стало работать медленнее. Со временем Корпус был преобразован в Бюро, а Бюро стало тем, чем оно оставалось и сегодня – организацией, нашедшей собственный коридор энтропии, группой сознающих, предпочитавших тихую подрывную деятельность открытому насилию. Тем не менее, агенты Бюро были готовы применять и силу, если в этом возникала необходимость.

Справа от Макки открылась дверь. Собака застыла на месте. В комнату вошел Фурунео, нервно приглаживая седеющие волосы над левым ухом. Губы были плотно сжаты в прямую линию, придавая лицу горькое выражение.

– Вы прибыли раньше времени, – сказал он, потрепал по холке второе кресло, подогнал его к креслу Макки и сел напротив.

– Это надежное место? – спросил Макки. Он оглянулся и посмотрел на стену, сквозь которую попал сюда с помощью S-глаза. От люка перескока не осталось ни малейшего следа.

– Я переместил дверь обратно вниз, к ее исходной трубе, – сказал Фурунео. – Это надежное место, самое надежное из всех, что я могу предложить.

Он выпрямился, ожидая объяснений Макки.

– Сфера все еще на месте? – Макки повернул голову в сторону окна, за которым виднелось море.

– Мои люди получили приказ немедленно известить меня, если мячик сдвинется с места, – сказал Фурунео. – Его вынесло на берег моря, как я уже докладывал. Он застрял в расщелине скалы и с тех пор не двигается.

– Он сам застрял?

– Думается, что да.

– Есть признаки того, что внутри кто-то есть?

– Мы пока ничего не видим. Похоже, что сфера немного… э… повредилась от удара. На ней есть несколько вмятин и глубоких царапин. Но в чем, собственно, проблема?

– Вы, несомненно, слышали о Млисс Эбниз?

– Ну кто же о ней не слышал?

– Недавно она потратила несколько своих квинтильонов, чтобы нанять калебана.

– Нанять… простите… калебана? Я не ослышался? – Фурунео недоверчиво покачал головой. – Я не знал, что это возможно.

– Этого никто не знал.

– Я читал экстренное извещение, – сказал Фурунео. – Никто не объяснил, какое отношение к этому имеет Эбниз.

– У нее имеются некоторые странные… я бы сказал, садистские наклонности. Она обожает порку, – сказал Макки.

– Мне казалось, что ее вылечили от этого.

– Да, но это не помогло решить проблему радикально. Лечение привело лишь к тому, что она перестала выносить вид страдающего сознающего существа.

– Вот как?

– Решением, естественно, стал наем калебана.

– В качестве жертвы! – воскликнул Фурунео.

Макки видел, что до агента начала доходить суть дела. Однажды кто-то сказал, что проблема с калебанами заключается в том, что у них нет характерных черт, по которым их можно узнать. Действительно, это была правда. Если вы способны вообразить некую реальность, существо, чье присутствие вы ощущаете, но которое приводит к отказу всех чувств, когда вы пытаетесь его рассмотреть, то, значит, вы способны представить себе калебана.

Поэт Мазарард выразил эту мысль весьма образно: «Они – разбитые окна, распахнутые в вечность».

С первых же дней возникновения интереса к калебанам Фурунео начал исправно ходить на все посвященные им лекции и семинары для сотрудников Бюро. Сейчас он лихорадочно пытался вспомнить, о чем там говорили: на семинарах было что-то очень важное для решения возникшей теперь проблемы. Кажется, речь шла о «трудностях коммуникации внутри ауры печали». Но конкретное содержание той лекции Фурунео вспомнить не мог. Это очень странно, подумалось ему. Получалось, что раздробленные проекции контуров калебана оказывали на память сознающих такое же воздействие, как и на зрительное восприятие.

Здесь скрывался источник беспокойства, которое охватывало сознающих при столкновении с калебаном. Этот предмет – калебан – был реален, реальными были и люки перескока, были сферы – пляжные мячики, в которых, предположительно, жили калебаны, но никто и никогда не видел живого калебана.

Фурунео, глядя на приземистого толстого агента, сидящего напротив, вспомнил ходивший в Бюро анекдот о том, что Макки начал работать в конторе задолго до своего рождения.

– Она наняла мальчика для битья? – спросил Фурунео.

– Похоже, да.

– В экстренном извещении говорилось о смертях и безумии…

– Все ваши люди получили гневин? – вдруг спросил Макки.

– Я понял вас, Макки.

– Отлично. Гневин может их в какой-то степени защитить.

– О чем все-таки конкретно идет речь?

– Калебаны начали… исчезать, – ответил Макки. – Каждый раз, когда один из них исчезает, случается несколько странных смертей… и других крайне неприятных вещей – физические или ментальные болезни, откровенное безумие…

Фурунео кивнул в сторону моря, но не произнес свой вопрос вслух.

Макки пожал плечами:

– Нам надо посмотреть. Самое ужасное заключается в том, что еще до вашего вызова было сделано предположение, что во вселенной остался только один калебан – тот, которого наняла Эбниз.

– Что вы собираетесь с этим делать?

– Прекрасный вопрос, – ответил Макки.

– Калебан, принадлежащий Эбниз, – произнес Фурунео. – У этого калебана есть что сказать по существу?

– Мы не смогли его допросить, – ответил Макки. – Нам до сих пор неизвестно, ни где прячется сама Эбниз, ни где она прячет его.

– Ну не знаю, – Фурунео пожал плечами. – Планета Сердечность – это такая глушь.

– Я уже думал об этом. Так вы говорите, что мячик немного поврежден?

– Это странно, не правда ли?

– Это всего лишь одна странность из великого множества других.

– Говорят, что калебан не может далеко отлучиться от своей сферы, – сказал Фурунео. – Кроме того, калебаны любят располагать сферы возле воды.

– Сколько вы сделали попыток вступить с калебаном в контакт?

– Все было как обычно. Откуда вам известно, что Эбниз наняла калебана?

– Она похвасталась подруге, а подруга похвасталась своей подруге, которая… Кроме того, один калебан оставил улику перед своим исчезновением.

– Есть ли сомнения в том, что исчезновения и все остальное каким-то образом связаны друг с другом?

– Давайте постучимся к этому калебану и постараемся это выяснить, – ответил Макки.

◊ ◊ ◊

Язык – это своего рода код, зависящий от ритма жизни вида, его породившего. Если вам не удастся освоить этот ритм, то и язык останется вам недоступным.

Руководство для агентов БюСаба

Последняя супруга Макки быстро заразилась тем возмущением, которое все простые смертные поначалу испытывают в отношении Бюро Саботажа.

– Они просто тебя используют! – протестовала она.

Макки на некоторое время задумался: возможно, есть какая-то причина в том, что он сам так легко и непринужденно использует других. Да, конечно, она права.

Макки думал об этих словах своей бывшей жены, когда они с Фурунео на автомобиле неслись к побережью. Мозг сверлила одна неотвязная мысль: как его используют на этот раз? Если отбросить гипотезу о том, что его просто решили принести в жертву, то остается еще великое множество других возможностей. Может быть, им потребовалась его юридическая подкованность? Или начальству нравится его неортодоксальный подход к межвидовому общению? Очевидно же, они надеются, что Макки удастся провернуть какой-то замысловатый и эффектный саботаж. Но что это за саботаж? Почему ему были даны такие невнятные инструкции?

«Вы найдете калебана, которого наняла мадам Млисс Эбниз, и вступите с ним в контакт или найдете другого калебана, доступного сознательному контакту, а затем предпримете адекватные действия».

Адекватные действия?

Макки покачал головой.

– Почему они выбрали именно вас для этого сомнительного мероприятия? – вдруг спросил Фурунео.

– Они знают, как мною пользоваться, – ответил Макки.

Машину, которой управлял один из исполнителей, занесло на крутом повороте, и их глазам открылся скалистый берег. Среди черных вулканических утесов что-то поблескивало, над этим предметом нависли два воздушных судна.

– Это он? – спросил Макки.

– Да.

– Который час по местному времени?

– До заката осталось два с половиной часа, – ответил Фурунео, правильно истолковав вопрос Макки. – Гневин защитит нас, если внутри мячика калебан и если… он решит исчезнуть?

– От души надеюсь, что да, – ответил Макки. – Почему мы не добрались сюда по воздуху?

– Местные жители привыкли, что я езжу на машине, если не выполняю официальное задание, когда требуется скорость.

– Вы хотите сказать, что никто не знает об этом калебане?

– В курсе только береговая охрана данного участка, но они у меня на зарплате.

– Я смотрю, вы здесь проворачиваете рискованные операции, – заметил Макки. – Не боитесь стать слишком эффективным?

– Делаю все, что в моих силах.

Фурунео похлопал водителя по плечу.

Автомобиль остановился на круглой террасе, откуда просматривалась гряда мелких островков и вулканическая отмель, на которой застряла сфера калебана.

– Если честно, я до сих пор не уверен, что мы на самом деле знаем, что это за штуки – пляжные мячики.

– Это дома калебанов, – фыркнул Макки.

– Все так говорят.

Фурунео вылез наружу. От холодного ветра заныло его травмированное бедро.

– Отсюда мы пойдем пешком, – сказал он.


Когда они спускались к отмели по узкой крутой тропинке, Макки радовался тому, что у него под кожей зашита антигравитационная сеть. Это приспособление могло замедлить скорость падения с любой высоты, сделав удар о землю, в любом случае, безопасным. Но никакая антигравитационная сеть не могла уберечь его от повреждений, которые он получит, если его опрокинет сильный прибой, и к тому же ничто не могло спасти от пронизывающего ледяного ветра.

Жалко, что он не надел термокостюм.

– Да, здесь холоднее, чем я ожидал, – виновато произнес Фурунео, взбираясь на плиту застывшей лавы. Подняв голову, он помахал пилотам воздушных судов. Один из них сложил крылья и принялся описывать круги около сферы.

Фурунео двинулся вперед по площадке, и Макки последовал за ним, перепрыгнув широкую лужу, жмурясь и отворачивая лицо от пронизывающего сильного ветра. Прибой неистово гремел, обрушиваясь на скалы. Приходилось кричать, чтобы услышать друг друга.

– Видите? – крикнул Фурунео. – Похоже, что эта штука сильно ударилась о скалу.

– Предполагается, что они несокрушимы, – отозвался Макки.

Пляжный мячик имел около шести метров в диаметре. Он прочно сидел в плите, укрывшись в полукруглом углублении, словно расплавленном специально для него. Глубина ямки не превышала полуметра.



Макки направился к подветренной стороне сферы, обогнав на последних метрах Фурунео, потом остановился, засунув руки в карманы и трясясь от холода: круглая поверхность мячика не защищала от пронизывающего ветра.

– Эта штука больше, чем я ожидал, – сказал он, когда подошел Фурунео.

– Вы впервые видите сферу так близко?

– Ну да.

Макки окинул ее взглядом. На матовой металлической поверхности виднелись выступы и углубления. Макки показалось, что они складываются в какой-то узор. Может быть, это сенсоры? Или органы управления? Прямо перед Макки виднелась глубокая трещина, вероятно, возникшая от удара о камни. Однако когда Макки попытался ее пощупать, никакой неровности он не ощутил.

– Что если они ошибаются на этот счет? – задумчиво произнес Фурунео.

– М-м-м, что?

– Что если это не дом калебана?

– Не знаю. Вы помните инструкцию?

– Надо найти «ниппельный выступ» и постучать по нему. Мы уже пробовали. Как раз такой ниппельный выступ находится слева от вас.

Макки обошел сферу в указанном направлении и немедленно промок до нитки от брызг, которые нес ветер, потом протянул дрожащую от холода руку и постучал.

Ничего не произошло.

– На всех инструктажах, на каких мне приходилось бывать, говорили, что в этой штуке должно быть что-то похожее на дверь, – проворчал Макки.

– Но никто не говорил, что дверь открывается всякий раз, когда в нее стучат, – возразил Фурунео.

Макки продолжил обход мячика, нашел еще один выступ и опять постучал.

Снова без толку.

– Здесь мы тоже пробовали, – сказал Фурунео.

– Чувствую себя полным идиотом, – признался Макки.

– Может быть, дома просто никого нет.

– Вы считаете, что существует пульт дистанционного управления? – спросил Макки.

– Или его просто покинули, и теперь это бесхозный мячик.

Макки указал на зеленоватую линию длиной около метра на наветренной стороне сферы.

– Что это?

Фурунео, согнувшись пополам, пытался спастись от ветра и брызг. Он подошел и присмотрелся:

– Не помню, чтобы я видел эту линию.

– Хотелось бы мне узнать больше о чертовых сферах, – негромко проворчал Макки.

– Может быть, мы слишком тихо стучим, – предположил Фурунео.

Макки задумчиво сжал губы. Он достал футляр с инструментами и извлек оттуда пакет со слабой взрывчаткой.

– Спрячьтесь с другой стороны, – сказал Макки Фурунео.

– Вы уверены, что это понадобится? – спросил тот.

– Нет.

– Ну ладно… – сказал Фурунео и спрятался за сферой.

Макки прикрепил полоску взрывчатки к зеленой линии, подключил таймер и присоединился к Фурунео.

Раздался глухой, но довольно сильный удар.

Макки поразился мертвой, неожиданно наступившей тишине. Что, если калебан разозлится и применит оружие, о котором мы до сих пор не слышали? Макки бросился к наветренной стороне.

Над зеленой линией появилось отверстие овальной формы. Похоже, что большую заглушку втянуло внутрь сферы.

– Кажется, вы нажали нужную кнопку, – сказал Фурунео.

Макки подавил чувство раздражения, которое, как он понимал, было всего лишь следствием приема гневина, и сказал:

– Да. Подсадите меня.

Макки заметил, однако, что Фурунео лучше него справляется с эффектом гневина.

С помощью Фурунео Макки поднялся к открывшемуся порту и заглянул внутрь. Внутри сфера была освещена тусклым фиолетовым светом; в полумраке, как показалось Макки, можно было различить какое-то движение.

– Вы что-нибудь видите? – окликнул Макки Фурунео.

– Сам не пойму.

С этими словами Макки пролез в отверстие и спрыгнул вниз на покрытый мягким ковром пол. Он приземлился на четвереньки, привстал и внимательно всмотрелся в пурпурный полумрак. Зубы застучали от холода. Помещение, в котором он оказался, несомненно, занимало весь центр сферы – низкий потолок, мерцающее радужное свечение возле внутренней поверхности слева, торчащая прямо перед Макки гигантская суповая ложка, а на правой стене – крошечные катушки, рукоятки и кнопки.

Движение было заметно в самой ложке. Только сейчас до Макки вдруг дошло, что он находится рядом с калебаном.

– Что вы видите? – крикнул снаружи Фурунео.

Не отрывая взгляда от ложки, Макки слегка повернул голову.

– Калебан здесь.

– Мне войти?

– Нет. Позовите своих людей и никуда не отходите.

– Слушаюсь.

Макки со всем возможным вниманием присмотрелся к содержимому ложки. В горле у него пересохло. Никогда прежде ему не приходилось остаться вот так, наедине с калебаном. Обычно калебанами занимались ученые, оснащенные весьма замысловатыми, эзотерическими инструментами.

– Я… э-э-э, Джордж К. Макки, агент Бюро Саботажа, – представился он.

В ложке произошло какое-то шевеление, а затем началась эманация смысла, последовавшая за маневром какой-то непонятной субстанции:

– Я принимаю знакомство с тобой.

Макки невольно вспомнил поэтическое описание Мазерара «Разговор с калебаном».

«Кто может описать, как говорит калебан? – писал Мазерар. – Их слова падают на тебя, словно сверкание девяти лент на шесте брадобрея с планеты Соже. Невозможно ощутить, как лучатся слова калебана. Я вижу, как говорит калебан. Ведь если слова посланы, значит, есть и речь? Шли мне свои слова, калебан, и я расскажу всей вселенной о твоей мудрости».

Услышав калебана, Макки подумал, что этот Мазерар был на редкость претенциозной скотиной. Калебан что-то излучал. Излучение преобразовывалось мозгом сознающих существ в звук, но уши при этом ничего не слышали. Такое же воздействие калебан оказывал на зрение: ты чувствуешь, что что-то видишь, но глаза не регистрируют никаких образов.

– Надеюсь, я не слишком тебя потревожил, – извиняющимся тоном произнес Макки.

– У меня нет точки отсчета для оценки «тревожность», – ответил калебан. – Ты привел с собой товарища?

– Мой товарищ снаружи, – ответил Макки. Нет точки отсчета для тревожности?

– Пригласи сюда своего товарища, – сказал калебан.

Макки, немного поколебавшись, подчинился:

– Фурунео, войдите.

Планетарный агент спрыгнул в помещение сферы и тоже приземлился на четвереньки слева от Макки, в фиолетовой полутьме.

– Снаружи чертовски холодно, – пожаловался Фурунео.

– Там низкая температура и очень влажно, – согласился калебан. Макки, следивший глазами за действиями Фурунео, заметил, что отверстие в стене исчезло. Теперь они были отрезаны от ветра, брызг и прибоя.

Температура внутри сферы стала быстро подниматься.

– Становится жарко, – меланхолично заметил Макки.

– Что?

– Жарко. Помните инструкции? Калебаны обожают высокую температуру и сухой воздух.

Макки уже чувствовал, как мокрая одежда начинает липнуть к коже.

– Верно, – согласился Фурунео. – Итак, что мы имеем?

– Он пригласил нас к себе, и мы его не потревожили, потому что у него «нет точки отсчета для понятия тревожности». – Он обернулся к гигантской ложке.

– Где он?

– В этом половнике.

– Да… я… э-э-э… ну да, конечно.

– Вы можете называть меня Фэнни Мэй, – произнес калебан. – Я способна воспроизводить себе подобных и соответствую эквиваленту женщины.

– Фэнни Мэй, – сказал Макки, отчетливо понимая совершенно идиотскую пустоту, стоявшую за этим обращением. Как можно увидеть это дьявольское существо? Где его лицо? – Это мой товарищ, Аличино Фурунео, агент Бюро Саботажа на планете Сердечность.

Фэнни Мэй! Чертовщина какая-то.

– Ваши представления приняты, – отозвался калебан. – Я интересуюсь целью вашего визита.

Фурунео яростно почесал правое ухо.

– Каким образом мы его слышим? – он тряхнул головой. – Я могу понять это, но…

– Не берите в голову, – подбодрил планетарного агента Макки, но все же мысленно одернул себя. Теперь стели помягче. Как можно допросить это существо? Бестелесное присутствие калебана, извращенный способ, каким его ум воспринимал вещественное – все это в совокупности с гневином вызывало сильное раздражение.

– Я… мне дан приказ, – заговорил Макки, – найти калебана, нанятого Млисс Эбниз.

– Я приняла твой вопрос, – ответил калебан.

Приняла вопрос?

Макки поводил головой из стороны в сторону, стараясь отыскать угол зрения, под которым ему, возможно, удалось бы рассмотреть в ложке нечто вещественное.

– Что вы делаете? – спросил Фурунео.

– Пытаюсь это увидеть.

– Ты ищешь видимую субстанцию? – спросил калебан.

– Да, – ответил Макки.

Фэнни Мэй? – подумал он. Это было похоже на знакомство с планетами системы Говачин, на первый контакт человеческой цивилизации с говачинской цивилизацией напоминающих лягушек земноводных: тогда встреченный людьми говачин назвался Уильямом. На какой из девяноста тысяч планет этот калебан откопал себе имя? И зачем?

– Сейчас я произведу зеркало, которое отражает наружу проекции плоскости бытия, – сказал калебан.

– Мы увидим это отражение? – прошептал потрясенный Фурунео. – Никто никогда не видел калебана.

– Тс-с!

Над гигантской ложкой материализовалось овальное нечто, переливающееся зеленым, синим и розовым цветом, и оно не имело никакой видимой связи с пустотой калебана.

– Считайте, что это сцена, на которой я представляю свою самость, – сказал калебан.

– Вы что-нибудь видите? – спросил Фурунео.

Зрительные центры Макки зафиксировали некое пограничное ощущение, чувство присутствия отдаленной жизни, бестелесный ритм которой плясал перед его глазами, словно рев моря в пустой раковине морского желудя. Макки вспомнил своего одноглазого приятеля и трудность, которую испытывал, когда пытался смотреть в этот одинокий глаз и не отвлекаться на пустую глазницу. Почему этот дурак не мог купить себе новый глаз? Почему не мог…

Он проглотил конец мысли, отогнав ее прочь.

– Никогда в жизни не встречал ничего более странного, – прошептал Фурунео. – Вы его видите?

Макки описал свои зрительные ощущения.

– Вы это видите?

– Пожалуй, да, – ответил Фурунео.

– Попытка визуального представления провалилась, – сказал калебан. – Наверное, я использовала недостаточный контраст.

Боясь ошибиться, Макки решил, что ему показалось, будто он слышит в призрачном голосе калебана жалобные нотки. Может быть, калебану не нравится, что он невидим?

– Все хорошо, – поспешил заверить калебана Макки. – Но, может быть, мы теперь обсудим калебана, который…

– Возможно, обзор не удастся связать, – сказал калебан, не дав Макки договорить. – Мы вступаем в состояние, для которого не существует средства избавления. «С равным успехом можно спорить с ночью», как говорит ваш поэт.

В сфере повисло почти физическое ощущение неизбывной тоски, исходящей от калебана. Эта волна накрыла Макки. Это была печаль, навевавшая чувство мрака, обреченной покорности сжигающей судьбе. Эмоциональная мощь порождала страх.

– Вы чувствуете? – спросил Фурунео.

– Да.

Макки ощутил жжение в глазах и несколько раз моргнул. Мигая, он успел заметить, что в овале появился контур, напоминающий цветок, – красный цвет на фоне пурпура сферы. Цветок был покрыт черными прожилками. Он медленно распустился, потом лепестки сомкнулись, снова раскрылись. Макки захотелось протянуть руку и в знак сочувствия погладить лепестки.

– Как красиво, – прошептал он.

– Что это? – тоже шепотом спросил Фурунео.

– Думаю, мы видим калебана.

– Мне хочется плакать, – признался Фурунео.

– Держите себя в руках, – предостерегающе произнес Макки и откашлялся. Все его существо было захлестнуто мощной волной эмоций. Казалось, что по сфере мечутся фрагменты целого и изо всех сил стараются найти друг друга, чтобы слиться воедино. Эффект гневина потерялся в этом месиве.

Овал медленно исчез из виду, и эмоциональная пытка прекратилась.

– Потрясающе! – простонал Фурунео.

– Фэнни Мэй, – собравшись с духом, обратился Макки к калебану. – Что это было…

– Я на службе у Млисс Эбниз, – сказал калебан. – Это верное словоупотребление?

– Да! – воскликнул Фурунео. – Именно так и есть.

Макки посмотрел на планетарного агента, а потом перевел взгляд на то место, через которое они вошли в сферу. Никаких следов отверстия Макки не увидел. Жара в помещении становилась невыносимой. Это верное словоупотребление? Он снова перевел взгляд на то, что было проявлением калебана. Над гигантской ложкой по-прежнему что-то светилось, но Макки при всем желании не смог бы описать этот силуэт.

– Оно задало вопрос? – спросил Фурунео.

– Помолчите минутку, – огрызнулся Макки. – Мне надо подумать.

Томительно тянулись секунды. Фурунео чувствовал, как по ложбинке вдоль спины потекла струйка пота. Во рту тоже ощущался его соленый привкус.

Макки сидел неподвижно, уставившись на ложку. Калебан на службе у Эбниз. Он до сих пор ощущал последствия эмоционального потрясения и распада. Утраченные воспоминания требовали внимания, но он никак не мог вытащить их на свет рабочей памяти.

Фурунео смотрел на Макки и думал, что чрезвычайный агент саботажа впал в гипнотический транс.

– Вы все еще думаете? – шепотом спросил он.

Макки кивнул, а потом заговорил:

– Фэнни Мэй, где находится твой работодатель?

– Координаты вне доступа, – ответил калебан.

– Он на этой планете?

– Другие узлы соединения, – загадочно ответил калебан.

– Не думаю, что вы двое говорите на одном и том же языке, – сказал Фурунео.

– Это самая большая проблема, если верить тому, что я слышал и читал о калебанах, – согласился Макки. – Общаться с ними на самом деле трудно.

Фурунео вытер пот со лба.

– Вы не пробовали вызвать Эбниз по дальней связи? – спросил он.

– Не говорите глупостей, – ответил Макки. – Это было первое, что я попытался сделать.

– И?

– Либо тапризиоты говорят правду и не могут с ней связаться, либо она их как-то подкупила. Но какая, собственно, разница? Допустим, я с ней свяжусь. Откуда я буду знать, где она находится? Как я смогу направить поиск на человека, который не пользуется монитором?

– Но как она могла подкупить тапризиотов?

– Откуда я знаю? Между прочим, как она смогла нанять на работу калебана?

– Призыв к обмену ценности, – произнес калебан.

Макки пожевал верхнюю губу.

Фурунео откинулся к стенке. Он понимал, что́ так угнетает здесь Макки. Он старается изо всех сил вести себя со странным сознающим существом как можно более обходительно. Никогда ведь не знаешь, что может вызвать конфликт, – даже построение фразы может спровоцировать весьма крупные неприятности. Нужно вызвать специалиста по ксенокультурам на помощь Макки. Странно, что это не было сделано с самого начала.

– Эбниз предложила тебе что-то ценное, Фэнни Мэй? – решившись, заговорил Макки.

– Я предлагаю суждение, – сказал калебан. – Об Эбниз нельзя судить как о дружелюбной – хорошей – милой – доброй… приемлемой.

– Это … твое личное суждение?

– Ваш вид запрещает бичевание сознающих, – ответил калебан. – Млисс Эбниз приказывает меня бичевать.

– Почему ты просто не откажешься от этого? – спросил Макки.

– Обязательство по контракту, – ответил калебан.

– Обязательство по контракту, – повторил себе под нос Макки и бросил взгляд на Фурунео, который в ответ лишь недоуменно пожал плечами.

– Спросите, куда она ездит, чтобы ее бичевали? – сказал Фурунео.

– Бичевание является сюда само, – сказал калебан.

– Под бичеванием ты подразумеваешь избиение, – подсказал Макки.

– Объяснение избиения – пустословие, – сказал калебан. – Неправильный термин. Эбниз приказывает бичевать меня.

– Это существо разговаривает, как компьютер, – сказал Фурунео.

– Позвольте мне разобраться в этом самому, – резко приказал Макки.

– Компьютер – это слово для описания механического приспособления, а я – живое существо.

– Он не хотел тебя оскорбить, – поспешил заверить калебана Макки.

– Для оскорбления у меня нет интерпретации.

– Бичевание причиняет тебе боль? – спросил Макки.

– Объясни, что такое боль.

– Причиняет тебе неудобство?

– Запрос отправлен. Как объяснить это ощущение? Объяснение не пересекает узел соединения.

Не пересекает узел соединения? – подумал Макки.

– Ты сама выбрала бичевание? – спросил он.

– Выбор был сделан, – подтвердил калебан.

– Ну, ты бы сделала тот же выбор, если бы его можно было обновить?

– Путаная ссылка, – сказал калебан. – Если корень «нов» означает повторение, то у меня нет голоса в повторении. Эбниз присылает паленки с кнутом, и происходит бичевание.

– Паленки? – вздрогнув, переспросил Фурунео.

– Надо было догадаться, что будет нечто вроде этого, – сказал Макки. – Кто еще согласится делать этакое, за исключением твари без мозгов, но с покорной мускулатурой?

– Но паленки!.. Можем ли мы поохотиться…

– Мы узнали из первых рук, чем она воспользовалась, – сказал Макки. – Где вы собираетесь устроить охоту за одним паленки? – Он пожал плечами. – Почему калебан не может осознать и понять концепцию боли? Это же чистая семантика или у них просто отсутствуют нужные нервные связи?

– Я понимаю, что такое нервы, – отозвался калебан. – Всякое сознающее существо должно обладать управляющими и контролирующими связями. Но боль… Разрыв смысла кажется непреодолимым.

– Вы говорили, что Эбниз не выносит вида боли, – напомнил Фурунео Макки.

– Да. Как она наблюдает за бичеванием?

– Эбниз осматривает мой дом, – сказал калебан.

Никакого иного ответа не последовало, и Макки продолжил:

– Я не понимаю. Какое отношение осмотр имеет ко всему этому?

– Это мой дом, – сказал калебан. – Мой дом содержит… соединение, так? Она хозяйка S-глаза. Эбниз владеет узлами соединения, за которые и платит.

Макки на мгновение показалось, что калебан просто издевается над ним, не скупясь на сарказм. Но все, что Макки знал о калебанах, свидетельствовало о том, что сарказм не доступен этим существам. Да, это словесная путаница, однако никаким оскорблением, тем более осознанным, здесь не пахнет. Но неужели нет понятия и о боли?

– Похоже, у этой сучки окончательно треснул горшок, – зло пробурчал Макки.

– Физически она цела, – возразил калебан. – Она погрязла в своем узле соединения, но организм ее сохранил цельность, согласно суждениям, сделанным в моем присутствии. Если, однако, имеется в виду психика Эбниз, то да, твое описание целиком соответствует действительным обстоятельствам. Психика ее в наивысшей степени запутанна. Завитки очень странных оттенков смещают мое восприятие цвета самым неожиданным и удивительным образом.

Макки едва не поперхнулся:

– Ты видишь ее психику?

– Я вижу психику всех сознающих.

– Это к вопросу о том, что калебаны якобы не способны видеть, – сказал Фурунео. – Все это иллюзии, нет?

– Но как… как это возможно? – придя в себя, спросил Макки.

– Я занимаю место, расположенное в материи между физическим и ментальным, – ответил калебан. – Так сознающие вашего вида объясняют это с помощью вашей терминологии.

– Что за чушь, – сказал Макки.

– Ты постиг неоднородность и фазность смысла, – успокоил Макки калебан.

– Почему ты приняла предложение Эбниз, почему согласилась на нее работать? – в отчаянии спросил Макки.

– У нас нет общих точек отсчета для того, чтобы мои объяснения были тебе понятны, – ответил калебан.

– Вы постигли прерывистость и негомогенность смысла, – съязвил Фурунео.

– Я тоже подозреваю, что это так, – согласился калебан.

– Я должен найти Эбниз, – сказал Макки.

– Я выдаю предостережение, – произнес калебан.

– Смотрите-ка, – прошептал Фурунео, – я чувствую его ярость, причем без всякого гневина.

Макки жестом велел ему замолчать.

– Что это за предостережение, Фэнни Мэй?

– Все потенциальные возможности кроются в ситуации, – заговорил калебан. – Я позволю моей… личности? Да, правильно, личности. Я позволю своей личности войти в такие отношения с сознающим собратом, что они могут показаться ему недружелюбными.

Макки почесал затылок, думая, насколько близко они сумели подобраться к тому, что можно было бы назвать общением, или, по-научному, коммуникацией. Макки хотелось прямо в лоб спросить об исчезновениях калебанов, о смертях и безумиях, но он опасался возможных последствий.

– Недружелюбными, – повторил он.

– Пойми, – сказал калебан, – жизнь, которая течет во всех существующих организмах, несет в себе глубинные, спрятанные далеко внизу связи, точнее, связующие звенья. Каждая сущность остается привязанной до того момента, когда окончательный разрыв не удаляет ее… из сети, да? Да, связи других сущностей вошли в соединение с Эбниз. Если личностный разрыв преодолеет мою самость, то все присоединенные сущности испытают то же самое.

– Разрыв, нарушение непрерывности? – переспросил Макки. Он не был уверен, что понял все сказанное, но очень боялся, что смысл слов калебана дошел до него правильно.

– Путаница возникает из контактов между сознающими, мышление которых зародилось в разных линейностях осознания, – продолжил калебан, не обратив внимания на вопрос Макки.

– Я не вполне уверен, что понимаю, что ты имеешь в виду под нарушением непрерывности или разрывом, – настаивал на своем Макки.

– В вашем контексте, – сказал калебан, – окончательный разрыв и нарушение непрерывности – это нечто противоположное удовольствию, в ваших понятиях.

– Вы пришли в никуда, в тупик, – сказал Фурунео. У него разболелась голова от отчаянных попыток совместить с речью импульсы излучения, которыми калебан пользовался для коммуникации.

– Похоже на поиск семантической идентичности, – сказал Макки. – Высказывания либо черные, либо белые, но мы стараемся найти промежуточную интерпретацию.

– Все сущее находится в промежутке, – произнес калебан.

– Нечто, предположительно, противоположное удовольствию, – пробормотал Макки.

– Это наше понятие, – напомнил ему Фурунео.

– Скажи мне, Фэнни Мэй, – снова заговорил Макки, – мы, другие сознающие, называем этот окончательный разрыв непрерывности смертью?

– Предположительно, это некоторая аппроксимация, – ответил калебан. – Отрицание взаимного осознания, окончательное нарушение непрерывности, смерть – все это описания одного рода и порядка.

– Если ты умрешь, не означает ли это, что умрут еще многие? – спросил Макки.

– Умрут все, кто пользуется S-глазом. Все, кто с ним сплетен.

– Все? – выдохнул потрясенный Макки.

– Все, кто на вашей… волне? Это очень сложная концепция. У калебанов есть обозначение этой концепции… плоскость? Плоскостной способ существования? Полагаю, у нас нет общего термина для этого понятия. Проблема загнана в зрительный анклав, а это затрудняет взаимную ассоциацию.

Фурунео тронул Макки за руку:

– Она хочет сказать, что если она умрет, то умрут все, кто пользуется люками перескока?

– Похоже на то.

– Я в это не верю!

– Мне думается, что доказательства припирают нас к стенке, – нам придется в это поверить.

– Но…

– Я хочу знать, не угрожает ли ей непосредственная опасность. – Макки начал рассуждать вслух.

– Согласитесь, что я задал правильный вопрос, – сказал Фурунео.

– Что предшествует окончательному разрыву твоей непрерывности, Фэнни Мэй? – спросил Макки.

– Окончательному разрыву непрерывности предшествует все.

– Да, но сейчас ты на пути к окончательному разрыву?

– У нас нет выбора, все на пути к окончательному разрыву.

Макки ожесточенно потер лоб. Температура в сфере продолжала неуклонно повышаться.

– Я исполняю долг чести, – сказал вдруг калебан. – Я знакомлю тебя с перспективой. Сознающие вашей плоскости, как представляется, неспособны, то есть лишены средства отвлечься от влияния моей общности с Эбниз. Сообщение понятно?

– Макки, – сказал Фурунео, – вы имеете хотя бы отдаленное представление о том, сколько сознающих пользуются люками перескока?

– Черт, да почти все.

– Сообщение понятно? – повторил калебан.

– Не знаю, – рыкнул в ответ Макки.

– Трудно делиться концепциями на понятийном уровне, – констатировал калебан.

– Я все еще не могу в это поверить, – признался Макки. – Это вполне согласуется с тем, что говорили другие калебаны, насколько мы можем восстановить сказанное ими после всего бардака, который они оставили.

– Поймите, что удаление товарищей создает разрушение, – сказал калебан. – Разрушение – это то же самое, что бардак?

– Да, приблизительно, – ответил Макки. – Скажи мне, Фэнни Мэй, существует ли непосредственная опасность окончательной потери тобой непрерывности?

– Объясни значение слова «непосредственная»?

– Скорая! – огрызнулся Макки. – Опасность, которая наступит через очень короткий промежуток времени!

– Концепция времени трудна для меня, – сказал калебан. – Ты спрашиваешь о персональной способности перенести бичевание?

– Вот это уже достаточно тепло, – со вздохом произнес Макки. – Сколько еще бичеваний ты можешь вынести и выжить?

– Объясни, что значит «выжить»?

– Сколько бичеваний ты можешь вынести, прежде чем произойдет разрыв непрерывности? – спросил Макки, стараясь справиться с вызванной гневином растерянностью.

– Возможно, десять бичеваний, – ответил калебан. – Но, может быть, меньше, или больше.

– И твоя смерть убьет всех нас? – спросил Макки, от души надеясь, что неправильно понял калебана.

– Погибших будет меньше, чем все.

– Вы лишь воображаете, что понимаете ее, – сказал Фурунео.

– Боюсь, что я на самом деле правильно ее понял!

– Мои товарищи калебаны, – сказал калебан, – поняв, что попали в ловушку, достигают ухода, удаления. Так они избегают разрыва непрерывности.

– Сколько калебанов осталось в нашей… плоскости? – спросил Макки.

– Единственная единица самости – моя, – ответил калебан.

– Значит, всего один, – тихо простонал Макки. – Очень тонкая ниточка!

– Я не могу понять, каким образом смерть одного калебана может породить всю эту катастрофу, – сказал Фурунео.

– Объяснение по аналогии, сравнением, – ответил калебан. – Ученый вашей плоскости объясняет реакцию звездной самости. Масса звезды вступает в состояние расширения. В этом состоянии масса звезды поглощает и редуцирует все вещества, сводя их к другим энергетическим характеристикам. Все вещества, попадающие в зону расширения массы звезды, изменяются. Таким образом, окончательный разрыв непрерывности моей самости достигает соединений всех прочих связей с S-глазом, меняя и преобразуя форму всех заинтересованных сущностей.

– Звездная самость, – простонал Фурунео и покачал головой.

– Неверный термин? – спросил калебан. – Может быть, стоит заменить его энергетической самостью.

– Она говорит, – подсказал Макки, – что использование эффекта S-глаза и люка перескока каким-то образом связали нас с ее жизнью. Смерть ее настигнет нас, как взрыв сверхновой звезды, и уничтожит всех, кто вплетен с ней в одну сеть.

– Вы лишь думаете, что она это говорит, – возразил Фурунео.

– Я вынужден поверить в то, что она говорит именно это, – сказал Макки. – Наше общение довольно натянутое, но мне кажется, что она ведет себя искренне. Вы не чувствуете исходящих от нее эмоций?

– Представители двух видов могут лишь условно говорить о том, что разделяют какие-то эмоции, – сказал Фурунео. – Она даже не понимает, что мы имеем в виду, говоря о боли.

– Ученый вашей плоскости, – заговорил калебан, – разъясняет эмоциональное основание общения. Отсутствие эмоциональной общности приводит к сомнительности совпадения смысла ярлыков. Концепция эмоции не определена для калебанов, а это предполагает трудности в коммуникации.

Макки мысленно кивнул. Теперь он видел и другие сложности: проблема, заключавшаяся в том, что слова калебана не то произносились, не то излучались каким-то немыслимым способом, и это только усиливало растерянность и путаницу.

– Думаю, что в одном вы точно правы, – сказал Фурунео.

– В чем же?

– Надо предположить, что мы ее понимаем.

Макки судорожно сглотнул. Во рту стояла нестерпимая сухость.

– Фэнни Мэй, – сказал он, – ты объяснила эту концепцию перспективы окончательного разрыва непрерывности самой Млисс Эбниз?

– Проблема разъяснена, – сказал калебан. – Собратья калебаны попытались применить средство от ошибок. Эбниз не смогла ничего понять или пренебрегла последствиями. Связь с ней затруднительна.

– Связь затруднительна, – пробормотал Макки.

– Все связи единичного S-глаза, – сказал калебан. – Хозяин S-глаза самости создает взаимные проблемы.

– Только не говорите, что вы это поняли, – сказал Фурунео.

– Эбниз использует право хозяина S-глаза самости, – сказал калебан. – Контрактное соглашение дает ей такое право. Один хозяин S-глаза самости. Эбниз его использует.

– Значит, она открывает люки перескока и посылает своих паленки через них, – сказал Фурунео. – Почему бы нам просто не подождать здесь и не задержать ее?

– Она сможет захлопнуть люк, прежде чем мы успеем приблизиться, – прорычал Макки. – Нет, здесь есть еще кое-что, помимо того, что говорит калебан. Думаю, что Фэнни Мэй пытается объяснить нам, что есть только один хозяин S-глаза, контрольной системы, возможно, всех люков перескока… и Млисс Эбниз распоряжается S-глазом, или каналом перехода, или…

– Еще чем-то, – ехидно заметил Фурунео.

– Эбниз распоряжается S-глазом по праву приобретения, – сказал калебан.

– Ты поняла, что я хочу сказать? – спросил Макки. – Ты можешь перехватить контроль и перевести его на себя, Фэнни Мэй?

– Условия найма не позволяют мне вмешиваться.

– Но разве ты не можешь воспользоваться собственным люком перескока? – настаивал на своем Макки.

– Этим пользуются все, – сказал калебан.

– Черт возьми, какое-то безумие! – в отчаянии воскликнул Фурунео.

– Безумие определяют как отсутствие надлежащего течения мыслей в универсальном принятии логических условий, – сказал калебан. – Безумием является суждение представителей одних видов сознающих о представителях других видов. В противном случае интерпретации бывают правильными.

– Кажется, кто-то только что стукнул меня по руке, – сказал Фурунео.

– Слушайте, – заговорил после недолгого раздумья Макки, – все прочие смерти и случаи безумия, связанные с исчезновениями калебанов, подкрепляют нашу интерпретацию. Речь идет о чем-то взрывоопасном и чреватом большой бедой.

– Значит, надо найти Эбниз и остановить ее.

– Вы полагаете, что это так просто, – возразил Макки. – Слушайте приказ. Выходите отсюда и поставьте в известность Бюро. Наше общение с калебаном не осталось на записывающем устройстве, поэтому вам придется положиться на память. Попросите просканировать ваш мозг.

– Хорошо. Вы остаетесь?

– Да.

– Как мне сказать им о том, что вы делаете?

– Хочу взглянуть на сообщников Эбниз и ее окружение.

Фурунео нарочито откашлялся. Боги преисподней! Как же здесь жарко.

– Вы не думали о самом простом решении – бабах, и все! – Он сделал движение, имитируя выстрел из лучемета.

– Для люков перескока существуют некоторые ограничения в доступе разных предметов, некоторые не удается пронести быстро, и вы прекрасно это знаете.

– Может быть, здесь другой люк?

– Сильно в этом сомневаюсь.

– Что мне делать после доклада в Бюро?

– Возвращайтесь и находитесь рядом со сферой, пока я вас не позову… если, конечно, начальство не отдаст другой приказ. Да, и обыщите Сердечность… так, на всякий случай.

– Конечно, я это сделаю, – пообещал Фурунео. – С кем из Бюро мне связаться? С Билдуном?

Макки поднял глаза к потолку. Почему Фурунео спрашивает, с кем ему связаться? Что он хочет этим сказать?

Потом до Макки дошло, что Фурунео пытается избежать логической неувязки. Директор Бюро Саботажа, Наполеон Билдун, принадлежал к виду пан-спекки, пентархам, которые только внешне напоминали людей. Так как этим делом занимался Макки – человек вида homo sapiens – то и из руководства всей операцией следовало исключить других членов Конфедерации сознающих. Межвидовые политические недоразумения и конфликты могли сильно затормозить работу в чрезвычайных ситуациях. Здесь надо было обратиться в представительный директорат.

– Спасибо за напоминание, – сказал Макки, – я думал только о насущной проблеме.

– Это тоже насущная проблема.

– Понимаю. Все верно, ладно. Меня направил на это дело директор отдела деликатных операций.

– Гитчел Сайкер?

– Да.

– Там есть еще один лаклак и Билдун – пан-спекки. Кто еще?

– Найдите кого-нибудь в юридическом отделе.

– Пусть это будет человек.

– Когда вы туда обратитесь, в известность уже будут поставлены все, – сказал Макки. – Всех привлекут еще до принятия официального решения.

Фурунео согласно кивнул:

– Есть и еще кое-что.

– Что именно?

– Как мне отсюда выбраться?

Макки посмотрел на гигантскую ложку:

– Хороший вопрос. Фэнни Мэй, как моему товарищу отсюда выйти?

– Куда он хочет отправиться?

– К себе домой.

– Соединение очевидно, – сказал калебан.

Макки почувствовал, как в сферу ворвался вихрь воздуха. В ушах щелкнуло от перемены давления. Было похоже на звук, издаваемый пробкой, вылетающей из бутылки. Макки вздрогнул. Фурунео исчез.

– Ты… отправила его домой? – спросил Макки.

– Именно так, – ответил калебан. – Желательное направление видимо отчетливо. Послано с быстротой, чтобы не допустить падения температуры ниже подходящего уровня.

Макки, чувствуя, как струйки пота текут у него по щекам, сказал:

– Хотелось бы мне знать, как ты это сделала. Вы на самом деле видите наши мысли?

– Вижу только сильные связности, – ответил калебан.

Разрыв непрерывности смысла, подумалось Макки.

Он тут же вспомнил о замечании калебана по поводу температуры. Каков же допустимый уровень температуры? Черт, здесь же можно свариться заживо! Все тело чесалось от едкого пота. В горле было сухо, как в пустыне. И это подходящий уровень температуры?

– Что есть противоположность подходящему? – спросил он.

– Фальшивое, – ответил калебан.

◊ ◊ ◊

Игра слов порождает надежды, которым не суждено сбыться в реальной жизни. В этом источник безумия и других форм несчастья.

Поговорка уривов

Какое-то время, продолжительность которого он не мог оценить, Макки пытался анализировать свой разговор с калебаном. Было ощущение полной потери почвы под ногами, потому что общей точки отсчета в их беседе найти так и не удалось. Каким образом фальшивое может быть антонимом подходящего? Если это существо не способно оценить смысл сказанного, то как может оно измерять время?

Макки провел ладонью по лбу, стряхнув пот. Вытирать пот курткой было бесполезно, так как она промокла насквозь.

Неважно, однако, сколько прошло времени, самое главное, он знал, в каком месте вселенной находится. Вокруг были все те же стены сферы. Невидимое присутствие калебана не стало менее таинственным, но Макки мог созерцать мерцающую форму существования этого создания и получать какое-то удовлетворение от самого факта возможности говорить с ним.

Мысль о том, что каждый сознающий, пользовавшийся люками перескока, умрет, если погибнет этот калебан, тяжким бременем легла на Макки. Мысль вызывала онемение в теле; кожа была мокрой от пота, но потел Макки не только от жары. В воздухе носились голоса смерти. Макки чувствовал, что его окружают молящие о пощаде сознающие существа – квадрильоны и квадрильоны. Помоги нам!

Помочь надо всем, кто пользовался люками перескока.

Проклятье тысяч дьяволов! Правильно ли он истолковал слова калебана? Это было вполне логичное допущение. Смерти и случаи безумия, следовавшие за исчезновениями калебанов, подсказывали, что следует отбросить все прочие интерпретации.

Связь за связью, звено за звеном была подготовлена эта дьявольская ловушка. В результате вся вселенная будет заполнена горами гниющей мертвой плоти.

Светящийся овал над гигантской ложкой внезапно заволновался, выплеснулся наружу, сжался, снова ярко вспыхнул, затем сместился вниз, потом – влево. У Макки сложилось впечатление, что странное существо чем-то расстроено. Овал исчез, но чрезвычайный агент продолжал видеть отсутствие присутствия калебана.

– Что-то случилось? – спросил Макки.

Вместо ответа за ложкой с калебаном открылся S-портал люка перескока. В отверстии стояла женщина. Фигура ее была до странности крошечной – словно Макки смотрел на нее в телескоп с обратной стороны. Макки узнал ее сразу: он видел ее в новостях и на инструктажах в Бюро, прежде чем отправиться на задание.

Это была Млисс Эбниз собственной персоной в приглушенном красноватом свете. Она медленно приблизилась к люку.

Очевидно, что над женщиной добросовестно поработали стедионские мастера красоты, – впрочем, надо будет проверить. Фигура соблазняла молодыми женскими округлостями. Лицо под светло-голубыми волосами безупречно обрамляло похожий на алый лепесток рот. Большие, по-летнему зеленые глаза странно и нелепо контрастировали с острым раздвоенным носом – достоинство против низкопробной грубости. Этой порочной королеве, древней и юной одновременно, было по меньшей мере восемьдесят стандартных лет, и мастера красоты сумели соединить в своем «творении» доступность женских форм и надменную, ненасытную жажду власти.

На дорогом теле было надето длинное платье, украшенное бесценным жемчугом. Оно повторяло все движения тела, словно вторая кожа. Женщина приблизилась к воронке трубы, и та сначала захватила ее ступни, потом голени, потом бедра и, наконец, охватила талию.

Макки физически ощутил, что за время этого краткого прохода его колени постарели на тысячу лет. Скорчившись, он остался сидеть там, куда приземлился после прыжка в сферу.

– Ах, Фэнни Мэй, – произнесла Млисс Эбниз. – У тебя гость.

Помехи, создаваемые люком перескока, придавали голосу Эбниз легкую хрипотцу.

– Я Джордж К. Макки, чрезвычайный агент саботажа, – представился он.

Ее зрачки действительно сузились? Млисс остановилась. Теперь в отверстии трубы были видны только ее голова и плечи.

– А я – Млисс Эбниз, частное лицо.

Частное лицо! – со злостью подумал Макки. Эта сука управляла производственными мощностями почти пятисот планет. Он медленно поднялся на ноги.

– У Бюро Саботажа есть к вам несколько официальных вопросов, – сказал он, напомнив о необходимости соблюдать закон.

– Я частное лицо! – злобно огрызнулась она визгливым голосом тщеславной вздорной бабенки.

Макки воспрянул духом, почувствовав слабину. Это был порок, каким страдают многие очень богатые люди, а он довольно насмотрелся на таких субъектов.

– Фэнни Мэй, я твой гость? – спросил он.

– Действительно, это так, – ответил калебан, – ведь я сама открыла тебе дверь.

– Я твой работодатель, Фэнни Мэй? – с вызовом спросила Млисс Эбниз.

– Да, вы меня наняли.

По лицу Млисс скользнуло не поддающееся описанию выражение. Глаза сузились в щелочки.

– Очень хорошо, в таком случае приготовься исполнить обязательства…

– Секундочку! – вмешался Макки, придя в отчаяние. Почему она действует с такой стремительной напористостью? Почему в ее голосе явственно слышатся жалобные нотки?

– Гости не мешают хозяевам, – сказала Эбниз.

– Бюро само решает, когда надо вмешиваться! – жестко заявил Макки.

– У вашей власти тоже есть границы! – крикнула в ответ Эбниз.

Макки знал, что может последовать за этим высказыванием: нанятые оперативные сотрудники; гигантские суммы, потраченные на взятки и подкуп; заверенные врачами соглашения; договоры, разнесенные средствами массовой информации; россказни о том, как правительство третировало добрую и гордую женщину, а затем воззвание к справедливости и попытки оправдать – но что? Насилие против него лично? Нет, едва ли, Макки так не думал. Более вероятно, что его попытаются дискредитировать, приписать ему какое-то преступное деяние.

Размышляя обо всем этом, Макки вдруг удивился: зачем он подвергает себя такой опасности? Зачем выбрал службу в Бюро? Потому что мне трудно угождать, сказал он себе. Потому что я саботажник по своему осознанному выбору. Назад дороги нет. БюСаб докапывается до сути, долго блуждает по закоулкам, но в конце концов всегда находит то, что ищет.

Сейчас Бюро предстояло вынести на своих плечах из беды почти всю сознающую вселенную. Это был тяжкий груз и очень хрупкий – испуганный, но и сам внушающий страх. Этот страх, ухватив душу Макки своими когтями, не желал его отпускать.

– Согласен, наши полномочия не безграничны, – прорычал Макки, – но я сомневаюсь, что вы когда-либо испытаете их на себе в полной мере. Итак, что здесь происходит?

– Вы не полицейский агент? – возмущенно крикнула Эбниз.

– Наверно, мне стоит вызвать полицию, – произнес Макки.

– На каком основании? – она победно улыбнулась. Она могла делать с ним все, что хотела, и прекрасно это знала. Ее адвокаты разъяснили ей суть пункта из статей Конфедерации сознающих: «Когда представители разных биологических видов официально соглашаются на сотрудничество, из которого они извлекают обоюдную выгоду, то судить об этих выгодах имеют исключительное право только стороны такого соглашения, при условии, что оно не нарушает законы, правила и установления, исполнять которые обязаны стороны соглашения; далее, исключительное право действует при условии, что означенное формальное соглашение было заключено добровольно и не влечет за собой нарушений общественного спокойствия».

– Ваши действия повлекут смерть этого калебана, – сказал Макки. Он не слишком уповал на этот аргумент, но он позволял выиграть время.

– Вам придется доказать, что концепция калебанов о разрыве непрерывности идентична концепции смерти, – возразила Эбниз. – Но вы не сможете этого сделать, потому что это неправда. Зачем вы вмешиваетесь? Это всего лишь безвредная игра двух дееспособных…

– Это нечто большее, чем игра, – перебил Эбниз калебан.

– Фэнни Мэй! – прикрикнула на него Эбниз. – Ты не можешь встревать в разговор! Это противоречит нашему соглашению.

Макки тупо уставился в том направлении, где угадывалось отсутствие присутствия калебана, стараясь прочитать эмоции свечения, противоречащего всем органам чувств.

– Различение конфликта между идеалами и устройством государства, – рассудительно произнес калебан.

– Именно, именно! – поддержала его Эбниз. – Меня уверили в том, что калебаны не испытывают боль, что у них нет даже определения для понятия боли. Если мне доставляет удовольствие постановка воображаемого бичевания и наблюдение реакции…

– Вы уверены, что Фэнни Мэй не страдает от боли? – спросил Макки.

По лицу Эбниз снова пробежала самодовольная улыбка.

– Я ни разу не видела ее страдающей от боли, а вы?

– Вы вообще видели, как она что-то делает?

– Я видела, как она приходит и уходит.

– Ты страдаешь от боли, Фэнни Мэй? – спросил Макки.

– У меня нет точки отсчета для суждения об этом понятии, – ответил калебан.

– Бичевания могут приблизить окончательный разрыв непрерывности? – Макки попытался зайти с другой стороны.

– Объясни «приблизить», – попросил калебан.

– Существует ли связь между бичеваниями и окончательным разрывом твоей непрерывности?

– Тотальные универсальные связи включают в себя все без исключения события, – невозмутимо ответил калебан.

– Я хорошо оплачиваю свою игру, – заговорила Эбниз. – Перестаньте вмешиваться, Макки.

– Как вы платите Фэнни Мэй?

– Это не ваше дело.

– Нет, это как раз мое дело, – сказал Макки. – Фэнни Мэй?

– Не отвечай ему! – крикнула Эбниз.

– Я ведь могу вызвать полицию и сотрудников свободного суда.

– Можете вызывать кого угодно, – на лице Эбниз снова появилась издевательская усмешка. – Вы, конечно, готовы ответить в суде на обвинение в воспрепятствовании осуществлению открытого соглашения между дееспособными представителями двух сознающих биологических видов?

– Я могу наложить временный судебный запрет, – парировал Макки. – Назовите ваш действующий адрес.

– По совету моих юристов я отказываюсь отвечать.

Макки с ненавистью посмотрел на нее. Да, она полностью его переиграла. Он не может обвинить ее в попытке скрыться от ответственности за преступление, пока не докажет сам факт совершения преступления. Для того чтобы доказать факт, надо начать судебное расследование, вручить ей соответствующие документы в присутствии понятых, доставить ее в суд и дать возможность встретиться с обвинителем. При этом на каждом этапе ее адвокаты будут вставлять ему палки в колеса.

– Предлагаю мое суждение, – вмешался в разговор калебан. – Ничто в нашем соглашении с Эбниз не препятствует раскрытию формы оплаты. Работодатель обеспечивает работника образовательными и просветительскими средствами и преподавателями.

– Преподавателями? – переспросил пораженный Макки.

– Ну, хорошо, – уступила Эбниз. – Я обеспечиваю Фэнни Мэй самыми лучшими учителями и инструкторами, а также лучшими учебными пособиями, какие может произвести наша цивилизация. Фэнни Мэй впитывает нашу культуру. Она получает все, о чем просит. И, знаете, это обходится мне недешево.

– И она до сих пор не понимает, что такое боль? – ехидно спросил Макки.

– Надеюсь, что я смогу определить точку отсчета и систему координат для этого понятия, – сказал калебан.

– Но будет ли у тебя время для определения точки отсчета? – спросил Макки.

– Время – это трудная для меня концепция, – ответил калебан. – Высказывание учителя для усвоения: «Важность фактора времени для обучения зависит от принадлежности обучающегося к тому или иному биологическому виду сознающих». Время характеризуется длиной, неопределенным свойством, называемым «продолжительностью», а также субъективными и объективными измерениями. Эта множественность создает путаницу.

– Давайте перейдем на официальный язык, – предложил Макки. – Эбниз, вы сознаете, что убиваете этого калебана?

– Разрыв континуальности и смерть – не одно и то же, – возразила Эбниз. – Я права, Фэнни Мэй?

– Существует большой разброс соответствий между разными волнами бытия, – загадочно изрек калебан.

– Я задаю вам вопрос, как официальное лицо, Млисс Эбниз, – снова заговорил Макки. – Рассказал ли этот калебан, именующий себя Фэнни Мэй, о последствиях события, которое он сам называет окончательным разрывом континуальности.

– Вы же только что сами слышали, что эквивалентов не существует.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– А вы придираетесь к мелочам!

– Фэнни Мэй, – обратился Макки к калебану, – ты описывала Млисс Эбниз последствия…

– В соответствии с узлами соединения контракта, – ответил калебан.

– Вот видите! – воодушевилась Эбниз. – Фэнни Мэй соблюдает наше открытое соглашение, а вы беспардонно в него вмешиваетесь. – Она сделала знак кому-то невидимому в воронке люка перескока.

Отверстие внезапно увеличилось вдвое. Эбниз отошла в сторону, и теперь Макки видел только половину ее головы и один глаз. Позади, за спиной Эбниз, виднелась толпа сознающих, наблюдающих за происходящим. На месте Эбниз внезапно возникла гигантская фигура похожего на черепаху паленки. Под его телом мелькали сотни мелких ножек. В двупалой кисти единственной руки, растущей из макушки снабженной круглыми глазами головы, был зажат бич. Рука просунулась в отверстие люка перескока, преодолев его сопротивление, щелкнула бичом и нанесла удар по краю гигантской ложки.

Кристаллики зеленого свечения дождем рассыпались над местом призрачного пребывания калебана. Этот фейерверк продолжался краткий миг, а затем угас.

Из раструба туннеля послышался сладострастный стон.

Макки подался вперед, стараясь побороть свое потрясение. Люк перескока внезапно закрылся, отрубив руку паленки, сжимавшую бич. Оба предмета со стуком упали на пол. Рука некоторое время извивалась и дергалась, но движения ее слабели, а затем и вовсе прекратились.

– Фэнни Мэй? – окликнул Макки калебана.

– Да?

– Этот бич ударил тебя?

– Объясни, что значит «ударил».

– Он столкнулся с твоим веществом?

– В некотором приближении, можно сказать, что да.

Макки пододвинулся ближе к ложке. Он все еще ощущал недовольство и неприятное потрясение, но это могло быть вызвано побочным эффектом гневина и тем инцидентом, свидетелем которого он только что стал.

– Опиши ощущение от бичевания, – попросил он.

– У тебя нет референтных чувств.

– Но все же попробуй.

– Я вдыхаю субстанцию бича, а выдыхаю свою собственную субстанцию.

– Ты дышишь им?

– Можно с некоторым приближением сказать и так.

– Ну, хорошо… опиши мне свою физическую реакцию.

– У нас с тобой нет общих референтных точек.

– Ну, любую реакцию, черт побери!

– Бич несовместим с моим глссррк, и нет референтного понятия, на которое я могла бы опереться в объяснении.

– Что за зеленый туман возник, когда он тебя ударил?

– Что такое «зеленый туман»?

Прибегнув к определению длины волны и описав рассеянные в воздухе капельки воды, преломляющие свет с его расщеплением, Макки, как ему показалось, смог разъяснить смысл понятия.

– Ты наблюдал такой феномен? – спросил калебан.

– Да, я это видел.

– Это необычно!

Макки на секунду задумался, а потом оцепенел от пришедшей ему в голову мысли. Может быть, для калебанов мы так же бестелесны, как и они для нас?

Он задал этот вопрос вслух.

– Все существа обладают субстанцией, соотнесенной с количественной стороной их бытия, то есть материального существования, – ответил калебан.

– Но видите ли вы, калебаны, нашу субстанцию, когда смотрите на нас?

– Трудность базовая и фундаментальная. Представители вашего вида все время повторяют этот вопрос, но у меня нет возможности определенно на него ответить.

– Постарайся все же объяснить. Для начала расскажи о зеленом тумане.

– Зеленый туман – это неизвестный мне феномен.

– Но что это может быть?

– Возможно, это межплоскостной феномен, реакция на выдыхание моей субстанции.

– Есть ли предел количества субстанции, которую ты можешь выдохнуть?

– Количественные, квантованные отношения определяют ограниченность плоскости индивида. Движение и его момент существуют только между планарными, то есть плоскостными сущностями, которые непрерывно зарождаются. Движение же изменяет соотнесенность референтов.

– Значит, постоянных референтных точек не существует? Но они должны быть! – Он попытался обсудить эту проблему с калебаном, но с каждым вопросом и ответом они все меньше и меньше понимали друг друга.

– Но должно же в мире быть хоть что-то постоянное! – взорвался Макки.

– В связующих элементах есть аспект постоянства, которого ты ищешь, – сказал калебан.

– Что это за связующие элементы?

– Нет…

– … референтных точек! – Макки в отчаянии закончил фразу за калебана. – Но зачем тогда использовать этот термин?

– Термин дает приближение. Касательное замыкание – это еще один термин, описывающий нечто похожее.

– Касательное замыкание, – тихо повторил себе Макки, а затем громче: – Касательное замыкание?

– Коллега калебан предложил этот термин после обсуждения проблемы с лаклаком, обладающим редкими знаниями.

– Один из вас говорил с лаклаком, да? Кто был этот лаклак?

– Идентичность не сообщена, но занятие известно и доступно пониманию.

– И какое же у него занятие?

– Дантист.

Макки тяжело перевел дух, сделал глубокий вдох, выдохнул и удивленно покачал головой:

– Ты понимаешь, кто такой дантист?

– Все виды, нуждающиеся в поглощении источников энергии, должны обладать способностью редуцировать эти источники в удобную для усвоения форму.

– Ты хочешь сказать, что они должны обладать способностью кусать? – спросил Макки.

– Объясни, что значит «кусать»?

– Мне показалось, что ты понимаешь значение слова «дантист»!

– Дантист – это тот, кто поддерживает в порядке систему, с помощью которой сознающие преобразуют источники энергии в удобную для поглощения форму, – сказал калебан.

– Касательное замыкание, – произнес Макки. – Объясни мне, как ты понимаешь замыкание.

– Соответствие друг другу родственных частей системы, образующей определенную форму.

– Мы находимся в тупике, – простонал Макки.

– Каждое существо где-нибудь да находится, – рассудительно заметил калебан.

– Но где? Где, например, находишься ты?

– Планарные взаимодействия необъяснимы.

– Давай попробуем зайти с другой стороны, – предложил Макки. – Я слышал, что вы умеете читать то, что мы пишем.

– Редуцируя то, что ты именуешь «писанием», к совместимым соединительным звеньям, можно осуществлять устойчивое во времени общение, – ответил калебан. – Это, конечно, не окончательное и не определенное суждение об устойчивости во времени и о требуемых связующих элементах.

– Ну, хорошо, давай обратимся к глаголу «видеть», – сказал Макки. – Скажи мне, что ты понимаешь под действием, совершаемым с помощью зрения.

– Видеть – это значит овладевать сенсорной осведомленностью о внешней энергии, – ответил калебан.

Макки обхватил лицо ладонями. Он ощущал невероятную подавленность и отчаяние. Мозг совершенно отупел от светящегося излучения этого калебана. Какие, интересно, органы добывают эту сенсорную осведомленность? Макки понимал, что задай он этот вопрос, и калебан тотчас уведет его в очередную погоню за пустыми, ничего не значащими ярлыками.

Всю эту мешанину он мог бы с равным успехом слушать глазами или любым другим органом чувств, слишком грубым для того, чтобы выполнить задачу. Очень многое зависело от того, как он будет действовать дальше. Воображению Макки представилось безмолвие, которое наступит после смерти этого калебана – невероятное в своем величии пространство без сознающих существ. Останутся единицы, в основном маленькие, беспомощные, обреченные на гибель дети. Все добро, вся красота, даже все зло… все, присущее мыслящей субстанции… все исчезнет. Останутся лишь тупые, бесчувственные создания, никогда не пользовавшиеся люками перескока. Останется шум ветра, цвет растений, ароматы цветов, пение птиц – все это сохранится после того, как разлетится вдребезги хрустальная ваза разумности.

Это останется, но умрут мечты, увлеченные в пучину неминуемой смерти. Это будет тишина и безмолвие особого рода: исчезнет прекрасная речь, пронизанная острыми стрелами смысла.

Кто утешит вселенную в этом горе? Кто возместит потерю?

Он отнял руки от лица и спросил:

– Ты можешь… куда-нибудь перенести свой дом? Перенести туда, где Эбниз не сможет тебя настигнуть?

– Удаление возможно.

– Так удались!

– Не могу.

– Почему?

– Это запрещено условиями соглашения.

– Так разорви это проклятое соглашение!

– Бесчестное действие, в конечном счете, приводит к разрыву непрерывности всех сознающих на вашей… мне кажется, что самым приемлемым будет термин волна. Да, волна. Это ближе к сути дела, чем плоскость. Прошу, замени словом «волна» слово «плоскость» во всех наших прежних рассуждениях.

Эта тварь невыносима, подумал взбешенный Макки.

В полном отчаянии он поднял руки и, делая это движение, вдруг ощутил толчок, сотрясший все его тело. То, что кто-то пытался связаться с ним, стало понятно по покалыванию в шишковидной железе. Сообщение начало развертываться. Организм впал в смешливый транс, и Макки, против своей воли, начал улыбаться, странно гримасничать и хихикать.

Но никакого раздражения от вызова он при этом не чувствовал.

◊ ◊ ◊

Все определения, независимо от языка, должны считаться пробными.

(«Калебанский вопрос» Двела Хартавида)

– Говорит Гитчел Сайкер, – произнес голос вызывающего.

Макки живо представил себе директора отдела деликатных операций – учтивого маленького лаклака, сидящего в своем уютном кабинете в глубинах огромного здания Главного Центра Бюро. Он расположился в элитном собако-кресле, подогнанном под его странное тело, и изо всех сил старался справиться с поминутно выпадавшим хоботком. Всех подчиненных он отослал и велел дожидаться вызова.

– Вы откликнулись вовремя, – сказал Макки.

– На что я мог откликнуться? – изумленно спросил Сайкер.

– Ну, вы же получили сообщение Фурунео. Это должно было произойти как раз…

– Какое сообщение?

Макки почувствовал себя так, словно к его голове поднесли точильный диск, превративший все мысли в сверкающий сноп искр. Как это возможно – никаких вестей от Фурунео?

– Фурунео, – медленно и отчетливо, словно разговаривая с ребенком, заговорил Макки, – достаточно давно покинул сферу и должен был…

– Я вызвал вас, – перебил Макки Сайкер, – потому что мы не имеем сведений ни о вас, ни о Фурунео уже довольно длительное время, да и исполнители Фурунео сильно беспокоятся. Один из них… Куда и как отправился Фурунео?

В этот момент Макки осенило:

– Где родился Фурунео?

– Родился? На Ланди-Б, а что?

– Думаю, что там мы его и найдем. Калебан использовал свой S-глаз для того, чтобы отправить его домой. Если он до сих пор не объявился, то пошлите за ним. Скорее всего, он…

– На Ланди-Б всего три тапризиота и один люк перескока. Это довольно отсталая планета, где полно отшельников и…

– Этим и объясняется задержка, а ситуация складывается такая, что…

Макки принялся объяснять суть возникших проблем.

– То есть вы верите в это, в окончательный разрыв непрерывности? – перебил его Сайкер.

– Нам придется в это поверить. Все данные говорят о том, что это правда.

– Да, возможно, но…

– Мы не имеем права полагаться на «возможно», не правда ли, Сайкер?

– Нам лучше всего обратиться в полицию.

– Думаю, что она как раз больше всего хочет, чтобы мы это сделали.

– Она хочет, чтобы мы… Но зачем?

– Кто подпишет иск?

Тишина.

– Чуете, откуда ветер дует? – продолжал настаивать Макки.

– Это все ваше воображение, Макки.

– Все вещи находятся в нашем воображении. Но если мы правы, то какая разница, не так ли?

– Думаю, что нам надо связаться с высшим руководством Центрального полицейского бюро – пока только для консультации, вы согласны?

– Обсудите это с Билдуном. Я же хочу, чтобы было сделано следующее: надо срочно собрать Совет Конфедерации сознающих и составить очередное экстренное оповещение; надо обратить особое внимание на калебанов, упомянуть паленки и, самое главное, не упустить из виду Эбниз…

– Мы не можем на это пойти, и вы прекрасно это знаете!

– Нам придется на это пойти.

– Когда вы получали задание, вам исчерпывающе все объяснили – вам объяснили, почему мы…

– Соблюдение секретности не означает отказа от действия, – горячо возразил Макки. – Если вы так думаете, то, значит, вы упустили чрезвычайную важность…

– Макки, я не могу поверить, что…

– Заканчиваем связь, Сайкер, – сказал Макки. – Я обращусь непосредственно к Билдуну.

Тишина.

– Прервите контакт, – властно произнес Макки.

– В этом нет необходимости.

– Неужели?

– Я сейчас же направлю агентов к Эбниз. Я отлично вас понял. Если мы предположим…

– Мы обязательно предположим, – поправил Макки.

– Приказы будут отданы от вашего имени, естественно, – продолжил Сайкер.

– Не хотите пачкаться – это ваше дело, – равнодушно сказал Макки. – Однако пошлите своих людей к мастерам красоты на Стедион. Она была там, причем совсем недавно. Я же вышлю вам бич, которым она…

– Бич?

– Буквально только что я наблюдал одно бичевание. Эбниз прервала связь, прежде чем паленки успел убрать руку, просунутую через люк. Люк закрылся и отсек ему руку. У паленки вырастет другая рука, и к тому же Млисс может нанять сколько угодно этих животных, но бич и рука станут для нас ценными уликами и позволят взять след. Паленки не практикуют маркировку генов, я понимаю, но это самое лучшее, что мы можем сделать в данный момент.

– Понял вас. Что вы видели во время этого… э-э-э… инцидента?

– Я как раз перехожу к рассказу.

– Может быть, вам лучше прибыть сюда и записать сообщение на транскодер?

– Здесь я целиком и полностью зависим от вас, но не думаю, что мне сейчас стоит показываться в Главном Центре.

– Пожалуй, да. Я понимаю, что вы имеете в виду. Она постарается нейтрализовать вас встречным иском.

– Да, или я, возможно, чего-то не понимаю. Итак, к тому, что я видел: когда Эбниз открыла люк, она практически полностью заполнила его своим телом, но я все же рассмотрел через небольшой зазор то, что делалось за ее спиной. Если это было окно, то за ним виднелось облачное небо. То есть дело происходило днем.

– Была облачность?

– Да, а что?

– Здесь все утро облачно.

– Но не думаете же вы… Нет, это просто невозможно, она не стала бы этого делать.

– Да, наверное, это так, но нам, видимо, придется основательно перетряхнуть Главный Центр Бюро, чтобы наверняка в этом удостовериться. Правда, с ее деньгами она кого угодно может подкупить.

– Да, вы правы. Теперь о паленки. На его раковине я заметил странный узор: треугольники, красные и оранжевые драгоценные камни и какую-то желтую не то змею, не то веревку, которая обматывала все его тело.

– Надо выяснить филум, – задумчиво сказал Сайкер.

– Да, но к какому именно семейству он принадлежит?

– Хорошо, мы это уточним. Что еще?

– За спиной Млисс виднелась целая толпа сознающих, которые, видимо, явились поглазеть на бичевание. Я видел прейлингов – я очень хорошо различил их тонкие усики. Было там несколько чизеров, соборипы и какие-то уривы…

– Похоже, она всюду таскает за собой толпу сикофантов. Вы никого не узнали?

– Позже я постараюсь идентифицировать их и найти документы, но сейчас назвать имена кого-либо из этой толпы не смогу. Там был один пан-спекки. Мне показалось, что у него на лбу след от операции по замораживанию эго, хотя, возможно, я и ошибаюсь.

– Вы уверены?

– Я знаю только то, что видел, а видел я шрамы на его лбу – след после операции по изменению эго: это так же верно, как то, что у меня сейчас смешливое настроение.

– Но это противоречит всем юридическим, моральным и этическим нормам пан-спекки…

– Рубцы багрового цвета, – сказал Макки. – Это о чем-то говорит, верно?

– Они отчетливо видны? Он не пытается скрыть их косметикой или чем-нибудь еще?

– Нет. Если я прав, то это единственный пан-спекки в ее свите. Любой пан-спекки убил бы его на месте.

– В каком же месте она находится, если там есть только один пан-спекки?

– Это приводит в недоумение и меня. Ах да, с ней было еще несколько людей – мужчин в зеленой униформе.

– Это телохранители Эбниз.

– Я тоже так подумал.

– Эта толпа нужна для того, чтобы можно было легче спрятаться.

– Если кто и может себе такое позволить, то это она, – сказал Макки. – И еще одно. Я уловил запах плесени.

– Плесени?

– В этом нет никакого сомнения. Между давлением внутри сферы и снаружи всегда есть разница. В сфере давление было ниже, и воздух затягивало внутрь. Пахло плесенью.

– Вы успели многое заметить.

– Вы думаете, я даром тратил время?

– Не больше, чем обычно. Вы абсолютно точно уверены, что видели пан-спекки?

– Я видел его глаза.

– Запавшие, с гладкими фасетками?

– Да, именно такими они мне показались.

– Если мы сможем заставить других пан-спекки опознать его, это даст нам большие преимущества. Мы установим личность преступника, вы же понимаете.

– Очевидно, вы мало общались с пан-спекки, – сказал Макки. – Как только вы умудрились стать директором отдела деликатных операций?

– Ладно, Макки, давайте не будем…

– Вы же прекрасно знаете, что любой пан-спекки взбесится, если увидит этого типа со шрамом, и сразу же нырнет за ним в люк…

– Вот как!

– Эбниз немедленно захлопнет люк и получит половину нашего незадачливого сообщника, а мы останемся с другой половиной.

– Но это же убийство!

– Нет, это всего лишь несчастный случай.

– В руках этой женщины огромная власть, я признаю, но…

– Она сдерет с нас шкуру, если сможет доказать, что она – частное лицо, а мы пытаемся вмешаться в ее дела.

– Да, хуже не бывает, – согласился Сайкер. – Надеюсь, вы не делали никаких официальных заявлений в ее адрес.

– Нет, я предупредил ее.

– Что вы сделали?

– Я сделал официальное заявление.

– Макки, вам было приказано вести это дело очень осто…

– Послушайте, мы же хотим, чтобы она начала действовать. Проконсультируйтесь с юристами. Она может предъявить встречный иск лично мне, но если она выступит против Бюро, то мы потребуем очной ставки. Впрочем, ее юристы наверняка предупредили ее о такой возможности. Нет, она попытается сделать по-другому…

– Она не может подать в суд на Бюро, – сказал Сайкер, – но она может спустить на нас своих собак. И это будет хуже всякого суда. Кстати, Билдун уже почти израсходовал время своего эго. Теперь он в любой момент может вернуться в колыбель клана. Вы же понимаете, что это значит.

– Борьба за кресло директора Бюро, – сказал Макки. – Я давно этого ждал.

– Но вы представляете, какая суматоха здесь начнется.

– Вы вполне можете претендовать на это место, Сайкер.

– Так же, как и вы, Макки.

– Я пас.

– Да, вот это будет денек! Больше всего меня беспокоит Билдун. Он просто выйдет из себя, когда узнает о пан-спекки с замороженным эго. Этого вполне может хватить…

– Ничего, с этим он как-нибудь справится, – произнес Макки с несколько преувеличенной уверенностью.

– Вы можете и ошибаться. Надеюсь, вы понимаете, что я-то не спасую.

– Мы все знаем, что вы хотите получить место шефа, – сказал Макки.

– Представляю эти сплетни.

– Стоит ли овчинка выделки?

– Вы узнаете об этом первый.

– Не сомневаюсь.

– Еще одно, – сказал Сайкер. – Как вы собираетесь обезопасить свой тыл от нападения Эбниз?

– Собираюсь стать школьным учителем.

– Я ждал иного объяснения, – ответил Сайкер и прервал контакт.

Макки осознал, что он по-прежнему сидит в пурпурном полумраке пляжного мячика. Он буквально купался в собственном поту. Было жарко, как в печке. Интересно, может ли от такой жары растопиться его лишний жир? Но воду он теряет, в этом-то нет никаких сомнений. Он сразу ощутил сухость во рту, как только вспомнил о воде.

– Ты все еще здесь? – прохрипел он.

Молчание.

– Фэнни Мэй?

– Я осталась в своем доме, – ответил калебан.

Раззадоренный гневином Макки вдруг почувствовал приступ едва сдерживаемой ярости – последней каплей стало то, что он слышит проклятого калебана каким-то непостижимым способом, а совсем не органом слуха. Этот чертов тупица со сверхъестественными способностями! В какую беду он нас тащит!

– Ты будешь сотрудничать с нами для того, чтобы прекратить эти бичевания? – спросил Макки.

– Да, насколько позволяет мой контракт.

– Хорошо. Тогда скажи Эбниз, что хочешь, чтобы я стал твоим учителем.

– Ты выполняешь работу учителя?

– Ты чему-нибудь у меня научилась? – спросил Макки.

– Все соединительные узлы чему-то учат.

– Соединительные узлы, – повторил Макки. – Да, должно быть, я становлюсь стариком.

– Объясни, что такое «старик», – попросил калебан.

– Не бери в голову. Для начала мы все же обсудим контракт. Может быть, найдется способ его разорвать. По каким законам он исполняется?

– Объясни, что такое «законы».

– Какова признанная система исполнения? – заорал Макки.

– Все исполняется по естественным правилам чести, принятым среди объединенных сознающих.

– Эбниз не имеет ни малейшего представления о чести.

– Но я понимаю, что такое честь.

Макки вздохнул:

– При заключении контракта были свидетели? Ты что-то подписывала?

– Все мои собратья-калебаны засвидетельствовали связи. Мне непонятно, что такое «подписи». Объясни.

Макки решил не углубляться в исследование сути подписи, вместо этого он спросил:

– При каких условиях ты откажешься честно соблюдать контракт с Эбниз?

Калебан ответил после длинной паузы:

– Изменение обстоятельств влечет перемены в отношениях. Если Эбниз нарушит свои связи или попытается изменить условия контракта в его сущностях, то откроется линейность, ведущая к моему выходу из контракта.

– Да, – согласился Макки, – это достойная причина.

Он тряхнул головой, посмотрев на пустое место над лопастью гигантской ложки. Калебаны! Их невозможно видеть, их невозможно слышать, их невозможно понимать.

– Я могу воспользоваться твоей S-системой? – спросил Макки.

– Ты – мой учитель.

– Это означает «да»?

– Это утвердительный ответ.

– Утвердительный ответ, – эхом отозвался Макки. – Отлично. Ты можешь транспортировать ко мне предметы или посылать их туда, куда я укажу?

– Да, если связи останутся очевидными.

– Надеюсь, что то, что мне нужно, их не нарушит, – сказал Макки. – Ты осознаешь, что здесь находится рука паленки и бич? Они лежат здесь, на полу.

– Да, осознаю.

– Я хочу отправить их в определенный кабинет в Главном Центре. Ты сможешь это сделать?

– Подумай об этом кабинете, – сказал калебан.

Макки подчинился.

– Связь доступна, – сказал калебан. – Ты хочешь послать это в кабинет для исследования.

– Да, верно.

– Отправить надо сейчас?

– Да, сразу.

– Конечно, сразу. Наши способности ограниченны, мы не можем отправлять вещи в одно место по очереди.

– Итак?

– Предметы отправляются.

Макки едва успел моргнуть, а рука и бич, издав резкий щелчок, уже исчезли.

– Тапризиоты делают то же самое, что и ты, когда транспортируешь предметы? – спросил Макки.

– Отправка сообщений требует энергии более низкого уровня, – ответил калебан. – А мастера красоты потребляют энергию еще более низкого порядка.

– Я почему-то так и думал, – сказал Макки. – Но хорошо. Есть одна небольшая проблема с моим другом, Аличино Фурунео. Я правильно понял, что ты отправила его домой?

– Правильно.

– Ты отправила его не в тот дом.

– У существ может быть только один дом.

– У нас, сознающих, может быть больше одного дома.

– Но я вижу связующие элементы!

Макки ощутил волну облучения, исходящую от калебана, и приободрился.

– Несомненно, – сказал он. – Но у него есть и другой дом, здесь, на Сердечности.

– Меня переполняет чувство удивления.

– Наверное. Но вопрос остается. Ты можешь исправить эту ситуацию?

– Что такое «ситуация»? Объясни.

– Ты можешь отправить его в его дом на планете Сердечность?

Последовала пауза, потом калебан снова заговорил:

– Это место не его дом.

– Но ты можешь это сделать?

– Ты этого хочешь?

– Да, я этого хочу.

– Сейчас твой друг общается с помощью тапризиота.

– О! – воскликнул Макки. – Ты можешь слышать его разговор, не так ли?

– Содержание сообщения мне недоступно. Я вижу только соединение. Я знаю, что твой друг сейчас поддерживает общение с сознающим иного биологического вида.

– Какого вида?

– Вы называете этот вид «пан-спекки».

– Что произойдет, если ты отправишь Фурунео в… его дом здесь, на Сердечности, прямо сейчас.

– Это разрушение соединения. Но обмен сообщениями укладывается в нормальную линейность. Я отправляю его. Сейчас.

– Ты отправила его?

– Но соединение установлено по твоему усмотрению.

– Он сейчас здесь, на Сердечности?

– Он находится в месте, которое не является его домом.

– Я надеюсь, что мы сможем оказаться вместе.

– Твой друг, – сказал калебан, – желает находиться с тобой.

– Он хочет прийти сюда?

– Правильно.

– Ну, так почему нет? Перенеси его сюда.

– С какой целью твой друг окажется в моем доме?

– Я хочу, чтобы он побыл здесь и последил за действиями Эбниз, пока я буду заниматься другими делами.

– Макки?

– Да, слушаю.

– Ты обладаешь сознанием того, что присутствие твое или другого представителя твоего вида продлевает мое присутствие на вашей волне?

– Это же прекрасно.

– Твое присутствие укорачивает бичевание.

– Подозреваю, что это так.

– Подозреваю? Что это?

– Я знаю!

– Знание вероятно. Связующее звено показательно.

– Не могу даже сказать, как меня это радует, – сказал Макки.

– Ты хочешь перенести своего друга сюда?

– Что сейчас делает Фурунео?

– Фурунео обменивается сообщениями с… помощником.

– Могу себе представить.

Макки медленно покачал головой. Он чувствовал, что с каждой попыткой продолжить общение он лишь еще глубже погружается в трясину непонимания. Никакой надежды внести ясность в это ублюдочное общение. Совсем никакой. Как раз в тот момент, когда кажется, что он и калебан вот-вот найдут точку соприкосновения, вдруг выясняется, что до взаимопонимания так же далеко, как до другой галактики.

– Когда Фурунео закончит свой разговор, доставь его сюда, – попросил Макки. Он привалился спиной к стене. О боги преисподней! Жара была просто невыносимой. Зачем калебанам такая высокая температура? Может быть, жара что-то значит для них, может, для них это видимая форма волновой энергии? Наверное, высокая температура выполняет какую-то функцию, недоступную другим сознающим.

Здесь он вовлечен в обмен ничего не значащими шумами – тенями звуков. Разум растворился, перемещаясь с планеты на планету. Он и калебан заключают ложные сделки, пытаясь выбраться из хаоса. Если у них ничего не выйдет, то смерть унесет всех: невинных и грешных, благих и злых. Неуправляемые корабли будут бесцельно бороздить океаны, падут башни, рухнут балконы, а солнца будут совершать свой путь по лишенному координат небу.

Волна холодного воздуха возвестила о прибытии Фурунео. Макки обернулся и увидел, как планетарный агент падает в сферу и поднимается.

– Во имя любви к разуму! – воскликнул Фурунео. – Что вы со мной делаете?

– Мне просто понадобился глоток свежего воздуха, – ответил Макки.

Фурунео уставился на него ничего не понимающим взглядом:

– Что?

– Рад вас видеть, – сказал Макки.

– В самом деле? – Фурунео присел на корточки рядом с Макки. – Вы хоть представляете, что со мной произошло?

– Вы побывали на Ланди-Б, – ответил Макки.

– Откуда вы знаете? Вы специально все это устроили?

– Нет, произошло небольшое недоразумение, – ответил Макки. – Ланди-Б – это ваш дом.

– Нет!

– Предоставлю вам поспорить на эту тему с Фэнни Мэй, – сказал Макки. – Вы начали поиски на Сердечности?

– Я едва успел опомниться и прийти в себя, прежде чем вы…

– Да, но вы начали?

– Да, начал.

– Отлично. Фэнни Мэй будет поставлять вам необходимые вещи, доставлять нужных людей по мере необходимости. Ты сделаешь это, Фэнни Мэй?

– Связь остается доступной. Контракт позволяет.

– Хорошая девочка.

– Я уже успел забыть, как здесь жарко, – сказал Фурунео, отирая со лба пот. – Значит, я могу вызывать своих людей. Что еще?

– Вы должны следить за Эбниз.

– И?

– В тот момент, когда она появится здесь с одним из своих паленки, который приступит к бичеванию, вам нужно сделать голографический скан происходящего. Футляр с инструментами у вас с собой?

– Конечно.

– Очень хорошо. Когда будете производить сканирование, держите оборудование как можно ближе к люку перескока.

– Она, скорее всего, постарается его захлопнуть, как только поймет, что я делаю.

– На это не стоит рассчитывать. Да, и еще одна вещь.

– Какая?

– Вы мой ассистент, а я – учитель.

– Вы… кто?

Макки рассказал о своем соглашении с калебаном.

– Таким образом, она не сможет избавиться от нас, не нарушив своего контракта с Фэнни Мэй, – констатировал Фурунео. – Умно. Это все?

– Нет, я хочу, чтобы вы с Фэнни Мэй обсудили связующие звенья, узлы соединения.

– Узлы соединения?

– Узлы соединения. Я хочу, чтобы вы, черт возьми, узнали, что калебаны имеют в виду под «узлами соединения».

– Узлы соединения – это прекрасно, – сказал Фурунео. – Есть какой-нибудь способ отрегулировать температуру в этом термостате?

– Вы можете обсудить и это; постарайтесь выяснить, зачем калебану такая жара.

– Хорошо, если я только не расплавлюсь прежде. Где вы будете?

– Я выхожу на охоту, если, конечно, Фэнни Мэй и я придем к согласию относительно узлов соединения.

– По-моему, в ваших словах мало смысла.

– Да, вы правы, но я попытаюсь нащупать следы – если Фэнни Мэй отправит меня туда, где разворачиваются ключевые события.

– А-а-а, – произнес Фурунео и нахмурился. – Но вы можете попасть в ловушку.

– Возможно. Фэнни Мэй, ты слушала наш разговор?

– Объясни, что значит «слушала»?

– Не бери в голову.

– Но голова правит миром!

Макки с трудом сглотнул пересохшим горлом, а потом заговорил:

– Фэнни Мэй, тебе известна информация, которой я только что обменялся здесь с моим другом?

– Объясни «только что об…»

– Ты ее знаешь? – не выдержав, рявкнул Макки.

– Усиление мало помогает коммуникации, – назидательно произнес калебан. – Я обладаю необходимым тебе знанием, предположительно.

– Предположительно, – упавшим голосом повторил себе под нос Макки. – Ты можешь отправить меня в то место, недалеко от которого находится Эбниз, но так, чтобы она не догадывалась о моем присутствии и чтобы я мог следить за ней?

– Ответ негативный.

– Почему нет?

– Прямое запрещение по условиям контракта.

– О, вот оно что, – Макки опустил голову и на некоторое время задумался, но потом продолжил: – Хорошо, ты можешь послать меня в такое место, где я мог бы благодаря собственным усилиям узнать о местоположении Эбниз?

– Такая возможность есть. Контракт позволяет исследование узлов соединения.

Он ждал. Жара была осязаемой, словно вещественный предмет, давящий на органы чувств. Макки видел, что Фурунео уже почти размяк.

– Я повидался с матерью, – сказал планетарный агент, заметив, что Макки смотрит на него.

– Это просто великолепно, – отозвался тот.

– Она купалась с друзьями, когда я, по милости этого калебана, плюхнулся к ним в бассейн. Вода была просто великолепна.

– Вот они удивились!

– Они решили, что это очень удачная шутка. Хотелось бы мне знать, как работает волшебное S-око.

– Вы не одиноки: знать это хотят миллиарды сознающих. У меня по спине бежит холодок, когда я думаю, какая исполинская энергия нужна для подобных перемещений.

– Хорошо бы холодок пробежал и у меня по спине – желательно прямо сейчас. Знаете, это какое-то странное, почти сверхъестественное ощущение: только что ты говорил со своими старыми друзьями и вдруг оказываешься в разреженной атмосфере Сердечности. Как вы думаете, что они подумали?

– Они подумали, что это волшебство.

– Макки, – вдруг заговорил калебан. – Я люблю тебя.

– Ты… что? – взорвался Макки.

– Люблю тебя, – повторил калебан. – Аффинность одной личности к другой личности. Эта аффинность выше видовой принадлежности.

– Думаю, что да, но…

– Так как я обладаю универсальной аффинностью к твоей личности, то узлы соединений открыты, что позволяет исполнить просьбу.

– Ты можешь отправить меня в то место, недалеко от которого находится Эбниз?

– Ответ утвердительный. Согласно пожеланию. Да.

– Где это место? – спросил Макки.

Ощутив дуновение холодного ветра и стукнувшись подошвами о пыльную землю, Макки понял, что с этим вопросом он обратился к какому-то замшелому камню. Некоторое время он тупо смотрел на камень, стараясь сохранить равновесие. Валун был высотой около метра, покрытый желтыми прожилками кварца с блестящими вкраплениями. По положению местного солнца Макки определил, что время идет либо к полудню, либо к вечеру. Он стоял посреди лужайки под маленьким желтым светилом.

Позади камня, луга и клочковатых желтых кустов был виден плоский горизонт, изломанный высокими зданиями какого-то города.

– Она меня любит? – спросил Макки у камня.

◊ ◊ ◊

Нельзя недооценивать силу мышления, умеющего выдавать желаемое за действительное: оно способно отбросить то, что видят глаза, и то, что слышат уши.

(Дело Эбниз, секретные материалы БюСаба)

Бич и оторванная рука паленки прибыли в соответствующую лабораторию БюСаба, когда в ней никого не было. Начальник лаборатории – ветеран Бюро по имени Тредж Тулук, урив, родом из глухой деревни, – покинул свое рабочее место, чтобы посетить конференцию, созванную сразу после сообщений Макки.

Как и большинство спиногнутых, Тулук был уривом, обладающим особой восприимчивостью к запахам. Он имел типичное для представителей этого биологического вида тело – длиной около двух с половиной метров, оно было раздвоено внизу и оканчивалось трубчатыми отростками, приспособленными для ходьбы, снабжено вертикальной лицевой щелью и выступающими конечностями-манипуляторами, свисавшими из нижнего угла щели. Долгое общение с людьми сделало походку Тулука живой и быстрой, научило любить одежду с карманами и говорить циничным тоном, не свойственным уривам. Из верхнего угла лицевой щели выступали четыре глазные трубки – зеленые и мягкие.

Вернувшись с конференции, он сразу понял, что́ за предметы лежат на полу его лаборатории. Эти вещи вполне соответствовали описанию, данному Сайкером. Тулук недовольно буркнул, выразив неудовлеторенность небрежным способом доставки вещественных доказательств, но сразу забыл о возмущении, погрузившись в изучение предметов. Для начала он и вызванные им помощники сделали голографический скан бича и руки, а затем приступили к их расчленению.

Как и ожидалось, гены паленки оказалось не с чем сравнивать. Эта рука принадлежала одной из особей, которые не были внесены в реестр Конфедерации сознающих. Тулук заполнил карту ДНК и обозначил последовательность оснований. Он сделал это автоматически – на всякий случай – и потому что так было положено. При необходимости поможет идентифицировать владельца руки.

Тем временем помощники исследовали бич. Компьютер распечатал протокол, согласно которому данный предмет являлся бычьим хлыстом – из тех, какие были в употреблении на древней Земле. Бич был изготовлен из бычьей кожи, и этот факт доставил несколько неприятных мгновений самому Тулуку и его помощникам – убежденным вегетарианцам. Поначалу они думали, что бич сделан из синтетического материала.

– Жуткая архаика, – отозвалась о биче одна из ассистенток Тулука, молодая чизерка. Другие согласились с этим суждением – даже пан-спекки, которому для выживания нужно было периодически возвращаться к плотоядному типу питания.

Внимание исследователей было вскоре отвлечено интересным и необычным способом соединения молекул, из которых состояли клетки бычьей кожи. Исследование бича и руки пошло своим чередом.

◊ ◊ ◊

Не существует такого понятия, как чистая объективность.

(Говачинский афоризм)

Макки принял дальний вызов, стоя на грунтовой дороге приблизительно в трех километрах от замшелого камня. Все это расстояние он преодолел пешком, испытывая нарастающее раздражение от окружающего его незнакомого и унылого мира. Город, как он очень скоро понял, оказался миражом, висящим над пыльной равниной, поросшей высокой травой и колючим кустарником.

На этой равнине было почти так же жарко, как в сфере калебана.

Единственными живыми существами, которых он до сих пор видел, были рыжеватые звери и бесчисленные насекомые – кузнечики, гусеницы, мухи, стрекозы. В дороге были выдавлены две параллельные колеи цвета ржавого железа. Дорога, судя по всему, начиналась на видневшихся вдалеке и справа синеватых холмах, гряда которых тянулась влево к выжженному горизонту. На дороге не было ни одного сознающего существа, за исключением самого Макки. Нигде не клубилась пыль, которая могла бы выдать другого путника.

Макки был почти счастлив, когда его охватил смешливый транс.

– Это Тулук, – произнес вызывающий. – Мне поручили связаться с вами немедленно после выяснения какой-либо информации. Надеюсь, я не слишком сильно вас потревожил.

Макки был настоящим профессионалом и уважал компетентность Тулука.

– Давайте перейдем к делу.

– Нельзя сказать, что сведения исчерпывающие, увы, – заговорил Тулук. – Да, конечно, это паленки. Если мы наткнемся на обладателя руки, то, несомненно, его опознаем. Эта рука уже отрастала после предыдущей травмы. Мы обнаружили след удара мечом по предплечью. Во всяком случае, так это выглядит.

– Как насчет маркеров филума?

– Мы ищем.

– Вы исследовали бич?

– О, это отдельная тема. Он сделан из настоящей бычьей кожи.

– В самом деле?

– В этом нет никакого сомнения. Мы можем идентифицировать быка, с которого была снята шкура, но я сомневаюсь, что он жив.

– У вас довольно мрачное чувство юмора. Что еще?

– Бич очень архаичный. Настоящий древний кнут для порки – такие использовали на древней Земле. Мы составили идентификационное описание и отправили музейному эксперту для подтверждения нашего мнения. Эксперт считает, что этот предмет сделан достаточно грубо, но похож на древний оригинал, хотя это и современная копия.

– Где они могли взять оригинал для того, чтобы изготовить копию?

– Мы заняты поиском и, наверное, нащупаем ниточку. Такие вещи встречаются достаточно редко.

– Современная копия, – задумчиво повторил Макки. – Вы уверены?

– Животное, с которого сняли шкуру для изготовления бича, два года назад было еще живо. Внутриклеточные структуры по-прежнему реагируют на катализаторы.

– Два года, понятно. Но где они раздобыли живого быка?

– Это сужает поле поиска. Быков разводят для развлекательных исторических программ. Есть, кроме того, несколько отсталых планет, где не умеют делать синтетическое мясо, и поэтому разводят скот.

– Это дело выглядит тем более запутанным, чем глубже в него вникаешь, – сказал Макки.

– Мы тоже так думаем. Ах да, на биче обнаружилась чалфовая пыль.

– Чалф! Так вот откуда запах плесени!

– Да, он до сих пор довольно силен.

– Что они могли делать с этим порошком? – вслух подумал Макки. – Там не было ничего похожего на чалфовый запоминающий стержень, но это, конечно, ничего не значит.

– Это всего лишь предположение, – сказал Тулук, – но они могли наносить чалф на паленки.

– Зачем?

– Чтобы было сложнее определить, к какому филуму он принадлежит, разве это невозможно?

– Да, возможно.

– Если вы учуяли запах чалфа после того, как бич проник в сферу, то это значит, что какое-то его количество было и снаружи. Вы подумали об этом?

– Помещение мячика невелико, и к тому же в нем было очень жарко.

– Да, жара все объясняет, это верно. Мне очень жаль, но для вас больше ничего нет.

– Это все?

– Может быть, в этом нет никакой пользы, но мы поняли, что бич хранили в висячем положении на тонкой подставке из стали.

– Из стали? Вы уверены?

– Да.

– Но кто в наше время пользуется сталью?

– Ее не так уж редко можно найти на некоторых новых планетах. Туристы иногда обнаруживают там здания, для постройки которых была использована сталь.

– Дикость!

– Согласен.

– Знаете, – сказал Макки, – мы ищем отсталую планету, и мне кажется, что я как раз нахожусь на одной из них.

– Где вы?

– Не знаю.

– Вы не знаете?

Макки вкратце обрисовал ситуацию.

– Вы, полевые агенты, порой оказываетесь в опасных ситуациях, рассчитывая на случай, – вздохнув, сказал Тулук.

– Только не сейчас.

– Включите монитор. Я могу попросить нашего тапризиота определить ваше местонахождение. Хотите использовать мониторинг?

– Вы же знаете, что это использование с открытым платежом, – сказал Макки. – Думаю, что пока дело не настолько экстренное для того, чтобы обанкротить Бюро. Я посмотрю, может быть, мне удастся определить мое местоположение другими средствами.

– Что мне сделать для вас?

– Вызовите Фурунео. Пусть он даст мне шесть часов, а потом попросит калебана вытащить меня отсюда.

– Забрать вас оттуда. Понял. Сайкер сказал, что вы воспользовались каким-то безлюковым способом перескока. Калебан сможет забрать вас?

– Думаю, что да.

– Я сейчас же свяжусь с Фурунео.

◊ ◊ ◊

Факты могут быть какими угодно, в зависимости от вашего желания. Этому учит нас относительность.

(Из руководства для агентов БюСаба)

Макки шел еще битых два часа, прежде чем увидел дым. Тонкие завитки дыма висели в воздухе на фоне отдаленных синеватых холмов.

Во время этого похода до Макки дошло, что он попал в такое место, где может умереть от голода и жажды, прежде чем попадет в сообщество цивилизованных существ. Он предался мрачным самообвинениям. Уже не в первый раз он убеждался на собственном опыте, что технологии, которые он воспринимал как некую непреложную данность, могут в какой-то момент отказать – а отказ стать смертельным.

Но что случилось с механизмом его собственного мозга? Он выругал себя за то, что воспользовался ненадежной системой калебанов, прекрасно зная, что на этих тварей ни в чем нельзя полагаться.

Пеший переход!

Никогда бы он не подумал, что в безопасное место нужно будет идти пешком.

Макки очень отчетливо понимал теперь, насколько неправильно подобное отношение сознающих к технике: уповая на ее силу, они отказываются пошевелить и пальцем. Это лишает многих преимуществ во вселенной, где рано или поздно приходится полагаться только на себя и свои мышцы.

Вот, например, как сейчас.

Ему показалось, что дым приближается, хотя холмы как будто бы отступали к горизонту по мере того, как он шел к ним.

Пеший переход.

В какое же идиотское положение он попал. Зачем Эбниз выбрала это скучное место для своих странных игр? Если, конечно, это то самое место, где все началось. Что, если калебан снова чего-то не понял в общении.

Если любовь отыщет свой путь. Но что, черт возьми, у любви общего со всем этим?

Макки упрямо продолжал идти, желая лишь одного – выпить хотя бы глоток воды. Сначала жара в сфере калебана, теперь еще и это. В глотке уже жгло, словно огнем. Еще хуже было от пыли, которая клубами взметалась ввысь при каждом шаге. Рыжая пыль оседала в горле, забиралась в ноздри. У пыли был привкус плесени.

Он потрогал футляр с инструментами в кармане куртки. Лучеметом можно было пробить дыру в земле и даже добраться до водоносного слоя. Но как достать воду из колодца?

Сколько же вокруг насекомых! Они жужжали в полете, ползли вдоль дороги и изо всех сил пытались добраться до живой плоти Макки. В конце концов он переключил футляр в режим вентилятора, выбрав среднюю мощность. Теперь насекомые, тучей приближавшиеся к его лицу, падали замертво от смертоносного для них излучения.

Вскоре до Макки дошло, что он слышит шум – низкий, грохочущий звук. Это были удары по какой-то полой, резонирующей структуре. Звук доносился с той стороны, где была видна дымка.

Это может быть какой-то природный феномен, попытался успокоить себя Макки. Этот звук производили дикие животные. А дым от природного огня. Тем не менее, чрезвычайный агент достал лучемет и переложил его в боковой карман, чтобы оружие было под рукой.

Грохот постепенно становился громче по мере приближения к дыму. Колючий кустарник и марево скрывали место, откуда исходил звук.

Макки начал подниматься по пологому склону, все еще придерживаясь дороги.

Его вдруг пронзило невыносимо щемящее чувство. Судьба забросила его на какую-то нищую, отсталую планету, в место, где не на чем остановиться взгляду. Он стал действующим лицом сказки с моралью, сказки о подрезанных крыльях. Он ничто, он всего лишь страдающий от невыносимой жары и жажды путник. В голове гнездилась одна мучительная, не дающая покоя мысль: он поддался чуждой, скучной галлюцинации, которой суждено раствориться в отрезвляющей судьбе одного-единственного калебана.

Трагедия, которая произойдет со смертью этого калебана, угнетала Макки. Мысль о ней переворачивала вверх ногами его эго, лишала мышление ясности и легкости. Его собственная смерть будет лишь ничтожным лопнувшим пузырьком в огне гигантского вселенского пожара.

Макки тряхнул головой, чтобы отогнать ненужные мысли. Страх лишит его способности думать. Этого нельзя допустить ни в коем случае.

Теперь, по крайней мере, он был твердо уверен в одном: наступил вечер, и солнце садилось. Оно уже приблизилось к горизонту на два своих диаметра с тех пор, как началось это его глупейшее путешествие.

Черт бы побрал этот барабанный бой! Что он может означать? Грохот словно плыл на волнах жары – монотонный, беспощадный и неумолчный. Он чувствовал, как звук проникает в голову, пульсирует в висках: бам-бам-бам…

Макки взошел на небольшое возвышение и остановился. Он стоял на краю мелкой котловины, дно которой было очищено от колючего кустарника. В центре этой плоской впадины колючая изгородь окружала конические хижины с травяными крышами. Хижины были построены из земли. Дым поднимался из отверстий в крышах некоторых из них и из огненных ям на улице. Скот, словно большие черные пятна, пасся на дне котловины. Иногда животные поднимали головы, и было видно, что из их пастей торчат стебли жесткой коричневой травы.

Скотину пасли чернокожие мальчишки с длинными палками. За колючей изгородью занимались своими делами такие же темнокожие мужчины, женщины и дети.

Макки, среди предков которого были чернокожие с планеты Каолех, был взволнован увиденным. Генетическая память возмутилась такой несообразностью. Где во всей вселенной могли люди деградировать до подобного первобытного состояния? То, что открылось глазам Макки в котловине, напоминало иллюстрацию из учебника истории темных веков древней Земли.

Дети в большинстве своем были голыми, как и некоторые мужчины. Женщины щеголяли в юбочках из пучков травы.

Может быть, это просто возвращение к природе? Его не очень сильно тревожила нагота аборигенов – расстраивало все в совокупности.

В котловину вела узкая тропинка, которая проходила через поселок и уходила на гребень расположенных дальше холмов.

Макки начал спускаться вниз. Может быть, в этой деревне ему дадут напиться.

Барабанный бой доносился из большой хижины в центре стойбища. Рядом с хижиной стояла двухколесная повозка, запряженная четырьмя двурогими животными.

Макки внимательно рассмотрел повозку, пока спускался. Кузов с высокими бортами был заполнен странными вещами – плоскими, похожими на доски предметами, рулонами яркой пестрой ткани и длинными шестами с острыми металлическими наконечниками.

Барабан умолк, и только теперь Макки понял, что за ним наблюдают. Дети с криками носились между хижинами, указывая руками на нежданного пришельца. Взрослые медленно поднимали головы и оборачивались к нему, не теряя достоинства, и принимались внимательно его рассматривать.

Над деревней повисла неправдоподобная, зловещая тишина.

Макки вошел в деревню через промежуток между кустами колючей изгороди. За ним наблюдали бесстрастные черные лица. В нос ударила смесь отвратительных запахов – гниющей плоти, навоза, острая вонь, происхождение которой он не стал даже пытаться определить, едкий запах дыма и подгоревшего мяса.

Над животными, запряженными в повозку, клубились тучи насекомых, не обращавших ни малейшего внимания на вялые движения хвостов.

Из большой хижины, когда Макки приблизился к ней, вышел рыжебородый белый человек. На человеке была шляпа с плоскими полями, запыленная черная куртка и штаны мышиного цвета. В руке мужчина держал такой же кнут, каким пользовался паленки. Увидев бич, Макки понял, что попал в нужное место.

Человек ждал у входа в хижину. У него был недобрый взгляд, в позе угадывалась угроза, губы под усами и бородой были сжаты в тонкую нитку. Он еще раз взглянул на Макки, потом кивнул нескольким мужчинам, стоявшим слева от него, подошел к повозке и снова стал смотреть на пришельца.

Двое высоких мужчин, повинуясь приказу белого человека, замерли возле животных.

Макки присмотрелся к содержимому повозки. Плоские предметы были покрыты резьбой и искусно разукрашены странным узором. Эти узоры напомнили ему о панцире паленки. Макки очень не понравилось выражение, с которым на него смотрели мужчины, стоявшие возле запряженных в повозку быков. От поселения веяло угрозой. Макки сунул правую руку в карман и снял лучемет с предохранителя. Часть аборигенов толпились у него за спиной, и от этого Макки чувствовал себя незащищенным.

– Я Джордж К. Макки, чрезвычайный агент Бюро Саботажа, – представился он, остановившись в десяти шагах от белого бородача. – А вы?

Человек презрительно сплюнул в пыль и рявкнул что-то вроде «Гэтнабент».

Макки непроизвольно сглотнул. Он не понял, что означало это приветствие. Странно. До этого он не представлял себе, что в Конфедерации сознающих существуют незнакомые ему языки. Вероятно, это новая планета, которая ждет не дождется туристов.

– Я нахожусь здесь с официальной миссией Бюро, – снова заговорил Макки. – Доведите это до сведения местных жителей.

Он был обязан соблюсти юридические формальности.

Бородатый пожал плечами и произнес:

– Каудервельш.

Кто-то за спиной Макки отозвался:

– Кравл’икидо!

Бородач быстро взглянул на говорившего, а затем снова повернулся к Макки.

Макки же тем временем внимательно рассматривал бич. Человек с бородой сделал шаг вперед, волоча за собой по траве гибкий конец кнута. Заметив интерес пришельца, он согнул запястье, поймал конец двумя пальцами, которые оторвал от рукоятки. Все это человек проделал, не отрывая взгляд от Макки.

Мужчина обращался с бичом с профессиональной непринужденностью, и, поняв это, Макки содрогнулся.

– Где вы взяли этот бич? – спросил он.

Человек внимательно посмотрел на предмет.

– Питч, – сказал он. – Брауженбуллер.

Макки шагнул вперед и протянул руку к бичу.

Бородач отрицательно покачал головой и злобно нахмурился. В ответе сомневаться не приходилось.

– Мейкли, – произнес человек и постучал рукояткой кнута по борту повозки, кивнув в сторону ее содержимого.

Макки еще раз присмотрелся к вещам, лежавшим в телеге. Несомненно, это были изготовленные вручную изделия. От продажи такой экзотики можно получить приличный доход. Это Макки знал. Такие изделия разгоняли скуку и пресыщенность цивилизованных сознающих, которым до смерти надоели серийные, изготовленные автоматами предметы. Если лежавшие в кузове вещи производились здесь, то это уже подпадало под закон об использовании рабского труда или о крепостничестве, что с практической точки зрения было тем же самым, что и рабство.

Наверное, в игре Эбниз и было что-то болезненное, но имелись и вполне объяснимые мотивы.

– Где Млисс Эбниз? – спросил он.

Реакция последовала незамедлительно. Человек резко вскинул голову и внимательно уставился на Макки. Толпа за спиной издала нечленораздельный крик.

– Эбниз? – снова спросил Макки.

– Сивсс Эбниз! – рявкнул бородатый.

Толпа разразилась диким криком:

– Эпах Эбниз! Эпах Эбниз! Эпах Эбниз!

– Руик! – скомандовал человек.

Толпа умолкла как по мановению волшебной палочки.

– Как называется эта планета? – спросил Макки. Он оглянулся и посмотрел на любопытные черные лица. – Где она находится?

Никто не ответил.

Макки посмотрел в глаза белому человеку. Тот не отвел взгляд, и в нем Макки прочел хищный оценивающий интерес. Человек помедлил, что-то решая, а потом воскликнул:

– Дишпонг!

Макки нахмурился и вполголоса выругался. Проклятье! На каждом шагу сталкиваешься с трудностями общения! Ну да ладно, это неважно. Он уже увидел достаточно для того, чтобы начать полномасштабное расследование и передать дело в полицейское агентство. Нельзя держать людей в таком первобытном состоянии. Должно быть, за всем этим кошмаром стоит Эбниз. Бич, реакция на ее имя – все это весомые улики. Деревня была заражена болезнью Эбниз. Макки посмотрел на стоявших перед ним людей и заметил шрамы на их руках и груди. Следы от ударов бича? Если это так, то Эбниз не спасут никакие деньги. Она может отделаться еще одной сменой установок и мотиваций, но на этот раз будет труднее…

Он ощутил сильный удар по спине и шее, резко толкнувший его вперед. Человек поднял рукоятку бича, и Макки увидел, как кончик его стремительно полетел к его голове. От сильнейшего удара по темени сознание помутилось, его заволокла зияющая хрустящая тьма. Он попытался достать из кармана лучемет, но мышцы отказались повиноваться. Перед глазами разлился кроваво-красный туман.

В голове снова что-то взорвалось.

Макки впал в спасительное забытье. Падая, он подумал о мониторе, имплантированном в его мозг. Если они его убьют, то об этом узнают тапризиоты-передатчики и отправят донесение о смерти Джорджа К. Макки.

Мне будет от этого очень хорошо! – Мысль донеслась до его сознания из тьмы, сомкнувшейся над головой Макки.

◊ ◊ ◊

Где то оружие, посредством которого я усугубляю твое рабство? Ты сам вручаешь его мне всякий раз, когда открываешь рот.

(Лаклакская загадка)

Макки вдруг понял, что видит луну. Этот огромный предмет прямо перед его глазами должен быть луной. Он вспомнил, что уже некоторое время ее видит, но до сего момента не сознавал этого. Видимо, еще не полностью очнулся. Луна возникла из тьмы над изломанными очертаниями первобытных крыш.

Значит, он все еще в деревне, подумал он.

Луна висела угрожающе низко, казалось, до нее можно было дотянуться рукой.

Макки ощутил сильную пульсирующую боль в спине и левой половине головы. Он попытался разобраться в своих ощущениях и понял, что лежит распятый на плоской поверхности, уставившись в небо, с крепко связанными запястьями и лодыжками.

Наверное, это была другая деревня.

Макки попробовал освободиться, но понял, что очень прочно привязан и распутать веревку не сможет.

Какое унизительное положение – валяться привязанным к доске с раскинутыми в стороны руками и ногами!

Над его головой, перед глазами, по темному небу проплывали незнакомые созвездия. Где находится эта проклятая планета?

Слева он различил свет от пламени костра. Костер мерцал оранжевыми бликами. Макки попытался повернуть голову и посмотреть на свет, но не смог, оцепенев от боли в шее и черепе.

Он застонал.

Где-то в темноте тонко закричало какое-то животное. За этим вскриком последовало хриплое рычание. Затем наступила тишина. Потом снова раздался рев. Эти звуки рассекли ночь, придав ей совершенно иную форму. Макки услышал приближающиеся тихие шаги.

– Мне кажется, что он стонал, – произнес мужской голос.

Человек говорил на стандартном галакте вселенной, отметил про себя Макки. Из тьмы выступили две тени и остановились в изножье поверхности, на которой лежал Макки.

– Ты думаешь, он очнулся? – спросил женский голос, приглушенный стортером.

– Дышит он как бодрствующий человек, – отозвался мужчина.

– Кто здесь? – прохрипел Макки. От звука собственного голоса у него едва не разорвался череп.

– Это хорошо, что ваши люди умеют исполнять приказы, – сказал мужчина. – Представляешь, что бы было, если бы этот тип вырвался на волю?

– Как ты попал сюда, Макки? – спросила женщина.

– Пришел пешком, – прорычал Макки. – Это ты, Эбниз?

– Он пришел пешком! – раздраженно произнес мужчина.

Макки внимательно прислушался к мужскому голосу. Это был голос представителя другого вида, не человека. Человек или гуманоид? Среди сознающих только пан-спекки могли выглядеть как люди – они умели перестраивать свою плоть по образу человеческой.

– Если вы меня не освободите, я не отвечаю за последствия, – предупредил их Макки.

– Тебе придется за них ответить, – насмешливо отозвался мужчина.

– Мы должны точно выяснить, как он сюда попал, – озабоченно сказала женщина.

– Какая, собственно, разница?

– Разница может быть очень большая. Что, если Фэнни Мэй разорвала контракт?

– Это невозможно, – фыркнул мужчина.

– На свете нет ничего невозможного. Он не смог бы попасть сюда без помощи калебана.

– Может быть, это был другой калебан.

– Фэнни Мэй говорит, что других калебанов больше нет.

– Мое мнение – от этого незваного гостя надо немедленно избавиться, – сказал мужчина.

– Но что, если он носит монитор? – засомневалась Млисс.

– Фэнни Мэй говорит, что ни один тапризиот не сможет определить его местонахождение здесь!

– Но тем не менее Макки здесь!

– Мало того, у меня уже был один межгалактический вызов, когда я сюда прибыл, – произнес Макки. Ни один тапризиот не может определить, где находится это место? Какой скрытый смысл здесь таился?

– У них не будет времени ни на то, чтобы обнаружить нас, ни на то, чтобы что-то предпринять, – стоял на своем мужчина. – С ним надо покончить немедля.

– Это будет не очень умно, – заметил Макки.

– Вы только посмотрите – этот человек говорит об уме, – издевательским тоном сказал мужчина.

Макки напряженно вгляделся в лица, стараясь их рассмотреть, но они так и остались смутными тенями. Что-то знакомое в этом мужском голосе? Глушитель маскирует и искажает голос женщины, но зачем она маскируется?

– У меня в мозгу есть монитор, – сказал Макки.

– В общем, чем раньше, тем лучше, – упрямо стоял на своем мужчина.

– Я всей душой за, но как это возможно? – жалобно произнесла женщина.

– Как только вы меня убьете, монитор начнет работать, – сказал Макки. – Тапризиоты просканируют этот район и идентифицируют всех, кто находился в этот момент рядом. Даже если они не смогут определить, где вы, они будут знать, кто вы.

– Я просто трясусь от страха, – сказал мужчина.

– Мы должны выяснить, как он сюда попал, – сказала женщина.

– И что это нам даст?

– Это глупый вопрос!

– Это значит, что калебан нарушил условия контракта.

– Или в нем была какая-то ловушка, которую мы не заметили.

– Ну, так давай ликвидируем эту ловушку.

– Не знаю, насколько это у нас получится. Иногда я сомневаюсь, что мы по-настоящему понимаем друг друга. Что такое «узлы соединения»?

– Эбниз, зачем ты надела стортер? – спросил Макки.

– Почему ты называешь меня Эбниз? – поинтересовалась она.

– Ты можешь изменить до неузнаваемости свой голос, но не можешь скрыть ненормальность своего поведения, – ответил Макки.

– Это Фэнни Мэй отправила тебя сюда? – повелительным тоном спросила она.

– Мне кажется, кто-то сказал, что это невозможно, или мне послышалось? – парировал Макки.

– Он храбр, – женщина улыбнулась.

– Едва ли это ему поможет.

– Не думаю, что калебан мог нарушить контракт, – сказала она. – Ты помнишь страховочный параграф? Мне кажется, что она отправила Макки сюда, чтобы избавиться от него.

– Ну, так давай и мы от него избавимся.

– Это совсем не то, что я имею в виду!

– Ты же понимаешь, что нам все равно придется это сделать.

– Ты заставишь его страдать, а я не могу этого вынести! – воскликнула женщина.

– Тогда уйди и оставь нас одних.

– Я не могу вынести даже мысли о его страданиях! Как ты этого не понимаешь?

– Он не будет страдать.

– Ты так в этом уверен!

Несомненно, это Эбниз, подумал Макки, вспомнив, что Эбниз прошла курс лечения по формированию отрицательного условного рефлекса на чужую боль. Но кто этот мужчина?

– У меня сильно болит голова, – сказал Макки. – Ты знаешь об этом, Млисс? Твои люди едва не вышибли мне мозги.

– Какие еще мозги? – презрительно отозвался мужчина.

– Его надо доставить к врачу, – решительно сказала она.

– Прояви хоть немного здравомыслия, – не скрывая раздражения, сказал мужчина.

– Ты же сам слышал: у него болит голова.

– Млисс, прекрати этот цирк!

– Ты назвал мое имя, – укоризненно произнесла она.

– Ну и что? Он же все равно тебя узнал.

– Что будет, если он ускользнет от нас?

– Отсюда?

– Но он же каким-то образом попал сюда, не так ли?

– Мы должны благодарить за это судьбу.

– Он страдает, – снова запричитала Млисс.

– Он лжет!

– Ему больно, я же вижу.

– Что будет, если мы доставим его к врачу, Млисс? – спросил мужчина. – Что, если мы сделаем это, а он сбежит? Агенты БюСаба изобретательны, ты же сама это отлично знаешь.

Молчание.

– У нас нет выхода, – сказал мужчина. – Фэнни Мэй отправила его сюда, и мы должны его убить.

– Ты хочешь свести меня с ума! – закричала Эбниз.

– Он не будет страдать, – заверил ее мужчина.

Молчание.

– Обещаю тебе это.

– Точно?

– Разве я не пообещал?

– Я ухожу, – сказала она. – Я не хочу знать, что с ним произойдет. Ты никогда не будешь упоминать о нем, Чео. Ты меня слышишь?

– Да, моя дорогая, я тебя слышу.

– Так я ухожу, – сказала она.

– Он разрежет меня на мелкие кусочки, – сказал Макки, – и я все это время буду верещать от боли.

– Заткни ему глотку! – завопила Эбниз.

– Уходи, моя дорогая, – сказал мужчина и обнял ее за плечи. – Уходи, не медли.

Макки пришел в отчаяние.

– Эбниз, он причинит мне очень сильную боль, и ты это прекрасно знаешь.

Она рыдала, когда мужчина уводил ее прочь.

– Пожалуйста, пожалуйста… – умоляюще, сквозь слезы, просила она. Звук ее рыданий затих в ночи.

Фурунео, подумал Макки, не тяни время. Заставь калебана шевелиться. Мне надо выбраться отсюда, немедленно!

Он потянул веревки. Они немного поддались, но Макки понял, что это предел. Колышки, к которым он был привязан, не сдвинулись с места.

Ну же, калебан! – подумал Макки. – Ты не отправила меня сюда умирать. Ты же сказала, что любишь меня.

◊ ◊ ◊

Из-за того, что ты говоришь мне, я не верю в тебя.

(Высказывание одного калебана)

После нескольких часов перебрасывания вопросами, взаимных прощупываний и бесполезных ответов, Фурунео вызвал исполнителя, чтобы тот последил за калебаном, а сам попросил Фэнни Мэй выпустить его передохнуть наружу. Фурунео вышел на уступ вулканической плиты и сразу ощутил пронизывающий холод, почти невыносимый после жары внутри сферы. Но ради глотка свежего воздуха можно было потерпеть и холод. Ветер стих, как это часто случалось здесь перед наступлением ночи. Волны продолжали набегать на скалы и с ревом бились об уступы, на которых покоился пляжный мячик калебана. Уже начался отлив, и брызги прибоя почти не долетали до него.

Узлы соединения, горько подумал Фурунео. Фэнни Мэй говорит, что это не связи, но тогда что это? Никогда в жизни он не чувствовал такой растерянности, никогда не испытывал такого ощущения полной беспомощности.

– То, что распространяется от одного до восьми, – сказал калебан, – это и есть узел соединения. Я правильно употребил лицо глагола «быть»?

– Что?

– Идентифицирующий глагол, – сказал калебан. – Какая странная концепция.

– Нет, нет. Что ты имеешь в виду, говоря «от одного до восьми»?

– Все дело в разрыве связей, – сказал калебан.

– То есть это что-то вроде растворителя?

– Это действует до растворителя.

– Как может слово до иметь какое-то отношение к растворителю?

– Это обладает более интенсивными свойствами, нежели растворитель, – сказал калебан.

– Это какое-то сумасшествие, – Фурунео в отчаянии тряхнул головой, но потом попытался уточнить: – Интенсивными – то есть внутренними?

– Не разъединенное место узла соединения, – ответил калебан.

– Мы снова вернулись к тому, с чего начали, – простонал Фурунео. – Что такое «узел соединения»?

– Пустой промежуток между, – сказал калебан.

– Между чем и чем? – воскликнул Фурунео, потеряв терпение.

– Между одним и восемью.

– О, нет!

– А также между одним и x, – уточнил калебан.

Так же как и Макки несколькими часами раньше, Фурунео закрыл лицо руками. Немного придя в себя, он сказал:

– Что может находиться между одним и восьмью, кроме двух, трех, четырех, пяти, шести и семи?

– Бесконечность, – невозмутимо ответил калебан. – Это понятие об открытом промежутке. Ничто содержит все, а все содержит ничто.

– Знаешь, что я думаю? – спросил Фурунео.

– Я не читаю чужие мысли.

– Думаю, что ты играешь с нами в какую-то мелкую и пошлую игру, – сказал Фурунео. – Вот что я думаю.

– Узлы соединений подчиняют, заставляют повиноваться, – сказал калебан. – Это помогло пониманию?

– Подчиняют… то есть это проявление принуждения?

– Рискни отвлечься от движения, – сказал калебан.

– Рискнуть чем?

– То, что остается устойчивым, пока все остальное движется, – сказал калебан. – То есть узел соединения. Понятие бесконечности становится пустым без узла соединения.

Фурунео испустил громкий протяжный стон.

В этот момент он попросился на свежий воздух.

Планетарный агент так ни на йоту и не приблизился к пониманию того, почему калебан поддерживает в своей сфере такую высокую температуру.

– Это последствия быстроты, – отвечал на прямой вопрос калебан, заменяя по ходу разговора это обозначение и другими терминами, такими как «схождение стремительности», или такими описательными фразами, как «возможно, ближе к истине концепция порожденного движения».

– Это результат какого-то трения? – высказал свое предположение Фурунео.

– Некомпенсированное отношение измерений; наверное, это будет более точным определением, – ответил калебан.

Вспоминая и анализируя этот пустой и раздражающий разговор, Фурунео пытался согреть своим дыханием зябнущие руки. Солнце село, снова поднялся пронизывающий ветер, неистово дующий от скал к морю.

Либо я насмерть замерзну, либо испекусь, подумал он. Куда, черт возьми, канул Макки?

Как раз в этот момент Тулук вызвал его по дальней связи, воспользовавшись помощью одного из БюСабовских тапризиотов. Фурунео, который в это время искал место, подходящее для того, чтобы спрятаться от ледяного ветра, вдруг ощутил покалывание в шишковидной железе и впал в смешливость. Он опустил в мелкую лужицу ногу, которую уже занес для шага, и перестал воспринимать раздражители окружающего реального мира. Вызов затопил сознание.

– Это Тулук из лаборатории, – сказал вызывающий. – Прошу прощения за беспокойство и все такое.

– Вы только что заставили меня поставить ногу в лужу ледяной воды, – укоризненно ответил Фурунео.

– У меня есть для вас еще порция ледяной воды. Вам надо с помощью вашего дружественного калебана вытащить Макки оттуда, где он сейчас находится, через шесть часов. Время пошло четыре часа и пятьдесят одну минуту назад. Синхронизируйте свои действия.

– По стандартному времени?

– Конечно, по стандартному!

– Где он?

– Он и сам этого не знает. Он там, куда отправил его калебан. У вас есть какие-нибудь идеи относительно того, как калебаны это делают?

– Они делают это с помощью узлов соединения.

– Это действительно так? Что такое «узлы соединения»?

– Когда я это узнаю, вы будете первым, кому я скажу.

– Похоже, это противоречит всем представлениям о времени, Фурунео.

– Вероятно, да. Ладно, позвольте уж мне вытащить ногу из лужи. Еще немного, и я в нее вмерзну.

– У вас есть синхронизированные временные координаты, чтобы вытащить оттуда Макки?

– Есть! Но я надеюсь, калебан не отправит его домой.

– Не понял вас.

Фурунео объяснил.

– Я рад, что вы сумели это понять. Признаюсь, я думал, что вы до сих пор не прониклись серьезностью положения.

Уривы ставят серьезность и искренность во главу угла, как и тапризиоты, но Тулук провел очень много времени с людьми и научился распознавать юмор.

– Ну да, каждый биологический вид сознающих сходит с ума по-своему, – сказал он.

Это был известный уривский афоризм, но приблизительно то же самое мог бы сказать и калебан, и принявший гневин Фурунео едва не поддался приступу ярости. Однако он сумел стряхнуть с себя ненужную эмоцию и собрал волю и мысли в кулак.

– Мне кажется, что вы едва не потеряли контроль над собой, – проницательно заметил Тулук.

– Вы не отключитесь, чтобы я, наконец, смог спасти ногу?

– Мне еще кажется, что вы сильно утомлены, – сказал Тулук. – Вам следует отдохнуть.

– Как только смогу, сразу последую вашему совету. Надеюсь, я не усну в этом чертовом парнике калебана, иначе я рискую проснуться готовым блюдом для людоедской трапезы.

– Вы, люди, порой выражаете свои мысли совершенно отвратительным способом, – сказал урив. – Но все же вам лучше некоторое время продержаться в бодрствующем состоянии. Макки это может помочь.

◊ ◊ ◊

Он был человеком, накликавшим свою смерть.

(Эпитафия на могиле Аличино Фурунео)

Было темно, но для черных мыслей не нужен свет.

Черт бы побрал этого садиста, этого идиота Чео! Было большой ошибкой оплачивать операцию, которая превратила пан-спекки в отмороженного зомби. Почему он не смог остаться таким, каким был, когда они познакомились? Таким необычным, экзотическим, таким… таким… возбуждающим.

Но тем не менее пока он был полезен. И, конечно же, он был первым, кто увидел потрясающие возможности в их с Млисс открытии. Это, по крайней мере, все еще возбуждало и щекотало нервы.

Она покоилась в мягком, реагирующем на малейшие движения собако-кресле. Эта собака была генетически модифицирована и приобрела некоторые кошачьи свойства – могла успокаивать сидевших на ней людей громким мелодичным мурлыканьем. Умиротворяющая вибрация проникала в плоть и отыскивала очаги раздражения, чтобы унять его. Как это успокаивает.

Эбниз тяжело вздохнула.

Апартаменты располагались в верхнем кольце башни, которую они построили на этой планете, будучи уверенными, что такое место недоступно никакому закону и никаким средствам сообщения, за исключением единственного, последнего калебана. Ему, впрочем, жить оставалось уже очень недолго.

Но как сумел Макки сюда попасть? И что имел в виду, говоря о том, что его вызвал по дальней связи какой-то тапризиот?

Эбниз выпрямилась, и чувствительное собако-кресло перестало мурлыкать. Не лжет ли Фэнни Мэй? Нет ли других калебанов, которые могли бы открыть местоположение этой планеты?

Да, слова калебана понять трудно, это на самом деле так, и от этой данности никуда не денешься, но в сути сомневаться не приходится. Ключ от планеты находится в мозгу и сознании одного-единственного человека – мадам Млисс Эбниз.

Она горделиво выпрямилась.

Всего одна безболезненная смерть, и это место навсегда станет безопасным – всего лишь один великолепный оргазм смерти. Осталась последняя дверь, но смерть навсегда ее захлопнет. Выжившие, счастливчики, избранные ею, Млисс Эбниз, будут жить здесь, вне досягаемости всех этих… узлов соединения…

Что бы это название ни значило.

Она встала и принялась мерить шагами темноту. Ковер, такое же живое существо, как и кресло, шевелил мехом, лаская босые ступни.

По лицу Эбниз пробежала довольная улыбка.

Несмотря на все сложности и странности в выборе сроков, им удалось увеличить частоту бичеваний. Надо убедить Фэнни Мэй разорвать связи как можно скорее. Убивать жертвы без страданий – что может быть более упоительным в этом мире? Это открывало массу возможностей для импровизаций.

Но надо поспешить.

Фурунео в полном изнеможении сидел, привалившись спиной к стенке сферы. В полусне он проклинал невыносимую жару. Часы, вживленные в его мозг, говорили ему, что до возвращения Макки остался всего один час. Фурунео изо всех сил пытался объяснить калебану концепцию времени, но безуспешно.

– Длительность возрастает и убывает, – упрямо повторяла Фэнни Мэй. – Длительности перетекают одна в другую, просачиваются друг в друга, и таким образом время остается непостоянным.

Непостоянным?

За гигантской ложкой калебана стремительно открылась воронка люка перескока, и в ней появились голова и обнаженные плечи Млисс Эбниз.

Фурунео отпрянул от стены, изо всех сил стараясь прийти в себя и стряхнуть сонливость. Черт, как же здесь жарко!

– Ты – Аличино Фурунео, – сказала Эбниз. – Ты меня знаешь?

– Да, я тебя знаю.

– Я тоже сразу тебя узнала, – сказала она. – Я знаю почти всех вас, тупых, как пробка, планетарных агентов Бюро, и нахожу это знание весьма полезным.

– Ты явилась сюда для того, чтобы избивать этого бедного калебана? – спросил Фурунео. Он нащупал голографический сканер в правом кармане и незаметно переместился ближе к люку перескока, как приказал ему Макки.

– Не заставляй меня закрыть люк, прежде чем мы успеем поговорить. Нам с тобой есть что обсудить, – сказала она.

Фурунео поколебался. Он не был чрезвычайным агентом саботажа, но он не стал бы и планетарным агентом, если бы не понимал, когда можно и даже нужно нарушить приказ начальства.

– Интересно, что мы с тобой можем обсуждать? – спросил он.

– Твое будущее, – ответила Млисс.

Фурунео посмотрел ей прямо в глаза. Его ошеломила открывшаяся ему бездонная пустота. Эта женщина была одержима навязчивой идеей.

– Мое будущее? – эхом повторил Фурунео.

– Если у тебя, конечно, случится будущее, – добавила она.

– Не надо мне угрожать.

– Чео говорит мне, что ты смог бы принять участие в нашем проекте.

Фурунео не знал почему, но сразу понял, всем существом почувствовал, что это ложь. Странно, что она так легко выдает себя с головой. Губы ее дрогнули, когда она произнесла имя Чео.

– Кто такой Чео? – спросил Фурунео.

– В данный момент это несущественно.

– Но в чем заключается ваш проект?

– Это проект выживания.

– Прекрасно, – не скрывая иронии, заметил Фурунео. – А дальше?

Интересно, что она сделает, если он достанет сканер и начнет записывать происходящее?

– Фэнни Мэй отправила Макки охотиться за мной? – спросила Эбниз.

Фурунео видел, что для женщины очень важен этот вопрос. Видимо, Макки растревожил ее осиное гнездо.

– Ты видела Макки? – спросил он.

– Я отказываюсь обсуждать Макки, – отрезала Эбниз.

Это был безумный ответ, подумал Фурунео. Она же сама начала разговор о Макки.

Эбниз поджала губки и окинула Фурунео внимательным оценивающим взглядом.

– Ты женат, Аличино Фурунео? – спросила она.

Он нахмурился, заметив, что губы ее снова дрогнули. Несомненно, она была в курсе его матримониального статуса. Если для нее это было ценной информацией, то трижды ценным стало бы знание его сильных и слабых сторон. В чем цель ее игры?

– Моя жена умерла, – ответил он.

– Как это печально, – с притворным сочувствием пробормотала она.

– Ничего, я справляюсь, – сердито произнес Фурунео. – Нельзя жить прошлым.

– Ах, вот в этом ты, возможно, ошибаешься, – загадочно сказала она.

– Куда ты клонишь, Эбниз?

– Давай разбираться, – заговорила Эбниз после недолгого молчания, – тебе шестьдесят семь стандартных лет, если я правильно помню.

– Конечно, правильно. Ведь ты все это прекрасно знаешь.

– Ты молод, – продолжала Эбниз, – а выглядишь еще моложе своих лет. Мне думается, что ты из тех людей, которые умеют радоваться жизни и получать от нее удовольствие.

– Разве не все мы такие? – спросил он.

– Мы радуемся жизни, когда у нас есть для этого все необходимые составляющие, – сказала она. – Как это странно, найти такого человека, как ты, в этом идиотском Бюро.

Это уже было тепло, очень тепло – Фурунео, собственно говоря, и ожидал чего-то в этом духе. Интересно, кто такой этот Чео и что это за таинственный проект, с которым они носятся, как курица с яйцом. Что они могут предложить?

Некоторое время они внимательно и изучающе смотрели друг на друга. Это было сродни взглядам, которыми обмениваются борцы, прежде чем вступить в схватку.

Не предложит ли она себя? Млисс привлекательная женщина – полные чувственные губы, большие зеленые глаза, приятный овал лица. Видел Фурунео и голографические сканы ее фигуры – надо сказать, мастера красоты потрудились на славу. У Эбниз было достаточно денег, чтобы поддерживать себя в форме. Но предложит ли она себя? Фурунео было трудно ответить на этот вопрос. Мотивы не соответствовали такому вознаграждению.

– Чего ты боишься? – спросил Фурунео.

Это была смелая атака, но Эбниз ответила с обезоруживающей искренностью:

– Я боюсь страданий.

Фурунео попытался проглотить слюну, преодолевая невыносимую сухость во рту. Он не стал монахом после смерти Мады, но брак с ней был особенным. Это были отношения, выходившие далеко за пределы слов и тел. Если во вселенной действительно существовали прочные и устойчивые узлы соединения, то одним из них, несомненно, была их с Мадой любовь. Фурунео стоило только закрыть глаза, чтобы снова ощутить живое присутствие давно умершей жены. Ничто и никто не мог ее заменить, и, должно быть, Эбниз прекрасно об этом знала. Но она и не могла предложить ему что-то недостижимое.

Или все же могла?

– Фэнни Мэй, ты готова выполнить мою просьбу?

– Узел соединения доступен, – ответил калебан.

– Узлы соединения, узлы соединения, – взорвался Фурунео. – Что это такое, черт побери!

– Я на самом деле этого не знаю, – призналась Эбниз, – но, очевидно, ими можно пользоваться, даже не зная, что это такое.

– Что ты задумала? – решительно спросил Фурунео. Он вдруг с удивлением осознал, что, несмотря на жару, его начало трясти от холода.

– Фэнни Мэй, покажи ему, – сказала Эбниз.

Отверстие люка перескока широко раскрылось, потом снова сомкнулось, завибрировало и начало светиться. Эбниз мгновенно исчезла. Люк открылся, а за ним стала видна панорама поросшего джунглями морского берега. Ярко светило солнце. По океанской глади медленно перемещались ленивые пологие волны. Над прогалиной в джунглях и отчасти над пляжем висела грави-яхта. Люк кормы был откинут, так что виднелась палуба, где на подвешенном в воздухе гамаке, лицом вниз, подставив тело отфильтрованным солнечным лучам, лежала молодая женщина.

Фурунео потерял дар речи и способность двигаться. Женщина подняла голову, взглянула на море и перевернулась на спину.

Прямо над головой Фурунео зазвучал голос Эбниз. Вероятно, в сфере открылся еще один люк перескока, но Фурунео не мог оторвать взгляд от навечно врезавшейся в его память сцены.

– Ты узнаешь ее? – спросила Эбниз.

– Это Мада, – прошептал Фурунео.

– Да, это она.

– О, боже мой, – продолжал, словно в бреду, шептать Фурунео. – Когда ты все это записала?

– Это твоя любимая, и ты, я вижу, нисколько в этом не сомневаешься? – спросила Эбниз.

– Это… это наш медовый месяц. Я даже точно помню, какой это был день. Друзья позвали меня посмотреть морской купол, но Мада не любила купаться, и осталась на яхте.

– Как ты запомнил этот день?

– На краю поляны растет фламбоковое дерево, видишь его? В тот день оно расцвело, но я пропустил это редкое зрелище. Ты видела его зонтичный цветок?

– О да. Но, значит, теперь ты не сомневаешься в подлинности этой сцены?

– Выходит, твои соглядатаи уже тогда следили за нами? – прохрипел Фурунео.

– Не было никаких соглядатаев, соглядатаи – мы. Все это происходит сейчас.

– Такого не может быть. Это происходило почти сорок лет назад!

– Не кричи так громко, она может тебя услышать.

– Как она может меня услышать? Она мертва уже…

– Это происходит сейчас, клянусь тебе. Фэнни Мэй?

– В личности Фурунео содержится концепция относительности соединений, – сказал калебан. – Новизна сцены подлинна.

Фурунео недоуменно покачал головой.

– Мы можем забрать ее с яхты и доставить вас обоих в такое место, где Бюро никогда вас не найдет, – сказала Эбниз. – Что ты на это скажешь, Фурунео?

Фурунео вытер ладонью слезы, заструившиеся по его щекам. Он ощутил морской озоновый запах, едкий аромат цветущего фламбокового дерева. Но это была запись. По-иному быть просто не могло.

– Если все это происходит сейчас, – спросил он, – то почему она нас не видит?

– По моему указанию Фэнни Мэй замаскировала нас от ее взгляда, но звуки она слышит, поэтому не говори так громко.

– Ты лжешь, – прошипел Фурунео.

Словно услышав сигнал, женщина перевернулась, встала и подошла к цветам, напевая так хорошо знакомую Фурунео мелодию.

– Думаю, ты и сам понимаешь, что я не лгу, – сказала Эбниз. – Это и есть наш секрет, Фурунео. Это наше открытие, касающееся калебанов.

– Но… как возможно…

– С помощью правильно подобранных узлов соединения – что бы это ни значило – нам теперь доступно даже прошлое. Из всех калебанов только Фэнни Мэй осталась в целой вселенной, и только она может связать нас с прошлым. Ни тапризиоты, ни Бюро, никто вообще, не сможет туда до нас добраться. Мы уйдем в прошлое и станем навсегда свободными.

– Это трюк! – решительно заявил Фурунео.

– Ты же сам видишь, что это не трюк. Ты чувствуешь запах моря, аромат цветов.

– Но зачем… чего вы хотите?

– Твоей помощи в одном пустяковом деле, Фурунео.

– Какой именно помощи?

– Мы опасаемся, что кто-то может обнаружить наш секрет, прежде чем мы будем готовы. Если, однако, кто-нибудь из доверенных сотрудников Бюро согласится наблюдать и передавать начальству ложные сведения…

– Какие ложные сведения?

– О том, что бичевания прекратились, что Фэнни Мэй довольна жизнью, что…

– Зачем я буду это делать?

– Когда Фэнни Мэй достигнет окончательного разрыва своей непрерывности, мы будем уже далеко и в полной безопасности – а ты снова окажешься вместе со своей возлюбленной женой. Это правда, Фэнни Мэй?

– По своей сути высказывание истинно, – ответил калебан.

Фурунео уставился в отверстие люка перескока. Мада! Она здесь, совсем рядом! Она перестала напевать и набросила на себя накидку от солнца. Если бы люк располагался чуть ближе, то Фурунео наверняка смог бы рукой дотянуться до Мады.

Боль в груди вернула Фурунео к реальности. Прошлое!

– Я… тоже нахожусь где-то там?

– Да, – ответила Эбниз.

– То есть я сейчас вернусь на яхту?

– Если тогда ты вернулся, то да.

– И что я обнаружу?

– Ты увидишь, что твоя молодая жена исчезла, пропала.

– Но…

– Вы все подумаете, что ее убило какое-нибудь морское чудовище или лесной зверь. Возможно, она решила поплавать в море и…

– После этого она прожила еще тридцать один год, – прошептал Фурунео.

– Ты можешь заново прожить с ней все это время, – сказала Эбниз.

– Но я уже буду другим. Она…

– Она узнает тебя.

Узнает ли? – подумал Фурунео. Возможно, да. Да, она его узнает. Вероятно, она даже поймет мотивы такого решения. Но он отчетливо понимал, что она его не простит. Не Мада.

– Если принять меры предосторожности, то, возможно, что она и не умрет через тридцать один год, – сказала Эбниз.

Фурунео кивнул, но это было лишь подтверждение его собственным мыслям.

Она не простит его так же, как не простит его молодой человек, который сейчас вернется на яхту, а этот молодой человек не умер, он до сих пор жив.

Я бы не смог простить себя, подумал он. Молодой человек, которым я тогда был, не простит мне мои радостные последние годы.

– Если ты боишься, – заговорила Эбниз, – что изменится вся вселенная, что нарушится ход истории, или опасаешься какой-то подобной ерунды, то забудь об этом. Это работает совсем иначе – так сказала мне Фэнни Мэй. Изменяется только одна, конкретная, единичная ситуация и ничего больше. Новая ситуация будет развиваться своим чередом, не затрагивая все остальное. Вся вселенная останется прежней.

– Я понял.

– Так ты согласен на предложенную сделку? – спросила Эбниз.

– Что?

– Мне попросить Фэнни Мэй, чтобы она доставила тебе Маду?

– Не стоит беспокоиться, – сказал он. – Я не могу пойти на это.

– Ты шутишь?

Он обернулся, встал и посмотрел на Эбниз. Над его головой был открыт еще один люк, сквозь который были видны глаза, нос и рот Млисс.

– Нет, я не шучу.

В отверстии люка показалась рука Эбниз, указывающая на другой люк.

– Посмотри, от чего ты отказываешься. Смотри, смотри, кому говорят! Скажи честно, ты что, и вправду не хочешь туда вернуться?

Фурунео посмотрел.

Мада снова подошла к гамаку, легла на него и уткнулась лицом в подушку. Фурунео вспомнил, что именно такой застал ее в тот день, когда вернулся обратно.

– Тебе нечего мне предложить, – сказал он.

– Нет же, говорю тебе, есть! Все, что я тебе сказала, – чистая правда!

– Ты до чертиков глупа, – произнес Фурунео, – если не видишь разницы между тем, что было у нас с Мадой, и тем, что ты мне предлагаешь. Мне очень жаль…

Какая-то невидимая рука стремительно сдавила Фурунео горло, заставив умолкнуть. Он попытался ухватиться за что-нибудь, но руки сомкнулись в пустоте. Та же сила начала поднимать его все выше и выше… Голова его вошла в люк, и он почувствовал сопротивление пространства. Когда шея была в створе люка, он захлопнулся. Обезглавленное тело Фурунео рухнуло на пол сферы.

◊ ◊ ◊

Непроизвольные движения тела и выброс гормонов – вот что является фундаментом общения.

(«Культурное запаздывание», неопубликованное сочинение Джорджа К. Макки)

– Ты полная дура, Млисс! – в ярости заорал на нее Чео. – Ты полная, законченная, невероятная дура! Не приди я вовремя…

– Ты убил его! – хрипло прокричала Млисс, отшатнувшись от окровавленной головы на полу гостиной. – Ты… убил его, и как раз в тот момент, когда я почти…

– Когда ты чуть все не испортила, – ехидно передразнил ее Чео, приблизив к ней свое искаженное злобой лицо. – Интересно, что у вас, людей, в голове вместо мозгов?

– Но он…

– Он был готов вызвать помощников и рассказать им все, что ты ему выболтала!

– Я не потерплю такого тона!

– Когда ты подставляешь мою шею под топор, я буду говорить с тобой так, как считаю нужным.

– Ты заставил его страдать!

– Он ничего не почувствовал, вообще ничего, понимаешь? Если кто и заставил его страдать, так это ты!

– Как ты можешь говорить такое?

Она отпрянула от лица, жуткого своим преувеличенным сходством с человеческим.

– Ты вечно ноешь о том, что не можешь выносить страдания, – зарычал Чео, – но ты его любишь. Ты буквально сеешь страдание везде, где появляешься! Ты знала, что Фурунео не примет твое идиотское предложение, но изо всех сил соблазняла его тем, что он безвозвратно утратил. Ты не считаешь это страданием?

– Слушай, Чео, если ты…

– Он страдал ровно до тех пор, пока я не положил конец его мукам, – горячо возразил пан-спекки. – И ты прекрасно это знаешь!

– Прекрати! – завизжала Млисс. – Я не заставляла его мучиться, и он не страдал.

– Он страдал, и ты это очень хорошо знала, ты знала это всегда, каждый момент, каждую секунду.

Она бросилась на него и принялась колотить его кулаками в грудь.

– Ты лжешь! Ты лжешь! Ты лжешь!

Он схватил ее за руки и силой поставил на колени. Млисс уронила голову. Из глаз ее потекли злые слезы.

– Ложь, ложь, ложь, – беспрестанно повторяла она.

Чео немного смягчился. Когда он наконец заговорил, в тоне его не было прежней ярости:

– Млисс, послушай меня. Мы не можем знать, сколько времени еще протянет этот калебан. Будь умницей. В нашем распоряжении ограниченное число периодов, в течение которых мы можем пользоваться перескоками, и мы должны делать это с максимальной пользой. Сегодня ты использовала перескок напрасно. Мы не можем позволить себе такую расточительность, Млисс.

Она еще ниже опустила голову, стараясь избежать его взгляда.

– Ты знаешь, что я не хочу быть с тобой строгим и суровым, Млисс, – сказал он, – но я поступаю правильно – ты сама любишь повторять это. Мы должны сохранить единство наших эго.

Не поднимая головы, она согласно кивнула.

– Ну вот и хорошо, а теперь присоединимся к остальным, – сказал он. – Плаути придумал новую, довольно забавную игру.

– Хорошо, но сначала еще одна вещь.

– Какая?

– Давай оставим Макки. Он будет интересным дополнением к…

– Нет.

– Какой вред он может причинить? Он даже может оказаться полезным. Он не сможет использовать свое драгоценное Бюро, чтобы принудить нас…

– Нет. Помимо того, уже поздно что-либо делать. Я уже послал паленки… ну, ты понимаешь.

Он отпустил ее руки.

Эбниз встала. Ноздри ее раздувались от ярости. Сквозь опущенные ресницы она вперила в Чео горящий взгляд, резко подалась вперед и сильно ударила пяткой по голени Чео.

Он отпрянул назад, погладил рукой ушибленное место, улыбаясь, несмотря на боль.

– Вот видишь! – торжествующе произнес он. – Ты все же любишь страдания.

В ответ Млисс бросилась ему на шею и принялась, страстно прося прощения, покрывать поцелуями его лицо. Они так и не спустились, чтобы поучаствовать в новой игре Плаути.

◊ ◊ ◊

О вещах, которые невозможно сделать, можно говорить. Это элементарно. Хитрость заключается в том, чтобы направить внимание слушателей на сами слова, а не на то, что должно быть сделано.

(Из руководства для агентов БюСаба)

Как только монитор, имплантированный в мозг Фурунео, отреагировал на его смерть и отправил экстренный сигнал, тапризиоты тщательно просканировали район, где покоился пляжный мячик калебана. Были обнаружены лишь четверо охранников, находившихся в барражирующем над сферой воздушном судне. Суждение о причинах, мотивах, действиях и виновности в компетенцию тапризиотов не входили. Они просто составили извещение о смерти, ее месте и присутствовавших поблизости сознающих существах, которых удалось обнаружить при сканировании местности.

В течение нескольких дней четверо телохранителей подвергались допросу с пристрастием, но допросить калебана было невозможно. Для того чтобы решить, что делать с калебаном, в Бюро было созвано срочное совещание. Смерть Фурунео наступила при весьма загадочных и таинственных обстоятельствах – у трупа отсутствовала голова, а калебан дал невнятные и путаные показания.

Когда Тулук, поднятый с постели экстренным вызовом, появился в конференц-зале, Сайкер молотил по столу своим отростком. Такой всплеск эмоций был не слишком-то характерен для лаклака.

– Мы не можем ничего предпринять без разговора с Макки! – кричал Сайкер. – Это очень щекотливое дело!

Тулук занял свое место за столом и, будучи типичным представителем своего вида, принялся мягко увещевать лаклака:

– Вы еще не связались с Макки? Фурунео должен был получить приказ о том, чтобы калебан…

Ему удалось добиться своего. Несколько участников совещания принялись докладывать ему обстановку.

Выслушав их, Тулук сказал:

– Где тело Фурунео?

– Охранники доставили его в лабораторию.

– Оповестили ли полицию?

– Конечно.

– Ничего не известно об исчезнувшей голове?

– Нет, она исчезла бесследно.

– Должно быть, это результат схлопывания люка перескока, – сказал Тулук. – Полиция возьмет это дело на себя?

– Нет, мы этого не допустим, это наше внутреннее дело.

Тулук согласно кивнул:

– Целиком поддерживаю Сайкера. Нам нельзя двигаться дальше, не поговорив с Макки. Это дело было поручено ему, и пока – во всяком случае, формально – он за него и отвечает.

– Может быть, нам стоит пересмотреть это решение и поручить дело кому-то другому? – спросил один из присутствующих.

Тулук отрицательно покачал головой.

– Это было бы неудачным решением, – сказал он. – Но сначала главное. Фурунео мертв, а ведь он должен был некоторое время назад потребовать от калебана возвращения Макки.

Билдун, пан-спекки, исполнявший обязанности директора Бюро, молча наблюдал за развернувшейся дискуссией. В своей группе пентархов он был хранителем эго уже семнадцать лет, что довольно много по меркам его биологического вида. Мысль об этом причиняла Билдуну сильное беспокойство, природу которого было не дано понять прочим сознающим. Очень скоро он должен будет передать свое эго молодому члену клана. Этот обмен произошел бы позже, если бы не руководящая ответственная должность Билдуна. Страшную цену придется заплатить за службу цивилизации сознающих, с горечью подумал он.

Гуманоидный облик, который представители пан-спекки приняли, воспользовавшись способностью к генетическим модификациям, часто вводил в заблуждение представителей по-настоящему гуманоидных видов, ибо они забывали о несовместимости характера пан-спекки с характерами человека и других человекоподобных. Но очень скоро они поймут, как заблуждались насчет пан-спекки вообще и Билдуна в частности. Друзья и собратья – все сознающие существа начнут замечать необратимые изменения, предшествующие возвращению в колыбель клана: остекленевшие глаза, полуоткрытый рот…

Не смей об этом думать, одернул себя Билдун. Сейчас нужно быть в форме.

Собственно, он уже чувствовал, что покидает свое эго, и это ощущение было пыткой для всякого пан-спекки. Однако черная туча уничтожения всего сознающего и мыслящего, угрожавшая вселенной, требовала жертвовать собственными мелкими страхами. Этому калебану нельзя было дать погибнуть. До тех пор, пока он не удостоверится в безопасности калебана, он будет отчаянно хвататься за любую веревку, какую бросит ему жизнь, превозможет любой страх и не станет оплакивать близкое к смерти состояние, которое преследует каждого пан-спекки в ночных кошмарах. Сейчас всем сознающим угрожает вполне реальная, настоящая смерть.

Он только теперь заметил, что Сайкер выжидательно на него смотрит.

Билдун произнес только три слова:

– Доставьте сюда тапризиота.

Ближайший к двери участник совещания бросился выполнять приказ.

– Кто из вас последний контактировал с Макки? – спросил Билдун.

– Думаю, что я, – ответил Тулук.

– Значит, вам будет легче всех снова выйти на связь, – сказал Билдун. – Постарайтесь сделать это максимально быстро.

В знак согласия Тулук сморщил лицевую щель.

Привели тапризиота и поставили на стол. Тапризиот пожаловался, что его слишком грубо схватили за чувствительные отростки, что ложе, на которое его сейчас поместили, не очень пригодно для контакта и что у него было мало времени для накопления нужного количества энергии.

Только после того, как Билдун пригрозил привлечь тапризиота к суду за нарушение особой статьи соглашения с Бюро, тапризиот согласился действовать. Он переместился ближе к Тулуку и сказал:

– Дата, время и место.

Тулук сообщил пространственные координаты.

– Закрой лицо, – приказал тапризиот.

Тулук подчинился.

– Думай о контакте, – пропищал тапризиот.

Тулук стал думать о Макки.

Время шло, но контакта не было. Тулук открыл лицо и недоуменно посмотрел на тапризиота.

– Закрой лицо, – повторил тапризиот.

Тулук снова закрыл лицо.

– Что-то пошло не так? – поинтересовался Билдун.

– Молчите все, – сказал тапризиот. – Вы мешаете установлению. – Речевые отростки воинственно топорщились. – Вызов может пройти только с разрешения калебана.

– То есть контакт осуществляется через калебана? – спросил Билдун.

– По-другому контакты недоступны, – ответил тапризиот. – Макки изолирован в узле соединения другого существа.

– Меня не интересует, как вы его достанете, но достаньте его! – приказал Билдун.

Тулук внезапно дернулся и впал в смешливый транс, произошло возбуждение эпифиза.

– Макки? – произнес он. – Это Тулук.

Слова, невнятно процеженные сквозь транс, были малопонятны сидевшим за столом участникам совещания.

Макки ответил так спокойно, как только мог:

– Макки не будет через тридцать секунд, если вы не свяжетесь с Фурунео и не прикажете ему сделать так, чтобы калебан вытащил меня отсюда.

– Что случилось? – воскликнул Тулук.

– Меня распяли, как бабочку, и сейчас явится паленки, чтобы убить меня. Я уже вижу его в свете костра. Паленки несет предмет, очень похожий на топор. Вероятно, он собирается разрубить меня на части. Вы же знаете, как они…

– Я не могу связаться с Фурунео, он…

– Тогда свяжитесь с калебаном!

– Вы же знаете, что я не могу этого сделать!

– Делай, что я говорю, тупица!

Поскольку Макки отдал такой приказ, Тулук догадался, что подобный вызов возможен, прервал контакт и перенаправил требование тапризиоту. Это было сделано вопреки всякой логике: все данные, как утверждали тапризиоты, проходили исключительно через калебанов.

Бормотание и смешки транса стихли для всех участников совещания, затем возобновились и снова стихли. Билдун, готовый наорать на Тулука, сдержался. Трубчатое тело урива застыло в странной неподвижности.

– Интересно, почему таппи говорит, будто он должен устанавливать контакты через калебана, – прошептал Сайкер.

Билдун досадливо тряхнул головой.

Чизер, сидевший рядом с Тулуком, сказал:

– Знаете, я могу поклясться, что он приказал тапризиоту вызвать калебана.

– Бред, – усомнился Сайкер.

– Я ничего не понимаю, – сказал чизер. – Как мог Макки переместиться в какое-то неизвестное ему самому место?

– Тулук все еще в трансе или уже нет? – В голосе задавшего этот вопрос Сайкера звучал неподдельный страх. – Он как-то странно себя ведет.

Все сознающие, сгрудившиеся вокруг стола, застыли в напряженном молчании. Они понимали, что имел в виду Сайкер. Не был ли урив затянут в транс, как в ловушку, чтобы выиграть время? Не заманили ли Тулука в странное пространство, откуда не могла вернуться его личность?

– ДАВАЙ! – проревел кто-то.

Все присутствующие отпрянули от стола, когда на него грохнулся Макки в дожде из комьев, грязи и пыли. Он упал на спину посередине стола прямо перед Билдуном, который от неожиданности подскочил на стуле. Запястья Макки были залиты кровью, глаза остекленели, а рыжие волосы топорщились на голове, как спутанный клубок.

– Давай, – шепотом повторил Макки. Он с трудом повернулся на бок, посмотрел на Билдуна и добавил фразу, которая, по его мнению, должна была все объяснить:

– Топор уже опускался.

– Какой топор? – спросил Билдун, снова усаживаясь на стул.

– Топор, которым паленки собирался разрубить мне голову.

– Которым… ЧТО?

Макки сел и принялся массировать ободранные запястья, а затем стал делать то же самое с лодыжками. Выглядел он сейчас как говачинское лягушачье божество.

– Макки, объясните, что происходит? – потребовал Билдун.

– Что происходит? Меня чуть-чуть не убили, еще мгновение, и было бы поздно, – ответил Макки. – Почему Фурунео так долго ждал? Ему же было сказано: шесть часов и ни секундой больше, разве нет? – Макки посмотрел на Тулука, до сих пор пребывающего в трансе и похожего на длинную серую трубу, которую удерживал от падения сидящий рядом урив.

– Фурунео мертв, – сказал Билдун.

– Ах, черт, какая беда, – тихо произнес Макки. – Как это произошло?

Билдун коротко все объяснил, а потом спросил:

– Где были вы сами? Что это за паленки с топором?

Макки, по-прежнему сидя на столе, коротко поведал суть произошедших событий. Было такое впечатление, что он рассказывает эту историю от третьего лица. Закончил он так:

– Не имею ни малейшего представления о том, где я был.

– Они собирались… разрубить вас на куски? – спросил потрясенный Билдун.

– Да, топор уже опускался. Он был уже здесь. – Макки указал точку в шести сантиметрах от своего лба.

Сайкер откашлялся и заговорил:

– Слушайте, с Тулуком происходит что-то неладное.

Все посмотрели на Тулука.

Он по-прежнему стоял, словно длинная серая труба с захлопнутой лицевой щелью, не производя ни малейших движений; тело его было здесь, но сам он отсутствовал.

– Он потерялся? – хрипло спросил Билдун и отвернулся. Если Тулук не смог вернуться в собственное тело, то… Как это похоже на то, что происходит при потере пан-спекки собственного эго.

– Кто-нибудь, потрясите как следует этого тапризиота! – приказал Макки.

– Зачем? – печально отозвался человек из юридического отдела. – Они никогда не отвечают на вопросы о… Ну вы понимаете, – он бросил тяжелый взгляд на Билдуна, который продолжал сидеть, отвернувшись от всех.

– Тулук вошел в контакт с калебаном, – начал вспоминать цепь событий Макки. – Я приказал ему, потому что это была единственная возможность… после гибели Фурунео. – Он встал, по столу подошел к тапризиоту и наклонился над ним.

– Эй ты! – крикнул он. – Тапризиот!

Тишина.

Макки провел пальцем вдоль голосовых щетинок тапризиота; они застучали, словно клавиши музыкального инструмента, но каких-либо членораздельных звуков не последовало.

– Его нельзя трогать, – сказал кто-то.

– Давайте сюда другого тапризиота, – приказал Макки.

Кто-то бросился выполнять приказ.

Макки вытер лоб. Требовалась вся сила воли, чтобы сдерживать дрожь. В то время, когда на него опускался топор паленки, Макки успел попрощаться с жизнью и вселенной. Это было ощущение чего-то необратимого, чего-то окончательного. Он понимал, что до сих пор не вернулся в мир живых, что в его существе продолжает жить другое, странное и необычное, очень древнее существо, занявшее его плоть, – знакомое, но одновременно и чужое. Это помещение, эти сознающие существа рядом, эти разговоры и действия вокруг него выглядели как уродливая игра, пустое лицедейство, вычищенное до состояния слепой стерильности. В тот момент, когда Макки принял собственную смерть, смирился с ней, он понял, что осталось еще множество вещей, которых он не испытал, но очень хотел бы пережить. Этот конференц-зал и собравшиеся здесь сотрудники Бюро не имели ни малейшего отношения к тем сокровенным чаяниям. Они были более эгоистичными. Однако тело подчинялось правилам, и это был результат многолетней тренировки.

В зал загнали второго тапризиота, все иглы которого верещали от возмущения. Тапризиота водрузили на стол, несмотря на активное сопротивление.

– У вас уже есть тапризиот! Зачем вы меня потревожили?

Билдун снова обернулся к столу и посмотрел на происходящее, но промолчал, по-прежнему погруженный в свои невеселые мысли. Никто еще не возвращался из такой отдаленной ловушки.

Макки посмотрел на доставленного тапризиота.

– Ты можешь вступить в контакт с этим, первым тапризиотом? – спросил он.

– Путча-путча… – залопотал тапризиот.

– Я искренен, – перестав сдерживаться, заорал Макки.

– Ахсида, дай-дай, – пропищал второй тапризиот.

– Я брошу тебя в чью-нибудь поленницу, если ты немедленно не расколешься, – продолжал рычать Макки. – Ты можешь вступить в контакт?

– Кого ты вызываешь? – спросил второй тапризиот.

– Это не я вызываю, чучело, сбежавшее с лесопилки, – взревел Макки, – а они. – Он указал рукой на Тулука и первого тапризиота.

– Они прилипли к калебану, – ответил второй тапризиот. – Кого ты хочешь вызвать?

– Что значит прилипли? – спросил пораженный Макки.

– Запутались? – неуверенно произнес тапризиот.

– Кого-нибудь из них можно вызвать? – спросил Макки.

– Скоро клубок распутается, потом последует вызов, – ответил тапризиот.

– Смотрите! – воскликнул Сайкер.

Макки резко обернулся.

Тулук расправил свою лицевую щель. Мандибула выдвинулась и снова спряталась.

Макки затаил дыхание.

Лицевая щель тулука широко раскрылась, и он произнес:

– Это было нечто чарующее!

– Тулук! – окликнул его Макки.

Щель раздалась еще шире.

– Да? Ах, это вы, Макки? Ну что ж, вам удалось это сделать.

– Вы сейчас хотите кого-то вызвать? – спросил второй тапризиот.

– Уберите его отсюда, – приказал Макки.

Раздался писклявый протест:

– Если вы не хотите никого вызывать, то зачем потревожили меня?

Жалобы тапризиота стихли за дверью.

– Что с вами произошло, Тулук? – спросил Макки.

– Это трудно объяснить, – ответил урив.

– Все же попробуйте.

– Погружение, – ответил Тулук. – Это все чем-то напоминает планетарные слияния, когда точки, связанные вызовом, выстраиваются в каком-то порядке относительно друг друга в мировом пространстве. С данным вызовом возникли проблемы, вероятно, из-за того, что на пути возникла масса какой-то звезды. И это был контакт с калебаном… Но, знаете, я не могу найти адекватные слова.

– Вы сами понимаете, что с вами произошло?

– Думаю, что да. Знаете, я не вполне осознавал, где я в тот момент жил.

Макки озадаченно взглянул на урива:

– Что?

– Здесь что-то не так, – ответил Тулук. – Ах, да: Фурунео.

– Вы начали говорить о том, где вы жили, – подсказал Тулуку Макки.

– Да, я занимал какую-то часть пространства, – сказал Тулук. – Я живу в одном месте с множеством… синонимичных? – да, это подходящее определение – синонимичных обитателей пространства.

– О чем вы толкуете? – с тревогой спросил Макки.

– Я действительно вошел в контакт с калебаном во время моей связи с вами, – сказал Тулук. – Это было очень странно, Макки. Было такое впечатление, что мой вызов осуществлялся через крошечное отверстие в черном плотном занавесе, и этим отверстием был калебан.

– Итак, значит, вы вступили в контакт с калебаном. – Макки попытался направить разговор в понятное ему русло.

– О да, это на самом деле был контакт с калебаном. – Мандибула выдвинулась вперед, что говорило о сильном эмоциональном возбуждении. – Я видел! И в этом все дело. Я видел… О, я видел множество кадров параллельно идущих фильмов. Конечно, я не видел их на самом деле. Это был глаз.

– Глаз? Чей глаз?

– Это было отверстие в занавесе, – пояснил Тулук. – И кроме того еще и наш глаз, конечно.

– Вы что-нибудь понимаете, Макки? – спросил Билдун.

– У меня такое впечатление, что я разговариваю с калебаном, – сказал Макки и пожал плечами. – Наверное, это заразно. Затягивает?

– Я подозреваю, – сказал Билдун, – что контактировать с калебаном может только патентованный, стопроцентный сумасшедший.

Макки вытер пот с губ. Он чувствовал, что вот-вот поймет, по-настоящему поймет то, о чем говорит ему Тулук. Это понимание уже маячило на периферии сознания.

– Тулук, – заговорил Макки, – постарайтесь рассказать, что именно с вами происходило. Мы не вполне вас понимаем.

– Я пытаюсь, я пытаюсь изо всех сил.

– Постарайтесь чуточку сильнее, – сказал Макки.

– Вы контактировали с калебаном, – заговорил Билдун. – Как это было сделано? Нам говорили, что это невозможно.

– Отчасти так произошло, потому что именно калебан управлял моим разговором с Макки, – ответил Тулук. – Потом Макки приказал мне связаться с калебаном. Возможно, он это услышал.

Тулук закрыл глаза, впав в задумчивую мечтательность.

– Продолжайте, – сказал Билдун.

– Я… Это было… – Тулук тряхнул головой, открыл глаза и умоляющим взглядом обвел помещение. Со всех сторон на него испытующе смотрели разнообразные сознающие. – Ну представьте себе две паутины, – немного подумав, заговорил Тулук. – Натуральные, природные паутины, а не те, которые создаются нашими командами. Представьте себе, что они должны контактировать друг с другом… при наличии определенной конгруэнтности между ними, позволяющей им сомкнуться.

– Это похоже на смыкание зубов, на прикус? – спросил Макки.

– Возможно. Как бы то ни было, эта конгруэнтность необходима, она обеспечивает правильное функционирование узла соединения.

Макки шумно выдохнул:

– Что такое, дьявол бы его побрал, этот узел соединения?

– Мне можно уйти? – пропищал первый тапризиот.

– Черт, – вскипел Макки, – позаботьтесь кто-нибудь об этом несчастном!

Тапризиота вынесли из зала.

– Тулук, что такое «узлы соединения»? – спросил Макки. – Это очень важно. Тулук?

– Это на самом деле важно? – с сомнением в голосе спросил Билдун.

– Можно я от себя задам этот вопрос и дам ему возможность ответить? – спросил Макки. – Тулук, это важно.

– М-м-м, – промычал Тулук. – Вы же понимаете, что искусственность можно очистить до такой степени, что она станет практически неотличимой от исходной реальности?

– Какое отношение это имеет к узлам соединения?

– В точности там, где единичное характеристическое различение исходного и искусственного имеет место, и находится узел соединения, – объяснил Тулук.

– Что? – поперхнувшись, спросил Макки.

– Посмотрите на меня, – попросил Тулук.

– Я во все глаза на вас смотрю!

– Представьте себе, что вы взяли пищевую емкость и создали в ней точную копию меня из плоти и крови, – сказал Тулук.

– Копию из плоти и крови…

– Вы бы смогли это сделать, не так ли? – спросил Тулук.

– Конечно, но зачем?

– Просто представьте это, и не задавайте пока никаких вопросов. Точный дубликат сводится к сигнальным клеточным единицам и включает их в себя. Эта плоть будет пронизана всеми элементами воспоминаний и памяти, а также всеми усвоенными прежде реакциями. Задайте этой плоти вопрос, который вы могли бы задать мне, и вы получите в точности такой же ответ, какой дал бы вам исходный, оригинальный я. Даже мои жены не смогли бы отличить меня от моей копии.

– И что? – спросил Макки.

– Будет между нами – этой копией и мною – какая-то разница? – поинтересовался Тулук.

– Но вы же сказали…

– Будет только одно отличие, не так ли?

– Элемент времени и…

– Больше, чем это, – перебил его Тулук. – Будет известно, что это копия. Но вот, например, собако-кресло, в котором сидит сейр Билдун, это совсем иное дело, правда?

– А?

– Это немыслящее животное, – напомнил Макки Тулук.

Макки уставился на собако-кресло, на которое указал Тулук. Это был результат генетических манипуляций, генной хирургии и селекции. Какая разница, животное эта собака или нет, пусть даже и модифицированное?

– Чем питается это собако-кресло? – спросил Тулук.

– Специально разработанной для него пищей, – ответил Макки напряженно смотревшему на него уриву.

– Но ни собако-кресло, ни его еда не являются точными копиями их предковой плоти, – сказал Тулук. – Искусственная пища – это бесконечная последовательность образующихся друг из друга белков. Собако-кресло – это плоть, испытывающая экстаз от своей работы.

– Конечно… – согласился Макки, – но именно для этого они и были искусственно созданы. – Глаза Макки расширились. Он начал понимать, к чему ведет свои объяснения Тулук.

– Разница и есть то, что называется узлом соединения, – сказал Тулук.

– Макки, вы что-нибудь понимаете из всей этой белиберды? – спросил Билдун.

Макки попытался сглотнуть, несмотря на сильную сухость в горле.

– Калебан видит только эти рафинированные, очищенные различия? – спросил он.

– Да, и ничего больше, – ответил Тулук.

– То есть он не видит нас как… формы или как измерения, или…

– Он не воспринимает наши жизни даже как протяженность во времени в том смысле, в каком мы понимаем время, – сказал Тулук. – Мы для них, вероятно, – узлы стоячей волны. А время, согласно представлениям калебанов, не является чем-то, что выдавливают из тюбика. Скорее, это прямая линия, с которой пересекаются наши собственные ощущения.

Макки зашипел от восторга.

– Я не понимаю, чем все это может помочь нам, – сказал Билдун. – Наша главная задача – найти Эбниз. У вас есть хоть какие-то разумные предположения о том, куда отправил вас калебан?

– Я видел над головой созвездия, – ответил Макки. – Перед тем, как я уйду, с моего сознания можно сделать слепок и узнать, что именно я видел, а затем компьютер сможет привязать изображение к определенному месту во вселенной.

– Это при условии, что данные созвездия есть в реестре миров, – остудил пыл Макки Билдун.

– Но что это за рабовладельческая культура, с которой столкнулся Макки? – спросил один из участников совещания. – Мы можем запросить…

– Кто-нибудь из вас слушал нас? – спросил Макки. – Наша задача – найти Эбниз. Я думал, что она у нас в кармане, но теперь считаю, что все не так просто. Где она? Мы не можем просто прийти в суд и сказать: «В каком-то неизвестном месте, в неустановленной галактике, некая женщина, которую мы считаем Млисс Эбниз, но которую мы на самом деле не видели, подозревается в проведении…»

– Чем же мы, в таком случае, занимаемся? – недовольно процедил юрист.

– Кто присматривает за Фэнни Мэй теперь, когда Фурунео мертв? – спросил Макки.

– Четыре охранника находятся в сфере Фэнни Мэй и следят за ней, и еще четверо барражируют над сферой и следят за первыми четырьмя, – ответил Билдун. – Вы уверены, что нет никаких других зацепок, чтобы понять, где вы все-таки были?

– Ни единой.

– Сейчас иск Макки не имеет ни малейших шансов на успех, – сказал Билдун, – и наилучшим действием может быть обвинение Эбниз в укрывательстве бежавшего пан-спекки.

– Мы знаем, кто этот беглец? – спросил Макки.

– Пока нет. Мы пока не выработали план действий. – Билдун бросил взгляд на представителя юридического отдела, человека женского пола, сидящего рядом с Тулуком. – Ханаман?

Ханаман откашлялась. Это была хрупкая на вид женщина с пышной копной волнистых каштановых волос, вытянутым овальным лицом, изящными носом и подбородком и полными чувственными губами.

– Вы считаете, что этот вопрос надо обсуждать на Совете? – спросила она.

– Да, считаю, иначе я бы не стал приглашать вас, – ответил Билдун.

На мгновение Макки показалось, что от этого упрека Ханаман сейчас расплачется, но женщина взяла себя в руки и окинула присутствующих оценивающим взглядом. Она умна, подумалось Макки. В этом зале найдется немало тех, кто может поддаться ее женскому обаянию.

– Макки, – заговорила Ханаман, – вам удобно стоять на столе? Вы же не тапризиот.

– Спасибо, что напомнили, – ответил Макки, спрыгнул со стола, выбрал собако-кресло, стоявшее неподалеку от Ханаман, и сел, внимательно глядя женщине в глаза.

Однако она повернулась к Билдуну и сказала:

– Для того чтобы все понимали ситуацию, я вкратце расскажу о последних событиях. Эбниз с каким-то паленки два часа назад пыталась бичевать калебана. Действуя по данному приказу, один из охранников предотвратил бичевание, отстрелив из лучемета руку паленки. Адвокаты Эбниз уже готовят соответствующий иск.

– Значит, они давно к этому готовились, – сказал Макки.

– Да, это очевидно, – согласилась Ханаман. – Они обвиняют вас в незаконном саботаже, злоупотреблении служебным положением, причинении увечья, неправомерном поведении, умышленном причинении вреда имуществу, преступном ограничении свободы…

– Злоупотребление служебным положением? – удивленно переспросил Макки.

– Это робо-легум, не говачинская юрисдикция, – сказала Ханаман. – Мы не обязаны оправдывать прокурора до тех пор, пока… – Она осеклась и пожала плечами. – Ну да вы и сами это прекрасно знаете. Бюро несет коллективную ответственность за противозаконные и неправомерные действия, совершенные его агентами в ходе осуществления своих полномочий, данных им…

– Минутку! – перебил ее Макки. – Это намного смелее, чем я мог ожидать от такой шайки.

– И они обвиняют Бюро в преступной халатности, – продолжила Ханаман, – так как оно не смогло предотвратить совершенное преступление, и в непривлечении виновных в этом преступлении к ответственности.

– Они называют конкретные имена или все это некие анонимные личности? – спросил Макки.

– Имена не названы.

– Значит, это не храбрость, а жест отчаяния, – заключил Макки. – Но почему?

– Они понимают, что мы не собираемся сидеть сложа руки и позволять безнаказанно убивать наших людей, – вмешался в разговор Билдун. – Они знают, что у нас есть копии контракта с калебаном, и этот документ предоставляет Эбниз право единоличного контроля над люком перескока. Никто, кроме Эбниз, не может нести ответственность за смерть Фурунео, и преступник…

– Никто, кроме Эбниз и калебана, – сказал Макки.

В конференц-зале наступила мертвая тишина.

Первым опомнился Тулук:

– Вы же, в самом деле, не считаете…

– Я не считаю, – ответил Макки. – Но я не могу ничем подтвердить это в формализованном суде. Впрочем, открываются некоторые интересные возможности.

– Голова Фурунео, – сказал Билдун.

– Правильно, – сказал Макки. – Мы потребуем предъявить голову Фурунео.

– Но что, если они начнут утверждать, что это калебан оторвал голову Фурунео? – спросила Ханаман.

– Об этом я буду спрашивать не их, – ответил Макки, – я спрошу у самого калебана.

Ханаман внимательно посмотрела на Макки. В глазах ее промелькнуло искреннее восхищение.

– Это умно, – выдохнула она. – Если они попытаются вмешаться, то это подтвердит их вину. Но если мы получим голову… – Она посмотрела на Тулука.

– Как насчет этого, Тулук? – спросил Билдун. – Как вы думаете, мы сможем что-нибудь извлечь из мозга Фурунео?

– Это зависит от того, сколько времени пройдет между смертью и началом исследования, – ответил Тулук. – Сроки восстановления нервов ограниченны.

– Это мы знаем, – вздохнув, сказал Билдун.

– Ну да, – произнес Макки. – Теперь, насколько я понимаю, мне надо сделать одну вещь, не так ли?

– Похоже, что так, – согласился Билдун.

– Вы сами отзовете охранников, или это должен сделать я? – спросил Макки.

– Минуту, – сказал Билдун. – Я понимаю, что вам надо вернуться в сферу калебана, но…

– Одному.

– Почему?

– Я могу потребовать голову Фурунео в присутствии свидетелей, – ответил Макки, – но этого недостаточно. Они ищут меня. Я ускользнул от них, и им неведомо, как много я знаю об их тайном месте.

– На самом деле, что вы о нем знаете? – спросил Билдун.

– Мы уже обсуждали это, – ответил Макки.

– То есть теперь вы хотите сыграть роль живца?

– Я бы не стал это так называть, – заметил Макки, – но если я буду один, они могут начать торговаться со мной. Они даже могут…

– Они даже могут укоротить вас на целую голову, – язвительно заметил Билдун.

– Вы не думаете, что стоит попробовать? – спросил Макки. Он оглядел озабоченные лица присутствующих.

Ханаман, волнуясь, откашлялась.

– Я вижу выход, – сказала она.

Все разом посмотрели на нее.

– Мы можем поставить Макки под непрерывное наблюдение тапризиотов, – сказала она.

– Он станет великолепной, просто образцовой жертвой, если будет находиться в смешливом трансе, – сказал Тулук.

– Этого не произойдет, если тапризиоты будут частично контролировать его каждые несколько секунд, – возразила Ханаман.

– И если я в это время не зову во всю глотку на помощь, то таппи тотчас отключится на следующие несколько секунд, – сказал Макки. – Это хорошая мысль.

– Лично мне она не нравится, – сказал Билдун. – Что, если…

– Вы думаете, что они будут более откровенны, если я заговорю с ними в присутствии четырех охранников? – спросил Макки.

– Нет, но если мы сможем предотвратить…

– Мы не можем, и вы это знаете лучше всех.

Билдун хмуро посмотрел на Макки.

– Нам нужны эти контакты между Макки и Эбниз, если мы хотим осуществить перекрестную пеленгацию, чтобы обнаружить истинное местонахождение преступницы, – сказал Тулук.

Билдун некоторое время сидел, тупо уставившись прямо перед собой.

– У пляжного мячика калебана есть точные координаты на Сердечности, – заговорил Макки. – А Сердечность имеет известный период обращения. В момент каждого контакта сфера будет находиться в точке с вполне определенными космическими координатами – и совокупность этих точек станет линией наименьшего сопротивления контактам. При достаточном числе контактов можно соединить эти точки и построить конус…

– Где-то внутри которого будет находиться Эбниз, – закончил фразу Билдун, подняв голову. – Если, конечно, вы правы в своих рассуждениях.

– При дальнем вызове осуществляется поиск цели в пространстве открытого космоса, – сказал Тулук. – В пространстве между вызывающим и адресатом не должно быть массивных звездных скоплений, водородных облаков значимого размера, больших групп планет…

– Я понимаю суть этой теории, – сказал Билдун. – Но для того, чтобы предположить, что они могут сделать с Макки, не нужны никакие теории. Им потребуется не больше двух секунд для того, чтобы сомкнуть люк на его шее и… – Он провел пальцами по своему горлу.

– Значит, надо, чтобы таппи осуществляли контакт со мной каждые две секунды, – сказал Макки. – Работа должна быть релейной. Надо создать цепочку агентов…

– Но что, если преступники не станут пытаться войти с вами в контакт? – спросил Билдун.

– Тогда мы начнем их саботировать, – ответил Макки.

◊ ◊ ◊

Невозможно рассмотреть абсолютное сквозь завесу интерпретаций.

(Поговорка уривов)

Если разобраться, решил Макки, то эта сфера уже не кажется таким уж странным местом обитания; во всяком случае, ему приходилось видеть жилища куда более экзотические. Да, здесь жарко, но, наверное, жара необходима для поддержания нормальной жизнедеятельности обитателя дома. Некоторые сознающие живут и при более высоких температурах. Гигантская ложка, в которой угадывалось отсутствие присутствия калебана… ее можно было уподобить дивану. Вделанные в стены рукоятки, катушки, светильники и всякая прочая мелочь – все это было почти знакомо по конфигурациям, хотя Макки не взял бы на себя смелость определить настоящие функции этих предметов. Например, в автоматизированных домах бридиваев можно увидеть намного более причудливые, ни на что не похожие предметы обихода и органы управления домом.

Потолок здесь, конечно, низковат, но он, Макки, может выпрямиться под ним во весь рост. Тусклый фиолетовый свет был не более странным, чем ослепительное освещение в жилищах говачинов, где гости – представители других сознающих видов – были вынуждены пользоваться защитными очками. Покрытие пола не было модифицированным живым организмом, но оно было мягким. Сейчас в сфере пахло пироценом, стандартным дезинфицирующим веществом; в горячем воздухе запах ощущался особенно сильно.

Макки тряхнул головой. Повторяющееся каждые две секунды жужжание, свидетельствовавшее о том, что контакт с тапризиотом установлен, действовало на нервы, но с этим можно было без труда справиться.

– Твой друг достиг окончательного разрыва непрерывности, – объяснял тем временем калебан. – Его субстанцию убрали.

Под субстанцией надо понимать плоть и кровь, мысленно перевел Макки. Он надеялся, что такой перевод будет более или менее точным, но предостерегал себя от излишней самоуверенности.

Если бы здесь была хоть слабенькая вентиляция, подумал Макки. Легкий ветерок мне бы не повредил.

Он вытер со лба пот и отпил воды. Чтобы легче переносить жару, Макки взял с собой несколько кувшинов воды.

– Ты все еще здесь, Фэнни Мэй? – спросил он.

– Ты наблюдаешь мое присутствие?

– Да, почти наблюдаю.

– В этом именно и состоит наша взаимная проблема – видение друг друга, – сказал калебан.

– Теперь ты с большей уверенностью пользуешься глаголами, я заметил, – сказал Макки.

– Я к ним привязалась, да?

– Надеюсь, у тебя к ним предрасположенность.

– Я определяю глагол как узловую позицию, – сказал калебан.

– Мне не хотелось бы выслушивать подробные объяснения, – отозвался Макки.

– Хорошо, я подчинюсь.

– Мне бы хотелось понять, как составляют график бичеваний.

– Бичевание происходит, когда форма достигает необходимой пропорции, – ответил калебан.

– Ты уже это говорила. Что это за форма?

– Уже? – переспросил калебан. – Это означает «раньше»?

– Правильно, «раньше». Ты говорила о формах раньше.

– Раньше, прежде и уже, – сказал калебан. – Да, это моменты разных конъюнкций при линейном искажении пересекающихся узлов соединения.

Для калебана время – это определенное положение на линии, напомнил себе Макки, вспомнив, что говорил по этому поводу Тулук. Я должен искать очищенные различия; это единственное, что видит это создание.

– Что такое формы? – повторил Макки.

– Формы определены линиями длительности, – ответил калебан. – Я вижу множество линий длительности. У тебя, как это ни странно, есть способность воспринимать визуальным чувством только одну линию. Очень странно. Другие учителя объясняют это себе, но понимания нет… это предельная конструкция. Самость учителя восхищается ускорением молекул, но… поддержание обмена теряется и обмен сливается.

Сливается! – подумал Макки.

– Что такое «ускорение молекул»? – спросил он.

– Учителя определяют молекулу как мельчайшую физическую частицу элемента или соединения. Так?

– Да, это правильно.

– Это таит в себе трудность понимания из-за приписываемых самости различий в восприятии между нашими видами. Можно ведь, например, сказать, что молекула – это мельчайшая физическая частица, доступная визуальному восприятию данного вида. Верно?

Какая, собственно, разница, подумал Макки. Все это ничего не стоящая болтовня. Как они перешли к молекулам и ускорениям от пропорций неопределенных форм?

– Зачем это ускорение? – повторил вопрос Макки.

– Ускорение возникает всегда при схождении линий, которые мы используем в общении друг с другом.

– О, великий боже! – вполголоса простонал Макки. Он поднял к губам кувшин, сделал глоток, поперхнулся и, согнувшись пополам, закашлялся. Справившись и восстановив дыхание, он сказал:

– Какая же здесь жара! Зато молекулы движутся с большим ускорением!

– Разве эти концепции не взаимозаменяемы? – спросил калебан.

– Не задумывайся об этом, – выпалил Макки, продолжая откашливаться. – Когда ты со мной говоришь, то именно этот разговор разгоняет молекулы и придает им ускорение?

– Моя самость принимает это как верное утверждение.

Макки аккуратно поставил на пол кувшин, тщательно закрыл его крышкой и начал смеяться.

– Моему понятию недоступны эти термины, – возмутился калебан.

Макки только тряс головой. Слова калебана он по-прежнему воспринимал не органом слуха, но даже при таком «неречевом» общении Макки, как ему показалось, уловил ворчливые нотки в голосе калебана. Что это было – обертоны, акцент, ударение? Он сдался, но, во всяком случае, что-то здесь было!

– Я не понимаю, – продолжал капризничать калебан.

Эта реплика повергла Макки в неудержимый хохот.

– О, боже, – задыхаясь, простонал он, когда снова обрел способность дышать. – Древний острослов был прав, но его никто не понимал. Господи, ну это надо же! Речь – это всего лишь горячий воздух!

Он снова зашелся в пароксизме смеха.

Отсмеявшись, он повалился на спину и сделал глубокий вдох. Потом сел, снял крышку с кувшина, сделал еще несколько глотков и аккуратно закрыл сосуд.

– Учи меня, – распорядился калебан. – Поясни, что означают эти необычные слова.

– Слова? О… да. Это смех. Это наша обычная реакция на не смертельное и безопасное, но очень сильное удивление. Никакого другого коммуникативного содержания смех не несет.

– Смех, – сказал калебан. – Другое узловое столкновение с упомянутым термином.

– Другое узловое… – перебил его Макки. – Ты уже слышала это слово прежде, ты хочешь сказать?

– Прежде. Да. Я… Моя самость… Я пытаюсь понять термин «смех». Мы сейчас исследуем значение?

– Давай не будем этого делать, – возразил Макки.

– Ответ негативный? – спросил калебан.

– Да, правильно, негативный. Меня гораздо больше интересует то, что ты сказала о путанице в поддержании коммуникационного обмена. Ты же это имела в виду, не правда ли? «Поддержание коммуникационного обмена путается» – это твои слова?

– Я пытаюсь определить положение для вас, странных одномерков, – сказал калебан.

– «Одномерки» – это так вы, калебаны, определяете нас? – спросил Макки. Он вдруг почувствовал себя маленьким, неразумным и беззащитным.

– Отношение узлов соединений – одного со многим и многих с одним, – сказал калебан. – Это и есть поддержание обмена.

– Как мы затеяли этот совершенно бесполезный и безнадежный разговор? – спросил Макки.

– Ты ищешь референтную позицию отсчета для точного расположения бичеваний, с этого начался наш разговор, – подсказал Макки калебан.

– Да, для временного расположения бичеваний.

– Ты понимаешь, что такое эффект S-глаза? – спросил калебан.

Макки медленно и осторожно выдохнул. Насколько он знал, ни один калебан до сих пор по собственной воле не заводил разговор о S-глазе. Инструкцией по использованию люка перескока – делай раз, делай два, делай три – калебаны поделились охотно, но никогда не вдавались в теоретические подробности.

– Я… я просто пользуюсь люками перескока, – сказал Макки. – Я приблизительно знаю, как устроен управляющий механизм и как его настраивают…

– Механизм – это не то же самое, что эффект!

– Конечно, я согласен, – сказал Макки. – Слово – это не предмет.

– Точность – вот что главное! Мы говорим – я перевожу, ты понимаешь? – мы говорим «термин ускользает из узла». Ты улавливаешь это понятие, как думает моя самость.

– Я улавливаю суть сказанного тобой, – согласился Макки.

– Рекомендую, как удачную аналогию, понятие о натянутой веревке, – сказал калебан. – Сама я полагаю, что мы приближаемся к истинной коммуникации. Это чудо.

– То есть ты этому удивляешься.

– Ответ негативный. Это оно удивляется мне.

– Отлично, – произнес Макки упавшим голосом. – Это ты называешь коммуникацией?

– Понимание диффузно… Оно рассеивается, так? Да, понимание рассеивается, когда мы обсуждаем узлы соединения. Я наблюдаю узлы соединения в твоей… психике. Под психикой я подразумеваю другую самость. Это верно?

– Почему нет? – отозвался Макки.

– Я вижу, – продолжил калебан, игнорируя безнадежность в голосе Макки, – составляющие психики – вероятно, это ее цвета. Приближения и выходы окрашиваются осознанием. Я, с помощью этих фрагментов, раскрываю формы мышления и, вероятно, правильно понимаю, что, например, ты подразумеваешь под термином «звездная масса». Моя самость понимает, что она и есть звездная масса. Ты ухватил это, Макки?

– Ухватил… это? О да, да, конечно.

– Очень хорошо! Теперь приходит понимание твоих… блужданий? Это трудное слово, Макки. Это уже неопределенный обмен. Для тебя блуждание – это перемещение вдоль какой-то одной линии. Для нас такого образа не существует. Кто-то движется, все движутся в своих плоскостях – для нас, калебанов, это так. Эффект S-глаза сочетает и вмещает в себя все движения и все видения. Я вижу тебя в ином месте, во время желаемого тобой блуждания.

В душе Макки вновь вспыхнул интерес.

– Ты видишь нас… точнее то, что движет нас с места на место?

– Я слышу, как все сознающие вашей плоскости повторяют очень схожие вещи, Макки. Сознающий говорит: «Я провожу вас до выхода». То есть «я посмотрю, как вы пойдете». Понимаешь? Все заключается в видении движения.

Видение движения, удивленно подумал Макки. Он вытер потный лоб и губы. Какая невероятная жара! Какое отношение все это имеет к «поддержанию обмена»? Что бы это понятие ни означало!

– Звездная масса поддерживает и обменивает, – сказал калебан. – Нельзя смотреть и видеть сквозь эту самость. Соединительный узел S-глаза в этом случае претерпевает разрыв. Вы называете это… уединением? Не могу сказать, так ли это. Этот калебан в вашей плоскости существует один, самостоятельно, сам. Одиноко.

Все мы одиноки в этом мире, подумал Макки.

Эта вселенная скоро станет очень одинокой, если он не сумеет уберечь ее от участи стать братской могилой для сознающих существ. Почему, ну почему решение этой страшной проблемы зависит от какого-то неполноценного, ублюдочного общения?

Особое мучение доставляло то психологическое давление, в условиях которого он пытался найти взаимопонимание с калебаном. Ему хотелось ускорить процесс достижения такого взаимопонимания, но ускорение приводило к выхолащиванию разумного содержания. Он почти физически чувствовал, как драгоценное время утекает, словно песок между пальцами. От нетерпения у Макки свело живот. Он шел со временем, наступал и отступал вместе с ним, но понимал, что находится на неверном пути.

Он подумал о чудовищной судьбе какого-то безвестного младенца, который никогда не пользовался люком перескока. Ребенок будет плакать, но некому будет его утешить.

Тотальность нависшей опасности выматывала душу.

Исчезнут все!

Он подавил раздражение, в очередной раз услышав жужжание тапризиотов-наблюдателей. Впрочем, это было проявлением товарищества, единения сознающих.

– Тапризиоты отправляют наши сообщения в пространство, пользуясь таким же способом? То есть они видят вызовы? – спросил он.

– Тапризиоты очень слабы, – ответил калебан. – Они не обладают энергией калебана. Моя самость – это энергия, ты понимаешь?

– Не знаю, – честно признался Макки. – Может быть, и понимаю.

– Зрение тапризиотов очень поверхностно и зыбко, – продолжил калебан, – тапризиоты не способны прозревать звездную массу моей самости. Иногда тапризиоты просят о… подпитке? Нет, об усилении! Калебан оказывает им такую услугу. Это и есть поддержание обмена – ты ухватил? Тапризиот платит, мы платим, ты платишь. Все платят энергией. Вы называете потребность в энергии… голодом, разве не так?

– Проклятье! – воскликнул Макки. – Я не понимаю половины той…

В пространстве над гигантской ложкой появилась мускулистая рука паленки с бичом. Бич щелкнул, рассыпав вокруг себя фонтан зеленоватых искр, взметнувшихся в пурпурной полутьме. Рука и бич исчезли, прежде чем Макки успел шевельнуться.

– Фэнни Мэй, – прошептал Макки, – ты здесь?

Сначала ответа не было, потом калебан заговорил:

– Это не смех, Макки. Это то, что вы называете сюрпризом или неожиданностью, но это не смех. Я прервала линию непрерывности. Это бичевание есть обрыв.

Макки зафиксировал время происшествия на часах, имплантированных в мозг, и отправил координаты следящему за ним тапризиоту.

Нет никакого смысла обсуждать боль, подумал он. Так же бесплодно было бы говорить о вдыхании бича и выдыхании вещества… или о поддержании обмена, или о голоде, о звездных массах или о калебанах, перемещающих мыслящих за счет энергии видения. Общение снова забуксовало.

Чего-то они все-таки достигли, хотя и Тулук был прав. Контакты через S-глаз для осуществления бичевания требовали определенной временно́й схемы или периодичности, которую можно было выявить. Возможно, этот процесс включал и линию видения. Ясно одно: Эбниз прочно утвердилась на какой-то вполне реальной планете. Она и вся толпа ее прихлебателей – все они – имели какое-то конкретное местоположение в пространстве с конкретными координатами, которые, в принципе, можно было выяснить. В толпе этих прихвостней были паленки, перебежчики-уривы, нарушившие закон пан-спекки и бог знает кто еще. Она купила, кроме того, мастеров красоты и, вероятно, каких-то тапризиотов. Да и этот калебан использовал тот же вид энергии, чтобы потакать преступным наклонностям Эбниз.

– Может быть, мы все же попытаемся определить местонахождение планеты Эбниз? – спросил Макки.

– Это запрещено контрактом.

– Ты должна его соблюдать, да? До самой смерти?

– Да, соблюдать до разрыва непрерывности.

– И этот разрыв уже чертовски близок, да?

– Положение окончательного разрыва уже видно моей самости, – ответил калебан. – Наверное, это эквивалент термина «близок».

В сфере снова, словно ниоткуда, возникли рука и бич. Снова брызнул сноп искр, после чего рука и бич исчезли.

Макки рванулся вперед и остановился у самой ложки. Никогда прежде не отваживался он так близко подходить к калебану. У ложки было еще жарче, но по рукам побежали мурашки. Зеленоватые искры не оставили никаких следов на покрытии пола. Собственно, они вообще не оставляли никаких следов нигде. Макки ощутил притягательную силу отсутствия присутствия калебана. Это интенсивное притяжение вызывало у Макки сильное волнение. Он заставил себя отвернуться от ложки. Ладони его увлажнились от страха.

Чего еще я здесь боюсь? – спросил он себя.

– Эти два нападения последовали друг за другом очень быстро, – сказал Макки.

– Да, я тоже отметила позиционное прилежание, – сказал калебан. – Следующая когеренция лежит на большей дистанции. Вы называете это «далеко»? Так?

– Да. Следующее бичевание будет последним?

– Самость этого не знает, – ответил калебан. – Твое присутствие несколько ослабляет бичевание. Ты отвергаешь? Нет, нет – отгоняешь!

– Несомненно, – согласился Макки. – Но я хотел бы знать, почему твой конец будет означать конец всех остальных существ?

– Ты перемещаешь в пространстве свою самость с помощью S-глаза, – ответил калебан, – так?

– Не только я, но все.

– Почему? Ты можешь научить меня пониманию этого?

– Этот эффект централизует и объединяет всю нашу проклятую вселенную! Он создал специализированные планеты – планеты молодоженов, гинекологические планеты, педиатрические планеты, планеты зимних видов спорта, гериатрические планеты, планеты водных видов спорта, библиотечные планеты – даже БюСаб имеет в своем распоряжении почти целую планету. Без S-глаза никто не сможет на них попасть, теперь уже не сможет. По последним данным, которые я видел, меньше одного процента всех мыслящих существ никогда не пользовались люками перескока S-глаза.

– Да, это правда. Такое использование порождает узлы соединения, Макки. Узлы связи будут уничтожены после разрыва моей непрерывности. Это уничтожение необратимо разорвет непрерывность всех тех, кто пользуется люками перескока S-глаза.

– Если ты так говоришь, то я отказываюсь это понимать.

– Это происходит, Макки, потому что мои собратья выбрали меня… координатором? Нет, это неадекватный термин. Воронкой? Может быть, посредником? Нет, все равно это неадекватно. Ах! Я, моя самость, это и есть – S-глаз!

Макки отпрянул от ложки. Его охватила волна невыносимого мрачного отчаяния. Ему хотелось закричать. По щекам потекли слезы. Его душили глухие рыдания. Как это печально! Организм реагировал эмоцией, но эмоция пришла извне.

Постепенно отчаяние улеглось.

Макки медленно выдохнул ртом. Он все еще дрожал от пережитого всплеска эмоций. Но это были эмоции калебана, вдруг дошло до Макки. Эта чужая эмоция выплеснулась, словно волна жара, захватившего все его нервные окончания.

Печаль.

Вне всякого сомнения, это реакция калебана на все неизбежные, лежащие на его совести смерти.

Я – S-глаз!

Что, черт побери, имел в виду калебан? Макки подумал о каждом переходе через люк перескока. Узлы соединения? Может быть, нити? Каждое существо, захваченное эффектом S-глаза, оказывалось привязанным к нитям, проходящим через люк перескока. Так ли это? Фэнни Мэй употребила слово «воронка». Каждый путник проходил через ее… руки? Что бы это ни значило… Когда же она перестанет существовать, нити оборвутся и все умрут.

– Почему нас никто не предупредил, когда вы, калебаны, предложили нам пользоваться эффектом S-глаза? – спросил Макки.

– Предупредил?

– Да! Вы предложили…

– Нет, не предложили. Мои собратья объяснили эффект. Сознающие вашей волны выразили большую радость. Это они предложили обмен поддержкой. Вы называете это платой, не так ли?

– Но нас надо было предупредить.

– Зачем?

– Ну, скажи, вы ведь не живете вечно, так?

– Объясни слово «вечно».

– Вечно… это значит всегда. Бесконечность, понятное слово?

– Мыслящие существа вашей волны ищут бесконечности?

– Не для индивидов, но для…

– Для вида мыслящих они ищут бесконечности?

– Конечно же!

– Зачем?

– Но разве не все этого хотят?

– Но как быть с другими видами, для которых ваш вид прокладывает путь? Ты не веришь в эволюцию?

– Эво… – Макки осекся и сильно тряхнул головой. – Какое отношение ко всему этому имеет эволюция?

– Все существа проживают свой день и уходят, – ответил калебан. – День – это правильный термин? День, единица времени, наделенная линейностью, нормальная длительность существования – ты ухватил это?

Макки шевельнул губами, но не сказал ни слова.

– Длина линии, время существования, – продолжал калебан. – Это приблизительный перевод. Он правильный?

– Но кто дал тебе право… покончить с нами? – произнес, наконец, Макки, обретя дар речи.

– Право не есть нечто принятое по умолчанию, Макки, – сказал калебан. – Учитывая условия правильного соединения, мои собратья собирались взять на себя контроль над S-глазом до того, как случится разрыв моей непрерывности. Но в данном случае такое решение оказалось неприемлемым. Млисс Эбниз и ее сообщество укоротили ваш единственный путь. Мои собратья уходят.

– Они бежали, пока у них было время, это я понимаю, – мрачно пробормотал Макки.

– Время… Да, это ваш одномерный линейный путь. Это сравнение подходит, оно не вполне адекватно, но достаточно.

– И ты – определенно последний калебан для… нашей волны?

– Самость единственна, – ответил калебан. – Заключительный, последний калебан – это я, да. Моя самость подтверждает истинность описания.

– У тебя есть какой-нибудь способ спастись? – спросил Макки.

– Спастись? А-а-а, избежать? Ускользнуть! Да, ускользнуть от окончательного разрыва непрерывности. Ты это мне предлагаешь?

– Я спрашиваю, не было ли у тебя способа бежать так же, как бежали твои собратья.

– Такой путь существует, но для вас результат не изменится.

– То есть ты можешь спастись, но это спасение будет означать нашу гибель?

– У вас есть термин для обозначения чести? – спросил калебан. – Можно сохранить себя, но потерять честь.

– Туше! – воскликнул Макки.

– Объясни, что такое туше, – попросил калебан. – Это новый термин.

– Да? О, это очень старый, даже древний термин.

– Термин, возникший в начале начала линейности, говоришь? Да, это связано с узловой частотой.

– Узловой частотой?

– Вы в таких случаях говорите просто «часто». Узловая частота предполагает, что нечто происходит часто.

– Эти слова означают одно и то же, я понял.

– Нет, не одно и то же, а нечто схожее.

– Принимаю поправку.

– Объясни, что такое «туше». Какое значение имеет этот термин?

– Значение… ну да. Это термин из фехтования.

– Фехтование? Что такое фехтование?

– Это поединок на шпагах.

– Поединок? Ты имеешь в виду какое-то отгораживание?

Макки как мог объяснил калебану, что такое фехтование, шпага и как с нею обращались мастера фехтования, а кроме того, посвятил калебана в таинство поединка и соревнования.

– Эффективное прикосновение! – перебил Макки калебан, не скрывая неподдельного изумления. – Узловое пересечение! Туше! Ах-ах! Именно такие вещи в вашем виде чаруют нас! Какая концепция! Пересечение линии: туше! Смысл – пронзить: туше!

– Окончательный разрыв непрерывности, – насмешливо произнес Макки. – Туше! Когда ожидается туше во время очередного бичевания?

– Пересечение и туше кнута! – сказал калебан. – Ты ищешь положение линейного смещения, да, это так, и это трогает меня. Возможно, мы до сих пор занимаем наши линейности, да, это так; но моя самость предполагает, что и другим видам могут потребоваться те же измерения. И мы, уступая им, прекращаем свое существование. Разве не так?

Макки не ответил, и калебан продолжил:

– Макки, до тебя дошел смысл сказанного мною?

– Думаю, что твои действия пора саботировать, – буркнул Макки.

◊ ◊ ◊

Изучение языка – это практика в его иллюзиях.

(Говачинский афоризм)

Чео, пан-спекки с замороженным эго, задумчиво смотрел на солнце, садившееся в море за раскинувшимся перед ним лесом. Это хорошо, подумал он, что в нашем идеальном мире есть такое море и эта башня, построенная по распоряжению Млисс, господствующая над всеми зданиями и башнями. С ее верхнего этажа открывался вид на отдаленную равнину и материковые горы.

Прохладный ветер обдувал левую щеку Чео, шевелил его соломенно-желтые волосы. На нем были зеленые брюки и сетчатая рубашка тусклого золотисто-серого цвета. Одежда подчеркивала человекообразную внешность, и все же в некоторых местах на теле вздувались мышцы, которых не было у людей.

Довольная улыбка тронула его губы, но глаза не улыбались. У него были глаза пан-спекки – фасеточные органы зрения, блестевшие в лучах заходящего солнца. Границы фасеток были нечеткими в результате операции. Этими глазами Чео смотрел на сознающих существ, которые, словно крошечные насекомые, копошились внизу – на улицах и мостах. Одновременно глаза позволяли Чео смотреть на небо и видеть стаи птиц и полосы бегущих от моря облаков, не говоря уже о самом море и балюстраде.

Скоро все это будет только нашим, подумал он.

Он взглянул на древний хронометр, подаренный ему Млисс. Грубая вещь, но верно показывала время приближавшегося захода солнца. Им придется отключиться от системы вживленных в мозг часов, контролируемых тапризиотами, так как того требовала ситуация. Этот грубый прибор показывал, что до следующего контакта осталось два часа. Управление с помощью S-глаза точнее, но Чео не хотелось двигаться.

Они не смогут остановить нас.

Но кто знает наверняка…

Он подумал о Макки. Как агент Бюро обнаружил эту планету? И как, обнаружив, сумел сюда попасть? Сейчас Макки сидит в пляжном мячике калебана, сидит… как приманка? Да, это очевидно – как приманка!

Зачем?

Чео очень не нравились захлестнувшие его противоречивые чувства и эмоции. Он и так нарушил основополагающий закон пан-спекки. Он навсегда овладел своим клановым эго и обрек четверых товарищей на бессмысленное прозябание, на глупую бессознательную смерть. Предавший идеалы пан-спекки хирург вырезал ему орган, объединявший пентархию в пространстве вселенной. Эта операция оставила неизгладимый рубец на лбу и в душе Чео, но он не мог даже вообразить, какими приятными будут последствия.

Никто и ничто не сможет лишить его эго.

Правда, ценой стало страшное одиночество.

Смерть положит ему конец, но такова судьба всех живущих.

Благодаря Млисс у него теперь есть убежище, где его не смогут достать никакие пан-спекки… если, конечно… Но ничего, скоро на свете не останется ни одного пан-спекки. Скоро во вселенной вообще не останется никакой организованной сознающей жизни – кроме горстки сторонников Млисс, которых она привела сюда, в свой Ноев ковчег с его бурами и черномазыми.

На балкон торопливо вышла Эбниз и встала за спиной Чео. Уши Чео, как и его глаза, обладали сверхъестественной чувствительностью. Он прочитал эмоции Млисс по звуку ее шагов: скука, беспокойство, страх.

Чео обернулся.

Он сразу понял, что она побывала у мастеров красоты. Рыжие волосы пышным венцом обрамляли милое личико. Чео почему-то вспомнил, что Макки тоже был рыжим. Млисс с размаху плюхнулась в собако-кресло и вытянула ноги.

– Что ты так суетишься? – спросил он.

– Ох уж эти мастера! – воскликнула Млисс. – Они хотят домой!

– Так отправь их.

– Но где я найду других?

– Это и есть твоя проблема?

– Ты смеешься надо мной, Чео. Не надо этого делать.

– Так скажи им, что они не могут отправиться домой.

– Я сказала.

– Ты объяснила им, почему это невозможно?

– Конечно, нет. Как?

– Но ты же сказала об этом Фурунео.

– Я хорошо усвоила урок. Где мои юристы?

– Они уже улетели.

– Но мне надо обсудить с ними многое другое!

– Это не может подождать?

– Ты же сам знаешь, что у нас есть и другие неотложные дела. Почему ты позволил юристам уйти?

– Млисс, тебе совершенно незачем знать, что у них на уме.

– Да, во всем виноват калебан, – сказала она. – Это наша легенда, которую никто не может опровергнуть. Какие еще проблемы хотели обсудить юристы?

– Млисс, выброси все это из головы.

– Чео!

Глаза пан-спекки угрожающе сверкнули.

– Что ж, как знаешь. Они получили запрос от БюСаба. Те требуют от калебана голову Фурунео.

– Его… – Млисс, побледнев, осеклась. – Но как они узнали, что мы…

– Это был совершенно очевидный шаг в данной ситуации.

– Что ты им сказал? – прошипела она, буравя Чео негодующим взглядом.

– Я сказал, что калебан захлопнул люк перескока в тот момент, когда Фурунео сунул в него голову по своей собственной воле.

– Но юристы знают, что мы обладаем монопольным правом на этот S-глаз, – произнесла она окрепшим голосом. – Будь они прокляты!

– Ах, – язвительно протянул Чео, – но Фэнни Мэй пропускает через люк и Макки, и его дружков, и уже одно это говорит, что наша монополия не стоит ломаного гроша.

– Но ведь я уже это говорила, разве нет?

– Это позволяет нам прибегнуть к тактике проволочек и затягивания, – сказал Чео. – Фэнни Мэй отправила голову в неизвестном направлении, и мы не знаем, где она находится. Я, конечно, потребовал, чтобы Фэнни Мэй отклонила этот запрос.

Млисс с трудом сглотнула:

– Именно это… ты им и сказал?

– Конечно.

– Но если они допросят калебана…

– У них равные шансы получить как адекватный, так и совершенно невразумительный ответ.

– Да, это очень умно с твоей стороны, Чео.

– Но ведь именно поэтому ты меня и держишь.

– Я держу тебя при себе по какой-то непонятной мне самой причине, – ответила она, улыбаясь.

– Я завишу от этой причины.

– Ты знаешь, – вдруг сказала она, – мне будет их не хватать.

– Кого?

– Тех, кто сейчас охотится за нами.

◊ ◊ ◊

Главное требование к агентам Бюро, вероятно, заключается в том, чтобы они совершали правильные ошибки.

(Комментарий Макки по поводу Фурунео, секретные материалы БюСаба)

Билдун стоял в дверях личной лаборатории Тулука, спиной к большому примыкающему к ней помещению, где ассистенты урива выполняли бо́льшую часть подготовительной работы. Глубоко посаженные фасеточные глаза шефа Бюро блестели отраженным светом. Этот свет нарушал гуманоидные черты лица пан-спекки.

Билдун был не в настроении и испытывал какую-то непонятную слабость. Он чувствовал себя так, словно попал в тесную душную пещеру, где не было ни звезд, ни свежего ветерка. Время сжалось в маленький комок. Всем, кого он любил и кто любил его, было суждено скоро погибнуть. Погибнет вся сознающая высшая любовь. Вселенная станет пустынным местом, погруженным в неизбывную скорбь.

Глубокое горе охватило его гуманоидную плоть, когда он представил снег, листья и солнце в бесконечном безмолвии одиночества.

Он чувствовал потребность в действии, понимал, что надо что-то делать, принимать решения, но опасался последствий любых своих поступков. Все, к чему он прикоснется, могло раскрошиться и, словно труха, просыпаться сквозь пальцы.

Тулук работал за столом, установленным у противоположной стены. Между двумя зажимами перед ним был натянут кусок кнута из бычьей кожи. Параллельно бичу, приблизительно в миллиметре под ним, висела в воздухе полоса металла, по видимости, ни на что на опиравшаяся. Между полосой металла и бичом проскакивали миниатюрные молнии и искры, плясавшие по всей длине бича. Тулук, нагнувшись над столом, считывал данные.

– Я не помешаю? – спросил Билдун.

Тулук повернул на приборе какой-то регулятор, немного подождал и повернул снова. Другой рукой он поймал металлическую полосу, когда исчезла сила, поддерживавшая ту в подвешенном состоянии. Взяв полосу, Тулук поставил ее к стене.

– Это глупый вопрос, – ответил он, обернувшись.

– Да, конечно, – безропотно согласился Билдун. – У нас большие проблемы.

– Без проблем у нас не было бы работы, – сказал Тулук.

– Не думаю, что нам удастся получить голову Фурунео, – грустно констатировал Билдун.

– Все это случилось слишком давно, – сказал Тулук, – и даже если мы найдем голову, нервные связи в мозге уже разрушились.

Он горестно поморщился, отчего лицевая щель приняла S-образный изгиб. Все сознающие существа считали гримасу забавной, но для самих уривов это выражение было признаком высшей сосредоточенности.

– Что говорят астрономы по поводу созвездий, виденных Макки на той таинственной планете?

– Астрономы считают, что в его восприятие вкралась какая-то ошибка, – ответил Билдун.

– Вот как, но почему?

– Во-первых, нет даже намека на разницу в величинах звезд.

– То есть все звезды имеют одинаковую яркость?

– Очевидно, да.

– Странно.

– Очертания созвездий похожи на те, которые были видны с одной известной планеты, но она уже не существует.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну это Большая Медведица, Малая Медведица, разные другие зодиакальные созвездия, но… – Он умолк и пожал плечами.

Тулук беспомощно посмотрел на Билдуна.

– Я не могу понять, с чего начать.

– Ах, да, чуть не забыл, – сказал Билдун. – Мы, пан-спекки, когда решили имитировать человеческую телесную морфологию, взялись тщательно изучать историю человечества. Так вот, эти конфигурации звезд, о которых ты говоришь, – это созвездия, которые были видны с древней прародины людей.

– Я понял. Другая странность, обнаруженная мною, связана с материалом, из которого сделан бич.

– И в чем же заключается эта странность?

– Это очень интересно. Частицы кожи составляют необычную субатомную структуру.

– Необычную субатомную структуру? И в чем же эта необычность?

– В их взаиморасположении. Они идеально выровнены. Я никогда в жизни не видел ничего подобного, если не считать феноменов, связанных с текучей энергией. Такое впечатление, что материал подвергся какому-то сильному воздействию особого свойства. В результате произошло нечто похожее на неомазерную конформацию световых квантов.

– Но разве это не потребовало бы огромной энергии?

– Вероятно, да.

– Но какая именно сила могла произвести такое действие?

– Не знаю. Самое интересное заключается в том, что, похоже, это изменение не является перманентным. Вся структура проявляет свойства пластической памяти. Она медленно возвращается к исходной форме – к форме мыслимой и знакомой.

Билдун уловил беспокойство в тоне Тулука.

– Мыслимой и знакомой? – переспросил он.

– Это совсем иной феномен, – сказал Тулук. – Я сейчас объясню. Эти субатомные структуры и результирующие надмолекулярные структуры генетического материала претерпевают медленную эволюцию. Мы можем, сравнивая эти структуры, датировать их с точностью до двух или трех тысяч стандартных лет. Так как белки клеток крупного рогатого скота являются основой синтетической пищи, у нас есть данные о развитии их ДНК на протяжении достаточно долгого отрезка времени. Самое странное в этих пробах бычьей шкуры, – он указал мандибулой в сторону образца, – это страшная древность ее структур.

– Насколько же они древние?

– Вероятно, им несколько сотен тысяч лет.

Билдун некоторое время усваивал услышанное, а потом заговорил:

– Но совсем недавно ты говорил, что этой коже всего каких-нибудь два-три года.

– Да, таков был результат каталитических тестов.

– Силовое воздействие могло нарушить рисунок ткани?

– Это вполне возможно.

– Но ты в этом сомневаешься?

– Да, сомневаюсь.

– Не хочешь же ты сказать, что этот кнут прошел сквозь многие тысячелетия и попал к нам?

– Я не пытаюсь ничего сказать, за исключением фактов, которые я уже изложил. Результаты двух проведенных ранее анализов не согласуются с датировкой материала.

– Путешествие во времени невозможно, – заметил Билдун.

– Так, во всяком случае, мы до сих пор думали.

– Нет, мы это знаем. Знаем математически и из практики. Путешествие во времени – это фантазия, миф, занимательная концепция, порожденная деятелями развлекательной индустрии. Мы отвергаем эту концепцию и освобождаемся от парадокса. Остается только одно верное заключение: приложенное напряжение, в чем бы оно ни заключалось, изменило структуру.

– Если бы кожу продавили сквозь субатомный фильтр того или иного рода, то такое, конечно, могло произойти, – сказал Тулук. – Но, поскольку у меня нет такого фильтра и нет подобной силы, я не могу испытать эту гипотезу.

– Но у тебя же наверняка есть какие-то соображения.

– Да, есть. Я не могу изготовить фильтр, с помощью которого можно было бы это сделать, не разрушив материал, подвергнутый воздействию столь огромной силы.

– В таком случае, то, что ты говоришь, означает, – с нескрываемым раздражением произнес Билдун, – что невозможный прибор сделал невозможное с невозможным образцом…

– Именно так, шеф, – сказал Тулук.

Билдун заметил, что ассистенты Тулука в примыкающем помещении насмешливо смотрят на своего начальника. Он вошел в лабораторию и прикрыл за собой дверь.

– Я пришел сюда в надежде, что ты обнаружил что-то, что поможет решить загадку, а ты кормишь меня новыми головоломками.

– Ваше недовольство ничего не изменит, – возразил Тулук.

– Догадываюсь, – мрачно произнес Билдун.

– Таким же образом упорядочены клетки в руке паленки, – снова заговорил Тулук. – Но только в области раны.

– Ты предвосхитил мой следующий вопрос.

– Вполне очевидно. Этот феномен не является результатом перехода через люк перескока – несколько наших сотрудников попробовали пройти через него с разными материалами и случайными штаммами клеток – живых и мертвых – для проверки.

– Две загадки в течение одного часа – это для меня, пожалуй, слишком, – сказал Билдун.

– Две?

– Мы уже насчитали двадцать восемь случаев бичевания калебана или попыток бичевания. Достаточно для того, чтобы понять, что точки пространственных координат шайки Эбниз нельзя соединить и получить конус. Если они не перепрыгивают с планеты на планету, то эта гипотеза неверна.

– Если учесть энергию S-глаза, Эбниз может перепрыгивать с планеты на планету.

– Мы так не думаем. Это не ее образ действий, не ее почерк. Эбниз – гнездовая птичка. Она любит находиться в укрепленной и надежной цитадели. Она будет прятаться за надежными воротами, даже если в этом не будет никакой объективной необходимости.

– Она может отправлять вместо себя паленки.

– Да, но она каждый раз появляется вместе с ними.

– В нашей коллекции уже шесть кнутов и шесть рук, – сказал Тулук. – Вы не хотите, чтобы я повторил свои тесты со всеми имеющимися образцами?

Билдун недоуменно уставился на урива. Странный вопрос. Тулук был образцовым и добросовестным трудягой.

– Но что бы ты сам предпочел сделать? – спросил Билдун.

– Вы говорите, что в нашем архиве двадцать восемь случаев. Двадцать восемь – идеальное число с точки зрения Евклида. Это в четыре раза больше простого числа семь. Такое число указывает на случайность. Но мы столкнулись с ситуацией, исключающей случайность. Следовательно, здесь действует некая организующая сила, которую мы не можем определить, пользуясь численными методами – насколько мы ими владеем. Я бы хотел испытать все возможные пространственные расстановки и комбинации – во времени и в физических координатах пространства – для того, чтобы сделать самый полный анализ, сравнить результаты для выявления сходных паттернов, которые мы…

– То есть ты хочешь подвергнуть анализу другие кнуты и обрубки рук?

– Это надо сделать, несомненно.

Билдун отрицательно покачал головой:

– То, что делает Эбниз, – невозможно!

– Как это может быть невозможным, если она это делает?

– Где-то они должны быть! – в сердцах воскликнул Билдун.

– Я нахожу очень странной, – сказал Тулук, – ту особенность, которую вы делите с людьми, – с невероятной горячностью произносите вполне очевидные вещи.

– Иди ты к дьяволу! – рявкнул Билдун и вышел, громко хлопнув дверью.

Тулук не утерпел, он не мог оставить это без ответа. Подбежав к двери, он открыл ее и крикнул в спину уходящему Билдуну:

– Уривы верят, что мы и так уже находимся в дьявольском аду!

Он вернулся к лабораторному столу, недовольно ворча. Люди и пан-спекки – совершенно невозможные существа. За исключением Макки. Этот человек иногда проявлял аналитические способности мыслящего существа, обладающего высшей логикой. Что ж, среди представителей всех биологических видов встречаются отклонения от нормы.

◊ ◊ ◊

Что ты делаешь, когда говоришь «я понимаю»? Ты высказывыаешь оценочное суждение.

(Лаклакская загадка)

В процессе общения (которое, впрочем, пока не увенчалось особенным успехом) Макки уговорил калебана оставить открытым порт сферы. В мячик сразу хлынул поток свежего воздуха, а к тому же Макки смог встретиться взглядом с наблюдателями. Он уже почти оставил надежду выманить сюда Эбниз, и теперь надо было искать другое решение. Зрительный контакт с охранниками помогал ослабить раздражение, вызыванное защитным контактом с тапризиотом. Получалось не так утомительно.

На краю порта играли лучи утреннего солнца. Макки подставил ему руку, с удовольствием ощущая его тепло. Он понимал, что должен двигаться, чтобы не стать мишенью, но он также понимал, что в присутствии наблюдателей нападение маловероятно. Конечно, он просто устал, измотанный постоянным напряжением, и находился под раздражающим воздействием гневина. Движение было пустым и бессмысленным занятием. Смерть Фурунео доказала это.

Вспомнив Фурунео, Макки ощутил укол сожаления. В этом планетарном агенте было что-то достойное восхищения. Какая нелепая и бессмысленная смерть – Фурунео умер в одиночестве, запертый в ловушку. Смерть его ни на йоту не приблизила их к поимке Эбниз, но лишь вывела конфликт на новый уровень – уровень неприкрытого насилия. Смерть эта продемонстрировала ненадежность и зыбкость единичной жизни – уязвимость жизни как таковой.

В отношении Эбниз он сейчас не испытывал ничего, кроме иссушающей ненависти. Безумная злодейка!

Усилием воли он подавил пробежавший по спине озноб.

Из сферы, оттуда, где он находился, Макки видел шельф застывшей лавы. Он упирался в утесы кромки берега, поросшего мхом и водорослями, обнажившимися после отлива.

– Допустим, что мы вообще не понимаем друг друга, – обернувшись через плечо к калебану, заговорил Макки. – Предположим, что между нами нет никакого общения. Что, если бы мы просто производили какие-то звуки, подразумевая некое содержание, которое на самом деле просто не существует?

– Я не способна понять это, Макки. Я не ухватываю.

Макки чуть больше повернулся в сторону калебана. Существо делало что-то странное с воздухом, находившимся в области ложки. Овальная сцена, которую он все время наблюдал, тускло засветилась, а потом исчезла. В стороне от гигантской ложки появилось золотистое гало, поднимающееся кверху, как колечко дыма, издавая потрескивание и испуская искры. Потом исчезло и гало.

– Мы априори считаем, – сказал Макки, – что, когда ты мне что-то говоришь, я отвечаю осмысленными словами, имеющими непосредственное отношение к твоему высказыванию, и что ты, в свою очередь, делаешь то же самое. Но это может быть и не так.

– Маловероятно.

– Что значит – маловероятно? Что ты сейчас делаешь?

– Делаешь?

– Что означают все эти свечения и кольца?

– Это попытка стать видимой на твоей волне.

– Ты можешь это сделать?

– Это возможно.

Над ложкой появилось красное куполообразное свечение, которое вытянулось в прямую линию, а затем снова приняло колоколообразную форму и начало вращаться, как детские прыгалки.

– Что ты видишь? – спросил калебан.

Макки описал вращающуюся красную веревку.

– Это очень странно, – сказал калебан. – Я играю творчеством, а ты испытываешь чувственные ощущения – ты видишь. Тебе необходима эта открытость к внешним условиям?

– Открытый порт? Это сделало более комфортным твое невыносимое пекло.

– Понятие «комфорт» ускользает от понимания моей самостью.

– Отверстие мешает тебе стать видимой?

– Нет, оно просто искажает магнитное поле, и все.

Макки пожал плечами.

– Как много бичеваний ты сможешь вынести?

– Объясни, что такое «много».

– Ты снова потеряла нить, – сказал Макки.

– Верно, но это помогает постижению, Макки.

– Каким образом непонимание может стать достижением?

– Самость теряет нить понимания, и ты постигаешь то, что она теряет.

– Да, это, несомненно, достижение. Где Эбниз?

– Контракт…

– … запрещает раскрывать ее местонахождение, – закончил фразу Макки. – Может быть, ты все же имеешь право сказать мне, перескакивает ли она с места на место, или все время сидит на одной планете?

– Это поможет тебе ее найти?

– Откуда, тысяча чертей, я могу это знать?

– Вероятность разбивается на тысячу элементов, – сказал калебан. – Эбниз находится в статичном положении на особой, своей планете.

– Но мы не можем выстроить закономерность ее нападений на тебя и не понимаем, откуда она появляется, – сказал Макки.

– Вы просто не в состоянии увидеть узлы соединений, – произнес калебан.

Извивающаяся красная веревка то появлялась, то исчезала над гигантской ложкой. Внезапно веревка сменила красный цвет на желтый и пропала.

– Ты исчезла? – спросил Макки.

– Просто я снова стала невидимой, – ответил калебан.

– Как это?

– Ты перестал видеть личность самости.

– Именно это я и сказал.

– Нет, не это. Видимость не идентичная моей личности. Ты видишь просто эффект видимости.

– То есть я видел не тебя, это был всего-навсего созданный тобою эффект?

– Верно.

– Я и не думал, что это ты. Ты должна быть чем-то, скажем так, более оформленным. Но кое-что я все-таки заметил: случаются моменты, когда ты начинаешь более правильно употреблять времена наших глаголов. Иногда я даже замечаю почти правильные конструкции.

– Самость перенимает… – сказал калебан.

– Ну да… хорошо… возможно, ты не вполне понимаешь сложность нашего языка, в конце концов, почему ты должна хорошо его понимать? – Макки встал, потянулся и подошел к открытому порту, намереваясь выглянуть наружу. В этот момент, словно из воздуха, возникла серебристая петля, и начала стремительно опускаться на Макки. Он успел отпрыгнуть, и петлю живо извлекли из люка.

– Эбниз, это ты? – спросил Макки.

Ответа не было, а возникший люк перескока бесследно исчез.

Охранники, наблюдавшие за происходившим, были уже возле порта.

– Макки, вы в порядке? – крикнул один из них.

В ответ Макки лишь молча помахал рукой, достал из кармана лучемет и снял с предохранителя.

– Фэнни Мэй, – обратился он к калебану, – они хотят захватить или убить меня, как Фурунео?

– Наблюдаю ихность, – ответил калебан. – Фурунео вне существования, наблюдаемые намерения неясны.

– Ты видела, что сейчас произошло? – спросил Макки.

– Самость содержит информацию об использовании S-глаза и об определенной активности работодателя. Активность прекращена.

Макки провел рукой по шее. Интересно, успеет ли он выстрелить из лучемета в случае, если они попытаются поймать его в следующую ловушку? Серебряный предмет, упавший в люк, был поразительно похож на лассо.

– Они именно так поймали Фурунео? – спросил Макки. – Они набросили петлю ему на шею и подтащили к люку перескока?

– Разрыв непрерывности лишает личность идентичности, – ответил калебан.

Макки пожал плечами и сдался. Это был один из вариантов одного и того же ответа, который они все время получали, спрашивая об обстоятельствах смерти Фурунео.

Странно, но Макки вдруг ощутил голод. Он вытер пот со щеки и подбородка и тихо выругался. Не было никакой уверенности в том, что слова, которые он слышал от калебана, соответствовали смыслу, какой он сам в них вкладывал. Даже если какое-то общение все же имело место, то как можно было полагаться на интерпретации калебана или на его честность? Правда, когда эта чертова тварь говорила, она излучала такую искренность, что не верить ей не было никакой возможности. Макки почесал подбородок, стараясь не упустить вдруг мелькнувшую в голове мысль. Странно, вот он сидит здесь, голодный, злой и испытывающий сверхъестественный страх. Бежать ему некуда. Они все вместе должны, обязаны решить эту проблему. Он знал, что это непреложный факт, не подлежащий обсуждению. Каким бы несовершенным ни было общение с калебаном, игнорировать его предостережение было нельзя. Слишком много сознающих существ уже погибли или сошли с ума.

Он тряхнул головой, стараясь отогнать надоедливое жужжание. Тапризиот снова вышел на связь. Будь проклято это наблюдение! Но прервать контакт было невозможно. Вызывал Сайкер – лаклак, директор отдела деликатных операций. Сайкер уловил смятение Макки и вместо того, чтобы отменить контакт, закрепил его.

– Нет! – яростно воскликнул Макки. Он понял, что впадает в смешливый транс. – Нет, Сайкер! Отключитесь!

– В чем дело, Макки?

– Отключитесь, идиот! Или я за себя не отвечаю…

– Ну… хорошо, но вы чувствовали…

– Отключайся!

Сайкер прервал контакт.

Снова ощутив себя хозяином собственного тела, Макки вдруг понял, что его шею охватила петля, поднимающая его к отверстию люка перескока. Он явственно слышал скрип открывающегося порта. Он слышал крики, но не мог ответить. Горло сжимала огненная петля. Лучемет он уронил во время контакта и остался совершенно беспомощным. В отчаянной попытке освободиться он вцепился руками в петлю.

Кто-то схватил его за ноги. Дополнительный вес еще сильнее затянул петлю.

Сила, тащившая его вверх, вдруг исчезла. Макки упал на пол, столкнувшись с кем-то, схватившим его за ноги.

Несколько вещей произошли одновременно. Охранники помогли ему встать. Перед лицом Макки мелькнула рука кого-то из уривов с голографическим сканером, направленным на люк перескока, который моментально захлопнулся с электростатическим треском.

Макки с трудом вдохнул и перевел дыхание. Если бы не поддержка охранника, он бы упал.

Постепенно до Макки дошло, что в сферу проникли еще пять сознающих существ – два урива, один лаклак, пан-спекки и человек. Человек и один из уривов хлопотали над Макки, освобождая его из петли и поддерживая под руки. Голографическим сканером работал урив, который в этот момент внимательно рассматривал инструмент. Все остальные озирались, держа наготове лучеметы. Трое из вошедших пытались говорить одновременно.

– Все в порядке, – с трудом выдавил из себя Макки, чтобы прекратить этот гвалт. Горло сильно заболело, когда он заговорил. Он выхватил петлю из рук урива и принялся внимательно ее рассматривать. Веревка была изготовлена из какого-то серебристого материала, незнакомого Макки. Петля оказалась аккуратно разрезана лучеметом.

Макки посмотрел на охранника со сканером:

– Что ты снял?

– Вас атаковал пан-спекки с замороженным эго, – ответил охранник-урив. – Я успел зафиксировать его лицо. Наверное, его можно будет идентифицировать.

Макки бросил ему несколько отрезков петли:

– Эти веревки тоже отправь в лабораторию. Скажи Тулуку, чтобы он расколол структуру материала. Возможно, он сможет обнаружить на нем клетки Фурунео. Все остальные…

– Шеф? – отозвался один из исполнителей, пан-спекки.

– Слушаю.

– Шеф, у нас есть приказ. Если на вас будет совершено покушение, то мы должны остаться здесь, с вами. – Он протянул Макки лучемет. – Думаю, вы его обронили, – добавил он.

Макки сердито сунул лучемет в карман.

Снова зажужжал вызов, обжигая разум Макки.

– Отключитесь! – заорал он.

Однако на этот раз контакт не оборвался. Это был Билдун и вызывал он Макки не из праздного любопытства.

– Что там происходит, Макки?

Макки объяснил.

– Охранники с вами?

– Да.

– Кто-нибудь видел нападавших?

– Мы получили голографический скан. Это был пан-спекки с замороженным эго.

Макки почувствовал, как потрясен шеф Бюро. За всплеском эмоций последовала команда:

– Макки, вы должны немедленно прибыть в Главный Центр.

– Послушайте – возразил Макки, – я – самая лучшая приманка. Они хотят меня убить по какой-то…

– Немедленно сюда! – не терпящим возражений тоном приказал Билдун. – Я прикажу доставить вас в Центр силой, если вы будете упираться.

Макки сник. Никогда в жизни он не чувствовал такой ненависти к вызывающему.

– Что случилось? – спросил он.

– Вы приманка, где бы ни находились, здесь или там. Если вы нужны им, они придут куда угодно. Я хочу, чтобы вы были здесь, под защитой.

– Значит, что-то случилось, – убежденно сказал Макки.

– Да, вы правы, что-то случилось! Все эти бычьи кнуты исчезли. Лаборатория разгромлена, один из ассистентов Тулука убит – обезглавлен, но голова отсутствует.

– Ах, черт, – выругался Макки. – Я сейчас буду.

◊ ◊ ◊

Вся мудрость вселенной не сможет сравниться с настороженной готовностью избежать нападения.

(Древняя народная поговорка)

Чео, скрестив ноги, сидел на полу в прихожей своей квартиры. Яркий оранжевый свет, лившийся из окон, вытягивал в длину его резкую тень, безжизненно лежавшую перед ним, как напоминание о прошедшей ночи. В руке он держал кусок петли, срезанной в момент закрытия люка перескока.

Какое досадное недоразумение! Как быстро действовал лаклак с лучеметом! А урив со сканером смог сделать снимки через отверстие люка – в этом не остается никаких сомнений. Теперь они начали охоту и взяли верный след! Они будут задавать вопросы и показывать его изображение.

Правда, едва ли им будет от этого какая-то польза.

Фасеточные глаза Чео сверкали разными цветами радуги. Он почти физически слышал голос оперативника Бюро: «Вы узнаете этого пан-спекки?»

Он издал тихое рычание – у пан-спекки это было подобие улыбки. Да, их ожидает очень, очень жирная добыча! Никакие бывшие друзья и знакомые никогда в жизни его не узнают – хирурги потрудились над ним на славу. Да, спинка носа и расположение глаз остались прежними, но…

Чео покачал головой. Почему он так встревожился? Никто, абсолютно никто не остановит его и не помешает уничтожить калебана! А после все это станет бессмысленным.

Чео тяжело вздохнул. Он так крепко вцепился в кусок веревки, что заныли мышцы. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сбросить напряжение и расслабиться. Он встал и в сердцах швырнул обрывок веревки в стену. Ее конец, изогнувшись, хлестнул собако-кресло, которое жалобно зашипело своими атрофированными голосовыми связками.

Он решительно кивнул своим мыслям. Надо удалить охрану от калебана или калебана от охраны. В задумчивости он потер шрам на лбу. Что это за звук послышался сзади? Чео медленно обернулся, опустив руку.

У выхода в холл стояла Млисс Эбниз. Оранжевый свет, словно уголь, горел на жемчуге, которым было вышито ее платье. На лице застыло выражение сдерживаемого гнева, страха и душевных переживаний.

– И долго ты здесь стоишь? – спросил он, стараясь не сорваться на крик.

– В чем дело? – Она вошла в комнату и закрыла за собой дверь. – Чем ты тут занимался?

– Удил рыбу.

Она окинула комнату надменным взглядом и тотчас заметила груду кнутов в углу. Бичи были брошены на какой-то круглый, покрытый волосами предмет. Из-под кучи на пол вытекла струйка крови. Млисс побледнела.

– Что это?

– Уйди отсюда, Млисс, – сказал Чео.

– Что ты сделал? – взвизгнула она и бросилась на Чео.

Я должен все ей сказать, подумал он. Я на самом деле должен ей сказать.

– Я делал все, что мог, чтобы спасти нам жизнь.

– Ты кого-то убил, не так ли? – хрипло спросила она.

– Он не страдал, – устало ответил Чео.

– Но ты…

– Что такое одна смерть в сравнении с квадрильонами смертей, которые мы запланировали? – спросил он. Как же ему, черт бы ее побрал, надоела эта сучка!

– Чео, я боюсь.

Почему она вдруг так заскулила?

– Успокойся, – холодно произнес он. – У меня есть план, как отделить калебана от охраны. Тогда мы сможем убить его и дело будет сделано.

Она с трудом сглотнула.

– Фэнни Мэй страдает. Я точно это знаю.

– Вздор! Ты же слышала, как она сама это отрицала. Она даже не знает, что такое боль. У нее нет референтной точки отсчета для боли!

– Но что, если мы ошибаемся? Что, если это просто отсутствие взаимопонимания?

Он подошел к Млисс и пылающим от ярости взглядом уставился ей в глаза.

– Млисс, ты представляешь, как будем страдать мы, если проиграем?

Она вздрогнула. Голос ее снова обрел твердость.

– Рассказывай, что ты задумал?

◊ ◊ ◊

Один биологический вид может сам по себе произвести бесчисленное множество чувственных переживаний и опытов. Взаимодействие же между многими видами создает иллюзию, что множество увеличилось еще на несколько порядков.

(«Калебанский вопрос» Двела Хартавида)

Макки каждым нервом чувствовал угрозу. Они с Тулуком стояли в помещении разгромленной лаборатории. Макки прекрасно знал эту лабораторию, но теперь у него было такое ощущение, словно комнату лишили стен и она стала уязвимой для любого нападения извне. Куда бы он ни повернулся, все равно оставался риск быть застигнутым врасплох. Эбниз и ее дружки пришли в отчаяние и были теперь готовы на все. Отчаяние свидетельствовало об уязвимости Млисс. Но как найти эту уязвимость? Где слабое место Эбниз?

И где, черт возьми, она прячется?

– Это очень странный материал, – сказал Тулук, выпрямившись за столом, на котором лежала серебристая веревка. – Очень странный, – повторил он.

– В чем заключается его странность?

– По всем законам природы он не может существовать.

– Но он существует, мало того, он лежит перед вами на столе, – резонно возразил Макки.

– Это я вижу, друг мой.

Тулук выставил вперед мандибулу и задумчиво почесал правую губу лицевой щели. Он обернулся, и Макки стал виден один из двух оранжевых глаз.

– И? – с неподдельным интересом спросил Макки.

– Единственная планета, на которой мог вырасти этот материал, перестала существовать несколько тысяч лет назад, – сказал Тулук. – Было только одно такое место – своеобразное, уникальное сочетание химического состава и солнечной энергии…

– Должно быть, вы все-таки ошибаетесь! Материал находится перед вами.

– Вы помните историю вспышки сверхновой в созвездии Стрельца?

Макки наклонил голову и ненадолго задумался, вспоминая.

– Да, я читал об этом.

– Планета называлась Лоза, – сказал Тулук. – Это сокращенное название от Крученой Лозы.

– Крученая Лоза, – словно эхо повторил Макки.

– Вы слышали о такой планете?

– Мне кажется, что нет.

– Так вот, это странный материал. Он относительно недолговечен, что является одной из его характерных особенностей. Еще одна особенность: концы не изнашиваются, даже когда лозу перерезают. Видите? – С этими словами Тулук выдернул несколько волокон из перерезанного конца и отпустил их. Волокна немедленно вернулись в прежнее положение. – Это называется характеристической аттракцией. Об этом когда-то много спорили. Теперь у меня есть возможность…

– Недолговечный материал, – перебил его Макки. – Насколько же короток период его существования?

– Не более пятнадцати-двадцати стандартных лет, и это при самых идеальных условиях хранения.

– Но планета погибла…

– Тысячи лет назад, да.

Макки покачал головой, напряженно думая об услышанном. Он подозрительно взглянул на обрывок волокна.

– Очевидно, кто-то нашел способ выращивать эту штуку в другом месте, а не на Лозе.

– Возможно, но он ухитрился сохранить свое изобретение в тайне.

– Мне не нравится то, что я думаю по поводу того, что думаете вы, – сказал Макки.

– Это самое замысловатое выражение из всех, какие я от вас слышал, – сказал Тулук. – Смысл его, правда, достаточно прозрачен. Вы считаете, что я верю в путешествие во времени, или…

– Это невозможно! – решительно отрезал Макки.

– Когда-то мне довелось заниматься одним очень интересным математическим анализом этой проблемы, – сказал Тулук.

– Игры с числами нам здесь не помогут.

– Сейчас вы не очень-то похожи на Макки, которого я знаю, – сказал Тулук. – Вы ведете себя иррационально. Поэтому я не стану загружать ваш ум слишком сложными символическими конструкциями. Но на самом деле это нечто большее, чем игра…

– Путешествие во времени, – стоял на своем Макки, – это вздор и чепуха!

– Наши привычные формы восприятия обычно вступают в конфликт с процессом мышления, необходимым для анализа этой проблемы, – возразил Тулук. – Но я отбрасываю эти способы мышления.

– Например, какие?

– Если мы исследуем последовательность отношений, то что получим в результате? Мы имеем несколько точечных координат в пространстве. Эбниз находится в каком-то определенном месте, на какой-то определенной планете, так же как и калебан. Нам дана действительность, то есть достоверность контакта между этими двумя точками, выражающаяся в последовательности событий.

– И что?

– Мы должны предположить некую схему контактов между этими двумя точками.

– Зачем? Это может быть случайный при…

– Две достоверно существующие, конкретные планеты, описывающие определенные траектории в пространстве. Эти движения имеют свою картину, свой рисунок, свой ритм. В противном случае Эбниз и ее команда нападали бы гораздо чаще. Здесь мы столкнулись с системой, которая не подчиняется традиционному анализу. Эта система обладает временным ритмом, который можно транслировать в ритм точечных последовательностей. Ритм имеет не только пространственные, но и временные характеристики.

Рассуждения Тулука показались интересными Макки, во всяком случае, они немного рассеяли туман в его голове.

– Может быть, это какая-то форма отражения? – спросил он. – Это не обязательно будет путешествие во времени…

– Не надо думать об этом, как о каком-то безумном бродяжничестве! – возразил Тулук. – Простое квадратное уравнение не позволяет здесь описать какие-либо эллиптические функции. Следовательно, мы имеем дело с линейным процессом.

– Линейным, – прошептал Макки. – Узлы соединения линий.

– Что? А, да. Линейные отношения, описывающие движение поверхностей через какую-то форму или формы измерений. Мы не можем уверенно судить о доступных калебану измерениях, но наши измерения, наши координаты не совпадают с его координатами.

Макки прикусил губу. Тулук переместился в весьма деликатную область чистых абстракций, но аргументации урива нельзя было отказать в изяществе.

– Мы можем считать все формы пространства величинами, определяемыми через другие величины, – продолжал между тем Тулук. – У нас есть методы работы с такими формами, когда мы хотим найти неизвестную величину.

– Ах, вот оно что, – пробормотал Макки, – Это n-мерные точки.

– Именно. Сначала мы рассматривали наши данные в виде последовательных измерений, определяющих пространство между такими точками.

Макки кивнул:

– Классический пример расширенного n-мерного агрегата.

– Вот теперь ты опять стал Макки, которого я знаю и люблю. Точнее называть это агрегатом из n измерений. Но где в этой задаче время? Мы знаем, что время – это агрегат, имеющий только одно измерение. Но нам, если ты помнишь, дано множество точечных измерений в пространстве и времени.

Макки беззвучно свистнул, восхитившись логикой урива, а затем сказал:

– То есть мы либо имеем одну непрерывную переменную, или n непрерывных переменных. Чудесно!

– Именно так. Выполнив редукцию при исчислении бесконечных величин, мы открываем, что имеем дело с двумя системами, содержащими n телесных свойств.

– И вы это обнаружили?

– Да, это то, что я обнаружил. Отсюда может следовать только одно: точечные контакты в нашей задаче могут раздельно существовать в разных временных координатах. Следовательно, Эбниз занимает во времени иное измерение, нежели сфера калебана. Это единственно возможный корректный вывод.

– Возможно, в данном случае мы не имеем дела с путешествием во времени в фантастическом смысле. Калебан замечает эту тонкую разницу, – заметил Макки. – Эти узлы соединений, эти нити…

– Паутины, внедренные во множество вселенных, – сказал Тулук. – Да, это возможно. Давайте предположим, что индивидуальные жизни прядут нити этой паутины…

– Движение материи, несомненно, тоже прядет их.

– Согласен. Мало того, эти нити пересекаются. И объединяются. Они переплетаются и сочетаются множеством загадочных способов. Они сплетаются в комок. Некоторые нити паутины прочнее других. Я воспользовался таким переплетением, когда осуществил вызов, спасший тебе жизнь. Могу представить, что некоторые эти нити могут сплетаться заново, сочетаться, комбинироваться, подстраиваться друг под друга – для того, чтобы воссоздать условия давно прошедших времен уже в наших измерениях. Наверное, для калебана это достаточно простая проблема. Возможно, что калебан даже понимает воссоздание совсем не так, как мы.

– Я принимаю это.

– И что это нам даст? – задумчиво произнес Тулук. – Определенную остроту опыта, возможно, придаст некоторую силу линиям, нитям, сетям прошлого, которые можно выбрать, которыми можно манипулировать для того, чтобы воссоздавать исходные условия и их содержания.

– Сейчас мы просто занимаемся словесной эквилибристикой, – возразил Макки.

– Как можно заново выткать целую планету и пространство вокруг…

– Но почему нет? Что мы знаем о вовлеченных в эти процессы силах? Для ползучего насекомого один ваш шаг может равняться дневному путешествию.

Невзирая на природную настороженность, Макки чувствовал, что доводы Тулука звучат весьма убедительно.

– Да, это верно, – согласился он, – что S-глаз калебана дает нам силу и возможность мгновенно преодолевать пространства в тысячи световых лет.

– Такое практическое применение стало настолько привычным, что мы перестали удивляться огромному количеству энергии, которого оно требует. Подумайте, что означает такое путешествие для нашего гипотетического насекомого! Но мы видим лишь ничтожную часть мощи калебана.

– Нам нельзя было соглашаться на применение S-глаза, – сказал Макки. – У нас есть вполне пригодные к эксплуатации фотонные корабли и системы жизнеобеспечения на время длительных полетов. Нам нельзя было позволять калебанам вмешиваться в наши перелеты с их мгновенными перескоками и узлами соединения!

– И тем самым лишиться возможности контроля над вселенной в режиме реального времени? Нет, такого не будет при вашей жизни, Макки. Нам просто надо было как следует опробовать этот дар. Надо было оценить возможные опасности. О, мы были ослеплены блистательными, головокружительными перспективами. Да, это правда.

Макки поднял левую руку, чтобы почесать бровь, и в этот момент ощутил приближение угрозы. Эта угроза, словно холодок, пробежала по спине, а затем, материализовавшись, ударила его по руке. Он ощутил боль и, резко обернувшись, увидел руку паленки, занесшего над ним сверкающий клинок. Рука торчала из узкой воронки портала. Сквозь отверстие была видна черепашья голова паленки, а рядом с ней – правая сторона лица пан-спекки с багровым рубцом на лбу и один фасеточный изумрудный глаз.

В растянутый до бесконечности миг Макки увидел, как клинок начинает опускаться к его лицу, понимая, что мышцы не успеют среагировать и сталь неминуемо разрубит ему голову. Он ощутил, как холодный металл коснулся его лба, но в тот же момент смертоносный луч из лучемета сверкнул перед глазами и обжег лицо.

Макки застыл на месте, не в силах шевельнуться. Картинка тоже застыла. Он видел удивленное лицо пан-спекки, видел, как отрубленная рука паленки, по-прежнему сжимающая обломок смертоносного орудия, падает на пол. Макки ощутил, как по виску течет что-то теплое и влажное, стекает на щеку и на воротник рубашки. Рука сильно болела. Он прикоснулся к виску и посмотрел на руку: кончики пальцев были в крови.

Люк перескока S-глаза исчез.

Кто-то суетился рядом, накладывая давящий компресс на голову Макки в том месте, где металл коснулся…

Коснулся?

Он еще раз приготовился к неожиданной смерти от руки паленки, от опускающегося на его голову клинка…

Тулук наклонился к полу, чтобы поднять металлический обломок.

– Я снова ускользнул от смерти в самый последний момент, – сказал Макки.

Удивительно, но на этот раз голос его не дрожал.

◊ ◊ ◊

«Провидение» и «то, что предначертано судьбой» – это синонимичные понятия, часто привлекаемые в качестве аргументов при стремлении выдать желаемое за действительное.

(Из комментария уривов)

День уже клонился к вечеру, когда Тулук послал за Макки и снова пригласил его в лабораторию. Макки на этот раз сопровождали две группы охранников. Во всех помещениях лаборатории была также расставлена усиленная охрана: люди следили за стенами, полом, потолком, напряженно вглядывались в пространство. Кроме того, охранники следили друг за другом, а все сознающие в лаборатории держали лучеметы на взводе.

Макки, пробывший два часа в обществе Ханаман и пятерых ее помощников из юридического отдела, приготовился к худшему. Юристы собирались отыскать и проверить всю принадлежащую Эбниз собственность и воспользоваться всеми данными, какие они сумеют добыть, – но эти меры выглядели лишь пустой имитацией деятельности. Кто знает, может быть, конечно, из этого и выйдет что-нибудь путное. У юристов был ордер галактического суда, распространенный повсеместно в тысячах копий. Ордер давал сотрудникам Бюро право вести поиски на большинстве планет, не входящих в область говачинской юрисдикции. Впрочем, говачины тоже подключились к сотрудничеству – выделили значительное количество солдат и открыли доступ к данным полицейских агентств.

Помогали и представители полиции в Главном Центре. Полиция предоставила в распоряжение Бюро своих сотрудников и рассекретила часть материалов, ранее не доступных. Кроме того, полиция связала свою компьютерную сеть с сетью БюСаба.

Конечно, это были реальные действия, но Макки они казались какими-то косвенными, слишком абстрактными. До Эбниз надо добраться иначе, ее надо поймать на крючок и вытащить из воды так, чтобы у нее не было никаких шансов сорваться и ускользнуть.

Теперь Макки почудилось, что ему не хватает воздуха.

Арканы, топоры, чавкающий скрежет люков перескока – в этом конфликте никому не приходится ждать пощады. Борьба пошла не на жизнь, а на смерть.

Все, что он делал, не могло отвратить ураган, угрожающий уничтожить сознающую вселенную. Нервная система отказывалась служить и наказывала Макки грызущим чувством собственной никчемности. Вселенная смотрела на него остекленевшим взором, в котором отражалась его собственная безмерная усталость. Его преследовали слова калебана: «Моя самость – энергия… видящая движение… это я – S-глаз!»

В небольшом помещении лаборатории столпились восемь вооруженных охранников, среди которых совершенно потерялся Тулук. Охранники вели себя подчеркнуто вежливо и через слово извинялись.

Тулук поднял голову, увидел входящего Макки, а потом снова склонился над полоской металла, зависшего в субтронном поле под устройством, на котором мигали многочисленные разноцветные индикаторы.

– Очаровательное вещество эта сталь, – сказал Тулук и склонил голову так, чтобы лучше захватить зонд, которым он исследовал образец металла.

– Итак, это сталь, – произнес Макки, следя за манипуляциями Тулука.

Каждый раз, когда Тулук прикасался зондом к металлу, с его поверхности взлетал сноп пурпурных искр. Эти искры напомнили Макки о чем-то уже виденном, но точно вспомнить, что это было, он не мог. Большой фонтан искр. Он огорченно покачал головой.

– На полке под столом протокол исследования, можете посмотреть, пока я закончу.

Макки заглянул под стол и увидел длинный лист бумаги. Он сделал два шага к столу, взял лист и принялся читать написанный аккуратным почерком Тулука текст:


Вещество: сталь, сплав на основе железа. Образец содержит небольшие количества марганца, углерода, серы, фосфора и кремния, а также микропримеси никеля, циркония и вольфрама, а кроме того, хрома, молибдена и ванадия.

Возможный источник: состав образца соответствует составу стали второй эпохи. Этот металл использовали в некоем политическом образовании под названием «Япония» для изготовления самурайских мечей.

Закалка: закалено только острие клинка, остальная часть металла сравнительно мягкая.

Приблизительная длина исходного изделия: 1,01 метра.

Рукоятка: льняной шнур, обмотанный вокруг костяного стержня и покрытый лаком (анализ лака, кости и шнура прилагается).


Макки посмотрел на приложенный лист: «Кость зуба какого-то морского млекопитающего; кость уже использовали раньше для отделки другого изделия, вид которого неизвестен, на кости обнаружены следы бронзы».

Интересным оказался результат анализа льняного шнура. Изготовлен он был сравнительно недавно, и в нем обнаружились те же субмолекулярные характеристики, что и в бычьей коже.

Еще интереснее были данные по лаку. Он был изготовлен на основе летучего растворителя, производного каменноугольной смолы, но очищенный сок, входивший в состав лака, был добыт из древнего насекомого Coccus lacca, вымершего много тысячелетий назад.

– Вы добрались до описания лака? – поинтересовался Тулук, повернув лицо так, чтобы видеть Макки.

– Да.

– И что вы теперь скажете о моей гипотезе?

– Я поверю во все, что работает и дает результат, – проворчал Макки.

– Как ваши раны? – спросил Тулук, снова принявшись за работу.

– Я поправлюсь, – ответил Макки и прикоснулся к пластырю, закрывающему рану на виске. – Что вы делаете теперь?

– Этот материал обрабатывали ковкой, – ответил Тулук, не поднимая головы. – Сейчас я стараюсь реконструировать удары молота, которыми формировали этот клинок. – Он выключил удерживающее поле и ловко поймал падающий меч.

– Зачем?

Тулук бросил полосу металла на стол, сунул зонд в штатив и посмотрел на Макки.

– Производство таких мечей было ревностно оберегаемым ремеслом, – заговорил он. – Секреты мастерства хранились в семьях и передавались от отца к сыну, передавались веками. Неправильности в ударах молота были настолько характерны для каждого ремесленника, что изготовителя меча можно было идентифицировать по этим неправильностям, просто взяв на анализ кусочек металла. Коллекционеры довели такой метод опознания мастера до совершенства. Но он так же надежен, как опознание человека по рисунку радужной оболочки или по вариациям отпечатков кожи кончиков пальцев.

– И что же вы обнаружили?

– Я дважды провел анализ, – сказал Тулук, – для вящей убедительности. По восстановленным клеткам, сохранившимся на лаке и льняном шнуре, можно утверждать, что сам меч был изготовлен сравнительно недавно, не более восьмидесяти лет назад, но сталь для клинка была выкована мастером, умершим много тысяч лет назад, насколько я могу судить. Имя мастера – Канемура, я идентифицировал его по каталогу. Нет никаких сомнений относительно того, кто отковал клинок этого меча.

Над столом Тулука дважды звякнуло переговорное устройство, и на его экране появилось лицо Ханаман.

– О, Макки, вы действительно здесь! – сказала она, забыв поздороваться с Тулуком.

– Случилось что-то еще? – спросил Макки, все еще переваривая услышанное.

– Мы смогли добиться судебного запрета, – сказала она. – Все счета Эбниз будут блокированы, а все производство остановлено на всех планетах сознающей вселенной, за исключением Говачина.

– Получили ли вы ордер на арест? – спросил Макки.

– Да, конечно, и его тоже, – ответила Ханаман. – Собственно, поэтому я и звоню. Вы же просили немедленно вас известить.

– Говачин собирается с нами сотрудничать?

– Власти Говачина согласились объявить чрезвычайное положение в зоне своей юрисдикции. Это позволяет федеральной полиции и Бюро действовать на территории Говачина, если этого требуют оперативные мероприятия.

– Отлично, – сказал Макки. – Если бы вы еще сказали, когда я смогу ее найти, мы бы сразу ее изловили.

Ханаман недоуменно нахмурилась:

– Когда?

– Да, – раздраженно буркнул Макки, – когда.

◊ ◊ ◊

Если ты уверен, что голоден, ты сможешь съесть собственную руку.

(Поговорка народа паленки)

Когда Макки вернулся в кабинет Билдуна, где проходило очередное совещание по выработке стратегии, доклад о филуме паленки уже ожидал его. Совещание планировалось на более раннее время, но его дважды откладывали. Была уже почти полночь, но большинство служащих Бюро оставались на своих местах – в основном исполнители и охранники. Медики раздавали сотрудникам капсулы с гневином. У охранников, сопровождавших Макки, походка стала деревянной – стандартный побочный эффект большой дозы гневина.

Когда Макки вошел в кабинет, собако-кресло, на котором сидел Билдун, подняло опорную лапу и принялось массировать шефу спину.

– Мы получили доклад о рисунке на панцире того паленки, которого вы успели отсканировать. – Он закрыл свой фасеточный глаз, вздохнул и добавил: – Доклад на моем столе.

Макки потрепал другую собаку по холке и сказал:

– Я устал от чтения, может быть, расскажете сами, что там написано?

– Этот паленки принадлежит к филуму Шипсонг, – ответил Билдун. – Опознан по рисунку на панцире. Ах, друг мой, я тоже страшно устал.

– Вот как? – равнодушно спросил Макки. Он испытывал страшное искушение скомандовать собаке помассировать спину и ему, но не стал этого делать, боясь уснуть. Охранники, расхаживавшие по кабинету, тоже были на грани нервного и физического истощения. Они, конечно, остались бы очень недовольны, если бы он позволил себе несколько минут вздремнуть.

– Мы получили ордер и задержали лидера Шипсонг, – сказал Билдун. – Он утверждает, что у всех паленки, принадлежащих к этому филуму, одинаковые рисунки на панцирях.

– Это правда?

– Мы пытаемся проверить, но как можно быть уверенным? Паленки не ведут записей, и у них нет архивов. Это всего лишь слово паленки, кто знает, дорого ли оно стоит.

– Несомненно, он клялся своей рукой, – сказал Макки.

– Конечно, – ответил Билдун, приказал собаке закончить массаж и выпрямился. – Известно, что идентификационные рисунки филумов могут использоваться в противозаконных целях.

– Паленки требуется от трех до четырех недель для того, чтобы отрастить новую руку, – сказал Макки.

– И что это может значить для нас?

– Должно быть, у нее несколько дюжин паленки в запасе.

– Она может иметь в запасе и миллион паленки, судя по тому, что мы о ней знаем.

– Этот лидер возмутился из-за того, что его узор был без разрешения использован другим паленки?

– Нет, пожалуй, мы этого не заметили.

– Он солгал, – сказал Макки.

– Откуда вы знаете?

– Согласно говачинскому своду законов, подделка типовой принадлежности паленки является одним из восьми преступлений, караемых смертной казнью. Говачины очень хорошо это знают, потому что в их обязанность входит юридическое просвещение паленки, этих одноруких черепах, которых туристы часто нанимают в качестве носильщиков.

– Ха! – удивленно выдохнул Билдун. – Почему об этом не знают наши юристы? Я с самого начала просил их исследовать этот вопрос.

– Это конфиденциальные юридические данные, – сказал Макки. – Межвидовые отношения, корректность и все подобное. Вы же сами знаете, как щепетильны говачины в вопросах личного достоинства?

– Они не допустили бы вас к участию в суде, если бы узнали, что вы сейчас сказали, – произнес Билдун.

– Нет, они просто назначили бы меня прокурором на следующие десять дел по обвинению в преступлениях, караемых смертной казнью. Если обвинитель берется за дело, но ему не удается добиться признания, то казнят его самого, вы знаете?

– А если вы откажетесь быть прокурором?

– Это зависит от конкретного дела. Но, в принципе, я всегда найду повод упечь паленки на срок от одного до двадцати, во всяком случае, некоторых из них.

– От одного до… вы имеете в виду стандартные года?

– Ну не минуты же! – весело отозвался Макки.

– Но зачем вы все это мне говорите?

– Я хочу, чтобы мне дали возможность расколоть лидера Шипсонг.

– Расколоть его? Но как?

– Знаете ли вы, какая сила связывает паленки с его рукой?

– Ну, я немного об этом знаю, и что?

– Немного знаю, – передразнил Макки. – Когда-то, в первобытные времена, паленки заставляли преступников съедать собственную руку, а потом давали отвар, который подавлял отрастание новой руки. Это было не только позором для любого паленки, но и страшной психологической травмой.

– Но вы же не предлагаете…

– Конечно, нет!

Билдун вздрогнул.

– У вас, людей, очень кровожадная натура. Иногда мне кажется, что мы вас совсем не понимаем.

– Где этот паленки? – спросил Макки.

– Что вы собираетесь делать?

– Допросить его, а вы что подумали?

– После того, что вы сказали, я в этом не уверен.

– Бросьте, Билдун. Эй, вы, – обратился Макки к лейтенанту-уриву. – Приведите сюда паленки.

Лейтенант вопросительно посмотрел на Билдуна.

– Делай, что он велит, – сказал Билдун.

Офицер с сомнением пошевелил мандибулой, но повернулся и направился к выходу, приказав охране следовать за ним.

Через десять минут в кабинет Билдуна ввели лидера. Макки сразу узнал извилистый рисунок на панцире паленки: да, это Шипсонг. Теперь он сам сможет идентифицировать преступника.

Переступив своими многочисленными ногами, паленки остановился перед Макки, выжидательно вскинув черепашью голову.

– Вы действительно хотите заставить меня съесть мою руку? – спросил он.

Макки укоризненно посмотрел на лейтенанта охраны.

– Он спросил, что вы за человек, – ответил офицер.

– Я рад, что вы дали мне такую точную характеристику, – сказал Макки и повернулся к паленки. – Что вы сами думаете по этому поводу?

– Думаю, что это невозможно, сейр Макки. Сознающие давно не допускают такого варварства. – Черепашья пасть выталкивала слова бесстрастно, без малейших эмоций, но движения руки выдавали сильное беспокойство.

– Я могу сделать нечто худшее, – пообещал Макки.

– Что может быть хуже? – спросил паленки.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Макки. – Ладно, теперь к делу. Вы утверждаете, что контролируете действия всех членов вашего филума, не так ли?

– Это так.

– Вы лжете, – будничным голосом произнес Макки.

– Нет!

– Как называется ваш филум? – спросил Макки.

– Я могу сказать об этом только моим братьям.

– Или говачину, – заметил Макки.

– Вы не говачин.

Хрипло выкрикивая фразы по-говачински, Макки живо описал недостойных предков стоящего перед ним паленки и все их грязные преступления, а также перечислил, какие наказания за это полагаются. Закончил он свою тираду чисто говачинской формулой самоидентификации, выражающейся в сочетаниях нагруженных эмоциями слов, произнесенных на повышенных тонах. Этой формулой он мог удостоверить свою личность перед говачинским судом.

Паленки все понял:

– Вы человек, допущенный к участию в судебных процедурах Говачина. Я слышал о вас.

– Ваше имя? – повторил свой вопрос Макки.

– Меня зовут Биредч из Анка, – ответил паленки. В голосе его прозвучало смирение.

– Так вот, Биредч из Анка, – вы лжец.

– Нет, – воскликнул паленки, рука его судорожно дернулась.

В его взгляде сквозил неприкрытый страх. Это была та разновидность страха, которую Макки научился безошибочно распознавать, имея дело с чиновниками Говачина. Теперь он знал тайное имя паленки и мог потребовать его руку.

– Вы совершили преступление, караемое смертью, – сказал Макки.

– Нет! Нет! Нет! – горячо запротестовал паленки.

– Все прочие сознающие, присутствующие в этом кабинете, этого не понимают, – сказал Макки. – Братья одного филума подвергаются генной операции, в результате которой рисунок отпечатывается на их панцирях. Это правда?

Паленки молчал.

– Это правда, – ответил за него Макки. Он заметил, что охранники с любопытством окружили его и паленки, захваченные ходом допроса.

– Вы! – Макки выбросил руку в сторону лейтенанта. – Призовите своих подчиненных к порядку!

– К порядку? – не понял урив.

– Они не должны спускать глаз с углов и стен помещения, – резко сказал Макки, – или вы хотите, чтобы Эбниз убила столь драгоценного свидетеля?

Лейтенант обернулся и пролаял приказ, но охранники уже и без того заняли свои места. Лейтенант недовольно пошевелил мандибулой, но смолчал.

Макки снова обратился к паленки:

– Так вот, Биредч из Анка, я собираюсь задать вам несколько неприятных вопросов. Ответы на некоторые из них мне известны. Если я поймаю вас на лжи, то подумаю, не стоит ли вспомнить о варварских обычаях. Слишком высоки ставки в этой игре. Вы понимаете меня?

– Сейр, вы не можете считать…

– Кого из ваших братьев вы продали в рабство Млисс Эбниз? – спросил Макки.

– Порабощение – это тяжкое преступление, караемое смертью, – выдохнул паленки.

– Я уже сказал, что вы подозреваетесь в совершении именно таких преступлений, – сказал Макки. – Отвечайте на вопрос.

– Вы хотите, чтобы я сам вынес себе приговор?

– Сколько она вам заплатила? – продолжал допрос Макки.

– Кто и что мне заплатил?

– Сколько Эбниз вам заплатила?

– За что?

– За ваших братьев по филуму?

– Каких братьев?

– В этом-то и заключается мой вопрос, – ответил Макки. – Я хочу знать, скольких своих братьев по филуму вы продали, сколько вам за это заплатили и куда отправила их Эбниз.

– Вы говорите это серьезно?

– Я записываю нашу беседу, – ответил Макки. – Мало того, я хочу созвать совет паленки, предъявить им эту запись и предложить им решить вашу судьбу.

– Они просто посмеются над вами! Какие доказательства вы сможете…

– У меня уже есть признание вины, – перебил его Макки. – Мы проверим интонации вашего голоса с помощью анализатора и предъявим этот анализ вместе с записью допроса.

– Анализатор голоса? Что это такое?

– Это приспособление, фиксирующее малейшие нюансы тональности речи и позволяющее достоверно отличать истинные утверждения от ложных.

– Я никогда не слышал о таком приспособлении!

– Немного найдется сознающих, которые знали бы обо всех приспособлениях Бюро, – сказал Макки. – Но я хочу дать вам еще один шанс. Итак, скольких своих братьев вы продали?

– Зачем вы хотите меня уничтожить? Что такого важного есть в Эбниз, что вы готовы поступиться межвидовой учтивостью и лишить меня неотъемлемого права…

– Я всего лишь пытаюсь спасти вам жизнь, – перебил его Макки.

– Кто из нас теперь лжет?

– Если мы не обнаружим и не обезвредим Эбниз, – ответил Макки, – то умрут почти все сознающие существа, за исключением очень немногих только что вылупившихся желторотиков, да и у них не будет никаких шансов выжить, потому что защитить их будет некому. Я клянусь вам в этом.

– Это торжественная клятва? – серьезно спросил паленки.

– Клянусь зародышем моей руки, – в тон ему ответил Макки.

– О-о-о, – простонал паленки, – вы знаете даже о зародышах руки?

– Я хочу воззвать к вашему имени и заставить вас поклясться самой торжественной клятвой, – сказал Макки.

– Я уже поклялся моей рукой!

– Но не зародышем руки! – возразил Макки.

Паленки опустил голову. Рука продолжала судорожно дергаться.

– Скольких братьев по филуму вы продали? – спросил Макки.

– Всего сорок пять, – прошипел паленки едва слышно.

– Всего сорок пять?

– И все. Клянусь, это правда! – Из глаз паленки потекли маслянистые слезы – признак сильного страха. – Она предложила очень много, и отобранные братья согласились на все добровольно. Она обещала неограниченное число зародышей!

– То есть гарантировала неограниченное размножение? – спросил Макки. – Как такое возможно?

Паленки опасливо взглянул на Билдуна, который с мрачным и злым лицом сидел, нагнувшись над столом.

– Она ничего нам не объяснила, но сказала только, что нашла планеты за пределами юрисдикции Конфедерации сознающих.

– Где находятся эти планеты? – спросил Макки.

– Не знаю! Клянусь зародышем моей руки! Этого я не знаю!

– Как была заключена эта сделка?

– Там был один пан-спекки.

– Что он делал?

– Он предложил моему филуму доход с двадцати планет в течение ста стандартных лет.

– Ого! – воскликнул кто-то за спиной Макки.

– Когда и где состоялась передача рабов? – спросил Макки.

– В моем доме, всего лишь год назад.

– Столетний доход, – пробормотал Макки. – Отличная сделка! Вы и ваш филум не просуществуете и сотой доли этого срока, если Эбниз преуспеет в своих намерениях.

– Я не знал этого, клянусь, я ничего не знал. Что она собирается делать?

Макки не стал отвечать на вопрос и вместо этого спросил:

– Есть ли у вас какие-нибудь предположения о том, где именно находится ее планета?

– Клянусь, нет, – ответил паленки. – Можете принести свой анализатор голоса, и он докажет, что я говорю правду.

– Для вашего биологического вида не существует анализаторов голоса, – спокойно произнес Макки.

Паленки в изумлении уставился на Макки, а затем рука его заметалась в бессильном гневе.

– Чтоб сгнили твои зародыши!

– Опишите внешность пан-спекки! – приказал Макки.

– Я отказываюсь сотрудничать с вами и отказываюсь от моих показаний.

– Вы зашли слишком далеко, – сказал Макки, – а кроме того, мой голос здесь решающий.

– Голос?

– Если вы будете сотрудничать с нами, то все присутствующие в этом кабинете забудут ваше чистосердцечное признание.

– Еще один бессовестный трюк, – злобно проговорил паленки.

Макки посмотрел на Билдуна.

– Думаю, нам следует созвать совет паленки и предъявить им доклад.

– Да, я согласен, – ответил шеф.

– Подождите, – вмешался паленки, – но как я узнаю, что могу вам доверять?

– Боюсь, что никак, – ответил Макки.

– Но у меня нет выбора – вы это хотите сказать?

– Да, именно это я хочу сказать.

– Чтоб ваши зародыши сгнили, если вы меня обманете!

– Все до единого, – покорно согласился Макки. – Опишите пан-спекки.

– Это было существо с замороженным эго, – ответил паленки. – Я видел рубцы на его лбу, и он хвастался ими, говоря, что я могу ему доверять.

– Опишите его.

– Все пан-спекки похожи друг на друга. Не знаю, что и сказать. Но шрамы были багрового цвета, за это я могу поручиться.

– У него было какое-то имя?

– Его звали Чео.

Макки взглянул на Билдуна.

– Это имя означает новый смысл старых идей, – ответил Билдун. – Это имя из очень древнего диалекта, наверное, из диалекта алии.

Макки снова повернулся к паленки:

– Какое именно соглашение вы заключили?

– Соглашение?

– Ну, контракт! Как он гарантировал вам оплату?

– О, он назначил по моему выбору двадцать моих братьев для управления переданными нам планетами.

– Очень мило, – усмехнулся Макки. – Такое славное соглашение о найме. Где гарантии соблюдения сделки и контроль за ее неисполнением?

Макки извлек из кармана свой футляр с инструментами, достал из контейнера голографический сканер и набрал номер нужного изображения. В воздухе рядом с паленки заплясало сделанное охранником в мячике калебана изображение. Макки медленно поворачивал проекцию, чтобы она была как следует видна паленки и чтобы он рассмотрел лицо пан-спекки со всех сторон.

– Это Чео? – спросил Макки.

– Рубцы расположены так же. Да, это он.

– Это очень ценный признак, – сказал Макки и посмотрел на Билдуна. – Паленки отличаются редкой способностью запоминать и распознавать случайные сочетания линий; они превосходят в этом все другие виды во вселенной.

– Да, рисунки на наших панцирях очень сложны, – похвастался паленки.

– Мы знаем, – согласился с ним Макки.

– И какой нам от всего этого толк? – спросил Билдун.

– Хотелось бы мне знать, – вздохнув, ответил Макки.

◊ ◊ ◊

Ни один язык до сих пор не смог по-настоящему решить проблему временны́х отношений.

(Мнение говачина)

Макки и Тулук спорили о теории регенерации времени, не обращая внимания на охранников, у которых, впрочем, этот разговор вызывал самый неподдельный интерес.

Все рассуждения касались Бюро. Прошло всего около шести часов после допроса паленки, лидера Биредча из Анка. Противники и сторонники высказанных суждений разделились приблизительно поровну.

По настоянию Макки, они перешли в одно из помещений, где занимались межвидовыми контактами, установили там сканирующую консоль, чтобы постараться найти подтверждение гипотезе Тулука о субатомной упорядоченности, обнаруженной в бычьей коже, а также в органических материалах, взятых у самой Эбниз.

По мысли Тулука, рисунок упорядоченности указывал на существование некоего пространственного вектора, который мог помочь в определении местоположения преступницы.

– В нашем измерении должен быть такой фокусирующий вектор, – утверждал Тулук.

– Даже если это и так, то какая нам от этого польза? – спросил Макки. – Она же находится не в нашем измерении. Говорю, надо вернуться в сферу калебана.

– Вы слышали, что сказал Билдун? Вы никуда не вернетесь. Сфера останется под наблюдением охранников, а мы сосредоточимся на…

– Но единственный источник новых данных – это Фэнни Мэй!

– Фэнни… о да, я понял: вы говорите о калебане.

Тулук любил расхаживать взад-вперед, когда думал о чем-либо. На этот раз он двигался по эллипсу, и его маршрут пролегал мимо кафедры, расположенной в центре зала. Урив подобрал свои мандибулы, аккуратно спрятав их в складке лицевой щели, и оставил снаружи только глаза и речевой и дыхательный аппараты. На гибких трубчатых отростках, служивших ему ногами, он неслышно ступал мимо собако-кресла, занятого Макки, оттуда – к охраннику-лаклаку, стоящему возле демонстрационной доски, потом мимо ряда солдат охраны, сновавших у подвесного стола, на котором Макки задумчиво рисовал какие-то каракули, оттуда проходил обратно за спиной своего гостя, а затем повторял этот путь.

Здесь и обнаружил их вошедший Билдун. Жестом он велел Тулуку остановиться.

– Там, у входа, толпа журналистов, – недовольно проворчал он. – Не знаю, откуда они все это взяли, но новость, судя по всему, хорошая. Ее можно выразить так: «Калебаны связаны с угрозой конца света». Макки, как вы думаете, в чем причина?

– Причина в Эбниз, – меланхолично ответил Макки, не отрывая взгляда от стола.

– Но это сумасшествие!

– Я никогда не утверждал, что она душевно здорова. Вам не ведомо, сколько новостных служб, информационных систем и других средств коммуникации она контролирует?

– Да, конечно, но…

– Кто-нибудь связывает ее имя с угрозой?

– Нет, но…

– Вы не находите это странным?

– Откуда все эти люди могут знать, что она…

– Как они могут не знать, что Эбниз загоняет калебанов в угол? – спросил Макки. – Особенно, когда предварительно поговорили с вами!

Он встал, швырнул на пол свои рисунки и прошел сквозь отряд охранников.

– Постойте! – крикнул Билдун. – Куда вы?

– Хочу рассказать журналистам об Эбниз.

– Вы в своем уме? Ей как раз только этого и надо – вас сразу же обвинят в клевете!

– Мы можем потребовать ее присутствия в суде в качестве обвинителя, – сказал Макки. – Надо было подумать об этом раньше. Мы не умеем мыслить прямолинейно и просто. Отличная защита – опровергнуть истинность обвинения.

Билдун присоединился к нему, и они пошли по проходу между рядами охраны. Немного подумав, за ними отправился и Тулук.

– Макки, – окликнул его урив, – вы не заметили, что теряете способность здраво мыслить?

– Не спешите, – произнес Билдун. – Мне надо обсудить вашу идею с юристами. Возможно, в вашем предложении что-то есть, но…

– Макки, – решил снова повторить Тулук, – вы…

– Помолчите, – резко оборвал его Макки. Он остановился и повернулся к Билдуну. – Как вы думаете, сколько времени еще в нашем распоряжении?

– Откуда я могу это знать?

– Может быть, минут пять? – предположил Макки.

– Нет, думаю, что больше.

– Но точно вы этого не знаете.

– Сейчас у калебана выставлена охрана – она поможет сдержать нападение…

– Но вы же не хотите предоставить это дело случаю, не так ли?

– Естественно, не то чтобы я…

– Ну так вот, я собираюсь сказать этим акулам…

– Макки, эта женщина протянула свои щупальца к ничего не подозревающим членам правительства, – предостерег своего агента Билдун. – Вы можете не знать, во что впутываетесь… У нас достаточно информации, чтобы делать свое дело…

– То есть вы хотите сказать, что на стороне Эбниз действуют какие-то мощные силы, так?

– В этом нет никаких сомнений.

– И это значит, что настало время сорвать покровы.

– Вы посеете панику!

– Именно паника нам сейчас и нужна. Паника заставит самых разных сознающих попытаться достучаться до нее – друзей, сообщников, врагов, сумасшедших. Информация затопит нас, захлестнет с головой. А нам позарез нужны новые данные!

– Что, если они, – Билдун кивнул в сторону входных дверей, – не захотят вам поверить? Они же слышали, как вы умеете рассказывать самые странные небылицы, Макки. Что, если они просто посмеются над вами?

Макки задумался. Он никогда не слышал от Билдуна столь невнятного и беспомощного бормотания, этот сознающий всегда славился своим блестящим умом и поразительными аналитическими способностями. Может быть, Эбниз сумела купить и его? Нет, это невозможно! Правда, пан-спекки с замороженным эго, оказавшийся среди сообщников Эбниз, вероятно, потряс и других представителей этого вида, вызвав у них глубокую подавленность. Билдун скоро сам утратит свое эго. Кто может знать, что происходит в душе пан-спекки, когда приближается момент его превращения в абсолютно слабоумную примитивную форму? Не делают ли его эти переживания склонным к негативным реакциям и к подавлению мыслительной способности?

Макки понизил голос и спросил тихо, чтобы его слышал только Билдун:

– Вы готовы уйти с поста руководителя Бюро?

– Конечно, нет!

– Мы очень давно знакомы, – прошептал Макки. – Мне кажется, что мы хорошо понимаем и уважаем друг друга. Вы бы не усидели на троне, если бы я этому воспротивился, и вы хорошо это знаете. И теперь я обращаюсь к вам, как к другу: на самом ли деле вы работаете сейчас с полной отдачей?

Лицо Билдуна исказилось от гнева, но он быстро взял себя в руки и гнев сменился выражением глубокой озабоченности.

Макки ждал. Когда изменение наступит, случится полный коллапс психики Билдуна. Из кланового гнезда Билдуна появится новый сознающий пан-спекки, который будет знать все, что знал его предшественник, но отличаться от него набором своих эмоций. Не спровоцировало ли потрясение, связанное с Эбниз, ускорения процесса? Макки от души надеялся, что это не так. Ему нравился Билдун, но в этой ситуации от личных симпатий придется отказаться.

– Что вы пытаетесь сделать? – с трудом выдавил из себя Билдун.

– Я не стараюсь выставить вас на посмешище или ускорить… некоторые естественные процессы, – ответил Макки. – Но сложившаяся ситуация не терпит промедления. Я обращусь к руководству Бюро и подниму вопрос о вашей недееспособности, я пойду на все, если вы не ответите мне со всей искренностью.

– Хорошо ли я работаю? – задумчиво спросил Билдун и покачал головой. – Вы прекрасно, не хуже меня знаете ответ. Но вам, Макки, тоже придется объяснить несколько своих ошибок.

– Мы все делаем ошибки, не так ли? – спросил Макки.

– Ну, началось! – сказал Тулук, подходя к ним и глядя то на Билдуна, то на Макки. – Простите, но у нас, уривов, очень острый слух. Я все слышал и должен высказаться по этому поводу. Ударные волны потрясения – как бы мы их ни называли – те, что последовали после ухода калебанов и оставили за собой смерть и безумие, заставляют нас принимать гневин, чтобы смягчить их воздействие на нас …

– Что сильно подрывает нашу способность к ясному мышлению, – перебил его Билдун.

– И не только, – сказал Тулук. – Эти грандиозные события оставляют следы, порождают вторичные волны. Журналисты в новостных программах не станут смеяться над Макки. Все сознающие ухватятся за любой данный им комментарий, лишь бы он объяснял то странное беспокойство, какое все они испытывают. Это свойство называют «периодическим помрачением разума», а его причины пытается искать каждый…

– Мы теряем время, – перебил Тулука Макки.

– Что вы хотите от нас? – спросил его Билдун.

– Хочу, чтобы вы сделали несколько вещей, – ответил Макки. – Первое: я хочу, чтобы мастера красоты были заперты на Стедионе и перестали перемещаться с планеты на планету.

– Это безумие! Как мы сможем объяснить эту меру?

– Разве Бюро должно в такой ситуации давать какие-то объяснения? – спросил Макки. – Замедлять работу правительства – это не наша прихоть, это наш долг.

– Вы должны понимать, насколько деликатна эта материя, Макки!

– Второе, – как ни в чем не бывало продолжил Макки, не обратив внимания на реплику Билдуна, – необходимо прибегнуть к специальной оговорке в законе о тапризиотах. Они должны извещать обо всех вызовах, сделанных лицами, каким-либо образом связанными с Эбниз или подозреваемыми в таких связях.

– Нам скажут, что мы узурпируем власть, – выдохнул потрясенный Билдун. – Если мы это сделаем, начнется мятеж, который приведет к кровопролитию и насилию. Вы же знаете, как трепетно многие сознающие относятся к сохранению тайны сообщений. Кроме того, оговорка была одобрена вовсе не для таких случаев; это всего лишь процедура идентификация личности и отсрочки при нормальном течении…

– Если мы этого не сделаем, мы все умрем, включая, между прочим, и тапризиотов, – сказал Макки. – Эту простую истину надо довести до их сознания. Нам нужно их добровольное сотрудничество.

– Не знаю, смогу ли я их убедить, – сказал Билдун, с сомнением покачав головой.

– Придется попытаться.

– Но какая в этом польза для нас?

– Тапризиоты и мастера красоты работают приблизительно так же, как и калебаны, хотя и не потребляют столько… энергии, – сказал Макки. – Я убежден в этом. Все они пользуются одним и тем же источником энергии.

– И что произойдет, если мы блокируем, например, мастеров красоты?

– Без них Эбниз долго не протянет.

– Но у нее наверняка есть собственная команда!

– Стедион – замкнутое место проживания мастеров красоты. Если их изолировать, то они просто не смогут работать и обслуживать вселенную.

Билдун бросил вопросительный взгляд на Тулука.

– Тапризиоты понимают под связью нечто большее, чем говорят вслух, – сказал Тулук. – И я думаю, что они прислушаются к вам, если вы скажете им, что последний остающийся в нашем распоряжении калебан очень скоро вступит в состояние окончательного разрыва непрерывности. Думаю, они поймут всю серьезность ситуации.

– Будьте так любезны, и объясните суть мне. Если тапризиоты могут использовать эти… эти… то, наверное, они знают, как избежать катастрофы!

– Их кто-нибудь об этом спрашивал? – спросил Макки.

– Мастера красоты… Тапризиоты, – проворчал Билдун, и, помолчав, добавил: – Что еще у вас на уме?

– Я хочу вернуться в мячик калебана, – ответил Макки.

– Мы не сможем вас там защитить.

– Я знаю.

– То помещение очень мало. Если калебан перейдет…

– Фэнни Мэй никуда не собирается, я ее спрашивал.

Билдун вздохнул. Это было очень человеческое проявление эмоций. Пан-спекки позаимствовали у людей не только их физическую оболочку, когда решили перенять человеческую морфологию. Впрочем, разница между двумя видами оставалась очень значительной, и сейчас Макки еще раз напомнил себе об этом. Люди могут лишь поверхностно судить о мышлении и чувствах пан-спекки. Возвращение этого гордого сознающего существа в колыбель клана наверняка сопровождается сильнейшими переживаниями. Скоро появится новое создание, новая личность, обладающая всеми накопленными предками Билдуна знаниями, всеми данными, всеми…

Макки шумно выдохнул воздух.

Как пан-спекки умудряются передавать эти данные от одной особи к другой? Они все тесно связаны – обладатель эго и неразвитые зародыши, спящие и активные, будущие пожиратели плоти и мыслящие эстеты. Они все связаны, но как?

– Вы понимаете, что такое узлы соединения? – спросил Макки, глядя прямо в фасеточные глаза Билдуна.

Тот в ответ пожал плечами.

– Я вижу, как блуждают ваши мысли, – сказал он.

– Да ну?

– Наверное, мы, пан-спекки, тоже обладаем такими способностями, – сказал Билдун, – но если это и так, то эта способность нами совершенно не осознается. Больше я ничего не могу сказать по этому поводу. Вы и так слишком близко подобрались к сокровенному знанию о нашей колыбели.

Макки кивнул. Знание о колыбели пан-спекки было абсолютной тайной для всех остальных сознающих видов. Это была цитадель вида, его святая святых. Любого, кто слишком близко подходил к колыбели клана, пан-спекки могли убить. Никакая логика или рассуждения не могли остановить эту врожденную, безусловную реакцию. Предупреждая об этом, Билдун между тем не выказывал ни малейшей враждебности.

– Мы находимся в отчаянном положении, – сказал Макки.

– Согласен, – произнес Билдун с большим достоинством. – Можете действовать по своему усмотрению.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Макки.

– Теперь все зависит от вашей головы, – добавил Билдун.

– Да, если мне удастся ее сохранить, – невесело отшутился Макки. Он открыл наружную дверь и вышел к шумной толпе журналистов. Репортеры были оттеснены от входа отрядом охранников. Макки мгновенно оценил ситуацию и в очередной раз убедился, как узвимы все, участвующие в этом действе.

◊ ◊ ◊

Обман требует рефлекторных реакций (которые являются автономными по своей природе), когда сомнения и рассуждения не только не нужны, но и приносят огромный вред.

(Из руководства для агентов БюСаба)

Когда Макки прибыл в пункт назначения, на освещенных утренним солнцем прибрежных скалах, нависших над мячиком калебана, уже собиралась толпа.

Как быстро распространяются дурные новости, подумалось ему.

Усиленные отряды охраны оттеснили сознающих, пытавшихся перейти с края скал на лавовый шельф. Летчики БюСаба блокировали воздушное пространство над жилищем калебана.

Макки остановился перед сферой и теперь внимательно следил за этой суматошной деятельностью; он чувствовал на щеке прохладные брызги, принесенные утренним ветром с моря. На планету он прибыл через люк перескока в квартире Фурунео, оставил инструкции подчиненным, а потом прилетел сюда на самолете.

Порт сферы, как сразу заметил Макки, был открыт. Вокруг него толпились охранники, патрулировавшие порученные им участки. Некоторые из них следили за входом, другие несли свою нелегкую службу внутри мячика.

На Сердечности стояло раннее утро, но стандартное время, подумал Макки, сильно отличается от местного. В Главном Центре Бюро была ночь, в Совете тапризиотов, где по-прежнему спорит Билдун, сейчас вечер… И только вечная вселенная знает, который теперь час на планете, на которой Эбниз строит свои козни.

Уже слишком поздно, позднее, чем все они полагают, подумал вдруг Макки.

Он протолкался сквозь ряды охранников, подошел к порту, воспользовался помощью одного из исполнителей, который подсадил его, и проник в сферу. Там царил все тот же пурпурный полумрак и было заметно теплее, чем на берегу моря, хотя и не так жарко, как прежде.

– Не говорил ли с вами калебан? – спросил Макки одного из караульных – рослого лаклака.

– Я бы не назвал это разговором, но это было довольно давно.

– Фэнни Мэй, – позвал Макки.

Молчание.

– Ты здесь, Фэнни Мэй? – спросил Макки.

– Макки? Твой вопрос о присутствии, Макки?

Макки показалось, что он ощутил слова глазными яблоками, прежде чем они достигли слуховых центров мозга. «Голос» калебана стал намного слабее.

– Сколько бичеваний она перенесла за прошедший день? – спросил Макки лаклака.

– За местный день? – уточнил солдат.

– Какая разница?

– Я думал, что вам нужна точная дата, – с обидой в голосе ответил лаклак.

– Мне просто надо знать, сколько раз на нее нападали за прошедшие сутки, – примирительно произнес Макки. – По-моему, она сильно ослабла за то время, что меня здесь не было.

Он посмотрел на гигантскую ложку, где угадывалось отсутствие присутствия калебана.

– Нападения были, не очень частые и не очень успешные, – ответил лаклак. – Мы собрали целую коллекцию бичей и рук паленки, но, насколько я понимаю, в лабораторию они так и не были переправлены.

– Макки запрашивает присутствие калебана, называющего себя Фэнни Мэй?

– Я приветствую тебя, Фэнни Мэй, – сказал Макки.

– На тебе заметны новые соединения, Макки, – произнес калебан, – но твой рисунок остается неизменным. Это ты. Я приветствую тебя, Макки.

– Контракт с Эбниз все еще приближает всех нас к окончательному разрыву непрерывности? – спросил Макки.

– Интенсивность приближения, вот что главное, – ответил калебан. – Мой работодатель желает говорить с тобой.

– Эбниз? Она хочет говорить со мной?

– Правильно.

– Она могла бы в любое время вызвать меня через тапризиотов, – сказал Макки.

– Эбниз передает требование и просьбы через мою самость, – сказал калебан. – Она просит соединить ее через мои промежуточные узлы соединения. Это соединение состоится под наименованием «сейчас». Ты усекаешь это, Макки?

– Усекаю, – ответил Макки. – Пусть говорит.

– Эбниз требует, чтобы ты отослал своих спутников и прекратил их присутствие.

– Она хочет, чтобы я был один? – спросил Макки. – С чего она взяла, что я соглашусь с таким требованием?

В сфере, между тем, стало жарче. Макки вытер со лба заструившийся по нему пот.

– Эбниз говорит о свойстве человека – оно называется любопытство.

– У меня тоже есть условия для нашего с Эбниз обмена мнениями, – сказал Макки. – Передай ей, что я соглашусь на встречу только в том случае, если за это время не будет нападения ни на тебя, ни на меня.

– Я могу дать гарантию.

– Ее даешь ты?

– Гарантия со стороны Эбниз… неполная. Очень приблизительная. Гарантия моей самости прочна… сильна. Она прямая? Так? Да, возможно.

– Почему ты даешь свои гарантии?

– Работодатель Эбниз выказывает сильное желание говорить. Контракт покрывает такую… такое… такую поставку? Это очень сходный и подходящий термин. Да, пусть будет поставка.

– То есть ты гарантируешь нашу безопасность, так?

– Интенсивная страховка, не более того.

– Во время разговора не должно быть нападения, – настаивал на своем Макки.

– Того требует узел соединения, – произнес калебан.

За спиной Макки насмешливо фыркнул лаклак:

– Вы что-то понимаете из этой тарабарщины?

– Берите своих людей и уходите отсюда, – приказал Макки.

– Сейр, у меня приказ…

– Я отменяю этот приказ! Я действую как чрезвычайный агент БюСаба, и имею полномочия от его высшего руководства! Уходите!

– Сейр, – стоял на своем лаклак, – во время последнего бичевания девять моих солдат сошли с ума, несмотря на прием гневина и других веществ, которые, как мы надеялись, защитят нас. Я не могу отвечать…

– Ты будешь отвечать за метеостанцию на ближайшей пустынной планете, если не подчинишься моему приказу, – ледяным тоном произнес Макки. – Я позабочусь о том, чтобы ты сильно скучал – после военного суда…

– На меня не действуют ваши угрозы, сейр, – хладнокровно возразил лаклак. – Но я должен поставить в известность Билдуна.

– Ставь, только поскорее! Снаружи как раз есть тапризиот.

– Отлично. – Лаклак козырнул и выполз из сферы. Его солдаты остались наблюдать и время от времени бросали тревожные взгляды на Макки.

Все они мужественные сознающие существа, подумал Макки, исполняющие свой долг перед лицом страшной, неведомой опасности. Даже лаклак выказывал невероятное мужество – своим упорством. Но это было слепое выполнение приказов, не допускающее ни тени сомнения.

Задержка страшно злила Макки, но он терпеливо ждал.

Его вдруг неприятно поразила неожиданная мысль: если все сознающие существа умрут, то энергетические станции немедленно встанут. Это было странное ощущение – сведение конца света к остановке механических машин и краху коммерческих предприятий.

Везде станут господствовать зеленые растения – деревья с кронами, отражающими золотистый дневной свет. Время от времени будут издавать негромкие звуки безымянные металлические конструкции, изделия из стекла и пластика. Но некому будет слышать эти звуки.

Собако-кресла тоже умрут, потому что некому станет их кормить. Заводы по выращиванию искусственных белков тоже перестанут работать и начнут постепенно разрушаться.

Он подумал о разложении собственной плоти.

Плоть вселенной будет гнить и распадаться.

В космических масштабах все это может случиться через ничтожное мгновение.

Сумасшедший пульс жизни оборвется от дуновения маленького ветерка.

В проеме показался вернувшийся лаклак:

– Сейр, мне приказано подчиниться вам, но мы должны остаться снаружи и вести наблюдение за вами, чтобы по первому вашему сигналу немедленно вернуться.

– Если это лучшее, что мы можем сделать, то выполняйте полученный приказ, – сказал Макки. – Живее!

Не прошло и минуты, как Макки остался в сфере наедине с калебаном. Ощущение собственной уязвимости не покидало его. Вдоль позвоночника пробежал противный холодок, спина зачесалась. Он понимал, что риск непомерно велик.

Но положение было отчаянным, и надо было действовать, невзирая на риск.

– Где Эбниз? – спросил Макки. – Кажется, она хотела поговорить.

Стремительно открылся люк перескока слева от ложки калебана. В люке показались голова и плечи Эбниз, окрашенные в темно-розовые тона свечения сферы. Света, однако, было достаточно для того, чтобы Макки заметил неприятные изменения во внешности Эбниз. Не без удовольствия он отметил, что у дамы смятенный и утомленный вид. Из тщательно уложенной прически неопрятно выбивались пряди волос. Глаза покраснели, на лбу резко обозначились морщины.

Ей не мешало бы посетить мастеров красоты.

– Ты готова сдаться? – спросил Макки.

– Это глупый вопрос, – ответила она. – Ты почти у меня в руках.

– Ну не совсем так, – усмехнувшись, заговорил Макки. – Здесь есть…

Он осекся, заметив кривую ухмылку Эбниз, тронувшую ее губы.

– Ты еще не заметил, что Фэнни Мэй закрыла порт своей резиденции? – издевательским тоном осведомилась Эбниз.

Макки метнул взгляд влево и тут же понял, что вход действительно был закрыт. Что это – предательство?

– Фэнни Мэй, – окликнул он калебана. – Ты заверила меня…

– Это не атака, – ответил калебан. – Это приватность.

Макки живо представил себе, что сейчас творится возле пляжного мячика, представил растерянность и ужас охраны. Они не смогут теперь проникнуть в сферу. Он не стал ничего говорить, приняв неизбежное. В сфере стояла мертвая тишина.

– Да-да, приватность, – согласно сказал Макки.

– Так-то лучше, – проговорила Эбниз. – Нам надо достичь соглашения, Макки. Ты сильно меня раздражаешь.

– И даже более того, не так ли?

– Да, можно сказать и так.

– Между прочим, тот ваш паленки, который пытался меня зарубить, тоже сильно меня раздражал. Даже больше, чем просто раздражал. Теперь, когда я это вспоминаю, я понимаю, что он заставил меня страдать.

Эбниз заметно вздрогнула.

– Между прочим, – продолжал как ни в чем не бывало Макки, – мы знаем, где вы.

– Ты лжешь!

– Нет, не лгу, это правда. Видишь ли, ты находишься не там, где тебе кажется, Млисс. Ты думаешь, что совершила скачок назад во времени, но это не так.

– Говорю тебе, ты лжешь!

– Я очень хорошо высчитал твое местоположение, – сказал Макки. – Место, где ты сейчас находишься, было построено из узлов твоих соединений – из воспоминаний, сновидений, желаний… возможно, даже из тех вещей, что ты описывала вслух.

– Какой вздор! – в голосе Млисс сквозила тревога.

– Ты просила найти место, в котором можно безопасно пережить апокалипсис, – сказал Макки. – Ведь, естественно, Фэнни Мэй предупредила тебя о разрыве непрерывности. Может быть, она даже продемонстрировала тебе свою силу, показала тебе различные места, соответствующие узлам соединения – твоим и твоих сообщников. Именно тогда тебе и пришла в голову блестящая идея.

– Ты гадаешь, – сказала Эбниз. Лицо ее сильно помрачнело.

Макки улыбнулся.

– Тебе не помешает сеанс у мастеров красоты, – сказал он. – Вид у тебя довольно потрепанный, Млисс.

Она скривилась от злости.

– Они отказываются с тобой работать? – безмятежно осведомился Макки.

– Они придут, никуда не денутся! – огрызнулась она.

– Когда?

– Когда увидят, что у них нет иного выбора!

– Возможно.

– Мы теряем время, Макки.

– Это верно. Так что ты хотела мне сказать?

– Мы должны заключить соглашение, Макки. Только мы и никто другой.

– Ты хочешь выйти за меня замуж?

– Это цена твоего согласия? – было видно, что она удивлена.

– Не уверен в этом, – ответил Макки. – Как быть с Чео?

– Чео начинает мне надоедать.

– Вот это-то меня и беспокоит, – сказал Макки. – Я задаю себе вопрос: сколько времени потребуется, чтобы тебе надоел я?

– Я понимаю, что ты неискренен, – сказала она, – что ты просто тянешь время. Думаю, однако, что мы все же сможем прийти к согласию.

– Что заставляет тебя так думать?

– Так думает Фэнни Мэй, – ответила Эбниз.

Макки взглянул туда, где ощущалось отсутствие присутствия калебана.

– Это предположила Фэнни Мэй? – тихо пробормотал он.

Затем он подумал: Фэнни Мэй интерпретирует реальность на основании того, что видит в своих загадочных узлах соединения; это особенное восприятие, соответствующее ее способу потребления энергии.

На лбу Макки выступили крупные капли пота. Он качнулся вперед, поняв, что стоит на пороге прозрения.

– Ты все еще любишь меня, Фэнни Мэй? – спросил он.

Глаза Эбниз округлились от удивления:

– Что-о-о?

– Осознание сродства, – произнес калебан. – Любовь равна когерентности, которой я обладаю в отношении тебя, Макки.

– Как ты ощущаешь мое одномерное существование? – спросил Макки.

– Интенсивное сродство, – ответил калебан. – Производное искренности попыток общения. Я – самость калебана – люблю твою гуманоидную личность, Макки.

Эбниз уставилась на Макки.

– Я явилась сюда обсуждать проблемы, имеющие для нас обоюдный интерес, Макки, – запальчиво произнесла она. – Я не думала, что окажусь на сеансе бессмысленной болтовни между тобой и этим застопоренным калебаном!

– Самость моя не в ступоре, – отреагировал калебан.

– Макки, – снова заговорила Эбниз, понизив голос, – я явилась сюда, чтобы сделать тебе взаимовыгодное предложение. Присоединяйся ко мне. Мне все равно, какую награду ты выберешь – она превзойдет все, что ты можешь себе…

– Ты даже не подозреваешь, что произошло с тобой, – перебил ее Макки, – а это очень странная вещь.

– Будь ты проклят! Я могу сделать тебя императором!

– Разве ты не понимаешь, куда спрятала тебя Фэнни Мэй? – спросил Макки. – Разве ты не понимаешь, что это безопасное

– Млисс!

Этот резкий окрик раздался откуда-то из-за спины Эбниз, но говоривший оставался пока невидимым для Макки.

– Это ты, Чео? – крикнул он. – Знаешь ли ты, где находишься, Чео? Пан-спекки должен догадываться о таких вещах.

Показалась рука, отшвырнувшая Эбниз в сторону. В люке показалось изуродованное лицо пан-спекки с замороженным эго.

– Ты слишком умен, Макки, – сказал Чео.

– Как ты смеешь, Чео! – возмущенно завопила Эбниз.

Чео обернулся и взмахнул рукой. Послышался звук звонкой оплеухи, приглушенный крик, а затем еще один удар. Голова Чео снова появилась в отверстии люка.

– Ты ведь бывал уже в этом месте, не так ли, Чео? – спросил Макки. – Разве не был ты в определенный период своего бытия крошечной безмозглой девочкой в ясельках?

– Да, ты слишком умен, – прорычал Чео.

– Тебе придется ее убить, ты знаешь об этом, – сказал Макки. – Если ты этого не сделаешь, все пойдет прахом. Она сожрет тебя. Она поглотит твое эго. Она станет тобой.

– Я не знал, что такое может происходить с людьми, – растерянно сказал Чео.

– О, это происходит, – уверил его Макки. – Это ее мир, разве не так, Чео?

– Да, это ее мир, – согласился Чео, – но ты не принял в расчет одну вещь, Макки. Я могу управлять Млисс. Поэтому это мой мир, не так ли? Мало того, я могу управлять и тобой.

Портал люка перескока внезапно сузился и резко приблизился к Макки.

Он метнулся в сторону и закричал:

– Фэнни Мэй, ты же обещала!

– Новые узлы соединения, – произнес в ответ калебан.

Макки упал на пол плашмя и стремительно отполз в сторону, когда портал оказался рядом с ним. Люк перемещался по стене сферы, словно алчущая пасть, промахивающаяся лишь на ничтожные доли миллиметра при каждой атаке. Макки, тяжело дыша, увертывался от смертоносной воронки, бросаясь то вправо, то влево. Его била крупная дрожь. Он не предполагал, что люк перескока может так стремительно перемещаться.

– Фэнни Мэй, – прохрипел Макки, – закрой этот S-глаз, закрой, убери его, делай с ним, что хочешь. Ты же обещала, что нападения не будет!

Ответа не было.

Край воронки виднелся возле ложки калебана.

– Макки!

Это был голос Чео.

– Сейчас тебя вызовут по дальней связи, Макки, – вещал Чео. – Когда они это сделают, я до тебя дотянусь.

Макки с трудом унял дрожь.

Да, они непременно его вызовут! Билдун уже наверняка послал за тапризиотом. Они будут тревожиться за него – из-за закрытого порта. В момент вызова он станет абсолютно беспомощным.

– Фэнни Мэй! – прошипел Макки. – Закрой этот чертов S-глаз!

Воронка портала блеснула, переместилась вверх, а затем вдруг оказалась сбоку от Макки. Выругавшись, он сделал кувырок, откатился назад, поднялся на колени, потом на ноги, пробежал вокруг черенка гигантской ложки и нырнул под нее.

Зев воронки отодвинулся кверху.

Потом раздался сильный треск, показавшийся Макки громоподобным. Он метнул взгляд вправо, потом влево, потом вверх. Смертоносное отверстие исчезло из виду.

Внезапно над ложкой возник какой-то силуэт. Макки осыпал сноп зеленоватых искр. Он скользнул в сторону и выхватил из кармана лучемет. Сквозь отверстие люка перескока просунулась рука паленки с бичом. Рука поднялась, чтобы нанести следующий удар.

Макки полоснул лучом по руке, когда плеть зависла в воздухе. Рука с бичом прокатилась над ложкой, породив еще один сноп искр.

Отверстие люка перескока захлопнулось так же стремительно, как и появилось.

Макки стоял на четвереньках, на его сетчатке до сих пор плясали отблески только что увиденных искр. Теперь до него дошло, что именно он изо всех сил пытался вспомнить с тех пор, как наблюдал эксперимент Тулука со сталью!

– S-глаз удален.

Голос Фэнни Мэй, обрушившись на Макки, проник в его слуховые центры. Тысяча дьяволов! Голос стал еще слабее!

Макки медленно и с трудом поднялся на ноги. Рука паленки и бич валялись на полу, но Макки было не до них.

Сноп искр!

Макки охватили странные, противоречивые эмоции, все вокруг менялось с калейдоскопической скоростью – гнев порождал ощущение полного счастья, растерянность насыщала, слова и отдельные фразы вращались в мозгу, словно шестеренки.

Этот извращенный отпрыск нечестивого союза!

Сноп искр! Сноп искр!

Он понимал, что ему надо сохранить способность мыслить здраво, невзирая на все эмоции и потрясения, навлекаемые на него странным существом – Фэнни Мэй.

Сноп из… Сноп…

Фэнни Мэй умирает?

– Фэнни Мэй?!

Калебан хранил молчание, но напор эмоций ослаб.

Макки отчетливо понимал, что ему необходимо что-то вспомнить. Это имело какую-то связь с Тулуком. Надо поговорить с ним.

Сноп искр!

Его вдруг осенило. Узор, рисунок, идентифицирующий мастера-изготовителя! Сноп искр.

У Макки было такое чувство, будто он бежал несколько часов кряду и что его нервы истрепаны и измотаны до предела. Мозг превратился в желе, сквозь которое с трудом просачивались отдельные мысли. Мозг плавился и утекал, словно горячая цветная жидкость. Он вытечет из него, вылетит, словно сноп – сноп из…

Сноп из… из… из ИСКР!

Макки заговорил громче:

– Фэнни Мэй?

Тишина внутри пляжного мячика стала физически осязаемой. Это была равнодушная, ледяная, лишенная всяких эмоций тишина. Что-то выключилось, улетучилось, смолкло. По коже Макки побежали мурашки.

– Отвечай мне, Фэнни Мэй, – сказал он.

– S-глаз в отсутствии сам по себе, – произнес калебан.

Макки стало невыносимо стыдно, его охватило неотступное чувство вины. Это чувство лилось на него, захлестывало, переполняло и изливалось наружу. Какой же он грязный, отвратительный, скользкий, греховный, постыдный…

Он тряхнул головой. Почему он должен чувствовать себя виноватым?

А-а-а. Понимание пришло сразу и неожиданно. Эмоции приходили извне. От Фэнни Мэй?

– Фэнни Мэй, я понимаю, что ты не могла предотвратить это нападение. Я не обвиняю тебя, я все понимаю.

– Неожиданный узел соединения, – сказал калебан. – Ты перенимаешь.

– Я понимаю.

– Перенимаешь? Это понятие интенсивности знания? Осознание!

– Осознание, да, именно осознание.

Макки вновь обрел спокойствие, но это было спокойствие, больше похожее на оцепенение от утраты.

Он снова напомнил себе, что ему надо сообщить Тулуку нечто очень и очень важное, на грани жизни и смерти. Сноп искр. Но сначала надо было удостовериться в том, что безумный пан-спекки не вернется в следующее мгновение.

– Фэнни Мэй, – спросил он, – ты можешь помешать им снова воспользоваться S-глазом?

– Не помешать, а преградить, – поправил Макки калебан.

– Ты имеешь в виду, что можешь замедлить их проникновение?

– Объясни «замедлить».

– Нет, только не это, – простонал Макки. Он попытался сформулировать вопрос в понятной для калебана форме. Как бы это сказала сама Фэнни Мэй?

– Будет ли… – Он тряхнул головой: нет, не то. – Следующее нападение, оно находится в ближнем узле соединения или в дальнем?

– Последовательность нападений прервана, – ответил калебан. – Ты спрашиваешь о длительности в том виде, как ее воспринимают твои чувства. Я перенимаю это. Между узлами нападений длинные отрезки линии, это означает более интенсивную длительность для твоего восприятия времени.

– Интенсивная длительность, – пробормотал Макки. – Ну да.

Сноп искр, напомнил он себе. Сноп искр.

– Ты говоришь о том, что Чео использует S-глаз, – сказал калебан. – Расстановка распространяется на это место. Чео идет по пути, которым ты можешь следовать. Я перенимаю интенсивность и напряжение за Макки. Да?

Дальше по дороге, которой я могу следовать, подумал Макки. Он вдруг все понял. Что говорила Фэнни Мэй немного раньше: «Я посмотрю, как ты дойдешь! Я – S-глаз!»

Он осторожно перевел дух, чтобы это движение не нарушило ясность понимания.

Перенимание!

Он подумал о потребляемой на все это энергии – она огромна, она просто немыслима! «Я – S-глаз!» и «Самостная энергия – в бытии звездной массой!» Для того чтобы совершать то, что они делали в этом измерении, калебану требовалась энергия звездной массы. Она вдыхала бич! Она сама это сказала: они ищут здесь энергию. Калебан питается в этом измерении! Впрочем, без сомнения, что и в других измерениях тоже.

Макки подумал о тех «очищенных различиях», которыми должна была оперировать Фэнни Мэй для того, чтобы просто попытаться общаться с ним. Это было похоже на то, как если бы он сунул рот в воду и попытался поговорить с населяющими водоем бактериями.

Я должен был это понять, подумал Макки, когда Тулук что-то говорил об осознании того, где именно он «жил».

– Нам надо вернуться к самому началу, – сказал он.

– Для каждой сущности существует множество начал, – сказал калебан.

Макки только вздохнул в ответ.

Как раз в этот самый момент его и застал сеанс дальней связи. Вызывал Билдун.

– Я рад, что вы подождали с контактом, – сказал Макки, не отвечая на первые взволнованные вопросы Билдуна. – Вот что я хочу вам…

– Макки, что там у вас происходит? – упрямо повторил Билдун. – Погибло несколько охранников, появились какие-то сумасшедшие, на планете мятеж…

– Кажется, мне лично пока ничто не угрожает, – сказал Макки, – и, наверное, меня защищает Фэнни Мэй. Теперь слушайте меня. Времени у нас немного. Вызовите Тулука. У него есть прибор для определения образцов, возникающих в муках творчества. Он должен доставить этот прибор сюда – сюда, в сферу калебана… в пляжный мячик! Он должен сделать это быстро.

◊ ◊ ◊

Сами по себе государство и справедливость взаимно исключают друг друга. В любом обществе должна быть третья сила, которая позволит уравновесить их. Именно поэтому Бюро Саботажа иногда так и называют – третья сила.

(Из учебника для начинающих агентов БюСаба)

В сфере калебана стояла умиротворяющая тишина. Макки, прислонившись к изогнутой стене, мелкими глотками пил ледяную воду из термоса. При этом он внимательно следил за действиями Тулука, возившегося со своей аппаратурой.

– Как можно предотвратить нападение на нас во время работы? – спросил Тулук, укладывая светящуюся петлю на низкую подставку около ложки невидимого калебана. – Надо было сказать Билдуну, чтобы он прислал дополнительную охрану.

– Вроде тех, которые сейчас толпятся снаружи?

– Сюда уже прибыл новый отряд.

Тулук сделал какое-то движение, и петля увеличилась в диаметре вдвое.

– Они будут только мешать, – сказал Макки. – Кроме того, Фэнни Мэй сказала, что расстановка узлов в пространстве не подходит для Эбниз и она не может здесь появиться. – Он сделал еще один глоток воды. Температура в помещении была, как в парной, но сам пар отсутствовал.

– Расстановка в пространстве, – задумчиво произнес Тулук. – Именно из-за нее Эбниз промахнулась?

Он извлек из ящика с инструментами пульт длиной около метра, потом принялся вращать маховик на рукоятке пульта, и светящаяся петля стала сжиматься. Подставка под петлей зажужжала где-то на ноте до.

– Они промахнулись, потому что у меня есть любящий покровитель, – сказал Макки. – Не каждый сознающий может похвастаться тем, что его любит калебан.

– Что это такое вы пьете? – поинтересовался Тулук. – Это один из ваших напитков, уничтожающих рассудок?

– Вы очень забавный, – сказал Макки. – Долго еще вы собираетесь копаться в своих железках?

– Я не копаюсь. Разве вы не понимаете, что это не портативное оборудование и его надо настраивать?

– Ну, так настраивайте.

– Высокая температура в помещении сильно осложняет работу, – пожаловался Тулук. – Почему нельзя открыть порт?

– По той же причине, по какой я не пустил сюда охрану. Я хочу воспользоваться данным мне шансом без того, чтобы мне мешала толпа обезумевших, так называемых «сознающих» существ.

– Но здесь обязательно должно быть так жарко?

– С этим ничего не поделаешь, – сказал Макки. – Мы поговорили об этом с Фэнни Мэй.

– Поговорили?

– Да, о горячем воздухе.

– Ах, я понимаю, это шутка.

– Такое может случиться с каждым, – сказал Макки. – Я все время спрашиваю себя: когда мы видим звезду, это весь калебан или только его часть? Мне думается, что часть. – Он сделал еще глоток, обнаружив, что лед в термосе кончился. Тулук прав. Здесь чертовски жарко.

– Это странная теория, – заговорил Тулук. Он приглушил жужжание своего оборудования. В наступившей тишине стало слышно, что из ящика доносится тиканье. Это был далеко не мирный звук. Скорее казалось, что работает часовой механизм бомбы замедленного действия, отсчитывая последние мгновения.

Макки представил, что с каждым ударом этого невидимого метронома все сильнее заполняется плотный герметичный пузырь. Он расширяется… расширяется… до тех пор, пока не лопнет! Каждое следующее мгновение было чревато смертью. Тулук со своим странным пультом походил на волшебника, но то было извращение древнего колдовства: Тулук превращал золотые мгновения в смертоносный тусклый свинец. Да и форма его тела была странной: отсутствовал таз. Трубчатое тело уривов сильно раздражало Макки. Как же медленно они двигаются!

Проклятое тиканье.

Этот пляжный мячик калебана может стать последним пристанищем во вселенной, последним вместилищем разумной жизни. Но здесь нет ложа, в котором сознающее существо могло бы достойно упокоиться.

Уривы, впрочем, спят не в кроватях. Они отдыхают на особых подпорках, наклоненных под углом, а хоронят их в вертикальном положении.

У Тулука серая кожа.

Серая, как свинец.

Интересно, подумал Макки, если все кончится сейчас, то кто из них умрет последним? Чей вдох будет последним?

Макки слышал эхо собственных страхов. Слишком многое зависело от крохотных мгновений, каждое из которых могло оказаться последним.

Не будет ни музыки, ни смеха, ни бегающих детей…

– Ну вот, – произнес Тулук.

– Вы готовы? – спросил Макки.

– Сейчас буду готов. Почему калебан молчит?

– Потому что я попросил Фэнни Мэй поберечь силы.

– Что она говорит по поводу вашей теории?

– Она думает, что я постиг истину.

Тулук достал из ящика с инструментами маленький завиток и вставил в гнездо в основании светящегося кольца.

– Быстрей, быстрей! – нетерпеливо проговорил Макки.

– Ваши понукания не помогут, – сказал Тулук. – Например, я голоден. Я прибыл сюда, не прервав мой ежедневный пост, однако не тороплюсь, потому что могу ошибиться. И не жалуюсь.

– Вы не жалуетесь? – спросил Макки. – Хотите, я дам вам воды?

– Я пил воду два дня назад, – сказал Тулук.

– То есть нам не стоит побуждать вас к питью.

– Я не понимаю, какой рисунок вы хотите идентифицировать, – сказал Тулук. – У нас нет никаких записей о ремесленнике, чтобы адекватно сравнить…

– Это создал Бог, – сказал Макки.

– Не стоит шутить с божествами, – недовольно заметил Тулук.

– Вы верующий или просто хотите подстраховаться с помощью этих слов? – спросил Макки.

– Я уже упрекал вас за действия, которые могут оскорбить некоторых сознающих существ, – сказал Тулук. – Нам и так пришлось потрудиться, когда мы заполняли пропасть, разделяющую сознающих, и пытались при этом обойти вопросы религии.

– Ну, знаете, мы шпионили за Богом – или как его еще назвать – долгое время, – сказал Макки. – Поэтому теперь хотелось бы получить спектроскопический анализ этой штуки. Вы долго еще собираетесь возиться?

– Терпение, друг мой, терпение, – пробормотал Тулук. Он снова активировал пульт и помахал им возле светящегося кольца. Инструмент зажужжал, но теперь на более высокой ноте. Этот писк страшно действовал Макки на нервы. От него, казалось, болели зубы и зудела кожа. Чесалось и где-то внутри, куда было невозможно добраться рукой.

– Проклятая жара! – недовольно воскликнул Тулук. – Но почему калебан все же не может открыть люк?

– Я уже говорил, почему.

– Это не облегчит выполнение задачи!

– Знаете, – сказал Макки, – когда вы спасли меня в последний момент перед тем, как паленки едва меня не зарубил, помните? Сразу после этого вы сказали, что вступили в контакт с Фэнни Мэй и, кроме того, упомянули еще одну странную вещь.

– Да? – удивленно спросил Тулук. Выставив малую мандибулу, он принялся подкручивать винт настройки под светящимся кольцом.

– Вы сказали о том, что нечто находится там, «где вы жили». Вы помните?

– Я никогда этого не забуду, – Тулук всем своим трубчатым телом склонился над светящимся кольцом и оглянулся назад, не переставая водить пультом перед кольцом.

– Где это было? – спросил Макки.

– Что было где?

– Где вы жили!

– Ах, это! Для описания этого не существует слов.

– Но вы постарайтесь.

Тулук выпрямился и посмотрел на Макки:

– Это как если бы я был пылинкой в огромном море… и ощущал тепло и дружелюбие доброго великана.

– Этот великан – калебан?

– Конечно.

– Я тогда подумал именно об этом.

– Я не могу отвечать за погрешности в работе моего инструмента, – сказал Тулук. – Но мне думается, что настроить его лучше я уже не смогу. Стены здесь испускают какие-то странные лучи. Если бы в моем распоряжении было несколько дней, если бы были глушители и экран, я смог бы лучше настроить аппаратуру. Но у меня нет времени, и я не могу ручаться за точность.

– Но вы сможете сделать спектроскопический анализ?

– О да.

– Тогда, наверное, мы успеем, – произнес Макки.

– Успеем что?

– Успеем до попадания узла соединения в верную точку пространства.

– А-а-а, вы имеете в виду бичевание и зеленые искры?

– Да, именно это я и имею в виду.

– А вы не могли бы сделать это сами… бичевать калебана… но не сильно?

– Фэнни Мэй говорит, что это не сработает. Это должно быть сделано со злобой и с насилием… с намерением породить интенсивную противоположность любви… В противном случае это не сработает.

– О, как это странно. Знаете, Макки, дайте мне, пожалуй, воды, все-таки здесь очень жарко.

◊ ◊ ◊

Каждый разговор – это уникальная джазовая композиция. Некоторые более приятны для слуха, некоторые менее, но не это является мерилом их важности.

(Комментарий лаклака)

Раздался резкий звук – такой звук издает пробка, вылетающая из бутылки игристого вина. Давление воздуха в сфере немного упало, и Макки овладело состояние, близкое к панике. Он представил, что Эбниз каким-то образом удастся открыть люк в пустоту космического пространства, которое высосет из сферы весь воздух. Физики, правда, утверждали, что это невозможно, что поток газа, задержанный регулирующим барьером люка перескока, сожмется и заблокирует отверстие. Макки подозревал, что физики притворяются, будто знают все о феномене S-глаза.

Задумавшись, он сначала не заметил появление портала. Его плоскость располагалась горизонтально, непосредственно над ложкой калебана.

Из отверстия стремительно выдвинулась рука паленки с бичом и нанесла удар туда, где угадывалось неприсутствие калебана. Посыпались зеленые искры.

Тулук, склонившийся над своими приборами, взволнованно воскликнул что-то неразборчивое.

Рука паленки метнулась назад и застыла на месте.

– Еще! Еще!

Голос, раздавшийся снаружи, несомненно, принадлежал Чео.

Паленки нанес следующий удар, потом еще один.

Макки поднял лучемет, одновременно следя за Тулуком и бичом. Получил ли Тулук все необходимые данные? Неизвестно, сколько еще ударов сможет выдержать калебан.

Бич снова ударил. Взметнулись и упали зеленые искры.

– Тулук, данных достаточно? – крикнул Макки.

Рука с бичом скрылась в люке.

В помещении воцарилась странная тишина.

– Тулук? – прошипел Макки.

– Думаю, я получил все, что нужно, – сказал Тулук. – Запись качественная. Правда, я не поручусь за сравнение и идентификацию.

В этот момент Макки понял, что тишина в сфере обманчива. Стук и вибрация инструментов Тулука служили фоном для голосов, доносившихся из-за люка перескока.

– Эбниз? – окликнул Макки.

Отверстие раскрылось на три четверти, и в нем появилось лицо Эбниз. Левый висок и щеку пересекал багровый кровоподтек. Серебристая петля сжимала горло женщины, а конец петли держала сильная рука пан-спекки.

Макки видел, что Эбниз борется с яростью, от которой, казалось, вот-вот готовы были лопнуть жилы. Лицо ее то бледнело, то наливалось кровью. Губы были сжаты в узкую полоску. Из каждой поры сочилась жажда насилия.

Она заметила Макки.

– Ты видишь, что ты наделал? – закричала она.

Макки в изумлении отпрянул от стены и приблизился к люку перескока.

– Что я сделал? Похоже, что это сделал Чео!

– Это твоя вина!

– О, как я, оказывается, умен!

– Я старалась быть благоразумной, – прохрипела она. – Я пыталась помочь тебе, спасти тебя. Но нет! Ты обошелся со мной, как с преступницей. Это твоя благодарность.

Она провела рукой по ошейнику, сдавившему ее горло.

– ЧТО Я СДЕЛАЛА, ЧТОБЫ ЗАСЛУЖИТЬ ЭТО?

– Чео! – окликнул Макки пан-спекки. – Что она сделала?

Откуда-то сзади раздался голос Чео:

– Скажи ему, Млисс.

Тулук, не обращавший внимания на эту оживленную беседу и возившийся с приборами, обернулся к Макки.

– Замечательно! – сказал он. – Просто замечательно.

– Скажи ему! – заорал Чео на упрямо молчавшую Эбниз.

Эбниз и Тулук заговорили одновременно. Макки воспринял этот гомон как бессмысленный шум: «Тымежзвездныйутопилконтактмассполныйубилиз…»

– Заткнитесь! – заорал Макки.

Эбниз умолкла, но Тулук, как ни в чем не бывало, продолжал говорить:

– … это делает вполне определенным отсутствие ошибки в суждении о картине спектра поглощения. Да, это начало. Ничто больше не даст нам такого рисунка.

– Но какая это звезда? – спросил Макки.

– Вот это вопрос, – ответил Тулук.

Чео оттолкнул Эбниз в сторону, занял ее место в отверстии люка, посмотрел на Тулука и его инструменты.

– Что все это значит, Макки? Еще один способ помешать нашим паленки? Или ты вернулся, чтобы снова получить колечко на шею?

– Мы узнали одну вещь, которая, скорее всего, заинтересует и тебя, – сказал Макки.

– Что такого мог узнать ты, что заинтересует меня?

– Скажите ему, Тулук, – произнес Макки.

– Фэнни Мэй каким-то образом существует в тесной связи со звездной массой, – сказал Тулук. – Возможно, что она и есть звездная масса – по крайней мере, насколько это касается нашего измерения.

– Не измерения, – поправил его калебан. – Волны.

Голос Фэнни Мэй едва достиг сознания чрезвычайного агента, но слова ее сопровождались таким всплеском страдания, что Макки подался вперед, а Тулук вздрогнул.

– Ч-что эт-то б-было? – заикаясь спросил Тулук.

– Спокойно, спокойно, – предостерег его Макки. Он видел, что Чео нисколько не тронула эта волна эмоций. Во всяком случае, лицо пан-спекки осталось бесстрастным.

– Скоро мы идентифицируем Фэнни Мэй, – сказал ему Макки.

– Идентичность, – произнес калебан, на этот раз с большей силой и с ледяным спокойствием, свободным от всяких эмоций. – Идентичность – это уникальное самосознающее качество, имеющее отношение к самоназванию, к ощущению собственного места в мире и к самовыражению. Ты еще не ухватил, Макки. Ты ухватил термин? Моя самость перенимает твой временной узел.

– Ухватил? – переспросил Чео и плотнее затянул ошейник на горле Эбниз.

– Это обычная старинная идиома, – сказал Макки. – Думаю, что Эбниз тоже ее ухватила.

– О чем вы, вообще, говорите? – спросил Чео.

Тулук решил, что вопрос обращен к нему.

– Каким-то образом, – заговорил он, – калебаны проявляются в нашей вселенной в виде звезд. У каждой звезды есть свой пульс, определенный уникальный ритм, нигде больше не повторяющаяся индивидуальность. Мы смогли записать рисунок ритма Фэнни Мэй. Мы попробуем теперь проанализировать этот ритм, чтобы идентифицировать ее как конкретную звезду.

– И вы воображаете, что эта дурацкая теория может меня заинтересовать? – высокомерно отозвался Чео.

– Для тебя же лучше ею заинтересоваться, – невозмутимо произнес Макки. – Теперь это уже не просто теория. Ты-то воображаешь, что сидишь в безопасной норе. Все, что ты хочешь – это уничтожить Фэнни Мэй; это, по твоей мысли, уничтожит и всю вселенную и оставит тебя и твоих сообщников в живых как единственных сознающих на свете, не так ли? Я правильно тебя понимаю? О, должен тебя предупредить, что ты очень сильно ошибаешься.

– Калебаны не лгут, – злобно огрызнулся Чео.

– Но мне кажется, что и они могут ошибаться, – возразил Макки.

– Умножение единичных путей, – сказал калебан.

Макки вздрогнул от ледяного холода, исходящего от калебана.

– Если наша непрерывность разорвется, Эбниз и ее друзья останутся существовать дальше? – спросил он.

– Это другие схемы с коротким пределом расширенных соединений, – ответил калебан.

Макки ощутил, как в желудок проникает ледяная волна. Тулук трясся, лицевая щель попеременно то открывалась, то закрывалась.

– Это было достаточно внятное объяснение, не так ли? – спросил Макки. – Вы немного изменитесь, но не сможете долго жить после гибели вселенной. Надолго вы нас не переживете.

– Отсутствие разветвлений, – произнес калебан.

– Не будет потомства, – перевел Макки.

– Это дешевый трюк! – рявкнул Чео. – Она лжет!

– Калебаны не лгут, – напомнил ему Макки.

– Но они могут ошибаться, – отпарировал Чео.

– Правильная ошибка может не оставить и камня на камне от вашего плана, – сказал Макки.

– Я все же попытаю счастья, – сказал Чео, – а вы можете попробовать…

Люк перескока исчез.

– S-глаз трудно удержать, – сказал калебан. – Тебе трудно ухватить это? Требуется более интенсивная энергия. Ты ухватил?

– Я понял, – ответил Макки, – и все ухватил.

Он рукавом вытер со лба пот.

Тулук выставил свою длинную мандибулу и взволнованно взмахнул ею.

– Холод, – произнес он. – Холод, холод, холод.

– Думаю, что жизнь Фэнни Мэй висит на тонкой ниточке, – сказал Макки.

По туловищу Тулука пробежала рябь от глубокого вдоха, сделанного всеми его тремя наружными легкими.

– Не стоит ли нам доставить эти записи в лабораторию? – спросил он.

– Звездная масса, – задумчиво и тихо произнес Макки. – Представь себе это. Все, что мы видим здесь… этот кусок пустоты, какого-то ничто.

– Сюда ничего не кладется, – сказал калебан. – Если моя самость положит что-то сюда, то растворит тебя. Макки перестает быть в присутствии моей самости.

– Вы ухватили это, Тулук? – спросил Макки.

– Ухватил? Ах да. Кажется, она говорит, что не может сделать себя видимой для нас, потому что это нас убьет.

– Я тоже так ее понял, – сказал Макки. – Давайте вернемся назад и примемся за поиск сравнений.

– Вы бесцельно тратите вещество, – сказал им калебан.

– И что теперь? – спросил Макки.

– Бичевание приближается, и моя самость прервется, – сказал калебан.

Макки усилием воли подавил дрожь.

– Насколько оно далеко, Фэнни Мэй?

– Отсчет времени в единичном измерении для меня труден, Макки. На вашем языке это называется «скоро».

– Совсем скоро? – спросил Макки и затаил дыхание.

– Ты спрашиваешь о непосредственной интенсивности? – поинтересовался калебан.

– Вероятно, да, – прошептал Макки.

– Вероятность, – заговорил калебан. – Необходимость энергии для того, чтобы самость продолжилась. Бичевание… не непосредственно.

– Значит, скоро, но не прямо сейчас, – сказал Тулук.

– Она говорит, что может перенести не больше одного бичевания, и оно будет последним, – сказал Макки. – Надо двигаться. Фэнни Мэй, есть ли доступный для нас люк перескока?

– Доступен, Макки. Иди с любовью.

Еще одно бичевание, подумал Макки, помогая Тулуку упаковать инструменты. Но почему бичевание смертельно для калебана? Почему именно бичевание, в то время как другие формы энергии не причиняют калебанам ощутимого вреда?

◊ ◊ ◊

Чаще всего к абстракциям прибегают для того, чтобы скрыть противоречия. Как было доказано, процесс абстрагирования может быть бесконечным.

(«Культурное отставание», неопубликованное сочинение Джорджа К. Макки)

Через некоторый, точно не определенный период времени, но очень скоро, калебан подвергнется бичеванию и умрет. Эта безумная вероятность очень скоро могла стать апокалиптической реальностью, которая положит конец сознающим существам вселенной.

Не скрывая глубокой печали, Макки стоял в личной лаборатории Тулука, остро ощущая присутствие снующих вокруг охранников.

«Иди с любовью».

На компьютерной консоли над столом Тулука светились и издавали прерывистые звуки разнообразные индикаторы.

Даже если им удастся идентифицировать звезду Фэнни Мэй, то что они будут делать с этим знанием? – без устали спрашивал себя Макки. Похоже, Чео победит. Они не смогут его остановить.

– Возможно ли, – заговорил Тулук, – что калебаны создали вселенную? Не является ли вселенная их «садовым участком»? Я помню, как Фэнни Мэй сказала, что растворит нас своим присутствием.

Он оперся локтями на стол, убрав мандибулы. Лицевая щель была раскрыта ровно настолько, чтобы позволить уриву говорить.

– Почему этот проклятый компьютер так медлит? – не выдержав напряжения, воскликнул Макки.

– Пульсовые задачи – самые трудные, Макки. Сравнение требует специального программирования. Но вы не ответили на мой вопрос.

– У меня нет ответа! Надеюсь, что те тупицы, которых мы оставили в мячике, знают, что надо делать.

– Они будут делать то, что вы им приказали, – укоризненно ответил Тулук. – Вы странное сознающее существо, Макки. Мне говорили, что вы были женаты пятьдесят раз. Это некультурно, обсуждать такие вещи?

– Я не смог найти женщину, которая смогла бы ужиться с чрезвычайным агентом саботажа, – пробурчал Макки. – Нас очень трудно любить.

– Но калебан тебя любит.

– Она не знает, что мы понимаем под словом «любовь»! – Он энергично тряхнул головой. – Мне надо было остаться в мячике.

– Наши люди костьми лягут между калебаном и нападающими, – сказал Тулук. – Вы можете назвать это любовью?

– Это инстинкт самосохранения, – огрызнулся Макки.

– Уривы верят, что вся любовь – это воплощение инстинкта самосохранения, – сказал Тулук. – Наверное, это понимает и калебан.

– Ха!

– Это вероятность, Макки, но, наверное, ты никогда не задумывался о самосохранении, а значит, никогда по-настоящему не любил.

– Слушайте, перестаньте отвлекать меня всякой ерундой!

– Терпение, Макки, терпение.

– Он говорит мне о терпении!

Макки не мог спокойно стоять на месте; он мерил шагами лабораторию, и охранники увертывались от него. Он вернулся к Тулуку и склонился над ним.

– Чем питаются звезды?

– Звезды? Звезды не питаются.

– Она здесь что-то вдыхает и чем-то питается, – угрюмо и настойчиво сказал Макки, кивнув самому себе. – Водород.

– Что такое?

– Питается водородом, – повторил Макки. – Если мы сумеем достаточно широко открыть люк перескока… Где Билдун?

– Он встречается с представителями Конфедерации сознающих, чтобы обсудить чрезвычайную меру в отношении стедионских мастеров красоты. Есть также вероятность того, что тапризиоты бегут. Правительствам не нравится наш образ действий, Макки. Билдун сейчас пытается спасти вашу шкуру… впрочем, и свою тоже.

– Но в природе полно водорода, – сказал Макки.

– Какая связь между водородом и люком перескока?

– Впустить холод и погасить лихорадку, – загадочно произнес Макки.

– Я не понимаю, что за чушь вы несете, Макки! Вы принимаете гневин и нормализаторы?

– Да, я их горстями ем!

Компьютер издал чавкающий звук и выплюнул ряды символов, постепенно обретающих четкий, читаемый вид. Макки с жадностью прильнул к данным.

– Фиона, – сказал Тулук, заглянув через плечо Макки.

– Это звезда в созвездии Плеяды, – сказал Макки.

– Мы называем ее Дрнилл, – сказал Тулук. – Видите уривские символы в третьем ряду? Дрнилл.

– Есть сомнения в идентификации?

– Шутите!

– Нужен Билдун! – прошипел Макки. – Мы должны попробовать!

Он резко развернулся на каблуках и бросился прочь из лаборатории, уворачиваясь, чтобы не столкнуться с помощниками Тулука. Тот бросился за ним, обежав ряд охранников.

– Макки! – окликнул Тулук. – Куда вы?

– К Билдуну, а потом назад – к Фэнни Мэй!

◊ ◊ ◊

Невозможно переоценить значение самодисциплины на индивидуальном уровне.

(Из руководства для агентов БюСаба)

Ничто не может его остановить, подумал Чео.

Млисс может умереть через несколько минут, задохнувшись в резервуаре мастеров красоты, куда запер ее Чео. Другие существа, оставшиеся на планете-убежище, так или иначе последуют за ним. Он станет властелином S-глаза, он возьмет в свои руки бразды правления вселенной.

Чео находился в своей квартире. Рядом с ним была панель управления S-глазом. За окнами стояла ночь, но все на свете относительно, напомнил себе пан-спекки с замороженным эго. Скоро займется рассвет над тем местом, где покоится сфера калебана, сотрясаясь от ударов прибоя на планете Сердечность.

Это будет последний рассвет для калебана… рассвет, после которого наступит разрыв непрерывности. Этот рассвет ознаменует наступление вечной ночи для планет, деливших вселенную с обреченным калебаном.

Пройдет всего несколько минут, и эта планета прошлого, где он сейчас находится, достигнет нужного узла соединения с Сердечностью. И тогда паленки, ждущий сигнала, отправится в путь и сделает то, что ему приказано.

Чео потер шрам на лбу.

Не будет больше пан-спекки, показывающих на него пальцами и обзывающих его своими призрачными голосами. Никогда не возникнет угрозы для эго, которое он сохранил исключительно для себя.

Теперь его не остановит никто.

Млисс не очнется от смерти и тоже не сможет встать на его пути. Наверное, она уже задохнулась, погибла от недостатка кислорода, которого не было и не могло быть в баке.

Да, и еще этот глупец Макки. Чрезвычайный агент саботажа. Да, он ускользнул от смерти и доставил несколько неприятностей, но и он не сможет остановить апокалипсис.

Осталось ждать всего несколько минут.

Чео бросил взгляд на панель управления S-глазом. Стрелка двигалась так медленно, что невозможно было уловить какие-либо изменения, если непрерывно смотреть на нее. Но она, тем не менее, двигалась.

Он стремительно подошел к двери, поймав вопросительный взгляд паленки, и вышел на балкон. Луны не было, но небо усеяли незнакомые пан-спекки созвездия. Млисс выбрала странную планету, мир которой был наполнен осколками древней истории Земли с ее необычной эзотерикой и анахронизмами, сохранившимися в веках.

Да, кстати, о звездах. Калебан уверял, что здесь не существует других планет… но здесь были звезды. Если, конечно, это звезды. Может быть, это облака светящихся газов, размещенные калебаном по капризу Млисс.

Чео вдруг понял, что это будет очень одинокое место после того, как погибнет вся остальная вселенная. Некуда будет бежать из-под этого звездного неба, которое вечно будет напоминать ему о Млисс.

Но здесь будет безопасно. Никто не станет его преследовать, потому что в природе перестанут существовать преследователи.

Как терпеливо ждет паленки его приказа, держа свисающий бич в единственной руке. Какой анахронизм это примитивное оружие! Но оно работает! Без этой дикой привязанности Млисс, без ее извращенных желаний они никогда бы не узнали о таком странном оружии, никогда бы не нашли эту планету и способ ее вечной изоляции.

Чео доставляло наслаждение слово «вечно». Это было очень длительное время. Возможно, слишком длительное. Эта мысль беспокоила. Одиночество… навечно…

Он отогнал мысли прочь и еще раз взглянул на панель S-глаза. Стрелку отделял от нужного деления едва заметный промежуток. Сейчас линии совпадут.

Не глядя на стрелку, не глядя ни на что конкретно, Чео просто ждал. Ночь за перилами балкона была полна запахов, собранных Млисс, – запах экзотических цветов, мускусный едкий запах редких форм жизни, эманации бесчисленного множества биологических видов, которых Млисс собрала на своем Ковчеге.

Ковчег. Какое странное имя она выбрала для этого места. Наверное, он изменит название… потом. Колыбель? Нет! Это слово будило слишком болезненные ассоциации.

Почему не будет никаких других планет? – подумал Чео. Наверняка калебан мог обеспечить их и другими планетами. Но Млисс не стала их заказывать.

Тончайший промежуток отделял теперь стрелку от границы узла соединения.

Чео вернулся в комнату и позвал паленки.

Черепаший силуэт зашевелился, двинулся с места и переместился ближе к Чео. Черепаха с вожделением смотрела на хозяина. Эти паленки обожают насилие…

Чео внезапно ощутил в душе страшную пустоту, но пути назад не было. Он положил на панель управления свою руку – руку гуманоида. Эта рука тоже будет напоминать ему о Млисс. Он повернул рукоятку. Она показалась ему до странности чужеродной, но он заглушил все свои сожаления, все свое беспокойство, сосредоточившись на стрелках.

Они слились в одну линию, и Чео открыл люк перескока.

– Пора! – скомандовал он паленки.

◊ ◊ ◊

Кто воспринимает реальность через призму слов, тот живет в мире сновидений.

(Поговорка уривов)

Макки слышал, как пан-спекки отдал команду, и в стене сферы калебана стремительно возник портал люка перескока. Отверстие заняло значительную часть стены, залив пурпурный полумрак ярким дневным светом, в лучах которого резко выделялись две фигуры – паленки и пан-спекки, Чео.

Раструб стал расширяться, принимая угрожающие размеры и поглощая и без того тесное пространство. Энергия, выделявшаяся по краям воронки, расшвыряла в стороны солдат, охранявших сферу. До того, как они успели прийти в себя, в отверстие просунулась рука паленки с бичом и нанесла первый удар.

Макки затаил дыхание, когда вокруг калебана возник огромный сноп зеленых и золотистых искр. Золотистых! Бич опустился еще раз. Еще больше искр, которые сверкали, падали на пол и гасли.

– Стойте! – крикнул Макки охранникам, которые пришли в себя и приготовились к атаке. Макки не хотел новых потерь в случае непредвиденного закрытия люка перескока. Солдаты нерешительно остановились.

Паленки снова опустил бич.

Искры вспыхнули и погасли.

– Фэнни Мэй! – окликнул калебана Макки.

– Я отвечаю, – произнес калебан. Макки ощутил, что его бросило в жар, но эмоция в голосе была безмятежной и успокаивающей… и очень мощной.

Охрана все еще колебалась; внимание охранников металось между Макки и рукой паленки, продолжающего свою злобную игру с бичом. После каждого удара помещение сферы усеивали золотистые искры.

– Расскажи мне о своей субстанции, Фэнни Мэй, – попросил Макки.

– Моя субстанция растет, – ответил калебан. – Вы даете мне энергию и доброту. Я возвращаю любовь за любовь и любовь за ненависть. Ты даешь мне для этого силы, Макки.

– Расскажи мне о разрыве непрерывности, – сказал Макки.

– Разрыв отдалился! – В голосе калебана слышалось воодушевление. – Я не вижу узла соединения для разрыва! Мои коллеги вернутся в любви.

Макки облегченно вздохнул. Все работало. Но каждое слово калебана дышало невыносимым жаром – впрочем, и это тоже было свидетельством успеха. Макки промокнул потный лоб.

Бич продолжал подниматься и падать.

– Сдавайся, Чео! – крикнул Макки. – Ты проиграл. – Он посмотрел на Чео через отверстие люка. – Мы кормим ее быстрее, чем вы истощаете ее вещество.

Чео отдал приказ паленки. Рука с бичом исчезла.

– Фэнни Мэй! – позвал калебана пан-спекки.

Ответа не было, но Макки уловил волну жалости.

Неужели она жалеет Чео? – с удивлением подумал Макки.

– Я приказываю тебе отвечать мне, калебан! – проревел Чео. – Твой хозяин велит тебе подчиняться!

– Я подчиняюсь только держателю контракта, – ответил калебан, – а у тебя нет соединения с держателем контракта.

– Она приказала тебе подчиняться мне!

Макки перестал дышать, ожидая момента, когда надо будет действовать. Все должно быть исполнено с прецизионной точностью. Один раз, в виде исключения, калебан выразился по этому поводу очень ясно. В смысле сообщения практически не было сомнений. «Эбниз вбирает в себя все линии своего мира». Именно это сказала Фэнни Мэй, и суть сказанного казалась Макки совершенно прозрачной. Когда Фэнни Мэй призовет Эбниз… должно совершиться жертвоприношение. Эбниз придется умереть, и ее мир умрет вместе с ней.

– Твой контракт! – продолжал настаивать Чео.

– Новая интенсивность отклоняет контракт, – сказал калебан. – На этом новом отрезке ты должен называть меня Фионой. Это имя любви, которое я приняла от Макки. Фиона…

– Макки, что ты сделал? – требовательно спросил Чео. Он положил руку на панель управления S-глазом. – Почему она не реагирует на бичевание?

– Она никогда по-настоящему не реагировала на бичевание, – ответил Макки. – Она реагировала на насилие и ненависть, которые шли рука об руку с бичеванием. Бич служил лишь своего рода фокусирующим инструментом. Он помещал все насилие и всю ненависть в единственный уязвимый…

– … узел, – подсказал калебан. – Уязвимый узел.

– И это лишало ее энергии, – снова заговорил Макки. – Она производит эмоции с помощью энергии, ты же знаешь. Это требует много пищи. Она сама – почти чистая эмоция, чистое творение, и именно на этом творении держится вся вселенная, Чео.

Где Эбниз? – подумал Макки.

Чео сделал знак паленки, но передумал, когда Макки сказал:

– В этом нет никакой пользы, Чео. Мы кормим ее быстрее, чем вы извлекаете энергию.

– Кормите ее? – Чео наклонил свою обезображенную рубцом голову и в упор уставился на Макки.

– Мы открыли в космосе гигантский люк перескока, – сказал Макки. – В этот люк мы набираем свободный водород и направляем его непосредственно в тело Фионы.

– Что это еще за Фиона? – спросил Чео.

– Это звезда, которой на самом деле является этот калебан, – ответил Макки.

– Что ты несешь?

– А ты еще не догадался? – спросил Макки. Он сделал едва заметный знак охране. Эбниз до сих пор не показывалась. Наверное, Чео куда-то ее спрятал. Это меняло ситуацию, и действовать теперь приходилось в соответствии с запасным планом – с поправкой на непредвиденную случайность. Надо было попытаться провести сознающее существо через люк перескока.

Охранники, повинуясь знаку Макки, начали перемещаться ближе к отверстию люка. Каждый держал наготове лучемет.

– О чем я не догадался? – спросил Чео.

Надо постоянно отвлекать его внимание, подумал Макки.

– В нашей вселенной калебаны проявляют себя разными путями и способами, – заговорил он. – Есть звезды, солнца, на самом деле являющиеся питающими устьями. Они создали такие вот пляжные мячики, которые, вероятно, нужны для того, чтобы защитить нас. Одновременно они представляют собой вместилище говорящего воплощения. Но даже амортизирущая сила сферы не может сдержать всю энергию речи калебана. Вот почему здесь так жарко.

Макки посмотрел на сжимающееся кольцо охраны. Солдаты продвигались все ближе и ближе к отверстию люка. Хвала всем богам вселенной, что Чео сделал отверстие таким большим!

– Звезды? – спросил Чео.

– Этот конкретный калебан был идентифицирован, – сказал Макки, – и оказался звездой Фионой из созвездия Плеяды.

– Но… эффект S-глаза…

– Звездного глаза, – сказал Макки. – Во всяком случае, я так понимаю это сокращение. Вероятно, я прав только отчасти, но Фиона подтверждает, что она и существа ее вида заподозрили правду еще во время первых попыток общения с сознающими существами.

Чео недоверчиво покачал головой:

– Люки перескока…

– Питаются энергией звезд, – сказал Макки. – Мы с самого начала понимали, что для подобного расщепления пространства нужна звездная энергия. Тапризиоты дали нам подсказку, когда говорили о погруженности и пересечении соединительных узлов калебанов с…

– Ты несешь вздор, – зарычал Чео.

– Несомненно, – с готовностью согласился Макки. – Но этот вздор управляет реалиями нашей вселенной.

– Ты думаешь, что отвлек меня от действий твоей охраны, пока она готовится к нападению? – сказал Чео. – Сейчас я покажу тебе иную реальность твоей вселенной! – Он повернул рукоятку на панели управления люком перескока.

– Фиона! – крикнул Макки.

Отверстие люка начало надвигаться на него.

– Я отвечаю Макки, – произнес калебан.

– Останови Чео, – сказал Макки. – Ограничь его передвижения.

– Он сам ограничит свои передвижения, – сказал калебан. – Чео разрывает непрерывность соединения.

Отверстие люка продолжало двигаться в направлении Макки, но теперь он видел, что у Чео возникли трудности с пультом управления. Макки успел увернуться в сторону, и люк проскочил мимо него.

– Останови его! – снова крикнул Макки.

– Чео остановится сам, – упорно твердил калебан.

Макки уловил в словах калебана волну сочувствия.

Отверстие люка повернулось вокруг своей оси и снова двинулось к Макки – на этот раз немного быстрее.

Макки вильнул в сторону, сбив с ног нескольких солдат. Почему эти тупицы не пытаются проникнуть в отверстие? Боятся, что их разрежет пополам? Он собрался с духом и приготовился нырнуть в зев люка при следующем его приближении. Сейчас Чео поглощен мыслью о страхе, который внушает. Он не ожидает нападения от тех, кто его боится. Макки попытался проглотить слюну, но горло пересохло. Он понимал, что ему предстоит. Вязкая масса воронки люка спровоцирует задержку, так что у Чео будет достаточно времени. В лучшем случае Макки лишится обеих ног. Но он сумеет протащить сквозь люк лучемет, и Чео умрет. Если повезет и удастся обнаружить Эбниз, то умрет и она.

Отверстие люка снова двинулось к Макки.

Он бросился вперед, но столкнулся с охранником, который тоже решился атаковать противника. Оба растянулись на полу, и люк скользнул над ними.

Макки отчетливо увидел торжествующее лицо Чео, который яростно крутил рукоятки, потом услышал, как треснул рычаг управления, и люк перестал существовать.

Кто-то дико закричал.

Макки несказанно удивился, обнаружив себя стоящим на четвереньках на полу сферы калебана. Сохраняя это неудобное положение, он позволил своей памяти воссоздать запечатленный в ней образ Чео, каким он видел его в последний раз: призрачный образ, туманная субстанция, видимая сквозь пан-спекки, и эта видимая субстанция была внутренним пространством пляжного мячика.

– Разрыв непрерывности растворил контракт, – сказал калебан.

Макки медленно поднялся на ноги.

– Что все это значило, Фиона?

– Утверждение того факта, что связь интенсивности и истины существовала только для Чео и его товарищей, – ответил калебан. – Самость не может дать Макки смысл субстанции другого существа.

Макки согласно кивнул.

– Эта вселенная Эбниз была ее собственным творением, – пробормотал он. – Фикцией ее воображения.

– Объясни, что такое фикция, – сказал калебан.


В тот момент, когда умерла Эбниз, Чео ощутил, как постепенно начинает растворяться вещество вокруг и внутри него самого. Стены, пол, панель управления S-глазом, потолок, весь мир – все обращалось в небытие. Он чувствовал, как суета его существования поглощается одним-единственным очищающим моментом. В какой-то миг ему показалось, что он сливается воедино с тенями паленки и с другими, более отдаленными островками движения в том месте, о каком мистики его биологического вида не осмеливались даже задумываться. Наверное, это было то место, которое познали древние индусы или буддисты, – место обитания майя, место иллюзий, бесформенной пустоты, не имеющей никаких качеств.

Этот момент промелькнул с головокружительной быстротой, и бытие Чео прекратилось. Или можно было сказать, что он разорвался внутренне, чтобы слиться с придуманным миром, – ведь в конце концов никто не может дышать иллюзией или пустотой.

Досадийский эксперимент

В память о Малышке —

она, как никто, умела радоваться жизни


◊ ◊ ◊

Когда калебаны впервые прислали нам свои гигантские пляжные мячики и через них предложили использовать люки перескока, с помощью которых люди смогли совершать межзвездные путешествия, многие в Конфедерации сознающих начали тайно эксплуатировать этот дар по-своему. Теневое правительство и некоторые не самые лучшие представители говачинского народа сумели разглядеть то, что сегодня очевидно для всех: энергия мгновенных перемещений в беспредельном пространстве вселенной позволяет изолировать и подчинять множество планет и народов.

Это наблюдение было сделано в самом начале досадийского эксперимента, задолго до того, как чрезвычайный агент саботажа Джордж К. Макки обнаружил, что видимые звезды нашей вселенной являются либо калебанами, либо проявлениями калебанов в пространстве Конфедерации сознающих (см. «Жертвенную Звезду», в которой в художественной форме описано это открытие Макки).

Здесь уместно добавить, что Макки, работая на Бюро Саботажа, идентифицировал калебана по имени Фэнни Мэй как видимую звезду Фиону из созвездия Плеяд. Открытие феномена Фионы – Фэнни Мэй – подогрело интерес к вопросу о калебанах, что и послужило толчком к началу досадийского эксперимента, который, по мнению многих, стал наиболее отвратительным примером манипуляции одних сознающих другими за всю историю Конфедерации. Определенно, это был самый масштабный психологический эксперимент из всех, каким были подвергнуты мыслящие существа, причем принцип информированного согласия на участие в эксперименте соблюдался далеко не всегда.

(Первый публичный отчет о «Суде над судьями»)

◊ ◊ ◊

Справедливость и правосудие принадлежат тем, кто объявляет себя справедливыми, но пусть справедливые помнят, что возмездие порой приводит к новой несправедливости, запуская кровавый, неумолимый маховик мщения.

(Говачинский афоризм)

– Почему ты так холоден и механистичен в своих человеческих отношениях?

Джордж К. Макки решил обдумать этот вопрос калебана позднее. Не пыталась ли Фэнни Мэй таким способом подготовить его к расследованию досадийского эксперимента и к тем испытаниям, какие оно могло на него навлечь? В то время Макки и слыхом не слыхивал ни о какой Досади, а принуждение к коммуникационному трансу и обвинительный тон Фэнни Мэй помешали его размышлениям.

Размышления, между тем, были достаточно мучительными. Макки не нравилось, что он рискует стать объектом изучения калебаном человека. Он всегда считал именно этого калебана своим другом – если, конечно, допустить, что другом может быть сущность, видимым воплощением которой в сознающей вселенной является желтая звезда четвертой величины. Ее можно наблюдать по ночам из окна Главного Центра – штаб-квартиры Бюро Саботажа. Есть и еще одно неизбежное неудобство в общении с калебаном – погружение в судорожный транс, когда слова собеседника начинают звучать в голове, минуя уши.

Он чувствовал себя неуверенно: не пыталась ли Фэнни Мэй поведать ему что-то, что лежало за пределами смысла сказанных слов?

Когда регуляторы погоды сокращали продолжительность вечерних дождей, Макки любил выходить в парк, который БюСаб арендовал специально для своих сотрудников в Главном Центре. Как чрезвычайный агент, Макки имел неограниченный доступ в парк, где он любил освежить мысли прохладым ветерком после дождя.

Парк занимал около тридцати гектаров. Он раскинулся среди многочисленных зданий Бюро своими густыми зарослями, прорезанными многочисленными широкими тропами, которые вились между растениями, свезенными сюда со всей обитаемой видимой вселенной. Никаких секторов для прогулок представителей тех или иных видов сознающих существ здесь не было. Секторы были предусмотрены лишь для растений, которым требовались одинаковые условия и уход. Гигантские копьевидные сасакские сосны занимали холм, обрамленный насыпями, обсаженными деревьями Флейм-Бриара с Рудирии. Были здесь просторные лужайки, и потайные полянки, и обширные зеленые участки, которые были вовсе не лугами, а скоплениями хищных летучих листьев, слегка притопленных под тонким слоем едкого раствора.

Цветы с радужно переливавшимися каплями дождя в чашечках неизменно привлекали внимание Макки, занимая его настолько, что он переставал замечать все остальное. Здесь находилось единственное растение лилии Гросса, в два раза превышающей рост Макки и отбрасывающей длинную тень на плетеный синий ковер сиринги с ее миниатюрными цветками, которые то смыкали, то размыкали лепестки, словно ловя ртами воздух.

Иногда непередаваемые ароматы цветов останавливали Макки, и он начинал искать взглядом источник чудесного запаха. Часто растение оказывалось опасным – плотоядным или ядовитым. У каждого такого растения стояла табличка с предупреждающей надписью на галакте. Во многих местах вдоль тропинок, обрамляя их, росли ягодные кусты, а в иных местах ограждениями служили канавки или силовые поля.

В этом парке у Макки было любимое место – скамья, со спинкой, обращенной к источнику, где агент мог сидеть, созерцая тени пышных желтоватых кустов, привезенных с плавающих островов Тандалура. Желтые кусты разрослись так сильно, потому что их корни питались обильными грунтовыми водами, питавшими источник. Под кустами фосфоресцировало серебристое защитное силовое поле и красовалась надпись:


«Сангит подвижный – вечнозеленое кровососущее растение с Бизайи. Растение чрезвычайно опасно для всех сознающих существ. Не пытайтесь проникнуть за силовое поле».


Сидя на скамейке, Макки задумался о надписи. Вселенная часто смешивала красоту и опасность, и это смешение было представлено в парке. Желтые кусты, нежные и безвредные золотые ирисы перемежались сангитом подвижным. Эти два вида помогали друг другу выжить. Правительство Конфедерации, которому служил Макки, тоже любило подобные смешения… порой совершенно случайные.

Иногда, правда, и вполне целенаправленные.

Макки прислушивался к плеску воды в источнике, пока сгущались тени и зажигались фонарики вдоль тропинок. Верхние этажи зданий превратились в световое панно, отражающее прощальные закатные лучи солнца.

В этот-то момент его и настиг контакт с калебаном, и Макки ощутил, как все его тело погружается в беспощадный коммуникативный транс. Ментальные щупальца были узнаваемы – они принадлежали Фэнни Мэй. Макки невольно – в который раз – подумал: какое это несусветное, неподходящее имя для звездной сущности. Слух его не воспринимал ничего, но слова явственно звучали в голове, а внутреннее свечение невозможно было спутать ни с чем другим. Это Фэнни Мэй. Синтаксис ее речи стал более изощренным с тех пор, как они познакомились.

– Ты любуешься одним из нас, – сказала она, обращая его внимание на солнце, только что скрывшееся за зданиями.

– Я стараюсь не думать о звездах как о калебанах, – ответил он. – Это мешает мне наслаждаться их природной красотой.

– Природной? Макки, ты не понимаешь собственного сознания, и даже не понимаешь, как ты им пользуешься!

Это было типичное для Фэнни Мэй вступление к разговору: обвиняющее, напористое, словно он общался не с прежним дружелюбным калебаном. Глаголы Фэнни Мэй теперь употребляла с большей ловкостью и умением, словно бравируя своими успехами в языкознании.

– Что ты хочешь, Фэнни Мэй?

– Сейчас я думаю о твоих отношениях с женскими особями твоего вида. Ты вступал в брачные отношения больше пятидесяти раз, не так ли?

– Это правда. Да, признаю. Но почему ты…

– Я твой друг, Макки. Какие чувства ты испытываешь ко мне?

Он и сам много об этом думал. В интонациях Фэнни Мэй он ощутил сильное напряжение. Собственно, он обязан жизнью этому калебану с невероятным и смешным именем. Но, между прочим, Фэнни Мэй тоже обязана ему жизнью. Вместе они сумели устранить угрозу, освободить жертвенную звезду от бичеваний. Теперь многие калебаны предоставляли свои люки перескока, с помощью которых все сознающие могли в один миг перемещаться с одной планеты на другую, но все нити межзвездных сообщений держала в своих руках именно Фэнни Мэй. Эти сообщения повисли на волоске из-за странного кодекса чести, обязывающего калебанов скрупулезно исполнять условия договоров. Случилось так, что Макки спас ей жизнь. Думая сейчас об их взаимной зависимости, он испытывал теплое чувство товарищества.

Фэнни Мэй почувствовала это.

– Да, Макки, это дружба, это любовь. Ты испытываешь это чувство в отношении своих человеческих спутниц?

Этот вопрос не на шутку разозлил Макки. Зачем она так напирает? Его сексуальные отношения ни в коей мере не касаются Фэнни Мэй!

– Твоя любовь быстро превращается в гнев, – упрекнула его Фэнни Мэй.

– Есть определенные ограничения в том, что касается личных отношений чрезвычайного агента БюСаба с кем бы то ни было.

– Что здесь главное, Макки, должность чрезвычайного агента или эти ограничения?

В ее вопросе звучала насмешка. Не выбрал ли он работу в Бюро просто потому, что неспособен на теплые отношения? Но Фэнни Мэй на самом деле была ему небезразлична. Он восхищался ею… и она могла его ранить, потому что он восхищался ею и… и… вообще, был к ней неравнодушен.

Он заговорил о своем гневе и своих обидах:

– Если бы не было Бюро, то не было бы Конфедерации, и не было бы нужды в калебанах.

– Да, в самом деле. Люди должны с почтением взирать на агентов БюСаба и испытывать страх.

Это было невыносимо, но Макки не мог избежать теплого чувства, которое он, несмотря ни на что, испытывал к этому странному калебану – существу, что могло невозбранно, в любой момент, вползти в его сознание и говорить так, как не осмеливался говорить никто. Если бы ему удалось найти женщину, столь же близкую ему по духу…

Именно эта часть их разговоров не давала покоя Макки и преследовала его. После того, как они не общались несколько месяцев, почему она решила обратиться к нему буквально за три дня до того, как на Бюро обрушился Досадийский кризис? Она вывернула наизнанку его эго, а потом уколола его этим вопросом:

– Почему ты так холоден и механичен в своих человеческих отношениях?

Нельзя было не заметить иронию в словах калебана. Фэнни Мэй сделала его посмешищем в его собственных глазах. Он чувствовал теплоту, да, даже любовь к калебану, но не к женщинам рода человеческого. Это незащищенное чувство он берег исключительно для Фэнни Мэй, но никогда не направлял его на своих женщин. Фэнни Мэй возбудила его гнев, потом низвела гнев до словесной перепалки, а затем превратила в немую печаль. Но любовь устояла.

Почему?

Женщины были партнерами по постели. Это были тела, которые использовали его, а он использовал их. Это был вариант, абсолютно невозможный с калебаном: Фэнни Мэй – звезда, пылающая атомным огнем; вместилище ее сознания непостижимо и недостижимо для любого мыслящего существа. Тем не менее, она смогла вытянуть из него любовь. Он дарил ей любовь, и она это знала. Он не прятал свои эмоции от этого калебана, когда тот протягивал к нему свои ментальные щупальца.

Она, без сомнения, уловила, что до него дошла ее ирония. Отчасти это было поводом для натиска. Калебаны в своих действиях редко руководствуются каким-то единственным мотивом – в этом их колдовское очарование и суть раздражающего некоторых существ общения.

– Макки? – нежно окликнула его Фэнни Мэй.

– Слушаю, – не скрывая гнева, ответил он.

– Сейчас я покажу тебе частичку своих чувств к твоему узлу.

Подобно шарику, который внезапно наполнился газом, Макки вдруг ощутил, что его пронзили забота и участие. Он тонул в теплых и нежных чувствах… и он хотел утонуть в них. Все его тело буквально излучало это раскаленное добела ощущение заботливого, защищающего внимания. Волна ушла, но Макки еще целую минуту наполняло свечение этого жара.

И это всего лишь частичка?

– Макки? – теперь в тоне звучала озабоченность.

– Да, – восхищенно откликнулся Макки.

– Я причинила тебе боль?

Он вдруг ощутил невероятную пустоту и одиночество.

– Нет.

– Полное выражение моего узлового вовлечения уничтожит тебя. Некоторые люди так думают о любви.

Узловое вовлечение?

Она привела его в замешательство, как при первой встрече. Как могут калебаны определять любовь представлением об узловой вовлеченности?

– Ярлыки зависят от точки зрения, – сказала она. – Вы смотрите на вселенную через слишком узкую щель. Иногда мы приходим от этого в отчаяние.

Ну вот, она снова нападает.

А он должен прекратить вести себя так по-детски.

– Я есть то, что я есть, и это все.

– Скоро ты узнаешь, друг мой Макки, что ты – нечто большее, чем тебе думается.

С этими словами она прервала контакт. Он пришел в себя в сырой, зябкой темноте. Плеск источника снова громко зазвучал у него в ушах. Он ничего не может сделать, чтобы вернуть ее. Здесь ему не помогут никакие кредиты и обращение за помощью к тапризиотам, ведь никто не способен вызвать Фэнни Мэй.

Друг калебан отгородился от него.

◊ ◊ ◊

Мы сотворили чудовище – невероятно ценное и даже полезное, но чрезвычайно опасное. Наше чудовище одновременно прекрасно и устрашающе. Мы не смеем использовать всю его мощь, но мы не можем и ослабить хватку, которой сдерживаем его.

(Говачинская оценка досадийского эксперимента)

Пуля ударила в окно позади стола Кейлы Джедрик, рикошетом отскочила от бронированного стекла и с неприятным скрежещущим визгом улетела прочь – вниз, в ущелье. Джедрик испытала гордость: она даже не вздрогнула. Патрули электора наверняка попытаются обезвредить этого снайпера: они каждое утро обходят улицы города Чу, поэтому сразу ринутся на звук выстрела. В душе Джедрик шевельнулась надежда на то, что снайпер успеет ускользнуть обратно на Окраину. Впрочем, она расценила надежду как проявление слабости и отбросила ее. В это утро у нее были заботы куда более важные, нежели судьба какого-то лазутчика с Окраины.

Джедрик протянула руку к угловатому пятну солнечного света, упавшему на контактные пластины терминала, связывавшего ее с учетной службой центрального компьютера. Собственные пальцы, словно крылья маленькой птички порхающие над клавиатурой, показались ей чужими. Терминал был функциональным инструментом, символом ее статуса старшего офицера связи. Машина высилась на столе – серая, зеленая, золотистая, смертельно могущественная. Серый экран гармонировал по цвету со столешницей.

Пальцы Джедрик уверенно заплясали по клавишам, отбивая сложный ритм. На экране возникали желтые цифры. Они усреднялись по ее команде, приобретали вес и значимость, как будто частички судьбы, скрывающей смертоносную силу за рядами золотистых чисел.

Каждый ангел несет в мир меч, подумалось Джедрик.

На самом деле она вовсе не считала себя ангелом, а свое оружие – мечом. Настоящим ее оружием был интеллект, закаленный и отточенный жесточайшей дисциплиной, которой требовала от нее ее родная планета. Эмоции были силой, которую следовало отводить от себя или направлять на тех, кто не смог понять учение Досади. Джедрик прекрасно знала свою слабость и тщательно скрывала ее: любящие родители, прятавшие любовь под маской жестокости, научили ее, что решения досадийского общества были поистине ужасными.

Джедрик внимательно изучила числа на экране, стерла их и начала вводить новые. Она превосходно осознавала, что этим движением лишила средств к существованию пятьдесят своих сограждан. Многие из этих пятидесяти долго не протянут. На самом деле ее пальчики были оружием, несущим смерть тем, кто провалил тест. Впрочем, Джедрик не чувствовала вину за гибель этих людей. Неизбежное и скорое появление некоего Джорджа К. Макки требовало немедленного действия.

Думая о Макки, Джедрик испытывала странное удовлетворение. Она подстерегала чрезвычайного агента, как хищник подстерегает свою жертву. Его имя и персональные данные сообщил ей ее шофер Хэвви, отчаянно желавший выслужиться. Джедрик приняла эту информацию и взялась провести свое собственное расследование. Она не сомневалась, что никто на Досади не смог бы получить сведения более полные и точные. Джорджа К. Макки, по сути, вообще не должно было существовать. Джедрик не обнаружила никаких следов этого человека на Досади – ни на вонючей Окраине, ни в густонаселенных кварталах Чу, ни в одной нише действующей структуры власти. Макки не существовало в данный момент, но скоро он прибудет в Чу, тайно доставленный в город работавшим на Джедрик говачином.

Макки был драгоценностью, которую Джедрик ждала со сладострастным нетерпением. Он был не просто ключом к Стене Бога (не погнутым и ржавым, как Хэвви), он был чистым и надежным ключом. Джедрик всегда хотела отпереть замок достойным инструментом. Шанс у нее только один, а значит, и орудия должны быть самыми лучшими.

Таким образом, пятьдесят досадийских людей заняли свои безликие места за числами на экране компьютера. Они были всего лишь приманкой, расходным материалом. Те, кто умрет, умрут не сразу. Сорок девять из них никогда не узнают, что были расчетливо принесены в жертву по выбору Джедрик. Некоторых вытолкнут на Окраину, где их короткое существование будет исполнено отчаяния. Некоторым суждено умереть в бессмысленных драках, организованных ею. Третьи просто исчезнут в перенаселенных кварталах. Для большинства процесс умирания растянется, что даст ей возможность скрыть свое участие. Но все эти люди уже были фактически убиты, и Джедрик прекрасно это знала. Она прокляла своих родителей (и родителей их родителей) за эту неуместную чувствительность к пролитой крови, растекающейся за бесстрастными цифрами. Да, любящие родители потрудились на славу. Возможно, она никогда не увидит убитых, не увидит их мертвые тела – собственно, о них даже не стоит думать, за исключением одного, но, тем не менее, она ощущала их присутствие – присутствие живых трепещущих тел за равнодушным компьютерным дисплеем.

Джедрик вздохнула. Эти пятьдесят – всего лишь блеющие бараны, которые должны заманить на ядовитую почву Досади особого зверя. Они – это небольшой избыток, который исчезнет, будет проглочен, прежде чем кто-либо успеет понять смысл жертвоприношения.

Досади – больная планета, подумала Джедрик. К этой мысли добавилась и другая: неужели эта планета – Ад?

Многие именно так и считают.

Нас наказывают.

Но никто не понимает за что.

Джедрик откинулась на спинку стула, осмотрела свой кабинет, не отделенный дверями от залитого ярким светом коридора. Мимо входа прошмыгнула фигура странного говачина. Эта лягушачья тварь шла по какому-то поручению, держа в лапах пачку коричневых бумаг. Зеленая кожа блестела так, словно это существо только что выпрыгнуло из воды.

Говачин напомнил ей о Бахранке, взявшемся завлечь Макки в ее сеть. Бахранк исполнял все ее распоряжения, потому что Джедрик поставляла ему вещество, к которому тот был пристрастен. Собственно, этот глупец становился зависимым от всего, с чем сталкивался. Он зависел даже от жизни. Наступит день, когда Бахранк с потрохами продаст ее шпионам электора; однако будет слишком поздно, и электор узнает только то, что она посчитает нужным. Джедрик выбирала Бахранка с той же тщательностью, с какой работала с компьютером, с той же осторожностью, которая делала ее способной ждать Макки. Бахранк был говачином. Эти существа отличались невероятным упорством в выполнении тех задач, за которые брались. Говачины обладали врожденным чувством порядка и очень редко преступали закон.

Она не спеша оглядела кабинет: скудная, функционально-эффективная обстановка порой удивляла ее саму. Кабинет, точнее его обстановка, отражал ее личность, которую она скрупулезно, до мелочей, отшлифовала. Тем не менее, она испытывала неподдельную радость, сознавая, что скоро навсегда его покинет. Так насекомые навсегда сбрасывают ставшую тесной хитиновую оболочку. Кабинет имел четыре шага в ширину и восемь в длину. Левая стена была занята двенадцатью металлическими шкафами – темными свидетелями ее методичного усердия. Джедрик сменила коды на замках и запрограммировала шкафы на самоуничтожение на тот случай, если жабы электора попытаются добраться до содержимого. Люди электора спишут это на вспышку ярости, на последний отчаянный акт саботажа. Пройдет некоторое время, прежде чем сомнения приведут их к правильным выводам и к неудобным вопросам. Но даже тогда они не смогут заподозрить ее в гибели пятидесяти человек. В конце концов, она ведь тоже одна из этих пятидесяти.

Эта мысль вызвала у нее смутное ощущение потери. Как же вездесущи соблазны властных структур Досади! Как они тонки! То, что она сейчас сделала, вызовет сбой в компьютерной системе, регулирующей распределение неядовитой пищи в единственном городе Досади. Еда – вот настоящая база досадийской социальной пирамиды, монолитной и отвратительной. Этот сбой выбросил Джедрик из могущественной ниши этой пирамиды. Она носила личину Кейлы Джедрик, офицера связи, долгое время – достаточно для того, чтобы насладиться механизмом власти. Утратив ценное положение в бесконечной игре на выживание, она останется с личиной Кейлы Джедрик-воительницы. Это был смелый ход – все или ничего. Высокая ставка обнажила жестокую суть. Азартная игра началась давно, в глубинах вымышленной досадийской истории, когда предки Джедрик осознали сущность этой планеты и стали воспитывать и обучать человека, который способен делать немыслимые ставки.

Я и есть тот человек, сказала она себе. Наш час пробил.

Но правильно ли они поняли проблему?

Взгляд Джедрик упал на единственное окно, выходящее на струящуюся по глубокому ущелью улицу. В окне она увидела собственное отражение: чрезмерно узкое лицо, тонкий нос, большой рот и огромные глаза. Ее волосы, если бы она позволила им расти, были бы похожи на бархатистый черный шлем, но Джедрик стриглась очень коротко: она не объект сексуального интереса и должна полагаться исключительно на свой ум. Так ее воспитали. Досади рано преподала ей уроки жестокости. Джедрик отличалась высоким ростом еще будучи подростком, ее тело всегда было довольно длинным, поэтому она выглядела высокой, даже когда сидела. Она свысока смотрела на говачинов и мужчин-людей. Это был еще один дар и еще один урок от любящих родителей и их предков. Избежать этого досадийского урока было невозможно.

Все, что ты любишь и ценишь, будет использовано против тебя.

Она наклонилась вперед, чтобы отражение исчезло, и стала смотреть на улицу. Да, так лучше. Ее сограждане-досадийцы перестали быть живыми и трепещущими. Они превратились в безликие, пляшущие, словно на экране монитора, фигурки.

Движение было редким, отметила про себя Джедрик. По улице проезжали бронированные автомобили. Пешеходов почти не было. По окну выстрелили всего-то один раз. Она продолжала нелепо надеяться, что стрелку удалось ускользнуть. Но скорее всего патруль поймал этого дурака. Окраина постоянно испытывала кварталы Чу на прочность, невзирая на удручающе однообразный результат. Это было проявлением отчаяния. Стрелки редко дожидались спокойных часов, когда даже некоторые из самых влиятельных и могущественных отваживались выходить на улицу.

Симптомы, все это симптомы.

Вылазки Окраины были лишь одним из многих досадийских симптомов – она научилась читать их за время своего восхождения к вершине пирамиды власти, которое привело ее в этот кабинет. Это была не просто мысль, скорее привычное ощущение, к которому она не раз возвращалась в моменты размышлений.

У нас запутанные отношения с нашим прошлым, и религия не может объяснить их. Мы необъяснимо примитивны, наши жизни сплетены из знакомого и чужого, из расчетливости и безумия.

Это делало некоторые безумства особенно привлекательными и величественными.

Я сделала безумный выбор?

Нет!

Все данные находятся у нее в голове – факты, от которых невозможно отвернуться. Досади была космической сборной солянкой: немного этого и немного того…

В результате получилась груда несовместимых вещей.

ДемоПол, с помощью которого Досади манипулировала своим контролируемым компьютерами обществом, не вписывался в этот особый мир – мир, использующий энергию спутника, находящегося на геосинхронной орбите. От ДемоПола за милю несло первобытным невежеством, как от пережитка общества, погрязшего в абсолютном легализме – закон для всего и все для закона. Догму о том, что немногие вдохновленные Богом избрали каньон реки Чу и построили город, изолированный от ядовитой атмосферы планеты, и о том, что все это произошло всего каких-то двадцать поколений назад, было пока невозможно переварить. Да и энергетический спутник, что висит под барьером Стены Бога, – результат долгой и утонченной эволюции, в ходе которой должно было быть отброшено такое уродливое явление, как ДемоПол.

Досади – космическая свалка, собранная с особой целью, которую угадали предки Джедрик.

Мы, жители планеты, не развивались.

Здесь отсутствовала гармония и среди людей, и среди говачинов. Досадийцы пользовались одновременно и компьютерной памятью, и бумажными носителями для одних и тех же нужд. Также на планете было обнаружено невероятное количество веществ, вызывающих наркотическую зависимость. Потребление этих веществ входило в непримиримое противоречие с религией и ее требованиями «бесхитростной веры», так что общество находилось в состоянии перманентной войны. Мистики умирали за свои «новые видения», а ревнители «бесхитростной веры» контролировали потоки наркотиков, чтобы забирать в свои руки все больше и больше власти. Единственой реальной верой на Досади была вера в то, что выжить можно только благодаря силе, а сила рождается из обладания вещами, за счет которых выживают другие. Досадийское общество успешно боролось с бактериями и вирусами и превосходно разбиралось в механизмах работы мозга – а на Окраине и в подвалах кварталов целители джабуа продолжали лечить больных курением «магических» трав.

Они не могли – пока не могли – уничтожить Кейлу Джедрик, потому что она увидела то, что увидела: город Чу и окружающая его Окраина были наполнены несовместимыми явлениями. Везде все было одинаково: общество, так естественно пользующееся какими-то одними предметами, не способно было преобразиться в общество, что так же естественно пользуется другими.

Так естественно…

Все вокруг – и Джедрик отчетливо это понимала – было пронизано невыносимой противоположностью. На планете обитали только два биологических вида – говачины и люди. Почему два? Неужели в этой вселенной не было других видов? Некоторые археологические находки говорили о том, что в процессе эволюции на Досади формировались существа с конечностями, отличными от конечностей говачинов и людей с их гибкими пальцами.

И почему на Досади был всего один город?

Догма была не в силах дать ответ.

Орды с Окраины упорно искали способ проникнуть в изолированный стерильный Чу. Но за спиной у них была целая планета. Да, пусть это была ядовитая планета, но на ней были и другие реки, другие места, которые могли бы послужить потенциальным убежищем. Выжившие обоих видов могли бы построить больше убежищ, которые позволили бы покинуть эту дыру, управляемую Гаром и Трией – по крайней мере, им так казалось. Но нет… Чу оставался единственным – город, имевший почти двадцать километров в ширину и сорок в длину, воздвигнутый на холмах и илистых островах, где река, опустившись в глубокий каньон, замедляла свой бег. По приблизительным подсчетам, в городе жили восемьдесят девять миллионов человек – и в три раза больше влачили жалкое и недолгое существование на Окраине. Эти обитатели постоянно давили на Чу – единственное пригодное для жизни место среди планетного яда.

Отдайте нам ваши драгоценные тела – вы, глупое стадо с Окраины!

Люди Окраины услышали этот клич и начали сопротивляться. Что сделал народ Досади, чем заслужил он эту тюрьму? В чем согрешили их предки? Было бы правильно построить целую религию, основанную на ненависти к таким предкам… Если, конечно, они и в самом деле были виновны.

Джедрик прильнула к окну и снизу вверх посмотрела на Стену Бога, всмотрелась в эту молочно-белую прозрачность, что держала в заточении Досади, но сквозь которую могли легко пройти такие люди, как Макки. Ей не терпелось лично встретиться с ним, чтобы убедиться, что он не был испорчен так, как Хэвви.

Сейчас Макки был нужен ей как воздух. Очевидная искусственность природы Досади говорила Кейле, что Макки должен существовать. Она ощущала себя охотником, а его считала добычей. Фальшивая личность, только что созданная ею, должна была послужить приманкой. Теперь, когда пришла пора Макки, религиозные песнопения, которыми могущественные досадийцы поддерживали свои иллюзии, потеряли значение, рассыпались в прах. Джедрик уже видела начало распада; очень скоро его увидят все.

Она тяжело вздохнула. В том, что должно было произойти, была целомудренная чистота, опрощение. Надо было покончить с одной из двух ее жизней, сосредоточить все внимание только на личине другой Кейлы Джедрик, которую скоро узнают все на планете. Люди Кейлы надежно хранили ее тайну, пряча некую полнотелую блондинку от других досадийцев, но приоткрывая ее ровно настолько, чтобы власти за Стеной Бога клюнули на приманку. Очищение Джедрик было уже близко, маскировка иной, настоящей жизни начала терять свое важное значение. Теперь она вся, целиком, возникнет в одном месте. И именно Макки спровоцировал такое превращение. Мысли Джедрик стали ясными и отчетливыми:

Приди ко мне, Макки, попади в мой капкан. Ты вознесешь меня куда выше этого дворца на Холмах Совета.

Или низвергнешь в ад, какой невозможно увидеть в самом страшном ночном кошмаре.

◊ ◊ ◊

Прикажете начать войну? И все для того, чтобы удовлетворить скрытую жажду власти. Вы забыли, что только безумцы стремятся к власти ради нее самой. Пусть такой безумец получит власть – пусть даже это будешь ты. Пусть этот безумец действует под маской благоразумия. Будут ли маски скроены из оправданий или из богословской ауры закона, война все равно разразится.

(Говачинский афоризм)

Аромабудильник разбудил Макки ненавязчивым лимонным запахом. На одно короткое мгновение не проснувшееся до конца сознание сыграло с ним невинную шутку: Макки показалось, что он покачивается на волнах ласкового туталсийского океана на своем увитом гирляндами островке. На этом островке росли лимоны, кусты гибискуса и ковры пряного алиссума. Плавучий дом овевал ароматный бриз, а лимон…

В ту же секунду пришло и отрезвляющее осознание. Он находился не на Туталси в обществе любимой женщины, а в своей квартире в здании Главного Центра, лежал на специально обученной собако-кровати. Снова в самом сердце Бюро Саботажа, снова на службе.

Макки вздрогнул.

Сегодня… или завтра может погибнуть густонаселенная планета.

Это случится, если не удастся разгадать тайну Досади. Зная говачинов не понаслышке, Макки был убежден, что так и произойдет. Говачины были способны на жестокие решения, особенно если кто-то задевал присущую им гордость, или по причинам, совершенно непонятным представителям других видов сознающих. Билдун, шеф Макки, оценивал ситуацию аналогично. Впервые после калебанского кризиса на горизонте замаячило настолько масштабное бедствие.

Но где находится эта несчастная планета, эта Досади?

После ночного забвения все сведения о Досади отчетливо всплыли в сознании в виде резких и контрастных картин. Доклад был составлен двумя сотрудниками Бюро – одним уривом и одним лаклаком. Они располагали великолепными источниками, но информация оказалась довольно скудной. Эти двое жаждали продвижения по службе именно в тот момент, когда уривы и лаклаки намекали на проявляемую в отношении их дискриминацию, поэтому доклад требовал пристального внимания. Ни один агент Бюро, независимо от видовой принадлежности, не мог избежать служебной проверки, так как всегда существовал риск преувеличения собственных заслуг – многие хотели захватить кресло директора.

Но тем не менее эту должность пока занимал пан-спекки Билдун, принявший облик человека, – четвертый член клана, носивший это имя. По первой же реакции Билдуна было понятно, что он доверяет докладу:

– Макки, назревающие события заставят людей и говачинов вцепиться друг другу в глотки.

Это была вполне понятная идиома, хотя на самом деле чтобы достигнуть того же результата, говачину нужно вцепиться в брюхо. Макки уже и сам ознакомился с докладом и полностью согласился с шефом – он знал говачинов достаточно долгое время. Сидя на сером собако-кресле за столом директора в его тесном кабинете, Макки машинально перекладывал доклад из одной руки в другую. Поняв, что выдает свое нервное напряжение, Макки положил документ на стол. Доклад был записан на мемопроводе, который передавал содержание чувствительным окончаниям в пальцах.

– Почему мы никак не можем вычислить местоположение этой Досади? – спросил Макки.

– Оно известно только калебану.

– Хорошо, но они…

– Калебаны отказываются отвечать.

Макки недоуменно посмотрел на Билдуна. В отполированной столешнице отражалась зеркальная копия лица директора Бюро. Макки присмотрелся к отражению. Если отвлечься от фасеточных глаз пан-спекки (они походили на глаза насекомых), то Билдун мог вполне сойти за привлекательного темноволосого мужчину с симпатичным круглым лицом. Вероятно, ему пришлось изрядно потрудиться, когда он придавал себе человеческую форму. Во всяком случае, на лице Билдуна отражались вполне понятные человеку эмоции. Сейчас директор был сильно разозлен.

Это очень не понравилось Макки.

– Отказываются отвечать?

– Калебаны не отрицают, что Досади действительно существует, как и не отрицают того, что планета находится в опасности. Они просто отказываются это обсуждать.

– Тогда нам следует настаивать на соблюдении контракта, по условиям которого они обязаны это делать.

Макки, лежа в кровати, вспомнил этот разговор с Билдуном. Была ли проблема Досади продолжением калебанского кризиса?

Это правильно – опасаться неведомого.

Тайна калебанов слишком долго ускользала от ученых Конфедерации. Макки вспомнил о своем недавнем разговоре с Фэнни Мэй. Как только подумаешь, что ты что-то крепко ухватил, как оно тут же выскальзывает из рук. До тех пор, пока калебаны не подарили сознающим люки перескока, Конфедерация была медлительным политическим образованием, в пределах которого жило ограниченное число известных биологических видов. Сама вселенная была ограниченной и имела вполне вообразимые размеры. Конфедерация тех времен росла, как пузырь, – равномерно во всех направлениях, линейно.

Открытие люков перескока навсегда изменило положение вещей. Переменились все аспекты жизни Конфедерации. Люки перескока стали грозным орудием достижения власти. Они сделали возможным сообщение во всех мыслимых измерениях. Одновременно возникло множество феноменов, природа которых оставалась непонятной. С помощью люка перескока можно было, сделав один шаг, попасть с Туталси в кабинет Главного Центра. Можно было войти в люк перескока здесь – и через мгновение оказаться в благоухающем саду на Пагинуи. Преодолеваемое пространство можно было измерять в световых годах или парсеках, но переход из одной галактики в другую пренебрегал этими устаревшими мерами расстояний. До сего дня ученые Конфедерации сознающих не понимали, как работают люки перескока. Такие концепции, как «релятивистское пространство», не объясняли суть феномена, они лишь напускали еще больше тумана.

Макки стиснул зубы. Калебаны всегда вызывали у него приступ раздражения. Что толку думать о калебанах как о видимых звездах в пространстве, занятом его, Макки, собственным телом? Он мог поднять глаза к небу любой планеты, куда попадет благодаря люку перескока, и всмотреться в него. Видимые звезды: ах, да, это же калебаны! Но о чем эти звезды могли рассказать?

Была выдвинута одна теория, согласно которой калебаны были всего лишь несколько усложненной версией тапризиотов. Те, впрочем, сами по себе не менее таинственны. Конфедерация сознающих приняла в свои ряды тапризиотов и пользовалась их способностями уже тысячи стандартных лет. Обычный тапризиот был мыслящим существом, имеющим форму и размер. Он был похож на короткий обрубок древесного ствола с торчащими сучьями. На ощупь тапризиоты были теплыми и упругими. Они стали полноправными членами Конфедерации сознающих, но так же, как калебаны, могли перемещать плоть на расстояния многих парсеков, так тапризиоты могли перемещать сознание одного существа и соединять его с сознанием другого, находящегося в миллионе световых лет от первого.

Тапризиоты были орудиями коммуникации.

Более современная гипотеза гласила, что тапризиоты призваны подготовить сознающих существ к знакомству с калебанами.

Было опасно считать тапризиотов всего лишь удобными средствами связи. Так же опасно было думать о калебанах как о транспортном средстве. Стоит только посмотреть на разрушительные социальные последствия использования люков перескока! Пользуясь же услугами тапризотов, всякое мыслящее существо невольно вспоминало об угрозе: на время общения оно всегда впадало в смешливый транс, превращаясь в беспомощного зомби. Нет, ни калебанов, ни тапризиотов нельзя воспринимать как обычных существ, не задавая себе никаких вопросов.

Возможно, за исключением пан-спекки, ни один другой вид не понимал самого главного в феноменах калебанов и тапризиотов, пользуясь экономическими и личными выгодами от их сверхъестественных способностей. Действительно, и те и другие были очень ценными и полезными, если учесть суммы, которые подчас платили за пользование люками перескока и межгалактической связью. Пан-спекки отрицали, что могут объяснить эти феномены, но они вообще славились своей скрытностью. Представители этого вида обладали пятью телами каждый, но одним доминирующим эго. Четыре резервные копии каждого тела находились в тайных хранилищах-инкубаторах. Билдун был выходцем из такого хранилища, приняв общее эго от своего двойника, о дальнейшей судьбе которого можно было только гадать. Пан-спекки отказывались обсуждать свои внутренние дела, но признавали очевидные для всех вещи: они могли моделировать собственные тела по образу и подобию практически любого вида сознающих существ Конфедерации.

Макки с трудом подавил приступ ксенофобии.

Мы принимаем на веру слишком много вещей, сказанных людьми, что имеют все основания лгать.

Не открывая глаз, Макки сел. Собако-кровать подернулась подвижной рябью под его ягодицами.

Будь прокляты эти калебаны! Будь проклята эта Фэнни Мэй!

Он уже вызывал Фэнни Мэй, чтобы спросить о Досади. Результат заставил его усомниться в том, что калебаны имеют в виду, говоря о дружбе.

«Делиться этой информацией не разрешено».

Что это за ответ? Непонятно, если учесть, что это были единственные слова Фэнни Мэй.

Не разрешено?

Раздражало все то же: БюСаб не мог применить свое хваленое «мягкое принуждение» в отношении калебанов.

Но калебаны не умели лгать. Они отличались какой-то болезненной, обескураживающей честностью… насколько их, вообще, можно было понять. Но они явно не хотели выдавать информацию. Не разрешено! Возможно ли, что калебаны сами причастны к разрушению целой планеты и истреблению всего ее населения?

Макки был вынужден признать, что это возможно.

Калебаны могли поступить так из невежества или из каких-то чисто калебанских представлений о морали, которых не мог понять ни один сознающий. Может быть, были и другие причины, не поддающиеся толкованию. Калебаны говорили, что видят жизнь как «драгоценные узлы существования». Однако могли быть и исключения. Как это однажды сказала Фэнни Мэй?

«Хорошо растворила этот узел».

Как можно считать жизнь индивида «узлом»?

Если связь с калебанами чему-то и научила Макки, так это тому, что межвидовое понимание было вещью весьма затруднительной, а попытки понять калебанов могли закончиться безумием. В какой среде растворяются узлы?

Макки вздохнул.

Пока, однако, следовало смириться с ущербностью доклада урива и лаклака о положении на Досади. Могущественные властители Федерации говачинов поместили людей и говачинов на изолированную и не внесенную в реестр планету. Местоположение Досади неизвестно, но известно, что на этой планете проводятся запрещенные эксперименты над лишенным свободы населением. Агенты настаивают, что это соответствует действительности. Если информация подтвердится, то Конфедерация сознающих покроется несмываемым позором. Конечно, люди-лягушки прекрасно обо всем осведомлены; они не позволят позору открыться и скорее решатся исполнить угрозу, о которой сообщали агенты, – взорвать и уничтожить без следа плененную планету вместе с населением и уликами.

Макки вздрогнул от отвращения.

Досади – планета, населенная мыслящими существами, сознающими. Если говачины приведут в исполнение свою угрозу, то живой мир превратится в раскаленный газ и горячую плазму из атомных частиц. Где-то, возможно очень далеко отсюда, кто-то увидит в небе яркую вспышку. Вся трагедия займет не больше стандартной секунды – даже мысль об этой катастрофе займет больше времени, чем она сама.

Но если это случится, если другие сознающие получат неоспоримые доказательства того, что подобное случилось… Ах, тогда это будет невероятное потрясение для всей Конфедерации. Кто станет пользоваться люками перескока, зная, что может невольно попасть в зону какого-то тайного эксперимента? Кто станет доверять соседу, если внешность, язык и обычаи соседа отличаются от его собственных? Да, тогда в глотки друг другу вцепятся не только люди и говачины. Именно этого боятся все сознающие и мыслящие. Билдун отлично это понял. Угроза этой таинственной Досади была угрозой для всех.

Макки никак не мог отделаться от страшного видения, прочно засевшего в его мозгу: взрыв и вспышка, гаснущая в космической тьме. Если же Конфедерация узнает об этом в тот самый миг, когда мир Досади рассыпется, словно скала, в которую ударила молния, то какие оправдания можно будет привести в пользу отсутствия разума, способного предотвратить столь преступную катастрофу?

Разум?

Макки покачал головой, открыл глаза. Незачем думать о жутких перспективах. Наслаждаясь такой знакомой обстановкой квартиры, он позволил полумраку спальни овладеть его чувствами.

Я чрезвычайный агент Бюро, и у меня есть работа, которую я должен сделать.

Это помогло. Да, о Досади надо думать именно так. Решение проблемы часто зависит от мотивации к успеху, от совершенства навыков и большого количества источников. Бюро Саботажа обладало такими источниками и такими навыками.

Макки поднял руки над головой и несколько раз повернул свой массивный торс. Собако-кровать предусмотрительно подлаживалась под его движения. Макки тихо свистнул и зажмурился от яркого утреннего света, хлынувшего в комнату, когда, повинуясь свисту, открылись жалюзи. Макки широко зевнул, соскользнул с кровати и шагнул к окну. Знакомый вид под куполом неба, похожего на пятнистую синюю бумагу. Макки смотрел на шпили и крыши Главного Центра. Здесь находилось сердце организации, откуда Бюро протягивало свои щупальца по всей вселенной.

Он снова прищурился от света и глубоко вдохнул.

Бюро. Вездесущее, всезнающее, всеядное Бюро. Единственный оставшийся в Конфедерации сознающих источник неорганизованной властной силы. Здесь жила норма, по которой определяли душевное здоровье. Каждый выбор, который делали здесь, требовал особой деликатности. Общим врагом было нескончаемое стремление сознающих существ к абсолютному. Практически ежечасно сотрудники Бюро задавали себе вопрос:

«Что будет, если мы допустим необузданное насилие?»

Ответ был чрезвычайно осознанным:

«Этим мы докажем свою бесполезность».

Правительство Конфедерации сознающих работало, потому что, как бы оно себя ни определяло, все участники верили в то, что общая справедливость достижима. Правительство работало, потому что БюСаб находился в самой его сердцевине, как ужасный Цербер, который мог относительно безнаказанно напасть на любой отдел власти. Правительство работало, потому что сохранились места, где оно не могло действовать без помех. Обращение к Бюро делало индивида таким же могущественным, каким его делало обращение к самой Конфедерации сознающих. И все сводилось к циничному эффективному поведению тщательно отобранных щупальцев БюСаба.

Сегодня утром я не особенно чувствую себя щупальцем Бюро, подумалось Макки.

Ему было уже немало лет, и по утрам он часто испытывал подобное ощущение. Но у него оставалось отличное лекарство, которое он всегда использовал, – он погружался в работу.

Макки отвернулся от окна и направился в ванную, к экрану, запрограммированному для индивидуальных процедур утреннего туалета. Психозеркало на дальней стене отражало тело Макки, одновременно исследуя состояние его здоровья. Глаза подсказывали, что он по-прежнему плотный, мощный мужчина небольшого роста из вида человека разумного, рыжеволосый, с крупными чертами лица – настолько крупными, что можно было невольно заподозрить абсолютно невозможное кровное родство с лягушачьим народом говачинов. Настроение не отражалось в зеркале, как и психологическое состояние вообще, хотя психика и ум считались в Конфедерации самыми острыми из разрешенных орудий.

Когда Макки вышел из ванной, включился Схематизатор Дня.

СД настроил тональность в соответствии с рисунком движений Макки и его психофизическим состоянием.

– С добрым утром, сейр, – пропел СД.

Макки, оценив свое настроение по тону СД, подавил возмущение. Конечно, он зол и озабочен, но кто бы чувствовал себя по-другому в такой ситуации?

– С добрым утром, тупой неодушевленный предмет, – рявкнул Макки, надевая бронированный тускло-зеленый свитер, который выглядел как совершенно обычный предмет одежды.

СД терпеливо ждал, пока голова Макки покажется из горловины бронесвитера.

– Вы хотели, сейр, чтобы я напомнил вам о совещании в Дирекции Бюро в девять часов по местному времени, но…

– Из всех глупостей… – Макки перебил СД. Он уже давно подумывал о том, чтобы перепрограммировать чертову штуковину, однако понимал, что это абсолютно бесполезно: машина всегда сбивалась. Он не стал сдерживаться и просто произнес ключевые слова, не скрывая эмоций:

– Теперь послушай меня: никогда не пытайся задушевно болтать со мной, когда я в плохом настроении! Мне нужно всего лишь напоминание о совещании и ничего больше. Когда ты оглашаешь список задач, не пытайся внушить мне, что они соответствуют моим желаниям. Понял?

– Ваша инструкция записана, и новая программа составлена, сейр, – ответил СД и продолжил сухим будничным тоном: – Есть еще одна причина упомянуть об этом совещании.

– Отлично, продолжай.

Макки натянул зеленые шорты, а поверх них бронированный килт из того же материала, что и свитер.

СД продолжал:

– Я упомянул совещание, сейр, так как у меня есть новые данные: вас просили не присутствовать на нем.

Макки, как раз наклонившийся, чтобы надеть беговые сапоги, выпрямился и, поколебавшись, сказал:

– Но они все же хотят провести решающую встречу со всеми говачинами, сотрудниками Бюро?

– Об этом нет никаких сведений, сейр. Говорится только о том, что вы должны немедленно отбыть на задание, которое уже обсуждалось с вами ранее. Сообщение по коду Дживи. Говачин из неустановленного филума попросил, чтобы вы немедленно прибыли на его родную планету, на Тандалур. Вам предстоит дать некие юридические консультации.

Макки обулся и снова выпрямился. Он вдруг ощутил на своих плечах все бремя прожитых лет, как будто никогда не проходил курсов гериатрического лечения. Дживи – это совершеннейший провал. Он будет предоставлен сам себе, если не считать связи с тапризиотом-наблюдателем. Этот тапризиот будет преспокойно сидеть здесь, в тепле Главного Центра, пока он, Макки, будет рисковать своей уязвимой шкурой. У такого тапризиота всего одна задача: зафиксировать смерть Макки и записать все ее подробности – все движения, все мысли и все воспоминания. Это послужит информацией для следующего агента, который тоже будет под наблюдением и т. д. и т. п. БюСаб славится умением именно так избавляться от головной боли. Бюро никогда не сдается. Однако астрономическая стоимость тапризиота-наблюдателя приводила любого здравомыслящего оперативника к единственному выводу: шансы были отнюдь не в его пользу. Не будет никаких почестей, никаких воинских похорон павшего героя… Вероятно, даже родственники не смогут проститься с его прахом.

В этот момент Макки все меньше и меньше чувствовал себя героем.

Героизм – удел дураков, а Бюро дураков не нанимает. Теперь Макки отчетливо видел причину: он был единственным, кто хорошо понимал говачинов, но при этом сам не относился к ним. Он посмотрел на ближайший синтезатор голоса СД.

– Неизвестно, кто именно был против моего присутствия на совещании?

– Таких данных нет.

– Кто передал тебе это сообщение?

– Билдун. Его голос был верифицирован. Он просил не прерывать ваш сон и передать сообщение только после того, как вы проснетесь.

– Он не обещал связаться со мной и не просил меня связаться с ним?

– Нет.

– Не говорил ли Билдун о Досади?

– Он сказал, что в досадийской проблеме нет никаких изменений. Сведений о Досади нет в моей памяти, сейр. Вы не хотите, чтобы я поискал дополнительную инфо…

– Нет! Я должен отбыть немедленно?

– Билдун сказал, что ваш приказ уточнен. Относительно Досади он сказал следующее – это его доподлинные слова: «Вероятно самое худшее. У них есть все необходимые мотивы…»

Макки принялся рассуждать вслух:

– Все необходимые мотивы… Эгоистический интерес или страх…

– Сейр, вы ищете…

– Нет, тупая машина, я просто думаю вслух. Люди иногда так поступают. Нам надо все разложить по полочкам и оценить имеющиеся данные.

– Вы делаете это в высшей мере неэффективно.

Замечание вызвало у Макки приступ гнева.

– Эта работа требует интеллекта сознающего существа, а не машины! Только человек имеет право принимать ответственные решения. И я – единственный агент, который в достаточной мере понимает свою задачу.

– Но почему нельзя отправить агента-говачина, чтобы он все разнюхал…

– Так ты тоже думал об этом?

– Это было нетрудно даже для машины. Было вполне достаточно ключевых данных. Поскольку вы получаете тапризиота-наблюдателя, задание предполагает большую опасность лично для вас. Хотя я и не располагаю конкретными данными о Досади, есть недвусмысленные намеки на то, что говачины вовлечены в сомнительную деятельность. Позвольте мне напомнить, что они очень неохотно признают свою вину. Очень немногих неговачинов они считают достойными внимания и своего общества. Они не любят чувствовать себя зависимыми от неговачинов. На самом деле они не любят зависимости вообще и не терпят ее даже друг от друга. Таков фундамент их законов.

Это был самый эмоционально насыщенный монолог, какой Макки когда-либо приходилось слышать от своего СД. Вероятно, подобную адаптацию вызвало нежелание Макки признавать за машиной какие-либо антропоморфные черты. На мгновение он даже смутился. То, что сказал СД, было вполне разумно и уместно, и, более того, жизненно важно: СД помог ему в той мере, в какой это было доступно машине. В сознании Макки он внезапно превратился в заслуживающее доверия существо.

Словно прочитав его мысли, СД продолжил:

– Я всего-навсего машина. Вы действуете неэффективно, но, как вы сами справедливо сказали, вы, люди, можете приходить к выводам, недоступным для машин. Мы можем только… гадать, но мы не запрограммированы и для гадания. Мы не делаем этого, если не получаем соответствующего задания. Доверяйте себе.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы меня убили?

– Такова моя программа.

– Ты не можешь дать мне какой-нибудь более полезный совет?

– Я бы посоветовал вам терять как можно меньше времени здесь. В голосе Билдуна слышалось нетерпение.

Макки уставился на голосовой синтезатор. Нетерпение в голосе Билдуна? Даже в самых тяжелых ситуациях Билдун никогда не проявлял нетерпения в общении с Макки… Но почему?

– Ты уверен, что это было нетерпение?

– Он говорил быстро и с напряжением.

– Правда?

– График тональности показывает, что это правда.

Макки тряхнул головой. Что-то в этом сообщении о поведении Билдуна вызывало тревогу, но ускользнуло от сложных систем считывания машины.

Впрочем, и от моих систем тоже.

Все еще озабоченный, Макки приказал СД собрать вещи и зачитать остальные пункты плана, а сам отошел к шкафу с оснащением.

День следовало начать встречей с тапризиотом. Макки слушал машину вполуха, следя за тем, как СД наполняет футляр оружием, препаратами и инструментами. Пластипики. С ними Макки обходился с большой осторожностью, как они того требовали. Дальше следовал набор стимуляторов. Макки отверг их, рассчитывая на действие вживленных в его тело нервно-мышечных усилителей, которыми снабжены все старшие агенты БюСаба. Зато в сумку были уложены самые разные типы взрывчатки, излучатели и пентраты. С этими опасными веществами нужно соблюдать большую осторожность. Макки одобрил мультифокусные линзы, пластыри из искусственной кожи с запасной плотью, мази, минипьютер. СД извлек откуда-то пилюлю для тапризиотского монитора жизенных функций, и Макки немедленно ее проглотил, чтобы она зафиксировалась в желудке к моменту встречи с тапризиотом. Чрезвычайный агент также взял голографический сканер, фиксатор изображений и лингвистические компараторы. Он отказался от адаптера для имитации опознания целей, потому что в полевых условиях не было времени на настройку такой сложной аппаратуры. Лучше полагаться на собственную интуицию и инстинкты.

Макки закрыл крышку футляра, застегнул ее и сунул в карман. СД тем временем продолжал рокотать:

– …вы прибудете на Тандалур, в место, которое называется Священный Бег, сразу после полудня.

Священный Бег!

Макки задумался. В голове промелькнула говачинская поговорка: «Закон – слепой поводырь, горшок горькой воды. Закон – это смертоносное состязание, изменчивое, словно волны».

Он точно знал, что́ именно направило его мысли по этому пути. Священный Бег – это место говачинских мифов. Здесь, как повествуют их предания, жил Мррег – чудовище, сформировавшее черты говачинского характера.

Теперь Макки подозревал, представитель какого филума говачинов позвал его. Это мог быть любой из пяти филумов, обитавших в Священном Беге, но чрезвычайный агент подозревал, что будет иметь дело с худшим из пяти, – самым непредсказуемым из них, самым страшным. Откуда еще могла возникнуть Досади, как не из этого гиблого места?

Макки обратился к СД:

– Пришли мне завтрак. Запиши, что идущую на заклание жертву надо досыта накормить.

СД, запрограммированный распознавать риторические высказывания, не требующие ответов, промолчал и приступил к исполнению приказа.

◊ ◊ ◊

Все сознающие существа сотворены неравными. Наилучшее общество обеспечивает каждого равными возможностями в пределах его страты.

(Говачинский постулат)

Во второй половине дня Джедрик убедилась в том, что ее гамбит удался. За избыток в пятьдесят человек охотно уцепился мелкий чиновник. Кем бы он ни был, он сумеет разглядеть дальнейшие перспективы, – десять там, тридцать здесь, а Джедрик между тем запрограммировала сбой таким образом, что следующими устраненными тоже станут люди, но окажутся среди них и говачины: это придаст особый привкус возмездию.

Она томилась повседневными задачами, зная, какой страшный маховик привела в движение. Было нечто неизъяснимо прекрасное в постоянном ощущении опасности: каждый наступающий момент чреват чем-то новым и неизведанным. Постепенно накапливались незаметные или, наоборот, видимые признаки успеха, и Джедрик чувствовала, как ее захватывает вихрь непомерной силы. Теперь было самое время подумать и о силовой поддержке, о войске, которое будет готово повиноваться каждому ее жесту, о связях с Окраиной, с тщательно отобранными и подготовленными помощниками. Надо было подумать о том, как беспрепятственно заманить Макки в ловушку. Свое воодушевление Джедрик удачно прятала под маской гнева. Все должны видеть, как она зла.

Первые признаки она заметила, когда стал медленнее работать компьютер. За ней следили. Тот, кто должен был клюнуть на приманку, хотел удостовериться в ее незаменимости. Они не могли позволить себе беспечность – нельзя устранить человека, а потом вдруг обнаружить, что он был незаменимым звеном в структуре власти. Надо сделать все возможное, чтобы не задеть какой-либо жизненно важный орган.

Задержка длительностью всего в одну микросекунду запустила работу чипа, который удалил все доказательства причастности Кейлы к произошедшему до того, как кто-то смог бы их обнаружить. Джедрик не думала, что принявший ее гамбит будет проявлять чрезмерную осторожность, но рисковать не собиралась. Она извлекла чип и заперла его в одном из шкафов, где он будет уничтожен вместе с другими уликами, если вдруг жабы электора нагрянут сюда с обыском. Одинокая синяя вспышка появится между металлическими стенками, затем станет кроваво-красной за мгновение до полного самоуничтожения содержимого …

На следующем этапе сотрудники начали отворачиваться, проходя мимо двери ее кабинета.

Ах, как безотказно действует распространение слухов!

Это нежелание смотреть в ее сторону выглядело весьма натурально: взгляд на спутника, идущего рядом, на документы в руке, взгляд, устремленный в конец коридора и быстрый решительный шаг. Коллега просто занят важным делом и ни на что не отвлекается. Сегодня у него нет времени остановиться и перекинуться парой слов с Кейлой Джедрик.

Святые небеса, как же все они просты и прозрачны в своих действиях!

Прошел какой-то говачин, сосредоточенно разглядывая пустую противоположную стену коридора. Она знала этого говачина: один из соглядатаев электора. Интересно, что он сегодня скажет электору Брою? Джедрик с тайным удовольствием посмотрела вслед говачину. Сегодня вечером Брой узнает, кто понял ее гамбит, но этого будет слишком мало для того, чтобы распалить его жадность. Он просто сохранит информацию на черный день. Еще слишком рано – он не заподозрит масштаба жертв.

Вслед за говачином прошел мужчина. Он был занят тем, что поправлял воротник, и это важное дело, несомненно, помешало ему кивнуть старшему офицеру связи. Звали человека Дрейджо. Только вчера он ухаживал за Кейлой и склонялся над ее столом, демонстрируя великолепную мускулатуру под светло-серым комбинезоном. Какой смысл в том, что теперь Дрейджо не считает ее стоящим объектом для завоевания? Сейчас его лицо было похоже на деревянную дверь – закрытую, запертую на ключ и скрывавшую пустоту.

Давай, давай, отворачивайся, ты, чурбан!

Когда экран терминала засветился красным, Кейла ощутила облегчение на грани разочарования. Это было подтверждение: на ее ход ответили, наживка проглочена, и очень скоро тот, кто ее проглотил, сильно пожалеет. По экрану поползла строка:

«Opp SD22240268523ZX»

Старый добрый ZX!

У всех плохих новостей оригинальные кодовые идиомы. Джедрик прочла следующее сообщение, заранее зная все его нюансы:

«Согласно Воле Бога, мы производим сокращение штатов. Если в нижеприведенном списке указана ваша должность, вы попали под сокращение.

Старший офицер связи».

Увидев в списке свою должность, Джедрик в притворном гневе сжала кулаки. Дело сделано. Увольнение, OppOut – старое доброе повторение двух «О». С помощью ДемоПола Священная Конгрегация Небесного Занавеса нанесла следующий удар своей гибкой, но могучей дланью.

Воодушевление Джедрик было недоступно досадийским средствам контроля. Тот, кто способен уловить тенденции в хаотичности непосредственных явлений, несомненно, заметит, что метку двойного «О» получают только люди. Ни один говачин ее не получил. Всякий, кто сделает это наблюдение, бросится вынюхивать след, который Джедрик искусно создала. Скоро начнут накапливаться подтверждающие данные. Кейле казалось, она знает, кто будет докладывать Брою эти данные. Трия. Пока Трия не испытывает никаких сомнений, Брой услышит то, что Джедрик хотела бы, чтобы он услышал. Досадийская власть будет отныне играть по правилам Кейлы, и когда все другие это поймут, будет слишком поздно.

Она сделала ставку на фактор, который Брой обозначал термином «неустойчивость масс». Религиозная болтовня! Досадийские массы проявляли свою неустойчивость лишь на словах. Стоит только дать осознанное оправдание их неосознанным потребностям, и они начнут совершать абсолютно предсказуемые действия – особенно это касалось полоумной черни, подсознательные побуждения которой недоступны пониманию нормального мыслящего существа. Эта чернь очень полезна для посвященных, именно поэтому она и поддерживает ДемоПол с его «Волей Бога». Правительственный политический инструментарий нетрудно понять. Самое главное, нащупать путь в систему, где все, что ты делаешь, так или иначе соприкасается с новой реальностью.

Брой решит, что именно он является мишенью действий Джедрик. Тем хуже для этого надутого глупца.

Джедрик встала, отодвинула стул и подошла к окну, стараясь не думать о том месте, где сейчас лихорадочно оценивают ее действия. Пуля снайпера не оставила ни малейшего следа на новом стекле. Стекла, которые использовались раньше, уже через несколько лет покрывались трещинами и царапинами.

Джедрик смотрела на отражавшиеся в реке огни и не могла оторвать от них взгляд.

Пока не время смотреть вверх, пока не время.

Тот, кто принял ее гамбит, смотрит на нее. Слишком поздно! Слишком поздно!

По поверхности реки скользнула оранжево-желтая извилистая полоса: выбросы заводов промышленной зоны, ядовитые примеси. Опасаясь поднять глаза слишком высоко, она все же посмотрела на серебристую слоистость Холмов Совета, на каннелюры похожих на большие сталагмиты жилых домов, на которые простые обитатели Чу взирали с напрасным вожделением. Солнечный свет струился из мощных ламп, украшавших вершины фантастических жилищ. На этих холмах крутились шестеренки могучего правительственного механизма, но источник его силы находился отнюдь не там.

Теперь, оттянув, насколько это было возможно, кульминационный момент, Джедрик подняла глаза к небу, туда, где над Холмами Совета сиял Небесный Занавес, Стена Бога, окружавшая планету непроницаемым щитом. Небесный Занавес выглядел как всегда. Никаких видимых изменений не было, но Кейла Джедрик лучше других понимала, что это не так.

Джедрик знала о существовании приборов, с помощью которых можно обнаружить другие солнца и другие галактики за Стеной Бога, обнаружить места, где существуют другие планеты, о которых ее народ никогда не слышал, довольствуясь жизнью на одной планете. Этот барьер и тот, кто его создал, упрочивали изоляцию. Взгляд затуманили непрошеные слезы, и Джедрик вытерла их, непритворно злясь на себя. Пусть Брой и его жабы подумают, что ее ярость направлена на них. Она найдет способ прогрызть брешь в этом мертвом занавесе. Отныне народ Досади не будет склоняться под игом невидимых сил, обитающих на небесах!

Она снова опустила глаза и принялась смотреть на фабрики и кварталы. Некоторые из оборонительных стен едва виднелись сквозь клубы густого дыма, укрывающего кипящую внизу жизнь, питающую город. Дым стирал границы, отделявшие апартаменты холмов от грешной земли. Над дымом высокие здания казались висящими в небе, и даже покрытые уступами стены каньона, в котором покоился Чу, словно бы не соприкасались с землей, а парили в воздухе, в высшем царстве, где люди доживали до зрелого возраста. Дым затушевывал яркую зелень террас стены и скрывал Окраину – пристанище черни, изо всех сил сражающейся за выживание. Двадцатилетние обитатели Окраины считались глубокими стариками. В таких условиях люди стремились использовать любую возможность для того, чтобы попасть в Чу; они были готовы даже есть отходы Чу, ведь из них были удалены ядовитые примеси: то, что считалось худшим в кварталах, было больше пригодно в пищу, чем самые лучшие продукты Окраины. Недаром говорят, что все ужасы ада относительны.

Я хочу сбежать за Стену Бога точно так же, как люди Окраины стремятся проникнуть в Чу.

Джедрик представила волнистый график, учитывающий множество самых разнообразных факторов: отработанный пищевой цикл Чу и его экономика, вылазки Окраины, пятна, виднеющиеся на отгороженном Занавесом солнце, подспудные планетарные возмущения, атмосферное электричество, гравитационные потоки, магнитные флуктуации, колебания чисел в банке данных офицеров связи, по видимости случайная игра космического излучения, изменчивые цвета Стены Бога… и таинственные сотрясения всей системы, которые в наибольшей степени привлекали внимание Джедрик. У этих сотрясений мог быть только один источник: действия могучего разума, существующего за пределами Досади. Она называла эту силу “X”, но при этом расщепила ее на отдельные компоненты. Одним компонентом была имитационная модель электора Броя, которую Джедрик хранила в голове. Для хранения ей не нужен был никакой механический носитель. “X” и все его компоненты были реальностью находящегося в ее голове графика. Данные она толковала на основании взаимодействия этих компонентов.

Мысленно Джедрик обратилась к себе, как к “X”:

Я знаю тебя по твоим действиям, и вижу, что ты уязвим.

Вопреки болтовне Священной Конгрегации, Джедрик и ее люди понимали, что Стена Бога была воздвигнута с вполне определенной целью, и этой целью было отгородить живую плоть от Окраины, сосредоточив жизнь в Чу. Целью было сконцентрировать как можно больше людей в тесном пространстве и подавить любую попытку искать другое возможное убежище. Такая цель породила народ с ужасающим складом ума, народ, готовый торговать живой плотью, – неважно, говачинской или человеческой. Открывались все новые и новые подсказки, пришедшие к ней сквозь сияющее небо, но Джедрик пока отказывалась от попытки проникнуть в самую суть цели. Пока не время.

Мне нужен этот Макки!

Благодаря упорству Джедрик, ее люди уже знали, что расположенные за барьером области не были ни раем, ни адом. Адом была Досади, но то был рукотворный ад. Скоро, очень скоро мы все узнаем.

К моменту истины досадийское общество готовилось на протяжении девяти поколений: был выведен тип человека, который сочетал в одном теле таланты, необходимые для атаки на “X”, и этот человек был оружием во плоти. Проникновение слухов; правдивая информация в тайно распространявшихся листовках; помощь людям, высказывавшим определенные идеи, и устранение других, мешавших их распространению; установление связей между Окраиной и Чу; создание подпольных вооруженных формирований, которые должны были скоро сравняться по мощи с регулярными вооруженными силами планеты, – все это и многое другое проторило путь для чисел, которые плыли сейчас по экрану компьютера Джедрик и которые теперь управляли Досади, словно марионеткой. Их можно читать по-разному, и правители – видимые и невидимые – сделали один расчет, а Кейла – иной.

Она снова подняла глаза к небу и взглянула на Стену Бога.

Вы, за стеной! Кейла Джедрик знает, что вы там. И вас можно выманить оттуда, вас можно захватить в капкан. Вы медлительны и глупы. И вы думаете, я не смогу воспользоваться вашим Макки! Что ж, небесные демоны, Макки раскроет вашу завесу. Моя жизнь – гнев, а вы – его объекты. Я дерзну сделать то, на что вы никогда не решитесь.

Ни одна из этих мыслей не отразилась на лице Джедрик, и не дрогнул ни один мускул.

◊ ◊ ◊

Вооружайся, когда улыбается Лягушачий Бог.

(Говачинское наставление)

Макки заговорил сразу, войдя в святилище говачинов:

– Меня зовут Джордж К. Макки, я сотрудник Бюро Саботажа.

Протокол требовал назвать имя и должность. Если бы чрезвычайный агент был говачином, то ему пришлось бы назвать филум, к которому он принадлежит, или прикрыть глаза, чтобы стала видна татуировка на веках. Но так как Макки не был говачином, никакой татуировки у него не было.

Он вытянул правую руку в говачинском приветствии – ладонью вниз с растопыренными пальцами, чтобы показать, что в руке нет оружия, а когти спрятаны. Войдя внутрь, он уже улыбался, зная, какое действие это произведет на любого говачина. В редком припадке откровенности один из его говачинских учителей однажды объяснил Макки причину такой реакции на улыбку: «Мы ощущаем древность наших костей. Это очень неприятное чувство».

Макки понимал причину и сам. Он обладал плотным мускулистым телом прирожденного пловца с кожей цвета красного дерева и ходил катящейся походкой, как пловец. Среди предков Макки были полинезийцы древней Земли – так значилось в его родословной. Широкий рот, приплюснутый нос, большие карие глаза. Одно генетическое украшение, правда, приводило говачинов в замешательство – ярко-рыжие волосы. Он был человеческим эквивалентом зеленой статуи Лягушачьего Бога, которая стояла в доме каждой семьи говачинов на Тандалуре. У Макки было лицо говачинского бога, создателя Закона.

Старый учитель сказал, что ни один говачин не может сдержать чувство благоговения при виде Макки, особенно если он улыбался. При этом говачины были вынуждены скрывать свою реакцию, повинуясь старинному наставлению, которое каждый из них впитывает, еще цепляясь за спину матери.

Вооружайтесь, подумал Макки.

По-прежнему улыбаясь, он сделал положенные по протоколу восемь шагов, оглядел помещение и устремил взгляд вперед. Святилище было окружено стенами из зеленого хрусталя, само помещение было небольшим, не более двадцати метров в длину, и имело овальную форму. Теплые лучи золотистого тандалурского солнца проникали в комнату через единственное окно. Желтые отсветы создавали круглый сияющий нимб прямо над головой Макки. Яркий свет падал на пожилого говачина, сидящего на собако-кресле, подогнанном под широкое туловище и перепончатые конечности. По правую руку от говачина стоял деревянный резной стол на витой ножке. На столе находился лишь один предмет: блекло-синий металлический ящик длиной около пятнадцати сантиметров, шириной десять и высотой шесть сантиметров. Позади стола, склонившись в ритуальной позе, стоял урив в красной мантии. Боевая мандибула была спрятана в нижних складках лицевой щели.

В этом святилище проводили посвящение урива!

Открытие сильно обеспокоило Макки. Билдун не предупредил его о присутствии уривов на Тандалуре, которое было печальным указанием на то, что говачины стали больше склонны к особому роду насилия: уривы никогда не танцевали ради удовольствия, все их пляски были плясками смерти. Здесь же стояла самая опасная разновидность урива – женщина-урив, ее можно было распознать по карманам позади челюстей. Где-то поблизости должны находиться два самца из триады размножения. Уривы никогда не покидают родные планеты в одиночестве.

Макки поймал себя на том, что перестал улыбаться. Эти чертовы говачины! Они прекрасно понимали, какое впечатление произведет на него женщина-урив. За пределами Бюро необходимо было избегать обидных и оскорбительных замечаний в отношении уривов. Кроме того, члены триад периодически менялись, и уривы создавали громадные семьи, а оскорбить одного ее члена означало оскорбить всю семью.

Эти размышления не способствовали избавлению от холодка, пробежавшего по спине Макки при виде синего ящичка, стоявшего на вращающемся столе. Макки пока не знал название филума этих говачинов, но знал, зачем нужен ящик. Теперь список вариантов сократился.

– Я знаю вас, Макки, – сказал старый говачин.

Говорил он на общепринятом галакте, но с отчетливым акцентом, что свидетельствовало о том, что этот говачин редко покидал свою планету. Левой рукой он указал на белое собако-кресло, стоящее справа от стола с ящиком, – в поле досягаемости для смертоносных челюстей женщины-урива.

– Прошу вас, садитесь, Макки.

Говачин посмотрел на урива, на синий ящик, а потом снова перевел взгляд на Макки. Это было нарочитое движение влажных от старости светло-желтых глаз под выцветшими зелеными бровями. На говачине был надет только передник на бретельках, открывавший бугристые грудные желудочки. Лицо было плоским, покатым, с бледными сморщенными ноздрями под едва заметным носовым гребнем. Он моргнул, на мгновение показав татуировку на веках. Макки успел заметить темный расплывчатый круг – символ Бегущих, согласно легенде, первыми принявших говачинский Закон от Лягушачьего Бога.

Худшие его опасения подтвердились. Макки сел и почувствовал, как собако-кресло подлаживается под форму его тела. Он бросил тревожный взгляд на женщину-урива, которая склонилась над вращающимся столом, словно одетый в красную накидку палач. Гибкие трубчатые отростки, служившие уривам ногами, свободно, без всякого напряжения двигались под складками накидки. Однако эта женщина-урив не собиралась пока танцевать. Макки напомнил себе, что уривы проявляли чрезмерную щепетильность во всех делах. Это породило крылатое выражение: «слово урива» среди сознающих. Уривы всегда терпеливо ждали и добивались своего.

– Вы видите синий ящик, – снова заговорил старый говачин.

Эти слова подтверждали понимание между видами, от Макки не требовалось ответа, но он все же ухватился за сказанное:

– Мне не знакома ваша гостья.

– Это Цейланг, слуга ящика.

Цейланг кивнула головой в знак согласия.

Когда-то коллега по Бюро рассказал Макки, как можно определить число смен партнеров в триаде, в которой участвовала самка: «Каждый новый партнер, прежде чем уйти, отгрызает небольшой кусочек кожи от челюстного кармана. Выглядит дефект, как маленькая оспинка».

Оба челюстных кармана женщины-урива были покрыты множеством таких оспинок. Макки кивнул ей – формально и почтительно, не желая нанести оскорбление. После этого он взглянул на синий ящик, которому она служила.

Макки и самому однажды довелось побывать слугой ящика. Именно тогда он начал понимать границы протокольных ритуалов. Говачинский термин для этого послушничества можно было перевести, как «сердце неуважения». Служение было первой ступенью на долгом пути к титулу легума. Старый говачин не ошибся: Макки, как один из очень немногих неговачинов, возведенных в ранг легума, то есть получивших право осуществлять правосудие в этой планетарной федерации, увидит ящик и поймет, что в нем находится. В ящике была маленькая коричневая книжка со страницами из вечного металла; нож, запятнанный кровью многих сознающих, засохшей на его черном лезвии; и, наконец, серый камень, покрытый сколами и царапинами от бесчисленных ударов по деревянному столу, которыми в течение многих тысячелетий сопровождалось вынесение приговоров в говачинских судах. Ящик и его содержимое символизировали все, что было таинственного, но реального в говачинском Законе. Книга была вечной, но не предназначалась для чтения и перечитывания – к ней следовало относиться, как к началу начал. Нож нес на себе кровавые следы судебных решений. Камень же служил символом земли – вечной субстанции, не имеющей ни начала, ни конца. Все вместе – ящик и его содержимое – представляли собой окно, сквозь которое можно было заглянуть в душу почитателей Лягушачьего Бога. И вот теперь говачины обучали урива для служения ящику.

Макки очень хотелось знать, почему говачины выбрали смертельно опасного урива, но он не осмелился спросить. Синий ящик – это совершенно другое дело. Он указывал на то, что здесь и сейчас без обиняков назовут планету, которая носит имя Досади. То, что обнаружило Бюро, сейчас станет достоянием практики говачинского Закона. Говачины предвидели действия Бюро, значит, их источники информации надежны. Вся обстановка в помещении говорила о том, как тщательно делают говачины любой свой выбор. Макки принял безмятежный вид и продолжил хранить молчание.

Однако старого говачина это не устроило. Он сказал:

– Однажды вы сильно удивили меня, Макки.

Это мог быть комплимент или упрек, трудно сказать. Даже если и комплимент, то, учитывая, что он исходил от говачина, он содержал бы оговорки, особенно в юридических вопросах. В случае ошибки Макки рисковал услышать финальную трубу судебной арены.

– Я помню, как вы выступали на вашем первом суде, – сказал говачин. – Заключались пари – девять и три десятых против трех и восьми десятых за то, что мы увидим вашу кровь. Но вы сумели показать, что вечная неряшливость есть цена свободы… Это был мастерский ход. Многие легумы прониклись к вам завистью. Ваши слова прошли сквозь кожу говачинского Закона и вонзились в его плоть. Одновременно вы развлекли нас. Великолепный прием.

До сих пор Макки даже не подозревал, что в том деле он вызвал удивление. Сложившиеся сейчас обстоятельства требовали от старого говачина предельной правдивости. Вспоминая тот первый случай, Макки попытался переосмыслить его в свете этого откровения. Он очень хорошо помнил то дело. Говачины обвинили Младшего магистра по имени Клодик в нарушении самых сокровенных клятв. Клодику вменялось в вину освобождение тридцати одного говачина от верности говачинскому Закону с тем, чтобы они смогли работать на БюСаб. Несчастный обвинитель, любимый многими легум Пиргутуд, очень хотел занять должность Клодика и сделал большую ошибку, выступив с прямыми обвинениями. Макки же счел, что лучшим выбором была бы попытка дискредитировать юридическую структуру, которая привлекла Клодика к ответственности. Это сместило бы судебное решение в область общественного голосования, и не было никакого сомнения, что осуждение Клодика на смерть прибавило бы ему популярности. Увидев эту возможность, Макки атаковал обвинителя, окрестив его ярым приверженцем традиций и поборником старого закона. Победа тогда далась ему сравнительно легко.

Однако когда дело дошло до ножа, Макки заколебался. Продажа Пиргутуда его же братьям по филуму не обсуждалась. Бюро были нужны легумы неговачины – это было нужно всей неговачинской части вселенной. Остальные немногие неговачинские легумы были мертвы, и смерть настигала их на судебной арене. Вражда к говачинским планетам усиливалась – одно подозрение влекло за собой следующее.

Пиргутуд должен был принять смерть традиционным, формальным способом. Вероятно, он понимал это лучше, чем Макки. Пиргутуд, как того требовал обычай, обнажил область сердца рядом с желудком и закинул руки за голову. Этот жест помогал палачу нанести точный удар.

Уроки анатомии и практические занятия с куклами здорово помогли Макки.

«Непосредственно слева от круга желудка представь себе маленький треугольник с вершиной, расположенной в центре круга, и основанием на уровне нижней части желудочного круга. Удар надо нанести в нижний наружный угол треугольника, по направлению слегка вверх и к срединной линии».

Единственное удовлетворение, полученное Макки, состояло в том, что Пиргутуд умер мгновенно после первого же удара. Макки не вошел в историю говачинского правосудия как жестокий палач.

Что могло в том процессе с кровавым финалом удивить и позабавить говачинов? Возможный ответ наполнил сердце Макки острым ощущением опасности.

Говачинов позабавило то, что они составили обо мне неверное суждение! Но я сам сделал так, что подобное суждение возникло. И именно это их развеселило!

Вежливо подождав, пока Макки переварит услышанное, старый говачин продолжил:

– Я ставил против вас, Макки. Это было пари, вы же понимаете? Тем не менее вы восхитили меня. Вы впечатлили нас своей победой, ведь тот случай сделал бы честь самым лучшим из нас. Конечно, в этом и состоит главная цель Закона: испытывать качества тех, кто находится на его службе. Теперь скажите мне, что вы надеялись найти здесь, на Тандалуре, когда откликнулись на наш зов?

Внезапная смена темы почти застигла Макки врасплох.

Я слишком давно не был в гостях у говачинов, подумал он. Да, здесь нельзя расслабляться ни на секунду.

Он почти физически ощутил опасность: если он утратит чувство ритма в этом помещении, то и он сам, и целая планета падут по решению говачинов. В цивилизации, где правила бал судебная арена, где не гнушались жертвоприношениями, было возможно все что угодно. Свой ответ Макки тщательно обдумал и взвесил, понимая, что балансирует на грани жизни и смерти.

– Да, вы меня вызвали, это правда, но я приехал по официальному поручению моей организации, Бюро Саботажа. Меня заботит главным образом миссия и ее результаты, которых ожидает Бюро.

– Но это значит, что вы находитесь в трудном положении, ибо вы, как легум говачинского суда, являетесь объектом нашей юрисдикции и должны подчиняться нашим требованиям. Вы узнаете меня?

Не было никаких сомнений, что это магистр, главный оратор Бегущих. Он уцелел в условиях одной из самых жестоких традиций во всей сознающей вселенной. Его способности и возможности были устрашающими, и он находился на родной почве, в родных стенах. Макки прибегнул к осторожности:

– По прибытии мне было сказано явиться сюда в назначенное время. Это единственное, что мне известно.

Любая мелочь может теперь кардинально изменить ход событий.

Это был ход доказательств у говачинов. Ответ Макки накладывал юридические обязательства на спрашивающего.

Руки старого говачина сжались в кулаки от удовольствия. Старик испытывал истинное наслаждение от того высшего артистизма, до которого поднялось их словесное соперничество. Возникла пауза, в течение которой Цейланг подтянула мантию и подошла еще ближе к вращающемуся столу. Магистр едва заметно шевельнулся и сказал:

– Имею тяжкую честь быть Высшим магистром Бегущих. Мое имя Арич.

Произнося это, магистр выбросил вперед правую руку, взял синий ящик и уронил его на колени Макки.

– Именем книги я связываю вас клятвой!

Как и ожидал Макки, все было сделано очень быстро. Он продолжал держать ящик в руках, когда еще не умолкли звеневшие в воздухе слова старинного судебного вызова. Невзирая на все модификации говачинского Закона, каковые можно было приложить к этой ситуации, он, Макки, был пойман в сложное переплетение правовых требований. Он остро ощущал пальцами холод металла. Ему придется вступить в борьбу с самим Высшим магистром. Говачины обходились без долгих предисловий: это свидетельствовало о нехватке времени и о том, что они находятся в затруднительном положении. Макки напомнил себе, что имеет дело с существами, которые находят удовольствие в своих собственных неудачах, которые наслаждаются смертью на судебной арене, а самую большую радость испытывают, когда кто-то меняет законы.

Макки заговорил, тщательно соблюдая формальности, которых требовал ритуал. Он понимал, что без этого не сможет выйти отсюда живым.

– Двое неправых могут взаимно устранить друг друга. Поэтому позвольте тем, кто совершает ошибку, совершить ее вместе. Именно в этом и состоит истинная цель Закона.

Макки откинул простой крючок, запиравший ящик, и поднял крышку, чтобы рассмотреть содержимое. Это надо было сделать с соблюдением всех формальностей. Горький затхлый запах ударил ему в нос, когда он открыл крышку. В ящике лежало то, что он и ожидал увидеть: книга, нож, камень. Макки понимал, что держит в руках оригинал подобных ящиков. Это была вещь невероятной древности – в тысячи и тысячи стандартных лет. Говачины верили, что именно этот ящик был создан Лягушачьим Богом, а его содержимое является образцом, символом «единственного настоящего Закона». Помня, что все надо делать правой рукой, Макки по очереди прикоснулся ко всем трем вещам, закрыл крышку и запер ящик. Сделав это, он почувствовал, что вступил в призрачные ряды легумов, имена которых были запечатлены в менестрельской хронологии истории говачинов:


Бишкар, укрывшая свои яйца…

Кондуш-ныряльщик…

Дритайк, который выпрыгнул из болота и насмеялся над Мррегом…

Тонкил, спрятавший нож…


Макки вдруг стало интересно, как будут петь о нем. Как о Макки-растяпе? Его мысли лихорадочно метались от одного важного предмета к другому. Первой проблемой был Арич. За пределами Федерации говачинов было мало что известно о Высшем магистре Бегущих, но рассказывали, что однажды он выиграл дело, доказав факт предвзятости, и это позволило ему убить судью. В комментариях к происшествию было сказано, что Арич «сделал с Законом то же, что делает вода с солью, растворяя ее». Для посвященных это означало, что Арич сформировал отношение говачинов к законодательству, каковое можно было обозначить как «уважительное неуважение». Это была особая форма святости. Каждое телодвижение было так же важно, как и произнесенное слово. Говачины сделали из этого афоризм:

«На судебной арене твоя жизнь находится у тебя во рту».

Говачины могли юридически обосновать убийство любого участника судебного процесса – судьи, легума, клиента, но это должно было быть обставлено со всей правовой тщательностью, с обоснованиями, понятными всем участникам, с соблюдением расписания. Помимо всего прочего, убивать на судебной арене можно было только при отсутствии иной возможности уважительного неуважения к говачинскому Закону. Даже изменяя Закон, нужно было соблюдать его святость.

Вступая на судебную арену, надо было ощущать эту особую святость всеми фибрами души. Формы… формы… формы… С этим синим ящиком говачинский Закон грозил смертью за каждое слово, за каждое движение. Зная, что Макки не был прирожденным говачином, Арич решил загнать его в цейтнот, надеясь, что тот неминуемо совершит какую-нибудь непростительную ошибку. Говачины не хотели доводить до судебной арены дело Досади, это было быстрое состязание. Но если арены все же не избежать… Что ж, ладно, тогда придется очень тщательно подбирать судей – их вообще всегда подбирали с большой осторожностью. Обе стороны проявляли в этом деле максимум изобретательности, стараясь не выбрать профессионального законника. Судьи могли представлять тех, кого обидел Закон. Судьями могли стать обычные рядовые граждане в любом числе, если они удовлетворяют противоборствующие стороны. Судей могли избирать (и часто делали это) на основании их специальных знаний, важных для данного конкретного дела. Но здесь следовало крепко подумать о возможной предвзятости. Говачинский Закон строго разделял пристрастное отношение и предвзятость.

Макки учитывал это.

Интерпретация пристрастного отношения: «Если я могу вынести решение в пользу определенной стороны, я так и поступлю».

Интерпретация предвзятости: «Неважно, что происходит на арене, я все равно приму вот эту сторону».

Пристрастное отношение допускалось, предвзятость – нет.

Арич был главной проблемой, со своими предвзятостями, пристрастностью, врожденным и привитым воспитанием отношением к тому или иному вопросу. В глубине души он свысока смотрел на все неговачинские правовые системы как на «орудия, ослабляющие характер индивида и руководствующиеся алогичностью, иррациональностью и эгоцентричностью, прикрываясь словами о высоких целях».

Если дело Досади все же дойдет до арены, то его проведут по модифицированному говачинскому Закону. Модификация была костью в горле для Федерации говачинов. Это была уступка, сделанная ради вступления в Конфедерацию сознающих. Периодически говачины пытались сделать свой Закон основой законодательства всей Конфедерации.

Макки помнил, что некогда один говачин сказал о законах Конфедерации:

«Они воспитывают алчность, возбуждают недовольство и порождают соперничество, основанное не на превосходстве, а на предрассудках и материализме».

Макки вдруг вспомнил, что это изречение приписывали Аричу, Высшему магистру Бегущих. Не было ли более глубокого смысла у того, что этот говачин сейчас делал?

Выказывая нетерпение, Арич глубоко вдохнул и сказал:

– Теперь вы мой легум. Если вы уйдете, то будете осуждены за враждебность правительству. Я знаю, что вы именно такой враг, Макки.

– Вы знаете меня, – согласился Макки.

Это был не просто ритуальный ответ и подчинение формальностям, это была правда, однако Макки стоило большого труда произнести ее спокойно. За почти пятьдесят лет, прошедших с тех пор, как Макки был допущен в ряды говачинских юристов, он четыре раза участвовал в древних судебных процедурах арены, а это мало, если сравнивать с послужными списками других легумов. Каждый раз на кону стояло его выживание. На всех своих стадиях судебное состязание было битвой не на жизнь, а на смерть. Жизнь проигравшего была в руках победителя, который мог обойтись с побежденным по своему усмотрению. В некоторых редких случаях проигравшего могли продать собственным братьям по филуму, как раба. Но против такого решения часто протестовали сами проигравшие.

Лучше почетная смерть, чем рабская жизнь.

Покрытый засохшей кровью нож свидетельствовал о том, как часто смертный приговор приводился в исполнение. Это была практика, превращавшая редкие судебные процессы в запоминающееся зрелище.

Арич, говоривший с закрытыми глазами и демонстрировавший наколотую на веках татуировку, довел разговор до решающей точки:

– Теперь, Макки, вы расскажете мне, какое официальное дело Бюро Саботажа привело вас в Федерацию говачинов.

◊ ◊ ◊

Закон должен обладать полезным свойством порывать с традиционными формами, потому что формы Закона определенно остаются прежними, даже когда в нем не остается даже намека на справедливость.

(Говачинский афоризм)

Он был высок для досадийского говачина, но при этом выглядел толстым и неухоженным. При ходьбе он шаркал ногами и сутулил плечи. Когда он волновался, дыхание его становилось свистящим и сотрясало грудные желудочки. Он знал это, как и то, что это видят окружающие. Он часто пользовался своей характерной чертой для того, чтобы показать, что ни один досадиец не обладает большей властью, чем он, что власть его смертоносна. Все досадийцы знали его имя: Брой. И очень немногие недооценивали тот факт, что на пост верховного правителя, электора, его избрала Священная Конгрегация Небесного Занавеса. Частная армия Броя была самой многочисленной в Досади, самой эффективной и боеспособной, а его корпус разведки внушал страх и восхищение. Электор занимал квартиру на верхнем этаже административного здания из камня и пластали; бронированные окна квартиры выходили на один из рукавов реки, протекающей через самое сердце Чу. Вокруг этой цитадели, словно концентрические кольца вокруг ядра, располагались городские укрепления. Единственный путь в цитадель лежал через Туннельные ворота, которые были помечены, как «ТВ-1». ТВ-1 пропускали лишь самых избранных из избранных и никого больше.

В первой половине дня на уступах с внешней стороны окон Броя, как на насесте, восседали стервятники, обладавшие особым статусом на Досади. После того, как повелители Занавеса запретили сознающим употреблять в пищу мясо себе подобных, эта роль была возложена на стервятников. В плоти населения Чу и даже в мясе жителей Окраины было низкое содержание тяжелых металлов, и падальщики процветали. Целая стая обосновалась на подоконнике – птицы кашляли, клекотали, испражнялись, сталкивались друг с другом с истинно птичьим нахальством и поглядывали на улицу, высматривая пищу. Смотрели они и на Окраину, но доступ туда был временно закрыт звуковым барьером. Звуки, издаваемые стервятниками, через динамик передавались в одну из восьми комнат резиденции Броя. Это было небольшое пространство размерами десять на шесть метров со стенами желто-зеленого цвета. В кабинете находился сам Брой и два человека.

Брой громко посетовал на шум, издаваемый птицами. Проклятые твари сильно мешали думать. Шаркая ногами, электор проковылял к окну и приглушил динамик. В наступившей тишине он окинул взглядом панораму города и нижние уступы окружающих скал. Ночью был отражен новый набег с Окраины. Ранее Брой лично проинспектировал район нападения на бронированной машине и с охраной. Солдатам нравилось, что верховный правитель делит с ними опасности службы. Стервятники уже очистили от трупов улицы, когда по ним проезжал бронированный кортеж. Плоские спинные хребты говачинов, лишенных грудной клетки, были легко отличимы от белых трупов, набитых человеческими органами. Лишь несколько кусков красной и зеленой плоти осталось на улицах – куски, которые не успели утащить стервятники до того, как звуковой барьер отогнал их прочь.

Когда Брой вспомнил о звуковом барьере, его мысли вдруг приобрели невероятную отчетливость и ясность. Эти барьеры были предметом страсти Гара! Пусть уж птицы покончат со всеми трупами.

Но Гар настаивал на том, что несколько трупов должно остаться на улице, чтобы обитатели Окраины поняли, как безнадежны их потуги сокрушить Чу.

Впрочем, кости были бы не менее эффективными.

Как же кровожаден этот Гар!

Брой обернулся и оглядел помещение, стараясь не смотреть на двух своих помощников-людей. Две стены были заняты таблицами, покрытыми разноцветными закорючками. На столе в центре комнаты лежала другая таблица, на которой была изображена единственная красная линия – график с чередующимися подъемами и спадами. Линия заканчивалась в центре таблицы. Возле конечной точки лежала белая карточка, а рядом с ней стояла статуэтка мужчины с огромным эрегированным членом, который обитатели кабинета именовали «кочергой». Этот непристойный артефакт был захвачен на Окраине. Народ Окраины знал, в чем заключается их главная сила: в бесконечном размножении…

Два человека сидели за столом по обе стороны от таблицы. Они гармонировали с обстановкой кабинета, слившись с его стенами и воздухом, как если бы их приобщили к тайнам цитадели Броя с помощью какого-то эзотерического ритуала – ритуала запретного и опасного.

Брой вернулся к своему стулу во главе стола, сел и снова принялся разглядывать своих сотрудников. Он испытывал тайное удовольствие, ощущая, как его боевые когти напрягаются под скрывающей их кожей пальцев от одного вида этих двоих. Да, им можно доверять не больше, чем они сами доверяли ему. У них была своя армия, свои шпионы, они представляли реальную угрозу, хотя часто бывали полезны. Но как же часто они раздражали Броя!

Квильям Гар, мужчина, сидевший спиной к окнам, поднял голову, когда Брой занял свое место. Гар хмыкнул, давая понять, что еще немного, и он бы сам выключил динамики.

Проклятые стервятники! Но они были полезны… полезны.

Рожденные на Окраине всегда испытывали к этим птицам противоречивые чувства.

Гар сидел на стуле, как на коне, словно обращаясь сверху к толпе непосвященных. Раньше он работал в сфере воспитательных и образовательных услуг в Собрании и только сравнительно недавно присоединился к Брою. Гар был невероятно худ и выглядел изможденным, но подобная наружность была настолько типична для планеты, что очень немногие досадийцы обращали внимание на его худобу. Лицо охотника и выражение глаз сильно старили этого человека, словно ему было не восемьдесят восемь лет, а вдвое больше. От скул по щекам бежали глубокие тонкие морщины. На тыльной стороне ладоней рельефно выступали синеватые вены; седые волосы выдавали в нем уроженца Окраины точно так же, как и нетерпеливость во взгляде. Зеленый комбинезон члена Трудового резерва мог обмануть лишь некоторых, ведь лицо его знали многие.

Напротив Гара сидела его старшая дочь Трия, старший заместитель Броя. Она повернулась к окнам и смотрела на скалы, окружавшие город. Трии, в отличие от отца и Броя, нравился гомон стервятников. Хоть что-то напоминало о том, что происходит за внешними воротами города.

Лицо Трии было слишком угловатым, чтобы назвать его красивым, – таковым оно могло показаться разве что случайному говачину, который был бы не прочь испытать новые ощущения, или рабочему квартала, которому связь с ней сулила освобождение от эксплуатации. Трия часто смущала сотрудников своим неприкрыто циничным пристальным взглядом. Она действовала с аристократической уверенностью, что все должны обращать на нее внимание. Взгляд предназначался специально для этой цели. Сегодня она была облачена в форму спецслужб, правда, без нарукавной повязки, указывающей на принадлежность к тому или иному отделу. Многие считали Трию игрушкой Броя, и это соответствовало истине, хотя и не в том смысле, какой вкладывали в слово отъявленные циники. Трия обладала одним немаловажным достоинством: она хорошо понимала капризы ДемоПола.

Указывая на красную линию графика, лежащего перед ней, Трия сказала:

– Это точно она. Как вы можете в этом сомневаться?

Она недоумевала, почему Брой волнуется, хотя ситуация очевидна.

– Кейла Джедрик, – произнес Брой, потом еще раз: – Кейла Джедрик.

Гар искоса взглянул на дочь.

– Почему она включила себя в список тех, кого…

– Она посылает нам сигнал, – ответил Брой. – Теперь мне это совершенно ясно, – добавил он, радуясь собственной проницательности.

Однако Гар уловил и еще кое-что в голосе говачина.

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы ее убили.

– Я не так быстро впадаю в гнев, как вы, люди.

– Тогда просто слежка? – спросил Гар.

– Пока не решил. Вам известно, что она ведет затворнический образ жизни? Означает ли это, что она не получает удовольствия от общения с мужчинами вашего вида?

– Скорее всего, это мужчины не получают удовольствия от общения с ней, – заметила Трия.

– Интересно. Ваше половое поведение представляется мне довольно странным.

Трия окинула Броя оценивающим взглядом. Ей было непонятно, зачем говачин сегодня оделся в черное. Короткая накидка с вырезом от плеч до пояса открывала его желудочки. Эти органы вызывали у нее дрожь отвращения, и Брой превосходно это знал. Сама мысль о том, что он прижмется к ней ими, вызывала у Трии тошноту. Она откашлялась. Брой редко носил черное. Это была одежда священника для праздничных богослужений. Правда, он выбрал цвет не случайно, чтобы показать, что он думает о вещах, недоступных простым досадийцам.

Диалог Броя и Трии встревожил Гара. Он не мог отделаться от впечатления, что оба видят угрозу в происходящих событиях, но в то же время скрывают одни подробности и намеренно выпячивают другие.

– Что будет, если она сбежит на Окраину? – спросил Гар.

Брой неопределенно покачал головой.

– Пусть бежит. Она не из тех, кто там задерживается.

– Может быть, нам стоит ее взять? – спросил Гар.

Брой внимательно посмотрел на него, потом, помедлив, ответил:

– Мне кажется, что у вас есть какой-то свой план. Вы не поделитесь им со мной?

– Я не понимаю, что вы…

– Довольно, – хрипло заорал Брой.

Гар хранил невозмутимое молчание.

Брой наклонился к нему, заметив, что эта перепалка немало забавляет Трию.

– Пока слишком рано принимать необратимые решения! Сейчас можно и повременить.

Раздраженный собственной вспышкой гнева, Брой встал, торопливо вышел в свой личный кабинет и запер за собой дверь. Было очевидно, что эти двое не лучше его знают, где затаилась Джедрик. Но она – его добыча. Она не сможет прятаться все время. Усевшись на стул, он позвонил в службу безопасности.

– Бахранк вернулся?

Возникший на экране говачин, старший офицер службы безопасности, сказал:

– Пока нет.

– Какие меры предприняты для того, чтобы узнать, куда он доставит свой груз?

– Мы знаем, в какие ворота он въезжает. Не составит никакого труда проследить его маршрут.

– Я не хочу, чтобы люди Гара знали, что вы делаете.

– Вас понял.

– Что насчет того, другого дела?

– Пчарки был последним. Вероятно, он тоже мертв. Убийцы работают на совесть.

– Продолжайте поиски.

Брой подавил чувство тревоги. Что-то очень недосадийское творилось в Чу… да и на Окраине. Он понимал, что происходят события, которые его шпионы не могут контролировать. Однако сейчас приходилось думать о более насущных делах.

– Бахранку пока не мешайте.

– Вас понял.

– Возьмите его после доставки и отвезите в свой отдел. Я допрошу его лично.

– Сейр, его патологическая зависимость от…

– Я знаю, что она держит его мертвой хваткой. Именно на это я и рассчитываю.

– Мы пока не сумели достать ни одно из этих веществ, сейр, несмотря на непрерывные попытки.

– Мне нужен результат, а не ваши оправдания. Кто занимается этим делом?

– Кидге, сейр. Он очень квалифицирован в этом…

– Кидге доступен?

– Один момент, сейр. Сейчас я соединю его с вами.

У Кидге было флегматичное говачинское лицо и рокочущий голос.

– Вам нужен доклад о текущем состоянии дел, сейр?

– Да.

– Мои информаторы с Окраины считают, что это наркотическое вещество получают из растения тибак. У нас нет данных об этом растении, но чернь Окраины выращивает его уже довольно давно. Согласно сообщениям агентов, вещество вызывает сильную зависимость у людей, но еще большую у нас.

– Нет никаких данных? Где оно произрастает? Они говорят об этом?

– Я лично разговаривал с человеком, который недавно вернулся с верховьев реки, где простолюдины Окраины разводят целые плантации тибака. Я обещал моему информатору место в кварталах, если он предоставит мне полные данные о веществе и доставит килограмм этого зелья. Он также утверждает, что те, кто выращивает тибак, считают, что он необходим для религиозных обрядов. Я не стал углубляться в этот вопрос, посчитав это излишним.

– Когда вы ждете своего информатора с веществом?

– Самое позднее на закате солнца.

Брой немного помолчал. Религиозные обряды. Значит, наркотик был доставлен из-за Стены Бога, на что намекал Кидге. Но что это за религиозное значение? Что чернь делает с этим снадобьем?

– У вас есть еще инструкции? – спросил Кидге.

– Как можно скорее покажите мне это вещество.

Кидге заколебался. Очевидно, у него на языке вертелся какой-то вопрос, но он не хотел его задавать. Брой не мигая смотрел на него.

– Что такое?

– Вы не хотите, чтобы вещество сначала испытали?

Это был сложный вопрос. Не скрывает ли Кидге жизненно важную информацию об опасности этого тибака? Никогда не знаешь, откуда ждать неприятностей. Но Кидге связан своими особыми обязанностями по рукам и ногам. Он знает, что его ждет, если он подведет Броя. Джедрик наверняка манипулирует с помощью этого вещества. Но почему Кидге задал подобный вопрос? Столкнувшись с такой неизвестностью, Брой решил подумать и погрузился в себя. Он прикрыл глаза мигательной перепонкой, чтобы спокойно взвесить все возможности. Поразмыслив, он открыл глаза, пошевелился и посмотрел на Кидге.

– Если вещества будет достаточно, скормите его добровольцам – людям и говачинам. Остальное немедленно отправьте мне, даже если не успеете закончить испытание, – но в запечатанном контейнере.

– Сейр, об этом веществе ходят нехорошие слухи. У нас будут трудности с поиском добровольцев.

– Ничего, придумайте что-нибудь.

Брой прервал соединение и вернулся в большой кабинет, чтобы сгладить конфликт с Гаром и Трией. Он не был готов заткнуть рот этой парочке. Пока не готов.

Они сидели на своих прежних местах. Трия говорила:

– … это очень вероятно, и я буду продолжать в том же духе.

Гар согласно кивал.

Брой уселся на свое место и посмотрел на Трию, говорившую так, словно никакой паузы и не возникало.

– Совершено ясно, что Джедрик – гений. Вы только посмотрите на ее Индекс Лояльности! Он же явно фальсифицирован. И посмотрите на ее решения: одно сомнительное решение за четыре года. Одно!

Гар провел пальцем по красной линии на графике. Жест получился очень чувственным – было похоже, что Гар нежно погладил таблицу.

Брой поощрительно хмыкнул и посмотрел на Гара.

– Что вы хотите сказать, Гар?

– Я просто думаю, не является ли Джедрик еще одним…

Он посмотрел на потолок, потом снова склонился к графику. Все сразу поняли, что Гар намекает на возможное вмешательство пришельцев из-за Стены Бога.

Брой взглянул на Гара, словно очнувшись от каких-то своих мыслей. Что имеет в виду этот глупец, поднимая в данной связи посторонний вопрос? Ответы же очевидны.

– Я согласен с анализом Трии, – сказал Брой. – Что касается вашего вопроса… – Он очень по-человечески пожал плечами. – Джедрик предъявляет некоторые классические требования, но… – Он снова пожал плечами. – Все же это мир, данный нам Богом.

Брой слишком много времени провел в Священной Конгрегации, и его слова прозвучали в елейной тональности, хотя здесь, в этом кабинете, смысл их был вполне мирским.

– Другие же были сильно разочарованы, – сказал Гар. – Особенно Хэвви. – С этими словами Гар переставил статуэтку ближе к центру графика.

– У нас ничего не вышло, потому что мы лезли из кожи вон, – не скрывая раздражения, сказала Трия. – Просто было мало времени, и мы плохо его рассчитали.

Гар задумчиво почесал подбородок. Трия иногда не на шутку расстраивала его своими комментариями по поводу неудач. Он сказал:

– Но… если окажется, что она одна из них, а мы не позволили…

– Этой возможностью мы займемся, когда она станет для нас очевидной, – перебил его Брой. – Если станет. Мы сможем извлечь выгоду даже из неудачи. К следующему урожаю пищевые фабрики нарастят производство. Это означает, что мы сможем отложить некоторые сложные политические решения, необходимость которых сильно нас беспокоила.

Брой умолк, давая своим собеседникам время усвоить услышанное, а сам принялся изучать линии активности, которая последовала за тем, что происходило в этом кабинете. Да, есть неопровержимые признаки того, что люди действуют согласно какому-то секретному плану. Ну что ж, значит, все идет хорошо: скоро они попытаются вытеснить его, но им это не удастся.

За спиной Трии открылась дверь. Вошла полная женщина, человек. Тело едва вмещалось в просторный зеленый комбинезон, круглое лицо, казалось, плыло в желтой массе волос. На щеках проступали синеватые пятна – верный признак даконовой зависимости. Женщина подобострастно обратилась к Гару:

– Вы сказали, что я могу войти, если…

– Да-да.

Гар махнул женщине рукой, позволяя говорить. Этот жест не укрылся от Броя, и он понял, что не ошибся насчет тайного плана.

– Мы нашли Хэвви, но Джедрик с ним нет.

Гар кивнул женщине и обратился к Брою:

– Не знаю, является ли Джедрик агентом или простой марионеткой, но, похоже, что они начали действовать.

Он снова поднял глаза к потолку.

– Я же буду действовать, исходя из этого предположения, – сказала Трия. Она отодвинула стул и встала. – Поеду в кварталы.

Брой внимательно посмотрел на нее, ощутив, как дернулись когти под кожей. Он сказал:

– Не мешайте им.

Гар намеренно отвел взгляд в сторону, чтобы говачин не уловил его смятение. Часто было трудно понять, что у говачинов на уме, но поведение Броя представлялось абсолютно прозрачным: он уверен, что сможет нейтрализовать Джедрик, и ему абсолютно все равно, кто может об этом узнать. Это очень опасно.

Трия тоже все поняла, но промолчала, повернулась к женщине и проводила ее до двери.

– Мы во всем полагаемся на вас, – сказал Брой.

Он был не готов пока отпустить Гара. Пусть Трия действует самостоятельно. Надо разделить отца и дочь. Он сказал:

– Прежде чем вы уйдете, Гар, хочу сказать вам следующее: меня беспокоит несколько вещей. Почему Джедрик действует с такой стремительностью? Почему она уничтожает свои архивы? Что она хочет от нас скрыть?

– Наверное, она пытается запутать нас, – ответил Гар, цитируя Трию. – Ясно одно, она работает с холодной головой, а не под влиянием сиюминутного гнева.

– Но должны быть какие-то зацепки, – произнес Брой.

– Может быть, нам следует рискнуть и допросить Хэвви?

– Конечно, нет!

Гар заметил злость Броя, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он сказал:

– Невзирая на то, что говорите вы с Трией, я не думаю, что на этот раз мы имеем право на ошибку. Хэвви был… ну…

– Если попробуете вспомнить, – сказал Брой, – то Хэвви не был ошибкой Трии. Она делала все осознанно, несмотря на наши протесты. Мне хотелось бы послушать ее теперь. – Он жестом дал понять Гару, что тот свободен. – Идите, займитесь важными делами.

Он тяжелым взглядом проводил уходящего Гара.

Да, по поведению этого человека можно достаточно уверенно предположить, что пока он не знает, что именно шпион Бахранк провез через ворота. Гар не стал бы скрывать такую важную информацию, не рискнул бы умалчивать о проникновении сквозь Стену Бога… Или он решился бы на это? Брой кивнул своим мыслям. В таком деликатном деле нужно быть очень осмотрительным.

◊ ◊ ◊

Теперь исследуем тот особый отпечаток, который накладывает на индивида образ правления. Для этого надо, во-первых, определить первичную управляющую силу. Например, присмотримся внимательнее к истории человечества. Известно, что люди подчинялись силам разных типов: людьми управляли автократы, плутократы, искатели власти в республиках, олигархи, тиранические меньшинства и тираническое большинство; населением скрытно манипулировали с помощью опросов общественного мнения, пробуждением инстинктов и поощрением инфантильности. И во всех случаях, всегда, правящая сила – и мы хотим, чтобы вы отчетливо это поняли, – воспринималась индивидами как сила, способствующая их непосредственному выживанию. Выживание определяет стиль отпечатка. В истории человечества (а эта схема одинакова практически для всех видов сознающих) невзначай произнесенные слова президентов корпораций всегда значили для выживания больше, чем официальные речи чиновников. Мы, представители Конфедерации сознающих, не должны забывать об этом, пока наблюдаем за мультикорпорациями. Мы не должны забывать об этом и в отношении самих себя. Если вы трудитесь ради собственного выживания, то этим определяется отпечаток, этим определяются вера и убеждения.

(Из Руководства для агентов БюСаба)

Никогда не делай того, что ждут от тебя враги, напомнил себе Макки.

В настоящий момент врагом был Арич, который связал клятвой легума агента БюСаба и потребовал информацию, требовать которой не имел никакого права. Поведение старого говачина вполне соответствовало потребностям его собственной правовой системы, но по многим причинам провоцировало масштабный конфликт. Макки выбрал самый простой ответ.

– Я здесь, потому что Тандалур – это центр и сердце Федерации говачинов.

Арич, сидевший с закрытыми глазами, чтобы подчеркнуть формальность отношений легума с клиентом, открыл глаза и недовольно взглянул на Макки.

– Хочу напомнить, что сейчас я ваш клиент.

По поведению урива стало понятно, что она напряглась, но Макки был вынужден сосредоточиться на Ариче.

– Итак, вы называете себя клиентом. Очень хорошо. Клиент должен давать правдивые ответы на вопросы, задаваемые легумом, если того требует право.

Арич продолжал сверлить Макки горящим взглядом своих желтых глаз. Теперь началась настоящая схватка.

Макки чувствовал, насколько хрупки отношения, от которых в этот момент зависело его выживание. Федерация говачинов подписала Великий пакт Конфедерации сознающих, скрепляющий всех мыслящих существ известной Вселенной, и поэтому была законным объектом некоторого вмешательства со стороны агентов БюСаба. Однако Арич поставил этот случай на другую правовую основу. Если Федерация говачинов не согласится с Макки-агентом, то она сможет вызвать его на судебную арену, как легума, не справившегося с делом его клиента. Так как все юристы Федерации говачинов выступят против него в суде, не трудно представить, кровь какого легума обагрит лезвие ножа. Таким образом, его главная задача – избежать возбуждения судебного дела. Это в конце концов и является единственным реальным фундаментом говачинского Закона.

Макки решил еще на шаг приблизиться к сути дела.

– Бюро раскрыло суть затруднительного положения, в котором оказалась Федерация говачинов.

Арич дважды моргнул.

– Как мы и подозревали, – сказал он.

Макки покачал головой. Они, конечно, не подозревали – они знали это наверняка. Но, собственно, на это он и рассчитывал: на то, что говачины понимают, почему он откликнулся на их вызов. Если кто-то из сознающих, подписавших пакт, мог понять его позицию, то это были говачины. БюСаб придерживался в этих делах говачинской философии. Прошли столетия с тех пор, как в тяжких родовых муках возникло Бюро, но Конфедерация сознающих не имела права забыть эти роды, и историю преподавали юным сознающим всех биологических видов.

«Когда-то очень давно власть захватило тираническое большинство. Это большинство объявило, что сделает всех индивидов равными. Но имелось в виду, что ни один индивид не будет лучше, чем другие. Совершенство и превосходство до́лжно было подавить и уничтожить. Тираны заставляли правительства работать быстрее, «во имя народа». Тираны устраняли любые задержки и волокиту. На размышления времени не оставалось. Не сознавая, что они действуют из подсознательного импульса противиться всякому изменению, тираны попытались сделать всех индивидов равными в серости и заурядности.

Таким образом, мощная правительственная машина стала набирать недопустимую скорость. Этот сумасшедший поток увлекал за собой торговлю и все остальные важнейшие элементы общественной жизни. Законы предлагались и внедрялись в течение нескольких часов. Каждое общество рисковало свернуться в самоубийственный клубок. Люди оказались неготовыми к тем изменениям, каких требовала вселенная. Они оказались неспособными меняться.

Наступила эпоха неустойчивых денег, которые «зарабатывались утром и спускались к вечеру». Ослепленные страстью к однообразию, тираны накапливали в своих руках все бо́льшую и бо́льшую силу, все больше и больше власти. Все остальные, соответственно, становились все слабее и слабее. С разнообразными и немыслимыми целями возникали новые бюро, директории и министерства. Эти учреждения стали цитаделями новой аристократии, новых правителей, державших в руках колесо правления, которое набирало обороты и распространяло вокруг себя разрушения, насилие и хаос.

В этой отчаянной ситуации горстка сознающих (их организация называлась «Пять ушей», но никто не знал ни их происхождения, ни видовой принадлежности) создали Корпус Саботажа, призванный замедлить скорость работы государственной машины. Тот первый Корпус действовал кровавыми методами, насильственно и жестоко. Постепенно методы, однако, стали более щадящими и скрытными. Маховик государственной машины стал вращаться медленнее, стал более управляемым. Вновь восторжествовала осмотрительность.

За несколько поколений Корпус превратился в Бюро – Бюро Саботажа, обладающее прерогативами министерства и предпочитающее тайные операции откровенным насильственным действиям, но готовое к насилию, если в этом возникает необходимость».

Эти слова Макки запомнил, будучи еще подростком. Они породили концепцию, позднее видоизмененную его опытом работы в Бюро. Теперь он понимал, что директория, состоящая из представителей сознающих существ всех видов, вступила в свой неизбежный энтропийный коридор. Настанет день, когда Бюро растворится, или будет насильственно растворено, но, несмотря на это, потребность в нем сохранится. Останутся старые отпечатки, и возобновится бесперспективный поиск абсолютной одинаковости. Это был древний конфликт между тем, что индивид воспринимает как свою личную потребность в выживании, и тем, что совокупность воспринимает как потребность в выживании всех. Теперь конфликт принял форму противостояния говачинов и Конфедерации сознающих, и в этом противостоянии Арич представлял свой народ.

Макки внимательно смотрел на Высшего магистра, ощущая шестым чувством, как нарастает напряжение в поведении женщины-урива. Неужели дойдет до грубого насилия? Этот вопрос так и остался без ответа, пока Макки говорил:

– Вы уже увидели, что я нахожусь в трудном положении. Мне не нравится смущение, каковое испытывают мои почитаемые учителя и друзья, а также их соотечественники. Но мы видим доказательства…

Он умолк. Говачины не любили намеков и неопределенности.

Арич выпустил когти из-под кожаных перепонок.

– Ваш клиент желает, чтобы вы назвали эти доказательства.

Прежде чем начать говорить, Макки положил руку на замок ящика, по-прежнему лежащего у него на коленях.

– Исчезло множество представителей обоих видов. Двух видов – говачинов и людей. Если бы это были единичные случаи, можно было бы и не обращать внимания, но эти исчезновения происходят регулярно в течение длительного времени – двенадцати или пятнадцати поколений, если пользоваться временной шкалой древнего человечества. Если сложить все, то получится, что исчезновения приняли неприемлемый масштаб. Мы выяснили, что существует планета под названием Досади, и именно туда доставляли исчезнувших говачинов и людей. Мы тщательно исследовали имеющиеся у нас свидетельства. Все следы ведут в Федерацию говачинов.

Арич сильно растопырил пальцы, что служило у говачинов признаком крайнего смущения и растерянности. Был ли этот жест обдуманным или непроизвольным, Макки не понял.

– То есть ваше Бюро обвиняет говачинов?

– Вы же понимаете, в чем заключаются функции моего Бюро. Мы пока не знаем, где находится Досади, но мы найдем ее.

Арич молчал. Он знал, что Бюро никогда не сдается и не отказывается от своих планов, если считает их важными. Макки поднял синий ящик.

– Доверив мне это, вы сделали меня хранителем своей судьбы, клиент. Вы не имеете права расспрашивать меня о моих методах. Я не стану следовать правилам старого закона.

Арич согласно кивнул.

– Я знал, что вы так и поступите.

Он поднял правую руку.

Ритмичные «волны смерти» сотрясли тело женщины, слуги ящика. Боевые мандибулы выступили из лицевой щели.

Уловив этот опасный жест, Макки резким движением открыл ящик и выхватил оттуда книгу и нож. Заговорил он с твердостью, которую сам не чувствовал:

– Если она сделает еще хотя бы одно движение в мою сторону, моя кровь обагрит книгу. – С этими словами он прижал лезвие ножа к своему запястью. – Ваша слуга ящика знает о последствиях? Это будет бесславным концом истории Бегущих. Другой филум говачинов получит от Божества Закон. Имя последнего Высшего магистра Бегущих будет стерто из памяти живых. Говачины начнут поедать собственные яйца, если возникнет хотя бы малейшее подозрение, что в их жилах течет кровь Бегущих.

Арич оцепенел с поднятой правой рукой, но потом взял себя в руки и заговорил:

– Макки, вы открыли свою сущность низкого соглядатая. Вы сумели подло проникнуть в нашу святая святых – только так можно было почерпнуть эти знания.

– Вы, наверное, держали меня за робкого и покорного болвана, клиент? Я истинный легум. Легуму не обязательно быть соглядатаем, чтобы знать Закон. Сделав меня легумом, вы сами открыли мне все двери.

С трудом сдерживая ярость, Арич обернулся к женщине-уриву:

– Цейланг?

Слуга ящика с трудом заговорила. Ее сочащиеся ядом мандибулы продолжали торчать из лицевой щели.

– Что вам угодно приказать?

– Внимательно посмотри на этого человека. Запомни его. Ты еще встретишься с ним.

– Я повинуюсь.

– Ты можешь идти, но помни мои слова.

– Я запомню их.

Макки, зная, что пляска смерти не может остаться незаконченной, остановил ее:

– Цейланг!

Она медленно, с явной неохотой, обернулась к Макки.

– Хорошенько посмотри на меня, Цейланг. Я тот, кем хочешь быть ты. Но я предупреждаю тебя: ты никогда не станешь легумом, если не сбросишь кожу урива. – Он махнул рукой. – Теперь можешь идти.

Зашелестев мантией, Цейланг повиновалась, но мандибулы не убрала. Где-то, в гнезде ее триады – Макки знал это наверняка – находится маленький, только что оперившийся детеныш, который умрет от яда, который его хозяйка впрыснет ему в жилы. Только тогда закончится пляска смерти и Цейланг сможет убрать мандибулы. Но ненависть останется.

Когда красная мантия скрылась за дверью, Макки уложил книгу и нож в ящик и снова посмотрел на Арича. Теперь Макки заговорил с ним, как настоящий легум с клиентом – без всяких ухищрений, и оба прекрасно это понимали.

– Что сподвигло Высшего магистра прославленных Бегущих обрушить свод цивилизации?

Макки говорил буднично, без пафоса – так говорят между собой равные по рангу.

Аричу было трудно сразу свыкнуться со статусом клиента. Макки отчетливо понимал, о чем сейчас думает говачин. Он должен был принять его как говачина. Но Макки не был говачином, и все же его приняли в ряды говачинских легумов… И если он видел этот самый сокровенный ритуал…

Арич наконец заговорил:

– Где вы видели этот ритуал?

– Я видел его у говачинов, которые приютили меня на Тандалуре.

– У Сухих Голов?

– Да.

– Они знали, что вы все видели?

– Они сами пригласили меня присутствовать.

– Как вам удалось сбросить кожу?

– Они расцарапали меня до крови и сохранили соскоб.

Арич ненадолго задумался. Сухие Головы играли в свою собственную тайную игру в говачинской политике, и теперь тайна перестала быть тайной. С этим придется считаться. Чего они хотели этим добиться?

– На вас нет никаких татуировок.

– Я не подавал формального прошения о членстве в филуме Сухих Голов.

– Почему?

– Потому что я принес присягу Бюро Саботажа.

– Сухие Головы это знали?

– Мало того, они это одобрили.

– Но что побудило их к этому?

Макки улыбнулся.

Арич посмотрел на занавешенный альков в дальнем конце святилища, потом снова взглянул на Макки. Ищет сходства с Лягушачьим Богом?

– За этим есть нечто большее.

Макки пожал плечами. Арич принялся рассуждать вслух:

– Сухие Головы поддержали Клодика в его преступлении, когда вы…

– Не в преступлении.

– Принимаю эту поправку. Вы добились свободы для Клодика. И после вашей победы Сухие Головы пригласили вас присутствовать на ритуале очищения.

– Говачин в Бюро Саботажа не может исполнять две присяги сразу.

– Но легум служит только Закону!

– Бюро Саботажа и говачинский Закон не противоречат друг другу.

– И Сухие Головы хотят заставить нас в это поверить.

– В это верят многие говачины.

– Но процесс Клодика не был настоящим испытанием.

До Макки вдруг дошло: Арич сожалеет о чем-то большем, нежели о проигрыше. Он готов рискнуть любыми деньгами, лишь бы сохранить надежду. Надо направить разговор в иное русло.

– Я ваш легум.

Арич ответил с явным смирением:

– Да, это так.

– Ваш легум хочет знать о проблеме, возникшей на Досади.

– Никакая вещь не является проблемой до тех пор, пока не вызывает достаточной озабоченности. – Арич бросил взгляд на ящик, лежавший на коленях Макки. – Мы имеем дело с разными ценностями, с изменениями ценностей.

Макки не поверил, что говачин оправдывается, но слова Арича заставили его призадуматься. Говачины самым непостижимым образом умели сочетать уважение и неуважение к Закону и к действиям любого правительства. В основе всего лежали их неизменные ритуалы, но все остальное было текучим и зыбким, как волны моря, в котором они зародились. Целью ритуалов было сохранение этой текучести. Любой коммуникационный обмен с говачинами был лишен сколько-нибудь надежной опоры. Они каждый раз вели себя по-другому, и в этой изменчивости было что-то религиозное. Такова была их природа. Любое основание временно и преходяще. Закон создан для того, чтобы меняться. Таков был их катехизис. Быть легумом – это значит понимать, куда можно ступать, а куда – нет.

– Сухие Головы делали что-то иное, – сказал Макки.

Это замечание повергло Арича в уныние. В грудных желудочках послышался свист.

– Народы Конфедерации сознающих выступают в самых разнообразных формах: уривы (он бросил быстрый взгляд на дверь), соборипы, лаклаки, калебаны, пан-спекки, паленки, чизеры, тапризиоты, люди, мы – говачины… их очень и очень много. Неизвестное в наших взаимоотношениях не поддается подсчету.

– Да, это так же невозможно, как сосчитать капли в море.

Арич фыркнул, а затем продолжил:

– Некоторые болезни передаются от существа к существу, преодолевая межвидовые барьеры.

Макки изумленно уставился на Арича. Не была ли Досади станцией для проведения какого-то медицинского эксперимента? Нет, это решительно невозможно! Не было бы никаких оснований для секретности. Секретность мешает изучению проблем, которые касаются всех, и говачины прекрасно это понимают.

– Вы не изучаете болезни, поражающие говачинов и людей.

– Некоторые болезни поражают психику, и их причину невозможно свести к воздействию какого-либо физического носителя.

Макки очень серьезно отнесся к этому утверждению. Несмотря на то, что говачинские определения были трудны для понимания, нужно было признать, что говачины не допускали патологического поведения, – да, поведение могло быть разным, но ни в коем случае не патологическим. Можно было бросить вызов Закону, но никто не смел нарушить ритуал. В этом отношении говачины отличались настоящей одержимостью. От нарушителей ритуалов безжалостно избавлялись. Это требовало огромных усилий для того, чтобы поддерживать отношения с другими биологическими видами.

Арич, между тем, продолжал:

– Ужасающие психологические трения возникают, когда разные виды вынуждены адаптироваться к новому образу мышления и жизни. Мы ищем новые знания в этой отрасли науки о поведении.

Макки кивнул.

Один его учитель из Сухих Голов говорил: «Как бы это ни было больно, но жизнь должна либо приспособиться, либо погибнуть».

Это очень откровенное высказывание о том, как говачины применяли свои знания в отношении самих себя. Закон преображался, но преображался он на фундаменте, изменять который было абсолютно непозволительно. Как нам понять, где мы сейчас и где мы находились раньше? Впрочем, встречи и столкновения с другими видами изменяли и фундамент. Жизнь приспосабливалась – добровольно или принудительно.

Макки заговорил, тщательно подбирая слова:

– Психологические эксперименты с сознающими и мыслящими существами без их информированного согласия являются незаконными… даже у говачинов.

Арич не желал соглашаться с этим доводом:

– Во всех частях Конфедерации накоплены результаты длительного научного изучения поведения и биомедицины, и окончательные тесты проводили на населении.

Макки возразил:

– Первый вопрос, который задают в таких случаях, звучит так: «Насколько велик риск для испытуемых?»

– Но мой дорогой легум, информированное согласие предполагает, что экспериментатор сознает все риски и может описать их испытуемому. Я спрашиваю вас, что делать, если эксперимент выходит за рамки того, что известно? Как я смогу описать риск, который не в состоянии предвидеть?

– Вы представляете свое предложение многим признанным экспертам в данной области, – сказал Макки. – Они оценивают это предложение на основании тех новых знаний, которые может открыть эксперимент.

– Ах да. Мы представляем предложение на суд наших коллег – специалистов, миссия и взгляд которых на собственную персональную идентичность находятся под сильнейшим влиянием убеждения в том, что они могут улучшить свойства всех мыслящих и сознающих существ. Скажите мне, легум, многие ли комитеты экспертов отвергают предложенные эксперименты?

Макки понял, куда клонит говачин, и ответил очень осторожно:

– Да, они отвергают очень мало предложений, это правда. Но вы не представили свои предложения по досадийскому эксперименту никому вообще. Вы хотели сохранить его в тайне от собственного народа и от других сознающих?

– Мы опасались, что судьба нашего эксперимента будет зависеть от отношения к нему представителей чуждых нам видов.

– Ваш проект одобрило большинство говачинов?

– Нет, но мы же оба понимаем, что положительное решение большинства отнюдь не гарантирует безопасности принятых проектов.

– Досадийский эксперимент оказался опасным?

Арич ненадолго замолчал, а потом сказал:

– Да, он оказался опасным.

– Для кого?

– Для всех.

Это был неожиданный ответ, придавший новое измерение поведению Арича. Макки решил продолжить и добиться признания:

– Итак, этот досадийский проект заслужил одобрение меньшинства говачинов – меньшинства, признавшего правомочность эксперимента, в котором риск превышал пользу.

– Вы умеете говорить так, Макки, что ваши слова сами по себе предполагают наличие определенного рода вины.

– Но большинство в Конфедерации может согласиться с моим предположением?

– Если они о нем когда-нибудь узнают.

– Я понял вас. Но приняв риск повышенной опасности, какую пользу собирались извлечь из эксперимента в будущем?

Арич тяжело вздохнул.

– Легум, я уверяю вас, что мы работали лишь с добровольцами, и среди них были только люди и говачины.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я просто не хочу пока отвечать.

– Тогда скажите мне, объяснили ли вы вашим добровольцам, что у них был выбор, что они могли сказать «нет»? Вы предупредили их, что эксперимент может оказаться опасным?

– Мы старались их не пугать… Нет.

– Кто-нибудь из вас подумал о свободе воли ваших добровольцев?

– Будьте осторожны в своих суждениях о нас, Макки. Есть фундаментальное противоречие между наукой и свободой – независимо от того, как смотрят на науку те, кто ее изучает, и как смотрят на свободу те, кто ею обладает, как им кажется.

Макки вспомнился циничный говачинаский афоризм: «Уверенность в своей свободе намного важнее реального обладания ею». Он сказал:

– Вы заманили добровольцев обманом.

– Вам не возбраняется так думать.

Макки задумался. Он пока еще точно не знал, что сделали говачины на Досади, но начинал подозревать, что они затеяли там нечто отвратительное. Это опасение он не смог скрыть.

– Мы вернулись к вопросу о возможной пользе.

– Легум, мы давно восхищаемся вашим биологическим видом. Вы подарили нам одну из самых лучших максим: «Ни одному виду нельзя доверять больше, чем в пределах его собственных интересов».

– Это недостаточное оправдание для…

– Из вашей максимы мы вывели еще одно правило: мудро направлять свои действия таким образом, чтобы интересы других видов совпадали с интересами твоего собственного вида.

Макки пристально посмотрел на Высшего магистра. Не хочет ли этот прожженный старый говачин затеять человеческо-говачинский заговор для того, чтобы скрыть правду о досадийском эксперименте? Осмелится ли он на такое действие? Насколько провальным было это «досадийское фиаско»?

Чтобы проверить свое предположение, Макки спросил:

– Какой пользы вы ожидали? Я настаиваю на ответе.

Арич сник. Собако-кресло изменило форму, чтобы седоку было удобнее. Магистр окинул Макки тяжелым и холодным взглядом, помолчал, а потом сказал:

– Вы играете в эти игры лучше, чем мы ожидали.

– С вами все превращается в игру – и Закон, и правление. Я прибыл сюда с другой арены.

– Из вашего Бюро.

– Меня обучали быть легумом.

– Вы мой легум?

– Я связан клятвой. Вы не верите в…

Макки умолк, пораженный внезапной догадкой. Ну конечно же! Говачины давно знали, что когда-нибудь досадийское дело станет предметом судебного разбирательства.

– Не верю во что? – спросил Арич.

– Довольно этой уклончивости! – вспылил Макки. – Вы же имели в виду ваше досадийское дело, когда обучали меня. Теперь вы делаете вид, будто разуверились в своем собственном плане.

Губы Арича судорожно скривились.

– Как это странно: вы больше говачин, чем многие настоящие говачины.

– На какой эффект вы рассчитывали, когда пошли на такой большой риск?

Арич растопырил пальцы, натянув перепонки.

– Мы надеялись на скорые выводы и на то, что польза намного перевесит естественную враждебность, которая, как мы понимали, должна была неизбежно возникнуть. Но прошло уже двадцать ваших стандартных поколений, а не двенадцать или пятнадцать, и только теперь мы схватили поджигателя. Польза? Да, какая-то польза есть, но мы не можем ею воспользоваться или освободить Досади от тяжкого бремени и не поднять вопросы, на которые мы не можем ответить, не раскрыв наши источники.

– Польза? – сказал Макки. – В чем заключалась польза? Я настаиваю на ответе как ваш легум.

Арич с трудом выдохнул.

– Местоположение Досади знает только калебан, который охраняет планету, но он может обеспечить доступ туда, не раскрывая ее местоположение. Досади населена людьми и говачинами. Они живут в единственном городе, который называется Чу. Около девяноста миллионов существ обоих видов – доли говачинов и людей примерно равны. Приблизительно в три раза больше существ обоих видов живут за пределами Чу, на Окраине, но они не участвуют в эксперименте. Площадь Чу составляет около восьмисот квадратных километров.

Плотность населения потрясла воображение Макки. Миллион жителей на один квадратный километр. Отчетливо представить себе это чрезвычайный агент не смог. Даже если предположить, что в городе очень высокие здания и он растет вертикально вверх… или зарывается в землю. Конечно, там были жители, которые могли позволить себе купить достаточно жизненного пространства, но остальные… О великие боги! Такой город должен быть набит обитателями, и все они испытывают невероятную тесноту везде, если не считать Окраину. Макки сказал об этом Аричу.

Высший магистр подтвердил все:

– Плотность городского населения чрезвычайно высока, особенно в некоторых районах. Жители Досади называют эти районы «кварталами».

– Но зачем? Имея в своем распоряжении целую планету…

– Досади – ядовитая планета для обоих наших видов. Все продовольствие поступает с гидропонных фабрик, расположенных в самом центре Чу. Фабриками распоряжаются военачальники, и они же распределяют еду. Все управление осуществляется по-военному. Средняя продолжительность жизни в городе в четыре раза выше, чем в остальных местах планеты.

– Вы сказали, что население за пределами города по численности превышает…

– Они размножаются, как обезумевшие животные.

– Какого положительного результата вы ожидали от…

– Под таким давлением жизнь обнажает свои базовые элементы.

Макки задумался над смыслом сказанного. Досади представилась ему средоточием кипящей массы. Военачальники… Он увидел стены, под защитой которых некоторые люди живут в относительном достатке, имея для проживания необходимое пространство, в то время как другие… Боже мой! Что за сумасшествие царит в устройстве вселенной, в которой есть вполне пригодные для жизни планеты, населенные всего несколькими тысячами жителей. Голос Макки дрогнул, когда он обратился к Высшему магистру:

– Эти базовые элементы, положительные результаты, которых вы ожидали… Расскажите о них подробнее.

Арич подался вперед.

– Мы открыли новые способы формирования ассоциаций, новые методы формирования мотиваций, побуждений, о которых никто не подозревал, но с помощью которых можно управлять целым населением.

– Мне нужно подробное описание и список этих открытий.

– Сейчас, легум… сейчас.

Почему Арич тянет время? Не была ли так называемая польза совершенно незначительной в сравнении с отвратительными мерзостями этого эксперимента? Макки попробовал зайти с другой стороны:

– Вы сказали, что планета ядовита. Почему бы в таком случае понемногу не вывезти оттуда обитателей, стереть их память, если бы это было необходимо, а затем представить их правительству Конфедерации как новых…

– Мы не осмеливаемся это сделать! Во-первых, у обитателей Досади есть устойчивость к стиранию памяти, что является побочным эффектом употребления ядов, которые так или иначе проникают в их пищевой рацион. Во-вторых, учитывая то, какими они стали на Досади… Как я могу вам это объяснить?

– Почему народ просто не покинет Досади? Я полагаю, что вы закрыли для них люки перескока, но есть ракеты и другие средства передвижения…

– Мы не позволим им покинуть планету. Наш калебан окружил Досади так называемым «темпокинетическим барьером», сквозь который наши испытуемые не могут проникнуть.

– Почему?

– Мы скорее уничтожим всю планету и все живое на ней, чем позволим ее населению проникнуть в Конфедерацию сознающих.

– Что из себя представляет население Досади, если вы готовы на такие крайние меры?

Арич вздрогнул.

– Мы сотворили чудовище.

◊ ◊ ◊

Все правительства возглавляют лжецы, нельзя верить ни единому их слову.

(Афоризм приписывается одному журналисту древней Земли)

Торопливо идя по крыше расположенной рядом парковки в тот последний день, когда она перестала быть старшим офицером связи, Джедрик не могла отделаться от мысли о том, что сейчас ей предстоит сбросить еще один знак своего ранга. В здании под ее ногами на специальных крюках, прикрепленных к крыше, висели автомобили могущественных магнатов и их прислужников. Машины сильно отличались друг от друга в зависимости от благосостояния и близости владельца к власти – здесь были мощные джайгеры с огромными моторами, закованные в тяжелую броню и оснащенные смертоносным оружием, и крошечные черные скиттеры, такие, как у самой Джедрик. Как бывший фаворит правительства, Джедрик понимала, что сейчас она в последний раз воспользуется машиной, которая избавляла ее от утренней и вечерней толчеи в подземных переходах.

Она тщательно распланировала свой уход. Владельцы джайгеров еще не успели отобрать у Кейлы скиттер и водителя. Ее водитель Хэвви требовал особого внимания сегодня, в их последнюю поездку. Этот небольшой отрезок времени она специально выделила для того, чтобы уладить с ним оставшиеся вопросы.

Джедрик чувствовала, что события вышли из-под контроля и начали развиваться с устрашающей скоростью. Только сегодня утром она обрекла на смерть пятьдесят человек. Теперь эта лавина набирала силу.

Парковка была наскоро отремонтирована после взрыва, спланированного повстанцами с Окраины. Ноги то и дело попадали в неровности и щели по пути к спусковой шахте. Оказавшись в кабине, Джедрик взглянула на запад, на окружающие Чу скалы. Солнце катилось к горизонту, приближаясь к вершинам скал, освещая золотистыми лучами молочно-белую Стену Бога. Теперь, под влиянием страхов, солнце казалось ей каким-то страшным недремлющим оком, следившим за каждым ее движением.

Сейчас все папки, хранящиеся в ее кабинете, вспыхнут огнем из-за неуклюжего вторжения этих жаб из охраны. Сообщение о пожаре поступит с задержкой, потому что его будут передавать по команде, от одной структуры к другой, и окончательное решение будет принято только на самом верху.

Джедрик боролась с желанием впасть в темное и мрачное уныние. После сожжения папок будут накапливаться другие данные. У подчиненных электора появятся новые подозреваемые. Но это соответствовало задуманному ею многослойному плану.

Лифт домчал ее до нужного уровня. Джедрик вышла, ступила на помост и посмотрела на свою машинку, висевшую рядом с другими, такими же. Хэвви сидел на покатом капоте, привычно ссутулив плечи. Это хорошо. Он вел себя так, как она и ожидала. Надо было, конечно, соблюдать осторожность, но она не ждала серьезных неприятностей от таких мелких сошек, как Хэвви. Тем не менее, Джедрик сунула руку в карман и ощутила успокаивающий холод маленького, но надежного пистолета. Теперь ее никто и ничто не остановит. У нее были отборные, хорошо подготовленные помощники-лейтенанты, но никто из них не мог сравниться с ней своими способностями. Военные силы, мобилизованные для таких моментов, нуждались в Джедрик для того, чтобы в предстоящей очень скоро схватке одержать решительную победу.

А сейчас я должна вести себя подобно древесному листику, несущемуся в вихре урагана.

Хэвви читал книгу – одно из тех псевдоинтеллектуальных произведений, которыми он регулярно восхищался, но содержания которых не понимал. Читая, он придерживал нижнюю губу большим и указательным пальцами, что служило признаком глубокой умственной сосредоточенности на важных идеях. Но то был лишь фасад. Он не подал виду, что слышит приближение Джедрик. Легкий ветерок зашевелил страницы, и Хэвви придержал их одним пальцем. Джедрик не видела названия книги, но была готова биться об заклад, что она входит в список контрабандной литературы, – как и большинство книг, которые он читал. Это был крайний риск, на который шел Хэвви, – небольшой, но окружавший водителя ореолом мужественности. Еще один фасад.

Джедрик видела его как на ладони, во всех деталях. Сейчас он должен был уже поднять голову, но продолжал сидеть, притворяясь, что целиком поглощен чтением. У Хэвви были большие карие глаза, которые – как ему казалось – придают его облику обманчивую невинность. Он и в самом деле был невинен, как дитя, но не сознавал, насколько эта настоящая невинность глубже его мелких потуг. Джедрик представила, как ищейки Броя застают его с книгой.

– Контрабандная книга? – скажет им Хэвви, вскинув на них свои невинные карие глазки. – Я думал, что сейчас уже нет таких. Я думал, что вы все их сожгли. На улице мне дал ее один парень, когда я спросил его, что он читает.

Пряча издевательскую ухмылку, шпион электора спросит:

– И ты не поинтересовался, что это за подарок?

Если бы до этого дошло, то дела Хэвви были бы плохи, во всяком случае, куда хуже, чем он предполагал. Карие глаза могли обмануть профессионального шпика не в большей степени, чем они обманывали ее, Джедрик. Поэтому она и решила, что Хэвви станет ключом к Стене Бога – то есть средством доступа к Джорджу К. Макки. Хэвви сам обратился к ней в своей тяжелой и неуклюжей заговорщической манере: «Окраина хочет заслать нового агента. Мы думаем, что вы могли бы…»

Любые данные, которые он раскрывал, каждый вопрос, на который он отвечал с подкупающей прямотой, лишь усиливали напряжение, удивление и воодушевление.

Джедрик думала об этом, приближаясь сейчас к Хэвви.

Он почувствовал ее приближение, поднял голову и посмотрел на нее. По его лицу пробежало узнавание и нечто неожиданное – внимание. Он закрыл книгу.

– Вы сегодня рано.

– Я же сказала, что приду раньше.

Ее сильно нервировала эта манера Хэвви. Будила старые сомнения и подозрения. Оставалась одна-единственная тактика – нападение.

– Только жабы не меняют свои привычки, – сказала она.

Хэвви метнул тревожный взгляд вправо, влево, а потом посмотрел в глаза Джедрик. Такого поворота он не ожидал. Это был слишком большой риск для водителя: у электора везде установлена подслушивающая аппаратура. Реакция Хэвви сказала Джедрик все, что ей надо было знать. Она ткнула пальцем в сторону машины:

– Поехали.

Он положил книгу в карман и открыл ей дверь. Движения его были, пожалуй, слишком резкими. Пуговичная петля его зеленого полосатого рукава зацепилась за ручку двери, и Хэвви суетливо и неловко высвободился.

Джедрик скользнула на место пассажира, и ее водитель сильно захлопнул дверь. Он нервничает. Это неплохо. Хэвви сел слева от Джедрик за панель управления и обернулся к Кейле:

– Куда?

– Домой.

Немного поколебавшись, Хэвви активировал механизм и снял скиттер с крюка. Автомобиль пришел в движение, скользнул вбок и покатился вниз, на улицу.

Когда они выехали из парковочной башни – еще до того, как отцепился захват, и Хэвви включил двигатель машины, – Джедрик решила, что не будет оглядываться. Корпус связи стал частью ее прошлого, грудой серо-зеленых камней, стиснутой со всех сторон другими зданиями, между которыми прогалины заполнены скалами и рукавами реки. Эта часть ее жизни навсегда осталась в прошлом. Все было сделано очень чисто. Надо освободить голову для того, что ждет ее впереди, – а впереди ее ждет война.

Нечасто случалось, что военная сила сама поднималась из глубин досадийских масс, чтобы найти свое место в силовых структурах. Сила же, которую она высвободила, нагонит страх на миллионы. Боялась она очень немногих людей, и первым среди них был Хэвви.

Он вел машину умело, без блеска, но вполне адекватно. Тем не менее, костяшки пальцев, которыми он сжимал руль, побелели от напряжения. Но она знала, что сам Хэвви напрягает мышцы, – не какое-то злокозненное создание, которое может играть злые шутки с плотью досадийцев. В этом заключалась польза Хэвви для Джедрик, и в этом же заключалось его падение. Он был рожден с досадийским изъяном, он был испорчен – телесно и духовно. Это недопустимо в контакте с Макки.

У Хэвви было достаточно оснований бояться Джедрик. Она сама позволила созреть этой его эмоции, пока внимательно смотрела на то, что происходило снаружи. Машин было мало, но все они были бронированными. Виднелись жерла пушек и угадывались прячущиеся в тени глаза стрелков. Все это выглядело совершенно нормальным, но для побоища время еще не настало – рано было издавать боевой клич.

Первый КПП они миновали без задержки. Хорошо обученные и вышколенные солдаты с показной небрежностью окинули взглядом машину, посмотрели идентификационные браслеты пассажира и водителя и пропустили их. Обычная рутина.

Опасность рутины заключается в том, подумалось Джедрик, что она неизбежно, в конце концов, становится скучной. Скука притупляет восприимчивость и остроту чувств. Кейла и ее помощники изо всех сил пытались бороться с рутиной в рядах своей армии. Эта новая сила очень скоро до основания потрясет Досади.

Когда они выехали за первое кольцо стен, улицы стали шире и просторнее. По бокам от дороги росли деревья – ядовитые, но красивые. В тени листья казались фиолетовыми.

Земля под кустами блестела от капель разъедающего масла. Распыление таких капель было одним из средств защиты территории. Досади могла многому научить тех, кто хотел учиться.

Джедрик повернулась и искоса посмотрела на Хэвви, оценивая его сосредоточенность на вождении. Было видно, что он бережет силы – результат приспособления к местной жизни. Он хорошо сознавал свои недостатки, но водить машину умел, и многие удивлялись, как он мог работать водителем даже средней руки, когда улицы кварталов были донельзя запружены народом, – запружены настолько, что людям иногда буквально было некуда поставить ногу. Она снова посмотрела на него. Очевидно, у Хэвви были свои секреты, которые он наверняка продавал на тайном черном рынке. Сейчас ей нужно было каким-то образом открыть для себя этот рынок. Необходимо действовать неуклюже и прямолинейно, делать все так, как будто события прошедшего дня вызвали у нее сильную растерянность.

– Нас могут здесь подслушать? – спросила она.

Это нисколько не меняло ее планы, но это была та неловкость, которую Хэвви истолкует так, как нужно Джедрик.

– Я выключил передатчик, так же как и в прошлый раз, – ответил он. – Если кто-то полезет проверять, то обнаружит лишь случайную мелкую поломку.

Так покажется только тебе одному, ехидно подумала Джедрик.

Но именно на подобный инфантильный ответ Хэвви она и рассчитывала. Она поддержала водителя, проявив искреннее любопытство.

– Ты знал, что сегодня нам потребуется секретность?

Он едва не окинул ее удивленным взглядом, но вовремя опомнился и сказал:

– О нет, я сделал это просто из предосторожности. У меня есть информация, которую я могу вам продать.

– Но ты же уже снабдил меня информацией о Макки.

– Это только для того, чтобы доказать мою ценность.

О Хэвви, для чего это тебе нужно?

– Ты, оказывается, обладаешь неожиданными способностями, – сказала она, поняв, что он не уловил плохо скрытую иронию в ее голосе. – И что же это за информация, которую ты хочешь мне продать?

– Она касается этого Макки.

– В самом деле?

– Что для вас ценного в этой информации?

– Я твой единственный клиент, Хэвви?

Плечи его ссутулились, он с еще большей силой сжал рычаги управления. Джедрик легко уловила напряжение в его голосе.

– Если я продам свою информацию нужным людям в нужном месте, то смогу обеспечить себе пять лет безбедной жизни, не заботясь о пропитании в чудесной просторной квартире.

– Почему же ты не продаешь свою информацию таким людям?

– Я же не говорил, что могу ее продать. Везде есть покупатели.

– А также есть те, кто забирает информацию бесплатно?

Он мог и не отвечать, ответ был очевиден. Перед машиной опустился шлагбаум, и Хэвви пришлось резко затормозить. На мгновение Джедрик охватил страх, но она рефлекторно его подавила. Потом она увидела, что ничего страшного не происходит – просто впереди шли дорожные работы и к месту их проведения подъехал тяжелый грузовик, блокировавший движение.

Джедрик выглянула в окно справа. Бесконечный ремонт и постоянное обновление городских укреплений шли на следующем нижнем уровне города. Память подсказала ей, что они находятся на восьмом уровне, в районе юго-западных укреплений. Улица была заполнена грохотом отбойных молотков, дробивших твердую скальную породу. На всем лежал слой серой пыли, в воздухе плавали ее густые облака. Она ощутила запах обожженного камня с горькой металлической примесью. Этот запах был вездесущ, им пропиталось в Чу буквально все – запах ядовитой смерти, которую Досади щедро раздавала своим обитателям. Джедрик плотно сомкнула губы и стала мелко дышать носом, отметив, что все дорожные рабочие были жителями кварталов, все были людьми, а треть из них составляли женщины. Почти все женщины выглядели моложе пятнадцати лет. Во взгляде у них застыла готовность к худшему – это выражение останется в их глазах до самой скорой смерти.

Молодой бригадир подгонял рабочего, пожилого мужчину с непослушными седыми волосами. Старик двигался с обдуманной медлительностью, а юный начальник хотел заставить его работать быстрее. Хэвви не обращал внимания на эти пустяки, на отношения каких-то работяг. Бригадир, проходя мимо одной из женщин, посмотрел на нее с нескрываемым интересом. Работница заметила этот взгляд и с удвоенной силой взмахнула кувалдой. Бригадир сказал что-то своему помощнику, который подошел к женщине и шепнул ей на ухо несколько слов. Она улыбнулась и, посмотрев на бригадира, согласно кивнула. Бригадир и помощник, не оглядываясь, пошли дальше. Джедрик не обратила бы внимания на эту очевидную договоренность о свидании, если бы юная женщина не напомнила ей давнюю знакомую, впрочем, уже умершую, как и большинство ее старых подруг.

Зазвонил колокол, и шлагбаум поднялся.

Хэвви поехал дальше и, проезжая мимо бригадира, посмотрел на него. Бригадир не посмотрел на него в ответ, а это означало, что он уже видел машину и ее пассажиров.

Джедрик возобновила разговор с Хэвви:

– Почему ты думаешь, что от меня получишь больше, чем от других покупателей?

– Нет, не больше… Но с вами меньше риска.

В его голосе была искренность, и эта кажущаяся невинность очень многое говорила о Хэвви. Джедрик покачала головой.

– Ты хочешь, чтобы я рискнула и стала платить больше?

Выдержав паузу, Хэвви сказал:

– Вы знаете, как мне лучше себя обезопасить?

– Я бы хотела воспользоваться твоими услугами для верификации сведений.

– Ну, тогда я буду под вашей защитой.

– Почему я должна тебя защищать, если ты больше не представляешь никакой ценности?

– Почему вы думаете, что это единственная информация, которую я могу добыть?

Джедрик позволила себе вздохнуть, не понимая, зачем она продолжает эту бессодержательную и бессмысленную игру.

– Мы оба можем нарваться на неприятности, Хэвви.

Он не ответил. Несомненно, он учтет эти слова в своих глупых планах.

Они проехали мимо приземистого коричневого здания слева. Улица начала забирать вверх, и скоро они оказались на кишащей людьми площади, на следующем, более высоком уровне. Между двумя высокими зданиями справа она увидела полоску речного канала, затем появились другие здания, скрывшие воду и скалы, окружавшие Чу. Скалы становились все выше по мере того, как машина ехала вверх.

Она знала, что Хэвви не выносит ее молчания.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он.

– Я оплачу один год такой защиты, если смогу ее предложить.

– Но это же…

– Ты можешь ее принять, а можешь отказаться.

Он понял, что решение Джедрик окончательное, но решил так просто не сдаваться. Упорство было одним из его немногих положительных качеств.

– Разве мы не могли бы обсудить…

– Мы ничего не будем обсуждать! – В голосе Джедрик послышались металлические нотки. – Если ты не хочешь продавать по моей цене, то я заберу у тебя информацию бесплатно.

– Это так не похоже на вас!

– Ты просто плохо меня знаешь. Я могу купить точно такую же информацию и гораздо дешевле.

– Какой же вы сложный человек.

Из сочувствия она решила преподать Хэвви небольшой урок:

– Я учу тебя, как надо выживать. Но теперь давай забудем об этом. Твоя информация, возможно, мне уже известна или попросту бесполезна.

– Она стоит гораздо больше того, что предлагаете вы.

– Это ты говоришь, но я-то хорошо тебя знаю, Хэвви. Ты не из тех, кто способен рисковать по-крупному. Иногда ты можешь рискнуть по мелочи, но по-крупному никогда. Для меня твоя информация не может представлять большой ценности.

– Если бы вы только знали…

– Меня все это больше не интересует, Хэвви.

– Прекрасно! Вы торгуетесь со мной, а потом отказываетесь от сделки после того, как я…

– Я и не думала торговаться! – Когда же этот дурак научится хоть что-то понимать?

– Но вы…

– Хэвви! Послушай меня внимательно. Ты просто ребенок, который наткнулся на что-то, что посчитал очень важным. На самом деле это не может быть важным, но информация оказалась достаточно опасной, чтобы до смерти тебя напугать. Ты не можешь даже помыслить о том, чтобы продать ее кому-то и сунуть голову в петлю. Поэтому ты обратился ко мне. Ты полагаешь, что я выступлю в роли твоего агента. Ты слишком много о себе думаешь.

Гнев затуманил рассудок Хэвви, и он не оценил важности сказанного.

– Я рискую!

Джедрик даже не потрудилась скрыть удивление.

– Да, Хэвви, но ты рискуешь не там, где нужно рисковать. Здесь риск для тебя вполне очевиден. Поделись со мной своей информацией. Не стесняйся. Я сама буду судить о ее ценности. Если я подумаю, что она стоит больше, чем я тебе предложила, то я заплачу больше. Если я уже располагаю этой информацией или она не представляет для меня ценности, то ты не получишь ничего.

– Но здесь преимущество целиком на вашей стороне!

– На чьей стороне она, по-твоему, должна быть?

Джедрик посмотрела на плечи Хэвви, на посадку его головы, на игру мышц под рубашкой. Он был чистейшим представителем Трудового резерва, но не знал, что молчание – единственное, что оберегает таких, как он: только научившись молчать, можно научиться правильно слушать. Люди из Трудового резерва редко проявляли инициативу. Но этот Хэвви был далек от мудрости и традиций ТР, о которых он не имел ни малейшего представления, живя в кварталах. Он так ничему и не научится, а потом будет уже слишком стар. Тем не менее, он говорил о своих друзьях с Окраины и порой вел себя так, будто на самом деле руководил тайной ячейкой. Он получил работу, к которой был не слишком хорошо пригоден. Все, что он делал, изобличало его веру в то, что все эти вещи ничего не скажут наблюдателю о положении Джедрик и его собственном ничтожестве.

Если, конечно, с его стороны это не было тщательно спланированным ходом.

Джедрик не верила в чудеса, но, признавая подобную возможность, проявила бы дальновидность. Это и очевидные пороки Хэвви удерживали Джедрик от того, чтобы использовать его как отмычку к замку Стены Бога.

Теперь они проезжали мимо штаб-квартиры электора. Джедрик обернулась и проводила взглядом это мощное сооружение. Мысли ее были колючими, как кустарник живой изгороди. Каждое допущение относительно Хэвви требовало особого защитного рефлекса – рефлекса, не характерного для досадийца. Она обратила внимание на поток рабочих, которые спускались в тоннель, ведущий в здание резиденции электора. Проблема с Хэвви была до странности похожа на проблему, с которой Брой столкнется, когда ему придется решать, как быть с бывшим старшим офицером связи Кейлой Джедрик. Она изучала все прошлые решения Броя с сосредоточенностью, которая бросала вызов всем ее аналитическим способностям. Думая об этом, она многое изменила в своем поведении и отношении к жизни, она перестала быть чистой досадийкой. Им не удастся найти Кейлу Джедрик в ДемоПоле. С равным успехом они будут искать там Хэвви или этого Макки. Но только если она сможет все сделать как надо… тогда они не найдут никого.

Поток пешеходов в этом опасном районе был настолько плотным, что Хэвви пришлось буквально ползти. Большинство рабочих электора выходили из Туннельных ворот номер один. Толпа была просто огромной. Интересно, есть ли в этой толпе кто-нибудь из ее пятидесяти жертв.

Не смей отвлекаться, напомнила она себе.

Можно отдаться на волю потока, подумалось ей, но я не смею становиться частью этого урагана… во всяком случае пока. Она снова сосредоточилась на умолкшем разозленном Хэвви.

– Скажи мне, Хэвви, тебе случалось убивать?

Хэвви напрягся:

– Почему вы задаете мне такие вопросы?

Некоторое время она внимательно разглядывала его профиль, задумавшись над тем же вопросом.

– Думала, что ты ответишь… но теперь понимаю, что ты не ответишь. Я уже не в первый раз делаю такую ошибку.

Хэвви опять не усвоил урок.

– И многим людям вы задаете этот вопрос?

– Тебя это не касается.

Нет, Хэвви не способен истолковывать даже самые очевидные поверхностные жесты. Он абсолютно бесполезен.

– У вас нет оправданий такому бесцеремонному вмешательству в мою…

– Успокойся, малыш! Ты ничему не научился в жизни? Ну что ж, чаще всего смерть – это единственный способ получить разумный ответ.

Хэвви расценил ее реплику как грубость, но Джедрик и не ожидала другой реакции. Когда он испытующе посмотрел на нее, она лишь цинично приподняла бровь. Водитель переводил испуганный и одновременно оценивающий взгляд то на дорогу, то обратно на Джедрик. Поездка становилась опасной.

– Глупец, следи, куда едешь! – воскликнула она.

Хэвви снова сосредоточился на дороге, посчитав, что там его поджидает куда бо́льшая опасность.

Он снова взглянул на Джедрик, и она улыбалась, зная, что Хэвви не сможет усмотреть смертельной угрозы в таком невинном жесте. Он уже подумал о возможности ее нападения, но потом решил, что, пока он ведет машину, ему ничто не угрожает. Правда, Хэвви сомневался, и это сомнение делало его еще более прозрачным. Он был скучен и зауряден. Определенно о нем можно было сказать только одно: он явился из-за Стены Бога, из области “X”, из тех же мест, откуда явится Макки. Работал ли он на электора, было несущественно. Вряд ли Брой пользовался таким негодным инструментом. Невозможно преднамеренно разыгрывать полное незнание законов выживания на Досади с таким совершенством: просто притворяясь, здесь не выжить. Только полный и искренний невежда мог дожить здесь до возраста Хэвви – только такому человеку могли позволить протянуть так долго, считая его каким-то курьезом, источником интересных данных… Интересных, но не обязательно полезных.

Оставив окончательное решение проблемы Хэвви на потом и решив выжать из него все, что можно, она определила свои дальнейшие действия. Кто бы ни защищал Хэвви, ее вопросы оказывали давление на его хозяев, а это развязывало ей руки.

– В чем заключается твоя ценная информация? – спросила она.

Понимая, что каждым своим ответом он продлевает себе жизнь, Хэвви свернул к обочине, остановил машину и посмотрел в глаза Джедрик.

Она молча ждала.

– Макки… – Хэвви нервно сглотнул. – Макки прибывает сюда из-за Стены Бога.

Она расхохоталась – громче, чем ей хотелось. Смех сделал ее беспомощной, и она быстро спохватилась. Даже Хэвви нельзя давать в руки подобное преимущество.

Хэвви явно разозлился:

– Что здесь смешного?

– Ты смешон. Неужели ты хотя бы на секунду мог вообразить, что я не распознаю чужака на Досади? Мальчик, скажи мне, как ты ухитрился здесь выжить?

На этот раз он все понял. Понимание заставило его прибегнуть к единственному оставшемуся в его распоряжении средству, его реплика ответила на все ее вопросы.

– Не стоит меня недооценивать.

Да, конечно, ценность “X” неизвестна. Да и в голосе Хэвви прозвучала скрытая угроза, которой Джедрик никогда от него не слышала. Не намекает ли Хэвви на своих могущественных защитников из-за Стены Бога? Учитывая ситуацию, это было практически невозможно, но считаться с такой вероятностью следовало. Узость взгляда недопустима при решении масштабных проблем. Люди, сумевшие окружить целую планету непроницаемым барьером, имели такие возможности, которые она даже не могла себе представить. Некоторые из этих высших существ могли свободно, по желанию, проникать через этот барьер, словно Досади была случайной остановкой. Путники из “X” могли менять форму своих тел – это тот единственный ужасный факт, о котором никогда не следовало забывать и который заставил ее предков взрастить людей, подобных ей, Кейле Джедрик.

Эти рассуждения всегда заставляли Джедрик чувствовать себя беспомощной, бессильной перед лицом того неизвестного «нечто», которое подстерегало ее на пути. Был ли Хэвви действительно Хэвви? Внутренний голос говорил: да. Хэвви был шпионом, отвлекающим маневром, развлечением. Но он был и еще кем-то, но кем именно, Джедрик пока понять не могла. Эта мысль сводила ее с ума. Как вообще можно понять этих существ из-за Небесного Занавеса? Они были прозрачны для досадийских глаз, и сама эта прозрачность озадачивала и ставила в тупик.

С другой стороны, как могли существа «оттуда» рассчитывать на понимание (а значит, предсказать поступки) таких людей, как Кейла Джедрик? Все говорило о том, что Хэвви воспринимает только оболочку Джедрик, – то, что она хочет ему показать; его глаза шпиона сообщают ему только то, что она хочет сообщить. Но ставки слишком высоки, и от нее требуется чрезвычайная осторожность. Тот факт, что она видит арену, на которой разворачиваются столь масштабные события, наполнял ее мрачной удовлетворенностью. Досадийская марионетка не могла восстать против “X”, не могла постигнуть природу бунта, – эта мысль была за гранью возможного для них. Они исполнены самоуверенности, а Кейла всегда начеку. Она не сможет скрывать свои действия от людей, находящихся по ту сторону Стены Бога, но сможет скрыть их от досадийских соотечественников: “X” владеет такими способами слежки, от которых здесь никому не уйти. Они будут знать о двойной жизни Кейлы Джедрик. Рассчитывать можно только на одно: на то, что им не удастся прочитать ее самые сокровенные мысли, что они будут судить о ней только по фасаду, по тому, что она сама позволит им увидеть.

Думая об этом, Джедрик внимательно рассматривала Хэвви. Она ни одним жестом не выдала того, что было в тот момент у нее на уме. Это было самым драгоценным даром досадийцев, позволявшим им выживать.

– Твоя информация бесполезна, – сказала она.

– Вы знали! – укоризненно воскликнул Хэвви.

Чего он хотел добиться подобным ходом? Уже не в первый раз она спрашивала себя: неужели Хэвви – это лучшее, что мог произвести “X”? Им некого засылать сюда, кроме таких вот болванов? Едва ли такое было возможным. Но как могло детское невежество Хэвви влиять на рычаги невероятного могущества, каковое, несомненно, было присуще творцам Стены Бога? Не были ли создания “X” выродившимися потомками высших существ?

Несмотря на то, что того требовало его выживание, Хэвви не смог промолчать.

– Если вы до сих пор не знали о Макки… то это значит, что… что вы мне не верите!

Это было уже слишком. Это было слишком даже для Хэвви, и Джедрик сказала себе: невзирая на всю неизвестную силу “X”, он должен умереть. Он только мутит воду. Такому невежде не следует размножаться.

Сделать это надо без гнева и страсти, не так, как делают это говачины, уничтожая собственных детей, нет; это будет сделано с клиническим хладнокровием, которое не оставит никаких сомнений у представителей “X”.

Пока Хэвви доставит ее в нужное место. Он должен сыграть свою роль до конца. Потом его надо будет направить по ложному пути и сделать то, что необходимо. Только после этого можно будет приступить к выполнению следующей части плана.

◊ ◊ ◊

Все мыслящие существа действуют исходя из убеждения, что им не следует задаваться вопросами, и из глубоко укоренившихся предрассудков. Следовательно, судья должен прежде всего ответить себе на вопрос: «Что именно тебя задевает в этом деле?» И с этого момента судья должен задавать вопросы – себе и другим.

(«Вопрос» из «Руководства по судебному ритуалу для слуг ящика»)

– Вас можно заподозрить в болтливости, – обвиняющим тоном сказал Макки.

Он все еще сидел напротив Арича в святилище Высшего магистра, и это – по сути оскорбительное – замечание свидетельствовало о том, что атмосфера изменилась. Солнце опустилось к горизонту, и его лучи перестали освещать голову Арича. Теперь оба говорили с достаточной прямотой, и, даже если эта прямота была неполной, они все же могли отныне общаться с большей пользой для себя.

Высший магистр нетерпеливо дернул ногой.

Хорошо зная этих существ, Макки понял, что старый говачин испытывает боль от длительного сидения на одном месте. Этим преимуществом надо было воспользоваться. Макки поднял левую руку и принялся загибать пальцы:

– Вы говорите, что первые досадийские добровольцы согласились на стирание памяти, хотя многие их потомки невосприимчивы к такому стиранию. Однако современное население ничего не знает о Конфедерации сознающих.

– Современное население Досади считает себя единственными разумными существами во всей вселенной.

Макки было трудно в это поверить. Он загнул третий палец.

Арич с видимым недовольством следил за руками собеседника.

Какое уродство! Между пальцами не было перепонок.

Макки между тем продолжал:

– Вы говорите, что ДемоПол, поддерживаемый некоторыми религиозными предписаниями, является главным органом и инструментом власти на Досади?

– Это было исходным условием нашего эксперимента, – ответил Арич.

Далеко не полный ответ, подумал Макки. Исходные условия неизбежно должны были изменяться. Макки решил вернуться к этому вопросу после того, как боль начнет еще сильнее донимать магистра.

– Понимают ли досадийцы природу калебанского барьера, окружающего их планету?

– Они пробовали испытать прочность барьера ракетами, примитивным электромагнитным излучением, но поняли, что этой энергии не хватит для того, чтобы пробить Стену Бога.

– Так они сами называют этот барьер?

– Так, или Небесным Занавесом. В какой-то мере, это отражает их отношение к барьеру.

– ДемоПол может служить любой форме правления, – сказал Макки. – Какова основная форма правления на Досади?

Арич подумал, а потом заговорил:

– Формы правления варьируют. На Досади существует около восьмидесяти форм правления.

Еще один пустой по существу ответ. Арич не хотел признавать тот факт, что их эксперимент предусматривал господство военной диктатуры. Макки подумал о ДемоПоле. В руках адептов и с населением, восприимчивым к программным зондам, с помощью которых собирали компьютерные данные, ДемоПол был самым подходящим инструментом манипуляции массами. Конфедерация сознающих объявила ДемоПол вне закона, так как его применение угрожало индивидуальным правам и свободам. Говачины нарушили запрет, но при этом на поверхность всплыли очень интересные факты: досадийцы смогли использовать восемьдесят форм правления, не отвергая ДемоПол. Это означало, что на планете часто происходили изменения.

– Как часто они меняли форму правления?

– Вы умеете делить числа не хуже, чем я, – раздраженно отпарировал Арич.

Макки кивнул. Хотя бы одна вещь была для него теперь совершенно ясна.

– Досадийские массы знают о ДемоПоле, но вы не позволяете им уничтожить его!

Арич не ожидал от Макки такой проницательности. Он отреагировал резко, и эта резкость усугублялась болью в мышцах:

– Как вы об этом узнали?

– Вы сами сказали мне об этом.

– Я?

– Да, просто взяли и сказали. Частые смены форм правления являются ответом на раздражитель – ДемоПол. Они меняют форму правления, но оставляют раздражитель. Очевидно, убрать раздражитель они не в состоянии. Несомненно, это является частью эксперимента – повышает степень сопротивления населения ДемоПолу.

– Да, результатом является сопротивление населения, – сказал Арич, вздрогнув.

– Вы, таким образом, по многим пунктам нарушили законы Конфедерации, – сказал Макки.

– Легум собирается меня судить?

– Нет. Но если я говорю с горечью, то прошу вас вспомнить, что я человек. Я глубоко симпатизирую говачинам, но остаюсь человеком.

– Ах, ну да. Мы не должны забывать о длительной связи человечества с ДемоПолом.

– Мы выжили за счет отбора тех, кто умеет принимать верные решения, – сказал Макки.

– А ДемоПол способствует возвышению посредственностей.

– Именно это и случилось на Досади?

– Нет.

– Но вы же сами хотели, чтобы они перепробовали множество форм правления?

Высший магистр молча пожал плечами.

– Мы, люди, обнаружили, что ДемоПол подрывает социальные отношения. Он нарушает равновесие в обществе.

– И чему же мы могли научиться, разрушив наше досадийское общество?

– Не возвращаемся ли мы к вопросу об ожидаемом результате?

Арич потянулся, чтобы унять боль в мышцах.

– Вы настойчивы, Макки. Вот что я скажу.

Макки грустно покачал головой:

– Мы всегда считали ДемоПол великим уравнителем, источником чудес в принятии решений. Мы предполагали, что он поспособствует накоплению знаний о том, в чем действительно нуждается общество. Мы думали, что нам удастся, несмотря ни на что, восстановить справедливость.

Арич не скрывал раздражения. Он подался вперед, вздрогнув от боли в своих старых мускулах.

– Мы могли бы выдвинуть точно такие же обвинения в адрес тех, кто использует наш Закон за пределами мира говачинов!

Макки удержался от резкого ответа. Говачинская выучка вынуждала его оспаривать предпосылки использования Закона в Конфедерации, внутреннюю оправданность существования аристократии и властных блоков – неважно, меньшинств или большинства. Согласно аксиоме БюСаба, любые властные блоки приводили к аристократической форме правления, а потомки тех, кто принимал решения, доминировали во всех властных нишах. Бюро никогда не нанимало отпрысков своих агентов.

Арич повторялся, что говачины позволяли себе очень редко.

– Закон – это мираж и заблуждение, Макки, везде, за исключением Федерации говачинов. Вы окружаете ваш закон теологической аурой. Вы игнорируете способ, каким он наносит вред вашему обществу. Точно так же и с ДемоПолом: вы поднимаете на щит ваш закон как неизменный источник справедливости. Если вы…

– Бюро уже…

– Нет! Если в вашем обществе что-то идет не так, то что вы делаете? Вы создаете новый закон. Вы никогда не думаете об отмене или об уничтожении закона. Вы создаете новые законы, вы их плодите! Вы создаете все больше и больше юристов. Мы, говачины, смеемся над вами! Мы же всегда стремимся сократить число законов и численность легумов. Первейший долг легума – избежать судебного процесса. Когда мы воспитываем новых легумов, мы не забываем о специфических проблемах. Мы предвосхищаем способы, какими законы наносят ущерб нашему обществу.

Это было то откровение, которого так долго ждал Макки.

– Почему вы решили обучать урива?

Арич слишком поздно понял, что открыл больше, чем хотел.

– Вы действительно хороши, Макки, очень хороши.

– Почему? – настаивал Макки. – Почему урива?

– Со временем вы это узнаете.

Макки видел, что ответа на вопрос он не получит, но теперь стоило подумать и о других вещах. Теперь стало ясно, что говачины обучали его с совершенно определенной целью, и целью этой была Досади. Обучая урива, они имели целью решение подобной, а может быть, и той же проблемы. При этом всплыла разница в подходах к закону и разница между видами, что невозможно было игнорировать. Макки хорошо понимал недовольство говачина всеми правовыми системами, включая и их собственную. С самого детства говачинов воспитывали в недоверии к любым профессионалам, особенно к юристам. Легум мог руководствоваться только религиозными догмами – если разделял это недоверие.

Но разделяю ли это недоверие я?

Пожалуй, да, он разделял. Это было вполне естественно для агента БюСаба. Но большинство населения Конфедерации сознающих до сих пор высоко ценило сообщества профессионалов, невзирая на жестокую конкуренцию за новые достижения, которая неизбежно пронизывала деятельность этих сообществ; новые достижения гарантировали новые ступени признания. Однако в таких сообществах новое могло быть лишь иллюзией, потому что система оценки коллег была уравновешена давлением со стороны тех же коллег, и служило лишь для того, чтобы пощекотать эго.

– Профессионал всегда олицетворяет власть, – сказал говачин.

Говачины не доверяли и власти во всех ее проявлениях. Одной рукой они брали, но другой отдавали. Легумов неизбежно ждала смерть в тех случаях, когда они прибегали к Закону. Создание нового закона на судебной арене означало разрушение старого закона, а побочным продуктом становилось торжество справедливости.

Не в первый раз Макки задумался о неизвестных ему проблемах, с которыми приходится сталкиваться Высшему магистру. Странное он влачит существование. Макки хотел было спросить и об этом, но потом передумал. Он перешел к тому, чего не знал о Досади, – к Стене Бога, к Небесному Занавесу:

– Часто ли на Досади одерживала верх религиозная олигархия?

– В качестве внешней формы? Да, часто. Сейчас, например, ими управляет Верховный электор, говачин по имени Брой.

– Бывает, что у людей в руках оказывается власть, равная власти говачина?

– Да, достаточно часто.

Этот обмен мнениями стал одним из самых плодотворных за все время общения с Аричем. Хотя Макки знал, что потакает прихоти Высшего магистра, он все же решил продолжить свое исследование:

– Расскажите мне о социальной организации Досади.

– Это военная организация, которая существует в условиях постоянных нападений или угроз таких нападений. Находящиеся у власти индивиды образуют клики, определенные анклавы сил, чье влияние постоянно меняется.

– Много ли там насилия?

– Это мир постоянного, непрекращающегося насилия.

Макки внимательно слушал. Военачальники. Милитаризованное общество. Он понимал, что увидел только часть проблемы, которая заставила говачинов изолировать Досади. В этой сфере требовалось действовать чрезвычайно осторожно, и Макки решил воспользоваться обходным путем.

– Помимо военной, какими еще видами деятельности занимаются досадийцы? Как они трактуют вину и невиновность? Какие у них виды наказаний? Существует ли у них оправдание? Как они…

– Вам не запутать меня, Макки. Подумайте сами, легум: существует другой, лучший способ ответить на эти вопросы.

Укоризненный тон говачина заставил Макки замолчать. Он посмотрел в сторону овального окна и понял, что его побороли с изысканной непринужденностью. По спине пробежал холодок. Макки ощутил опасность. Золотистое тандалурское солнце уже было готово закатиться за горизонт. Синевато-зеленая линия горизонта была размыта многокилометровым поясом волосяных деревьев, тонкие сережки которых раскачивались на ветру. Макки снова посмотрел на Арича.

«Лучший способ ответить на такие вопросы».

Было очевидно, куда клонил Высший магистр. У экспериментаторов, конечно, есть способы наблюдения за ходом эксперимента. Они могут влиять на него, но у такого влияния есть свои границы. Население сопротивляется внешним влияниям? Сложность досадийской проблемы приводила Макки в уныние. Ох уж эти маневры говачинов!

«Лучший способ».

Арич прочистил свой дыхательный желудочек и снова заговорил:

– Понимая, что другие будут порицать нас, мы присвоили приоритет нашим испытуемым.

Дьявол по плоти! Какое чертовское значение эти проклятые говачины придают приоритетам! Конечно, все люди рождаются неравными и должны искать для себя место, соответствующее их уровню!

Макки понимал, что у него нет выбора: надо было с головой нырять в этот омут.

– Вы предполагали, что вас обвинят в наиболее циничном нарушении прав сознающих существ?

Арич с шумом выдохнул воздух, что у говачинов означало то же, что пожатие плечами у людей.

Макки позволил себе предупредительно улыбнуться.

– Я хочу напомнить Высшему магистру, что это он коснулся вопроса о приоритетах.

– Правда есть правда.

Макки резко тряхнул головой, не заботясь о том, насколько красноречив этот жест. Не мог же, на самом деле, Арич так низко оценивать умственные способности своего легума. Действительно, правда!

– Я скажу вам правду: в Конфедерации сознающих есть подходящие законы, и эти законы подписаны говачинами.

Еще произнося эти слова, Макки понимал, что Арич ждал от него именно их. Чему-то досадийский эксперимент научил и говачинов! Чему-то очень важному!

Арич помассировал разболевшуюся ногу и сказал:

– Хочу напомнить вам, легум, что мы населили Досади добровольцами.

– Их потомки не высказывали желания становиться добровольцами!

– Предки всегда делают выбор за своих потомков – к лучшему или к худшему. Права сознающих? Информированное согласие? Конфедерация была так занята нагромождением законов, создавая иллюзию права, что вы почти забыли о руководящем принципе приоритета; приоритет, первенство – это залог развития способностей. Народы, которым никогда не бросают вызов, не приспособлены к выживанию!

Несмотря на очевидную опасность, Макки понимал, что должен настаивать на ответе на свой вопрос о преимуществах.

– Чему вы научились у вашего чудовища?

– Скоро вы получите исчерпывающий ответ на этот вопрос.

Это был еще один намек на то, что скоро он увидит Досади собственными глазами. Но сначала было бы неплохо разубедить Арича в том, что Макки не догадывается о последствиях. Здесь нужно действовать с открытым забралом.

– Не впутывайте меня в это дело.

– Впутывать вас? – в голосе Арича послышалось неподдельное удивление.

– Неважно, как вы собираетесь использовать то, чему вас научила Досади, вас все равно заподозрят в преступном умысле. Все, что кто-либо узнает…

– Ах, это… Новые данные делают сильнее.

– Не путайте меня, Арич. В истории любого вида есть примеры того, как новые данные активно использовались в преступных целях.

Арич не стал оспаривать сказанное Макки. Они оба знали об этом. Говачины не доверяли власти во всех ее формах, но очень умело ею пользовались. Аричу стал совершенно ясен ход мыслей Макки, и в помещении повисла тяжелая, удушливая тишина. Уничтожение Досади будет означать сокрытие всего, чему научились там говачины. Макки, не будучи говачином, должен узнать эти сведения, а значит, тоже подпадет под подозрение, если обвинение будет предъявлено. Исторически злоупотребление новыми данными происходит в промежутке между моментом, когда этими данными обладают очень немногие, и моментом, когда эти новые данные становятся всеобщим достоянием. Говачины и Бюро называли этот промежуток «провалом данных», и этот провал был источником постоянной опасности.

– Мы не станем скрывать то, что мы узнали, – сказал Арич, – но мы не станем говорить о том, как мы это узнали.

– И это всего лишь отвлеченный академический вопрос, уничтожите ли вы ради этого целую планету со всем ее населением!

– Ах да, конечно, чисто академический. Есть одна вещь, о которой вы, Макки, не знаете: дело в том, что одна из наших испытуемых уже запустила – исключительно по своей инициативе – цепь событий, которые очень быстро уничтожат Досади, вмешаемся мы в этот процесс или нет. Вы очень скоро узнаете об этом, когда, как подобает доброму легуму, каковым вы без сомнения являетесь, отправитесь туда и на собственной шкуре поймете, что это за чудовище.

◊ ◊ ◊

Во имя того, что все мы считаем священным, я обещаю Священной Конгрегации народа, подчиненного моему правлению, три вещи. Во-первых, я клянусь, что святая религия, которой мы все поклоняемся, сохранит свою свободу под моим бдительным попечением; во-вторых, я клянусь, что буду безжалостно подавлять жадность и неравенство, каковые могут угрожать всем нам; и, в-третьих, я клянусь проявлять милосердие во всех моих суждениях, а это позволит нам заслужить благословение нашего милостивого Господа.

(«Клятва Владыки», документы из архива Священной Конгрегации Досади)

Брой поднялся после молитвы, не глядя пододвинул к себе стул и сел. В комнате царила непроглядная тьма. Это помещение представляло собой закрытую сферу, примыкавшую к полу его гралуза. Вокруг толстых стен сферы плескалась теплая вода, защищавшая его самок и их яйца. В сферу можно было попасть через люк в полу и извилистый лаз. Вода из сферы вытеснялась высоким давлением воздуха, но в сфере стоял знакомый и обнадеживающий запах гралуза. Это помогало поднять настроение, в чем он теперь сильно нуждался.

Сейчас с ним говорил сам Бог. Брой находился во власти необычайного воодушевления. Бог говорил с ним, с ним одним! Слова звенели у него в голове. Сцены одна за другой проносились перед глазами.

Да! Да! Я храню ДемоПол!

Бог был удовлетворен и не скрывал этого.

Сегодня Бог явил Брою ритуал, которого тот никогда не видел прежде. Это был ритуал, предназначенный только для говачинов. Он назывался «лаупук». Брой увидел ритуал во всех его блистательных подробностях, почувствовал его праведность каждой клеточкой тела.

Ответственность, искупление – таковы были уроки лаупука. Богу понравилось, что Брой выразил свое понимание.

Они общались словами, которые Брой произносил мысленно, но были и другие мысли, которые Бог не мог уловить и воспринять. Так же и у Бога наверняка были мысли, недоступные Брою. Бог использует народы, а народы используют Бога. Это было божественное вмешательство с оттенком цинизма. Брой свыкся с ролью электора после долгого и мучительного ученичества.

Я твой раб и слуга, Боже.

По велению Бога Брой хранил в тайне свое с ним общение. Это соответствовало цели подчинения, соответствовало целям Бога. Были, однако, моменты, когда Брою хотелось во всеуслышание крикнуть:

– Вы, глупцы, я же говорю с вами голосом Бога!

Другие электоры совершали эту ошибку и очень скоро лишались власти. Брой, опираясь на длительный чужой опыт, понимал, что должен сохранить власть, если хочет когда-нибудь сбежать с Досади.

Как бы то ни было, глупцы делали то, что он желал (а значит, желал и Бог), и без божьего вмешательства. Все шло хорошо. Он транслировал мысли Богу, очень тщательно подбирая их. Были моменты, когда Брой ощущал внутри себя Бога, причем это происходило без молитвы, без подготовки и не в этой темной сфере. Бог мог смотреть глазами Броя в любое время – мягко, ненавязчиво, глядя на Свой мир и Свои труды глазами простого смертного.

«Я хорошо охраняю Моего слугу».

Душу Броя залила теплая волна веры, похожая на тепло гралуза, где он в своих воспоминаниях до сих пор был личинкой, уцепившейся за спину матери. Это было надежное и безопасное тепло, которым Брой наслаждался, помня и другие времена в гралузе: гигантский серо-зеленый самец говачин, плывущий по воде и пожирающий своих детей, которые оказались не настолько проворными, чтобы увернуться от отца.

Я был одним из проворных.

Память о тех моментах панического бегства в гралузе научила Броя, как нужно вести себя с Богом.

Брой вздрогнул в темноте сферы. Да, Бог действует жестокими методами. Слуга бога может быть таким же жестоким и беспощадным, может игнорировать, что он знает, что значит быть одновременно человеком и говачином. Он должен стать чистым слугой Бога, и придерживаться одной мысли.

Берегись, Макки. Бог сказал мне, откуда ты явишься. Мне ведомы твои намерения. Твердо держись на своем пути, Макки. Ты рискуешь разгневать меня.

◊ ◊ ◊

Поведенческая инженерия в любых своих проявлениях всегда вырождается в беспощадное манипулирование. Она всегда низводит всех (манипуляторов и тех, кем манипулируют) до смертоносного «эффекта массы». Главное допущение о том, что манипулирование отдельными личностями может дать единообразие поведенческих ответов, было объявлено ложным многими биологическими видами, но нигде эта лживость не проявлялась с такой очевидностью, как в досадийском эксперименте говачинов. Здесь они продемонстрировали нам «софизм Уолдена» во всей его невероятной глупости, поясняя: «Так как виды, которые размножаются путем перемешивания генетического материала, представлены уникальными особями, все попытки навязать им матрицу решений, основанную на предполагаемом единообразии поведения, окажутся фатальными».

(Досадийские документы из архива БюСаба)

Макки прошел через люк перескока и, как и предупреждали его помощники Арича, оказался в песчаной пустыне. На Досади было утро. Он поднял голову, чтобы взглянуть на Стену Бога, чтобы прочувствовать, как ее воспринимают сами досадийцы, однако увидел лишь тонкую дымку, отливавшую серебристым цветом, и это разочаровало его. Диск солнца был более отчетливым, чем он предполагал, а из голографических изображений он знал, что ночью на небе видны звезды третьей величины. Чего еще ожидал Макки от этого молочно-белого занавеса, он и сам не мог сказать. Занавес выглядел слишком тонким. Он казался нематериальным, слишком слабым для той силы, которую представлял.

Видимый диск солнца напомнил Макки еще об одной важной необходимости, впрочем, ее можно было и отложить. Он осмотрелся.

Высокий белый камень? Да, вот он – слева.

Макки было предложено ждать возле этого камня, потому что здесь он будет в относительной безопасности. Ни при каких обстоятельствах он не должен уходить от точки первого контакта.

– Мы можем рассказать об опасностях Досади, но одних слов недостаточно, – сказали ему. – Кроме того, там постоянно возникают новые угрозы.

Вещи, о которых он узнал во время коротких учебных курсов в течение последних недель, подтверждали сказанное. Камень высотой в два человеческих роста стоял всего в нескольких шагах от Макки, массивный и неприветливый. Чрезвычайный агент подошел к нему и оперся на него спиной. Под ногами хрустел песок. Макки вдыхал чужие едкие запахи незнакомой пустыни. Тепло нагретого солнцем камня чувствовалось сквозь тонкий зеленый комбинезон, который ему настойчиво посоветовали надеть.

Сейчас Макки не хватало его бронированной одежды и усилителей мускулатуры, – взять все это ему не разрешили. С большой неохотой и в виде компромисса чрезвычайному агенту позволили взять упрощенный вариант футляра с инструментами. Макки пытался объяснить, что тот самоликвидируется, если посторонний попытается воспользоваться им, и все же ему запретили открывать футляр в присутствии досадийских аборигенов.

– Главная ошибка, которую вы можете совершить, – это недооценить любого из досадийцев.

Макки, сколько ни оглядывался, не видел пока ни одного местного жителя.

Вдалеке, за пыльным ландшафтом, усеянным желтыми кустами и коричневыми скалами, Макки разглядел затуманенные очертания шпилей и башен Чу, высившихся над каньоном реки. От жары изображение колебалось, и город казался волшебным, словно плавающим в воздухе.

Макки было трудно думать о Чу в контексте того, что он узнал во время краткосрочных курсов, которые для него организовали говачины. Эти магические, колышущиеся башни, казалось, достигавшие неба, стояли на свалке, где «можно купить все… все, что угодно».

В складках одежды Макки помощники Арича спрятали большую сумму досадийской валюты, но в то же время предупредили, что нельзя никому показывать это богатство.

Оператор люка перескока повторил многие из уже слышанных Макки напутствий и добавил:

– Ждать, возможно, придется несколько часов. Правда, точно мы этого не знаем. Просто стойте возле камня, там вы будете в относительной безопасности. Мы позаботились о защите, которая должна оказаться надежной. Ничего не ешьте и не пейте, пока не попадете в город. В течение нескольких дней вы будете чувствовать недомогание от перемены питания, но потом, наверное, привыкнете к новой еде.

– Наверное?

– Потерпите, и все наладится.

Потом Макки спросил об особых опасностях, к которым он должен быть готов.

– Держитесь подальше от досадийцев, за исключением ваших контактных лиц, и самое главное – не вздумайте даже притворно кому-либо угрожать.

– Что, если мне захочется спать, и я вздремну?

После небольшого раздумья ему ответили и на этот вопрос:

– Знаете, это, наверное, одно из самых опасных действий. Всякий, кто осмеливается вздремнуть на Досади, должен быть хорошо защищен. Конечно, в этом есть некоторый риск, но на Досади рискованно все. Досадийцы плохо относятся к тем, кто проявляет столько беспечности, что засыпает в открытом месте.

Макки снова огляделся.

Внезапно раздался резкий свистящий звук, словно песком провели по дереву. Он донесся сзади, и Макки обошел камень, чтобы посмотреть на источник звука. Это оказалась желтая ящерица, почти слившаяся с кустом, под которым она пряталась. Скрежещущий звук издала не она, поэтому шум тоже привлек ее внимание. Источником этого звука оказалось маленькое отверстие в земле под другим кустом. Ящерица, как показалось Макки, едва ли обратила внимание на его скромную персону. Что-то в этом отверстии и в издаваемом им шуме потребовало сосредоточенного внимания.

В черноте отверстия что-то шевельнулось.

Ящерица присела, продолжая свистеть.

Из отверстия показалось эбеново-черное создание размером с человеческий кулак, рванулось вперед, а потом заметило ящерицу. Выставив крылья, это животное взмыло вверх, но было уже поздно. С быстротой, поразившей Макки, ящерица кинулась вперед и свалила животное на землю. В брюхе ящерицы открылась щель, охватившая черную тварь. Издав еще раз скрежещущий звук, животное исчезло в ящерице.

Все это время ящерица продолжала свистеть. Все еще свистя, она уползла в нору, из которой появилось летающее животное.

– Вещи, происходящие на Досади, редко оказываются тем, чем они кажутся, – говорили Макки его учителя.

Интересно, что же он сейчас видел?

Свист прекратился.

Поединок ящерицы и ее жертвы напомнил Макки о том, о чем его предупреждали, – у преподавателей не было времени подготовить его ко всему, с чем он может столкнуться на Досади. Макки присел на корточки и снова присмотрелся к окружающему его пространству.

В узкой тени камня прыгали твари, похожие на насекомых. На побегах кустарника открывались и закрывались какие-то зеленые коробочки – наверное, это были цветы. Почва оказалась песчаной и глинистой, но, присмотревшись, Макки увидел прожилки синего и красного цвета. Он повернулся спиной к далекому городу и заметил вдали горы: фиолетовая линия на фоне серебристого неба. Из-за пелены дождей видимость в том направлении ухудшалась. В углублениях Макки рассмотрел какие-то зеленые образования. В воздухе плавал горький запах.

Макки снова окинул взглядом окрестность, ища признаки опасности. Ничего подобного он не обнаружил. Он достал из сумки один из инструментов и зажал его в ладони, принял самую беспечную позу и потянулся, одновременно повернувшись лицом к городу. Бросив взгляд на инструмент, он убедился в том, что город окружен звуковым барьером. Почесав голову, чтобы скрыть движение, он быстро сунул инструмент в сумку. Птицы летали в серебристой дымке над барьером.

Зачем нужен этот барьер? – недоумевая, подумал Макки.

Он мог остановить диких животных, но не мыслящих существ. Преподаватели сказали, что звуковой барьер защищает город от вредителей и паразитов. Но это объяснение не удовлетворило Макки. Вещи здесь не таковы, какими кажутся.

Стена Бога не защищала от палящего солнца. Макки зашел в тень камня. Усевшись там, он посмотрел на маленький белый диск, закрепленный на комбинезоне на груди слева. На диске было написано: OP40331-D404. Это была стандартная надпись на галакте – языке межгалактического общения в Конфедерации.

– На Досади говорят только на галакте, – сказали учителя. – Досадийцы могут уловить акцент в вашей речи, но не станут ни о чем спрашивать.

Подчиненные Арича объяснили, что значок идентифицирует Макки как человека, работающего по открытому договору, человека, обладающего квалификацией выше средней в какой-то определенной области, но все еще являющегося частью Трудового резерва, а поэтому его можно привлечь к любой работе не по специальности.

– Значок ставит вас на три ступени выше выходца с Окраины, – объяснили Макки.

Это было его выбором. Дно социальной системы имеет собственные каналы связи, по которым течет полезная информация, основанная на точных данных, инстинктах, мечтах – на всем том, что дозированно поступает сверху. Что бы ни происходило здесь, на Досади, природа происходящего будет проявляться в хаотичных процессах Трудового резерва. Именно тут Макки сможет уловить потоки информации и оценить их.

– Я буду ткачом, – сказал он, объяснив это тем, что таково было его хобби в молодости.

Выбор удивил преподавателей, и Макки так и не смог понять причину удивления.

– Сейчас это не имеет никакого значения, – сказал один из преподавателей. – Данный выбор ничем не лучше и не хуже другого.

Согласно инструктажу, Макки должен будет полностью сконцентрироваться на задании и изучить систему общения между рядовыми досадийцами. Действительно, на Тандалуре возник настоящий переполох после того, как Арич (не без возражений других говачинов) стал настаивать на том, чтобы его легум лично отправился на Досади. Теперь доводы Арича по-прежнему казались Макки убедительными, но он все равно не перестал удивляться. По какой-то неясной ему самому причине он ожидал, что будет наблюдать за досадийским экспериментом удаленно, с помощью инструментов и способностей калебана, охраняющего Досади.

Макки все еще не очень понимал, почему они так настаивали на том, чтобы он собственными руками таскал каштаны из огня, – но надеялись они именно на это. Арич сказал прямо:

– Ты – самый лучший шанс на выживание для Досади, а для нас ты – лучший шанс на понимание.

Они рассчитывали, что их легум спасет Досади и одновременно реабилитирует говачинов. Долг легума – выиграть дело своего клиента, и все же клиент, сохраняющий право на уничтожение находящейся под угрозой планеты, – это странно.

На Тандалуре Макки разрешали недолго вздремнуть днем. Но даже тогда его сон был очень беспокойным; часть сознания прекрасно понимала, на чем он лежит: на собако-кровати, которая не вполне соответствует его телу; мало того, Макки постоянно будили какие-то шумы из-за стен – обычно это было журчание воды… вода повсюду, всегда.

Когда здесь же его обучали на легума, Макки впервые пришлось привыкать к вездесущему звуку беспорядочно текущей воды. Говачины никогда не отлучались далеко от воды. Гралуз – главный бассейн, местообитание самок, место, где говачины выращивают потомство, выжившее после немилосердного выпалывания юной поросли родителем мужского пола, – этот гралуз всегда оставался центром притяжения для любого говачина. У них даже была соответствующая пословица:

«Если ты не понимаешь, что такое гралуз, ты не понимаешь, кто такой говачин».

Но вода была всегда – ограниченная стенами, плещущая в них без всякого упорядоченного ритма, что вполне соответствовало говачинскому характеру, – сдержанному, но при этом всегда разному.

Расстояния между жилищами были небольшими, однако они соединялись между собой плавательными туннелями и трубами. На дальние расстояния говачины путешествовали с помощью люков перескока или в шипящих реактивных автомобилях на магнитной подушке. Приближение и удаление этих транспортных средств не давало спать Макки во время краткого обучения досадийским обычаям. Иногда, когда он смертельно уставал, его организм требовал немедленного отдыха; он засыпал, но тотчас просыпался от звука голосов. Присутствие других звуков и шумов – автомобилей и воды – мешало подслушивать разговоры. Просыпаясь по ночам, Макки с большим напряжением вслушивался в темноту, стараясь понять, что происходит вокруг. Он чувствовал себя, как шпион, пытающийся найти признаки чего-то очень важного, старающийся выудить какой-то скрытый смысл даже в обыденных разговорах. Эти попытки всегда оказывались обескураживающими, и он снова пытался уснуть. Если же вдруг наступала долгожданная тишина, Макки овладевало беспокойство и тревога, сердце начинало бешено колотиться, сон уходил, а в голову лезли глупые мысли: что пошло не так?

А запахи! Какие сильные воспоминания они оставили! Гралуз вонял мускусом; экзотические семена при помоле источали горечь, от которой перехватывало дыхание. Папоротниковое дерево рассыпа́ло пыльцу, сильно пахнущую цитрусом. Были еще караэли – маленькие домашние животные, которые на рассвете начинали будить его своими лающими ариями.

Во время того первого обучения на Тандалуре Макки чувствовал себя потерянным, зажатым среди опасных чужаков, и постоянно думал о важных вещах, необходимых для успеха. Но все стало другим после беседы с Аричем. Теперь Макки был обученным, квалифицированным и проверенным легумом, не говоря уже о том, что он был достаточно высокопоставленным и известным агентом Бюро Саботажа. Бывали, однако, моменты, когда в душе Макки просыпались настроения тех былых времен. Эти воспоминания раздражали, потому что в подобные минуты Макки понимал, что им беззастенчиво манипулировали, что его вовлекли в нечто опасное против его воли, что говачины втайне посмеивались, готовя его к окончательному унижению. Говачинам не был чужд юмор такого рода. Говачины говорили, что народ Лягушачьего Бога был цивилизован настолько, что прошел полный цикл развития и вернулся к примитивной дикости. Да, стоит только вспомнить о варварском ритуале пожирания самцами собственных отпрысков!

Однажды, во время редкого отдыха, который разрешали ему подчиненные Арича, Макки проснулся и сел, пытаясь стряхнуть с себя подавленность и чувство обреченности. Тогда он признался себе: говачины льстят ему, относятся к нему с нарочитым уважением и даже религиозным почитанием, каковое они выказывают всем легумам. Но нельзя было уклониться и от другой истины: говачины долго холили и лелеяли его для решения досадийской проблемы, и вели они себя нечестно, умалчивая о своих далеко идущих планах и намерениях.

Имея дело с говачинами, надо было всегда помнить об их непостижимых тайнах и неразрешимых загадках.

Когда он в тот раз попытался снова заснуть, ему приснились тела сознающих – розовые и зеленые, лежащие беззащитными перед лицом огромных говачинских самцов, готовых их пожрать.

Смысл сновидения был понятен. Говачины могут уничтожить Досади тем же способом (и по тем же причинам), каким они прореживают свое потомство – ища, все время ища самых сильных и наиболее приспособленных для выживания.

Проблема, которую по милости говачинов должен был решить Макки, сильно его удручала. Если наружу выплывет хотя бы малейший намек на то, что натворили говачины на Досади, и им не удастся обеспечить себя хоть какими-то оправданиями, то остальная вселенная ополчится на Федерацию говачинов. У говачинов, следовательно, есть очень веские основания уничтожить улики – или сделать так, чтобы улики уничтожили сами себя.

Оправдание…

Где можно его найти? В тех преимуществах, которые искали говачины, затевая весь этот никчемный эксперимент?

Но даже если говачины и найдут оправдание, досадийский эксперимент все равно вызовет сильнейшее возмущение в Конфедерации сознающих. Это будет вселенская драма. На арене вдруг, без всякого предупреждения, возникнут двадцать поколений людей и говачинов! Их одинокая история, их принудительная изоляция вызовут негодование у великого множества сознающих. Никакого богатства языка не хватит для выражения эмоций, которые вскипят после всего этого.

Независимо от говачинских объяснений, их мотивы будут подвергнуты скрупулезному исследованию, а сами говачины никогда не отмоются от подозрений.

Действительно, зачем они все это сделали? Что произошло с первыми добровольцами?

Народам нужно внимательно приглядеться к своим предками – и людям, и говачинам.

«И это случилось с дядей Эльфредом?» – это для людей.

Надо, кроме того, изучить записи говачинских филумов: «Да! Были два предка, которые исчезли, не оставив следов в архиве!»

Подчиненные Арича признали, что «лишь незначительное меньшинство» занималось этим проектом и держало его в большом секрете. Здоровым ли был его сон в этой говачинской тюрьме?

Короткие попытки поспать постоянно прерывались подобострастно-назойливыми говачинами; склоняясь над кроватью, они будили его, упрашивая вернуться к занятиям и инструктажу, которыми его готовили к выживанию на Досади.

Ох уж эти инструктажи и занятия! Все они просто сочились предубеждением, порождая вопросы, на большую часть которых у инструкторов и преподавателей не было ответов. Макки старался сохранять хладнокровие и объективность, но не мог совладать с постоянно возникавшим раздражением.

Почему досадийские говачины переняли у людей характерные для