Book: Сперматозоиды



Сперматозоиды

Наталья Рубанова

Сперматозоиды

Вам следует обратиться к психиатру:

если вы постоянно находитесь в удрученном состоянии, а ощущение тревоги и «пустоты» не покидает;

отношения и занятия, доставлявшие ранее удовольствие, не внушают оптимизма;

вас перестал интересовать даже секс;

вы не можете заснуть/спите чересчур много или просыпаетесь слишком рано;

из-за подавленности вам трудно сосредоточиться, вспомнить что-либо или принять решение;

на сниженном эмоциональном фоне вы стали злоупотреблять алкоголем или легкими наркотиками;

вам хочется плакать или кричать от отчаяния;

вам хочется подстричься «под ноль»;

у вас есть/были суицидальные мысли/попытки…


…но перед этим


…непременно увеличьте


потребление


витаминов группы В!

Когда поток сперматозоидов устремляется к шейке матки, – важнейший процесс, имеющий решающее значение для воспроизводства видов, – можно заметить нетипичное поведение отдельных сперматозоидов. Они глядят вперед, глядят назад, порой даже принимаются плыть против течения и беспокойно виляют хвостом, что можно истолковать как попытку поставить под вопрос основы миропознания.

Если им не удается преодолеть эту странную нерешительность, удвоив скорость движения, они прибывают с опозданием и редко когда могут принять участие в великом торжестве – создании новой комбинации генов.

Уэльбек

[the room]

«Стране нужны ваши рекорды!» – они повсюду, раковые клетки их речи: неестественно улыбающаяся модель, с толком подогнанная под представления электората о воспроизводстве вида, оно же материнство (цветастая кофточка, фартук, натуральный, едва заметный, макияж и пр. и пр.), обнимает троих детенышей. А вот, например, ящерицы из семейства гекконов, осторожно примеривается к собственному голосу Сана, откладывают, если не найдут вторую 0.5, неоплодотворенные яйца, из которых потом вылупляется потомство – барышни в джазе forever![1] Вот если б человечьи самки могли проделывать то же самое, вопрос о качестве спермы отпал сам собой… Хотя, если знать, как правильно стимулировать неоплодотворенную яйцеклетку, она начнет делиться – сумасшествие! – ну в точности как наш эмбрион…Такое вот зачатие непорочное: но что, впрочем, есть порок, г-н Deus? Называя совокупление – любое, не обязательно механическое, – «низменным», «греховным», Ты автоматически подписываешь приговор своему же детищу (довольно, заметим, уродливому): что ж! И Ты несовершенен, и у Тебя случаются «сбои программы»: возможно, наш шарик – один из Твоих многочисленных черновиков, возможно, Ты только пробуешь писать набело… Меня же в этом, прямо скажем, темном дельце занимает одна лишь «цена вопроса» – сколько еще литров живой крови нужно перевести на занебеснутый Твой счет, и возможно ли законным способом, то есть не прибегая к самоволке, минимизировать издержки: вот, собственно, и все… Сана разводит руками, а потом, словно примериваясь еще к чему-то, кроме голоса, легко делает на турнике «солнышко».

* * *

Тень на этой планетке отсутствует напрочь: спрятаться негде. Они в подобных случаях советуют представлять комнату. Или что-то вроде того: скворечню, нору, веранду – у кого чего, – и бежать, о!.. Бежать, будь ты даже одноногим: это ничего, что они не отличат муляж от плоти, ничего: скоро и ты привыкнешь.


Итак, бежать – никаких перекуров, довольно опытов in vivo. Между тем выбор, как уверяют, есть (пусть даже ты, как окажется при ближайшем рассмотрении, давно на лопатках): ползком, прочь! Сперма – липкая вязкая мутная слизь, пахнущая сырыми каштанами, в каждом миллилитре которой сто миллионов живчиков тешат себя попыткой побега, – вот программа Allegro barbaro, прочесть которую между нот, несмотря на изрядный возраст, ты боишься, как боишься до сих пор и темного коридора, где: костлявая рука – Ягини? Кащея? Бастинды? – шорохи, слезы на щечках, «Буся-а-а-а-а!»; костлявая рука, скажут они, архетипична, слезы капали, прошлогодний снег таял, а ты так и не узнал/а самого главного.


Я – кто здесь?... – расскажу об этом: сырые каштаны, dusha moja, отдают хлоркой.

Представить: излишество – непременное условие. Итак, он/а в просторном, роскошно безвещном, абсолютно белом пространстве, не провоцирующем внутреннюю истерику. Все отражается здесь как будто б в правильных зеркалах – так было и в том фильме, подсмотренном – «Быстро спать!» – в детстве: анфилады комнат, бой старинных часов, красивая и, разумеется, несчастная heroИнька («с тонкими длинными пальцами и такой болью в глазах, что…»), прижимающая к груди неотправленный месседж; а еще эти белые платья, корсеты, зонтики от солнца, все эти ленты да шляпки – и, разумеется, плетеные кресла (реквизит): белые плетеные кресла на летней веранде.


Комнату. Надо очень четко представить чертову эту комнату, ну же! Ок, ок: в центре – внушительных размеров ложе (излишество как непременное условие), покрытое белоснежным пледом.

Окно распахнуто: ветер колышет шторы. Можно и так: тончайшие невинные шторы. Что, конечно, еще хуже. Но – пусть, пусть! Пусть ветер колышет тончайшие невинные шторы, такое ведь тоже случается. Несколько раз он/а видел/а, как ветер делал это с тончайшими невинными шторами! Своего рода везение: ты находишься в некоем идеальном пространстве, лежишь на некоей идеальной поверхности, а воздух… Да разве не так? Разве стыдишься? Расслабься: попытка перевести с шакальего на человечий сны эмбриона – пустая затея замороченных профи, протоколирующих, с какого возраста ты соизволил/а мастурбировать.

А теперь уймись и не задавай лишних: нам неплохо жилось добрую половину страницы, верно? Слияние реально. Ну давай же, давай: Аз, Буки… мотор!


Веди себя так, будто никого нет дома.

[мамадорогая]

Более-менее отчетливо Сана помнит себя лет с четырех: залитый солнцем двор, ноги, вязнущие в песке, ее маленькая рука – в большой отцовской ладони. На Сане темно-синее пальто и голубая шапка-буратинка: шелковые ленты завязаны под подбородком слишком туго. «Мне сорок лет!» – хнычет Сана. – «Тебе четыре!» – смеется отец. – «Нет, мне сорок, сорок!» – «Четыре!» – «Сорок!» – «Четыре!» – «Сорок!» – «Четыре, глупая…» – «Нет, вы не знаете, вы ничего не знаете! Мне сорок, сорок! Пусти!» – ладонь становится мокрой, Сана пытается вырваться. Кажется, именно в тот момент она впервые понимает, что попала.


…Сана метнулась к двери. Да, она нашла силы принять душ, почистить зубы и даже – даже – намазать тело кремом: это ведь целое дело – кремом, когда знаешь, что трёхмерка – не лотерея, потому как «в лотерее всегда есть шанс» (где была услышана эта банальность, Сана уже не помнит, да и речь-то шла, кажется, о женитьбе: zhenit’sja vam, barin, pora).

Она закрывается в ванной, чтобы пересчитать, пока старуха не видит, купюры: если воспринимать их как эквивалент человеческих отношений… и вообще энергии… – но осекается. Как атипичный представитель «экономически подчиненной группы» (sale, second hand, etc.), Сана не умеет завидовать, – а респектабельных свиней, делающих заказы в конторке, где просиживает от сих до сих разноцветные юбки-брюки, презирает: от заказов свиней зависит, тем не менее, зэ-пэ, позволяющая оплачивать некоторые счета – но лишь некоторые.

«Ты скоро?» – кряхтенье, неумолимо приближающееся шарканье, двадцать пятый кадр: розы на салфетке вышили мы сами… помнит ведь, помнит! тридцать семь зим в кишки вмёрзло – а теперь подарим нашей милой ма… – тридцать семь, а поди ж ты, как в мозг впечатали… Может, если б ничего этого там, в мозгу-то, не сидело, они все – ну, из «группы», из «экономически подчиненной», и жили б нормально?.. Что такое, кстати, жить нормально, гадает Сана.


Дверь открывается: «Ноги помыть хочу, пусти» – от старухи, как всегда, пованивает. «Вся вымоешься, может? Голова-то смотри какая…» – «Часто нельзя». – Сана отворачивается: невозможно принимать человека, принимающего душ раз в месяц, таким как есть. Раз в месяц, мамадорогая, раз в месяц – или реже: поначалу еще ничего, но потом… когда запах псины смешивается со стойкими запахами мочи и подгнившей рыбы… Становясь невыносимым, амбре и провоцирует большинство скандалов.

Сана мечтает съехать, но зэ-пэ смеется над ней – конверт за конвертом: с такой зэ-пэ светит лишь подстольная конура в получасе, как говорят о н и, пешкодралом от жэ-дэ: все это, впрочем, не ново – Сана дважды стояла одной ногой замужем, а потому предпочитает проституцию социальную – генитальной. Одиночество – вот и все, в сущности, что ей сейчас нужно: они в этих случаях советуют представлять комнату…


Сана проходит в «зал» – старуха, как всегда, насвинячила: да, собственно, чего ждать от человека с таким диагнозом?.. Ничего, ничего нельзя ждать от человека с таким диагнозом – с другим диагнозом, впрочем, тоже: от другого человека с другим диагнозом вообще ничего ждать нельзя – вот Сана и не ждет, изо всех сил не ждет П.

Сана знает кое-что о «пилюлях счастья», однако П. не готов, не готов к пилюлям – лишь на миг умолкает мозг его, на один миг лишь: трупики мыслей привычно множатся с невероятной скоростью: вдруг тебе не понравится?.. вдруг мы все испортим?.. Сана отворачивается: Сане, конечно же, не понравится, если он просто обнимет ее – даже наверняка! Сана смеется и жмет руку П.: мягкую, теплую – чужая роскошь ладонной нежности! – а потом, уже дома, разглядывая себя в зеркале, равнодушно отмечает, что vsё eshё horosha; впрочем, шмотки из секонд-хэнда, стильные шмотки второй свежести, шмотки «с барского плеча» скроют через минуту и грудь, и наглую ложбинку на шее, и тонкую полоску межножья, куда заплывешь раз – и уж не вынырнешь, пропадешь. Вот П. и боится, у П. ведь семеро по лавкам – ну, пусть не семеро, пусть двое, мальчик и мальчик, десять и восемь… а еще жена Женя, оговаривается он, жена Женя (подвид), живущая, разумеется, «только ради семьи»… Сана не комментирует: Сана видела эту ж. (крашеная блондинка в унылом брючном костюме – и шарфик на шее, безвкусный, нелепый, никчемный, глупо-розовый, до тошноты: глупо-розовый): видела на выставке, на его, П., фотовыставке… О, Сана знает: нужно «всего лишь» отпустить ситуацию, позволив событиям течь, как им заблагорассудится, однако сегодня, почему-то именно сегодня сделать это невероятно сложно. Parnei tak mnogo ho-lo-os-tih, мамадорогая, когда-нибудь Сана точно разобьет этот чертов ящик – возьмет топор, и разрубит, разрубит!.. – «И-иди кинцо смотреть, кинцо хорошее…» – a ja lublju zhenatogo, не смешно.


Сана заглядывает в кухню – сестрица-крольчиха ковыряет в носу и блаженно лыбится: мамадорогая, чем думала ты, скажи-ка, чем думала ты, раздвигая ноги в январе тысяча девятьсот семьдесят неважного?.. Сана, конечно, понимает, почему ее тянет к П. – он похож на отца (к черту комплекс Электры, к черту) – ни прибавить ни убавить, похож на отца, да, а она, Сана, она ведь действительно любила его и даже, помнится, готовила для «его жены» – а теперь подарим нашей милой ма… – отравочки. Воспоминание пронзило в одну из ночей, когда старуха зычно и не без удовольствия портила воздух – э т о, как ни странно, походило на стук метронома: прук-прук, пдррук-пдррук, и снова – прук-прук… Сана выскользнула из постели: курить, detka, курить – да и какие у тебя варианты! «Первый закон ям: если ты в ней, то перестань копать», «Если чего-то не делать нельзя, постарайся делать это пристойно» – откуда это, откуда, кто-нибудь скажет, нет?.. Какого лешего?..


Когда Сане было пять, она прятала пузырьки, накрытые кусочками целлофана и обвязанные у горлышка разноцветными мулине, в старых «посылочных» коробках, хранившихся в чулане: это были ее яды, яды, предназначенные для «жены отца» – чем не репетиция Медичи? Вот малышка растирает игрушечной своей ступкой красный перец и листья фиалки, вот набирает в пипетку зеленку, вот наполняет флакончик из-под ужасных духов «Наташа» марганцовкой, а потом бросает туда иргу, принимая ее за волчью ягоду… Жить, зная о возможности возмездия, становится куда как легче, ведь если «его жена» умрет, его уж точно у нее не отнимут – занебеснутые рекрутеры, впрочем, распорядятся иначе.


Сана одевается: пора тащиться в конторку, пока хрюкающим на другой планетке респектабельным свиньям не пришло в голову заняться плановым (кризис, разводят они копытцами) высвобождением персонала. Сестрица-крольчиха смотрит на Сану, застывшую в дверях, тусклыми своими глазенками и зевает, обнажая давно не чищенные зубы: сестрица-крольчиха уже долго играет с бутылочкой из-под соевого соуса – туда-сюда, туда-сюда! Напальчник, лежавший на столе, тоже идет в дело – сестрица-крольчиха ловко приспосабливает его для своих нужд: гы, горланит она, гы-ы! Бутылочка из-под соевого соуса замирает и подпрыгивает: гы, гы-ы! Сана выталкивает мать в коридор-кишку и, загораживая проход, кричит: когда ты мылась последний раз, когда мылась?.. Сану подташнивает: она отпускает дверь и оседает. Гы-ы! Гы-ы! Старуха вырывает из рук крольчихи бутылочку и что есть сил колотит по голове. Крольчиха визжит: да-ай, да-ай, гы-ы!.. А-а!.. А-а!.. За что-о-о-о, ма-ма?!.



[выход из ситуации]

Сана не хочет вызывать у двуногих жалость: чего-чего, а «чувства глубокого удовлетворения» от потирания потных рук при виде возможной ее робы она им не доставит. Правда, если бы Сану спросили, кому – им, едва ли она ответила б хоть сколько-то внятно. Возможно, впрочем, перед глазищами и мелькнуло б несколько силуэтов (скажем, светловолосой дамы – ну той, с улыбочкой), но и только. Goreotuma! Они, видите ли, существуют – далее корпостилёк от холдинга Brain WashingK[2] и ООО «Pidriz», страшилка регрессивного гипноза фьюче-пипл[3] – «ради содействия формированию преуспевающего и стабильного российского общества», бла-бла; им, конечно же, нет дела до прибыли: они успешны, гуманны, адекватны – они, продвинутые и толерантные, даже исключили из лексикона такое понятие, как «человеческие ресурсы».


Чтобы не уметь от рождения радоваться простым вещам, а потом вдруг, после «второго рождения», обучиться сему ремеслу, необязательно ломать конечности или балансировать на грани. Чтобы не уметь радоваться их простым вещам, достаточно иметь другую частоту вибрации, и с этим у Саны все в порядке. Непорядок с другим: которую уж ночь нацеливают на нее русалки мощные эрегированные хвосты, которую уж ночь поют ей свои песни, которую уж ночь – не пора ли в больничку? – цепляются за нее длиннющими своими пальцами… «Асум выд ярохо мо![4]» – просыпается Сана с криком, и «Внутренняя сторона ветра», падая, открывается на истории Геронеи Букур: «Женщина в первой половине своей жизни рожает, а во второй убивает и хоронит себя или своих близких. Вопрос только в том, когда начинается эта вторая половина».


Со времен ладных похорон (гроб не перевернулся, могилу выкопали споро, никто до беспамятства не напился) прошло сорок дней, и Сана побежала с утра пораньше не «на кладбище», но именно что к отцу, к новому его дому, а когда восемь нежных ирисов почти эротично разлеглись на могиле и та, казалось, вот-вот не выдержит, Сане стало совсем уж тоскливо, и она подумала, что даже цветы не может выбрать «приличные», а потом снова не заплакала – да лучше б они ее душили, эти слезы!.. Ан нет: одна лишь тяжесть, сдавившая солнечное сплетение, и душила, а потому на поминки (ужасное, ужасное слово) ноги не шли.


Звонок глух и похож чем-то на тот его кашель (опять кажется?). Сана проходит в большую комнату: серия «Спартак-чемпион» – звук, впрочем, этично приглушен… Сана хочет размозжить телевизор, но вместо этого негромко здоровается и, чувствуя чудовищную неловкость, садится, ловя на себе взгляды: палитра от вялого интереса до легкого раздражения.

Ей предлагают калории – на одноразовой тарелке картошка, курья нога, винегрет, хлеб: съешь, кажется, кусок и подавишься: «Ка-аму салата? А-атличный салат!» – поминальные разносолы, томящиеся между теплым кагором и ледяной водкой, кажутся издевкой: отец не пил, питался скромно – нет-нет, он никогда не купил бы вот эту рыбу или вон тот сыр; неужто все смолотят, думает Сана, поднося к губам кагор, но вкуса не чувствует. «А покойник пожрать-то любил!» – пыхтит горбоносый сосед, отправляя в пасть шматок мяса: Сана не помнит, когда именно залепила ему пощечину – до того как сдернула скатерть?.. после?.. Не помнит.


Отвернувшись к стенке, она долго изучает рисунок обоев. Впрочем, не столько, сколько могла б: надо платить по счетам через апгрейд «устала», «не могу», «нет смысла» или «пошли к черту», а значит, переводить. Или, что хуже оплачивается, механически исправлять «а» на «о», тире – на дефис и обратно, а потом, хоббит, когда из глаз посыплется песок… не думать, не думать! «Давно покончено с жидкими тусклыми прядями… нет больше бледной, без следов макияжа, кожи…» – да неужели т а к до конца? Не думать, не думать нон-стоп: «Волосы ложатся теперь ровными прядями, а некогда мышиный цвет замаскирован всеми оттенками меда и караме…». Сана обрывает фразу и оборачивается: странно, опять показалось… она сохраняет файл и ложится на пол: xn + yn = zn при условии, что степень n равна двум. Но если n больше двух? При n больше двух уравнение в целых числах не имеет решений… А может, она, Сана, и есть это целое число? Может, именно ее n больше двух? Значит, это ее уравнение не имеет решения и винить некого?.. «God wants all human beings to be saved»[5] – переводит она бесплатно на автомате, не понимая, откуда взялась эта брошюра. – «Хочешь услышать истину о Боге и личном спасении? Приходи на христианское богослужение!» – впрочем, как и та: «Хочешь подняться над земными заботами? Обеспечь волосам глубокое увлажнение!» – латиница-кириллица-латиница-кириллица… замолчи, заткнись, пропади!.. На двенадцати дубах Разбойник гнездо себе свил, за десять верст его посвист слышен!

Все что мне нужно, это спрыгнуть. Соскочить с Земли, думает Сана, заваривая чай в пиале из исиньской глины, и, включая радио, застывает: «Проблемы загнали вас в тупик? В жизни не видно просвета? Обзаведитесь личным психологом! Новая служба «Гадания по телефону»: мы подскажем выход из ситуаций, когда найти решение кажется уже невозможным».

[фрау Штайнер]

Сана идет по обледенелому асфальту: упадет – не упадет? полюбит – позабудет – замуж возьмет – к черту пошлет… Да что это за гадания, в самом-то деле, детский сад! Сколько лет тебе, detka, да и кто такой П.? Плохая копия отца, если разобраться, дурная – грубая, примитивная, сделанная на коленке… Отставить П., отставить! И… р-раз-два, взвейся флаг… – поди-ка, тоже ведь до сих пор помнит… а забудешь разве, как строем в космос ходили? Не в тюрьме, так в школке (рифмуется с: «в конке», «в треуголке», «в двустволке», «волки»), однако шибко ль велика разница?

Сана думает, что если не видеть П., ну то есть если не видеть никогда больше, то она, пожалуй – чем черт не шутит? – и задышит. Звонок распыляет, впрочем, благие ее намерения: медведь в лесу сдох, жизнь превратилась в сон, жизнь превратилась в чудо, привет Кальдерону и Кустурице[6]: почему нет? Съемка! – а хорошо быть фотографом – всегда можно на съемку сослаться, ни одна ж. не докопается, ну а кадры… Так ты едешь?.. Сана кусает губы: а если мы все испортим? Едешь?.. Скажи, я должен знать прямо сейчас, чтобы… Ja i baba i muzhik, смеется Сана. Не понял, кричит П., ты можешь на человеческом языке изъясняться или переводы окончательно мозг выели?..

Она педантично вычеркивает дни, оставшиеся до пятницы, красным капиллярным стержнем, а когда вычеркивать больше нечего, когда П. уже подхватывает ее у перекрестка да гонит машинку по МКАД, Сану накрывает странное оцепенение, переходящее в страх, но П. этого, конечно, не чувствует: он занят дорогой, он хочет как можно скорее переместиться из пункта А в пункт В – тут, собственно, и сказке конец…

Сана же спит и видит – вот лес, вот медведь, вот молодец: жизнь как сон – или же все-таки как чудо? Но П. режет ее фильм, П. выгоняет ее, обескровленную и обезвоженную, из зрительного зала (а ведь у нее билет! билет!) – сначала исчезает звук, а потом и сама картинка: «Чай в термосе». Сана кивает и не проговаривается, что мечтает убить Снежную королеву, ехать в чертовой этой машинке вечность и никуда, вообще никуда не приезжать, ни-ког-да – может, если составить слово из льдинок, так и будет?.. Знаешь, говорит вдруг П., а ведь ты… ведь тебе… тебе я могу рассказать все… ну или почти. Это важно, иметь такого человека (на «иметь» Сана морщится). Ты уникум, а я… да что там… мы же кредит выплачиваем… коробка, скворечня!.. Мальчик и мальчик: добежавшие, как ты выражаешься, сперматозоиды… Из-за них долги. Точнее, из-за них тоже… Я ведь, Сана, всем должен… по жизни. Устал! Изменить нельзя ничего. А иногда хочется… даже не знаю, как и сказать… ну, в общем, слабым побыть… попробовать, как это: слабину дать. Тебе мужики говорили когда-нибудь, что хотят слабыми стать?.. Сана закуривает: местоимение мы («мы выплачиваем…») режет слух больше неожиданного признания.

Да нет, она резко выдыхает дым.

Так – пара мужей, любовник… больше никто.


…а Штайнер вот пишет, что в седьмом тысячелетии все тетки бесплодными станут. – Мамадорогая, наконец-то! – Почему наконец-то? – А что тут думать, сколько можно повторять одно и то же, действия одни и те же? – Ну… божественный замысел. Но ты только вообрази: получается, в седьмом тысячелетии людям на земле уже нечего делать будет! – А сейчас они что делают? Ты вообще понимаешь, что происходит? – Куда малограмотной бабе… – Да таких, как ты, на руках носить надо. – Так носи… – Заняты… – Все две? – Все две. – Соврал бы! – Ты ж не поверишь… – Допустим… – Тогда зачем? – Чтоб я развесила уши чтоб ты подарил мне серебряные вилки чтоб я снимала «лапшу»: классно придумано? – Классно, иди ко мне. – Почему, если обнаженка, говорят «иди ко мне»? – Кто говорит? – Ну, так… вообще… люди… – Не слушай людей, иди ко… – Погоди, а еще Штайнер говорит… – Ну какой опять Штайнер! – …о великой тайне. – Великой тайне? – Если в двух словах… – Покороче. – Если в двух словах, то органы, которые человек называет органами низшей природы… – Эти, что ли? – Да хватит, я серьезно… – Я тоже. – Ну дослушай, эти самые органы, в общем, в некотором роде испорченное изображение богов в земном человеке. – Не понял: кого цитируем?.. – То, что должно было стать, исходя из космического замысла, высшим, наидуховным, стало низшей природой… – Как все запущено-то! – Вот эта самая тайна и скрывает противоречивость людскую… Все это произошло из-за вторжения Люцифера… – Может, не надо столько Штайнера?.. – А что делать?.. – Сходи замуж по новой. – Благодарствуйте! – Я тебя обожаю. – Женись. – Многоженство запрещено… – Что же делать?.. – Иди ко мне. – Я не хочу, не хочу, я не хочу-у!.. – Успокойся. – Не надо меня успокаивать! – Вина хочешь? – Какого вина, какого вина, когда я не знаю, как жить дальше! Хотя, знаешь… нет, погоди-ка: я все, все-все-все, кажется, знаю. Я буду женой Штайнера! – Он умер, Сана… – Штайнер и теперь живее всех живых! – А ты здорово набралась… – И-и-и-ди ка-а мнэ-э… – Не кривляйся. – И-и-и-ди ка-а мнэ-э… в кошмарррном снэ-э-э… – Да уймись ты! – Меня зовут фррррау Штайнеррррррр!..


Античный лоб, нос с еле заметной горбинкой, аристократичные (так бывает) губы… у П. какое-то детское выражение лица: спящий мачо почти всегда похож на ребенка, думает Сана, не потому ли инфантильность – обратная сторона «чисто мужских» качеств? «Спи, шесть только…». П. тяжело дышит – что видит душа его, гадает Сана, что вообще видит душа, покидающая – пусть ненадолго – тело, по каким мирам путешествует? А может, это не душа путешествует, а какой-нибудь двойник астральный – или как его там?.. Что она, Сана, вообще знает об астральных двойниках? И куда улетала ее тень? А никуда, закуривает она минуту спустя, никуда ее тень и не улетала – сегодня Сана не сомкнула глаз: первый раз в жизни слушала она сердце П., видела, как танцуют на щеках его странные, не пойми откуда взявшиеся отсветы, и запоминала, запоминала; предчувствуя же нечто неизбежное, фотографировала зрачками каждое мгновение иллюзорного своего рая – никогда, быть может, не была она настолько осознанна: я смотрела на того, кого любит душа моя, и… «Спи-и, кому говорю!» Все хорошо, волчок, все хорошо, серый, и тебя вылечат… А ведь ночь действительно нежна, думает Сана: кажется, колумбарий ее редких, исчезающих как вид, чувств пополнит новая урна – быть может, не так нескоро: кто знает? Ну а пока… пока физическое тело Саны прижимается к физическому телу П., а эфирное сплетается с эфирным – тук, тук: как странно, и этот ритм выдает все тот же дурацкий метроном, как странно!..

Сана подходит к окну – кажется, все это она уже видела: очередное дежавю – а бывает ли дежавю дежавю, интересно?.. Год кончается, и дни мои текут. В голосе ветра холод, пронзающий душу[7] – обмакивала ли когда-нибудь Сана тончайшее перышко в резную тушечницу?.. Последнее время снятся странные сны – она видит себя то придворной дамой императрицы Сёси, то не слишком набожной (дамская добродетель, как ни печально, всегда имела рыночную стоимость) монахиней-бенедиктинкой, то гладиатором, снимающим, согласно закону чести, шлем, дабы проткнуть себе горло, а то и колдушей – вот, да вот же он, маленький ее домик на краю сельца! О, как хорошо там и покойно, сколько целебных трав на стенах, сколько людей приходит к ней, веселой горбунье, за помощью!..

П. дергается, П. поворачивается сначала на бок, затем на спину: плед соскальзывает с тела. Сана накрывает его своим и лежит так до тех самых пор, пока рассвет не заставляет то, что раньше было «высшим, наидуховным», а теперь считается «испорченным изображением богов», превратиться в поток. Волна за волной, волна за волной – да есть ли еще что-нибудь в мире этом?.. Еще что-нибудь, кроме волн этих?.. Джизус Крайст, коли Ты создал меня по образу Твоему и подобию, шепчет Сана, зачем лишил памяти? Для чего отнял единственно важное? Чувствами одарил – к чему?.. Сана отворачивается – П. не должен, не должен видеть ее лица: во всяком случае, не сейчас.


Она хочет сбежать, испариться, исчезнуть. Даже у улитки, думает порой Сана, имеются зачатки нервной системы, а то, что не хватает (так ли уж?) мозга… да что там! У улитки есть домик (обладание недвижимостью снимает немало вопросов); у людиков же мозг худо-бедно присутствует – пусть понарошку, пусть латентно, – а вот домика чаще всего нет…

Все, что есть у Саны, – это она сама: много? мало?.. Что такое «она сама»? Что она о себе знает? Тени на потолке, блики, мерцание, кружение – достаточно разве хоровода чудес фантомных для счастья ее?.. Да и что есть счастье (не путать со щастьем)? Если в единицах измерения, то, разумеется, тепло – да, да, счастье есть тепло, и нечего мудрствовать… Вот латимерия[8] наверняка счастлива – латимерия почти не изменилась за все эти миллионы, а человек (Сана не уверена, что э т о звучит гордо) чего только с собой не вытворил; от умишка же и подавно – горе одно: ну развилась кора б. полушарий – дальше-то?.. Знал ли умелец, что ожидает его, когда придет пора выпрямиться и образумиться?[9] Так ли уж стремился б усовершенствовать палку-копалку, дабы стать «самосознающей информационной материей»?.. Объем мозга, на минуточку, полторы тысячи кубических ме… Сана осекается и толкает П.: – Не спи, Штайнер сказал, что когда-нибудь изобретут лекарство от души… – Спи… – Ну изобрели ведь противочумную вакцину! А душа… душа для некоторых своего рода чума, иначе стали бы разве до «патологий» гётевских докапываться?.. – Спи, при чем тут Гёте… – Знаешь, иногда я думаю, что кое у кого и души-то на самом деле нет. – Спи… – И не было никогда: то есть с девяти до шести – и нормально. – Спи… – Ну то есть у них на самом деле кристалла нет… Такая, блин, машинка: фио-био… – Спи уже… – О, спать ночью – это так же верно, как то, что молекула состоит из атомов, клетка из молекул, организм из клеток… – Сана, что с тобой, спи… – Произвожу обмен информацией между человеком и человеком… – Спи… – Между человеком и автоматом… – Устыдила, спи. Или я буду думать, что у тебя логорея…

Она видит, как дрожит в небе Луна, как прикидывается – вся в кольцах туманных – Сатурном… Луне проще, у Луны нет П., усмехается Сана, – впрочем, кто такой П., как не опечятка? Опечятка, которую она не имела права не заметить (вот к чему приводят двойные отрицания): глупо, впрочем, рассуждать о каких-то правах, коли солнечное твое сплетение вполне профессионально припорошили инеем, а в Анахату вставили огромный серый булыжник: минус одно сердце – бухгалтерия чувств c’нежных безупречна, amen.


А что, если, кусает губы Сана, что, если содрать с себя шкурку да и соскочить с Земли?..


Последнее время ее настигают видения: особенно в переулках – в их переулках. Сана пока не знает, как к этому относиться, и все же, набирая ljubila (транслит), прозревает Прошедшее Продолженное – ведь ljubila продолжается в Настоящем и перетекает в Будущее; времена эти и сходятся в одной точке, – в той самой черной дыре сингулярности, где она, Сана, тщетно зализывает выпадающие наружу кишки. Именно в такие моменты и дергают больней всего за ниточки, именно тогда и прорывается из чужих наушников «а ты танцуй, дурочка, танцуй и улыбайся…», именно тогда и мечтает Сана забыть, скажем, вот что: П. стоит за ней на эскалаторе, а его рюкзак, который он держит в руках, ритмично бьется о ее спину – и кажется, будто сквозь рюкзак этот, сквозь кожу зверя убитого, просачивается в ее не содранную до конца шкурку тепло: навсегда просачивается… Какое, разобраться если, словечко пугающее – как, впрочем, и никогда… Получается, Сана всегда будет любить П., но П. никогда не полюбит ее так, как она того хочет – то есть с той интенсивностью, с которой это ей, Сане, необходимо… Но если проявить мыслеформу иначе, если действительно позволить себе представить ход событий другим? Повернуть, перевести стрелки? Если мысль действительно материальна, то что?.. что?.. Ок, тогда так: имеет ли она право? Право вообразить, что сливается с П.? Две капли, превращающиеся в одну, и… Дура, дура, мотает головой Сана: когда-то она уже обманула себя – элементарная техника выживания в момент телесной горячки, – будто капля эта и не нужна ей вовсе; спрятала боль в «мешочек» – наподобие яйца «мешочек», аура-то на яйцо похожа, острием вниз – туда-то, в ноги, и запрятала, пленочкой прикрыла тонюсенькой, живьем сварила… Золотилась боль, плавилась, очами сверкала, снегом белым прикидывалась, что от солнца пред смертушкой млеет; а н а д, сверху – еще тоньше пленка, еще нежней: ткни – и нет ничего, строка пустая, мертвая: пробел… П., конечно, о том не ведает, потому на взрыв Сану и провоцирует – вот лава-то пленку и прожигает, вот контур «яйца»-то и пробивается – оттого и болеет Сана, оттого за сердце хватается: «Как смириться с тем, что тебя любят не так, совсем не так?» – она все еще зависима, она все еще не обладает силой, позволяющей смотреть сквозь пальцы и на это, а потому опять тонет в глазах П. – если точнее, в зрачках: всего-то, казалось бы, отверстия в радужке, а поди-ка, выплыви! «Радужка-радужка, я тебя съем…»: в тебе – как учили – почти нет пигментных клеток, отсюда и цвет: прозрачно-голубой, льдинистый… А может, это отблески «голубых столбов», незаметных из-за северного сияния? – эхо пришельцев одной из ближайших вселенных? Наша – зеленая, соседняя – желтая, третья – голубая… И вот в этих-то самых бирюзовейших льдах, на двух сияющих инопланетных айсбергах… Сану сносит, сносит: с бешеной скоростью летит она по гололеду его сетчатки, кувыркается на хрусталике, в склере, и – дальше! дальше! страшно-то как! – пока не достигает uterus[10]: во сне П. нередко является к ней в иньском обличье. Эта-то Инь и впускает в себя сперматозоид, в котором заархивирована вся Санина жизнь: так живчик Саны и закрепляется в матке П., становясь плодом больного воображения другой Вселенной; у П. схватки, П. кричит, П. выталкивает из себя сначала шар, а потом – привет, Пабло, привет – девочку на шаре, «тужься-тужься!», рожает, а девочка эта – «чужие дети быстро растут» – Сана: папочкиродные, не задохнуться б!




Она просыпается в холодном поту – «…а слезы капают на пол… ботинки» – она слушает радио.

[психо]

Кухонька маленькая – на такой, кажется, не удавишься: но это лишь кажется. А накинь на шею косынку, завяжи узел – или вставь в петлю палочку, чтоб затянуть легче… Сана зажмуривается, но только на миг: экранчик не отпускает, экранчик, только-то: «Мы можем утверждать, что стремление к счастью, в конечном счете, несет в себе и противоречие, – читает она, исправляя «Мы можем» на «Можно», а перед «противоречием» добавляя «и некоторое». Итого: «Можно утверждать, что стремление к счастью, в конечном счете, несет в себе и некоторое противоречие. Чем больше мы стараемся добиться его, тем меньше мы его получаем…». Сана морщится, выделяет «счастья», нажимает на Del. Итого: «Чем больше мы стремимся к нему, тем меньше получаем» – когда, интересно, она решится отформатировать диск?..

Текст следует обнулить; «фарисейство» же (следующий абзац) – слишком сложное слово для восприятия сегмента масс-маркет: лучше заменить его хотя бы на «лицемерие» (или тоже перевести?), и – дальше! дальше! быстрей! отправить нужно утром: «Обратите внимание на того человека, который стремится иметь хорошее здоровье, – Сана трет глаза, зажмуривается, закуривает. – В той степени, в которой он прилагает к этому усилия, он уже заболевает тем нервным заболеванием, которое называется ипохондрия». Выделить, нажать на Del., набрать: «Обратите, кстати, внимание на человека, стремящегося быть абсолютно здоровым. Прилагая к этому максимум усилий, он заболевает, в конце концов, расстройством под названием ипохондрия, что означает “печаль”». Сана думает, что пора пропустить стаканчик.


Пропускает.


Кухонька маленькая: кажется, удавишься – и уже не уместишься, ноги наружу вылезут, и руки, и лицо… а на дворе-то стужа: чувствуют ли мертвые холод? Ай-ай-ай, нехорошая девочка, ой ли не стыдно? Почему мне должно быть стыдно, дядя? Ай-ай-ай, Саночка, крохотная поганочка, а-та-та, а-та-та, аты-баты, шли солдаты, ай-ай-ай, ой-ё-ёй, кто здесь? Ай-ай-ай, нехорошая Саночка, бессовестная поганочка! Посмотри, посмотри на мою папочку – не то подставишь попочку!

Сана – в руках у нее маленькое красное ведерко в белый горошек и такой же совочек – заходит в подъезд. Девочка, окликают ее, поможешь?.. Какой странный дядя – совсем не такой, к каким она привыкла, совсем не такой, как папа или дядя Олег, совсем! Вам помочь? Мне. Не бойся! Ты такого раньше не видела… Саночка доверчиво поднимается: у дяди в руке розово-сиреневый гриб – толстый, некрасивый, пахучий… Краска заливает ее щеки: наверное, снова она что-то не то сделала, даже наверняка! Об этом уж точно нельзя маме рассказывать – опять разнервничается… да и вообще… вообще никому… стыдно-то ка-ак!.. Не бойся, потрогай… Ты ведь любишь шоколад? «Сказки Пушкина»… Есть у меня… И днем и ночью кот ученый… Возьми, Лолитка… Все ходит по цепи кругом… Не бойся… Идет направо – песнь заводит… Ну что ты как маленькая? Берите смелей, Алиса Лидделл!.. Налево – сказку говорит… Ты же взрослая, взрослая… Там чудеса… Все взрослые девочки делают это, ты разве не знала?… Вот так… В ладошку, в ладошку… Там леший бродит… Ну, трогай же… вот здесь, здесь три-и-и… Сана на миг застывает, а потом, словно ошпаренная, припускает: ножки наверх бегите наверх умные наверх сильные наверх ведерко наверх совочек наверх гриб наверх сморщенный наверх скользкий наверх скорей наверх папа наверх папочка наверх папуля наверх…


Сухой щелчок замка.


Сана заикается всего ничего: месяц, а левый глаз дергается и того меньше – недели две. Сана боится, что из-за дяди у нее появятся дети: «А как я родилась?» – «Тебя из моего животика вынули». – «Из животика?» – «Ну конечно…» – «А ты перед этим что-нибудь трогала?» – «Что именно?» – «Ну… что-нибудь… неприятное… липкое…» – «Липкое? Неприятное? Нет, ничего такого…»

Психотерапевт заверяет, что десяти-пятнадцати сеансов гипноза будет достаточно.


Еще стаканчик – впрочем, бесполезно: алкоголь давно не вызывает эйфории. Сана открывает глаза и как в детстве – по слогам – читает: «Кинопроектор любительский ЛУЧ-2, для демонстрации 8-мм озвученного и неозвученного фильмов. Розничная цена 70 руб.»: эксгумация воспоминаний, почему нет?.. Та-ам, в нижнем ящике стола, пылится дюжина картонных прямоугольников: здоровенная белая Б на синем фоне, внизу – черным – БОБИНА, Ордена Ленина Ленинградское механическое объединение… Сана находит скотч, прикрепляет к стене ватман и выключает свет.

Вот она, старая их квартирка на Куусинена (за кадром: длинный кирпичный дом, запорошенный снегом дворик, Черныш, грызущий кость у мусорного бака); вот мать за ф-но – еще немного, и ее, того и гляди, стошнит прямо на «Детский альбом» (крупным планом, резко – и тут же, отдаленно, в дымке: П. И. Чайковский). Слева, за столом, заваленным бумагами, – отец: вот он грозит пальцем, вот отворачивается, а вот уже встает и, нащупывая папиросы, быстро выходит из комнаты. Курить, курить: есть ли альтернатива?.. Тысяча девятьсот семьдесят два неважных варианта: оливье, мандарины, «лучшее в мире» Советское, купленная загодя курица, свои, с дачи, картошка да соленья, которые, тихонько чертыхаясь, закатывала буся – вон она, справа – летом… А вот и дед: починяет примус, а вот и… Но что это?.. Сана-маленькая остервенело трясет над ухом Соньши-крольчихи погремушку, а Сана-большая – тсс! – заходит в квартиру. О, она будет осторожна, предельно осторожна, она никого не потревожит. Ее, конечно же, не заметят – дежавю дежавю… Маме тридцать лет и три года. Какого лешего, родная, не успокоилась ты на Саночке, зачем понадобилась Сонечка? (рефрен). Сана садится в отцовское кресло и, взяв со стола первую попавшуюся газетку, читает: «Не покидает ощущение, будто у этого литератора нет ни прошлого, ни будущего. Безыдейность, эгоистичную сосредоточенность писателя на собственном эго (так называемом «лирическом я» героя) можно охарактеризовать как глубоко чуждую традициям советской драматургии. Более того…». Сана закрывает глаза, откладывает статейку и пытается обнять бусю, но та небрежно смахивает с плеча ее руку: «И откуда только зимой мухи?» – удивленно поднимает брови; Сана чудом протискивается в тонкую щель форточки, но вылетает, как всегда, в трубу.


С чего, собственно, все началось? Что отделяет ее, нынешнюю Сану, от прежней? «Любишь кататься – люби и Саночку» – «Я больше люблю на Саночке», а потом так: «N просит уничтожить все свои записи, которые у тебя остались». В каком году это было, был ли вообще тот год или все попросту снится, а явь – одни лишь треклятые переводы?.. Люди – паронимы, думает иногда Сана, сходные по звучанию тела (слова?), близкие, но не тождественные по духу (значению?). Не примирить их никогда схожим корнем, не смирить – о, близость интонаций не означает близости мыслей! Блажь, впрочем, блажь: какие, к чертям, паронимы!

Сковородка раскалена до предела – Сана знает, вариантов выхода обычно два: либо тебя жарят живьем, либо ты прыгаешь. У прыжка также есть разновидности: куда маятник качнется, туда и полетишь… «Лариса Долина говорит, что смотрит теперь футбол с интересом: чего не сделаешь ради му…» – Сана щелкает пультом, открывает тот самый, из прошлого века, томик и закуривает: Прозрачен древний храм за дымкой серой[11] Если с чем-то и можно сравнить их с П. серию опытов, то первым на ум приходит, как ни странно, кракелюр: однако картина, увы и ах, не подлежит реставрации, к тому же не совсем ясно, имела ли она на самом деле историческую ценность, а потому – Благословен покой души, баста! Сана – всего ничего – должна научиться вовремя делать «аут» и «офф». Скажем, когда вечернею порою неспешный мерный гонг… Ма-ма! Несется в западных ветрах… Мы-ла! И в созерцанье погружается… Ра-му! Ра-му, боже, ра-му! Старик-монах

[ «залог большого будущего»]

Заполняется собственноррручно. Фамилия. Имя. Отчество. Если изменяли фамилию, имя или отчество, то укажите их, а также когда, где и по какой пррричине изменяли. Год, число, месяц и место рррождения (село, деррревня, горррод, рррайон, область, крррай, ррреспублика). Гррражданство (если изменяли, то укажите, когда и по какой пррричине). Обррразование: когда и какие учебные заведения окончили, номеррра дипломов. Специальность по диплому. Квалификация. Ученая степень, ученое звание, когда прррисвоены. Номеррра дипломов. Какими иностррранными языками и языками наррродов Ррроссийской Федерррации владеете и можете объясняться (владеете свободно). Были ли вы и ваши близкие ррродственники судимы, когда и за что. Были ли за гррраницей, где, когда и с какой целью. Выполняемая ррработа с начала трррудовой деятельности (включая учебу в высших и сррредних учебных заведениях, военную службу, ррработу по совместительству, пррредпррринимательскую деятельность и т. п.; необходимо именовать пррредприятия, учррреждения и орррганизации так, как они назывались в свое вррремя, военную службу записывать с указанием должности и номеррра воинской части). Месяц и год поступления на ррработу/ухода с ррработы. Должность с указанием пррредпррриятия, учррреждения, орррганизации. Местонахождение пррредпррриятия, учррреждения, орррганизации. Ваши близкие ррродственники (отец, мать, бррратья, сестррры, дети), а также муж/жена. Степень ррродства. Фамилия, имя, отчество. Год, место рррождения. Место ррработы, должность. Адрррес. Если ррродственники изменяли фамилию, имя, отчество, необходимо указать их прррежние фамилии, имена, отчества. Есть ли у вас ррродственники, пррроживающие за гррраницей (укажите их полные фамилии, имена, отчества, года рррождения, степень ррродства, место жительства, с какого вррремени и по какой пррричине они пррроживают за гррраницей). Имеете ли вы загррраничный паспорррт. Номеррр, серррия, когда и кем выдан. Отношение к воинской обязанности и воинское звание. Домашний адрррес и номеррр телефона. Паспорррт или документ, его заменяющий (номеррр, серррия, когда и кем выдан). Дополнительные сведения (государррственные нагрррады, участие в выборррных пррредставительных орррганах, а также дррругая инфорррмация, которррую вы желаете сообщить о себе). И далее по тексту: «Мне известно, что заведомо ложные сведения, сообщенные о себе, могут повлечь отказ в оформлении допуска к работе. На проведение в отношении меня проверочных мероприятий органами Федеральной службы безопасности РФ согласен(на)». Дата, подпись. Фотогрррафия и данные о трррудовой деятельности и об учете офорррмляемого лица соответствуют документам, удостоверрряющим личность, записям в трррудовой книжке, документам об обррразовании и воинской службе. Подпись, фамилия ррработника кадрррового аппарррата. Как на пишущей машинке две хорошенькие свинки…


Сана крутит анкетку: да, ей опять нужна эта «полная занятость», да, а что делать? Квартирки на Куусинена не существует, поклон Соньше-крольчихе, а потому отсидка до первого песка, до зубов в стакане, пока-пока, luchshie godi, целую вас нежно: «БЫТЬ СВОБОДНЫМ. Депакин позаботится об эвтаназии, остальное зависит от вас» – считалочка по Фрейду: противоэпилептическое средство, на рекламку которого не поскупились, так и хотелось настроить на правильную волну, подогнав под хорошую свою – о милая, ласковая – смерть[12]… Нет-нет, до первого песка, не дольше, тем более что из больнички сбежала: «Обвиняемая Шеломова Александррра Юрррьевна, на выход с вещами!.. Имеете ли сказать что-нибудь в свое опррравдание?.. Фамилию не меняли. Ррразведены. Добавления деррржите?..» Руки у Саны связаны, но кляпа во рту уже нет – все, что ей нужно делать, это говорить правду, правду, правду и ничего, кроме правды: «На свет белый не рвалась, впрочем, никто не спрашивал. Выкрала с кафедры физиологии и из вивария рыжую кошку Барбару и серого кота Фагоцита, собак Антония, Гомера, Нюшу, а также крыс Дору и Нору: в злодеяниях уличена не была. Ученой степени, равно как и судимостей, не имею. Видела Швецию, Данию, Финляндию, Голландию, Бельгию, Францию, Чехию, Тунис, Египет. Подрабатывала натурщицей; пять лет медстажа. Английский свободный. Последние годы занималась переводами и научным редактированием; в настоящее время реанимирую любые тексты – от научпопа до гламура, в том числе так называемый худлит. Мать в прошлом учительница сольфеджио… Гидрофобия у нее… Отец театральным критиком был, от инфаркта умер. Соньша не работает. Она вообще не в себе, крольчиха».


«Бегут, значит, сперматозоиды: впереди молодые, сзади – старые. Старым ох как хочется успеть добежать. Один из них кричит молодым: «Нас обману-у-у-ули! Мы попадем в черную дыру! Спасайся, кто может!» Ну, молодые разворачиваются и бегут обратно, старые же останавливаются в замешательстве, а тот живчик, который кричал, добежал… Мораль сей басни: вот так рождаются хитрые, но слабые дети! – экс Саны прищуривается. – А вот еще вчера рассказали. Журналист, значит, умирает. Ну, оказывается между небом и землей. Ангелы решают, куда б его отправить: в рай, в ад… Ну, показывают ему сначала рай – а там сдача номера, верстка «горит», обложка не готова, директор: «Уволю всех!» – кричит. Потом ад ему, значит, под лупой-то, а там то же самое, директор: «Уволю всех!» – кричит, верстка «горит», обложка не готова – сдача номера. Ну а журналист-то возьми да и спроси ангелов: «А чем тогда те, в раю, от этих, в аду, отличаются?» – а эти «черти» в ответ: «А они не сдадутся!» Да-а… а этот знаешь? За барной стойкой два мужика. Тот, который постарше, говорит: «Я спал с твоей матерью». Молодой – ноль эмоций. Первый опять: «Я спал с твоей матерью». Молодой: «Ну и что?». Старый, в третий раз: «Да я же спал с твоей матерью, мать твою!» – «Иди, папа, домой, ты пьян…»

– М-м, – не делает попытки улыбнуться Сана.

– Ты можешь хоть иногда расслабляться – можешь, нет? Смеяться умеешь? – наступает экс.

– После слова «лопата», – руки дрожат, ресницы дрожат, пол ходуном ходит: штормит, люстра того и гляди на голову рухнет, дзынь-ля-ля…

Сухой щелчок двери. Жили-были старик со старухой: Сказки Пушкина – это chokolat.


Когда Сана говорит «Я не просила меня рожать», они обычно машут руками. Встают в позу. Срываются на крик или сипло шипят. В общем, выражают недовольство, а потом любопытствуют: дети, наволочки, зэ-пэ… Честные налогоплательщики, синхронно спаривающиеся после ужина под вечерние новости и сериалы. Не сразу понимаешь, что они везде: но именно они, знает Сана, и плетут паутину. Больше всего они хотят снизить вероятность неких (возможно, ошибочных) действий, обусловленных так называемым человеческим фактором. Они называют это безопасностью: уникальные системы видеостукачества, «управляющие пользователями и приоритетами в самых разных местах установок». Действие некоторых систем распространяется не только на здания, районы или города, но даже на страны и континенты. Слежка практикуется также в детских садах и школках: камеры фиксированные, камеры купольные, камеры поворотные… Сана переворачивает страницу и переводит главку «О блокировке использования сотрудниками Интернета и электронной почты в личных целях». Они говорят, разумеется, о повышении производительности труда, но уж Сана-то знает, как именно съезжают с катушек. «Я повторяю десять раз и снова, – она надевает наушники и откладывает листы. – Никто не знает, как же мне хуево, – в каком году впервые услышала Янку? – И телевизор с потолка свисает, – в 86-м? 87-м? – И как хуево мне, никто не знает…». Сана предполагает – г-н Б., как водится, располагает: чтобы не получить приглашение на казнь, нужно вывернуться наизнанку и пройтись на руках, весело потряхивая кишками. Сана все знает о повешенных днях: гора смердящих трупиков множится год от года – как на ноль разделишь? «Все это до того подзаебало, – а мелодия, пожалуй, красива, – что хочется опять начать сначала, – контраст высокого и низкого, снижение – куплет печальный: он такой, что снова, – та самая запись Янки Дягилевой, подумать только!.. – я повторяю, как же мне…»


У Саны full-time, с одиннадцати до восьми, пусть и через день – если гнать столько текстов ежедневно, впору ослепнуть. Впрочем, иногда Сана действительно этого боится, ведь «выходной» – те же буквы да переводы у разбитого корыта. После того как она ушла из медицины (ушла в никуда, ушла, потому что не могла больше оставаться ни в больничке, где смерть, как дождь или гроза, считалась явлением природы, ни в частной клинике, где врачей заставляли «разводить» пациентов на бесполезные обследования), пришлось выучить даже мерзкие крючья[13]: кем быть, дядя Степа, чего молчишь меня, как рыбу об лед?..

Сана вставляет в плеер новый диск: дивертисменты Моцарта, запись 92-го из Австрии – той самой уютной Австрии, где Сана никогда не смогла бы жить несмотря даже на присутствие N, хотя все давно и в прошлом: нет-нет, правда – в прошлом… Дело, конечно, не в языке – и, разумеется, не в «давно разоблаченной» мороке под названием toska po rodine. Все дело все-таки в Польше[14] – вот она, ослепительная набережная Гданьска, которую Сана до сих пор считает «лучшей в мире», вот чудный краковский отель, вот грозный мальборкский замок, вот паны и пани, по-прежнему, несмотря ни на что, улыбающиеся русиш швайн… Ездили шумной компанией: сначала до Бреста (отвратительные: поезд, Duty-free, таможня, «тугрики»), а там – электричкой до Тересполя, а уж та-ам – на перекладных до Варшавы, да на все пять – легко… Сана помнит: «лёды» – мороженое, «склеп» – магазин, «урода» – красавица… вот если б можно было хоть иногда переноситься в Гданьск! Всего-то на несколько часов: пройтись по набережной, заглянуть в янтарную лавку, полюбоваться цветами на чьем-то балконе… Чи можэ ми пани поведжеть, як дойти до пляцу?.. И – папочкиродные: «перчатки трехпалые из ткани, «Надежда», рукавицы (краги), тип Е…» – вычитывает (не путать с «читает») Сана, пытаясь примирить, хоть это и невозможно, этюды Шопена с системами управления доступом и спецбронеавто для постсоветских мясных машин.


Много позже Сану почти позабавит то, что она, оказывается, умеет совмещать вычитку с, так скажем, жизнью души: радио Jazz – суррогатный глушитель внутренней истерики. Я и джаз: все остальное не важно, – уверяют Сану: она чувствует себя неважно, игра слов не важна. Короткая реклама посвящена «пикантным ноткам трогательной женственности»; Сану информируют (их словечко) также о картофельном креме с пьемонтскими трюфелями и о печенье из парижской кондитерской. Сана записывает в маленькую книжечку: «Я превратилась в автомат полного цикла, АПЦ» – но это лишь сухая теория: этиология, патогенез… Ей ли не знать о клинике и течении? Как учили, прогноз неутешителен, с терапией и реабилитацией проблемы – но, мэй би, Сане просто пора в изолятор? На карантин, черт бы его подрал?.. Чтобы задышать после отсидки, необходима кислородная подушка: они в таких случаях советуют представлять комнату…

Сана не отрывается от секундной стрелки: за монотонным ее «сердцебиением» – сердцебиение далеких – и не – коллег (неприятное словечко). Сана видит – chur menja! – миллионы клерков и хватается за грудь: а шарик не большой и не маленький, все ли часики на шарике встали?.. Часики-то, святый боженька, святый крепенький, святый бессмертненький, остановились – помилуйупснах!.. Кушай вволю безотходное свое техно: от сперматозоида до удобрения, как и от эйфории до комы, всего несколько шагов.

Четыре, уточняет Сана, переходя из одной камеры в другую, сердце человека четырехкамерно.


Угол, в котором сидит Сана с одиннадцати до двадцати – время Ч. (вычитывали ль вы девять часов кряду?), – похож на распоротую поверхность консервной банки: русалка в собственном соку, вид сверху. Open-office: что немцу хорошо, то русскому – смерть. Все виды и масти планктона отгораживаются друг от друга шкафами и тумбочками, прячутся за цветами, прикрываются календарями, чашками, игрушками, иконками, нэцке, а также фотографиями родных и близких покойных. Клочок пространства, интим-зона, метражный стресс: формы – не мы, формы немы. Первый звоночек – пришпиленная к настольной лампе записка Саниной сменщицы (бисерный почерк): «Чтоб в положение досадное не попадать, пора давно уже понять, что надо тихонько сидеть в своем углу… и ни гугу, и ни гугу!». Кажется, старая задница старалась специально для нее: Сана морщится, достает из косметички влажную салфетку и протирает стол, весь в катышках, а потом поворачивается к стенке: «Руки за голову!» – ослышалась?.. – и разглядывает газетные вырезки («Как тяжело ползти с гордо поднятой головой!», «Тот не ошибается, кто не работает!» и пр., и др.). На верхней полке, разумеется, Розенталь-Ожегов-Крысин-Лопатин-Мильчин-etc., на нижней – чудовищной расцветки зонт. У мусорного ведра стоптанные туфельки, размер сорок первый. Свет мой, зеркальце… Лампа дневного света. Журналы. Скажи… Распечатки. Да всю правду… Словари. Доложи… Глазок. «Руки за голову!» – камера наезжает, пальцы сжимаются до хруста. «Стой! Стрелять буду!» – зубы гнутся, как пластилин, разламываются, крошатся – сон, сон; во рту привкус железа. Активная жизненная позиция… «Да что с тобой?» – к стене: сон, просто сон, считать цитатой «лицом к стене». Отличные коммуникативные навыки… Сане нужны деньги, а значит, песок в ее глазах никого не волнует. Самодисциплина. Желание работать… Полоса 90 %, или Не забудьте посетить окулиста как можно скорее; для того чтобы вывести на принтер «полосу 100 %», достаточно нажать одну лишнюю кнопку – она-то и нужна Сане: «Это невозможно… – Мобильность, креативность… – У нас определенная технология… для типографии… все подогнано… вы же понимаете?! Так принято…» – вольнодумство равносильно уходу, поэтому Сана сидит девять часов кряду под лампой, с лупой, а когда идет до метро, делает несколько глотков из фляжки: Сане нужны деньги – все остальное либо есть, либо «уже было». Нацеленность на результат… Если Сана решит откладывать каждый месяц столько-то, через год у нее окажется столько-то. – Хотите рассмешить Господа Бога? Расскажите ему о своих планах: готовность к ненормированному рабочему дню… После того как их квартира на Куусинена уходит за должок Соньши, а родители переезжают в хрущобу («Это ужасное, ужасное, ужасное Выхино!» – мамашин рефрен), Сана долго трет виски: олэй! Стрессоустойчивость… Эмигрантка в собственном городе, олэй-оп! Умение работать в команде…

Сана вычитывает свой же перевод: она и не подозревала, что «за последние десять лет продолжительность жизни в столице возросла», а это «залог большого будущего». Что «ежегодный рост экономики составляет десять процентов». Что «постоянно ставятся новые масштабные задачи». Что «социальная поддержка москвичей является приоритетным направлением деятельности властей».

[кое-что о междометиях]

С невероятной легкостью, бесперебойно, почти отлаженно, о н и отравляют друг другу то, что называется ошибочно – т а м тоже ошибаются – жизнью: механистичность любых процессов, доведенная до абсурда, пусковыми механизмами которой явились, разумеется, ljubov’ный опыт in vivo и случай, бог-изобретатель.


Когда же это произошло? Когда, в каком году Сана вдруг увидела, что вместо губ у ее экс’а – ротовая щель?.. Сканер работает: rima orus[15] ведет в vestibulum oris[16]… олэй! слизистая щек, губ… олэй-оп! вот десны, зубы… На уровне верхнего второго большого коренного – проток околоушной слюнной… Как учили: lingua – pharynx – так черно – esophagus – и так мертво – gaster – что мертвее быть не может – intestinum tenue – и чернее не бывает – duodenum – и никто нам не поможет – jejunum – и не надо помогать[17] – ileum – завод по производству мертвецов – intestinum crassum – открыл отдел гигиены[18] – coecum – воздух да будет прозрачным – colon ascendens – и годным для жизни, и чистым, – colon transversum – пусть он заразы не знает – colon descendens – и смрадом клоаки не пахнет[19] – colon sigmoideum – ты ком податливый запутанных кишок – rectum Запутавшись – раз-и – в чужих внутренностях, Сана – два-и – не понимает, стоит ли малосемейная амбразура ее собственных; ей кажется, будто – три-и – пресловутый «кризис середины жизни» – своего рода «кризис трехлетки»: тридцать равно три плюс ноль… и еще чуть-чуть. Она знает наверняка, в клетке 46 (сорок шесть) хромосом, fuga означает «бег», а cannabis sativa – это «конопля»: двенадцать евро, скромное обаяние буржуинского кофе-шопа – четыре-и. У Саны блестят глаза – там-то и подносит к уху мобильный, там-то и смеется.

Скажем, так:


Звоночек первый: «Hello! – Hello! – Я – Сана. – Я – Бог. – Тьфу, дозвонилась… Тебя-то мне и надо. – Зачем? – Сам знаешь. – Занят я. Нет времени разговоры разговаривать. – Какая мне разница, есть у Тебя время или нет? Если Ты – Бог, то обязан меня любить, потому что так написано в Твоей Книге! – Не обязан. Я – воплощение грозного фаллического начала, карательный орган, Страшный Суд. – А у Пелевина «Страшный Суп»… Читал? Признайся… – Да я сам его и писал, под псевдонимом только… —?.. – Я – проекция твоего сознания, Сана. А сознание твое неочищенное: нефильтрованное саке напоминает… – Как же мне отфильтровать-то его? Как узнать, какой Ты на самом деле? – Сначала базар профильтруй… – Чего-о? – …тогда и поговорим. Ситечко не забудь!»


Звоночек второй: «Это Тот Свет? – Тот. – Могу я заказать разговор с Богом? – Говори. – Простите, но… кажется, я слышу женщину. – А почему ты решила, что Бог должен быть мужчиной? – Н-не знаю. Странный какой-то вопрос. – Патриархат, образ грозного старца, «добро» и «зло» на чашах весов, идиотичная бинарная логика… – Кто ты? – Сана, мать твою, Бог создал людей по Своему образу и подобию, а раз так, значит, он не может быть просто мужчиной! Бог изначально – Гермафродит Высшего Интеллектуального Начала: ГВИН, свободный от того, что вы называете «гендерными проблемами», а потому уравновешенный и идеальный. – Хорошенькое дельце! Ничего не понимаю… – Не понимаешь, потому что Я повернулась к тебе обратной стороной Луны. – Обратной стороной Луны? Как это? – Чтобы задать вопрос, нужно знать как минимум половину ответа: любая провинциальная школьница скажет! – А как максимум? Как максимум – что я должна делать?.. – Как максимум – перестать копаться в прошлом. – Не могу. – Это твои проблемы. – Ты не имеешь, не имеешь, не имеешь права! Ты не можешь так говорить! Ты должна любить меня, так написано в Твоей Книге! – Я ничего никому не должна. А из Книги Моей ты не перевела ни строчки. – Но что делать? Что же мне делать? – Перезвони: коли повезет, увидишь и другую сторону небесного тела. – Но почему… – И словарик, словарик захвати».


Звоночек третий: «Алло, алло! Срочно соедините с Богом! – Ну привет! – Что ты врешь? Никакой ты не Бог, ты просто сопливый младенец! – Я, может, и сопливый младенец, а вот ты – дура. – Я – дура? – Ты – дура, а я Бог. Ладно, спрашивай. – Господи, за что мне все это? – Ха-ха, ха-ха-ха, ах-ха! Ой, насмешила! Ах-ха-ха! Вот же умора! Ох-хо-хо! Ой-ой-ой, ай-яй-яй!…»


Звоночек четвертый: «Эй! Кто-нибудь! Да отзовитесь же! Слышите? Э-эй! А-у! А-а-а! Бога хочу! Бога-а-а! – Ну, чего орешь? Хочешь Меня? – Ой… Да… Простите. – Если увидишь Меня, тут же умрешь. Ну что, готова? – Погоди-погоди: именно поэтому Тебя никто никогда не видел? – Именно поэтому Меня никто никогда не видел. – Откуда такая несправедливость? Почему нельзя увидеть Того, Кого Больше Всего Хочешь? – Потому что слишком много хочешь. Потому что Меня нужно чувствовать. – А в Тебе действительно так много любви, что хватит на всех? – Хватит. – И на меня? – Да. – А почему тогда все мучаются и друг друга изводят? Почему… – Какой низкий уровень осознанности! Я-то думал, ты подросла… – Ответь мне… ответь, пожалуйста… – Я не отвечаю на примитивные вопросы. И вообще: книжки читать надо. – Да осточертели мне книжки!.. А вот скажи: Ты ведь и женщина, и мужчина, так? – Какая ты глупая… – Но как же молиться Тебе? Как называть? – Т-с-с: придумай образ. Какой хочешь. – Но… – Т-с-с! Ты разоришься на звоночках: каждая минута отнимает у этой оболочки год: помнишь о плате за интимные услуги? – Я не знала… – Незнание законов не освобождает от ответственности. Пока, Сана! И имей в виду: после Нового года тарифы возрастут. У нас тоже, между прочим, инфляция и глобальный кризис. Что наверху, то и внизу».


Звоночек пятый: «Эй, кто-нибудь! Помогите! Дело чрезвычайной важности! – Да не кричи, все Небо от тебя стонет уже! – Извините… – Индексация произведена досрочно: твой лимит исчерпан. – Бог с ним, с лимитом… слышь, я чего звоню-то на самом деле… – Имей в виду: ты говоришь не с Богом. – А с кем? – Не угадаешь. – Господи… – Да ладно, спрашивай, так и быть: не буду счетчик включать. Халява! – Слушай, кто бы ты ни был… ты мне вот что скажи: если Он добрый и любит нас, отчего мы мучаемся? Почему Он ничего не предпринимает? Больше меня в этой жизни ничего не интересует… – Ты вино-то пьешь? – Вино? – Вино. – Ну допустим. – А знаешь, сколько дрожжевых клеток погибло, чтоб оно получилось? Чтоб ты могла его пить? – Не понимаю… – Люди – дрожжевые клетки вина Господа нашего! Это ж как два байта перес…»


Звоночек шестой: «Эге-гей! А-у-у-у-у! О-ле-о-ле-о-ле-о-ле! А-а-а-а-а-а-а! У-у-у-у-у-у! О-о-о-о-о-о! Э-э-э-э-э-э! Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы! Хо-о-о-о-о! Х-у-у-у-у-у! Ай-яй-яй! Ой-ё-ёй! У-ю-юй! Я никак не могу понять, куда ухнули мои лучшие годы, в какой WC – не подскажете? Так я и думала, не подскажете… но, может, снизойдете, а? Cнизойдете до особи товарного вида, не рожавшей? Минус пять лет, минус семь, какая разница… Бог, а Ты вообще – есть?.. Намекнул бы хоть… Впрочем, даже если Тебя нет, я буду любить Тебя… даже если Ты – выдумка, я стану любить Тебя, потому что Ты – самая классная в мире выдумка, потому что Ты – самая лучшая в мире выдумка! И даже когда Ты лгал мне, я убеждала себя в том, будто это не Ты, не Ты, а кто-то другой… ну, может, зам Твой херовый: понимаешь?.. Что ж Ты молчишь все время… новорусское мое этно, великое и ужасное, что ж Ты все время молчишь-то?!»


…Бывают дни, когда Сана не может смириться с мыслью, будто ей, вот именно ей, лучше не иметь привязанностей. Но ничего не поделать, ничегошеньки. Как только Сана поймет, что не может больше себя обслуживать (квартирка входит в пакет доритуальных услуг), тут же уйдет: выбор-то невелик. Она ведь не грабит, не убивает: сидит себе в углу – под лампой, с лупой – вычитывает, а дома – переводы. Сколько, интересно, слов она еще сможет вспахать, на сколько ее вообще хватит? Едва ли Сана перепилит себе шею перочинным ножичком в какой-нибудь богадельне, едва ли у нее хватит духу, поэтому следует все спланировать заранее, только и всего: что-что, а уходить нужно если уж не красиво, то хотя бы достойно. Быть может, П. – последняя нить, соединяющая ее с так называемым нормальным миром, но в этом Сана не признается даже себе, а потому открывается масса возможностей, как-то: мезапам, хлозепид, сибазон, фена-, лора– и нозепам, мебикар, гиндарин, изо– и мепротан, оксилидин, трандаксин, а потому – пятьдесят страниц: производитель/сертификат, назначение/особенности, характеристики, ориентировочная цена, время появления на отечественном рынке, более подробная информация – и только. Кегль восемь, нож в глаз. Розенталевский справочик по литправке падает на пол: страница открывается на междометиях и звукоподражаниях: ей-богу, ей-же-ей, о-го-го, ой-ой-ой, ха-ха-ха – кому жаловаться, на что, куда звонить, писать? В Парламент, в Палату лордов? Рейхстаг? Бундесрат? Сейм? Риксдап? Кнессет? Меджлис? Сенат? Это они пишут, она – в ы ч и– т ы в а е т: «Доход населения растет, а следовательно, большее количество квартир будет взято под охрану». Она, Сана, не знает, что это за население – она его в глаза не видела, у нее из глаз – песок: на этот случай и придумали zoom. Сана не понимает из того, что читает, почти ни слова, а потому трет глаза и выходит в коридор – зрачок камеры не отпускает до самого WC, но и там: «Уважаемые сотрудники, видеонаблюдение в туалете ведется в целях вашей безопасности». Одна из редактрис уверяла ее, будто выход в уборную – уже смена обстановки: «Я, знаете ли, стараюсь ходить туда как можно чаще, хоть какое-то разнообразие, да и движение… При нашей-то сидячей работе…» – «Чтоб в положение досадное не попадать, пора давно уже понять…» – «Сидит Сана на крыльце с выраженьем на лице…». А не попробовать ли и впрямь флуоксетин?.. Пол-Европы прозаком кормится! Какая разница, что «мы не Европа», какая разница, что «народ будет жить плохо, но недолго»?.. В конце концов, ценность имеет одно лишь действующее вещество. Имя Его – флуоксетин: «Аз словом сим молюся Богу». – «А не угодно ли-с на рудник Веселый?» – сепаратор, фиксирующий взаиморасположение витых пар по всей длине кабеля – «Чо?» – обнаружение разрешения остекленных конструкций… управление поворотными камерами… прочный металлический корпус… герметичная клеммная коробка – «Ничо. Алтай, нах. Село Сейка. Бля буду, не забуду!..» – монтаж на стену снаружи или заподлицо.

[ «хуже, чем сифилис»[20]]

В конце семнадцатого века некий смышленый студент по фамилии Гам обнаружил то, что называют нынче зрелой гаплоидной мужской половой клеткой. Позднее открытие прозорливца описал Левенгук, а сам термин ввел уже г-н К.М. Бэр, если Сане не изменяет память, в 1827-м. Так учили: головка, шейка, тело, жгутик с тоненькой нитью… И понесло же в медички! – назло, назло: маминым нотам, папиным буквам. Нет бы перезагрузиться, ампутировать, но как? У Саны слишком долгая память, Сана до сих пор помнит, как зубрили о н и черепно-мозговые страшилки[21]: «Об орясину осел топорище точит…» – «Ага: об – нервус ольфакториус, орясину – оптикус, осел – окуломоторус…» – «Много еще?…» – «топорище – нервус трохлеариус, точит – тригеминус…» – «А факир, собрав гостей, выть акулой хочет» – «И далее по списку: абдуценс, фациалис, кохлиарис, глоссофарингеус, вагус, акцессориус, хипоглоссус…».

О, ночное царство вагуса! И какой только нерв у нее не «блуждал», когда она, Сана, вместо того чтобы думать о предмете, думала о предмете смешной своей, как ей теперь кажется, любви! Прошлый век, прошлый век… К тому же N, как ни крути, ампутировать-таки удалось, причем с минимумом осложнений: если что и осталось, так это фантомные боли, и где теперь N, Сане нет ровным счетом никакого дела: рука в руке – о, почти сентиментально, если б не так жестко – руки не увидать… Впрочем, чего это она! К делу: итак, в наличии ядро с папашиным наследством. Акросома, позволяющая живчику проникнуть в оболочки мамашиной яйцеклетки. Митохондрии и спиральные нити в шейке и теле: все для совершения нехитрых – зато каких быстрых! – движений. Влагалище терпит живчик не более двух с половиной часов, шейка матки – чуть более сорока восьми. Живчик движется против течения – о, хитрый лис: вперед и вверх, до встречи с яйцеклеткой! Скорость три миллиметра в минуту, вот вам и детки в клетке. «Цу кикн цу дем тухес»[22], – говорила чья-то еврейская бабушка, а Сана возьми да запиши.

Она идет от Болотной к Лаврушинскому: плохо сбитые планы, весь день наперекосяк. Нужно перекантоваться, всего-то несколько часов. Ок, ок, ваша взяла. С другой стороны, когда еще окажешься в Третьяковке? Сколько Сана не была там – семь лет, девять? Топ-топ: в каком году, в каком чаду привели ее сюда впервые?

Они с матерью долго стоят перед «Автопортретом» Серебряковой: плутовские – и вместе с тем немного печальные – глаза, летящие брови, мягкие, для стихов и поцелуев созданные губы, чувственный поворот головы, роскошные волосы, оголенное плечо… «Стиль модерн. Помнишь, читали?» – Сана угукает, завороженно разглядывая будущее свое отражение. – «Она словно играет, чувствуешь? Оцени, кстати, симметрию: как все спокойно, уравновешенно… А помнишь картины Валентина Серова? Мы только что видели… ну-ка, скажи, что именно мы видели». – «Персики видели. Девочку с персиками…» – «Это дочь Мамонтова. Помнишь, кто такие меценаты?» – Сана снова угукает, но мать не отстает: «Кто такие меценаты? Помнишь, как звали Мамонтова? Чем он занимался?» – «У него денег много было, он картины скупал у бедных художников…» – Мать качает головой: «Серов, который написал дочь Саввы Ивановича, сказал об автопортрете Серебряковой… да ты художницу-то запомнила?» – «Угу…» – У Саны устали ноги, она хочет пить, но мать, усевшись на фирменного конька-гробунка (вложить в ребенка все свои знания, всю душу, о…), не останавливается: «Серов сказал, что ”Автопортрет у зеркала – очень милая, свежая вещь». – «Ну и ладно». – «Как это – ладно?» – брови матери ползут вверх: ей и в голову не приходит, что меньше чем через двадцать лет огневолосое ее чадо станет едва ли не копией брюнетки, с поры расцвета которой (автопортрет датирован 1909-м) не пройдет и века… Пропуская мимо ушей высоко!художественный треп, Сана, переходя из зала в зал, думает о том лишь, что завтра, в школке (как, впрочем, и послезавтра, и после-после… да неужели всегда? сейчас, того и гляди, разревется) снова начнется травля: «Ры-жа-я! Ры-жа-я! Ры-жа-я – бес-сты-жа-я!» – возможно, детство Саны, как и многих других фосфоресцирующих ворон, закончилось первого сентября.


О, накрахмаленная удавка воротничка-стойки («И ничего он не давит, не притворяйся!») и кусачего («Да оно совсем не колется! И не выдумывай!») форменного платья – унылого, темно-коричневого («Зимой и летом одним цветом ЧТО? – школьная форма, Ёлочка!»)… Самым же неприятным кажется Сане напяленный («Что значит напяленный? На перемене нахваталась?») на арестантскую робу – минус десять лет жизни – фартук, словно бы приказывающий СИДЕТЬ! маленькой самочке… Но Сана не хочет, не хочет на место, не хочет фартука, особенно – белого, подразумевающего появление в школке на час раньше, где: «Кто дежУрные? – Мы дежУрные – Самые дежУрные – Лучшие дежУр-нЫ-Е…», а потом весь день: «Жиртрест-мясокомбинат, жиртрест-мясокомбинат!» – худо, худо Мите Копейкину, что там Санины ссадины – цветочки! Его дед после уроков встречает, чтоб пионеры часом почки-то не отбили… Особенно достается эндокринному от Кащейки. Когда ее словечки переходят, по мнению Саны, Митин болевой порог, она подхватывает свой ранец, и… олэй! Дубасить друг друга без синяков, почти профессионально – взрослые не должны ничего знать: первое условие.


Первый раз ей задрали подол форменного платья в третьем классе: на перемене, в шутку. Потом оказалось, что на урок, то есть до кабинета, нужно в прямом смысле дойти: дойти сквозь «коридор в коридоре» – через природу животную к природе неживотной; добраться – доползти? долететь до смерти? – туда, где над черной доской, устрашающе поблескивающей от сладкой воды (сахар приносят по очереди, у классной график), зависли портреты обоих Ильичей (аббревиатурка БЛ) да вырезанная криворукой училкой ватманская полоска, напоминающая павшим духом: «Учеба – наш главный труд!»

…итак, Сана, твой выход: пространство между пунктами А и В оккупировано врагами, на подоконниках – С – зрители: сочувствующие и равнодушные. Чтобы преодолеть расстояние от А до В, нужно всего лишь просочиться сквозь строй добежавших живчиков, выбравших, против кого они будут дружить (много позже, мутируя в пресловутый офисный планктон, эти ребята продолжат скучные свои игры, переведя их в разряд корповойн низшего пошиба).

Поначалу Сана отступает, но вовремя останавливается, понимая: хоть раз дашь слабину – пощады не жди. Впрочем, не следует ждать ее, и не капитулируя: направо пойдешь – себя потеряешь, налево… Сана отчетливо слышит барабанную дробь, хотя прекрасно знает, что никаких барабанов здесь нет и быть не может, и вдруг ловит себя на том, что все это с ней уже было – отчасти дежавю, но лишь от части. Да-да, т а к она уже шла, шла, гордо подняв голову, сквозь «коридор в коридоре», шла с такими же, как и она, отступниками, выступившими против Системки, с которой, как выяснится после расстрела (голубейшее небо, наст, скрипящий под босыми ногами, пронизывающий до костей страх – да не до костей, чего там! до штанов мокрых!), не нужно бороться: единственно верный способ – не замечать, не подпитывать, перехитрить Чудище Обло, бесстрастным соглядатаем стать.


Пространство, в котором находится оболочка Саны, меняется прямо пропорционально изменению излучаемых ею мыслей – дважды два: что потопали, то и полопали – только вот в школках этому не учат, потому и идет с Цинциннатом по коридору, освистанная: непрозрачна. Кащейка рычит: «А-ту ее! Чо, маленькие? А-ту!» – и несется во всю прыть на Сану, которой уже подставляют подножку: и еще, еще… Просвечивай, как мы – ты такая же, как мы, ясна-а? – или сдохни! «Ры-жа-я, ры-жа-я, ры-жа-я – бес-сты-жа-я!» Сана падает, поднимается, встает, падает, поднимается, встает, падает, поднимается – и вдруг замирает. Чернь, требуя компенсаторных слез, затихает, Кащейка шипит: «Чо! Да чо она, ваще, в натуре!» – и вот Сане задирают подол, снова и снова, она даже не успевает его одернуть; но самое гнусное то, что Митя – «жиртрест-мясокомбинат» Митя Копейкин – не на ее стороне. И ладно, ладно б, на худой конец, был он просто наблюдателем – ан нет: и он, и он тоже над ней смеется…

Сана вжимается в батарею, словно затравленный зверек – в прутья клетки, и, сосредоточившись, закрывает глаза, чтобы уже через секунду прыгнуть в самую гущу охотничков. Она не знает, откуда в ней столько ярости – знает лишь, что никому не позволит над собой издеваться: да пусть ее лучше тысячу раз убьют, чем унизят. «И откуда в таком маленьком ребенке столько злости? – разведет руками классная (ярко-розовый, местами облупившийся, лак на ногтях, тусклые кольца на толстых пальцах). – Я думала, она кого-нибудь покалечит! Вы не хотите посоветоваться с психиатром?». Мать нервно улыбнется: «У нас нормальная семья» – пощечина, впрочем, долго горит на щеке Саны: «Ты мне можешь сказать, что на самом деле происходит?» Сана сопит: как такое расскажешь?..

Травля продолжается несколько месяцев: сражается Сана отменно – что ж, у каждого своя война – и, пожалуй, даже входит во вкус. Она радостно разбивает врагам носы, а потому синяки на худосочном ее тельце цветут пышным цветом; лишается и целого зуба, но горюет по незначительному сему поводу недолго. Когда же Сана ломает руку самой Кащейке, от нее, наконец, отстают. С легким сердцем перечитывает она в первый спокойный вечер любимого Капитана Коко[23]: «Я живу в солнечной квартире. На моем столе груда бумаг и глубокая чернильница. Я макаю в чернильницу перо, беру лист бумаги и все время пишу. Пишу с утра до вечера. Такая уж у меня работа». Входит отец: его всегда интересовало, что читает – и читает ли вообще – дочь: такая уж у него работа. Пробежавшись по первому абзацу, он откладывает книгу, потом открывает другую, лежащую рядом, и бормочет: «Я живу на даче в Переделкине. Это недалеко от Москвы. Вместе со мною живет крохотный лилипут, мальчик с пальчик» – и неожиданно приходит в бешенство: «Один, понимаешь, в Переделкине, другой – в солнечной квартире… А я?.. Тут, с вами?..»

[ «сады земных наслаждений»]

Спустя годы, когда квартира – пусть не солнечная, пусть не слишком красивая, но все же своя, на Куусинена – пойдет за чудовищные сестрицыны должки, после чего у Соньши и поедет крыша (ЧП «Шеломова», смеяться после: «лопата», «разборки», «бабло», «тюрьма», «замочат»), Сана, обреченно упаковывающая книги, наткнется на рассохшийся томик и обнаружит гербарий. Начало восьмидесятых?.. Семидесятые?.. Сколько он пролежал здесь, этот вот лист дуба, к которому и прикоснуться-то страшно, не дай бог, рассыплется? А вон тот, вишневый?.. И клены, клены, конечно – золотистые, оранжевые, зеленовато-коричневые, бордовые, красные: дар напрасный, дар случайный[24] Каждую осень собирала Сана с отцом разноцветные букеты: тут и там стояли они, на кухне и в гостиной, в коридоре и спальне, в вазах настольных и напольных… Если уткнуться носом в страницу, знает Сана, можно успеть на машинку времени.


Вещи, ве-щи, будь они неладны… Обезумевшая мать тряслась больше всего за ф-но; Сана же, оказавшись в полупустой, будто б еще в своей комнатке, встала на крутящийся стул да и потянулась интуитивно к верхним полкам. Детские книжки, ее книжки… Как могла забыть?.. Это ведь то, без чего живешь вполсилы, понарошку, зная, что лишился незримой, но от того не менее мощной, поддержки, явленной самим их присутствием в одном с тобой пространстве – и вовсе не потому, что в детстве ты был якобы счастлив: нет-нет… Сана никогда, за исключением редких моментов, не была счастлива – да и что такое счастье? Вот вспышки… пронзительные его лучи – поначалу ласкающие, а потом неизбежно опаляющие все ту же шкурку, – да, пожалуй… Но и только.


Когда ей впервые стало скучно с людьми? Сана спасалась от них (особенно нудными казались, разумеется, «взрослые» разговоры), зарываясь в буквы, благо читать научилась рано – и не по букварю: нелепая эта штуковина сразу вызвала у нее резкое отторжение, спровоцировавшее не менее резкое раздражение учительницы первой. «Какая разница, что ты умеешь? А другие вот не умеют, и что – глупей тебя? Будь как все, Шеломова: все по слогам – и ты, все медленно – и ты, все хором – и ты: выделяться права не имеешь. Ты понимаешь, как много для тебя страна сделала и во сколько ты государству обходишься? А чем обязана родной партии и Леониду Ильичу лично – знаешь?..» Сана не ведала, чем обязана Леониду Ильичу лично и что сделала для нее родная партия (про раскулаченного, расстрелянного красными прадеда по материнской линии, как, впрочем, и про сгинувшую на лесоповале – едва ли, увы, не «штамп», но так ведь оно и было – красавицу-прабабку по отцовской, она о ту пору слыхом не слыхивала), а еще – и это было самое главное – не могла «как все»: не могла и только потом уж не хотела. «Да она не просто хочет, чтоб я как все стала – она хочет, чтоб я хуже себя самой стала!» – отец после подобных словоизлияний смурнел и кашлял, а мать играла в ту нелепую, но вовсе не безобидную игру, правила которой узнала от своей матери, а та – от своей: «Ну и читай себе медленней: обмани, схитри…» – «Но если я читаю быстро, я что – плохая поэтому?» – Сана едва не плакала.


Она снимает с полки первый попавшийся томик – вот он, лесковский «Левша» с рисунками Кукрыниксов: «Детлит», год тысяча девятьсот семьдесят пятый, – и почти забывает о переезде – точнее, важность его сжимается до размеров спичечной коробки, а по сему… Вот раскладушка «Маша и Медведь» с рисунками Конашевича – год тысяча девятьсот семьдесят первый… Вот трогательные, лучшие в мире, «Сказки» Андерсена, а за ними – великолепно изданные – Шарля Перро: красно-бордовый фон, чей-то принц на белом коне, черные ветви деревьев… «Уж каких только обетов они не давали, ездили и на богомолье и на целебные воды – все было напрасно…» – Сана вдруг вспоминает, что в детстве невероятно узкое и соленое богомолье казалось непереводимым… Вот лагинский «Старик Хоттабыч»: год тысяча девятьсот семидесятый – привет Вольке Костылькову, Жене Богораду и, ха, всем индийским слонам! Даже «Анечка-Невеличка и Соломенный Гумберт»[25] есть – возможно, именно пивоваровские рисунки сыграли не последнюю роль в том, что Сана легко, до школки еще, восприняла Босха. От альбома с репродукциями ее оттаскивали едва ли не за уши: ох, как не хотелось расставаться с мелованной бумагой, тем более что ни люди, ни чудища не вызвали в душе и малой толики страха, а «Сады земных наслаждений» по-настоящему восхитили. Христос между Адамом и Евой на левой створке триптиха, странненький рай – с огромными, больше человека, птицами да кавалькадами людей, животных и всевозможными страшилищами – на центральной части. Более же всего изумило Сану то, что в аду души грешников – она, конечно, не понимала еще, что это души – пытают на арфе, лютне и органиструме: «Венера покровительствует музыкантам и музыке, – объяснял отец. – Но люди плохо себя вели, и поэтому несут наказание». – «А меня… меня – что, тоже будут так мучить… за фоно?» – Сана подняла на него блестящие от слез глаза. – «Почему, глупая? Ты разве собираешься убить кого-нибудь? Или стать пьяницей? Или, может, хочешь ходить при всех голышом?..» – «Нет-нет, – Сана вытерла щеки кулачком. – Нет-нет, но…». Но: здоровенный ОГИЗовский том Пушкина, год издания тысяча девятьсот сорок шесто-ой – не хнычь, Сана, не хнычь, а злосчастный-то альбомчик – для учащихся пианистов – не тронь. Пошел Ясь на лужок – до-до-соль, ля-ля-соль, – накосил муравушки стожок, сцуко.


Маленький зеленый блокнот падает на пол. «Запись событий, концертов и др. всё моё» – узнает Сана детский свой почерк, и сама не замечает, как, переворачивая пожелтевшие листы, переносится в тот самый семьдесят неважный год, когда ее впервые привели в консерваторию: бархатная черная юбка, кусачий, под горло, свитер, ненавистный шелковый бант… «В программе произведения Грига, Чайковского, Шопена. Исполняет Дмитрий Башкиров»: а почерк-то, почерк!.. Крупные печатные буквы, переходящие в прописные, напоминают диковинных насекомых: Большой театр, «Лебединое озеро», «Дон Кихот», «Травиата», «Пиковая дама», «Иоланта», «Жизель», «Ромео и Джульетта»… Ремарки неуклюже забавны: «Впечатленье среднее. У некоторых мужьчин хриплые голоса, два раза хор пел то обгоняя оркестр то задерживался», «Оч. хорошо сыграл Базилио и его дочь…», «Не успели купить програмку, попросили с верхнего ряда», «Когда шла домой сказала папе, что опера мне будет снится», «…нна заключительный концерт не пошли, смотрели кино, первую серию тасс уполномочен заявить: оч. интересный!». Сана усмехнулась, перевернув несколько страничек, – так и перескочила через год: «Сегодня воскресенье, ходили с папой на филательстическую выставку польсских марок. Помимо польсских марок были еще письма с фронта и конверты. Но главное письма королей! Было письмо одной королевы из 16-го или 17-го века. Она правила государством сама. Еще письмо какого-то короля из 15 века, военначальника. Марки посвящены Ленину, Крупской, Калинину и т. д., искусству, флоре-фауне, животному миру и другим темам. Мы купили альбом для марок и марки. Выставка очень понравилас»… Да-да, все так и было – оказывается, Сана помнит чуть ли не почерк той самой королевы, которая «правила государством сама»: картинка всплывает перед глазами до того отчетливо, что становится даже немного страшно, – а вот и отец, как всегда, подтянутый, как всегда, безупречно выбритый: привет, papa… – Можно завтра поболеть? В школе тощища… – Подралась? – Не только. Знаешь, кажется… даже не знаю, как и сказать-то… – Скажи как есть. – Ну, когда… когда я утром в школу-то иду, я еще немножко умная, а когда возвращаюсь… в общем, возвращаюсь уже дура дурой! – Почему? Там же дают какие-никакие знания… (отец отводит глаза). – Знания, может, какие-никакие и дают, да только потом все, что дали, отбирают… – С этого момента поподробней… – А ты на собраниях был? Знаешь, о чем там говорят? Классная живьем сожрать готова… Она ведь только тех терпит, кто пресмыкается, а над остальными издевается. Да ладно б оценками! Она унижает, она постоянно твердит, какие мы все ничтожества, бараны бестолковые, свиньи и… – Я, Сана, – кашляет в кулак отец, – бывал не только на таких собраниях… и скажу тебе честно, как взрослой: если не преодолеешь отвращение, если не научишься смотреть на мир сквозь пальцы, ничем хорошим это не кончится. – Вот еще! – Вспомни лучше Королевство кривых зеркал. А теперь представь, что именно там мы и находимся. Представила? – Странно. Зачем?.. – А затем, головушка, чтобы хоть в безопасном месте иметь нормальное отражение. – Чего? Как-то ты говоришь путанно… – Да просто все, Саночка, просто! Все, что есть в человеке хорошего, в этом кривом зеркале плохим кажется – и наоборот. Понимаешь? И школка твоя – такое же кривое зеркало. Но другого нет. Пока нет. Ты просто старайся не отражаться в нем: и молчи. Молчать ведь не значит не думать. Размышляй, о чем хочешь – никто не узнает. Игра такая… – Но папа… – Без но. Если поверишь отражению в кривом зеркале, пиши-пропало. Вся жизнь тогда пропала.


Стоит лишь отпустить себя, и прошлое, кажущееся теперь туманным, расплывчатым, будто не существующим (словно это не ты, а кто-то другой, чужой, носил бежевое пальто в крапинку, словно не тебя, а подкидыша – вот он, архетип двойной матери, пусть и не сразу уловимый – заставляли надевать ужасные темно-коричневые рейтузы с начесом), оживает – может, Сана всю жизнь только и делала, что верила отражениям кривых зеркал? Не потому ли пишет теперь пропало (на стекле, на стекле, на запотевшем стекле), не потому ли кажется ей, ни живой ни мертвой, что окружают ее покойники?.. «Все сорванные цветы – трупики»: где она это прочитала, где, почему ничего не помнит – почему все эти годы слились в одно пятно? Бегом, Сана, пока живехонька: прыг-скок, из камеры в камеру, всего-то четыре! – «Были с отцом в настоящей костюмерной. Она немного грязная, а костюмы какие то старые… Но вобщем интересно, только пока от Пушки дошли до театра, замерзла» – да-да, ежится Сана, костюмы старые, а холодно до сих пор: какой-то озноб внутри – вечность если не Кая, то чья? А листочки, листочки-то выпадают: приклеить бы… «Смотрела спектакль для взрослых, отец провел: «Новоселье в старом доме». Блокада – это страшно. Поеду ли я когда-нибудь в Ленинград? И с кем?.. А второе действие уже после войны, в 56-м…» – «Сегодня были на «Жестоких играх», тоже взрослый спектакль. Последний день каникул, вот это точно жестоко… ненавижу школу. Ненавижу учителей. Ненавижу дебилов, которым только и надо, что набить брюхо или сделать гадость: не важно, зачем – главное сделать. И почему я должна ходить туда, кто-нибудь скажет или нет? Почему нельзя дома учиться? Несправедливо, неправильно! Отец говорит, работать от звонка до звонка еще хуже – но зачем тогда взрослеть, если взрослые всё время на работе?!» – «Сегодня с мамой и Соньшей были на Цветном. «Большая фестивальная программа с участием звезд советского цирка». Ух. Сначала клоуны и жонглеры вышли. Особенно хороша танцовщица на шаре была: она делала упражнения с кольцами, вертелась, крутилась… Костюм у нее переливался, серебристый такой – мечтаю… А во втором отделении Эмиль Кио. Сверхъестесствено! Так пишется или нет? Я не была в цирке четыре года!» – а ведь не так давно они с П. забрели в тот самый цирк: нос приятно щекотнул запах опилок, смешанный с чем-то сладким. «Такое ощущение, что тебе шесть лет», – говорит Сана. «Тебе или мне?» – «Тебе. Мне. Какая разница. Пошли за мороженым» – ну и пошли-шли-шли, а потом, как водится, вдогонку уже, купили ситро да заторопились в зал. Сидели на самом верху, как дураки, по выражению Саны, глаза которой так и лучились (раскадровочка счастья!). О, ja-ja: она, конечно, про желание удовольствие-то повторить, – не понаслышке, и все же задачка не имеет решения, все продается и все покупаются: массовка – пятьсот, групповка – семьсот, эпизоды – полторы штуки, а потому: травести, артисты оригинальных жанров, клоуны, двойники, пародисты, фокусники, кукловоды, дрессировщики, пиротехники, деды-морозы и снегурочки, «сработавшиеся пары и одиночные представители»… Вернуться – но куда? В какой именно цирк – тот, детский, с чудесами Кио, или недавний, «взрослый», ностальгично-понарошный, с чудом присутствия П.? Этого Сана не знала, зато знала наверняка, что именно стоит за улыбками цирковых да «па» выдрессированных собачек, и не только, не только, – потому и хотелось сначала плакать, а потом сразу бежать из балагана – со всех ног! (во все глаза?)… Вот тебе и раскадровочка, думала она, показали чудо – и отобрали тут же, слизнули, будто и не существовало его вовсе, «а счастье было так возможно, так близко», ам! – и нет: а ведь Плохиш в глубине души меня боится, догадалась Сана. Глупо, глупо все как! Он ведь только тень, копия… «Сегодня с мамой и Соньшей слушали оперетту Кальмана «Графиня Марица». Она повествует о любви…» – Сана усмехается: ну да, ну да, повествует о любви; если же чувство измеряется выглаженными рубашками… Помнится, Сана развела тогда руки, а П. спросил: «Что ж, если б мы жили вместе, ты никогда не гладила бы мои вещи? – Не гладила б, – покачала головой Сана. – Почему ты спрашиваешь? – Потому что моя ж.…», тчк.


Дальше совсем уж тошно, а потому: страничка-страничка, унеси меня в дальние земли – за глубокие реки, за дремучие леса, за высокие горы, преврати в птицу – вознеси в небо, преврати в рыбу – в море выпусти! Упс: «В моей жизни произошло очень важное событие. В 1985 году, с 26 июля по 3 августа, прошел 12-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Это все я пишу после закрытия. На разных площадках выступали люди, говорили… Столько всего! И цирк. И балет. И танцы, и песни, и спортивные упражнения, а в конце салют! Навсегда запомню…». Навсегда?.. Сана удивленно поднимает брови: эк распекло девчушку! Чем дышала она в прошлом веке, что чувствовала? Знала ли, что, прожив полжизни, не из праздного любопытства начнет интересоваться способами самовольной отлучки? – «Умер артист В. Везде в программках обвела его черной рамкой. Отец сказал, что он пришел на репетицию, упал и всё. Еще сказал, что В. был замечательный человек и таллантливый актер, что, если вместе, большая редкость» – …дальше, дальше! – «Жуткая стужа. Купили билеты на «Парафраз». Они все теперь будут и за границей гастролировать. Интересно, поеду ли я когда-нибудь за границу? Особенно восхищалась мама. А мне больше всего понравилась вторая часть «Болгарской симфонии». На концерте много училок из нашей музыкалки было, Ленка с Иркой, даже нянечка из раздевалки…» – «Нас с Соньшей отправили на спектакль-мюзикл «День рождения кота Леопольда»: не отвертелась. Но ничего, мыши смешные…» – «Музыка на самом деле возвышает. Мне кажется, будто я нахожусь в волшебном мире. Что я где-то на пороге, но никак не могу пройти в само чудо. Я не могу без нее. Только вот заниматься не хочу: хочу просто слушать: если б родители понимали!» – «Балеты «Барышня и хулиган» Шостаковича и «Кармен-сюита» Бизе – Щедрина. Первый создан по сценарию Маяковского, он закончился трагически – хулиган умирает, девушка плачет. Мне очень понравилось…» – не то, не то, все не то, нервничает Сана, но что, что именно она хочет найти, какие такие ответы на вопросы? – «Были на «Веселой вдове». Весь зал смеялся. Маме особенно понравился Виконт де Каскада. Эта опереттка подняла мне настроение на 90 %!» – «Вчера ходили на симфоркестр – собралась почти вся музыкалка. Мне казалось, играли нормально, а мама сказала гадость». – «1987-й. Вечер, посвященный трагической гибели Пушкина. Грустно» – «Верди, «Трубадур»: очень интересная и страшная трагедия, никогда не забуду» – «Римский-Корсаков, «Царская невеста». В исконно русском стиле. Почему все оперы – трагедии?!» – «А. Петров. Современный балет «Сотворение мира». Восхищение превосходит всё. Черт, Адам, Ева, Чертовка, Бог!» – «Даргомыжский, «Русалка». Очень захватывающая вещь. А маленькую Русалочку исполняла девчушка лет 9—10 – будущая балерина» – «Пуньи, балет «Собор Парижской богоматери»: страшный, чудовищный, грандиозный и прекрасный. Гудула, Эсмеральда, Квазимодо… Клод Флорро – «смерть»! – «Квартет имени Чюрлёниса. Отл.!» – «Концерт ЦМШ при нашей консе. Как хорошо, что я там не учусь – никогда не смогла бы заниматься по шесть часов в день. Трудолюбие – залог всего (?), но нужно ли мне это всё?..» – «Слушали с папой «Рапсодию в голубых тонах». У меня теперь любимый композитор – Гершвин…».


Записи обрываются. Сана не замечает, что ворот ее свитера давно намок – неужто синонимом словечка счастье является одно лишь прошлое – то, чего нет, то, что никогда уж не повторится? И почему почти никогда не чувствуешь счастья «здесь и сейчас», а если даже и чувствуешь, отчего оно так стремительно ускользает, куда спешит, в какие города-веси? Или ее счастье – всего лишь тщета повторить удовольствие, банальность?.. А как же с прошедшим продолженным – Ее Прошедшим Продолженным: есть ли такое время?.. Ведь если нет, ну то есть если на самом деле нет (Сана закусывает губу), тогда и не важно все – это так же верно, как и то, что Бибигон свалился с Луны, Ундина превратилась в ручей, Черная курица подарила Алеше волшебное зернышко, а Нильс, с виду мальчик как мальчик, путешествовал с дикими гусями.

[Jesus в ассортименте]

Сана переходит из зала в зал и думает, будто окончательно потеряла то, что называют чувствительностью к искусству: ничего-то ее не трогает, ничто не задевает – ни княжна Т., ни брак неравный. И вот она – скорей по привычке, нежели по велению сердца (анахронизм) – шлепает к Иванову. Народ, как и в прошлом веке, оккупирует «Явление…» (амбре богословско-интеллектуальных испражнений усиливает пафос), а вот перед крыжовничными диапроекторами Саны всплывают иные, вполне отчетливые, картинки.

Чей-нибудь умок вполне мог бы обозвать их синонимичными: «Jesus в ассортименте, 1200 р.» – фигурка с наклеенным на голову Спасителя ценником, в переходе на проспекте Мира, и тут же, рядом с подземельем, на заборе: «Иисус любит вас!» – но странною любовью, la-la, напевает Сана, неискренне поругивая себя за нехорошие (где б взять хорошие?) мысли – вот и вся laterna magica[26], la-la, спектакля не будет, нас всех тошнит[27], la-la: напрасно, господа, вы сели у входа в пещеру, напрасно рассматриваете дальнюю ее стену – пляшущих теней не существует[28]… А вот что Сану еще цепляет, так это глаза: «Кружевница», «Портрет Арсения Тропинина, сына художника», а еще… «Сана, запомни: 1823-й». – «Зачем?» – «Как зачем? Он написал «Кружевницу»! Смотри…» – кажется, будто их с матерью приковали к тринадцатому залу: кажется, будто они, истуканы, никогда уже не сдвинутся с места… А ведь хотела лишь скоротать время! Нет-нет, так просто от этого не отделаться – не таскай ее мать, впрочем, сызмальства по «храмам искусств», Сана сама бы в них эмигрировала: родившись в тысяча девятьсот семьдесят неважном, свободы выбора лишаешься во многом автоматически, i tol’ko iskusstvo, чо-о-о-орт!..

Сана долго стоит у натюрмортов: да разве можно ими не залюбоваться, мыслимо ли?.. А вот и Аполлон с Гиацинтом и Кипарисом, черт-те чем занимающиеся[29], а вот и литость, литость – твоя, детка, литость[30], собственной персоной: nu-nu, privet, kak pozshivaesh?.. Может, отправить тебе sms?.. Сана кружит по залам, тщетно пытаясь успокоиться, однако портрет Ермоловой, в который она чуть было не врезалась, вводит в окончательный ступор. Сана резко притормаживает и видит прямо перед собой не знаменитую дочь суфлера, но обычную женщину, старую и уставшую, чье строгое платье скрывает грудь второй свежести, а та, в свою очередь, – нетерпение бывшего в употреблении (Sale Господень) сердца. Сана наблюдает за тем, как Марья Николавна – голая, растрепанная – сходит с картины и, грозя пальцем, три раза обходит незваную гостью. «Ты сперматозоид, просто добежавший сперматозоид: один из… – шепчет Сана, стараясь не смотреть на тело second hand. – У тебя тоже, тоже ведь головка крошечная была… и шейка с тельцем… шейка с тельцем чуть подлинней… а еще хвост – куда ж без хвоста? – хвост с ниточкой: он-то и нес… И я тоже, тоже сгусток такой же: то ли хлоркой пахнущий, то ли каштанами… тот еще живчик, как и они все… Вперед и вверх до встречи с яйцеклеткой, скорость три миллиметра в минуту – вот и готов одноклеточный… А ведь четко sosтряпано: минута-другая неземного (смех в зале) блаженства – и вот уж живчики оккупируют некий мешок, чья «перистальтика» скорехонько выносит их известно куда: впрочем, не более сотни – и это из ста миллионов… Помнишь, Плохиш, как бежали? А потом все рассеялось, оболочка яйца взорвалась, и мы попали Туда, а Там прицепились от нечего делать (а что еще было делать?) к стенке – вот они, полмиллиметра живой жизни (слизь, нечистоты…), вечный опыт in vivo, – вот и вся эмиграция с Неба на Землю: я вышла замуж в январе[31] нуль-транспортировочка[32], толпились гости во дворе, лингам-йони-йони-лингам, сцуньхуйвчайвыньцсухим – тут и сказке конец: по ногам текло, в рот капало – и долго колокол гудел в той церкви на горе: джазуха! Белая вязкая жидкость, которую проглатывает Сана, пахнет каштанами.

Глубоко оскорбленная такого рода действиями, Марья Николавна спешно поднимает ногу, чтобы шагнуть за раму, и убирается восвояси, где долго причесывается, одевается и снова встает в позу. Сана же садится в очередной раз на фирменного конька-гробунка: вот если кто-то, думает она, решит, к примеру, нажать на Del., иначе говоря, захочет по каким-то причинам уйти пораньше, слинять, его даже Там (хотя, почему «даже», а не «тем более»?) не оставят в покое: занебеснутые гурки претендуют на эксклюзивное право забивать подопытных собственнокрыльно… Если же «ущербная», готовая к развитию лишь потенциально – по умолчанию, разумеется, Их Операционных Систем, напрочь лишенных бинарной (она же человечья) логики, – био-car[33] доведет до логического конца игру «Я сам!», начинающуюся обычно с кризиса трехлетки и не заканчивающуюся, о чем по обыкновению забывают, никогда, ее, био-car, тут же (дабы не храпела всю ночь и не зевала весь день[34]) поставят на место (поток) – оппаньки, свобода воли и выбора: «Свобода – это возможность сказать, что дважды два – четыре»[35], не так ли, Смит? Но если тебе не принадлежат даже собственные мысли, что же тогда твое?.. Да есть ли оно вообще, существует ли?.. Редкий гений находит Источник в заветном ларчике бессознательного, – но у простого-то смертного ничего своего нет, la-la, у простого-то смертного ничего своего нет и быть не может, la-la, поет Сана, la-la, – и, выходя на улицу (избыток азота в воздухе), подставляет лицо снегу: чересчур.

Чересчур хороша.


Вот и с П. в снег познакомились – точнее, их банально (ли?) друг с другом столкнули, сшибли, чтоб уж наверняка (наверняка – что?). «А откуда, думаете, это вот «заткнуть рот рублем» пошло?» (доставая бумажник, чтобы расплатиться с таксистом). – «О чем вы?..» – «О том, что рубль в древности заклепку означал, и только в четырнадцатом веке, став, как сказали бы сейчас, единицей ценности, начал с…» – «Зачем вы об этом говорите?» – «Хочу показаться умным…» – «Считайте, что показались». – «Креститесь». – «Я соврала». – «Слово не воробей». – «Кто вы?» – «А вы?..».

Сана влюбилась – есть и такое словечко – в ту зиму, как иногда пишут, до беспамятства. Потеряла голову. Ей «снесло башню». «Сорвало крышу». Что там еще бывает? (Автор в растерянности разводит руками – он/а не хотел/а, действительно не хотел/а). Это потом уже, после их цирка, вспомнится «Трапеция»[36]: ну а пока… Пока ресницы его в снегу (и почему Сана не снежинка? так бы и растаяла: пусть короткометражка, пусть однодневка – какая разница!), пока бирюза глаз его лучится, она, Сана, готова слушать и слышать – слышать даже то, что он, видите ли, окольцован. «А я вот раскольцевалась». – «Почему?» – повиснет в воздухе, когда после поцелуя (живи, Сана, живи: в конце концов, это просто слюни) они перейдут, наконец, на ты. – «А разлюбила…» – «И только?..» – «А мало?..»


Ни к одному человеку не испытывала она такой нежности, ни к кому другому не влекло ее с такой яростью – и никого больше не желала она так сильно и одновременно невинно. П. тоже тянуло к Сане – только иначе: жестче, резче – и как-то легче; сомнительное преимущество, всегда дающее, впрочем, игроку довольно скучные в своей предсказуемости дополнительные очки… Спугнуть странную дружбу тем, что называется скучным словечком «постель»? Алхимия молчания! Сана изнемогала, текла, плавилась – и это-то было хуже всего.

Они довольно долго встречались (мыльная опера, кабы не наяву), в один же из вечеров крепко выпили – тогда-то и свершилось «грехопадение», тогда-то Сана и проидеализировала П., отделив созданный воображением образ от реального человека, – да, собственно, без идеализации количество смешных любовей быстро сошло б на нет, что nature, привыкшей от случки к случке плодиться да размножаться, невыгодно: дважды два… Однако Сана плодиться и размножаться не намеревалась. Выбравшись E2-живой из капкана тихой семейной жизни, она не ведала еще о любви безусловной, восхищении без поклонения и зуда обладания другим человеком, а потому принимала за нее страсть, тепло или желание чувствовать себя защищенной: всегда благодаря кому-то, всегда за чей-то, если рассудить, счет, что, как она сама вскоре поймет, не столь грустно, сколь глупо.


Люблю, сказала мышка Мауси проходящему мимо Котауси, выучившему, как тот попугай, одно лишь НЕТ – вжик-вжик-вжик, и снова ты мужик: шестеренка, изобретенная в античности, «Мы танцуем с тобою наш последний медляк: я танцую хреново, ты танцуешь никак…» – «Не понял, прости?..».

[привет от Уинстона Смита]

Поначалу она думала о П. непрестанно, чем, наверное, вызывала невольное возмущение личного его пространства – пространства, в котором Сане отведена была почетная, но невероятно унылая friend-койка. Что же касается всех этих шуточек на тему «дружеского секса» да укропа королевы Анны, пороха с верблюжьей слюной, живых головастиков, железной ржавчины, акации, ивового листа да кипяченной в масле ртути (или так: «При составлении брачного контракта солдат Джейн потребовала от солдата Джонни включить в список такой пункт, как прерванный половой акт»), то нельзя сказать, будто все они остались за кадром и совсем уж не давили на психику. О, распоротое равновесие, которое хранила она в сердце своем, словно хрустальный шарик, боясь разбить!.. Как мечтала Сана остановить стрелку секундную – и как быстро передвигалась даже часовая! Нет-нет: она, разумеется, не думала ни о бабочках из марципана и мастики, ни о пошленькой лебединой паре на дурацком свадебном торте, ни о «крепком жизнеспособном приплоде» – все это в прошлом, развод плюс один, повторяться нет смысла; был у невесты когда-то – а странное ведь словечко невеста – и «букет-паук», от плотной середины которого расходились в разные стороны изящные линии; было и путешествие к самому красному морю – пирамиды, верблюды, арабы, теряющие при виде белой ledi рассудок: что с того?..

П. был близок, как никто – и одновременно недосягаем: вот Сана и захлопнулась, будто шкатулка музыкальная, вот и проглотила ключик, дверь волшебную анимы – отпирающий, а потому мелодия небесная не прозвучала, а потому балерина, появляющаяся на серебристой поверхности игрушечного рояля, уснула и уже не показывалась…

Как банально, как пошло, морщилась Сана: роман – если ЭТО можно, конечно, назвать романом, – с тем, кто использует в качестве тяглового и пахотного животного более чем ординарное существо по кличке жена и ничего (скука какая!) менять не собирается? Просыпаться и засыпать в одной постели, вот, собственно, и все, Сана: такова, на самом деле, твоя «банальщина», такова «пошлость» – не ты ли призналась себе в этом, потягивая в «Квартире 44» жидкость счастья?.. На тебя с любопытством посматривают, но ты, конечно же, никого не замечаешь – ты привычно иронизируешь и, подзывая официанта, барабанишь по столу пальчиками: «Вели, государь, мне дать из своей государевой аптеки водок».


Много позже тот, кого науки любовной ради исследовала Сана едва ли не под микроскопом, скажет: кажется, я мешаю тебе, и она кивнет – разумеется, мешаешь. Да, она задыхается, ей словно жгут на горло наложили… И улицы, и деревья, и люди, и звери, и монастырь этот – все мертвое, мертвое: мертва и она, Сана, и звонок П. не в кассу, звонок П. не имеет значения, потому как задачка не имеет решения – что на Земле, то и на Небе, да только если на Земле помоечка, если на шарике – отзвук, что ж над шариком-то?..

И – вот она, кипарисовая аллея, вот монастырские кельи, гробы у глухой стены… Сухо, зябко – да страшно, Сана, чего уж там! Звериного одиночества, тоскливым своим капюшоном тебя накрывшего, бежишь: потому ходишь вокруг да около, в храм никак не войдешь, а когда, наконец, решишься, неловкость одну и почувствуешь, а дальше… Дальше вот так: гони, гробунок, э-эй! Поди, докажи, будто не тварь дрожащая! А коли переступишь, посмеешь коли переступить, в покое все одно не оставят: в том-то и гнусь… Назад, на шарик, чтоб дурь из башки повышибить: «Да мне крышка, крышка! – кричишь ты, судорожно пытаясь остановить поток пахнущей хлоркой слизи. – Хочешь убить свободу? Позволь сперматозоидам добежать: слоган, ха-ха, слога-ан…». Значит, стремящиеся у й т и – из-за страха останутся, а не потому что не в силах закон нарушить… Купи-продай – да сделка же, сделка: как ты – так и к тебе, а возненавидеть посмеешь – так бумерангнется, мама не горюй! «Быть в позитиве» выгодно, легче легкого арифметика; главное, чтоб не до кровищи тошнило-то… Есть, правда, одна нестыковочка – ни сном ни духом Любка про бумеранг тот: страшней войны герла в кривом зеркале, страшней смерти – можно ли такой верить?… Вот и Смита прикончили, когда он поверил…


Подобно Уинстону Смиту, записывавшему в дневник сомнения насчет правильности партийного учения, записывает Сана все, что касается правильности так называемого Высшего Замысла – чаще всего тот представляется ей чудовищным: или она чего-то не понимает?.. Ок, ок – пусть ей объяснят. Пусть хоть кто-нибудь, раз в жизни, объяснит, что, черт возьми, происходит на самом деле: если г-н Б. предполагает, будто она схватывает на лету все Его более чем пространные намеки, все Его знаки, то Он сильно ошибается! Почему в школе – одни буквы да цифры, пять химий в институте – зачем? Для чего приходят в сны ее препараты (чаны с формалином, сборящаяся на коленках трупов кожа) – неужто именно ей, Сане, было нужно все это?..

В ней, наверное, взорвалась тогда целая вселенная. В зрачках прозвенела ярчайшая вспышка синего: в точности как глаза П. Потом все куда-то ушло, оставив лишь голубоватую, с еле заметным перламутровым оттенком, горку… Колумбарий чувств-с: Сана собрала пепел в коробочку, да и сложила в заветный ларчик: свет мой, зеркальце… «Как разорвать энергетическое кольцо? Как освободиться?» – спрашивает она звенящую пустоту и почти не удивляется глухому рефрену Смита: «Свобода – это возможность сказать, что дважды два – четыре, а ты не можешь, не можешь ничего сказать: задачка не имеет решения… Это все крысы, крысы… Эх, если б не крысы, Сана, если б не эти проклятые крысы!..».


Потом, в самый разгар изматывающих бессонниц, материализовался Володя: недавно разведенный и потому легкий, всех любящий («ja tebja obozhaju», sms). Зверюга ласковый! Главное не испугаться, искрометную легкость его принять… возможно ли? Сана лежала пластом несколько дней, а то, что в трубку кашляла, когда на работку-то звонила, так то не в счет: счет на бутылки коньячные шел («Старый Кенигсберг» – раз-и, «Старый Кенигсберг» – два-и, «Старый Кенигсберг» – три-и…), поэтому после того как алло прохрипела, для ответа на «Как жизнь?» в кармашке мозга одно лишь «Подыхаю» нашла («Старый Кенигсберг» – четыре-и…) – «Прости, что-то со связью…»: вот и славно, не хватало еще, чтоб он ее в таком состоянии…

Отражение, если б Сана удосужилась посмотреться в зеркало, впечатляло – сине-серые круги под глазами, щеки в красных пятнах, слипшиеся ресницы, опухшие веки… Оплакивала ли она себя, жалела ли себя эгоистично? Едва ли – скорее, «заливала» то, что в одиночку душе ее было никак не осилить (ниасилил, новояз двадцать первого) – или, быть может, справляла своеобразные поминки по чуду чувства, чистейшая энергия которого, как ей казалось тогда, сливалась прямиком в унитаз… «А ведь могло быть и хуже!» – слабо обнадеживал Плевако. О, как мечтала Сана утонуть в П., уткнуться носом в ёжикотуманный его затылок, а потом взять да и лизнуть, словно рождественский леденец, обманный его зрачок – да вот, кажется, войди П. сейчас, и Сана оживет, моментальная реанимация: отвратительная коньячная маска упадет на пол и разобьется… Милый волк (волк сидел на карнизе, видела Сана), коли не съешь, почему не отпустишь, не остановишь? Зачем тебе я, для чего встреч со мной ищешь, почему Саночкой называешь? Papa-papa, если б знал ты, что будет, неужто позволил бы живчикам добежать?.. И пр. и пр.: Сана причитает целый день и весь следующий («Старый Кенигсберг» – раз-и…), а на третий – под пиво – начинает различать некоторые предметы. Вот, к примеру, если доползти до ванной, то можно разглядеть на полочке такой предмет, как Britva Obiknovennaja: в пластмассовом стаканчике, la-la, убей меня нежно, дзынь-ля-ля… «Я еду!» – «Володя, нет, я заболела…»: он кладет лед на лоб Саны и целует в ложбинку шеи; рефрен сансаркиного rondo[37], конечно же, все будет хорошо. «Когда?» – спрашивает вдруг Сана с пугающей серьезностью. – «Что – когда?» – отстраняется Володя. – «Когда хорошо будет? Ты скажи, я запишу. На стенке, здесь вот… на этом самом месте. 365 палочек начерчу, и еще… еще столько же… я ведь столько палочек начертить могу, сколько нужно, – а потом вычеркивать буду… минус один мозг, минус тридцать…»

Володя касается Саны, пожалуй, даже слишком бережно – касается так, будто у нее нет кожи: да у нее и впрямь, поражается он, нет кожи! Женщина без кожи: что с ней делать теперь?..

Она вертит в руках концентрат стеклоомылителя и, читая по слогам меры предосторожности – «Не принимать внутрь, вызывает отравление», – начинает с чистого листа.

[распоротое равновесие]

Она выплыла, конечно: это называется «взять себя в руки», «поставить голову на место» – как там еще говорят? Душа отторгает чужеродную, сотканную из боли, субстанцию: вытеснение, замещение, как учили… Слова-слова, думает Сана, много-много слов, как много, целая бесконечность! Хрустальная «восьмерка» не ею изобретенного любовного велосипеда разбивается вдребезги, amen.

Итак, по пунктам: вытеснение, замещение. «Все хо-ро-шо, все оч-чень хо-ро-шо, и будет только лучше» – аффирмация; а то, что на душе саднит… что ж, ларчик-то цел: подарок П., идеальная тара для пепла (отбросы анимы, скажет потом Сана) – вот, собственно, и все.

И все?.. Неужто – все? А дальше? После «всего»?.. После пепла, пусть и нежнейшего дымчатого оттенка, пусть и пахнувшего сандалом, розмарином, бергамотом – что? А дальше, Сана, играем в доктора. «День сурка» помнишь? Надо сделать, как там… – В смысле?.. – Начало истории переписать. Как будто не было ничего… – Как это начало истории переписать? Что значит – не было ничего, если все было? Если ты сам все, что было, и спровоцировал?.. – Ты не понимаешь. Если переписать начало истории, все по-другому будет. Мы ведь не сможем, как бы я ни лю… – А ты и не любил. Никого, даже себя.

Одно время П. тщетно успокаивал ноющую совесть тем, что Сана якобы потеряла к нему интерес, как сама «призналась». Ощущал ли привкус неправды? Догадывался ли, что потерять интерес столь быстро, если речь, конечно, идет о чем-то менее расхожем, нежели виртуальный секс за утренним кофе, невозможно в принципе?.. Вероятно – да, однако принятие лжеигры, призванной хранить честь Саниного «мундира», не спасало от натянутости. Опять и снова убеждала себя Сана в том, будто потеряла голову не столько от самого П., сколько от его фоторабот: стильных, необычных, по-настоящему талантливых… Она ведь с детства болела всеми этими черно-белыми картинками, чудесным образом превращающими обыденное уж если не в сказку, то, по крайней мере, во что-то нетривиальное. Все началось, конечно, с «Советского фото» («Показывать не только кино, но и интересные для пропаганды фотографии с соответствующими надписями»![38]), ну а потом – венгерское «foto»[39], потом – чехословацкий «Revue Fotografie»[40]: кипы, кипы журналов, пылившихся теперь в чулане, – однако пустить с молотка отцовскую коллекцию не поднималась рука, и если это не пародия на якобы инцест, то что?.. Что, Сана?.. Найдешь ли словцо, в карман ли за горстью букв полезешь?.. Она отпихивает Кукловода, пытаясь освободиться от невидимых нитей, впившихся в запястья – она не знает, что в нынешнем ее состоянии подобное «освобождение» походит более всего на самоубийство: Сана все еще не готова к такого рода свободе. Впрочем, если б кто-то намекнул ей на это, она бы в лучшем случае усмехнулась – марш агрессивного бессознательного, tra-ta-ta-ta, ну а пока – пока! Это не «смертельная любовь», не «дружба» и пр. дырбулщилщина – это, на самом деле, Izvrashenie Obiknovennoe, скажет Сана П., а он пожмет неуверенно плечами и отойдет – он всегда отходит, если звонит ж. Но что, если правда?.. Если все так и есть на самом деле?.. Что, если Сана никогда не любила самого П.?.. Если мечтала, глядя на него, о ком-то выдуманном, несуществующем?.. О том, кого действительно нет на свете?.. И был разве виноват П. в том, что не оправдывал иллюзорных ее ожиданий? Был ли виноват в напускной жесткости, позволяющей не привязывать к себе Сану – почти сестру, почти сиамского своего близнеца? (Не слишком ли быстро, кстати, срослись?). И следовало ли считать «холодным» взгляд ледяного человека[41], если он, на самом деле, был от природы с’нежным?.. Они и встретились-то в январе, в снег, в снег, папочкиродные, двадцать восьмого: лишь свадьба – дурацкое словечко, дурацкое, – чужая была. Ну да, интересный персонаж, необычный, думала тогда Сана, разглядывая издали профиль, но ей-то, ей-богу, ей-то что за дело?.. Сама лишь год как раскольцевалась, от «одиночества» устать не успела: хорошо ей одной – хотя что значит одной, когда внутри так много всего?.. Потом, конечно, разглядела П., всего разглядела, с головы до пят, а не надо было: но что надо, что-о? Бежать, детка, бежать – хоть сломя голову, хоть без головы: не посмотреть, не обернуться ни разу, не ощутить губ, не коснуться ни затылка, ни подбородка: не возжелать ближнего.

Ряды событийных линз, если правильно расположить их, легко высветят в странном этом чувстве энергию, свободную – в жалкой попытке перевести ее смысл на язык людей – от социума и синтаксиса. Хотела ли Сана невозможного? Стояла ли на паперти за тем самым, чего на свете этом нет и быть не может?.. О, не нужно, только вот не нужно лечить ее – во всяком случае, заниматься этим должен уж точно не П.: надоба в нем другая – да разве дашь чувства сверх меры? Амфетамины, адреналин, опиаты – вот, detka, и все, вот и вся химия жизни: 2х2, toska und skuka! Опустит П. в йод кисточку, махнет ею по фотобумаге, из кадра сор выметет, и увидишь ты вместо пурпуров и лилий не конфеты «Василек»[42] даже, а пустыню соноранскую да холмы в чапарале: Adenostoma fasciculatus[43], Плохиш, Adenostoma fasciculatus, на вечную память, – всё кактусы, всё агавы, всё камни жертвенные, – на вечную память! Много позже Сана обнаружит оболочку свою в одном из секторов пространства вариантов[44]: вот она, в полной экипировке майя из кожи и перьев, вот ее каноэ, вот большой бубен, вокруг которого рассаживаются индейцы… Если сделать все правильно, Ча Чак[45] пощадит маис с кукурузой – значит, снова будет игра в мяч: четыре на четыре, два на два… – значит, проигравших снова свяжут и принесут в жертву, скатив по лестнице пирамиды… – значит, новые черепа увенчают колья, обрамляющие площадку для игр… О, самое время пустить кровь, тогда боги будут милостивы, а потому жена вождя уже прокалывает острым шипом язык, а он сам надрезает лингам ножом из обсидиана. Пропущенная сквозь раны агавья веревка убыстряет сброс крови – и вот уж темная жидкость капает на бумагу, которая тут же летит в костер.

Пятьдесят тысяч сердец гибнет в храмах ацтекских, один лишь Уицилопочтли[46] сжирает в год двадцать тысяч. Чудненькая мистерия, прикрывает глаза Сана и хватается за свое: последнее время сердце и впрямь подводит. Хочет ли Сана принести его в жертву? Не боится ли стать жертвой сама?.. Она еще не знает, что потом, много позже, именно сердце станет выражением воли – не ведает, что каждое движение его уподобится стройному аккорду тончайших душевных импульсов… Тогда-то и отпадет потребность в том, что называется органами размножения, – ну а персонажи, все еще напоминающие людей, будут появляться на свет из доведенных до совершенства органов речи[47]: не вери-ишь?.. И вот что еще странно: все чаще кажется Сане, будто она репетирует встречу снастоящим своим близнецом. Впрочем, после очередной вспышки она, облученная, еще несколько дней изнывает от бирюзового ее яда; бессловесное же знание, точнее, понимание того, что если не убрать цвет произвольно, то можно и головой повредиться, приходит не сразу – так, собственно, и отправляется смальта любовная в урну. Задачка, la-la, не имеет решения, а отношения с П., la-la, – названия: слова, которое могло бы их обозначить, нет ни в одном языке мира, и если Сана вдруг его обнаружит, возможно, станет легче.

[никакой Хатшепсут]

«О, дух предельной прямоты и умеренности, снизойди», – шепчет в полубреду Сана, – и дух, утомив ее ожиданием скорее для протокола (небесная канцелярия так же несовершенна, как и земная), снисходит: «Ты покинешь линейное время: покинешь, чтобы проникнуть в сакральное пространство – туда, где нет смерти…» – откуда Сана знает этот язык, кто вкладывает в нее все эти слова и смыслы? Кто показывает фильм, на пленке которого Земля и Небо кажутся одним целым – откуда такая четкость изображения?.. «Иди туда, где деревья скручены в спираль потоками энергии» – Воттоваара[48], очнулась Сана, а через несколько минут, найдя в Сети изображения тех самых скрученных деревьев, обняла монитор и, уткнувшись в него, пошлейшим образом разрыдалась: четыреста семнадцать зон недоступности, четыреста семнадцать лет недостижимости, четыреста семнадцать шагов к невозможности… Его, он, ему – а где же во всем этом она сама – оставлено ли для себя хоть немного места? «На Воттовааре в параллельные миры проходы… Восприятие искажается, грань между тем светом и этим стирается… Неподготовленный, если не туда забредет, через два года не жилец будет; местные гору за километр обходят», – скажет потом Полина, ну а пока… пока Сана видит, как синий слон – сколько лет подряд обнимала она его, плюшевого, засыпая? – кружит над горой. Пугающее, в общем, зрелище, но выбор-то невелик: бояться или идти, вот Сана и доводит страх до кипения, а когда тот выкипает, замечает, что Ганеша давным-давно гладит хоботом ее не изуродованный плодами жывой жызни, живот… «Я шла в гору за смертью, считала сейды[49], а потом увидела тебя… Зачем нашел меня на тропе, зная, что пути разойдутся? Зачем спас, понимая, что не пойдем след в след? – Сана сдирает шкурку. – Женщина без кожи: отличное фото! А кстати: если поместить в кадр элесисфакус[50]… в отдалении… Как ты считаешь?.. Без шкурки, зато с элесисфакусом, а?.. Матки он зуд унимает, а также члена мужского[51]».

Толпы, толпы людей: они наступали, надвигались, и в то же время словно бы чувствовали, что не могут пробить некую невидимую стену, делящую то, что принято называть миром, на собственно мир, мир якобы реальный, здесьисейчашный, и на его отражение, вмещающее как то самое «здесь и сейчас», так и прошлое с будущим: однако Сану-то интересовало Прошедшее Продолженное! Именно там, знала она, их с П. параллельные прямые, вопреки скучным законам трехмерности, пересекаются, причем искрящаяся точка блаженного единения не является бесконечно удаленной, напротив – она близка, ее можно потрогать, даже лизнуть: да можно самой стать этой точкой… И все же вместо вожделенного слияния Сана снова различила – сначала едва уловимые, а потом все более отчетливые – контуры чужих… Она наблюдала за хаотичным движением вязкой, словно бы слипшейся, грязно-серой массы – вот они, чудовищные войны и революции, бесполезные марши протеста и шокирующие честной планктон гей-парады, пафосные митинги и бездарные демонстрации… Впрочем, любопытство ее, смешанное с оторопью, вызванной самим фактом показа (из всех искусств для нас важнейшим является по-прежнему kino), довольно быстро сменилось разочарованием, потому как ответа на единственно волнующий вопрос не существовало ни в одном из измерений, в которые вхожа была ее душа – Сана, впрочем, догадывалась: нужно всего лишь позволить образам приходить, когда и как им вздумается… Так и увидела деревянный остров: там, в тереме, под мрачными сводами, томилась девица, и девицей этой была, конечно, она, Сана. Приметила и девочку с толстой светло-каштановой косой, девочку в серо-черном форменном платье: двадцатые?.. тридцатые?.. Помахала рукой Жанне Самари и юноше за роялем… Улыбнулась темнокожей крохе, стоявшей у апельсинового дерева… Но самыми невероятными оказались так называемые звуковые файлы: под энергиями[52] Сана совершенно отчетливо кое-что слышала – точнее, в нее как бы вкладывали некую музыкальную информацию, впечатывали, вставляли: и какая там ванна Архимеда, какое яблоко Ньютона (пыль учебников, пыль!), когда ей подарили живого – настоящего, всамделишного – Кетцалькоатля[53], когда с помощью неведомой доселе вибрации бессловесно объяснили, что бог этот – абсолютно реален, пусть и не проявлен?.. Если Он нематериален, это не значит, будто Его не существует, повторили ОНИ еще раз… Да, Кетцалькоатль есть, Кетцалькоатль точно не выдумка, потому как если Он всего лишь «миф», то тогда и притяжение разноименных зарядов – тоже, тоже фикция, и нечего тут… Ну а потом, после «пернатого змея», – кентавр: помнишь, как скакала по фессалийским горам?.. Но больше всего поразил Сану другой кадр – или, так скажем, пространственный слепок. Ролик. Она разгадала, услышала, вычислила П.: сердце бешено заколотилось – казалось, будь его, сердечная, воля, оно тотчас бы разнесло в клочья грудную клетку и, покинув телесный карцер, обрело, наконец, свободу, однако воля такого рода у него как раз отсутствовала, потому люди – что сверху, что снизу, что сбоку – и были, в большинстве своем, несчастны.

Белый офицер шел по огромной зале, уходя от той, кем являлась раньше Сана, словно бы нехотя; губы кривила вымученная улыбка, глаза же – разумеется, она узнала его по глазам – те самые, сумасшедше голубые, в радужке которых так мало пигмента, – казались грустными; полы шинели волочились по полу. Неподалеку стояла дама, то и дело нервно поправляющая шляпу: на пальце поблескивало колечко, плечи подрагивали – обернуться она не смела… Что, что в ней не так? Что, кроме колечка? Она не содержит силикатов, аминов, фосфатов, боратов, нитратов и нитритов! Не образует канцерогенных соединений! Не оказывает агрессивного воздействия! Не допускает вспенивания и образования накипи! Выдерживает умеренные ударные нагрузки от опрокидывателя вагонеток, а также от камнедробилки и выброгрохота! Она давно готова к использованию: срок годности тела ограничен лишь четырехзначным числом после длинного тире – успеешь ли в этой, старче?.. Обойдешься ли без батата? ежовой икры? морского угря? мускуса кабарги? оленьих рогов? настоя из жука-скарабея?[54]..

Поначалу казалось, будто все это – лишь плод больного воображения, однако вскоре Сана пришла к некоему пониманию происходящих в ее мозге – душе? да есть ли между ними граница и где проходит? – процессов. И все же она попытается. Попытается сформулировать. Если перестать раскачиваться, ну то есть если перестать переходить из оболочки в оболочку, оставляя ее на неких крайних, «полярных» точках (дважды два: красота – уродство, богатство – бедность, etc.), можно добраться, наконец, до – пусть условной и шаткой, пусть все еще иллюзорной – середины: маятник, качнувшись, остановит ненадолго свое движение – тут-то бы и прыгать… Но что заставляет медлить?.. Чтобы отдалить переход[55], Сана тешит себя, возможно, чисто женской иллюзией (чем, впрочем, отличается «чисто женщина», обреченная платить фертильный оброк, от «чисто мужчины», также обреченного участвовать в процессе delanija cheloveka, она так и не поняла – комикс «Найди десять отличий» не в счет): общайся они с П. на праязыке, тогда, может, и договорились бы… Предмет разговора не важен: важен лишь голос – голос и цвет глаз, по которым она, Сана, его и вычислит.

Она устало прикрывает веки и видит прямо перед собой брюнетку с голубыми глазами: «Иди ко мне, – поет она, облизывая губы. – Или боишься?» – «Зачем?..» – спрашивает Сана, отступая. – «Какая глупая! Неужто не хочешь поцеловать меня? Смотри, какие у меня губы! А шея! Дотрагивалась ли ты когда-нибудь до такой шеи?» – «Н-не было необходимости, – качает головой Сана и щурится. – Постой-ка… по-моему, мы где-то виделись…» – «Ах-ха-ха! – смеется она, оголяясь: безупречная кожа цвета слоновой кости, безупречные линии: Сана ловит себя на мысли, что с некоторых пор сторонится безупречности. – Где-то виделись!.. Ах-ха-ха! Знавала ли ты фараонов?» – «…» – «Вот мечется сердце мое туда и обратно, думая, что же скажут люди, те, что увидят памятники, мной сотворенные, спустя годы, и будут говорить о том, что я совершила… Не говори, что это похвальба, но скажи: «Как похоже это на нее, ее величество Хатшепсут, как достойно отца ее, бога Амона!»[56] – Сана отворачивается, Сана не знает, как нужно обращаться с фараоншами, вдруг они как-то по-особенному устроены? Вдруг – что верней всего – у них и сердца-то нет?.. Впрочем, долго думать не приходится: горячая волна, обрушиваясь на точку G, сбивает Сану с ног, чтобы принести к гроту из бирюзового мрамора. «Что ты делаешь? Что ты со мной делаешь?.. – стонет она, слабо пытаясь избавиться от рук Хатшепсут. – Неужто думаешь, будто тебе дозволено смеяться над чувствами? Над моими чувствами?.. Лучшими чувствами?.. Сливать их в унитаз?.. Едва ли, впрочем, у вас там были унитазы!» – «Т-с-с! – шепчет П., прикладывая палец к губам ошалевшей Саны: никакой фараонши нет и в помине: это П., П. накрывает ее, извивающуюся, как змею, своим телом. – Т-с-с!». Никаких осирических пилястров и церемониальных бородок. Никакого влагалища. Никакой Хатшепсут.

[туфли на платформе]

Сана не может больше: анализировать, наблюдать, сдерживаться – ей необходимо: чувствовать, дышать, видеть. Делать хоть что-нибудь, иначе крышка. Образ П. (да, вот теперь уже только образ, но никак не сам П., и это-то хуже всего: боль, причиненная каким-то несуществующим, вымышленным персонажем – и почему одни персонажи кругом?.. где люди?..) преследует безостановочно: еще немного в таком режиме, и сердце накроется. Если любовь приобретает формы кошмара, думает Сана, самое время сменить декорации, пусть даже для этого придется и расшибить лбом старые стены.

Вместо того чтобы раскрыть томик ибн фон К., – раскрыть потому лишь, «что именно так, пригнув голову, медвежата грызут сахар»[57], – Сана препарирует наседающих и наступающих на нее М и Ж, прокручивая перед глазами кадры виртуального теракта – или, если угодно, некоей шахматной бойни: здесь и сейчас, в шестом вагоне, несущемся по желтобилетной ее ветке в направлении центра. Куда и как, гадает Сана, пошла бы эта вот пешка, с аппетитом поглощающая мелованные[58] швайн-стори[59]? Не понимая причин возникшего вдруг дискомфорта, та морщится и, обжигаясь о взгляд Саны, отодвигается (минус одна клетка): zvёzdные баталии ферзей и «чисто королевские» игрища занимают ее куда больше собственных, предельно простых, телодвижений. А вон та б.-у.шная ладья, перемещающаяся когда-то на любое число полей что по горизонтали, что по вертикали (с одним существенным, разумеется, «но»: на ее пути не должно было стоять ни фигуры), – зрелище печальное и одновременно забавное: что сделает она, экс-фаворитка, за секунду до взрыва, о чем подумает, если успеет?.. Гетеросексуальный дуэт напротив (Ж – в чудовищном пуховике, М – в засаленном «пилоте») приторно щебечет, гомосексуальный сбоку (оба в темных очках) – хранит молчание; слоненок с синими волосами медитативно изучает разводы соли на сапогах; бабка-ёжка пересчитывает смятые червонцы – доставая их из нагрудного кармашка и методично поплевывая на указательный палец, она расправляет купюры и бережно, едва ли не с нежностью, кладет в кошелек; женоподобная тушка бьет копытцем кровиночку, теребящего ширинку: «Но я хочу писать, ма-ма, писа-а-ать!»; черная королева, поглаживающая скрипичный футляр, смотрит в пол, а стоящий рядом мужеподобный hero – на нее; стайка поддатых тинейджеров смущает супружескую чету (у каждого в руках «Сторожевая башня»[60]), отказавшуюся от нехитрого процесса спаривания во имя Его, etc. Не зря, не зря из больнички сбежала! Пять лет в зоне койко-мест строгого режима – в сущности, тот самый срок, за который можно понять, что ты не столько не хочешь никого лечить, сколько и впрямь не можешь больше. Колитные окончательно отвратили Сану от возлюбления ближнего (интересуясь, по обыкновению, движением каловых их масс, Сана спросила как-то поступившее в палату существо о стуле: «У нас на доме табуретки одне…» – далее следовало пошлейшее подмигивание, осложненное трудностями перевода. – «Как по-большому ходите?» – «Та клейкое, клейкое… и много… зеленО, зеленО оч-чень… а занюхать, та…»). Однако вовсе не физиологизмы спровоцировали уход: нет-нет, в спасении всех этих персонажей Сана не видела ровным счетом никакого смысла – фраза же, брошенная в прошлом веке выходящей из WC актрисой[61], крепко засела в мозгах. Задачей общедоступной (ортодоксальной, классической, традиционной) медицины, как Сана всегда чувствовала, являлось вовсе не избавление двуногого от страданий. О нет, цель была принципиально иной – заставить лечиться, дважды два, квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов: заставить покупать – из года в год, из жизни в жизнь, а потому лозунги, с детства вызывавшие у нее невольную усмешку («Здоровье народа – богатство страны», etc.), – ловушка, дешевый ман, силки, куда рано или поздно попадает любая дрожащая тварь. «Съешь меня, – уговаривала ее, щелкающую пультом и думающую потому, будто она «имеет право», пилюля, прикидываясь райским яблочком, – и будет тебе щастье!»: далее шли кадры, которые, как надеялась группка брайен-вошеров[62], вызовут у твари осознанное желание обладания, ведь, глотая таблетку, тварь становится счастливой автоматически, и потому получает, в комплекте с заново обретенным здоровьем, flat/cottage/car[63] энд прочие нехитрые радости, не выходящие за радиус пределов мечтаний электората.

Но как же все-таки случилось, что она, Сана, очутилась в мединституте? Неужто ради того лишь и бегала весь десятый класс к репетиторам, чтоб досадить маман, видевшей ее непременно училкой – пусть английского (восемь лет подряд занималась с ней belaja ledi, пользующаяся лучшими советскими духами «Сигнатюр» и «Елена»; особым шиком считалась привезенная из Софии «Болгарская роза»), но все равно училкой?.. На самом деле, интерес к человечьей механике разбудило роскошное издание «Салернского кодекса здоровья»[64]. Сана помнит – пустая гримерная, нервничающий отец («Постой, я сейчас… – и тут же, за дверью: – Ирма, нам нужно поговорить!..»), в общем, воздух да будет прозрачным и годным для жизни, и чистым[65] Сана долго рассматривала рисунки – шикарные гравюры из медицинских книг Возрождения: Якоб Мейденбах, 1491-й, Антон Кобергер, 1493-й… Впрочем, более всего зацепил непривычный р и т м всех этих, казавшихся волшебными, слов – он-то, если разобраться, и довел ее в свое время до ручки небезызвестного вуза: сложен любой человек из двухсот девятнадцати вместе разных костей… – что-то гипнотическое таилось во всем этом, что-то волнующее и одновременно пугающее, – а зубов у него двенадцать плюс двадцать… – однако остановиться, не читать было невозможно, и Сана, вросшая в кресло гримерки, завороженно повторяла: триста еще шестьдесят и пять кровеносных сосудов

Много позже, отсиживая так называемые лучшие годы в конторке, куда ее, как сказали бы век назад, попавшую в стесненные обстоятельства, переманили не шибко длинным рублем (должность научного редактора в медицинском журнальчике звучал бы гордо, кабы не ведомость, в которой приходилось расписываться раз в месяц), Сана нередко спрашивала себя, с кем же ей, на самом-то деле, хуже – с душами якобы живыми или все-таки бумажными: долго размышлять, впрочем, не приходилось. Статьи – или, как называли их знающие алфавит редактриски, тексты, – шли потоком на конвейер, не оставляя времени на «глупости», которые и составляют, собственно, жизнь души. Система обеспечивает управление пользователями: ее действие может распространяться на здания, районы, города и даже континенты – Большой Брат смотрит на тебя с помощью все тех же поворотных, купольных и фиксированных камер. Ну, Смит, здравствуй, кома’н са ва[66], Смит, кома’н са ва-а-а?.. Знакомы ли тебе цифровые видеорегистраторы и матричные коммуникаторы? Техника слежки совершенствуется… Техника контроля динамично развивается, поправляет Сану Большой Брат и добавляет: развивается с учетом поставленных целей, основа которых – выраженные приоритетные направления деятельности и планы реализации. Большой Брат называет это системами безопасности и уточняет: очень удобно, камеры и станции просмотра могут быть установлены в любом месте IP-сети, а PLC-решения снижают вероятность ошибочных действий, обусловленных человеческим фактором… При наличии кое-какого устройства и Интернета можно увидеть на экранчике, скажем, дом: ну-ка, ну-ка… смотри, Сана, смотри: мамаша уткнулась в ящик, сестрица играет с бутылочкой… все дело лишь в коде доступа; ты только представь себе – все видеофайлы хранятся в серийных камерах, и потому…


Сане страшно: ей кажется, будто она прижимается к Смиту, но его очертания размываются. Коснуться плечом пустоты – это что-то новенькое: «Буся! – кричит Сана. – Буся-а!..»

Через сорок минут электричка подъезжает к граду Ж.: такому же серому и унылому, как и большинство подстольных аппендиксов. Местечко (оно же станция Обираловка, увековеченная графом Т.) кажется Сане знакомым. Как будто она уже ходила тут… – или лежала?.. – как будто что-то нехорошее случилось здесь с ней… А вот тебе, детка, последняя загадка сфинкса: какая мода пошла от Анны Кэ? «И не вздумай хныкать, – осекает ее буся. – От Анны Кэ, чтоб ты знала, туфли на платформе остались: мой размерчик, гляди…» – буся приподнимает подол и показывает Сане всамделишную игру в классики. «Но ты же мертвая, – мотает головой она, – ты мертвая и существуешь только в моем воображении!» – «Ну ты и воображала, – усмехается буся, перед тем как исчезнуть, – ну и воображала!» Сана щиплет себя за руку, выходит на привокзальную площадь и осматривается – газетный киоск, автобусная остановка, рынок, аптека («…ты, когда будешь затягиваться, скажи «аап», а на выдохе – «теэка», и точно глюканёт!»): а как ты хотела? – так и хотела… – и садится в маршрутку: шесть остановок до улицы, нужной ей – да вот оно, щастье: домик-крошечка! Вид на пустырь бессловесный, небо в алмазах зато.

[ссылка]

Да, Сана выходит на «Курской»: да, Сана едет в подстольный град, где скворечни дешевле, чем в граде стольном, а потому стоит на перроне, нервно теребя маленькую бутылочку Catto’s (электричка должна появиться с минуты на минуту), и не сразу замечает все тот же бусин фантом: «Как ты могла, Саночка? Виски на вокзале… Тебе не кажется это дурным тоном? Что бы сказал отец!..» – «Почему ты ушла насовсем? Почему не приходила так долго?..» – у Саны трясутся плечи, Catto’s летит в урну, а буся кричит: «Наш гробунок! Давай-ка, шевелись… Так и быть, разомну кости, не то опять одна в этой Ж. дел натворишь, а квартиру не снимешь!» – «Но это же «Москва – Петушки»!» – слабо сопротивляется Сана. – «Какая разница? Электричка идет в Ж.!» – буся удивленно поднимает брови: ни дать ни взять Анна Кэ!.. А после поезда она стала, пожалуй, даже красивей, замечает Сана и заходит в вагон, где честной планктон бьет ее диалектом серпа и молота с карачаровским душком-с[67]: под дых, под дых.


Не чуя себя, протискивается Сана к бусе (как она могла опередить ее и откуда тут вообще место?), а потом, нашептывая hand-made-мантру, садится к ней на колени: «Е-ха-ли мед-ве-ди на ве-ло-си-пе-де…в ямку провалились, ОМ!» – все так, все так же, как в детстве, когда буся, легко подбрасывая ее в воздух, пела, а Саночка с замиранием сердца ждала заветного «в ямку провалились!»: вот сейчас буся – как всегда, в самый неожиданный момент, – расставит коленки, и Сана, проваливаясь, слегка зависнет над полом, а когда, как ей покажется, почти упадет, окажется ловко подхваченной, и все – ОМ!money… – сначала: «Е-ха-ли мед-ве-ди на велосипеде…» – С Новым годом, Саночка! Спой Снегурочке «Елочку»! – «Хуй вам, а не елка!» – отглаголит в ответ нехитрую истинку sex-shop очередного тысячелетия; «В Новый год с новыми проблемами!» – прослоганирует Сеть; «Вы еще не купили новый стеганый чехол для любимого чайника?..» – покачает головкой мальчик-зайчик: Санин переезд в подстольную совпадет чудесным образом с happy new year.

Она, несмотря ни на что (а может, так: не смотря, не глядя – зажмурившись), чувствовала себя почти счастливой. «Почти», потому как чуть-чуть – считается: да только чуть-чуть, собственно, и считается. Квартирка-квартирка, повернись ко мне передом! Что мне обои твои, что – краны, что Blattella germanica[68]? Вот же она, неприкосновенность частной жизни – горстями есть, не подавиться б.

Вещей у Саны не так уж много – в основном книги да диски; мебель же и прочая дребедень погружены в заказанную «Газель» и – «Ссс вэтэрррком, кырасссавыца?» – доставлены тридцатого декабря в град Ж. Тридцать первого же, после распаковывания мешков и чемоданов, Сана крутила «Олимпию» Лени Рифеншталь, слушала под перуанские мотивы (диск П.) онемеченную речь Значительного Лица – и потому та чудесным образом не раздражала, да медитативно щелкала пультом (если Сану спросить, что именно она видела, едва ли она ответит), ну а первого достала подсвечники – один белый, другой розовый – и зажгла аромалампу: чампа, любимый цветок Кришны[69], Dead Man’s fingers[70]: странные все-таки существа – люди, надо же так назвать… Есть разве что-то чудесней запаха этого, тропической свежести этой – лучше?.. Другими словами: соединения сложных эфиров нетерпеноидных да кислот алкановых-алкадиеновых – есть ли?.. Сана не знает, хотя, возможно, тени: да-да, возможно, тени и лучше, тени на потолке, похожие, если позволить себе сдаться, с треском провалившись в мечты, на те самые облака, танцующие над морем, к которому они с П. так и не поехали.


Сана лениво потягивала Catto’s под «Анатомию»[71], вспоминая концерт в ЦДХ, куда частенько бегала раньше (как, впрочем, и в Музей кино, пока тот не закрыли) и где появлялась теперь лишь изредка: все меньше сил оставалось на то, что по-прежнему называлось искусством («арт-продуктом», хрюкали худmanager’ы с дипломами кульковиков-затейников[72]) – да и зачем тратить время? Как ни крути у виска, ничегошеньки с душой-то ее не резонирует. Из всех залов и галерей выходит Сана скорее опустошенной, нежели наполненной – и киноклассика уж не та, и авангард приелся. Что-то чужое, чуждое стоит за всеми этими «art-высказываниями art-объектов»… Иногда Сана чувствует, будто вместе с «продуктом искусства» в нее вставляют кусок чьей-то пластмассовой боли – ядовитые испражнения не ведающих покоя душ, прячущихся под масками музыкантов и прочей сволочи, как сказал бы царь Питер[73], не то что не прибавляют ей, и без того чуть живой, сил, а, скорее, отнимают последние.

Осмысленный пока лишь на бессознательном уровне, расстрельный список Саны день ото дня пополнялся (и первыми «тремя китами», на которых стояла когда-то планетка ее воображения, стали, увы, Шнитке, Каурисмяки и Дали): в какой-то момент она почувствовала, что физически, до спазмов в горле, не может воспринимать то, что когда-то любила. Все чаще – как любой, впрочем, «неофит» – задумывалась над тем, имеет ли право художник впрыскивать в душу user’a hand-made-рвоту, класть на лопатки двуногого, не способного к созданию объектов и смыслов лишь потому, что является проводником – и не более, не более – некоей энергии… «У медиума просто ширина потока в разы больше[74], – скажет потом Полина. – Важности, которую на шарике этом одаренности придают, не существует. Талант – следствие подключения биомеханизма к мощному энергоинформационному каналу, вот и все…». И все: «Папа, а зачем нам такие большие ноги?» – спрашивает маленький верблюд взрослого. – «Мы корабли пустыни, сынок. Мы идем день, два… Много дней, мы никогда не устаем!» – «Папа, а зачем нам такие большие горбы? Для чего они?» – «Мы корабли пустыни, сынок! Мы можем обходиться без воды долго, очень долго!» – «Папа, а на хера нам все это, если мы в зоопарке?..». Сперматозоиды, сжала виски Сана, ничего своего: мясные компы с думалкой, профессионально обученные страдать и бояться… А в небе Сирокко с Бореем сошлись[75]: Сана поставила «Зиму» и подошла к окну – а ведь облака, Смит, похожи на белых крыс… крыс, нанизанных на шампур, вздрогнула она, и неожиданно заскулила. Да, П. все еще хотел ее видеть, и это не было бы настолько банально, кабы его ж. не уехала с киндерами в Тулу – не в ту, тольтекскую[76], не в то время, а жаль, жа-аль, ведь, коли точка сингулярности действительно существует, вероятность того, что его ж. принесут в жертву, до сих пор остается… Сана гнала, гнала, конечно, подобные мысли, и все же… И все же (потирая руки): если так называемое пространство вариантов вмещает в себя бесконечное количество секторов, если User силой мысли волен «высвечивать», будто фонариком, тот или иной сектор и попадать туда, куда, как ему представляется, именно сейчас необходимо, то его ж. – в одном из ее, Саниных, секторов – вполне может претендовать на роль примы в ритуальном жертвоприношении… Ок, пусть э т о сделают не тольтеки, ок: пусть ее ожиревшим сердцем займется ацтекский жрец – пусть вырвет его в главном храме Теночтитлана, ничего страшного… Так думала Сана до тех самых пор, пока не услышала: «Дай червонец!… Да я, хошь, презику[77] башку оторву – похмели, ну чо ты! Да я за тя молиться буду – у меня ж иконка есть…» – «Когда презиком станешь, тогда и дам»: цок-цок, тетка, перецок.


А заполночь – романсы кровавые: «Зззойка-а-а-а, открррвввай! Открррвай, кхм-му грррю! Зззойка-а-а-а!!!» – и так минут сорок. Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя[78]: Сана сонно глядит на часы – без четверти-давно-уже-ночь, без четверти-давно-бы-спать, без четверти-сменить-бы-жизнь, ан нет: то стук за дверью, то мат… И: дзыннь-ля-ля! – нагло, нахраписто: три часа ночи.

Сана лежит, не шевелясь; под боком Марта, лучшее в мире лохнесское чудовище, лохматое чудо-юдо дворянских кровей, обнаруженное аккурат в тот еще праздничек Цеткин и Люксембург у одного из «парадных» (ах, если б те был!) града Ж. Гноящаяся рана да запекшаяся на морде кровь – вот, собственно, и все, вот, собственно, и вся love-story, – ну а дальше глаза в глаза, зеленые – в карие, дальше глаз собачьих ехать некуда: что-что, а уж это-то Сана знает наверняка, как знает наверняка и то, что никогда не возлюбит ближнего – прошло много лет, а з в у к все стоит в ушах, все не отпускает…

Она брела к «Иллюзиону» дворами; «пш-пш, пш-пшигр», «пш-пш, пш-пшигр», – шарканье чужих ног сзади раздражало. Вскоре, правда, все стихло – вместо «пш-пшигр» она услышала глухое неприятное «блуммм», потом еще несколько раз – «блумм», «блумм», – и обернулась: старуха била собаку здоровенной сумкой с торчащей оттуда железкой. «Что вы делаете?..» – крикнула Сана, а, подбежав к ней («Нах рули, ясна-а? Мая с-ссука… вали, на-ах»), заглянула в щелки бабкиных глаз и невольно отшатнулась, но уже через миг, не помня себя, попыталась вырвать у нее – ужасные, ужасные митенки, обнажающие крючковатые ногти – поводок: собака заскулила, потом зарычала, потом опять заскулила… Сана не помнит, как они, разом сцепившись, превратились в живой клубок, как покатились по снегу и как проходивший мимо папик семейства (прокладки Bella в пакете и детская смесь) с любопытством наблюдал за происходящим…

Не думать: об этом и том, том и этом – не дума-ать, три часа ночи! Но как? Сана помнит, как бросила пакет с нехитрым провиантом все у того же «парадного» и, взяв скулящую псину на руки, заторопилась в скворечню. Пока же шла с бесценным грузом по парку, поняла, что ни к одному существу не испытывала еще той безусловной любви, которая вспыхнула вдруг к этой зверюге – Сана всегда, конечно, таскала домой всякую живность; в институтскую же бытность умудрилась выкрасть из вивария несколько живых душ, которых готовили к плановой смерти, не предполагающей анестезии – в тех случаях, когда применение наркоза невозможно или недопустимо, необходимо пользоваться специальными операционными столиками или приспособлениями для фиксации животных, предупреждающими возможность укуса персонала, – и все же… Марта, что бы я без тебя делала, шепчет Сана. Как это там – «идеальные лабораторные условия для воспроизведения невроза»?.. Где это – т а м?.. Не в электричке ли, где становишься ближе к народу, и народ становится к тебе ближе – упирается в почки, сдавливает грудную клетку?.. «Ты, пассионарий грёбаный! – летит из тамбура: звон, стук, треск. – Я тя щас ка-ак…» – «Херовыпрямитель купи, чмо болотное!» – «Не пизди, будь любезен!» – и опять: треск, стук, звон. «Пассионарий», хвативший в граде Ж. пива, справляет нужду в тамбуре: обычно за это не бьют, но раз на раз не приходится, молчи, Сана, молчи, – а лучше, панночка, опусти веки… В электричке появляется чувство локтя, думает, зевая, панночка, и не поднимает век до самой стольной: от стоящего рядом мужичка в замшелой телогрейке (аксессуары: чекушка и изъеденная молью кроличья шапка) несет мочой; в вагоне последнего и единственного класса играют, разумеется, в карты: «Король, сука, не стоит!» – «Да у тебя в штанах хоть бы встал, радость твоя!» – гогот, «Дэвушк, а вас как звать? Ути-уть, какие мы гордые!», поднимите мне веки – туда и обратно, хоббит, туда и обратно, туда и… где эта улица, где этот дом?.. Ubojnaja-street не освещается никогда: жизнь замирает после восьми; дзыннь-ля-ля! – а звонки все настойчивей: шум, гам, мат средней тяжести – Зойка-красотка, как называют соседку аборигены, гуляет. Это потом она, с позеленевшим лицом, будет психоделично зависать над прикроватным тазиком, полным желчи, умоляя Сану сделать «хоть что-нибудь», это потом будет клясться, что «никогда больше…», – ну а пока Зойка пьет: ей все еще тридцать семь, она миниатюрна и на редкость хороша – исключительно породистое не только для града Ж. лицо (ошибка сперматозоида, грустит Сана, перепутавшего беговую дорожку, опять сбой программы!). Всю жизнь Зойка, как пишут любители выдавить слезу из словца, мыкалась по ресторанам да магазинам – официанткой да продавщицей, однако, несмотря на специфичность работки, умудрилась не растерять крохи вежливости (здрасте, спасибо, извини) и даже казалась несколько застенчивой в мелочах, хотя, скажи ей кто-нибудь о том, она искренне удивилась бы.

Первый ссыльный год Сана невольно наблюдала за малоосмысленным существованием соседки и двенадцатилетней ее дочери – благополучно онемеченная телекартинка, радио «Шансон», нерегулярное появление в церквушке града Ж., тусовки, жмущаяся к двери черная кошка, капельницы с гемодезом: «Сана, да если б не ты, я б и не знаю чего…». Второй замкнутый круг ссылки начался с того, что Зойкина мать увезла внучку в стольную, тайком забрав документы из школы. «Представляешь… Ликуньку-то мою… взяли…» – Зойка хлюпнет носом и уйдет в очередной запой: один из них, осложненный сотрясением мозга, Сана помнит особенно отчетливо. Зойка стояла перед ее дверью, еле держась на ногах – рукав дубленки болтался, под глазом красовался синяк, сапоги были по колено в грязи: «Не дала я ему, не дала-а! Думаешь, если пью, падла, значит, даю всем?.. А он возьми – да по голове, по голове-е! Чтоб я еще с ней куда… Я ведь спрашивала: нормальные мужики будут? А чё, говорит, нормальные мужики, руки-ноги… Я ж спрашивала, Сан, я ж ее спрашивала… А он – по голове, по голове-е-е…». Лежала она с неделю и, в общем, выкарабкалась довольно быстро, – а как выкарабкалась, круг опять замкнулся: «Сан, выручишь стольничком до завтра?» – «Зззойка-а-а-а, открррвай! Открррвай, ккхму гррю! Зззойка-а-а-а!..»: Имя, которое может быть названо, не есть постоянное имя.


Сана не торопится: заходит в подъезд да переминается с ноги на ногу – ждет, пока створки лифта захлопнутся и чужой уедет: она, разумеется, не одинока – точно так же стоял кто-то вчера и ждал, пока она, Сана, не отправится восвояси. «От грусти не умирают», – знает она, пытаясь утопить в панели кнопку «9». Но: если не шевелиться, кожа рано или поздно побледнеет, дыхание сойдет на нет, пульс исчезнет, сердце остановится, а чувствительность на раздражители отпадет за ненадобностью… Так, ни живая ни мертвая, отпирает она скворечню и, подходя к зеркалу, удивленно рассматривает свое отражение: да вот же, вот же он, кошачий зрачок[79]! Сана сдавливает глазное яблоко: зрачок принимает овальную форму – значит, она умерла пятнадцать минут назад: все четко, четко, как учили… Песочные ли часы врут, солнечные ли?..

[ее пушкин]

Дорога из подстольного града до стольной конторки занимает аккурат два часа: есть время вспомнить, когда именно она, Сана, впервые ощутила себя тем, что называется «винтик системы», «бесформенная слипшаяся масса», «комок информационной слизи», «шлюха, обслуживающая системный блок» – бороться с безымянным чудищем, обволакивающим тебя, чаще всего не было никаких сил. Все это смахивало на паралич – да, Сана барахталась в болоте, да, все еще барахталась, и все же чьи-то невидимые, но вполне осязаемые ручонки – тоненькие, гаденькие – неотвратимо тянули вниз… Да, она изо всех сил сопротивлялась («Ошибка: чем сильнее сопротивление, тем мощней удар: противоядие в снижении уровня важности, и только», – Полина-Полина, где ж ты раньше была?..), но в какие-то моменты казалось: еще чуть-чуть – и сдашься, сломаешься, рассыплешься… «Большой Брат смотрит на тебя, хватит хныкать!.. Поддержи-ка лучше Россию – пусть всю эту неделю на экране твоего телефона развевается флаг Родины, а при звонке звучит ее гимн! Отправь sms со словом Russia на номер 8881 и получи анимированный флаг и государственный гимн в формате mp3 на свой телефон: ты живешь в великой стране!» – «Хуй соси, губой тряси…» – активизировавшийся люмпен возвращает в реальность: Сана с треском захлопывает окно, что, впрочем, не спасает от шума, в потоке которого довольно отчетливо различим голосок картавого в кепочке: «Геволюционег обязан уметь достигать стгатегических целей любой ценой, спокойно воспгинимая тактические тгудности как неизбежные завалы на магше». Сана вздыхает и, доставая из коробки новый shoes, вышагивает перед собакой: «Ну и как, Марта, как тебе все это нравится?..»


Это потом узнает она об эгрегорах и маятниках, раскачивающих двуного затем только, чтобы лишить сил: лень, на самом-то деле, еще и недостаток энергии – не потому ли половина субботы, драгоценной субботы, когда Сана никак не может подняться с кровати, попросту вылетает?.. Хотя глупо жалеть о том, чего в принципе не существует, а значит, раз у нее, Саны, нет времени, то и жалеть не о чем… Утешение, впрочем, не тянуло на хоть сколько-нибудь убедительное: то ли дело колесо времени, думала она, все чаще видя во сне смешных и страшных шаманов, – бесконечный туннель бесконечной длины и ширины, туннель с зеркальными бороздками, говорит она П. – Время, нарочито серьезно произносит он, есть непространственный континуум, события в котором происходят в несомненно необратимой последовательности и развиваются от прошлого через настоящее к будущему: или в институте не доучилась?.. – Не знаю, как насчет «континуума», морщится Сана, но то, что пространство представляет собой некую бесконечную протяженность некоего поля… и в нем, в этом самом поле, существуют звезды и галактики… и сама Вселенная, кото… – Ба, да вы подсели на эзотерику: стыдитесь, миледи! Вселенная не бесконечна, она заканчивается там, где кончается свет. А свет не может быть везде… – Если любишь, свет везде… – Ну, это если любишь.


Пространство вариантов бесконечно, скажет Полина, а Вселенная изобильна: нужно просто позволить себе иметь – дело «лишь» в правильно созданном намерении, в четкой его формулировке, а Сана подумает: если ты влюблен/а в мужчину, то в любом случае чувствуешь себя бабой (прямое сходство с пассивным гомосексуализмом), и по дороге домой едва не расплачется, но не от пресловутой жалости к себе, а от подсмотренной случайно картинки мироустройства – реальной, не иллюзорной, картинки не злой и не доброй, обнажившей вдруг плечико, но не ставшей от этого хоть сколько-нибудь эротичней… Легче легкого дергать спящего за ниточки, повторит Полина в следующий Санин приезд, еще легче поглощать мысли того, кто не собирается просыпаться или не знает, что спит: разницы никакой. Энергию ведь только в нейтрале не снимут: нет у тебя реакции – нет у них пищи. Чем эмоциональней среагируешь, тем больше у сущности, всплесками твоими питающейся, корма – ну и тем меньше, соответственно, сил у тебя. Все просто: хочешь энергию сохранить – обнуляйся. – Но я пытаюсь понять, как… – Не смеши: до понимания нужно кое-что почувствовать: точка сборки[80] должна сместиться: а через несколько ступеней перескочить не пытайся. – Но не будешь же ты утверждать, будто мир справедлив и каждый получает по заслугам? – Мир справедлив и каждый получает по заслугам, получает то, что хочет иметь в данный момент времени на данном отрезке пути: осознанно или не. А вообще, кончай со своей рефлексией: Руиса полистай, пользы больше будет. – Нет, не могу: примитивно… – Привет твоему фирменному академизму: да, Руис пишет простым языком… – Простецким! – …исключительно для того, чтобы каждый – понимаешь, каждый – понял, что именно хотят до него донести. Интеллект иногда только мешает, потому как не пропускает в душу живое знание: отпусти себя, просто прими информацию, не циклись на способе подачи… – Невозможно: стиль не менее реален, чем мое или твое тело. Как автор, пусть даже «совершенномудрый», может быть напрочь лишен дара слова? Это ущербность, дилетантизм: уж тут-то тебе меня не переубедить… Впрочем, я, знаешь ли, все чаще кажусь себе дурной имитацией Флоринды или Тайши[81]… – Ну, до этих барышень тебе далеко, хохотнула Полина; я же не собираюсь никого переубеждать. «Зацепить» невозможно лишь пустоту, а у тебя есть шанс стать пустой… – Но я не хочу, я слишком наполнена! – Ха, и после этого она говорит, будто в состоянии постичь Знание, после этого с пеной у рта доказывает, будто мир к ней «несправедлив»! Знаешь, Хуго Балль уже лет сто назад написал, что нужно сбросить, просто сбросить свое «я» – сбросить, как дырявое пальто[82]. Ты вообще читала Балля-то, эрудитка?..


В дом Полины Сана попала, как ей когда-то казалось, случайно. В поисках «чего-то большего» (на самом-то деле, чтобы заглушить боль, вызванную отсутствием П. – или, скорее, его редким присутствием, провоцирующим обострения чувственного гриппа) бродила она той зимой по эзотерическим сайтам, захаживала на какие-то семинары и тренинги (ДК, офисы, облагороженные чердаки и подвалы), которые проводили большей частью либо товокнутые дядьки, усиленно выжимающие из себя pozitiff, либо быстро набирающие транс-вес тантрические юнцы в ярких рубашках, либо уж дамочки «с ногтями» да сухопарые пирсингованные девы с таинственными улыбками. «Алхимчистка: духовное посредничество! – радостно сообщала интернет-рассылка. – Помощь в изменении кода и программ в Хрониках Акаши! Принимаются заказы», delete, «…приглашаются искатели истины», delete, «…если вы заинтересованы в исследовании своего внутреннего мира, найдите ребефера в вашем районе», delete, «…знаете ли вы, что динамика творчества одинакова как для художника, так и для человека, стремящегося ускорить процесс утюжки белья?», delete, «…самые эффективные из всех существующих на Земле упражнения для женщин», delete, «…семинар-тренинг, где мы расскажем вам об основах счастливой жизни – квинтэссенция знаний, дающих потрясающую возможность возвыситься над внешней обыденностью: предварительная запись и оплата 5000 рублей обязательна, желаем вам счастья и божественной любви!», delete, delete.


И все же, узнав о медитации на поющих чашах, Сана забрела в некую квартиру (псевдояпонский стилек, свечи, благовония, «ловушка для снов», etc.): девять растянувшихся на циновках М и Ж, четверо из которых захрапят через минуту после первого звука, показавшегося Сане волшебным, превратят потенциальный relax в сущий кошмар, а уж от йога, который начнет увлеченно массировать огромные свои стопы за несколько минут до сеанса, ее едва не вывернет… Был визит и в душную комнатку, уставленную свечами и фигурками Будд, где uchitel’ рассуждал о Ничто, благословляя четки – «…Из состояния пустоты-ы каждая бусина появляется в своей собственной фо-орме, из состояния пустоты-ы…», – а потом пел мантры. Дирижер? Режиссер? – он технично подавал знак унылой своей пастве (больше всего расстроили Сану фанатичные глаза бесформенной, неопределенного возраста особы, сидящей напротив): голоса сливались в нестройный хор, на лицах читалось слащавое умиление, а Сана снова не знала, какой дьявол украл у нее вечер и что она делает на сеансе порнопросветления.

Потратив кучу денег и времени, так и не обретя обещанной «гармонии с собой и миром» – йога с йогнутыми (встаньте лицом к востоку и мысленно пожелайте всем живущим на земле благополучия…), как и цигун с цигуннутыми (точка цзинмин относится к меридиану мочевого пузыря и является зеркальной…) тоже не впечатлили, – Сана разочарованно выдохнула и решила зайти («Последний раз!») в некий центр медитации, где и познакомилась с довольно вменяемой, по сравнению с «условно адекватными», девицей, занимавшейся у Полины что-то около года: «Тебе к ней надо, вот телефон».

Сане, пожалуй, действительно было н а– д о, только она не знала уже, куда именно и к кому. Раздрай достиг апогея: просыпаться по утрам для того лишь, чтобы тащиться в постылую конторку, не было никаких сил – не было их, впрочем, и в выходные, когда пусть иллюзорная, но все же свобода, казалось, вот-вот войдет в двери, однако та сомневалась, топталась у порога, а потом и вовсе исчезала… Все чаще прихватывало сердце, все мрачней становились мысли – и дело теперь было, конечно, не только и не столько в П., с которым Сана мечтала уже расстаться, так невыносимы стали ломки после коротких и, по обыкновению, никчемных встреч: сама атмосфера, сам антураж, сами пространственные декорации, казалось, подводили к тому, чтобы написать более чем банальное и вместе с тем единственно возможное tak bol’she nel’zja: пусть на песке, пусть транслитом.


Пепел, помнит Сана, – конечное состояние материи: она не разлагается, она чиста и стабильна – так же чист и стабилен пепел ее любви, который отправится скоро в очередную урну, готовящуюся пополнить великолепный колумбарий ненужных чувств-с: они, как и люди, тоже бывают лишними, дважды два, detka, или забыла?.. «С этого места поподробней, love-story представляет непреходящий интерес для работающих женщин среднего возраста, сегмент масс-маркет», – встревает Кукловод. Ок, ок, очаровательные подробности: положение неподвижное, кожные покровы бледные, нет ни дыхания (ну или почти), ни пульса (ну или почти), ни сердцебиения, чувствительность на раздражители отсутствует. Все дело, собственно, в пресловутом «почти», однако едва ли это мнимая смерть – вот он, кошачий зрачок! Как только Сана сдавливает свое глазное яблоко, зрачок тут же принимает овальную форму – значит, очередная смерть снова наступила пятнадцать минут назад, значит… «Ты повторяешься, ты уже шутила так несколько страниц назад, – качает головой Кукловод, и тут же пошлит: – Любовь и смерть – смолчавшие ягнятки вечных тем, отродья овцы Долли!» Сана не отвечает: к чему слова, если она, наконец, поняла, что же на самом деле имел в виду АСП, когда писал «Я вас любил…»!


Она читала э т о на кухне (кому сказать – не поверят, да и не надо, не надо никому говорить), читала вслух, прислонившись к косяку, а потом обцеловывала стену, представляя, будто э т о и не стена вовсе, а щека, щека П. – и отпускала, отпускала, отпускала его, отпускала навсегда, насовсем, смеясь и плача: отпускала до тех самых пор, пока совершенно отчетливо не увидела некое прозрачное существо, тающее, будто медуза, выброшенная из воды на песок, у нее на глазах – таяло оно, впрочем, уже над унитазом: туда-то и ухнула благополучно болезненно-глупая – бывает ли любовь здоровой и умной, кстати – его тень.

[собственно романс]

«Все уже было, Плохиш: так ли важно, в каком измерении? Пространство вариантов бесконечно… Возможно, чтобы хоть немного заглушить острую боль, так и не ставшую привычной, – я ведь была одновременно и вивисектором, и «неведомой зверушкой», – следовало банально с кем-то переспать; народное лекарство – инородное тело, klin klin’ОМ… но я разучилась: разучилась спариваться. Омеханичивать процесс соития – разучилась. А может, никогда не умела. Как ни странно, «все зашло слишком далеко» (цитатка из позитивнутого романа с силиконовым хэппи-эндом) – излечима ли кессонная болезнь такого рода?.. «Кармические завязки», скажет Полина, «любые отношения – это отработка», а я… будь моя воля… станет ли когда-нибудь моя воля – моей? Вечность – всего лишь слово, глупышка Кай: снимай, снимай же ее на пленку, сдирай, сдирай же мою шкурку!.. Возможно, тебе и удастся проявить бесценные кадры – но только после того, как сам ты оттаешь».


«Ты в своем доме – но дом этот как бы «а-ля рюс», хоть и у немца стоит. Что-то типа избы деревянной, но модернизированной. Я – где-то поблизости, за кадром; меня не видно, но я – есть, и именно в доме. Ты почему-то в платке и в чем-то синем: смотришь в окно. Окно почти открыто – на улице все зелено-серое, туманная такая мрачная зыбь, морось; почти под окном, поодаль – баба и девка. Баба противная – как бы крестьянка русская, в платке, рожа неприятная, расплывчатая. Усмехается. Как бы «сильная». Девка – в джинсах, в растянутом свитере; короткая стрижка, крашенная в жуткий бордовый: вроде как облезшая химия, с которой ходят тетки, вспоминающие о цирюльне, только когда стали уж совсем неприглядны. И вот эти сучки подходят к окну и начинают туда, наверх, в дом, карабкаться (а высоковато). Ты – лица не вижу – поливаешь их водой из ведра, будто смываешь. Вода холодная, чистая, ее много. И это ТАК СТРАШНО – то, что они ЛОМЯТСЯ! И тут я понимаю, что баба – именно что Смерть, а девка – ее дочь (Жизнь?). Каким-то чудом тебе удается закрыть окно, хотя они своими ручонками уже цепляются за шпингалет. Причем больше цепляется Смерть, Жизни как бы «по барабану», она со Смертью скорее за компанию. Просыпаюсь со стуком оконной рамы…»


«Я отчаянно не хотела страдать: именно поэтому, наверное, и получила тогда по полной – что ж, никогда не поздно захлебнуться тем, что называется blood, Blut, sang, sangue, sangre – смысл неизменен[83]… Как учили: венозная, капиллярная, артериальная – смотри, как весело! лужи какие! а краски! И запах этот еще… запах железа… Почему ты отворачиваешься?.. Э-эй, Плохи-иш!.. Осадки в виде дождя, говорит и показывает массква, – а ты не верь, не верь ей: осадки в виде крови, говорю я, верь мне».


«Знаешь, как дышат киты перед погружением?.. А когда всплывают на поверхность и с силой выдыхают – знаешь, нет?.. Слой конденсированного пара называется в просторечии фонтаном, а кессонная болезнь… кессонная болезнь: слышал, как поют влюбленные киты?.. О, они не ведают еще, что из костей их и сала выварят жир, что амбра закрепит духи белых женщин, а печень пойдет на инсулин: они как дети…

Но: желатин и клей, желатин и клей, а еще: маргарин, лярд, грим… Я – Kogia breviceps[84], выброшенный на берег экземпляр: привет, Плохиш, привет, Карлсон! Мне крышка, крышка… Каждый день садятся китобои в свои шлюпки, каждый день подплывают ко мне близко-близко, каждый день, каждый божий (?) день забивают меня до смерти… Вообразишь разве звериную боль? Поймешь ли, что такое на самом деле некуда деться?.. Вот гарпун, а вот стукачок-линь… Пустой шакалящий бочонок – дьявольский поплавок: за ним-то и мчатся ОНИ на всех парусах; он-то, указывающий мой след, ИМ и нужен… Пил ли ты воду с кровью, Плохиш?.. Каждый раз, когда мне удается вынырнуть, чтобы хоть немного вздохнуть, в меня всаживаются новые гарпуны. Как странно… как все странно… именно твой оказывается последним».


«Там, внутри, очень много слов… когда же я пытаюсь обрисовать их едва различимые в трехмерности контуры, то чувствую, как спешат они улетучиться. Любая твоя вибрация – мираж, фикция, фантом, превращающий меня в материал, из которого ткут занебесные ремесленнички эфемерное полотно странных своих азбук, а потом шьют из него невидимые хлопья… Так-то, без плоти, легче: контакты «зрачок в зрачок» или «рот в рот» не кажутся грубыми лишь до поры. Почему бежишь двойника своего?.. Чего боишься?.. Да, нет, не знаю: обратная сторона Луны у меня на ладони…».


«Энергии, возникающие в процессе нашего взаимодействия (откуда этот сухой, ржавый этот язык?..), каждый волен обозначать, как ему вздумается, однако есть нечто, не поддающееся двойному прочтению. Уловишь ли частоту этой вибрации? Догонишь ли?.. Знаю лишь один грех: ложь, обман своего естества. Но зрачки-то, зрачки-то светятся – лучатся! несмотря! на то! что ты! посчитав свет «излишеством»! решил его выключить!..

Итак, свет – не Тот: Твой. Действительно ли он нужен мне? Не теплые лучи гладят меня, о нет: тысячи игл впиваются в кожу, которая, если вдуматься, выполняет некую компенсаторную функцию – прикасаясь к ней, ты плещешься в волнах, игра с которыми невозможна в лягушатнике под названием «тихая семейная жизнь»: трение – всего лишь трение, ja lublju tebja – всего лишь чья-то, чужая, sms».


«О стенки матки моей бьется – хрупкая, уязвимая – душа твоя. Сжать бы ее до хруста – сжать до крика… сжать так, чтоб кровь потекла из матки моей прямо в сердце твое… но ты молчишь, о главном всегда молчишь: погода на Марсе занимает тебя все чаще – да ты, гляжу я, подкован: о, как скучны сводки!.. как превращаются в вериги лотосы – видел?.. Удачного полета!»


«Я заключу с собой договор. Долгосрочный контракт. Поставлю условия. Обозначу цели. Приоритеты. Не забуду о задачах. Разработаю план действий. Я справлюсь. Справлюсь, черт дери: глупо было бы! Вот только б немножко воздуха, на посошок: я случайно запеленговала твой, вообразив, будто он-то и не даст задохнуться, а потом обманула себя, решив, будто ты сам и есть мой воздух… вот он, «русский абсурд» и «русский ужас»! Никто не может – не должен – быть воздухом для другого. Не знаю, можно ли хоть что-то изменить – или там в с ё предначертано, и наши «колыхания» – всего лишь движения застиранного белья на ветру?… Застиранного».


«Я думала, будто могу дарить тепло… на самом деле никакого тепла во мне тогда не было: не могло быть. И ты интуитивно, безотчетно отдалялся: я поняла это много позже, уже после того, как начала работать в энергиях. А раньше… раньше казалось, меня продезинфицировали – или, скорее, так: ошпарили кипятком мозги, просушили, отпарили и снова вставили в черепушку: вот тебе и космической шлем скитальца…[85]

После «операции» осталось стойкое ощущение того, что выскребли из меня не только все наносное, вяжущее, липкое – если б! Вместе с так называемым букетом болезней исчезло и нечто неуловимое, нежное, невероятно красивое… Я чувствовала, из меня выкачали меня саму… Не знаю, как выразить это на языке людей, не знаю. Не вижу смысла».


«Спала беспокойно; проснувшись же, почувствовала, что рука моя прячется в твоей ладони… обман, один обман! Очнулась ведь от рева будильника – темно, холодно, ни души. Чтоб не бояться, решила поцелуй вспоминать: он во мне, во мне остался, а вот качественный состав… качественный состав другим стал…. Наполненность его, глубина, сила – а может, пустота?.. слабость?.. И тут же, на мели – нега, нега болезненная… что-то похожее ощутила я, увидев во сне Коломбину – заводная кукла, вставленная в мой мозг, пошленько танцевала, и мне никак не удавалось от нее избавиться. Но хуже всего было то, что я понятия не имела, на самом ли деле это избавление необходимо… Вообрази, сказала ей, я на кушетке, лежу, как водится, обнажена, с гусиной, знаешь ли, а ты – рядом, на стуле, стул у моего изголовья… ты пахнешь воздухом, ветром, инеем… ты обмакиваешь перо в тушечницу из красного лака и выводишь, тщетно пытаясь превзойти Сей-Сёнагон в стиле: «Самое главное не влюбиться, ведь если попадешься на удочку чувства, пиши пропало. Сана, впрочем, не задает лишних. Она всего лишь не знает, как дальше. Как и я. Как и я. Все просто». В общем, сначала я выворачиваю Коломбине ручки. Слева направо. Рассс. Двассс. Потом ножки. Справа налево. Раз-и, два-и. Она стонет, хрипит, она, как всегда, бестактна: «А что, у тебе совсем нет детей?» – «Нет. Они из меня не идут»: а все-таки хруст нежной ее шейки заставляет меня рыдать… Истерика, впрочем, минутная: ростовой куклой больше – ростовой куклой меньше. Прощай, детка, детка, прощай, а на прощанье я налью тебе чай…»[86].


«От персональных чудищ надо избавляться. Скелеты, прячущиеся в пропахших нафталином шкафах, убивают медленно, но верно – о, это чувство, этот толк, о, расстановочка эта! Вот и ты, и ты тоже, совершаешь кучу лишних движений с одной лишь целью – заглушить хруст костяшек зловонного трупа, ускоряющего процесс транспортировки владельца шкафа в морг: тысяча первая фирменная попытка не жить настоящим, эксклюзивные грабли, что там еще бывает?.. Впору заново учиться ходить, Плохиш… Периодически и я провожу ревизию: опс-топс-перевертопс! Великаны превращаются в лилипутов! Тают на глазах! Исчезают! Не волшебство ли?.. С каждой новой аннигиляцией я все отчетливей понимаю, что именно в непроявленности и заключена настоящая сила. Мощь желания, от которого ты сознательно отказываешься, переходит в тебя, одаряя если не неуязвимостью, то энной степенью осознанности. Но где же лазейка, а? Как не сорваться? Не растечься? Любовь, а не топор, – старинная русская головоломка, ja-ja! Выход из матрицы с противоположной стороны: какой страшный… каменный какой голос… и какой знакомый… да это же Коломбина… чего ей теперь-то нужно? Кукла чертова…»


«Каждый ищет свой ответ на один и тот же, в сущности, вопрос. И хотя результат, по логике вещей, должен представлять собой некую неизменную цифру, акробатические решения этой безумной задачи всегда непредсказуемы: тысяча и одна безнадежная вариация на вечное basso ostinato!.. А мы ведь ничем, н и ч е м не отличаемся от других, Плохиш… сначала это знание ранит, потом к нему – и к нему тоже – привыкаешь. Старик Шоу называл любовь чем-то вроде грубого преувеличения различия между одним человеком и всеми остальными. Привыкаю. Смеюсь. Подписываюсь».


«НАД – вовсе не то, что ты думаешь: Эго, совершившее обряд инициации и обретшее свободу, эротично аннигилирует: растекаясь, исчезает в флюоритовой водосточной трубе, прячущейся слева под тем самым органом, которому врачи дали имя Сor, а поэты – Сердце. Забавно: вчера я почувствовала, что мое бьется с другой, с правой, стороны: Оно словно бы отзеркалило самое себя и, всхлипнув на посошок, растаяло… В амальгаме Лилит бьется фантом его, поэтому НАД – вовсе не то, что ты думаешь, когда бежишь призраков в иллюзорной неге! А я лечу: лечу в сторону ОТ… Вижу, как переливаются радужные наши тела и, обращенные в эфир, смиряются наконец-то с наличием в таком городе, как Москва, флюоритовой трубы, у которой лет триста назад мы и стрелялись…».


«Ты относишься ко Мне, как точка В, делящая отрезок АВЕ в среднем и крайнем отношении. Мы относимся друг к другу, как относится большая часть отрезка – АВ – к меньшей – ВЕ, то есть образуем золотое сечение, потому и похожи на спирально закручивающийся ураган, на колдовскую паутину, на стадо северных оленей, разбегающихся, опять же, по спирали… да что «Мы»! Две волшебные галактики – миры, живущие в равенстве бешеных Наших трений, – и те существуют в форме спирали… вот Ты касаешься нежной Моей раковины, подносишь ее к уху и слышишь, как – через сотни оболочек телесных – нашептываю Тебе Я древние Наши Сказки; вот Я – на ином полушарии, в ином летосчислении, в другом пространстве – беру в руки терпкую Твою раковину и чувствую, как ливнем огненным голос Твой проливается на корку сердца бездомного, ведь – теперь Ты всё знаешь, – я отношусь к Тебе чертовски пропорционально (АВ/ВЕ = АВ/АЕ), сандаловый Фидий трупа души Моей: 0.618».

[грабли]

А потом наступает момент, когда Сана не испытывает больше потребности ни в прикосновении, ни в проникновении. Смотрю на него и не вижу, разводит руками она, слушаю и не слышу[87]… – от телесного этого онемения легко и хорошо (Каждая женщина имеет право на менопаузу: слоган, опять слоган), да и какая, в сущности, разница, какой у П. тембр голоса, запах кожи какой, форма ушей какая – или, там, дактилоскопический рисунок пальцев… Дутая, дутая уникальность: все начинается не с секса, а с желудка, усмехается Сана, глядя на поглощающего чизбургер П. (Как ты можешь есть это? – Легко), и за этим самым дерьмовым сэндвичем – незапланированное свидание (позитифф), впрочем, скоропостижное: извини, я тороплюсь (едва припудренный минус), но зато мы пройдемся по бульвару (позитифф) – в упор не видит ее, Сану. Да что такое, черт возьми, любовь, думает Сана – ее любовь, – и чем она не является? Умеет ли она любить или эгоистично пытается преодолеть пресловутое чувство отделенности, неизбежно вызывающее тревогу, вырваться из капкана неприкаянности? Одиночества – да-да, пора назвать вещи своими именами, – наконец? Как освободиться, как достичь если уж не прачеловеческой – райской, доземной – гармонии, то хотя бы жить в ладу с собой и тем, что называется странным словечком м и р?


…и рождаемся не по своей: проблема лишь в том, что прекратить это (самое легкое, конечно, газ), существование это произвольно оборвать – заметь, я не говорю «жизнь», – духу не хватит: пойми, я хотела слиться, отдать, и вот… Нет, по собственной, перебивает Полина, все мы здесь по собственной воле, каждый из: ты сама время и место выбрала, неча на зеркало – ну да, сперматозоид, как ты выражаешься, добежал, но для души каждое воплощение – бесценный шанс, шанс уникальный, и… О чем ты, теперь уже Сана перебивает, о чем ты! Что уникального в страдании, бесценного – в невозможности себя выразить? В нескончаемых «нет», расстреливающих тебя в упор, но всегда (крайняя степень садизма), всегда почему-то не до конца? С детства ты принужден быть в стаде, а если нет… если… Сана на миг отворачивается – не хватало еще расклеиться – и продолжает: что же касается П., то ты, конечно, будешь смеяться: «Я знаю весь любовный шепот, ах, наизусть…» – знакомо, не так ли? Проблемка лишь в том, что подопытному давным-давно не двадцать два… скажи, неужели со мной никогда не случится любви? Я не говорю о любви к Богу, к себе, к людям вообще… Я не говорю о любви «как в кино» – я, если ты заметила, еще в своем уме… Не заметила, качает головой Полина. Ни у кого не «случится» любви, пока он сам не начнет излучать ее: вырабатывать, синтезировать – как угодно. Сколько можно твердить: отпусти себя, перестань гонять одни и те же мысли – мысли, заметь, неправильные, неприятные… relax! Ослабь хватку, не муссируй тему – я не говорю «ампутируй», я говорю «не муссируй»; к тому же ты ничего не знаешь о любви – тебе лишь кажется, будто весь «любовный шепот» изучен. Дальше, дальше-то – что? По тексту[88], как и по жизни, – «сплошная грусть», а грусть и любовь несовместимы: взаимоисключающие понятия, слегка распаляется Полина. Да, каждый хочет слиться, вопрос лишь в чистоте намерения и в том, нужно ли это слияние другому! Ты не даешь П. быть самим собой (он тебе, впрочем, тоже) – фирменные грабли, из-за которых, собственно, рано или поздно все и расстаются… Я никогда, никогда ни к чему его не принуждала, пытается защититься Сана, но Полина усмехается: нет, принуждала, ты хотела, чтобы он бросил все ради тебя, наделала кучу предположений и, как следствие, ошибок, не видела ничего дальше собственного носа, а иногда – влагалища, пыталась с помощью секса избавиться от страхов… ты вообще хоть понимаешь, что на самом деле происходит? Окажись ты у меня на полгода позже, давно бы с инфарктом лежала. С инфарктом?.. Сана театрально хлопает ресницами, что на нее не похоже. Да у тебя здоровенный пробой в ауре, и та деформирована: энергия впустую утекает – ты вообще без сил, поле восстанавливать надо. Дышать правильно. Реагировать. Глупо ответ в уме искать – правильное-то решение всегда между «да» и «нет» будет. Логика не бинарна, пространство не трехмерно, время иллюзорно… что-то еще услышать хочешь? Пока не поверишь, что следствие раньше причины появиться может, не изменится ничего. А ведь абсолютно любой вопрос снять можно, если переживание единства с миром через себя пропустить: да не бойся ты «пафоса» – его, на самом-то деле, и нет вовсе… Любые отношения есть отработка: с раем земных наслаждений, догадаться несложно, общего мало. Дружба, как и то, что любовью называют, – та же привязка: люди эгрегорно совпадают и потому друг друга усиливают… А чтобы в себя по-настоящему новое впустить, войти ему позволить, нужно – дважды два, Сана, дважды два! – хлам вычистить. «Формулу» света звездного как передаточной частоты любви – вычислить: тогда и почувствуешь (понять невозможно), что жизнь не бессмысленна. А смысл – можно назвать его, если тебе так проще, и сутью эволюции – в отработке страстей и в обретении гармонии: все, нет ничего больше! И выход есть… тело-то наше полями окружено силовыми. Концентрическими. Ну, матрицей энергетической: и так и сяк сказать можно. У каждого поля частота своя, цвет свой, запах… В частотах космических волшебства нет никакого: обычные структуры пространственно-волновые – зная же, как к ним подключиться, волшебные вещи делать можно… Практика жестковата, но если все блоки проработаешь, тело энергетическое почти безграничным станет… У каждого существа свой уровень частотный, конечно, но ты ведь сама изменить – повысить! – частоту вибрации в состоянии… Знаешь, какими люди потом будут? Полина прищуривается: одна раса, одна вера – и все. И все? – недоверчиво переспрашивает эхо Саны, а сама она вдруг взвивается: но все равно, все равно несправедливо! Мне никто никогда не говорил ничего подобного, я и представить не могла, будто мне не принадлежат даже мысли – единственное, что казалось безоговорочно моим! И я не знала, понятия не имела, как «правильно»! Про «отражения» не знала! Что мысль материальна настолько – не знала!.. Ты сама себя в клетку посадила, отмахивается Полина, само понятие любви извращено: желание обезопасить себя за счет другого – первая пошлость, на которой ваш «институт брака» держится. К тому же большинство на уровне первой и второй чакр «любит», а чувства обладания и принадлежности так перекручены, что палач и жертва едва отличимы… Дважды два, Сана, дважды два: невозможно любить и бояться. Все, абсолютно все слезы и сопли неразделенного чувства – оплакивание своего убогого «я». Мелкого, ничтожного – и, разумеется, «недооцененного» – эго… Но разве не глупо жалеть себя из-за того, что тебя не любят или любят «недостаточно»?.. Зависеть от представлений о тебе другого человека?.. Вот это – не страшно разве?.. Как только остановишь монолог внутренний, желать и искать перестанешь, так страдание и уйдет… Отдай возлюбленным лучшее, а взамен ничего не требуй: у безусловного чувства мотива нет, зато кое-что другое имеется – страсть: настоящая, вожделением не подкрашенная – ты обладать-то не мечтаешь, найти-то не стремишься… Мощь такого чувства фантастична и потому большинству из тех, кого ты – опять, кстати, Анахату передавила… – добежавшими сперматозоидами называешь, недоступна.


Сканер, думает Сана, глядя в глаза Полины. Считывающее устройство вместо зрачка.


Лимузин доставит вас к роскошным дверям под стеклянный купол отеля… Сана хочет сбежать: Сана не в состоянии слушать все эти «правильные» слова, которые, как ей поначалу кажется, к ее-то чувству уж точно отношения не имеют – но это только поначалу: кунштюк-с. Лифт вознесет вас на тридцать первый этаж… А действительно: умеет ли она любить – любить не раздражаясь, не ревнуя, не осуждая, не сравнивая, не испытывая зависимости и не вызывая ее? Почему всегда негласно требует, вместо того чтобы отдавать?.. С помощью целой гаммы оттенков вкуса и аромата шоколад, приготовленный по индивидуальному заказу, раскроет характер невесты и подчеркнет ее индивидуальность… А в проклятом буржуинстве один мужичонка вот расчленил да и съел другого, все «по обоюдному» – вскоре и сайтик для людоедов латентных и тех, кто съеденным быть желает, открылся: наверное, это и есть «высшее проявление любви» – раствориться в желудке возлюбленного и – дастиш фантастиш, – облизывая его rectum, почить в царстве городской канализации, откуда, вероятно, вытекает и мода на интимную пластику… Услуги по изменению формы половых губ, переводит Сана, восстановлению девственной плевы, процедура увеличения «точки G» – количество операций на влагалище перевалило в Штатах за тысячу: два с половиной миллиона доллара в год «ради любви». Оживите ваши чувства!.. Ботокс для полноценной романтики!.. Эксклюзивный лифтинг, универсальная подтяжка самых нежных и хрупких эмоций!.. Мы готовы удовлетворить любые потребности и пожелания самых взыскательных клиентов – силикон не стареет: получите скидку 200 евро при покупке love-ботокса на сумму от 900 евро!.. Вы обязательно найдете у нас то, о чем давно мечтали – мы покажем вам, что такое королевское обслуживание!.. Особенно растрогали наших клиентов по приезде в клинику белые тапочки с их именами, говорит и показывает Земля.


И опять Сана едва не выбежала из Полининого дома – она никак не могла смириться с мыслью, свыкнуться с тем, будто все, что ее окружает, – пресловутое отражение ее же мыслей: нет-нет, не-ет!.. Всего лишь через год Сана вспомнит тот вечер со смутной, еле уловимой улыбкой, ну а пока она сомневается, и сомневается сильно: с какой стати верить Полине, пусть та и читает ее мысли? Верить лишь потому, что она видит нечто, недоступное Саниному восприятию? Да нужно ли меняться настолько? Какая у нее, Саны, цель? Не сыта ли по горло?.. Зачем вползать в эти дебри? Может, у нее уже циклотимия?.. Все чаще хочется лежать, тупо уткнувшись носом в диван – и никаких, никаких телодвижений! Да и кому теперь нужно это тело, думала Сана, не понимая, насколько оно гармонично – клетчатая пижама с глухим воротом, смахивающая больше на арестантскую робу, надежно скрывала его от чужих глаз, а родных не было.


Она нехорошо усмехнулась, вспомнив о шкалах: привет любимому институту!.. Вот здесь – не пропустите – тревога, там – невротическая депрессия, тут – астения и истерический тип реагирования, нашлось местечко и для обсессивно-фобических расстройств, и для вегетативных нарушений… как учили, на любой вкус и фасон! Зачет по психиатрии – вот и вся флора-фауна чувства, вот вам, господин хороший Фромм, и искусство любить… Прожорливая гидра рефлексии, казалось, вот-вот поглотит Сану. Последнее время она замечала, что голубое полотно словно бы затягивается панцирными сетками (проверь тягу два раза = проверь качество родителей в момент зачатия): она терла глаза, пытаясь стряхнуть уродливую картинку, и поначалу видела вроде бы то же, что и все – однако уже через мгновение лоскут с облаками декорировался скрипучим ложем, которое и спровоцировало некогда слияние той самой яйцеклетки с тем самым сперматозоидом, в общем, даешь зиготу.


От эйфории до комы всего несколько шагов, как учили-с: шумливость, болтливость, упадок сил, тошнота, – а там уж и пот холодный, и хрипы – Dominus vobiscum, amen[89], – гиповентиляция, кома, 3 г/л этанола в крови, что и требовалось доказать – сны, сны! – от «я столько не выпью» до «как жаль, что я столько не выпью».

[привет от Сьюзан Гиверц]

Она не может больше думать. Она хочет осязать. Ощущать. Слышать. Наслаждаться каждой отмеренной секундой. Лелеять тело: легко, прихотливо, ветрено.

На омертвелую ткань чувства, превратившего жизнь Саны едва ли не в синопсис для паршивенькой мелодрамы, впору вешать табличку gangraina[90] и, если антибиотики и переливание крови не помогут, ампутировать: как учили-с. Нет-нет, она не стремится к идеальной (ли?) «безусловности»: нет-нет, она не готова отдавать лучшее, получая взамен сухие выстрелы пустоты: нет-нет, она не святая, к тому же игра в одни ворота не столь жестока, сколь бездарна: нет-нет, Сана не шевельнет больше и пальцем: нет-нет, конечно же.


Нет-нет?..


Она перечитывает «Возможность острова» и подписывается под «смертельным приговором», который вынес человечеству гениальный француз[91], как подписывается и под фразой «этой планете я поставил бы ноль»: фамилии автора Сана не помнит, но что с того? Вот если б можно было разделить на ноль П.! Он преследует во сне, не дает покоя и наяву – да он ни черта, в сущности, не понимает… Что ж, зато Сана кое-что смыслит в тривиальном словечке «двуличие». Плохиш – ящик Пандоры, решает она, и потихоньку, слой за слоем, отколупывает кровяную корку с едва успевшей затянуться раны – шкурка, хоть и тонка, сдирается достаточно быстро: и все б ничего, кабы не адская (который, любопытно, круг?) боль – Сана все еще помнит, как взяла однажды продолговатую льдинку, да и посмотрела сквозь нее в небо: солнечный луч танцевал тут же, в сверкающем центре, – тогда-то и увидела настоящие глаза П.: два прозрачных ледяных солнца, небесный яд голубики, убийственное сияние неживой, инопланетной, бирюзы.


Не надо, не надо, конечно, было идти на эту его выставку… Расстались гордо мы[92], как по нотам, оппаньки, обрыв связи! Но как, как не пойти? Вот пригласительный, в кармане… Бумажка, благодаря которой можно последний раз обнять П. зрачками, а потому – прохладный зал, обескураживающий избытком пространства, зал, в котором они, два стильных пингвина (на Сане черная рубашка с воротником-стойкой и белые джинсы, на П. – черные джинсы и белый свитер), словно бы сговорившиеся отработать смертельный номер, картинно кивнут друг другу и разойдутся. Новые работы П. вызывают у Саны недоумение, смешанное, чего никогда раньше не случалось, с раздражением: что-то не так в них, что-то зловещее сквозит, и даже ее собственное изображение – «спина, улучшенная с помощью фильтра», как припечатал он когда-то (эффект, имитирующий зернистую черно-белую пленку), – не повод для того, чтобы задерживаться. Дипломатично выждав время, Сана выходит из зала: рукопожатие прожигает – как затушить пожар с кулачок? Площадь возгорания, впрочем, не принципиальна – сердце ведь тоже, тоже с кулачок: что с него взять.


Она выходит на улицу: роскошь беспамятства – вот, собственно, и вся грустная надоба, а еще… ЕЙ ПЛОХО!.. если освежить в памяти опыт индейцев Тихоокеанского побережья… ЧТО С НЕЙ?…как, скажем, сделала это некая Сьюзан Гиверц… ЕЙ ПЛОХО!..ну то есть если б Сана исполняла роль зависимой, то с помощью терапевта непременно лепила бы уже здоровенную глиняную статую… ЕЙ ПЛОХО, ПЛОХО!.. затем отламывала бы фигурке руки… ПЛОХО!.. нос… ПЛОХО!.. голову… ПЛОХО!.. penis… ПУЛЬС ПРОВЕРЯЛИ?.. а потом несла бы к обрыву и, произнося заклинание, сбрасывала вниз: частями… ДЫШИТ!.. так любовь, если верить г-же Гиверц, становится неприязнью… ДА ВЫЗОВИТЕ «СКОРУЮ»!.. над белоснежным песком – черное небо, в и д и т Сана: оказывается, мир и пингвин – синонимы, и как это ей раньше в голову не приходило?.. «СКОРУЮ», «СКОРУЮ»!.. конечно, г-жа Гиверц назвала бы ее чувство «эмоциональной сверхзависимостью», «сверхценной фиксацией», «компульсивным влечением», «романтическим безумием», «грубым отклонением», «сексуальной девиацией»… ЕСТЬ ТУТ ВРАЧ?.. Сана захлопывается, будто музыкальная шкатулка: в ней ломается некий механизм, отвечающий за воспроизведение мелодии и волшебное появление балерины на перламутровой крышке… Крышка меж тем лечится – арсенал средств впечатляет: психо– и трансактный анализ, загибает пальцы Кукловод, гештальт-терапия, НЛП, пневмокатарсис, ребёфинг… ГЛАЗА ОТКРЫЛА!.. техника гипнотического отрыва, продолжает он, творит чудеса: через несколько сеансов безумная начинает воспринимать обожаемый образ как образ человека из далекого прошлого… А ГЛАЗА-ТО ЗЕЛЕНЫЕ!.. Барби любила Кена, Кен не любил Барби… Я ТЕБЯ ПОДВЕЗУ!.. Кто-то ищет работу, кто-то хочет заботу. При поступлении в стационар иметь предметы туалета (мыло, з/щетку и пасту, расческу, бритву и тэ дэ), домашние тапочки. Рыла свинья-белорыла, тупорыла, полдвора рылом изрыла, вырыла, подрыла. ГДЕ ТЫ ЖИВЕШЬ?.. Джип несет Сану по воздуху – или кажется? «На свете есть только две вещи, ради которых стоит жить»[93], – говорит Волчица и включает музыку. Какие же? Сана разглядывает ее: серебристая шкурка, прозрачные, асфальтового цвета, глаза… «Любовь к красивым девушкам, какова бы она ни была, да новоорлеанский джаз или Дюк Эллингтон»[94]. Да ну, усмехается Сана, ты в восторге от «Пены дней»? Я в восторге от фразы – на светофоре она достает из рюкзачка томик Виана: «Всему остальному лучше было бы просто исчезнуть с лица земли, потому что все остальное – одно уродство»[95]. Машинка-машинка, убей меня нежно, думает Сана, только этого не хватало!..

[mono]

«Она технично двигает табуретку к подоконнику и, подначивая, хихикает: «Ну давай, давай же!». Помогает подняться. Ничего не вижу: голова кружится от ее крика, очертания домов и людей расплываются… мне страшно, я боюсь ее, мне некуда деться: мне семь, Сана, мне семь лет, у меня наивные глазки и руки в цыпках, я не хочу жить».


Не обидится на Волчицу, проглотит ли? Сане кажется, что седая девочка, сидящая напротив, и впрямь может сменить кожу на серебристый мех. Волчица смеется: легко, тогда я буду называть тебя Little. Почему Little? Потому что ты маленькая… Я?.. Волчица цедит коньяк: на дне бокала – лодка, в лодке – пробоина. «Вода прибывает – грязная, мутная, такая же страшная, как и мать: да она сама эта вода и есть! Она хочет утопить меня, утопить в себе, а потом кататься на лодке с мужиками: у нее всегда было много мужиков, она всегда этим гордилась, всегда!..» Волчица трет виски. Ей нравятся голос и руки Саны. Голые руки и голый, без макияжа, голос: ей все ее – нравится, кроме разве глухого нет: «Только потому, что имя оканчивается на гласную?» – немой вопрос, застывший в зрачках.

Волчица осторожно касается лапой шеи Саны: Сану бьет током.


«Про интернат – не хочу: забыть, все забыть… И все-таки там лучше было, да, лучше, чем дома – я ведь боялась, что мать забьет до смерти, забьет от скуки… Иногда кажется, будто я до сих пор боюсь ее, а иногда… Представь: вот я подхожу… да, вот подхожу… подхожу к ней… Она трясется от страха: заламывает руки, смешно пятится… Я прижимаю ее голову коленкой к стене и протыкаю горло отверткой. Темная жидкость капает на пол. У гадины закатываются глаза: я не хочу, не хочу просыпаться… Тебе интересно, или?..». Сана тупо кивает: и л и повисает в воздухе, а вскоре и вовсе исчезает. Она с любопытством разглядывает существо, маскирующее под радужкой чип с застывшей в нем навсегда голограммой: грязно-желтая дверь с глазком-кормушкой, абсолютно пустая, голая камера, обшарпанный деревянный пол, танцующая в волчьем логове кукольная Гавана.


Год тысяча девятьсот шестьдесят четвертый: «Куба + СССР = love» – так красавец Хильберто попадает в стольную, где devochki любят иностранцев, так его сперматозоид сливается с яйцеклеткой russian woman, знающей о чистке in vivo не понаслышке и потому выпускающей на волю плод больного своего воображения: «Рождаемость в Москве растет, а это значит, что на улицах столицы все больше детского смеха!» – скандируют СМИ. Сана видит, как скалит Волчица зубы, как стучит по полу хвостом, как поджимает уши…

Их разделяет лишь тончайшая пленка, сквозь которую можно разглядеть контуры темно-серых цементных стен да маленькое окошко с пыльной решеткой.


«Сдала подруга, – лает Волчица, – а упекла мамаша: в восьмидесятые за мокруху отсидеть легче было, чем по 209-й моей[96]… Я и правда не числилась нигде – складывалось так… сейчас-то полстраны безработных, и ничего, а тогда – тунеядство? Тут мамашин звездный час и пробил: подсуетилась, дело мне, как «паразитирующему элементу», сшили быстренько… Я после школы-то вне социума долго жила: все любовь назад возвращала – ту самую, в детстве недоданную… Необычно, да, необычно и трогательно: и не важно, несколько часов ты без страха живешь или несколько суток; главное, какое-то время ты – вот так, просто – не боишься ничего… У них-то у всех мужья-дети, конечно, но разве это что-то меняет? Как поймешь, чего на самом деле хочешь, так путь назад и отрежешь… Истинное лицо-то свое многих поначалу пугало: кое-кто и в обкомах заседал. Барыньки холеные были, что говорить: хлеб – и тот в «Березке» покупали… по-своему несчастные: заборы дачные – выше неба, проволока колючая… Я деньги никогда не брала. Что-то другое – да, но вот конвертика – нет, не было… Любили они меня, все до единой – как могли, так и любили: «Ti amo moltissimo…»[97] – на ушко: знали, что итальянский сама учила, больно язык нежный… Ну а потом – скоренько так – в бокс запихнули: и пикнуть не успела. Тесный-претесный, в стенах скамейки без ножек – и зачем потолки высоченные, думала, чтоб размазывало тебя сильней, что ли?..»


«Нас всех из воронка-то как вывели, так сразу на лестнице и построили – ну а потом по продолам[98] погнали: страшенные они, длиннющие… Долго шли, и вдруг крик: «Стоять!» – опись имущества. Догола раздели; золото, у кого было, сняли… Шоколад тоже забрали: «Не положено». Ну и обыск по всем частям тела: все резинки общупали, – а ноги я раздвигать отказалась: тогда приседай, говорят. Присела… Потом шмотки вернули, матрас с подушкой кинули, кружку с ложкой… 116-я камера, общаковская: хуже, чем в КПЗ – по размеру квадратов пятнадцать, нары двухъярусные из досок, параша справа открытая, слева – стол небольшой, пара скамеек… шестьдесят баб. Меня-то когда привели, все нары уж заняты были – на полу легла: холодно, страшно… Слава богу, девочка там одна была, худенькая такая, смазливая: всю ночь грелись – не так жутко вдвоем-то… Я ведь на самом деле не понимала, г д е нахожусь, что не понарошку все это – честно, не понимала! Четверо суток как в тумане. Бутырка… навроде приемного покоя больничного тюрьма эта; за наркоту с бандитизмом туда все больше – на Новослободке, домами со всех сторон закрыта, ты не знаешь небось… Я-то с «елисеевцами» сидела: дело на них в восемьдесят втором завели – 154-ю и 156-ю шили[99], ну а срока… срока жуткие: от десяти-пятнадцати до вышака светило; не простые это уголовницы… Помню, одно чувство у меня было – непричастности. Не только к самому факту жизни, а к жизни вообще».


«Фамилия, имя, отчество, срок, статья… Через час быть готовыми… Через два разводят постатейно. На мне телогрейка и кирза – валенок не дают, даже в тридцатиградусные на зоне в кирзе ходили: вот и ревматизм. Ладно… Вывели нас, в воронок запихали – беспредел полный! Кто выступал – в «стакан» засунули: что-то типа клозета общественного, хуже только – зацепиться-то не за что, одни только стены железные в машинке той… а везли на запасной к Казанскому до-олго! Из воронка по одной выводили; между вагоном и – ха, авто – охрана с овчарками. Столыпинский – он почти как товарный с виду, только с одной стороны окна с решеткой, белой краской замалеванные, а с другой – сплошная решетка на весь вагон… Сутки по этапу везли: может, чуть больше, может, меньше, – а все равно казалось: вечность. На те сутки – на вечность ту – сто грамм хлеба да килька соленая; воды не дали – специально, что ли… А туалет сколько не открывали, один бог знает: охранник со швалью какой-то спал – в тамбур пакеты с мочой летели… Мы, пока ехали, с узкоглазыми этими скандалили страшно: да разве нормальный на работку пойдет на такую? Бог с ними… Не они страшны-то: пространство замкнутое. Безвыходность душеньку вдоль и поперек выела, да что выела – отбульдозерила! Говорят так – «отбульдозерила», не знаешь?.. А говорили мы, кстати, мало – да и что скажешь: той жизни уже нет, этой – еще… Шок: парализующий, жесткий, необъяснимый… по живой жиле шов безнаркозный… Помню, свитер свой женщине отдала какой-то – окоченела она совсем: много мы с ней километров-то в обнимку проехали – молча, будто языки проглотили. А в голове: жизнь кончилась, я никому не нужна, умрешь – и не узнает никто… «Окно открой!» – я и узкоглазому-то крикнула, только б тишину сломать, а он: «Ни паложина», – и шаги, шаги удаляющиеся. – «Открой! Жалко, что ли? – мне девятнадцать, Сана, еще неделю назад я была, смешно сказать, москвичкой. – Открой, задохнуться можно!» – а сама глазами буравлю: сломался чурка: «Тольки ни долги».


Несколько сантиметров свободы. Снег: нежней шелка, вот уж точно. Никогда такого не видела больше, нигде».


«Ну а потом – Мордовия, и все в обратном порядке: воронок, пересыльная в Потьме, «кукушка» столыпинская: четыре вагончика всего… Всего! Когда на зону-то привезли, я головой о стенку ударилась… До крови – все почувствовать хотела, не сон ли, на самом ли деле… Не верила долго очень, все в голове-то не укладывалось… Уложилось, когда без лица из «кукушки» вышла, когда с бабами, шмотье тощее волочащими, до пересыльной шлепала да мамашу с ебарем ее представляла… Нас вообще-то везти должны были, но вместо машины охрану прислали с собачками: до сих пор как овчарку увижу, бежать хочется – сколько лет, а не заживает! Так, затягивается, но чуть ковырнешь, и по новой все… Осень стояла ранняя, да, у нас-то тепло, а там – снег с дождем, ветрище промозглый: холодно жутко – нет, не так: жутко… Да еще рожи эти мордовские выставились – смотрят на нас, как на зверей в цирке… широка страна моя родная! И дерьмо в ней… дерьмо широкое. Лет пять потом, как срок отмотала, по деревням маялась: Тульская, Орловская, Владимирская… Коровники чистила, свинарники – прописку еле вернула московскую (спасибо «сестрам», мамашу-то припугнули…). И вот же оно как все: людики добрые если о прошлом моем проведывали, так сразу, в двадцать четыре, с работки и вышвыривали: «Нам такие не нужны!». Ни на стройке не нужны, ни на дороге железной, ни в инфекции – из реанимации и то погнали, когда в город выбралась, хотя санитарок днем с огнем не найти было: кто ж по собственной воле заразных-то чистить станет?.. Тогда и дошло, что звери добрей людей-то. Понимать стала, что теленок говорит или, там, лошадь: они ведь и любить и жалеть умеют… А мы… да что там! Помост помню: высоченный, перегородками разделен металлическими… на него из стойла сгоняют. А как всех сгонят, так сразу меж глаз целятся – оглушают, значит. Ну, потом стенки-то загонные приподнимут – животинка и скатится. Ей, бедняге, по-быстрому сухожилие коленное перехватывают и вверх тянут: на полу одна голова болтается… Во-от. А потом – ток. Провод в голову – в то самое место, куда стреляли – в ту самую дырку: хоть третьим глазом назови, хоть как… Туда, в месиво это, чтоб связи между мозгом спинным и головным не осталось: просветили люди добрые, что к чему… Корова одна, помню, брыкалась все… Теленок в кишках у ней запутался: ну а как кончилась, ее цепной пилой вдоль позвоночника и распилили…».


Волчье логово скорей уютно, чем не – наверное, здесь и впрямь хорошо зализывать выпадающие наружу кишки, думает, а потом перестает, Сана. И рада б уйти, да поздно: слова тягучие, длинные… и почему люди не говорят как киты – один звук на тридцать километров?.. Она остается, а утром обнаруживает рядом с собой Волчицу и трет виски: впору спросить – верх пошлости, pit’ men’she nado, – было ли у нас что-нибудь. Волчица оседает, ее шерсть моментально тускнеет: что такое было? что такое у нас? где искать это что-нибудь?.. Сухой щелчок входной двери. Волчий вой.

Улочки-переулочки, Волчица – следом: Сана выдергивает ладонь из ее лап – о, как легко сейчас снять с нее шкурку, растоптать! О, этот серебристый волшебный мех, эта потрясающая, едва ли не фосфоресцирующая, безоружность – и абсолютная, несмотря на наличие когтей и зубов, беззащитность!.. Нет-нет, унижение Волчицы станет лишь унижением Саны: нет-нет, качает головой она, пусть Lame na pas de sexe[100], но «секс возможен только между товарищами по партии, всякий иной секс аморален»[101].

«Что тебе нужно?» – спросит Сана, перед тем как исчезнуть. «Любовь, – облизнется зверюга. – Разве нужно что-то еще?..»

[сердце справа]

Сана шла и думала, что, если не найдет сейчас, сию же минуту, противоядия, черная дыра этого дня непременно ее поглотит. Куда теперь идти? Зачем? Говорить на общие темы она давно не может, бесцельно бродить по улицам не видит смысла – нигде, нигде нет этого чертова смысла!.. Она долго пила в «Апшу» зеленый чай, листала книги, названий которых никогда не вспомнит, а когда уже потеряла счет времени, что-то вывело ее из ступора: Сана накинула пальто и поспешила на улицу – такси-такси…

Она вышла на Таганке, чтобы купить розы: розовую, бордовую и снова: розовую, – а как только цветы оказались в руках, ноги сами понесли по Большой Андроньевской: вниз, вниз… Сколько раз встречались они тут с П., сколько раз, думала Сана, с трудом обнуляя вспышки воспоминаний, – так и дошла до Покровского, так и перекрестилась: «О блаженная мати Матроно…» – прочитала на обороте иконки, купленной в монастырской лавке, и, уткнувшись в розы, сбилась: нет-нет, как-то иначе надо, не так, совсем не так… Если здесь и впрямь святая, она услышит, обязательно услышит: но о чем просить – да и просить ли?..


Она примкнула к очереди: спешивших приложиться к мощам было предостаточно – у живого хвоста, как показалось Сане издали, не было ни конца, ни края. Толстуха, стоявшая впереди – плохая копия Сарагины[102], – доказывала что-то мужеподобному существу, сокрушенно качавшему головой: «Да чтоб я еще… ты всю жизнь, всю жизнь мне…»), сзади щебетали пригламуренные барышни («А я ему…» – «А он? Он – что?..»). Сана пожалела о забытом у Волчицы плеере, а через некоторое время поймала себя на мысли, что не слышит всех этих людей – их словно бы онемечили, выключили, превратили в ростовых кукол. Она забылась и сама не заметила, как, отстояв битый час (почему битый, мелькнуло), вошла в храм. Ей никогда не нравились ни запах ладана, ни потрескивание свечей, ни, разумеется, нарочито строгие, будто восковые, лица вечно скорбных и злых старух, но пространство, в которое она попала сейчас, казалось живым и даже каким-то легким. Когда же Сана подошла к раке и коснулась стекла, отделявшего ее от святых мощей – коснулась и поцеловала безо всякой брезгливости, что показалось ей странным, – когда не расслышала охранника («Быстрррей, пжалсст»), то почувствовала странное облегчение, а отойдя, спохватилась: она ведь з а б ы л а, забыла попросить… Что ж, заново теперь? Дура, дура!.. Сана посмотрела еще раз на раку и вдруг поняла, что несказанное – услышано, а формулировка и вовсе не обязательна: послав Матроне воздушный поцелуй, она взяла несколько освященных розовых бутонов и вышла.

Много позже, когда Сана окажется в Дивеевском монастыре и послушницы попросят ее, одну из немногих, помочь – разложить перед службой недогоревшие свечи в деревянные ящички (любой огарок – просьба, обращенная к Нему), – она почувствует вибрации каждого человека, ставившего их когда-то, и пальцы задрожат скорее от любопытсва, нежели волнения: сколько живых душ умещается у нее на ладонях, подумать только! Сколько душ…


На время отпустило – ну то есть наяву отпустило: П. по-прежнему снился, и Сана не знала, ждет ли этих снов, сторонится ли. Он приходил поначалу с Хатшепсут, а потом и с Коломбиной: заводная кукла с блестящими черными волосами и такими же, как у него, бирюзовыми глазищами, улыбалась ей и, облизывая губы, манила фарфоровым пальчиком… Сердце справа, усмехалась Коломбина, касаясь правой груди, а сердце-то у тебя теперь справа, вторила Хатшепсут, касаясь левой. Никогда не плакала Сана так горько: ни на похоронах отца, ни когда впервые выходила из вивария, ни после того даже, как оболочку ее взломали – имеются ли на теле, одежде подозреваемого следы крови, волос, вагинальное содержание, – и Сана долго, несколько недель, лежала – имеются ли в половых путях, в области прямой кишки, на теле, одежде следы крови и спермы, – медитативно изучая рисунок на обоях – имеются ли признаки, указывающие на совершение полового акта в извращенной форме… Лед легче жидкой воды, только и шептала – …нарушена ли у потерпевшей девственная плева (мужским половым членом, пальцем, каким-либо предметом), – лед легче цоканья каблуков по асфальту, лед легче рук, скручивающих тело, – допускает ли строение девственной плевы потерпевшей совершение полового сношения без ее нарушения, – легче рваных шелковых юбок, лед легче легкого: всю жизнь и еще пять минут – лед, один лишь лед! И даже в Стране кофе-шопов, куда удрала она, жизнь, как ей казалось, спустя – «Марихуана, мадам?» – лед, лед, а потом – страх, дикий страх остаться там, в Стране этой, навсегда: «Ну вот, а ты говоришь «не берет»!» – воздуха, да дайте же, черт дери, воздуха!.. О, раз в жизни стоит накушаться травки, дабы понять, что человек, отсутствие которого приносит тебе вполне осязаемую физическую боль, боль на уровне горла (все обиды на Вишудхе, скажет потом Полина, вот из ангин и не вылезаешь), – не более чем образ… А ведь она из-за П. и город-то толком не рассмотрела – впрочем, в пять уже темнеет: Сана близоруко щурится, глядя на каналы, приглашающие ее в случае чего спрыгнуть: в Стране кофе-шопов нет ничего невозможного, в Стране кофе-шопов она встретилась наконец со своим доктором Джекилом и мистером Хайдом – ну, милый, здравствуй!.. Не знаешь, часом, что я здесь делаю?.. О, если б можно было перенестись в тот летний вечер, когда они с П. сидели в самой обыкновенной «Шоколаднице» – свеча горела на столе, свеча горела, и к черту Мертваго[103]я знаю весь любовный шепот, ах, наизусть: от двадцати[104] до ста пятидесяти децибел, от двадцати – до пракрика дурной его бесконечности, mersi.

Мне не больно, солжет Сана и не сразу заметит, что П. давно целует ей руки: из-под пригорка, из-под подвыподверта зайчик с приподвыподвертом переподвыподвернулся.

[in vivo forever]

Вот она, неведомая вибрация, переход на новую частоту, которая если и не сделает тебя «тотально счастливым» (жизнерадостным кретином, горько усмехнется Сана), то даст, в любом случае, некий опыт – новый опыт in vivo, всегда in vivo: еще один.

…Сначала пошли руки – они двигались помимо воли и жили своей, абсолютно автономной, жизнью: вверх-вниз, вверх-вниз, ух ты, вверх-вниз – циркули, рисующие идеальной формы круги, ух ты, ух ты… А вот и ежик, ее, Санин, ежик в тумане, ласкающий шелковыми своими иглами нежные ее ладони, хрупкие запястья, подрагивающие кончики пальцев: ух ты… Потом неожиданно толкнули в спину: какая-то сила, не плохая и не хорошая, отбросила на метр: стало страшно, а потом вдруг – ух ты – легко… Горячая волна вошла в тело, захватила, затопила каждый его мускул, орган, клетку; казалось, на всем свете не существует ничего, кроме этого (кого? чего?): играющего с ней? излечивающего ее? Если б знать!.. Вскоре движения изменились, став более резкими, угловатыми – «пошли» локти, колени, туловище; комок в горле начал подтаивать – ледяной водопад во рту, плавящиеся льдинки и льдины, глыбы льда…

Выдернутая из мощного потока, она не сразу вспомнила, где находится и что с ней происходит. «Жива?» – голос откуда-то снизу: кто это, почему ей мешают?.. Сана долго не отвечает, а потом медленно, почти по слогам, произносит: «Так не бы-ва-ет», но именно так – было: частоты, которые открывала на нее Полина, переносили в иную реальность, где все, начиная с цвета и запаха, было другим, не таким, как здесь. Ох и бедным казалось ей теперь собственное «трехмерное» восприятие! Мир словно бы раздвоился, раскололся на ДО и ПОСЛЕ, хотя она, разумеется, знала, сколь глупо ставить разделительные полосы: поток-то един…

Иногда Сана чувствовала, будто за спиной у нее кто-то стоит, будто чьи-то невидимые пальцы касаются плеч, а однажды показалось, что этот «кто-то» взял зажженную свечу да и обжег ей пламенем губы… Сана тихонько вскрикнула, но не решилась открыть глаза – лишь задышала еще глубже, еще чаще: каждый выдох сопровождался отчетливым осознанием того, что она сбрасывает с шеи – петлю за петлей – клейкие нити; и было по-прежнему то страшно, то сладко, и то горячие волны ласкали хрупкое ее тело, то острые кюретки выскребали из нежной матки уродцев, походивших скорее на эмбрионы фонем, нежели двуногих…

С каких лет Сана помнит себя? В четыре года она сказала отцу, будто ей сорок (первое воспоминание), но что до этого? Почему большая часть жизни прошла как в тумане – почему никто ничего не помнит, и она тоже? Не помнит, если разобраться, даже недавних событий?.. Спроси о том у Полины, и услышишь, конечно, про вспышки моментов осознанности – только они и есть реальность, напомнит она давно известное; «все остальное время не живешь – все остальное время спишь»… Если восстановить цепочку, составить список людей и событий, пусть даже не связанную с перепросмотром[105] «реанимацию» всех лиц и деталей, уйдет несколько лет (какая, в сущности, разница, если полжизни ты спешил и опаздывал не к тем и не туда?), есть шанс, что рано или поздно ответ придет.

Ей четыре, помнит она. Четыре года. Темно-синее пальто, мохеровая шапочка-буратинка. Туго завязанные атласные ленточки нежно-голубого цвета впиваются в шею. Солнце слепит глаза: Сана смотрит под ноги – песок? снег? «Мне сорок лет!» – хнычет она. «Тебе четыре, четыре, – смеется отец, – тебе четыре года!» – «Нет, мне сорок, сорок!» – «Четыре!» – «Сорок!» – «Четыре!» – «Сорок!» – «Четыре!..».


Руки идут сначала в стороны, затем вверх. Сана стоит в центре комнаты, окруженная разноцветными свечами, – стоит, зная, что Полина сканирует каждую ее мысль. Поначалу не по себе: «моя индивидуальность», «мой внутренний мир», «мое право на неприкосновенность частной жизни»… Бунт «я», бессмысленный и беспощадный, и – нескончаемая, тщательно замаскированная жалость к себе: всегда, во всем, везде – знакомьтесь, маска! Презрения. Негодования. Отторжения. Маска неприятия. Злости. Агрессии. Маска осуждения. Усталости. Раздражения. Маска боли. Ненависти. Вины. Маска отчаяния. Желания. Долга. Чокнувшееся от собственной важности эго – и страх, всегда страх: смерти, одиночества, незащищенности – все пропитано им: каждый жест, звук, поцелуй… Беги, Сана, беги! Твое настоящее лицо проглядывает лишь во сне: все остальное время тебя еще занимает ролька per vaginum[106] – все остальное время ты тешишь себя иллюзией безопасности, ссужаемой картонными идолами: под анестезией легко забываешь о процентах, однако из камеры не выйти до тех пор, пока счет не будет оплачен… «Официант!» – беги, дура, беги-и…

И Сана бежит. И пульс ее учащается. И дыхание, как водится, прерывается. И life-метровка, озвученная слоганком «Горячее сердце холода» – б.у. – шная реклама холодильников Sharp под медленную часть b-moll’ной сонаты[107], – кажется бесконечной: люби, Сана, люби-и! Люби без условий, без «почему», люби без желания… Прости возлюблённых и разлюблённых, отпусти всех, о ком мечтала ты и кому не была нужна ты, всех, кто любил тебя и кого ты легко забыла… А еще – Винни-Пуха и всех-всех-всех, ок? – Винни-Пуха и всех-всех-всех, так нужно.

Это обострение, относись к этому как к обострению, говорила Полина, и Сана ловила себя на мысли, что ей хочется заорать, зарычать по-звериному, потому как она не может, сколько бы ни стремилась, достучаться до невероятной этой женщины, под микроскопом рассматривающей каждое движение ее души, и не испытывающей к ней, Сане, ни капли сочувствия и тем более жалости.

Комплект ликбез-памперсов, как называла Полина аптечку Саны, меж тем пополнялся: букварики от Ошо, Саи-Бабы, Руиса, Айванхова, книги для чтения от Доннер и Абеляр, собрания сочинений от Мельхиседека и Кастанеды – и даже простенькая азбучка от едва ли не модного (эзотерика – впрочем, небесполезная – для неофитов и сочувствующих) Зеланда… Томик за томиком, опс-топс-перевертопс, томик за томиком: черт с ним, со стильком! Однако одно то, что меняться было определенно выгодно, поначалу убивало (и здесь корысть, думала Сана) – и все же доза яда, единственно нужного на тот момент целебного яда, действовала, и потому в провокациях недостатка не было: а ну-ка, не сорвешься?.. Гнойник вскрылся, краски сгустились: «Не бойся, все через это проходят», – обнадеживала Полина, и Сана ничего, ничего не боялась, хотя и с трудом верила в нормальность того, что все самое гнусное, заложенное в природе двуногого, должно именно сейчас змеиться за ней, когда она вот-вот сбросит с себя старую кожу, с усиленной интенсивностью. Все чаще отсаживалась Сана в метро от тошнотворных – да сколько ж их? и почему именно к ней?.. – в дым пьяных, существ («…паадумаешь, сучка! да тя ебсти не проебсти»), все чаще замечала, что вызывает у люмпена агрессию («…читаешь – думаешь, умней будешь?», «…во вырядилась! деньги-то где заныкала?..»). А однажды Сана словно со стороны увидела, как обкуренная девица бьет ее по плечу – бьет в ответ на нейтральное «Позвольте пройти», и убегает… В довершение пасторальной картинки некий вьюноша попытается вырвать у нее сумку – резко оттолкнув его, не ожидавшего сопротивления, Сана услышит плебейское: «Дасвидос!» – и опять: перекорежит-то от словечка больше… Нет-нет, никогда не заговорит она с ним и на одном языке: не заговорит просто потому, что теперь о н и будут проходить сквозь.


Сквозь и мимо.

[турник]

Мы как Евклид и Лобачевский, пытается иронизировать П. и отводит глаза: собственная шутка кажется ему более чем плоской, и все же он продолжает нести чушь: исходные точки их положений отличаются лишь в одном, но очень важном, пункте – вот тебе и тьма-тьмущая существенных особенностей… в точности как у нас – все вроде похоже, но в главном… в главном – расходимся. Ну да, ну да, усмехается Сана, осталось выяснить только, что для каждого из мудрецов главное. У Евклида, скажем… ок, ок, хочешь, я буду Евклидом? Итак, через мою точку А – или все-таки G? тебе больше нравится А или G?.. – проходит только одна прямая: лежит, не бежит… в одной плоскости с прямой лежит, между прочим. Мало того, она эту прямую чертову не пересекает даже. А у тебя, Лобачевский, таких прямых множество бессчетное… Как скучно, господи, как скучно знать толк в линиях смерти – все просчитано, просчитано до нашего рождения, усмехается Сана и отворачивается: чтобы быть с тобой, нужно обладать повышенной степенью вандалоустойчивости, иметь при себе пылебрызгозащищенный комплекс и носить – мало ли, загоришься? – в рюкзаке кошму: мало ли, загорюсь?.. Чтобы тебе угодить, надо вывернуться наизнанку и пройтись на руках, потрясывая кишками – пройтись на руках, весело потрясывая кишками: еще один повешенный день, гора смердящих трупов, «Ворона на виселице»[108] за кадром – стандартная механическая асфиксия со всеми вытекающими, как учили… А вот и странгуляционная бороздка[109]… Узел веревки, Плохиш, располагается аккурат за левым ухом, иначе толчок при падении будет слабым, и шансы свернуть шею понизятся… Знакомы ли тебе ощущения, возникающие, скажем, при сдавливании яремных вен? А сонных или позвоночных артерий? Многооборотные петли – удобная штука: я знаю, знаю, о чем говорю… Hanging, drawing and quartering[110]: каждый день, каждый день, каждый божий (?) день!

Сначала Сатурн, затем Солнце и Луна, слитые с той Землей воедино[111], и только потом – Земля нынешняя. Итак, Сатурн, Солнце, Луна. Три древних земных воплощения, три звучащих кита («Песня-танец-марш? А хорошо в тебя системку Кабалевского-то вдолбили!»), на которых держится шарик… Ты сновидишь из матки, улыбается Полина уголками губ, однако если б она попросила Сану описать trip словами, Сана едва ли нашла бы их – впрочем, к чему слова, когда знаешь, что когда-то ты жил и на других планетках?.. Сана чувствует, как мощнейший поток закручивает ее в спираль, как размывает серебристо-сиреневая энергия пространство, как пожирает темно-фиолетовый луч лишь на первый взгляд кажущиеся твердыми – на самом же деле совершенные в своей текучести – предметы… Мир совсем не такой, каким ты его себе представляешь: то, что ты якобы видишь, – чеканит Полина, – результат соглашения, договоренность воспринимать объекты определенным образом: тут и сказке конец… Но когда-нибудь ты разглядишь и кленового эльфа, и «несуществующий» пруд в Измайловском… Никакого пруда в парке, с одной стороны, нет, а с другой… с другой, он-то один и есть: и это тоже, тоже соглашение… Соглашение, отзывается эхо Саны: голос проникает в каждую ее клетку, голос заставляет ее пульс убыстряться, – а может, она сама давно стала светящимся звуком, может, тела не существует?..


Когда она впервые увидела свои чакры, ее поразил сам факт отзеркаливания радужного небесного мостика[112] – и тут Каждый Охотник…, что наверху, то и внизу: не обманули, забавно. Вот четырехлепестковая (Сана педантично пересчитала) нижняя – агрессивно-красная, с темно-коричневыми и бордовыми, почти черными, вкраплениями; повыше – ярко-оранжевая, нагло-апельсиновая, взрывная – с шестью (аккурат по Ледбиттеру[113]); вот золотисто-желтая «десятка» солнечного сплетения, двенадцать нежно-зеленых, с тончайшими прожилками розового, «сердечных» лепестков; еще выше, на горле, – шестнадцать голубых; вот два, разделяющихся на много-много частей, ослепительных межбровных индиго-лепестка, – а сколько их там, на фиолетовой макушке, и не счесть… Ванг, шанг, кшанг, санг,[114] повторяет монотонно Полина, ванг, шанг, кшанг, санг, и Сана чувствует, как ее тело захлестывают, одна за другой, горячие волны. Банг, бханг, манг, янг, ранг, ланг[115]. Изгнание, уже само слово выключает тебя, отправляя в чудовищный trip по морщинисто-сетчатым родовым путям – не там ли живут фантомы древних рептилий? Мерзкая, вся в пупырышках, кожа: мне страшно, кричит Сана, страшно, не понимая сначала, что за Хичкока ей показывают. Тужься! – безостановочно, беспрерывно, плодитесь и размножайтесь, бессмысленно, бесперебойно, плодитесь и размножайтесь, всю жизнь и еще пять минут, плодитесь и размножайтесь, плодитесь и размножайтесь, – да тужься ты, мать твою!.. Цикл, просто цикл, кто успел – тот и съел: червячка – птичка, птичку – лисичка, лисичку – волчок, волчка – человечок, человечка – божчок… Но я не хочу, кричит Сана, чтобы самке, в брюхе которой я окажусь лишь потому, что сорок недель назад у нее произошло спаривание, ставили клизму и брили лобок, перед тем как она выпихнет меня – тужься! тужься! – наружу! Ну-ну, перестань… Гляди-ка лучше: сначала темя, потом лоб… щеки… нос… подбородок… переднее плечико над лоном (о-о, над лоном: месиво, месиво же!)… Заднее, заднее плечико пошло: смотри, как раскорячилась-то – а ты: черные дыры, черные дыры… Та-ак, затылочная ямка… Тужься! Сана видит, как промежность мамаши соскальзывает с лица плода, и на свет серый выходит сначала ее, Санина, головка, а потом плечики и туловище. Не тужься! Не тужься, все-о!… Сана кричит, чихает и начинает быстро розоветь; ей отсасывают слизь из носа резиновой грушей. Акушерка потрошит плаценту. Мамаше спускают мочу катетером. Скучная история!


Есть и другая.

Само семя Земли было тогда пластичным – из него-то они с П. и вышли, там и образовались зачатки их, одной на двоих, – души, дергающей за невидимые лески эфирных отображений, спущенных вниз из астральной оболочки. «Чудо, счастье: нет ни интеллекта, ни рассудка – и ты, то есть эфирная твоя форма, напоминающая эллипс, передвигаешься – нет, паришь – при помощи диковинных членообразных крыльев… Вода и воздух, вода и воздух – вот и все тело, Плохиш, вот и все тело, не чувствующее еще ни тепла, ни холода: их попросту нет… А что есть, ты спрашиваешь, что есть? Шепоты камней и деревьев есть, разговоры животных и птиц: мы понимали их до тех пор, пока телесные наши соки не стали кровью, слышали их, пока прозрачное не отделилось от непрозрачного – вибрировали с ними, пока не стали видеть иначе…». Сана помнит: когда воздух был плотнее, а вода – легче, когда камни были жидкими, когда тело могло лепить, будто из глины, самое себя, когда одному существу не требовалось для воспроизведения другое, они были неделимы – помнит и то, как отвердевшая, переставшая подчиняться законам души плоть расслоилась, и спаянные оболочки разъединились. Хватаясь за солнечное сплетение, Сана вдруг понимает, что задыхается вовсе не от ужаса, вызванного внезапным осознанием обреченности поисков сиамского своего близнеца: нет-нет, убивает именно программка Allegro barbaro[116] – пора выходить из сценария.


«Пусть не в этом футляре, не здесь и сейчас, не на этой планетке – пусть на седьмом кругообороте Вулкана[117] достигнем мы цели развития и обретем пресловутое «блаженство в Боге»: переполюсовка, квантовый переход, что там еще, Плохиш?.. Сколько рас, сколько эпох нас растопчет, покуда не переродится во что-то иное наш шарик?[118] Сколько воды сгорит, огня утечет – сколько?.. Страшно представить, ну а пока – прощай, добежавший сперматозоид: такой же, в сущности, как и я… Живи «насыщенной полноценной жизнью», люби, если сможешь, не только себя… О, я знаю, знаю: ни на Юпитере, ни на Венере ты не будешь еще осознан, и потому начнешь мстить, мстить мне, отвергая душу мою до тех самых пор, пока я не отброшу твою. Но! Познав иллюзорность битв с отражениями, смирившись с отчаяньем, обессиленный от боли и страха, ты уловишь звук, заставлявший когда-то вибрировать мою, так и не познанную тобой до конца, плоть: тысяча лет или один день – да есть ли разница? Потому и опускаю жалюзи, потому и отгораживаюсь от мира – и тут же, с легкостью отпустив тебя, срываю с окон шторы из деревянных пластин…».


«Ты в порядке?» – спросит Полина, не сразу заметив, что плечи Саны трясутся.


Лишь после путешествия впитала Сана всю полноту его, Плохиша, присутствия. Если раньше она болела, томилась своим чувством, то теперь в нее влилось нечто иное – огромадное, совершенное. Сана верила – скоро начнут происходить чудеса, надо лишь немного, совсем немного еще потерпеть. Она знала, что нужна – нужна ему, быть может, как никогда: сказать как никто Сана пока не смела. Словно яхта со стапелей, сошла она в воду, не подозревая, что это тот самый «волшебный» пруд, и, сломав, наконец, уродливую восьмерку сансаркиного круга – вот, собственно, и весь знак дурной бесконечности, – еле заметно, одними уголками губ, улыбнулась: «Прощай, Плохиш… Привет, Плохиш!», что, в сущности, одно и то же и уже не имеет никакого значения.


П – б у к в а, просто буква, встреваю я; нет, П – турник, смеется Сана и легко делает на нем «солнышко».

[иллюзион]

Они идут от проспекта Мира в направлении Сухаревки, – а там уж недалеко до Китая, в котором – надоба. Одна из них, та, что постарше, в черном длинном пальто и пахнет духами. Другая – та, что помоложе – в короткой кожаной куртке и духами не пахнет. Обе оживленно жестикулируют, то и дело случайно касаясь друг друга. Иногда им удается наступить на какого-нибудь прохожего, и тогда та, что постарше, начинает извиняться:

– О, простите бога ради!

– Чего это ты такая вежливая? – вскидывает бровь та, что помоложе.

– Вежливая? А что, раньше такой не была?

– Как сказать… – маленькая поднимает голову к небу. – Но вот этого вот «простите бога ради» я от тебя не слышала. Оно и звучит как-то фальшиво.

– Фальшиво? – смущается та, что постарше. – Но чем же?

– Не знаю, я часто не могу объяснить того, что чувствую. – Та, что помоложе, легко перепрыгивает лужицу. – А ты?

– А мне кажется, будто я теперь все-все могу объяснить, – отводит грустный взгляд большая.

– Все-все? Но это же так скучно! Как же ты живешь? – удивляется попрыгунья.

– По-разному, – увиливает та, что пахнет духами.

– Расскажи, надо же мне иметь хоть какое-то представление о… – та, что не пахнет духами, останавливается на полуслове и пристально смотрит в глаза другой.

– Рассказать? А ты не испугаешься? Тебе-то самой не станет скучно? – Полы ее длинного пальто подхватывает ветер, обнажая стройные ноги.

– А чего бояться? – смеется девчонка и, встав на самокат, едет до перекрестка.

– Откуда у тебя самокат? – спрашивает Сана.

– А откуда у тебя такая сумка? – спрашивает Саночка и тянет ее на себя.

– Из бутика. – Сану начинает раздражать девчонка, цепляющаяся за ее сумку. – Кончай!

– Кончать в столь людном месте, доводя до сумасшествия несчастных зомби, вышагивающих по улицам, телесными судорогами? А как же пристойность? – хохочет Саночка.

– Что ты о себе такое думаешь? Типа, «без комплексов»? – Сана хмурит лоб и кажется старше лет на семь.

– Не морщи лоб, а то тебе все сорок дать можно! – Саночка перестает смеяться и шепчет: – Прости.

– За что, чудовище? – улыбается как ни в чем не бывало Сана.

– За оргазм, за что же! Ты-то его давно не испытывала! – Саночка чуть подталкивает ее.

– Откуда такая осведомленность? – приостанавливается Сана.

– По тебе видно, – ковыряет в носу Саночка. – Замороченная ты.

– Дурында, – Сана убыстряет шаг, но девчонка бежит за ней, поскуливая: – Ну ладно те, не буду так больше, давай сначала? – а в глазах – зайцы солнечные с ума сходят.

– Давай, – соглашается Сана: так они снова переносятся к художественному салону на проспект Мира.

– О, простите бога ради! – наступает Сана ей на ногу.

– Чего это ты такая вежливая? – вскидывает бровь Саночка.

– Вежливая? А что, раньше такой не была?

– Как сказать… – Саночка поднимает голову к небу. – Но вот этого вот «простите бога ради» я от тебя не слышала. Оно и звучит как-то фальшиво.

– Фальшиво? – смущается Сана. – Но чем же?

– Не знаю, я часто не могу объяснить того, что чувствую. – Саночка легко прыгает через лужу. – А ты?

– Я? Я, наверное, тоже. – Сана лужу обходит. – Знаешь, я, наверное, лет тысячу мечтаю выспаться.

– Тысячу? Но тебе же тридцать семь! – наклоняет голову Саночка.

– Это только кажется! На самом деле мне тысяча…

– Надо же, я и не подозревала, что в таком возрасте можно так здорово сохраниться! А может, ты просто мумия?

– Как ты догадалась? Конечно, ну конечно же, я – мумия, – будто найдя ответ на давно мучивший вопрос, Сана широко распахивает глаза. – Мумия! У меня же нет ни мозгов, ни внутренностей, одна оболочка!

– Везет тебе, – с завистью смотрит на нее Саночка. – А как делают мумии?

– О, это целое искусство! Сначала у меня вынули железным крючком мозг через ноздри и влили туда специальную жидкость.

– Зачем?

– Как зачем? Для размягчения остатков. Потом вынули внутренности, а полости тела вымочили в пальмовом вине.

– Везет! Пальмовое вино!

– Потом меня набили тканями, пропитанными канифолью – при охлаждении те, если ты помнишь, твердеют.

– Не помню…

– А после этого меня на два с лишним месяца засунули в раствор натуральной соды, и только через семьдесят дней вымыли и завернули в хлопковые бинты: все они были в клейкой густой канифоли, я помню…

– И?..

– Что – «и»?… В саван завернули, вот что «и».

– М-да… кажется, ты неплохо изучила историю Древнего Египта, подруга.

– Да, было интересно, – улыбается Сана. – Я раньше любила читать.

– А сейчас?

– Сейчас только в метро. Или на ночь. Если ничего не происходит. Но постоянно что-то происходит, поэтому иногда даже в метро невозможно: голова пухнет от собственных мыслей, а если еще и чужие…

– Что-то ты мне не нравишься.

– Да я сама себе не нравлюсь.

– Давай ты мне все расскажешь? Но для этого нужно вернуться назад.

– Ок! – Они возвращаются на проспект Мира.

– О, простите бога ради!

– Чего это ты такая вежливая? – вскидывает бровь та, что помоложе.

– Вежливая? А что, раньше такой не была?

– Как сказать… – Маленькая поднимает голову к небу. – Но вот этого вот «простите бога ради» я от тебя не слышала. Оно и звучит как-то фальшиво.

– Фальшиво? – смущается та, что постарше. – Но чем же?

– Не знаю, я часто не могу объяснить того, что чувствую. – Та, что помоложе, легко прыгает через лужицу. – А ты?

– Знаешь, я тоже, тоже не могу… Особенно же невыносима невозможность объяснить самое главное тому, кого любишь. – Та, что постарше, с трудом сдерживает слезы.

– А ты еще любишь? – Та, что помладше, смотрит на нее с восхищением.

– И любима, – кивает Сана: ветер в который уж раз поднимает полы ее длинного пальто, обнажая стройные ноги. – Но самое страшное в том, что именно любовь, даже взаимная, причиняет наибольшую боль. Иногда кажется, что вот-вот тебя разнесет, разорвет в клочья! Что ты лопнешь, задохнешься тут же! Но нет, это было бы слишком легко, и все повторяется – вот оно, фирменное кандальное рондо…

– Почему? Ведь если любят двое… – Маленькая, перебивая, тщетно силится подобрать нужные слова.

– Потому что если другой отдается тебе полностью, эту его ношу очень трудно вынести. Многие ломаются.

– А ты?

– А что – я? По мне лучше сломаться насмерть, чем прогнуться. – Сана закуривает.

– Тебя измучили любовью, я догадалась? – догадалась Саночка.

– Не совсем. – Сана стыдится своих истинных чувств. – Я ведь, в принципе, ни в чем не знаю отказа.

– Не ври! – Саночку не проведешь. – Давай-ка, скажи как есть!

– Давай есть, – говорит Сана и достает из сумки булочку с корицей.

– Давай, – соглашается Саночка. – Почти пришли: уже Китай, до «Иллюзиона» два шага: ты ведь после ремонта вроде и не была там…

– Боялась.

– Чего?

– Человека этого.

– А человек… человек-то этот… он что сделал?

– Хотел, чтоб я дышала ровно, и точка.

– Ты же сама поставила точку!

– Да, именно поэтому мы и оказались в «здесь и сейчас».

– Но ведь ты хотела пространства?

– Хотела… не знала только, что такая пустота обступить может. Что такая чернота – в день, в миг…

– Но ведь у тебя есть я!

– Да, у меня есть ты…


Показывали «Ночного портье»[119], но на экран Сана не смотрела: ужас от осознания того, что у нее украли прошлое, пропитал, казалось, каждую клетку. О, как мечтала она вернуться туда, назад, в свою киношку! В тот самый «Иллюзион», где они с N – понедельник, дневной сеанс – курили на последнем ряду по-цыгански! В то самое время, когда никто не думал о том, на сколько их еще хватит.

[lectori benevolo salutem!]

Lectori benevolo salutem![120] Да запомнится, @.ru, ник твой, да не накроется во веки веков комп твой, да не погубится тонкость дермы твоей – загадочность анимы на материнской плате и вне ее, ибо gramma[121] и посейчас, и попотом и по et cetera! И стал Текст, где слово спаривается одно с другим легко и охотно (учился он легко и охотно, виленин) – не парится-жарится, не жалеет/зовет/плачет, и еще шесть «не»: прогибается, канючит, юлит, жалеет, хамит, жульничает, потому как, раз всех и впрямь тошнит, то спектакля, конечно, не будет – да и как ему быть?.. Даниил Иваныч Ювачёв обувается и, прихватив трость, выходит из квартиры. (О, как он – статный, ладный – съезжает с перил!..) «Что в имени тебе моем?» – постмодернистничает Даниил Иваныч, грустно улыбаясь, а я пожимаю плечами и шепчу растерянно: «Как хорошо… как хорошо, что вы все это написали… милый, драгоценный, ни на кого не похожий! Да если б не ваши Случаи, пожалуй, сойти с ума было бы куда легче: впервые я открыла их в шестнадцать, а потом всякий раз, когда становилось лихо, перечитывала… Они смешили, баюкали; они говорили живи, дура, живи – и я слушалась, всегда слушалась… да только их-то и слушалась…» – Даниил Иваныч гладит меня по голове и предлагает пройтись: я соглашаюсь и пытаюсь вспомнить, сколько зим не бывала на Невском. Впрочем, сегодня проспект, пожалуй, несколько странен: плотная, не такая, как всегда, серо-сизая дымка, голубоватые геометрические фигуры, танцующие на крышах домов, густая синяя вуаль, покрывающая светящуюся мостовую… Становится не по себе – к тому же идущие навстречу персонажи заставляют меня усомниться если уж не в реальности происходящего, то в собственной вменяемости: одного Даниила Иваныча я еще могу вынести, но вереницу мертвых литераторов… «Страшно? – усмехается Даниил Иваныч, видя, как пугает меня горбоносый профиль А., и тут же, отворачиваясь от графа Т., скисает: – Если б вы знали, как мне, как мне страшно, вы посчитали бы собственные скелеты в шкафу вздором!» – «Почем вам знать о моих скелетах?» – «По текстам, голубушка, по текстам… Вы, как и я, не совсем, так скажем, здоровы…» – «Бросьте: я, в отличие от вас, никогда не писала о себе. Если же и использовала некоторые детали, то изменяла до неузнаваемости. Что же касается произведения искусства как невроза, то Юнг давно…» – «Нет, это вы, вы бросьте! – он кипятится и тут же извиняется. – Простите великодушно. Но, смею заметить, каждый художник рисует прежде всего себя, не отпирайтесь…» – «Я лишь переплавляю некий опыт… синтезирую, крою… меняю траекторию движения персонажа…» – «Вы не столь простодушны, сколь милы… хотите выпить?» – «Я хочу в Аргентину…» – «В Аргентину? Куда именно?..» – «В Буэнос-Айрес. Там есть кафе «Руби»: а знаете, тот рассказ Кортасара – ну, «Местечко, которое называется Киндберг», – в свое время здорово меня зацепил…» – «А что вы, голубушка, знаете о времени?» – останавливается вдруг Даниил Иваныч и, тяжело дыша, кладет руку мне на плечо. «То же, что и вы: времени не существует, – я не пытаюсь хоть сколько-нибудь отстраниться: он не неприятен. – Быть может, именно поэтому у меня его никогда и нет?..» – «Как жаль, что мы не встретились раньше! Или наоборот – позже… В ваши дни… Мы могли бы стать идеальной парой… – он целует мне руку и с сожалением смотрит на часы: – Такое возможно?.. Ответьте, скоро я должен буду покинуть вас…» Я пожимаю плечами, не обольщаясь насчет идеальных пар, и отвечаю честно: «Не уверена. Может, кофе на посошок?» Он понимающе кивает; мы заходим в маленький ресторанчик и заказываем латте, гляссе, эспрессо, мокко, капучино, американо… мы упиваемся вусмерть, о-la-la! Но перед этим Даниил Иваныч успевает прочесть мне три последних «Случая», не вошедших ни в одно из изданий – Даниил Иваныч называет их «Идиотскими сказками»: о, они чудо как хороши после каннабиса и маковой соломки!

Идиотская сказка номер раз

«По сучьему веленью, по оному хотенью, жили-были на свете колорном Нос, Шея и Крыся Бардачелла.

Нос был длинный, тонкий и во все влезал без спроса.

Шея была вертлява и вечно важничала.

Крыся Бардачелла была родом из Польши; она вышла замуж за итальянца и сменила фамилью, но легче ей от этого не стало.

– Как странно все это, как странно! – вздыхала она долгими зимними вечерами, пока Нос и Шея промеж себя спорили.

– Что странно? – спрашивал итальянец Крысю, но она, поглаживая украшение из эмали от Frey Wille, только улыбалась и ничего не говорила.

– Сдается мне, что если в текстёнке появляется выражение типа «галстук от Нermes» или «запонки от Carrera y Carrera», текстёнок явно второй свежести и написан дамкой! – умничала Шея.

– Сдается мне, драгоценная Шея, будто до всего вам есть дело! И самое удивительное, что дело есть вам и до хьюмидора на пятьдесят семь сигар из платанового дерева! – фыркал Нос и чихал на нее, однако Шея не унималась.

Так продолжалось до тех пор, пока Крыся не устала от Носа и Шеи – больно часто те спорили! Вильнула Бардачелла хвостиком, мордочку вытянула – цап! – да прокусила Шею. И истекла Шея кровью, а кровь Нос залила – так тот в ней и захлебнулся. А Крыся сидит на солнышке, лапочки свои потирает, довольная: любимую статью Конституции перечитывает: Цензура запрещена. «Fuck you!» – «Говорит по-английски».

Идиотская сказка номер два

«Жили-были Нос, Зуб, Шея и Крыся Бардачелла. Нос ушел в запой, Крыся на остров Буян полетела, чтоб между делом в Duty Free вискарем недорогим отовариться. Так остались Зуб и Шея вдвоем.

Точит Зуб Шею, точит… Впивается в нее, грызет, колет – чуть не режет. Плачет Шея, ничего понять не может, за что ей наказанье такое, а Зуб посмеивается: «Ха-ха! – а дальше так: – Хо-хо!»

Совсем тонкая стала Шея, тронь – того и гляди сломается! Стала она тогда на помощь звать: «Э-гей! – а потом: – О-гой!»

И прилетела тогда с острова Буяна Крыся Бардачелла под вискарем, и вырвала Зуб, но без наркоза: так умерла Шея от болевого шока, а перед смертью услыхала, как ей Зиновьева-Аннибал шепнула: «У меня в сердце зуб болит! О, люди без зуба в душе!» – с тем и почила».

Идиотская сказка номер три

«Решила как-то Шея о душе подумать, а Крысе это не понравилось: «Будут еще всякие шеи думать!» – и прокусила ей тонкое горлышко, и потекла оттуда водичка сладкая, и облизнулась Крыся Бардачелла, и больше Шею не мучила, и никто не мучил».

[весна на улице]

Вздор. Все это, в общем, вздор – сюжет неудобно запрятан в карман брюк, не достать никак: я устала, да, устала от этого роман[c]а, пора бы и честь знать – tableta[122] проглочена, бриллианты и экскременты смешаны в равных пропорциях, постранично. Мне, увы, так и не удалось сравнить «чувство, которое движет миром» ни с кессонной болезнью, ни с фракталами, ни со шкалой Мооса[123], однако я все еще уверена – маньячество? – что именно оно является эталоном душевной стойкости. Сначала ведь так: тальк, гипс… потом – кальцит, флюорит… пото-ом! – апатит, ортоклаз… ну а дальше кварцы с топазами, корунды с алмазами: но в Начале-то тальк был… Тальк – не топор – старинная русская головоломка.


Эй… – она выключает компьютер и дотрагивается до моего плеча: я вздрагиваю от неожиданности – лицо кажется знакомым. Янтарь – окаменевшая смола мелэоценового периода, говорю, просто чтобы что-то сказать. Она смеется – одними зрачками: совсем как я, губы плотно сжаты. Но разве персонажи материализуются? – не произношу. А кто тебе сказал, будто я – персонаж? – не произносит Сана. И тогда я шепчу быстро-быстро: там, в вагоне, – женщина была с лицом девочки; она в ней будто высветилась, девочка-то, как только старшая забрала у младшей шарик и прижала к щеке – так и стала копией детской своей фотографии… Здесь и сейчас, здесь и сейчас: из куколки – в бабочку, следующая станция «Горизонт» – вот и все, вот и все, Сана: никаких негативов, никаких слайдов – бабочка, так и не научившаяся летать, забирает у гусеницы шарик с украденным у меня воздухом…

Она понимающе кивает. Я больно щиплю себя за руку: нет, не сон… Да ты нервничаешь, качает головой Сана, будто боишься чего-то… А я ведь просто поговорить хочу… Скажи, зачем этот текст? Не думала, что должна разжевывать тебе подобные вещи, отмахиваюсь я, но Сана не отстает: нет, я имею право знать – я не уйду, пока… Etc., etc. Я закуриваю: подобные вопросы не прибавляют сил, и все же я рада, рада, чего уж там, ее появлению – в конце концов, я тоже, тоже человек, и мне иногда тоже, пусть и редко, но требуются уши. Что еще ты хочешь услышать, развожу я руками, ты ведь знаешь обо мне все, абсолютно все… к тому же, если я начну договаривать, ничего хорошего все равно не выйдет: я и так еле живая после всех этих роман[c]ов, которые крутила сама знаешь где и за счет чего. РА – не только не бог Солнца, Сана: РА – это идеальные условия для того, чтобы не вывести в люди ни буквы, а мне нужно, нужно было поднять «тяжелый вес» – и не надорваться… Подняла? Усмехнулась Сана, а я неожиданно запричитала: девочка, дурочка, неужто не понимаешь, что ни тебя, ни меня не существует? Неужто не видишь, что все эти декорации не настоящие?.. (Итэдэитэпэ, четыре минуты ровно). Ну что ты, что ты, Сана обнимает меня, я не хотела. Жвачные оборачиваются. Не обращай внимания, шепчет она, ты их больше не увидишь, и я не обращаю – мне нет до жвачных никакого дела: нет до тех самых пор, пока к нашему столику не подходит некий тип. Положив визитку на стол, он уточняет: вы – Александра Шеломова? Если позволите, я задам вам несколько вопросов. Понимаю, вы со спутницей (тип криво ухмыляется), и все же лишний пиар не повредит автору, широко известному пока лишь в узких кругах… Не дождавшись ответа, он включает диктофон, и:


– Ваш новый роман[c] с вызывающим названием несет в себе антигуманный посыл. Вы действительно считаете, будто все мы – просто добежавшие сперматозоиды? – Да, считаю. – Почему вы не любите людей? – Вопрос из серии «Перестала ли ты пить коньяк по утрам, да или нет?» – Но ваш роман[c] автобиографичен: вы и Сана – один человек?.. – Я никогда не списывала героинь «с натуры», это собирательный образ. – Но вы же не будете отрицать, что все эти опыты, которые ставила на себе Сана, – прежде всего ваши? – Буду. – Вы немногословны. Что ж! Остается лишь произвести лингвистическую экспертизу текста на предмет новизны и творческой оригинальности вашего, с позволения сказать, произведения: шутка-шутка. Расскажите лучше о своей семье: ваш новый муж – действительно транссексуал?.. – А ваш? – Не понял… – Ваш новый муж – кто?.. – Когда вы оставите, наконец, словесные па? Поймите: мы должны сделать яркий материал! – Кому должны?.. – Не цепляйтесь! Вот вы сидите тут, с девушкой обнимаетесь – может, вы и с ней тоже живете… Почему не хотите поделиться с читателями? – Делюсь. Иду сегодня по Малой Ордынке, поскальзываюсь: «Ёб твою мать!» – кричу, фраза дня. Лаконичная. Ёмкая. «Ёб твою мать!» – как сочно, красиво, звучно, гордо, непосредственно, элегантно! Ярко как! Тактно! Смело! Уверенно! «Ёб твою мать!» – как ласково, как пьяняще… и даже чуточку томно… – Не трогайте диктофон, меня уволят, не трогайте диктофон, кому говорю, мне нужно скандальное интервью с молодым автором средних лет! Вы как раз подходите! Пока еще подходите! Имейте в виду, годы идут! Что вы делаете? Отдайте диктофон, отдайте сейчас же диктофон, кому говорю! В стране кризис, отдайте диктофон, где я найду работу?.. Ну где я теперь найду работу, я вас спрашиваю, а?.. Что вы сделали? Что скажет главред?.. Су-у-у-у-у-ки!..

Интернет-интервьюер интервента интервьюировал, интервьюировал, да так и не проинтервьюировал – Сана смеется, а я хватаюсь за голову: мне, поверишь ли, говорю, пока писала «Сперматозоиды», страшно хотелось поговорить с тобой, влезть в твои мозги… знаю, ты скоро исчезнешь, а я, как всегда, буду вколачивать в экранчик буквы, словно гвозди в крышку гроба, и… Т-с-с, дурацкая метафора! Сана прижимает указательный палец к губам и поднимает меня в воздух. Не бойся! «На свете есть только две вещи, ради которых стоит жить: любовь к красивым девушкам, какова бы она ни была, да новоорлеанский джаз или Дюк Эллингтон. Всему остальному, – к нам присоединяется Виан, – лучше было бы просто исчезнуть с лица земли, потому что все остальное – одно уродство[124]».


Как это странно, думаю я, не иметь тела, как странно!


«Буратино» в бумажном стаканчике. Пу-зы-ри-ки. Запах цирка: дурацкий, ни с чем не сравнимый. Под куполом – гимнасты: я смотрю на них, затаив дыхание, и Сана тоже… тоже смотрит: нас разделяет лишь арена. Мы похожи, правда? Она кивает и берет мои руки в свои: наконец-то ты оторвалась от компьютера, наконец-то можешь говорить. Говорить? Я повторяюсь: РА, Сана, – это не только бог Солнца. Не понимаю, она пожимает плечами, что значит не только… Я выдыхаю дым и, достав из сумки сложенный вчетверо лист, зачитываю: «Коллеги, благодарю вас за оперативную и высокопрофессиональную работу над Проектом, который является для Клиента приоритетным – теперь, получив Заказ, он просто счастлив… а значит, счастливы и мы. Головной офис тоже тащится. Со своей стороны прошу вас – это особенно актуально во времена кризиса – относиться к любому Проекту также слаженно, потому что процесс реанимации Клиента в настоящее время практически невыполним…». Что это, что за бред, удивляется Сана, а я замечаю, что у нее нет вопросительных интонаций, совсем нет: ну, я же говорила, РА[125] – это не только бог Солнца и, вспоминая о работке, отворачиваюсь. Не молчи (Сана звенит моими браслетами), это невыносимо – и я не молчу, не молчу больше: помнишь песочное пирожное? ну, то самое, с тонкой прослойкой из повидла? с розовыми и салатовыми розочками сверху?.. помнишь, нет?..


На плотной серой бумаге остаются жирные пятна и крошки; бумага остается на столике кафетерия, которого давным-давно нет, как нет давным-давно и крашеной деревянной будки с толстухой-мороженщицей, кутающейся в пуховый платок: пальто туго натянуто на барабан ее живота; белый халат, накинутый сверху, подпоясан длинным шарфом. Что мне мороженое! Книжный-то яд там, через дорогу – и зачем от кафетерия сворачивали? «Купи книжку! Купи-и-и!» – «Это для больших, тебе такую не надо!» – «Я большая, большая, мне надо, надо! Купи-и-и!» – «А куклу? Ты же куклу хотела…» – «Книжку хочу! Кни-и-ижку! Ы-ы-ы-ы-ы!»

Мне покупают книжку. Я, четырехлетняя, втягиваю вкуснейший в мире запах – запах свежайшей типографской краски. Я. Совершенно. Абсолютно. Счастлива.


Я помню, Сана: зеленые Чехов, Тургенев, Куприн, Гюго. Голубоватый Толстой. Грязно-бордовый Ромен Роллан. Коричневые Бальзак и Пушкин. Шоколадный Драйзер. Серо-синий Жюль Верн. Радужная «Библиотека приключений». Пестрая «Тысяча и одна ночь». Оранжевый Майн Рид. Черный Достоевский. Красноватые, вечно пыльные, Ленин и Сталин на верхотуре. Я пробираюсь в «темную» комнату и листаю Мопассана. Мне шесть лет. Мне нравится имя Клотильда… А еще – еще четырехтомник «Удивительная Африка»: чтобы достать его, я должна встать на скамейку и дотянуться до самой последней, упирающейся в потолок, полки. Видишь? Встаю. Дотягиваюсь. Видишь, нет?.. Первый намек на эротику: черные тетки с раскрашенными грудями и проколотыми носами – любопытно. А внизу – тоска: Лермонтов – великий русский поэт… Захлопнув учебник, я натыкаюсь на «Мои университеты»: первый намек на порнографию – студенческие «забавы», скользящая по мыльному полу проститутка и пр. и пр. Скучная история, поэтому сначала так – все спят, а ты, повесив шкурку на спинку стула, слоняешься из угла в угол, или: долго вертишь в руках карандаш, не зная, что делать с ним, а потом, словно опомнившись…


Бумага в клетку, бумага-тюрьмага: главное – не думать, зачем, не то не выйдет. Мне купили, Сана, здоровенную тетрадь – сначала коричневую, потом черную – куда я, вместо того чтобы бегать во дворе «как все нормальные дети», записывала крупным «взрослым» почерком «шедевры» собственного изготовления да переписывала стихи и афоризмы из настенного отрывного календаря… Когда же я пыталась поймать несуществующим сачком второй воздух, меня накрывало, и я засыпала, не понимая еще, что с этой-то самой тетрадью и увязнет мой коготок в том, чему нет названия. Что именно благодаря ей, тетради, я на самом деле попаду в место, которого нет ни на одной карте. Что буквы, не имеющие ни цвета, ни пола, никогда не будут бесцветными или бесполыми: да вот же они, вот, видишь? Из них слеплены и гимнаст, и мороженщица… да ты как будто онемела!


…тем временем на Никольской улице бродячие обезьяны отобрали у семилетнего мальчика бутылку воды, экс-президент потребовал сажать в тюрьмы за контрабанду, General Motors официально объявила о банкротстве, Ким Чен Ир назначил преемником третьего сына – Ким Чен Ына, на станции столичного метро «Полянка» упал на рельсы человек, ТОФ начал готовить новый отряд кораблей для борьбы с пиратами, самолет, не подав ни одного тревожного сигнала, растворился в воздухе, пропав над Атлантикой, пьяный машинист погиб, выпав из кабины на ходу поезда, последняя пассажирка «Титаника» Миллвина Дин скончалась, английские дети назвали Stinking Bishop самым вонючим сыром Великобритании, в Витебске по причине «потери интереса к жизни» с девятого этажа сбросились две девушки, пьяный в дым слесарь разбил тачку известного шансонье, пассажиры подожгли станцию из-за нового расписания, боевики-талибы взяли в заложники четыреста человек на территории Пакистана, пенсионеры-космоэнергеты вышли с духовным маршем протеста, а археологи-любители нашли в Ла-Манше лохнесское чудовище по кличке Плезиозавр – что ж! Самое время поинтересоваться, как там Плохиш, думаю я, забыв, что озвучивать мысли вовсе не обязательно: Сана знает обо мне все, абсолютно все… ну или почти. Она поднимает брови: почему ты спрашиваешь? Я пожимаю плечами: вроде бы этот постаревший ребенок – герой твоего роман[c]а… Какая пошлость, кричит Сана, ты заварила эту кашу, а теперь мечтаешь свалить все на персонажа! А ведь это я, я писала тобой… я заставляла твои пальчики бегать по клавиатуре, приказывала сидеть – и ты покорялась, всегда покорялась, как последняя шлюха!.. Неужто ты и впрямь думала, будто я – одна из твоих heroИнек? Девочка становится интересной, если ее как следует завести, думаю я, и неуверенно касаюсь руки Саны (жвачные находят наши жесты фривольными: жвачные никак не могут понять, «откуда близняшки»), и вот тут-то меня по-настоящему бьет током – Сана живая. Может, моя рука и бумажная, но ее-то уж точно из плоти и крови! Это я, я писала тобой, талдычит она, я провоцировала тебя, заставляла усомниться в собственной силе!

Радикальная инъекция, качаю головой я, рассматривая ее четкие, будто из камня высеченные, формы: на Сане совсем нет одежды.

«Не холодно?..»

Насытиться флиртом до тошноты – вот целое искусство, смеется она и, видя, что меня тошнит, довольно правдоподобно имитирует сочувствие: скажи, а ведь у тебя тоже, тоже был свой Плохиш? У каждого был свой, дура! – я бегу к раковине, меня выворачивает: о н и в таких случаях советуют представлять комнату…


Знаю: за щеколдой ничего не значащих слов, в трупохранилищах мыслей, прячутся струпья чудес – там, где сухой остаток льда сердечного превращается в жар Знания, там, где нет страха перед высоковольтными чувствами, где лучевая «болезнь» любви излечивает Осмелившегося, мне лжет один лишь элегантный диктатор: для той, чье выжжено тавро железом в глубине души[126] Убей Плохиша, говорит вдруг Сана, протягивая мне букварь, к чему эта псевдоромантика? Я устала, я не могу больше его ждать… Бензин, мазут, битум, керосин, газойль – на каком топливе работает сердечная мышца? Откуда берется Сила?.. Думаешь, ее из Brent’a c Urals’ом выкачать можно? 97 и 95 баксов за баррель, если не в курсе… «Наша миссия – сделать процесс изготовления самогона на даче и дома максимально удобным для конечного благополучателя» – уверяет меня реклама, заглушая голос Саны, а я смотрю, как змеятся азбуки в длинных ее пальцах: мне кажется, сами ее пальцы превращаются в змей… Я мотаю головой и отхожу в сторону: ты с ума сошла. Да и как? Я не могу, он ни в чем, в сущности, не виноват… Плохиш – это просто явление, явление природы: как дождь косой – ну, или там, как снег, как град: идет себе… мимо проходит… Сначала намочит, потом застудит, а то и жаром обдаст… за жар этот все на свете прощаешь… Да можно ли до смерти-то обижаться?.. Ne pizdi, bud’ tak lubezna, насвистывает Сана транслитом. Все просто: Аз, Буки, Веди… выжги его Глаголом! Глаголом можно только сердца, а у него и сердца-то нет, отказываюсь я и, не подозревая, что уже слишком поздно, зажимаю нос: окутавший Софийскую набережную дым довольно едкий.

Кукол жгут, говорит бесстрастно Сана и закрывает глаза фантому Плохиша (пожалуй, ему даже к лицу этот резиновый макинтош) муаровым своим платьем[127]. Кукол?.. Внутри что-то обрывается: боммм, боммм, не чуя под собой ног, я бегу на крик, плохо заглушаемый колокольным звоном: боммм, боммм… Голубоглазая марионетка в черном парике делает прощальный книксен и садится в ландолет: о, как изысканно ее платье, как лазорева тальма! Вы такая эстетная, говорю я ей, вы такая изящная, и замираю – да это же мумия Хатшепсут, черт бы ее подрал: о, сколько у нее масок, что делать с ними?.. Вот и горит, горит ш к у р– к а – о, теперь я догоняю, что значит без кожи! Да ты спой, спой, машет рукой Сана, перед тем как исчезнуть в языках пламени, легче будет: любое переживание, в сущности, бессмысленно… Что – спой?.. – я хватаюсь за сердце. Что-что, роман[c], дурында! Рома-ан[c]!.. «Но кого же в любовники? И найдется ли пара Вам?» – слабо?.. Или пунктуального соблюдения дедлайнов желаешь? Обеспокоенные покупатели часто обращаются в компанию «Хyi» с вопросом, не снизится ли производительность стирки из-за того, что отверстия в барабане уменьшены на сорок три процента: проведя тщательные испытания, сотрудники компании «Хyi» с гордостью сообщают, что барабан стиральной машины «Zvezdets» не только отлично очищает ткань, не повреждая ее, но и сохраняет высокую производительность стирки…


Тут-то я и запела:

весна, весна на улице,

бомжи в метро целуются,

бомжи в метро целуются,

а мы с тобой молчим.

весна, весна беснуется,

бомжи – и те целуются,

целуются-милуются

без всяких без причин!..

а мы немного н е р в н ы е…

наверное, наверное, растаем: уличим,

как снег кислотный мартовский

совсем уже поп-артовский

прошепчет вдруг: «Чилим!»

весна, весна на улице:

бомжи весь день целуются —

вот средство от морщин…

а мы такие с’ н е ж н ы е,

смущенные, безбрежные —

на крыльях их летим…

[слоган царя Соломона]

Не всякая книга долетит до середины Днепра – не всякая баба дойдет до Белой реки: до Белой и дальше, говорит мне Сана и, поправляя рюкзак, смахивает со лба пот, а заодно и сентиментальный сюжетец: никакого сценария нет и в помине. Не представляю, что будет с моими персонажами дальше – да это теперь и не важно. «Мне все равно, а тебе?» – «Человек состоит из жидкостей разной плотности[128]: лишь в горах понимаешь, сколько в тебе, на самом-то деле, наносного, чужеродного… Однако на свете существует лишь одно но – одно-единственное условие: знать, для чего и кого, почему и зачем. Вот и всё», – разводит загорелые руки Сана, а я снова удивляюсь, откуда в ней столько силы: она на самом деле безупречна, она кажется мне совершенством, самым обыкновенным совершенством – вот, собственно, из-за всего этого-то, леди Мэри…


Набрать переводов, думала Сана, просидеть до песка в глазах за лэптопом, – а потому не помнит, как решилась: П., звонивший из Болгарии (съемки Витоши, навязчивая оксид-азотная[129] идейка запечатлеть Черни-Врых «так, как никто еще этого не смог», etc.), кричал в трубку: ты сумасшедшая, как можно идти с незнакомыми мужиками, адреналина мало?.. Сана хрипло посмеивалась – она почти потеряла голос перед поездкой: что хочу, то и ворочу – почему тебя это волнует? П. распалялся: что значит почему, что ты напридумывала, какого дьявола?.. Сана не знала, что отвечать (ведь ты не идешь со мной – не выстрелить, нет-нет: губы разорвет), вот и сказала как есть – П. не перезвонил, а она снова открыла шаманский сайт. Беззвучным вальсом закружила ее магия путешествия, странным беззвучным вальсом – Сана не видела смысла сопротивляться этому движению: да и просто не видела смысла.


Поднимая рюкзак, она присвистнула, представив, сколь весело будет скакать с ним по всем этим горбатым горам. Впрочем, вздох породило, скорее, некое воспоминание, от которого Сана все никак не могла отделаться: губы подрагивали, в низу живота екало (стандартный – после встреч с П. – набор ощущений) – отпустило лишь в тот момент, когда указатель Москва оказался перечеркнут; ну а потом – Тульская область (Кончинка, синим по белому), Воронежская, ну а потом – придорожные кафе, вино из пластмассового стаканчика, логорейная попутчица («…ты сколько салатов на зиму крутишь?.. у меня вот и перчик, и помидорки всегда с чесночком мореным…») – половины слов Сана не понимает или не разбирает: главное – не вслушиваться. Главное – не вчитываться: обтекатели, тара, ящик – там, за окном; а не сыграть ли?.. Чернякино, Круглики – белым по синему, белым по синему… Сана отворачивается от попутчицы, поправляет беруши и надевает наушники: все это, впрочем, не спасает от «важнейшего из всех искусств» – кино-о! – о, час за часом, один фильм сменяет другой, динамики любовно расставлены по всему автобусу: главное – не чувствовать, приказывает себе Сана, ничего не чувствовать, и каким-то чудом засыпает.


Все чаще является к ней Хатшепсут в образе рыси (3D Max: нет ничего проще), все чаще касается острой груди мохнатой своею лапой, разрывая ее – нежную, гордую – на части: кровь Саны, заливающая пластиковый макет Джесер джесеру[130], кажется голубой. Губы фараонши, слизывающие ее – универсальный, между прочим, культуроформирующий символ, встреваю я, – застывают в идеальной фотошоповской полуулыбке. Сана преклоняет колени и, размазывая по блюду трепещущую свою плоть, спрашивает: «Знаешь, почему я иду туда?» – «Пойдешь из-за него, вернешься из-за себя», – отвечает Хатшепсут, щелкая пультом: она находит, что нет ничего забавней новостей Первого канала. «Нет-нет, не только…» – пытается покачать головой Сана, но все попытки тщетны: головы нет, как нет и самого тела. «В Царстве Мертвых хочешь остаться? Сейчас акция пирамидальная». – «Mersi-те, – отказывается Сана. – Теорема еще не доказана, я не разбилась и не воскресла, а значит…» – «Т-п-р-р-р!» – Хатшепсут прижимает к воображаемым губам Саны указательный палец с перстнем в форме черепа: голос у фараонши низкий, мягкий – голос сытой рыси, не обрушивающейся на свою жертву лишь потому, что не голодна. «Я дам тебе силу, – обращаясь в мумию, она кладет Сану на лопатки и произносит голосом П.: – Любофь – ваалшебная страна, ja-ja! Выйдешь за меня?» – «Сначала я выйду на край света…» – дергается Сана и просыпается от кряхтения водителя: «…да ёп-перный же театр-р-р, застряли, нах!» – «А ты лучше скажи «р-р-рядеет облаков летучая гр-р-р-ряда»: слабо?» – неприятный такой тенорок пьяненький.

Сзади.

Пло-хиш, выстукивают «дворники», Пло-хиш – stop-машина: от городка N до бывшей казачьей станицы, где ждет Сану шаман, не более получаса, обрыв – материи, конечно, не существует, лучше гор, разумеется, только горы, приехали.


Позже, в палатке, когда она лениво стряхнет с себя чьи-то руки, перед глазами замелькают лица: от них-то и нужно избавиться, вымести из памяти каждого, каждую – и снова: каждого… Нет-нет, нелепо в ее положении тратить на перепросмотр[131] годы: может быть, когда-нибудь… пока же на все про все только ночь.

О, как их много – имен, звуков, потайных запахов… М и Ж, любимые ею и влюбленные в нее, нужные и ненужные, красивые и не, талантливые и заурядные, эгоистичные и ранимые… М и Ж, склоняющиеся над ней, рвущие ее на части, приклеивающие к себе и от себя же отталкивающие: WC-отношений, колумбарий чувств, паноптикум – нет, собственно, ничего банальней.


Рассвет застает врасплох – что она делает здесь, что ей нужно? Как занесло ее к чужим этим людям?.. Неужто перспективка провести отпуск в душной Москве оказалась настолько пугающей?.. Провести отпуск в душной Москве, одной, без П. – всегда одной, всегда без П.: невозможно, невыносимо, немыслимо… Зачем их вообще столкнули, почему они не могут расстаться?.. Почему репетиция казни – о, как сверкает, как манит к себе гильотина, как ослепительна она в лучах солнца… – никогда не завершается казнью реальной?.. Пугает ли Сану, впрочем, что-либо на самом деле?.. Возьмет ли она из рук П. еще одну контрамарку, примет ли приглашение?.. Какой вид экзекуции выберет? Неужто опять, в который раз, согласится?.. Что ей милей – повешение, расстрел, отравление, четвертование?..


Забей, Сана, забей: после съемок П. собирается провести какое-то время с family (с наседкой и выводком, уточняю я) – о, сколь неряшливы его фразы, сколь часто произносит он то, о чем следовало б молчать уже потому, что от тебя (что, кстати, в тебе такого? говорю я Плохишу, ты предсказуем, но Сана не верит) бегут в горы!

Остаться в живых – или разбиться, шепчет, как в бреду, она, срастить – или вытравить… А может, П. – никакое не «солнышко», а банальный триппер?.. Сана не слышит.

Она выбирается из палатки и осматривается – голова слегка кружится, – делает шаг, оступается и, еле слышно ойкнув, садится на землю, а потом, обхватив колени руками, начинает раскачиваться. Неужто все эти облака и горы – не заставка компьютерной игры, не фоновый рисунок «рабочего стола»? Гуляя по окрестностям, Сана понимает, что давным-давно, быть может, с юности, не была так счастлива, НО: чем быстрей отделяется она от прежнего своего «я», тем стремительней приближается к «я» П. Каменное море золотого сечения, шепчет Сана и, усмехаясь, опускает глаза: море у 618-го кэ-мэ – не на земной карте, так на небесной: one way ticket, жизнь как чудо, И ЭТО ПРОЙДЕТ; как чудо постмодернизма, встреваю я, но Сана снова не слышит, к тому же, в отличие от меня, никуда не торопится. Растечься, раствориться, мечтает она, стать глиной, камнем, да чем угодно, лишь бы онемечить внутренний голос, лишь бы перестать бояться и жалеть себя (а ведь все – тоска какая! – только и делают, что боятся да жалеют себя!): лишь бы не думать о том, кого искала душа твоя и не нашла, плоско стебусь я, но, понимая, что, возможно, перегнула палку, стираю свою тень Delet’ом и отпускаю Сану – черт с ней – на все четыре: а не пошли бы вы со своей «безусловной»...


В тумане, обнимающем волшебный лес, сбиться с пути легко – бояться, впрочем, бессмысленно: шаман тропы знает. Идут долго: рюкзак оттягивает плечи, но Сане все равно – ей нужно всего лишь (лишь?) освободиться, только (только?) принять себя.

Чернота ночи наслаивается на молочную дымку тумана: лес дышит, лес звенит, лес будто бы спрашивает о чем-то – ото всего этого хочется кричать, плакать и смеяться одновременно, но больше всего почему-то хочется, чтобы ночь превратилась в знак бесконечности. Зачем? Кто бы знал! «Ты должна понять, почему здесь оказалась», – говорит вдруг шаман, и Сана, теряющаяся поначалу от его взгляда, находит силы не отвернуться. «Пей», – подавая вино, он обнимает ее за плечи – маг? колдун? волшебник? – а вот уже меняет цвет костра: из сине-красных языки пламени превращаются сначала в голубые, а потом в зеленые. «Шаман-шаман, неужто ты на самом деле позвал меня, неужто поверил, что и впрямь смогу?..» – едва забравшись в палатку, Сана засыпает. Мумия Хатшепсут – саспенс покруче хичкоковского, потому-то и бежит Сана туда, где скалы кажутся имитацией того самого материала, из которого высек нерадивый мастер сердце Плохиша.


А ног-то будто и нет вовсе, да и что такое ноги? Так, выдумка… Вот пот – пот не выдумка, пот льет градом; куртка покрывается темными пятнами, дареный браслет из скрученных нитей с тремя камешками – что было, что есть, что будет, ха, – становится мокрым: переведешь ли через перевал, обманешь ли?..

Иногда Сана застывает не столько от бессилия, сколько от парализующего волю «клипа»: снежные вершины, скалы, ручьи, рододендроны и невероятно душистая – внизу такой нет и быть не может – сирень… Открывая ставенки заколоченной некогда Анахаты (как же болезненно они, израненные, скрипят!), Сана видит, как белый световой поток заполняет ауру, как смешивается ее энергия с энергий Места Силы и как образуют они странные игольчатые узоры, похожие чем-то на стебли розмарина.

Сана хватается за сердце – да не справа ли оно у нее, в самом деле, а если да, то что с этим делать?.. «Э-эй!» – кричит она, потеряв людей из виду. Белая пустыня пугает, мозг тут же монтирует чудовищный синопсис: страшилка-мозаика, кури – не кури, что ты будешь делать одна, detka… Сана не помнит, сколько продолжается паника: ей кажется, будто рядом, справа, стоит лошадь – однако на самом деле никакой лошади нет, а значит, и никакого человека – там, слева – нет тоже… «Э-эй!» – а вот и не эхо: ей давно уже машут, но Сана не видит, не видит ничего, кроме прячущегося в белых цветах фантома; да она, похоже, и впрямь ослеплена… От высоты закладывает уши; в какой-то момент Сана понимает, что не может сделать ни шагу: что ж, лечь в снег – тоже вариант!

Сплевывая кровь, она морщится от взгляда шамана: каждое его слово срезает с души некую родинку – одну да одной, быстро-быстро. И вдруг он начинает говорить о Солнце и вселенской любви, о силе, которая вливается в нее с каждым новым шагом, о том, как проходит сила эта – через макушку – прямо в сердце, как несется в первую чакру, как заливает ступни – и ступни, о чудо, оживают. Интермеццо, впрочем, коротко: «Можешь говорить – значит, можешь идти, а умирать будешь – молчи». Сане не по себе от смеющихся зрачков шамана, не по себе от его коронного (всегда, как кажется ей, не в кассу) «Да тут бабушка пройдет!» – в чем в чем, а уж в этом-то она сильно сомневается. И тут же: а ведь этот экземпляр едва ли не великолепен – да, пожалуй: едва ли не… – хотя и не безупречен. И все же она смотрит на шамана скорей как на картину: штучное исполнение, бесценный экспонат, отгороженный от любопытствующих разделительной полосой унылой музейной веревки.


А потом еще один волшебный лес – только иной: кофейно-шоколадный, буро-коричневый, медно-охряный. Она видела такой лишь во сне или представляла – в детстве, в детстве, – читая волшебные сказки: три орешка для Саночки[132], то ли еще будет! Впрочем, если бы не ребята, едва ли она осилила б все эти подъемы и спуски, не перешла всех этих рек с их скользкими, до блеска отполированными, камнями: оступишься – тут же сломаешься. От усталости Сана не чувствует, совсем не чувствует себя, и это, вероятно, самое лучшее: можно снять с сердца шкурку да и бросить в костер, превратиться в спящую княжну и, растянувшись в хрустальном гробу, дождаться сказочного П… Сана осекается. Да пошел он, кричу я с другой стороны монитора, пусть катится! «Поиметь» редкую кистеперую рыбку (а ты же кистеперая рыбка? Latimeria chalumnae – так, кажется?), и не подавиться – черта-с-два!

Нет-нет, увиливает Сана, поймать тишину, не захлебнуться в бессловесном ее нейтрале, – а больше ничего и не надо: она даже пропускает мимо ушей мое «дура» – да, кажется, она и впрямь чокнулась!


Сана раздевается и заходит в воду: ноги тут же сводит. «Что есть холод мой в сравнении с холодом того, кого ищет душа твоя?» – слышит она голос реки и, поскальзываясь, отзывается: «Ничто…» – «Что есть цепи мои в сравнении с цепями того, кого жаждет тело твое?» – «Ничто…» – «Что есть нежность моя в сравнении с нежностью того, кого любит сердце твое?» – «Ничто! Ничто, блин, под Луной этой не вечно! Да только чувство мое гор – выше, шамана – сильней, тебя, Шьыхьгуаше[133], – красивей!»

Сана смотрит в небо и не сразу замечает подплывшего шамана: он кладет руку сначала на первую ее чакру, затем на вторую, и говорит: «Оставь раны в прошлом, люби себя», – а потом гладит ее спину: тихо, неспешно, абсолютно неэротично.


За всю бы жизнь выреветься, ан нет: терпи, detka, до стольной – там-то уж вволю наплачешься, кули сумеешь, ну а пока… Сидя с шаманом у костра, ты, как и он, тянешь монотонно «А-у-ум!» да буравишь глазами гору: внезапно она оголяется – светящаяся полоска, точная копия вершины, становится отчетливо видимой. И если шаман различает сиренево-оранжевое свечение, то ты в состоянии уловить пока лишь несколько оттенков белого. «А-у-ум!» – каменная голова (волхв? индеец?) по центру, слева – грузинка, правее – г-н Маркс, он же – череп, он же – шут (если забрать еще правее)… «А-у-ум! – шепчет Сана, а потом вот только это – вот только это, и ничего больше, потому как ничего больше и нет: – Иногда я слышу, как ты говоришь со мной на праязыке: порой кажется, будто я понимаю отдельные фразы, превращенные тобой в линии, в толчки, ранящие мою матку, в скольжения по ничто без малейшей точки опоры. Иногда я думаю: почему бы не вырвать из души твоей гланды – у нее ведь от них ангина! На залитой солнцем поляне раскрошу твою горечь, войду в океан твоей радости, переведу с русского на русский все да/нет/позже, выпью до дна безмолвное знание чувств безусловных. Когда же сойду с гор, не узнаю отражения своего в зеркале: тут-то и забьем на бинарную эту логику, а когда пуля височная сердце прожжет, взлетим: тихо, невинно…».

Ночью, выбравшись из палатки покурить, Сана увидела всамделишную, без всяких 3D-шных штучек, падающую – la-la – звезду, и загадала то самое, что загадала бы на ее месте каждая немертвая баба, дошедшая до Белой реки.


А утром пронзает: намерение.

Намерение, высказанное на Месте Силы.

Ее намерение, ее потом и ее кровью очищенное от всего наносного: дело лишь в чистоте стиля и точности формулировки… Как могла забыть?..

Увидев выходящего из воды шамана, Сана отворачивается, смутившись вовсе не от дразнящей его наготы, а от осознания того, что именно сейчас читает он ее мысли. «Страх и слабость внутри тебя» – вспоминает она и морщится: странно, не замечает разве он ее цельности, не видит разве, что она давно не боится! «Что ты хочешь получить от поездки?» – от застающего врасплох вопроса Сана вздрагивает, все попытки объяснить что-либо тщетны: «Ты не готова: очень много слов». Сана качает головой – как не готова? Что в его понимании быть готовой?.. Да разве не она рискнула? Да разве…

Она долго сидит у водопада и, тихонько чертыхаясь, пытается прийти к лаконичной формулировке того, что привело ее сюда, а когда, час спустя, озвучивает намерение, шаман кивает и оставляет ее одну.


Никогда, возможно, не было ей так легко, как в недолгие часы привалов – и пусть, пусть они говорят и думают что хотят, эти «продвинутые», пусть считают ее сумасшедшей (впрочем, кто НЕ? Условно адекватный – вот и весь диагноз) – ей все равно, совершенно, абсолютно: в выдвижных ящичках памяти останется лишь нужное ей, все остальное забудется.

Пока же один из посвященных – халдей, экс-учителишка – скорее забавляет, нежели раздражает неуклюжей конструкцией фраз и неправильностью ударений. Сана знает все, что скажет через минуту новоявленный гуру. Дважды два, detka, дважды два: и снова – что ты делаешь здесь?.. Привыкший к лексике старшеклассниц, он пытается подложить обкатанный стилек и под Сану, однако в ответ на солдафонские комплименты («А у нее – в третьем, разумеется, лице, – красивые мышцы спины») она лишь усмехается: «Добежавший сперматозоид» считает баб существами второго сорта: какая, однако, скука…» – «Респект за эти слова!» – произносит неожиданно повеселевший шаман, но вскоре заводится, кивая на котелок: «Ну и варево!» – «Не хочешь – не ешь», – пожимает плечами Сана, а потом, после коронной фразы «Мужика тебе хорошего надо!» и похлопывания по плечу («Да я, если б мы вместе жили, или бил бы тебя, или убил…» – насвистывает халдей), начинает хохотать. Ну что, в самом деле, хотела она от играющих «в настоящих мужчин» энергетических мальчиков, получивших посвящение![134] «Говори, что знаешь, делай, что должен, – будь, чему быть», так ведь?

Третий перевал дается несколько легче предыдущих, зато четвертый не калечит лишь чудом – о страховке, конечно, нет речи: «Да тут бабушка пройдет!» – любимая присказка шамана давно не кажется хоть сколько-нибудь убедительной; элементы альпинизма, впрочем, уже знакомы. «За камень крепко держись, ясно? – говорят ей. – Вот так, ухватилась – и все: да не езди по нем, как по пизде ладошкой!» Сану корежит: впрочем, именно грубость, возможно, и не дает в тот момент сорваться – сорвется она чуть позже.

Для того чтобы сделать шаг по снежно-ледяной простыни, нужно пробить маленькую дорожку – след – ребром ботинка: метр за метром, метр за метром – да сколько их еще будет, снежников этих?.. Сана останавливается на середине: ребят не видно – снова не дождались… Как шевельнуться? По обледеневшему склону, когда страх до кишок пронизывает, – как пройти? Назад пути нет – вопрос лишь в том, есть ли смысл двигаться дальше. Кусая губы, Сана делает шаг, потом еще один… Ничего, в сущности, страшного, а она-то боялась: голову надо выключать, го-ло-ву – тогда легко будет, тогда… В этот самый момент рюкзак и перевесит: о нет, перед глазами не замелькают картинки из экс-жизней, а негромкий стон, вырвавшийся из груди, раздастся, скорей, от удивления, нежели от страха. Слетев с обледенелого снежника, будет скользить она на животе – вниз, вниз, беззвучно, безупречно, бессмысленно, – думая лишь о том, что станет с Мартой, е с л и; будет лететь, мечтая разбиться легко, без боли – пусть лучше так, да, пусть так, хоть и глупо расстаться с телом, таким родным и таким, в сущности, непознанным, здесь и сейчас, когда, как кажется, все лучшее уже намекает на свое присутствие в ее, а не чьей-то еще, жизни… Глупо, Плохиш, тысячу раз глупо – вот так, средь камня и снега – не облегчив душу твою, – из-за нее и исчезнуть…

Все это напоминает компьютерную игру – лети, Сана, лети! Аховый твой полет, пожалуй, и уместится на прокрустовом ложе, предназначенном для того самого словечка, которое тщетно пытался сложить Кай в замке Снежной королевы – впрочем, мумия Хатшепсут упрекнет тебя в самоповторах: она же помнит все твои трещинки[135], она же считает, будто ты подсажена на Андерсена… Лети, Сана, лети-и! – обернись-ка налево, обернись-ка направо – хороша ли экскурсия, тепло ли тебе, девица?.. Все, что нужно сейчас, – зацепиться: ветку-то видишь? Отче наш… – закрывает глаза Сана и вдруг замечает, что уже не скользит: молись, detka, молись, а главное – не думай о хромой обезьяне.


«Жива?» – с плохо скрываемой тревогой спросит ее, висящую над обрывом, подбежавший шаман. «Цела, не сломана». – «Это страхи твои ушли – нет их теперь больше… С крещением!» – он прищуривается, а Сана, которую, на самом-то деле, распирает от странной, неведомой доселе гордости – цела! не сломана! – вымученно улыбается и, опираясь на шамана, находит силы усмехнуться: «Спасибо».

Она не чувствует рук, не чувствует онемевших, красных от холода, пальцев – не замечает, как капает на лед кровь из нежной ладони, распоротой острым камнем – она ест снег, горсть за горстью: здравствуй, Плохиш, ну, здравствуй – онемел, разве?.. Да кто, черт возьми, обманул тебя, сказав, будто люди не летают?.. Не набить ли ему морду?..


Адам, улыбалась Сана, разглядывая купающегося под высоченным водопадом шамана, и представляла его почему-то в костюме «In credibles»[136]: длиннополый жакет, сутажные брюки, серый цилиндр… Недолго думая, она скинула с себя одежду и побежала к другому водопаду: поток оглушил, обрушившись на грудь тяжелой лавиной; прозрачная, хрустально чистая, переливающаяся под солнечными лучами, вода не только смывала кровь, давно струившуюся по ногам, но и, казалось, топила в камнях уродливые сгустки фантомных болей. Сана знала: если перейдет все перевалы, если спустится живой к морю и ощутит неизменность чувства, значит, безусловная любовь, не имеющая к привязке[137] никакого отношения, существует. На кой черт тебе это, вклиниваюсь я, неужто не надоело?.. Осталось немного: дойти живой, отмахивается Сана, вот и идет – идет, чтобы найти камень в форме сердца, а потом, на высоте две тысячи метров, сорвать у горного озера семь шаманских цветков. Как странно, вздыхает Сана, глядя на воду, зеленая трава и белый снег – не пародия ли это на их с П. отношения?.. Она поднимается на холм и, опершись о камень, смотрит на скалы. Тишина стреляет сначала в голову, а потом целится в сердце. Найдя пятилепестковую сирень, Сана кладет ее на кончик языка; на спуске она уже не пытается никого догнать – скоро земля, тропа обязательно выведет, упс, приплыли: аул, еще аул, да вот же оно, море, скотина[138].

Эвтаназия: счастье навсегда

Свобода воли и свобода выбора: не об этом ли мечтают люди всю жизнь?

Старость и недуг помогут Вам насладиться этой поистине королевской роскошью, а высококлассные специалисты, работающие в нашем Эвтоцентре, с радостью обслужат Вас по первой Вашей просьбе.

С нами Вы поверите в то, что такие «три кита», как

УСПЕХ,

НАДЕЖНОСТЬ,

и УВЕРЕННОСТЬ

лежат в основе нашей эксклюзивной концепции, позволяющей в кратчайший срок добиться полного удовлетворения даже самого взыскательного клиента.

Ноу-хау заключается в безболезненности осознанного перехода – каждый, обратившийся к нам, получает уникальный шанс ощутить это на собственном теле. Пусть вас не беспокоит то, что оно потеряло форму – высочайшего качества свежие гробы из душистого кедра, изготовленные тут же, в нашей маленькой и уютной мастерской, навсегда скроют его от посторонних глаз.

Мы работаем по предоплате со 100-процентной гарантией и с гордостью называем нашу услугу уникальной.

Одиноким предоставляются скидки.

Пожизненный результат в день обращения.

Мы работаем, чтобы подарить Вам билет в бесконечность!

Сана открывает глаза: да, ее сны – или, что любопытней, тексты снов – вдохновят, возможно, не одного психиатра – или, на худой конец, копирайтера. Впрочем, к черту тексты: она закуривает и вспоминает шамана да брошенное им вскользь молодец. А ведь – надо же! – ни одного человека, пожалуй, не приходилось ей прижимать к себе с такой силой, прощаясь: и П. – П. тоже – при всех – не приходилось…

Странно: впервые в жизни Сане кажется, что мозг ее наконец-то умолкает – и происходит это не в горах, как прописано «в сценарии», а здесь, на банальном курорте. Впервые в жизни не раздражают праздно шатающийся народец, шансон, запахи шашлыка… Она почти летает по узким улочкам, любуется пальмами да сидит на берегу моря – сидит до тех самых пор, пока красная полоска солнца не скроется за горами – в голове нет ни одной мысли, и даже о П. как-то не думается.

«Заходы, кырасавыца, я тьибэ сьичас пакажу таакой сорт – закачаэшьса! Какая ты кырасавыца! Муш эсть? Дэти эсть? Как эта адна? Нэ веэрю, абманываишь!». Перелив часть жидкости счастья во фляжку – табличка на заборе ВИНО ДОМАШНИЙ – таки примагнитила – Сана отправляется на прогулку и, отмахиваясь от впаянных в мозг цитаток типа «Любовь – это когда вас рвет в один унитаз»[139], делает большой глоток вина: как хорошо ей сейчас, как спокойно… Если на свете и есть райский уголок, то он, возможно, здесь, вполне искренне думает она в ту минуту и, забредая в лавчонку, покупает сувениры, один нелепей другого.

Когда же поезд тронется, Сана совершенно отчетливо увидит, что они с Плохишом – ОПЯТЬ С ПЛОХИШОМ, ВСТРЕВАЮ Я – сидят на ее кухне – НО ТАК НЕ БЫВАЕТ, Я ЗНАЮ, О ЧЕМ ГОВОРЮ, – пьют южное вино, – ЭТО ПРОСТО МЫЛЬНАЯ ОПЕРА, Я НИКОГДА НЕ ПОСТАВЛЮ ПОД ТАКИМ, М-М-М, РОМАН[С]ОМ, СВОЕГО ИМЕНИ!.. – да, пьют южное вино, – ДОПИСЫВАЕТ САНА, НЕ ОБРАЩАЯ НА МЕНЯ НИКАКОГО ВНИМАНИЯ, – чтобы никогда больше не расставаться, – У МЕНЯ ОПУСКАЮТСЯ РУКИ: СДАЮСЬ, ДА И ЧТО ПРИКАЖЕТЕ ДЕЛАТЬ?.. – «Я развожусь», – глуповато улыбается Плохиш и, заглядывая Сане в зрачки, застывает, что на него не похоже. – А КАК ЖЕ ТВОЯ Ж.? ДОБЕЖАВШИЕ СПЕРМАТОЗОИДЫ? КРЕДИТ?.. – «Я люблю тебя…» – ЧТО? ОНИ СОВЕРШЕННО НЕУПРАВЛЯЕМЫ, ЭТИ ПЕРСОНАЖИ! – «Что? Повтори», – просит Сана, и Плохиш повторяет: «Я люблю тебя…» – НО ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО, НЕВЕРОЯТНО! ОН НЕ УМЕЕТ, ЕМУ НЕ ДАНО! КЛАССИЧЕСКИЙ «СТРАДАЮЩИЙ ЭГОИСТ» – ИЗБАЛОВАННЫЙ И, АХ-С, НЕСЧАСТНЫЙ ПАПИК СЕМЕЙСТВА! ЕГО УМ ИЗВРАЩЕН, К ТОМУ ЖЕ… – «Я люблю тебя…» – повторяет Плохиш как завороженный. – ЧТО? ТЫ? КАКИМ, ИНТЕРЕСНО, МЕСТОМ? СКОЛЬКО ЕЩЕ ЛЕТ ТЫ БУДЕШЬ МОРОЧИТЬ ЕЙ ГОЛОВУ?.. – «Что? Громче!» – требует Сана. – «Я люблю тебя!» – кричит Плохиш и, опускаясь на колени, целует ей руки: бразильский сериал, да и только. – ДА КАК ВЫ СМЕЕТЕ… – «Еще! Еще громче!» – приказывает Сана, полностью дискредитируя методу новейшего реализма[140] со всеми ея трактовочками птахи-жысти и ливером оной. – «Я люблю тебя!» – разрывается Плохиш. – Я НЕРВНО ЩЕЛКАЮ «МЫШКОЙ» (ВОТ ТАК ИСТОРИЯ!) И, МЫСЛЕННО ОБРАЩАЯСЬ К HERO-ЛЮБОВНИКУ, ЛЮБОПЫТСТВУЮ, В СОСТОЯНИИ ЛИ ОН СДЕЛАТЬ САНУ ХОТЯ БЫ ЧУТЬ-ЧУТЬ СЧАСТЛИВОЙ, А ПОТОМ… – «Никого нельзя с д е л а т ь счастливым, – встревает моя неофитка: извергаемые ею банальности убивают всякое желание общаться дальше. – К тому же не ты ли сама твердила, будто искать счастье извне глупо?» – НО ВЕДЬ ТЫ… ВОТ ИМЕННО ТЫ – ИСКАЛА? (Я старательно сдерживаюсь: не хватало еще нахамить под конец главной heroИньке.) ВЕДЬ ИМЕННО ТЫ ПОШЛА В ЧЕРТОВЫ ЭТИ ГОРЫ, ЧТОБЫ СПУСТИТЬСЯ ЖИВОЙ К МОРЮ? СНЯЛА КОЖУ… ВЗЯЛА ПЯЛЬЦЫ… НАТЯНУЛА… КРЕСТИКОМ-КОЗЛИКОМ – ЖИВОЙ ЖИЛОЙ – ВЫШИЛА… СКАЖИ, ЭТО ВЕДЬ ТЫ – ТЫ – БЫЛА ТАМ, ПОКА Я ПИСАЛА «CПЕРМАТОЗОИДЫ»? – «Да она сумасшедшая, просто сумасшедшая…» – переглядываются Сана и Плохиш, а заметив, что я устало снимаю с лица покрасневшие глаза и механически прячу их – расс, двасс – в карман, дипломатично смущаются: «Ну что ты, что ты…».

Примечание

1

В результате партеногенеза на свет появляются только самки.

2

Зд.: промывание мозгов.

3

«Людей будущего».

4

Языческое заклинание «от русалок».

5

«Бог хочет, чтобы все люди спаслись».

6

См.: «Жизнь есть сон» и «Жизнь как чудо».

7

Мурасаки Сикибу.

8

Доисторическая кистеперая рыба.

9

Человек умелый, выпрямленный, разумный.

10

Матка.

11

Ма Чжиюань.

12

Уитмен.

13

Зд.: корректорские знаки.

14

Вероника Долина.

15

Ротовая щель.

16

Ротовая полость.

17

Георгий Иванов.

18

Жан Кокто.

19

Салернский кодекс здоровья.

20

БГ.

21

Двенадцать пар черепно-мозговых нервов.

22

«Заглядывать к вам в задницу никто не будет».

23

Лев Кузьмин.

24

А. С. П.

25

Витезслав Незвал.

26

«Волшебный фонарь», диапроектор.

27

Д. Хармс.

28

Намек на небезызвестную аллегорию Платона: человечество сидит у входа в пещеру и смотрит на дальнюю стену. Все, происходящее в мире, отражается на ней в виде пляшущих теней (своего рода «прообраз» диапроектора и, в конечном итоге, кино).

29

Иванов А. А. «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой и пением».

30

«Литость – мучительное состояние, порожденное видом собственного, внезапно обнаруженного, убожества» (М. Кундера).

31

И. Бродский. Из старых английских песен. «Зимняя свадьба».

32

Телепортация.

33

Машина.

34

«Всю ночь храпеть, а днем зевать» (А. С. П).

35

Оруэлл, «1984», из дневника Уинстона Смита.

36

В. Матвеева: «Я откачалась на трапеции, к ночному небу прибитой звездами…»

37

Круг.

38

Ленин, 1922.

39

«foto» – венгерский аналог «Советского фото».

40

«Revue Fotografie» – журнал «Ревю-Фотография» (ЧССР) на русском языке.

41

См.: Х. Мураками, «Ледяной человек».

42

В. Ерофеев, «Москва – Петушки»: «Я обещал ей пурпуры и лилии, а везу конфеты Василек».

43

Вид чапараля.

44

Метафизическое пространство, в котором находятся все возможные варианты развития жизненных сценариев.

45

Майянский бог дождя.

46

Имеется в виду пирамида Уицилопочтли, главный храм Теночтитлана.

47

Хроники Акаши.

48

Воттоваара – т. н. Смерть-гора: наивысшая точка Западно-Карельской возвышенности (417, 1 м).

49

Молитвенные камни.

50

Шалфей (греч.).

51

Салернский кодекс здоровья.

52

Речь идет о трансовых или близких к ним состояниях.

53

«Пернатый змей» (Кетцалькоатль) – одно из главных древнейших божеств индейцев Центральной Америки.

54

Афродизиаки.

55

Зд.: души – в новое тело.

56

Надпись на одном из обелисков Хатшепсут.

57

Окончание кортасаровского рассказа «Местечко, которое называется Киндберг».

58

Мелованная бумага.

59

Зд.: «свинские истории».

60

Журнал «Свидетелей Иеговы».

61

Раневская: «Сколько же в человеке говна!»

62

От англ. «промывание мозгов».

63

Квартира/машина/дача.

64

Средневековый трактат Арнольда из Виллановы, XIV в.

65

Там же.

66

Comment ca va? («Как дела?», фр.)

67

Имеется в виду небезызвестная глава «Серп и Молот – Карачарово» из небезызвестной поэмы.

68

Прусак, рыжий таракан.

69

Чампа: франжипани, плюмерия, лилавади, красный жасмин.

70

«Пальцы мертвого человека» – одно из названий чампы (австралийск.).

71

Акустический альбом «Анатомия» Ольги Арефьевой.

72

От института культуры: в просторечии кулёк.

73

«А врачей, музыкантов и прочую сволочь согнать на левый фланг!».

74

Зд.: большая, чем у «среднего» человека, ширина энергетического потока.

75

Вивальди, «Времена года». Из программы к «Зиме» (L’Inverno).

76

Тула – древняя столица тольтеков, расположенная недалеко от ацтекского Теночтитлана.

77

Зд.: президенту.

78

Дао дэ цзин.

79

Один из первых признаков смерти (признак Белоглазова).

80

Условный термин; некая светящаяся точка на энергетической оболочке. Положением «точки сборки» определяется взаимосвязь человека и мира; ее смещение приводит к ощутимым изменениям в восприятии реальности.

81

Флоринда Доннер, Тайша Абеляр: последовательницы кастанедовской линии.

82

Хуго Балль, «Бегство из времени».

83

Кровь (англ., нем., фр., итал., исп.).

84

Карликовый кашалот, или когия (лат.).

85

Череп (Набоков).

86

Майк Науменко.

87

«Смотрю на него и не вижу, а потому называю его невидимым. Слушаю его и не слышу, а потому называю его неслышимым» (Дао дэ цзин).

88

М.Ц.: «Я знаю весь любовный шепот…»

89

Господь с вами, аминь (лат.)

90

Гангрена (греч.)

91

М. Уэльбек.

92

Одноименный романс Даргомыжского.

93

Борис Виан. «Пена дней».

94

Борис Виан. «Пена дней».

95

Там же.

96

Ст. 209 УК РСФСР – «Занятие бродяжничеством или попрошайничеством либо ведение иного паразитического образа жизни»; статья 209-1 («Тунеядство») была исключена из кодекса в августе 1975-го.

97

«Я так люблю тебя…» (итал.)

98

Продол – тюремный коридор.

99

154 ст. УК РСФСР – «Спекуляция», 156 ст. – «Обман потребителей».

100

Любовь не имеет пола.

101

А. Коллонтай.

102

Проститутка из феллиниевского фильма «Восемь с половиной».

103

Набоков о «Докторе Живаго».

104

20 децибел – шепот, 50 – обычная речь, 80 – крик, 130 – звук, вызывающий болевые ощущения.

105

Перепросмотр (людей, ситуаций) – одна из практик работы с энергией, позволяющая понять, где именно происходит ее утечка; суть – возвращение своей же силы, оставленной в виде энергетических волокон в других людях.

106

Женщина т. н. фертильного возраста.

107

«Траурный марш» Шопена.

108

Питер Брейгель Старший.

109

Отпечаток петли на шее.

110

Повешение, потрошение и четвертование (англ.).

111

Речь идет от трех планетарных типах развития Земли (по Хроникам Акаши).

112

Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий и фиолетовый цвета радуги: в таком же цветовом порядке расположены и чакры, начиная с нижней.

113

Ледбиттер. «Чакры».

114

Санскритские звуки, «создающие» лепестки определенной чакры, в данном случае корневой.

115

Звуки, соответствующие лепесткам крестцовой чакры.

116

Варварское аллегро.

117

«Тайная» планета, на которой, согласно древним пророчествам, завершится эволюция человеческого вида.

118

Согласно «Хроникам Акаши» Земля «перевоплотится» в далеком будущем в Юпитер, Венеру и Вулкан.

119

Лилиана Кавани.

120

Привет благословенному читателю! (лат.)

121

Буква (греч.)

122

Зд.: заметки, записки (румынск.).

123

Десятибалльная шкала относительной твердости минералов (от талька до алмаза).

124

Б. Виан. «Пена дней».

125

Рекламное агентство.

126

Томас Уайетт.

127

Зд. и далее – «Кэнзели» Северянина.

128

Е. Дорогавцева.

129

N2O – «веселящий газ».

130

«Священнейший из священных»: храм Хатшепсут.

131

Практика работы с энергией (древняя толтекская техника), которую человек «рассеял» в прошлом.

132

«Три орешка для Золушки».

133

Шьыхьгуаше – «покровитель оленей» (адыгейское название Белой реки).

134

Зд.: энергоинформационные каналы, с помощью которых человек подключается к определенному потоку.

135

Земфира.

136

Французский костюм XVIII века.

137

Т.н. энергетическая привязка к другому человеку, возникающая в результате пересечения людей в прошлых воплощениях.

138

Из небезызвестного анекдота о слепом мальчике, просившем отца показать ему море.

139

Нэнси Спанджен.

140

Новейший реализм – то же, что и соцреализм; Б. советская энциклопедия называет его «глубоко жизненным, научным и самым передовым художественным методом, принципы которого определил И. В. Сталин» (последнее прим. Саны).


home | my bookshelf | | Сперматозоиды |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу