Book: Филантропы в рваных штанах



Филантропы в рваных штанах

Нерукотворный памятник Роберту Тресселу

Имя, стоящее на обложке этой книги, не пользуется широкой известностью за пределами Британских островов. Да и в самой Англии его знают далеко не все. Титулованные литературоведы из Оксфордского университета Роберта Трессела игнорируют. Историкам и социологам его роман как источник данных и не предназначался. Но для многих в рядах английского рабочего движения эта книга − как эстафета, которую передают из поколения в поколение. Знакомство с Робертом Тресселом и его героями означало буквально переворот в мышлении целого ряда людей к голосу которых прислушивались впоследствии сотни тысяч, миллионы. Есть авторитетные свидетельства о том, что книга Трессела временами играла заметную роль в судьбах британского рабочего класса, в политической жизни страны вообще.

Кто же такой Роберт Трессел? Почему пренебрежение к его имени, сквозь которое, как клинок в складках плаща, проглядывает ненависть, сталкивается с настоящим поклонением, какое вызывает реликвия, переходящая от отца к сыну?

Роберт Трессел − автор романа, вышедшего в свет в Лондоне за несколько месяцев до начала первой мировой войны и получившего в наши дни в демократических прогрессивных кругах Британии признание как шедевр, классика.

В апреле 1914 года в предвоенном Лондоне появилась эта книга со странным, вызывающим, грубым, с точки зрения чопорных дам и джентльменов, названием − «Филантропы в рваных штанах». Оно воспринималось порой настороженно и рабочими, ибо можно было подумать, что речь в книге идет о добреньких бедняках, сентиментально уповающих на благие намерения «лучшей части общества». Так или иначе, социальная и психологическая насыщенность романа, парадоксальность, противоречивость самого названия не дали ему остаться незамеченным.

О чем или о ком эта книга? Когда говорят: «О рабочих − строителях из южноанглийского города Магсборо», или: «О том, как бедствуют рабочие под пятой капитала, а социалисты хотят показать им выход из нужды и эксплуатации», − это правильно, однако крайне узко и звучит обедняюще схематично. Вернее было бы сказать, что книга Трессела − о трагедии человеческой души в тисках бедности и бесправия, об отчаянии и надежде, о покорности и борьбе. Отсюда и название, горько-соленое, как слеза. Филантропами в рваных штанах писатель назвал с сарказмом тех, кто, не зная собственной силы, все больше обогащает своим трудом богачей и ханжей.

Но не для того была написана эта книга, чтобы заклеймить людей, чье сознание задавлено служением чуждым интересам, а чтобы вдохнуть в них волю к революционным переменам, покорным противопоставив бунтарей, борцов за справедливость, вооруженных социалистической идеей. «Филантропы в рваных штанах» − оптимистическая трагедия британского рабочего класса.

Одновременно это и бичующий, обличительный акт, приговор капиталистам и их приспешникам. Они-то осуждены писателем безоговорочно и бесповоротно. Трессел сражается. Своей книгой он выступает за очищение сознания народа от лжи и клеветы на социализм. Он разоблачает всю фальшь представлений о новом общественном строе, которые десятилетиями насаждаются правящим классом. В предисловии к роману писатель обещал рассказать правду о своих героях. Он сдержал слово. Корни его книги − в самой английской жизни.

Для нас, читающих «Филантропов в рваных штанах» сегодня, важно знать реальности, окружавшие Трессела. Это поможет сопоставить значение его творчества с объективными требованиями времени.

Представим себе Англию начала столетия. «Мастерская мира», самая большая колониальная империя на земле, самый большой флот (военный и торговый) на морях и океанах, самые крупные капиталовложения за рубежом, наибольший объем экспорта готовых изделий и ввоза сырья, огромные монополии, медленно, но верно берущие в руки страну во имя максимальной прибыли и сливающие свою мощь с силой государства, банки, охватившие своими филиалами все уголки земного шара, − у официальных историографов просто не хватает хвалебных эпитетов. Политическая система, ядро которой составляет парламент, прославленный как колыбель демократии, выглядит чрезвычайно устойчиво и надежно.

Правда, США и Германия уже быстро догоняют, а кое в чем перегоняют Англию в соперничестве за индустриальное первенство, за обладание колониями и рынками сбыта, за передел награбленного. Правда, депрессии и кризисы то и дело сотрясают экономический механизм страны. Правда, подземные толчки ощущаются и на социальном фронте. Однако все это не поколебало еще самоуверенности творцов «триумфа Британии». В их образе жизни некоторые английские историки того времени находили черты, свойственные погрязшей в роскоши и извращениях римской знати на закате империи.

А что трудящиеся − рабочая сила «мастерской мира»? Как жилось им под солнцем капиталистического процветания? Здесь картина была совсем иная. Небольшую часть тружеников подкармливали и растили за счет эксплуатации «туземцев» в колониях и основной массы трудящихся в самой Англии как послушную и благоденствующую «рабочую аристократию».

У основной же массы при вступлении в XX век положение было не только тяжелым: оно стремительно ухудшалось. Несмотря на большую продолжительность рабочего дня, заработная плата оставалась низкой. Цены на все быстро росли, и реальные доходы трудящихся падали. Не существовало ни пособий по болезни или по безработице, ни пенсий. Среди безработных учитывали лишь тех, кто состоял в тред-юнионах, но даже только эта категория «лишних людей» исчислялась сотнями тысяч. Совсем невыносимо было положение женщин-работниц, молодежи. Несмотря на законодательные меры, все еще распространен был рабский труд детей. Плохое, недостаточное питание, непригодные жилищные условия ставили под угрозу жизнь тружеников.

Это было время, когда Бернард Шоу сказал: «Если люди, куда ни посмотришь, гниют заживо и мрут с голоду и если ни у кого недостает ни ума, ни сердца, чтобы забить по этому поводу тревогу, то это должны делать большие писатели. Словом, наши поэты идут по стопам Шелли и становятся политическими социальными агитаторами...»[1]

Трессел не был поэтом, но своим романом показал, что у него есть и ум, и сердце и что он − большой писатель, движимый гуманизмом, обладающий острым социальным и политическим чутьем. Революционные поэмы Шелли он любил и чтил так же, как и мятежные творения Байрона. Среди великих, оказавших влияние на Трессела, называют Шекспира, Диккенса, Филдинга, Дефо, Свифта. Его идейным предшественником считают Уильяма Морриса. Но многое существенное роднит Трессела с М. Горьким − и в биографии, и в творчестве. Современная английская критика проводит параллели между «Филантропами в рваных штанах» и «На дне». Однако тема тресселовской книги − борьба за сознание рабочего человека − сближает ее скорее с романом «Мать», который, по отзыву А. В. Луначарского, стал настольной книгой европейского пролетариата. Лондонский журнал «Аппельтон мэгезин» первым опубликовал роман Горького в 1906-1907 годах (на русском языке он вышел позже), и не исключено, что Трессел знакомился с ним, работая над своим произведением.

Роберт Трессел предстает перед нами как сторонник правды, воитель против всякой лжи и фальши. Именно в этом надо искать причины его отвращения к любому виду филантропов, как они ни одеты: в рваные штаны или в смокинги с шелковыми цилиндрами на голове. В чем здесь дело? В том, что благотворительностью именно в те годы пытались, как фиговым листком, прикрыть язвы английского буржуазного общества. Филантропия сверху была ответом либералов и консерваторов, правивших страной в интересах господствующих классов, на протест рабочего класса. Трессел доказал: благотворительность власть имущих ничего в социальном плане не решает, а филантропия снизу, покорность рабочих капиталу приносит только вред их собственным интересам.

О масштабах социальной несправедливости в Англии тех лет говорят цифры. В конце 1910 года в стране, по официальным данным, было 810 тысяч пауперов, то есть нищих. В Лондоне на каждые 16 жителей приходился один совершенно обездоленный. Голод и скитания без крыши над головой стали уделом миллионов. Благотворительные организации в одной лишь столице обеспечивали тогда ночлегом в приютах до тридцати тысяч бездомных, кормили похлебкой до пятидесяти тысяч детей, раздавали поношенную одежду и обувь, которую выбрасывали бы на свалку, тысячам нуждающихся. Но все это была капля в море.

Для того чтобы бедняки не подпали при всем при том под дурные влияния, организовали специальную униформированную Армию спасения. Выдачу каждой порции благотворительной похлебки ее солдаты в черно-малиновом одеянии ставили в зависимость от участия подопечного в молебне, пении церковных гимнов. Армии спасения было модно делать крупные пожертвования потому, что она распространяла мораль смирения и покорности.

В 1905-1910 годах очередная королевская, то есть «на высшем уровне», комиссия изучала, как действует в стране закон о бедных. Она предложила, чтобы все дело помощи беднякам было... передано благотворителям, советовала вообще положиться на «личные услуги и денежную помощь, добровольно оказываемую богатыми беднякам». Об этом сообщалось в парламенте. Мог ли человек с темпераментом и взглядами Роберта Трессела не возмутиться подобными предложениями?

Совершенно справедливо в предисловии к роману он указывает на тщетность всех мер, призванных, по представлениям буржуазного общества, решить проблему бедности и безработицы. Только социализм способен дать избавление от всех этих бед, доказывает Трессел устами своих литературных героев − социалистов Оуэна и Баррингтона.

Кстати, довольно неожиданно, правоту этих героев и самого автора «Филантропов в рваных штанах» подтвердила в наши дни премьер-министр консервативного правительства Великобритании Маргарет Тэтчер. Полемизируя с теми, кто упрекал ее в сознательном намерении удерживать число безработных на уровне нескольких миллионов, премьер-министр прямо сказала, что безработица неизбежна. Иначе у нас был бы коммунизм, заявила М. Тэтчер. Трудно найти более веский аргумент одновременно против отжившего строя и в пользу его замены строем социалистическим.

Доказательством необходимости этого и заняты на протяжении всего романа Оуэн и Баррингтон. Как первопроходцам, им принадлежит и слава отважных, и горечь непонятых, отвергнутых на первых порах.

В этом плане роман «Филантропы в рваных штанах» − скорее драма сознания, нежели драма характеров. Тресселовские герои, олицетворяющие труд, любовь, добро, честность, бескорыстие, самопожертвование, противостоят настоящим монстрам, порождениям системы частной собственности и наживы. Пользуясь неразвитостью мышления угнетенных, угнетатели добиваются пока осуществления своих целей − будь то в политике, в бизнесе, в морально-этической сфере. А горячий Оуэн и рассудительный Баррингтон мучаются из-за того, что не смогли найти ключ к сердцам оборванных филантропов. Оуэн, величаемый другими рабочими в насмешку «профессором», сам еще не во всем разобрался, путается в политэкономии, вопросах классовой борьбы. Он, однако, полон стремления объяснить своим товарищам, что такое социализм, но видит с их стороны нежелание понять. Оуэн идет с листовкой, призывающей к братству людей труда, на улицы, на предвыборный митинг, и его встречает кулаками рабочий люд города Магсборо (под этим названием в романе показан реальный Гастингс).

И объяснение здесь не только в том, что Оуэн, как мы ясно видим, еще не умеет доходчиво объяснить забитым строительным рабочим принципы социализма, реальные пути его построения, сколько в том, что эта группа тружеников в провинциальном Магсборо − дети своего времени со всеми его пороками и болезнями. Они живут лишь одним − иметь бы работу, чтобы существовать, то есть на гроши поддерживать семью, отходить душой в пивной, на скачках, на футболе. Но никакой политики, никакого социализма. Богатые и бедные: так создан мир, ничего изменить нельзя − жалкие рассуждения оборванных филантропов. И об этот образ мыслей разбиваются самые благородные устремления передовых сознательных рабочих, социал-демократов Оуэна и Баррингтона.

Главный конфликт романа выхвачен из жизни. Это подтверждается историческим анализом развития английского рабочего движения в те годы, когда Трессел собирал материалы для своей книги, начал ее писать.

Обратимся к сокровищнице ленинской мысли.

Неоценимы выводы и наблюдения, родившиеся или непосредственно на британской земле, или из глубокого − от первоисточника − знания английских дел. Вспомним, что В. И. Ленин шесть раз посещал Лондон между 1902 и 1911 годами. С апреля 1902 по апрель 1903 он редактировал «Искру» в небольшом двухэтажном доме старинной постройки на улице Клеркенвелгрин, где теперь находится Мемориальная библиотека имени Карла Маркса. Ленин часто бывал в среде рабочих, знал английских социалистов, тред-юнионизм, со всеми их достоинствами и недостатками. Он внимательно наблюдал за ходом событий и своими работами откликался на то, что ему доводилось видеть самому. Из этих произведений складывается цельная, предельно ясная картина классовой борьбы, развития английского рабочего движения именно в те годы, когда безвестный социалист из Гастингса вынашивал свой замысел.

Итак, в начале этого периода рабочий класс Великобритании был охвачен «спячкой»[2]. В. И. Ленин писал в 1905 году об Англии как стране, «где классовая борьба пролетариата с буржуазией идет везде и шла всегда, причем пролетариат все же оставался разрозненным, его избранники подкупались буржуазией, его сознание развращалось идеологами капитала, его сила распылялась отпадением аристократии рабочих от рабочей массы»[3].

Однако Ленин предвидел перемены. Они были ускорены, с одной стороны, экономическим, социальным и политическим кризисом, англо-бурской войной 1899-1902 годов, резко обострившими противоречия в английском обществе, а с другой, первой русской революцией 1905 года, влияние которой на английское рабочее движение было исключительно велико.

За десятилетие, которое Трессел отдал своей книге и социалистической пропаганде, многое изменилось. Предшественниками социальных перемен в Англии стали и серьезные забастовки, и объединение рабочих по отраслям в тред-юнионы, и разочарование рабочих в «благотворительных» реформах либералов. Трудящиеся все больше ощущали гнет монополий, нарастающую угрозу империалистической войны. Когда Трессел кончал свою книгу, в Англии начинался период, получивший название «Великого волнения». Стачки докеров, железнодорожников, шахтеров, машиностроителей, текстильщиков, строительных рабочих сотрясали страну в течение четырех лет, предшествовавших войне 1914 года. В. И. Ленин в «Правде» за 1 января 1913 года писал, что «в соотношении общественных сил Англии произошел сдвиг»[4], а несколько месяцев спустя отмечал «рост глубокого революционного движения в рабочем классе Англии»[5]. В такой обстановке особенно нужен был рабочему движению в руководители не чиновник из тред-юниона, выступающий лишь за экономические реформы, а «народный трибун, умеющий откликаться на все и всякие проявления произвола и гнета, где бы они ни происходили, какого бы слоя или класса они ни касались»[6]. Он должен быть поэтому политическим деятелем, умеющим «разъяснять всем и каждому всемирно-историческое значение освободительной борьбы пролетариата»[7].

Таким образом, объективно английскому рабочему движению требовался переход к политической борьбе. Книга Роберта Трессела созрела как раз к моменту начала «Великого волнения». Он показал с безжалостной отчетливостью по праву одного из «живущих в аду», куда, в какую пропасть деградации ведет трудящихся отказ от борьбы, особенно политической. Трессел, как и его любимый герой Оуэн, подтверждал своим примером, что в английском рабочем движении есть люди, способные стать народными трибунами, что им надо расти в рядах подлинно революционной рабочей партии. Лишь в ее силах воспитать и повести за собой массы. Писатель, по существу, затрагивал в своем романе ключевые для британского рабочего движения проблемы.

Вот почему даже при такой безжалостной переоценке ценностей, какая последовала за всемирной кровавой бойней, роман Трессела не затерялся, не был забыт. Пожалуй, наоборот, отвращение масс к строю, порождающему империалистические войны, подстегнуло читательский интерес. Уже в 1918 году в Англии − с большим успехом − выходит второе издание «Филантропов». Роман перешагивает через океан в США, затем в Европу. Кстати, первым иностранным языком, на котором прочитали книгу Трессела в 20-х годах за рубежом, был русский.



В классовых боях и социальных бурях периода между двумя войнами роман прочно обрел свое гражданство в стане британского рабочего класса. Одно время существовали даже литературные клубы Трессела. Наступило время борьбы против фашизма, и вчерашние шахтеры Йоркшира, лондонские машиностроители и корабелы из Глазго нередко уходили в армию с книгой Трессела в вещмешке. «Дейли уоркер», газета британских коммунистов, рассказывала, как солдаты в сражавшихся где-то в Азии частях зачитывали роман до дыр, передавая разрозненные листки из рук в руки.

А когда пришел мир, завоеванный кровью миллионов, и англичане сняли надоевшие за долгие годы мундиры, правящим классам стало ясно, что народ решительно не хочет больше жить в аду, описанном с такой поразительной правдивостью Робертом Тресселом. На первых же послевоенных выборах в Англии массы избирателей, отвернувшись от Черчилля, империалиста и врага трудящихся, проголосовали за лейбористов, обещавших построить наконец-то «государство всеобщего благосостояния», разделаться с нищетой, безработицей и неравенством. Алан Силлитоу, писатель честный и близкий к народу, в предисловии к одному из массовых послевоенных изданий писал, хотя и не без некоторой доли публицистического преувеличения, что победу лейбористам на выборах 1945 года принес Трессел...

Последние сорок лет − время возрождения для романа и его автора. В 1946 году была найдена рукопись книги. В 1955-м роман впервые напечатан в полном виде, как его задумал и построил Трессел. Выходят новые и новые издания. Только в прогрессивном издательстве «Лоуренс энд Уишерт» роман в неискаженном, полном варианте выпускается десять раз. К русским переводам прибавляются немецкий, чешский, болгарский, японский, суахили, французский... В 50-х годах появляется и первая биография Трессела, в 60-х-первое исследование его творчества как писателя.

Справедливость начала восстанавливаться. Ибо если герои «Филантропов» стали как бы частью британского рабочего класса, поселившись в трудовых семьях, то и дело выступая на подмостках любительских театров, сделавшись образцами из учебника на вечерних курсах для заводского и фабричного люда, то сам Роберт Трессел по ходу времени все больше отступал в тень. Те, кто его знал лично, постепенно умирали. Большинство читавших его довольствовались скудными сведениями, что были даны о нем в первом издании и потом повторялись без изменений. Некоторые вообще считали, что автор романа − это ничего не значащая литературная маска, завлекательный рекламный миф.

Снять маску, выяснить до конца, кто такой Роберт Трессел, оказалось делом весьма нелегким. Первый издатель, которым был Грант Ричардс, довольно ординарный лондонский предприниматель, но человек с литературным вкусом, сообщил читателям лишь немногое: Роберт Трессел (настоящая фамилия Нунэн) − рабочий ирландского происхождения, по профессии − маляр; скитался, последние годы провел в Гастингсе на юге Англии; до этого несколько лет был в Южной Африке (позже выяснилось, что в Иоганнесбурге Трессел участвовал в формировании бригад ирландских добровольцев для борьбы против англичан на стороне буров); книгу писал в остававшееся после работы время, выхода ее в свет не дождался, скончавшись в возрасте сорока лет от туберкулеза в ливерпульской больнице для бедных в 1911 году; книгу Трессел завещал как единственное свое имущество дочери, которая по случайности нашла возможность ее опубликовать.

Вот и все. Не так много для того, чтобы сложить из этих мозаичных кусочков творческий портрет несомненно выдающегося человека. И вероятно, лицо Трессела оставалось бы для нас загадкой, если бы не стечение случайностей, которыми иногда прикрывает свою железную логику необходимость. Если бы в Гастингсе, где был создан роман и проходили двенадцатью кругами ада его герои, не нашелся настойчивый, одаренный талантом исследователя человек из рабочих, сам рабочий, если бы он не получил поддержку у многих в тред-юнионах, среди лейбористов, среди коммунистов, если бы неожиданно не вернулась в Англию из Америки считавшаяся давным-давно погибшей в автомобильной катастрофе единственная дочь писателя Кэтлин, если бы издательство «Лоуренс энд Уишерт» не придало должного значения воссозданию первоосновы книги и публикации биографии Трессела, дело определенно не сдвинулось бы с места.

Подвижника из Гастингса звали Фред Болл, он посвятил себя воскрешению из небытия личности Трессела. Но как бы ни была велика заслуга загоревшегося идеей человека, в широком плане, отмечал Ф. Болл, книга «Филантропы в рваных штанах» была «спасена и удерживалась в жизни движением социального и политического протеста, рабочим движением, в частности социалистами, и в особенности различными антивоенными течениями, движениями низов, цеховых старост и рядовых тред-юнионистов».

С такими помощниками гастингскому исследователю удалось не только отыскать рукопись романа, издать его так, как этого хотел Трессел, но и создать сравнительно полную биографию писателя, хотя белых мест в ней по-прежнему остается немало. Удалось также привлечь к тресселовской теме внимание широких кругов общественности, руководство тред-юнионов и, до некоторой степени, литературоведов.

На все это потребовалось немало времени, и далеко не все удалось. Например, руководству тред-юниона строительных рабочих траты на приобретение рукописи показались излишними. В итоге Ф. Болл и пятеро его друзей из рабочих, только что получившие свое пособие по демобилизации, должны были сложиться поровну, чтобы выкупить рукопись. Их радость от сознания важности сделанного могла сравниться только с изумлением, которое они испытали, сравнив оригинальный текст романа с тем, что они знали по имевшимся прежде изданиям. Разница была настолько разительна, что позволила позже известному английскому публицисту Ральфу Паркеру заявить категорически: произошло «убийство классика»!

Думается, что если попытка убийства и была, то все же не злонамеренная. Едва ли Грант Ричардс, рассчитывавший на прибыль, и Джесси Поуп, журналист либерального толка и детская писательница, взявшаяся редактировать книгу, сознательно стремились ее «убить» путем полного извращения замысла автора. Недаром, по мнению, распространенному в демократической печати в наши дни, первый издатель и редактор заслуживают признательности хотя бы за то, что выпустили «Филантропов» в свет. Ведь многие книгу отвергли вообще под тем или иным предлогом. Ричардс же и Поуп пошли на риск, чтобы читатель увидел труд Трессела.

Видимо, они старались прежде всего приспособить роман ко вкусам среднего читателя той поры и к коммерческой конъюнктуре или восполняли присущий, по их мнению, Тресселу недостаток писательского профессионализма. Этими соображениями можно отчасти объяснить сокращение текста почти на треть. Нежеланием слишком уж эпатировать «благонравного» читателя из буржуазных слоев было, может быть, продиктовано решение удалить сюжетную линию Рут Истон, соблазненной ханжой-клерикалом жены одного из рабочих. Видимо, по той же причине вообще изъяли то, что разоблачает деятельность церковников на службе власть имущим. Боязнь попасть под суд по обвинению в клевете, очевидно, заставила издателя отсечь все, что поднимало завесу над неприглядными финансовыми и прочими махинациями местных властей Магсборо.

Коварны, конечно, сокращения и перестановки, которые касались темы социализма. Джесси Поуп, будучи сторонницей фабианства, отрицавшего марксизм, классовую борьбу и революцию, начисто вычеркнула Баррингтона, который нес рабочим революционное сознание. Главного же героя Оуэна путем перестановки сцен редактор превратила в сломленного пессимиста, полуманьяка, размышляющего о самоубийстве, даже об убийстве своего сына, которому грозят муки неизбежной, как все показывает, нищеты. Книга, таким образом, из оптимистической трагедии превращалась в мрачный реквием, беспомощный плач над униженными и оскорбленными.

Однако с этими манипуляциями социальный заряд книги все-таки не был утрачен. Убедительнее всего об этом говорит ее мобилизующее воздействие, которое она неизменно оказывала на британское рабочее движение на протяжении первых сорока лет своей жизни − даже в сокращенном и переделанном виде.

Гарри Поллит, Генеральный секретарь Компартии Великобритании в 30-е годы, рабочий-котельщик, ставший народным трибуном, появления которых в Англии ждал В. И. Ленин, сформулировал в журнале «Коммьюнист ревью» свой совет новым поколениям: «Прочтите эту книгу! Пусть она зажжет в умах и сердцах людей, способных мыслить и чувствовать, тот же огонь ненависти и возмущения против капитализма и его приспешников, какой она зажгла во мне».

Деятель иного плана Джордж Хикс, президент Британского конгресса тред-юнионов и одновременно генеральный секретарь объединенного профсоюза строительных рабочих, поведал, как роман Трессела участвовал в борьбе трудящихся: «Читая эту книгу, мы, рабочие строительной индустрии, знали, что он был одним из нас. Все, что он описывает, отвечает жизненной правде. В настоящее время (1927 год − И. Б.), когда противники пытаются разрушить нашу тред-юнионистскую организацию, созданную с таким трудом ценой неисчислимых жертв и борьбы, уроки этой книги должны быть выучены наизусть всеми трудящимися».

Как-то неожиданно в Лондоне мне довелось самому прочувствовать силу воздействия романа Трессела. Шел май 1962 года. Хотя прибыли и цены неудержимо взлетели вверх, правительство консерваторов, наперекор требованиям трудящихся, поставило железную преграду повышению заработной платы − мизерную «норму». Рабочие то и дело прорывали единый фронт политиканов и большого бизнеса. С особой энергией выступали докеры. Лидер докеров был выходцем из трущоб Ист-Энда, тонкий ценитель художественной литературы, разносторонне одаренный и оригинальный человек, преданный до конца делу рабочего класса. В день 13 мая я, советский корреспондент, приехал к нему за интервью в доки. Пройдя сквозь черный частокол полицейских, я нашел его в крошечной конторке. Отхлебывая из кружки английский крепчайший чай с молоком, он что-то писал. С видом полководца, одержавшего победу, он кивнул на мелко исписанный листок: «Насчет соглашения о прибавке к нашим заработкам».

У руководителя лондонских докеров был повод торжествовать: победила забастовка, причем победила, даже не начавшись. Предприниматели испугались единства всех докеров страны и пошли на серьезную уступку, накинув прибавку на недельную зарплату − гораздо выше всяких «норм».

− Мы не филантропы, − сказал лидер, наливая гостю обязательную кружку чая. − Не собираемся быть благодетелями для капиталистов. А знаешь, кстати, кто заставил меня по-настоящему задуматься над силой рабочих? Одна хорошая книга − «Филантропы в рваных штанах». Именно она.

За этим последовал рассказ вожака докеров.

− Было это еще до войны. Я, двадцатилетний, работал чернорабочим на строительстве в Сити. Вместе с другими бедолагами за гроши надрывался ради прибылей фирмы «Моулем». И вот в те дни кто-то из старших мне посоветовал прочитать «Филантропов в рваных штанах». Сказал: «Это о таких же, как ты сам». Сначала у меня эта книга не очень шла, но потом заинтересовался. Ближе к развязке читал уже всю ночь напролет. Утром, помню, взбудораженный горькими, гневными мыслями, полный желания действовать, я пришел на стройку. И понял: надо прежде всего вовлечь моих товарищей всех до единого в тред-юнион, чтобы бороться за наши права. Решено − сделано. Не сразу, конечно, но задачу эту выполнили и тут же проверили свою новую силу в забастовке. Добились прибавки к зарплате. Все это мне и вспомнилось сегодня, в день победы необъявленной забастовки. Между прочим, тогда Британский конгресс тред-юнионов даже наградил меня своей почетной медалью. Хотя некоторые потом пожалели об этом, узнав, что я коммунист. Да, мы не филантропы в рваных штанах...

Против книги такой ударной силы трудно бороться, поэтому ищут обходные пути.

Четко, словно по чьему-то приказу проводится в современном английском литературоведении линия непризнания романа Трессела как художественного произведения. Делая вид, что их абсолютно не волнуют идейно-политические воззрения автора, знатоки от буржуазной науки твердят, будто «Филантропы» − это не литература.

В Англии, когда Трессел работал над своим романом, появлялись книги для рабочих. Издавали, хотя и крайне редко, и книги о рабочих, людях труда. Но Трессел был первым в Англии рабочим, создавшим художественное произведение о своих собратьях по классу.

Почти полное исключение человека труда из круга литературных героев типично для буржуазной культуры. В то же время издавна существовала, пробиваясь, как чистый родник сквозь дремучие дебри, английская демократическая, а после и социалистическая литературная традиция. Она и питала творчество Трессела. Уже в поэзии просветительских, так называемых корреспондентских обществ на рубеже XVIII и XIX веков зазвучал голос народа. Настоящим криком отчаяния и протеста была поэзия луддитов, безнадежно боровшихся с машиной. У чартистов литературное творчество встало на службу политическим целям движения, в результате чего в литературе забила мощная публицистическая струя. Социалистическое движение 70-80-х годов XIX века родило нескольких сильных поэтов. Вдохновленный идеями социализма, поднялся во весь свой гигантский рост утопист Уильям Моррис. Его романом «Вести ниоткуда» вдохновлялись многие поколения борцов за новое общество не только на Британских островах.

Без сомнений, сильнейшее влияние этого романа испытывал и Трессел, вступивший в социал-демократическую федерацию в Гастингсе и увлеченно занимавшийся социалистической пропагандой. От У. Морриса он брал все, что укрепляло веру в идеал социализма, помогало видеть общество будущего. Однако Трессел-писатель пошел своим путем. Если Моррис, крупнейший мыслитель, в романе «Вести ниоткуда» учил, как мог бы жить человек, то Трессел, этот воплощенный дух гнева, показал, что люди не могут, не должны жить подобно «филантропам в рваных штанах». Во имя одной и той же цели один проектировал светлый дом для будущего, другой расчищал мрачные джунгли реальности под его фундамент.

Никогда до Трессела никто в Англии не осмеливался ввести в литературные чертоги голодных и оборванных людей, задавленных непосильной работой, но любящих, уважающих труд, показать людей темных и забитых в своей массе, сквернословящих и насмешничающих, отрицающих еще идею своего избавления, но уже, порой нехотя, начинающих прислушиваться к призыву понять правду. И никогда никто в Англии до Трессела не писал так, чтобы рабочие говорили: «Он − один из нас».

За мировоззрение, за служение трудовому народу, а вовсе не за литературные огрехи исключают Роберта Трессела из числа признанных писателей, причем делают это с видом полнейшей беспристрастности.

Своеобразие книги (отсутствие традиционных завязки и развязки, «завлекательного» сюжета, предельная скупость изобразительных средств, например) выдают за признаки ее литературного несовершенства и этим объясняют, мягко сказать, невнимание к ней официального литературоведения. Заявил же недавно один критик, что книга Трессела будто бы отличается от художественного произведения, как снятые на лондонских улицах подряд, без разбору, из окна автобуса кинокадры − от настоящего фильма об английской столице. Критик в лучшем случае не понял творчества Трессела, специфику его писательского подхода к изображаемому. Особенности книги буржуазный эстет принял за отсутствие у художника творческого метода, за некую профессиональную недостаточность. В качестве аргументов в подобных критических выступлениях используют и такие не для всех приемлемые особенности романа, как одномерность образов, порой подчеркнуто формальная связь идейно-пропагандистского и психологически-бытового начал, повторение отдельных сцен. Но лишь недобросовестная критика может видеть в специфике книги нечто умаляющее ее достоинства. Автор «Филантропов» проявил себя прежде всего художником − своеобразным, тонким, глубоко чувствующим, политически мыслящим.

Талант Трессела жесток и нежен, суров и лиричен одновременно. Отношение автора к изображенному зависит всегда от объективной реальности, от того, чей портрет он создает − угнетенного или угнетателя. Трессел был пристрастен и не скрывал своих симпатий и антипатий. Он по-свифтовски резок с теми, кто живет за счет своего ближнего. Но его голос проникнут диккенсовским теплом и юмором, когда он обращается к человеку труда, женам и детям бедняков. Правда, тут же он способен бросить гневный до оскорбительности упрек труженику, но лишь за безропотное, бессловесное повиновение капиталистическим порядкам.



Едва ли писатель с авторитетом Трессела нуждается в защите от лицемерных наскоков. Смешно доказывать добротность романа, читаемого в Англии уже в течение семидесяти лет. Однако, наверно, не будет излишним привести мнения современных демократически настроенных писателей в противовес суждениям буржуазных идеологов.

Алан Силлитоу писал в 1964 году: «Каково значение этого романа для нас сегодня? На этот вопрос нетрудно ответить, если сказать, что его значение для нас просто в том, что это хорошая книга и что ее надо прочитать. Она легко читается, как любое описание путешествия в ад. Она по-своему волнует, у нее своя гармония и пафос. Она колючая, остроумная, смешная и поучительная».

Известный ирландский писатель Брендан Биэн свидетельствовал, что «Филантропы в рваных штанах» были настольной книгой у него дома, в семье дублинского рабочего, а у маляров − «библией».

Джеймс Олдридж считает, что с Трессела началась традиция классового сознательного искусства в английской литературе.

Свое отрицательное отношение к роману Трессела идеологи буржуазного лагеря выражают по-разному. Надежным, видимо, с их точки зрения, считается способ − объявить, что книга устарела. Так и сделал в своем литературоведческом труде «Приключения манускрипта» маститый Фрэнк Суиннертон: «Высокая заработная плата; пособия по болезни и по безработице, а также пенсии сделали современную Англию совсем иной страной, чем та Англия, которую описывал Нунэн. Поэтому картина жизни, представленная в «Филантропах в рваных штанах», правдивая и живая, какой она была, когда книга создавалась, сделалась достоянием археологии».

Но не рано ли сдавать «Филантропов в рваных штанах» в лавку древностей? − может спросить политически сознательный современный британский труженик. Разве изменились коренные черты капиталистического общества в Англии? С другой стороны, разве не отдают английские рабочие свои голоса на выборах твердолобым консерваторам, идейным врагам трудящихся, или реформистским деятелям, лицемерно играющим именем социализма?

Слишком уж истерты, простоваты пропагандистские доказательства «обновления Англии», употребляемые Суиннертоном: высокая заработная плата, пособия по болезни и безработице, пенсии. Есть ведь и иная система измерения, подтверждающая, что не все так изменилось к лучшему на Британских островах, как это представляется полемизирующему с Тресселом литератору. В известной степени в причинах бед героев Трессела могут разглядеть отражение собственных судеб и пятнадцать миллионов британцев, живущих в нищете, и четыре миллиона безработных, и все те, кого больно задевает проводимое ныне свертывание социальных и общественных служб, и десять миллионов членов британских тред-юнионов, ставших объектом ожесточенной травли со стороны предпринимателей, и миллионы тех жителей Англии, кто подвергается сегодня особой дискриминации из-за темного цвета кожи.

Вот картинка с натуры. Лишь по некоторым деталям читатель может соотнести ее с современностью. Не будь этих (причем второстепенных) признаков, вполне допустима была бы мысль о том, что рассказ идет о 1910 годе, когда в Ливерпуль из Гастингса приехал умирать Роберт Трессел.

«Окутанные промозглым туманом окраины Ливерпуля холодны и неприветливы, словно лунный ландшафт...

На мусорных терриконах различимы фигуры людей, которые, утопая по колено, бродят среди кухонных отбросов, металлического лома и пластиковых пакетов. Они ищут съестное: луковицы, корочки сала, консервные банки с недоеденными бобами. Берут с собой и использованные пакетики с чаем: какая-никакая, а заварка.

Двое мужчин вытаскивают из отбросов пустые деревянные ящики из-под фруктов. Ими они будут отапливать свои жилища. Другие собирают велосипедные рули, обрезки проводки, медные трубки. Закутанные в тяжелые куртки, с шерстяными солдатскими беретами на головах, эти мужчины выглядят полуреальными персонажами из фильмов ужасов − они как бы и не живые, и не мертвые.

Наползающие с устья Мерсей клубы тумана застилают безрадостный ландшафт, на фоне которого повторяются события истории пятидесяти летней давности. Вновь, как и во времена «великой депрессии», безработные копаются в грязных кучах отбросов...

И в других городах Средней Англии, от Манчестера до Бирмингема, «скэвинджеры» − «люди-стервятники» − вытеснили чаек с привычных мест кормежки на мусорных свалках...»

Но это не времена Роберта Трессела. Эти строки взяты из западногерманского журнала, который нельзя обвинить в идеологической предубежденности к капиталистическим порядкам. Их напечатал гамбургский «Шпигель» в конце 1985 года.

Сегодня дети не бегают в Гастингсе по снегу босиком, как в дни Трессела, безработные не умирают с голоду, их не отправляют в работный дом. Рабочие Англии добились многого ценой жертв и борьбы, длившейся десятилетия. Но в условиях господства частной собственности на средства производства, диктатуры государственно-монополистического капитала социальные противоречия, о которых рассказывал Трессел, все больше дают о себе знать. Бедные, создавая больше, становятся относительно беднее, богатые − богаче. Это по-прежнему остается непреложным, основополагающим фактом в «старой доброй» Англии.

Никто, понятно, не утверждает, будто капитализм наших дней не изменился по сравнению с началом века, однако существо эксплуататорского строя осталось прежним. Еще явственнее проступили его хищнические черты. Общий кризис капитализма углубляется. Конфликт между гигантски выросшими производительными силами и капиталистическими производственными отношениями становится все острее. «Никакие «модификации» и маневры современного капитализма не отменяют и не могут отменить законов его развития, не могут устранить острый антагонизм между трудом и капиталом, между монополиями и обществом, вывести исторически обреченную капиталистическую систему из состояния всеохватывающего кризиса. Диалектика развития такова, − указывается в Программе Коммунистической партии Советского Союза, принятой XXVII съездом КПСС, − что те самые средства, которые капитализм пускает в ход с целью укрепления своих позиций, неминуемо ведут к обострению его глубинных противоречий»[8].

Человеком, заклеймившим страстным словом художника антигуманную суть капитализма еще на заре нашего века, был Роберт Трессел.

Только типично английская нелюбовь к риторике, к пышным фразам, вероятно, мешает даже объективным исследователям в полный голос сказать, что Трессел, конечно, героическая личность. Самая большая трагедия для человека мыслящего, гуманного возникает тогда, когда он сталкивается со злом, несправедливостью, угнетением − и оказывается бессильным.

Трессел попал именно в такую ситуацию, но руки у него не опустились. Все было, казалось, против него − тяжкий, неблагодарный труд ради куска хлеба, бедность, чахотка, насмешки и непонимание со стороны тех самых людей, кому он больше всего желал добра, предчувствие близкого конца, постоянная тревога за единственного родного человека − дочь: что будет с нею, когда она останется одна?

Представим себе труд этого человека в Гастингсе. После двенадцати часов, отданных хозяевам на стройке, а нередко еще и после собрания социалистов, усталый, голодный, больной, он приходит домой на Милуорд-Роуд. Дочь Кэтлин наливает ему тарелку жидкого супа (сама она не садится ужинать, уверяя отца, будто бы уже ела; на самом деле на двоих просто не хватило бы). Чуть отдохнув за разговором с горячо любимой Кэтлин, Трессел уходит в свою комнатку, заваленную рукописями и книгами. Садится на пачку книг за импровизированный стол-сколоченный из ящиков, и берется за свое главное дело. Страница за страницей ложится на бумагу «история двенадцати месяцев в Аду, рассказанная одним из проклятых и записанная Робертом Тресселом» (таков авторский подзаголовок). Свет в комнате подвижника иногда не гаснет до утра. А в шесть часов надо снова на работу − в неволю к хозяину, к управляющему, к десятнику. И так изо дня в день. Издатель, видавший виды, поразился, впервые взяв в руки манускрипт из семисот страниц, и назвал его горой. Эта литературная гора − большая творческая высота.

Если судить по его первой и единственной книге, Трессел мог сделать многое. Кто знает, что бы он еще написал. Но даже успев создать лишь одних «Филантропов», он вполне заслужил себе место в британском литературном пантеоне XX столетия. Тем не менее капиталистической Англии он не ко двору.

Над братской могилой, где захоронили останки Роберта Трессела во дворе Королевской больницы для бедных в Ливерпуле, ни надгробного камня, ни знака. Только трава.

Когда в 1970 году исполнилось сто лет со дня рождения писателя и съемочная группа Би-би-си приехала из Лондона за сюжетом о создателе «Филантропов», общую могилу едва отыскали. Оператор телевидения, чтобы хоть как-то обозначить место для съемки, поставил туда найденную в чертополохе банку из-под тушеных бобов. В нее воткнули несколько сорванных здесь же стебельков травы и полевых цветов. Телевизионная камера запечатлела этот жалкий и многозначительный юбилейный кадр...

Трессел не раз говаривал близким друзьям, что дело его жизни окажется напрасным, если роман не будет написан. Книга была написана. Более того, она нашла своего верного читателя, будучи возрожденной рабочим движением. Она нужна британским рабочим как оружие − для расчета с мрачным прошлым, для приближения будущего, о котором мечтал Роберт Трессел. Книга, которая жива и борется сегодня, − нерукотворный памятник автору «Филантропов в рваных штанах».

И. Бирюков

Филантропы в рваных штанах

История двенадцати месяцев в аду, рассказанная одним и проклятых и записанная Робертом Трасселом

Предисловие

Этой книгой я хотел в увлекательной форме и правдиво рассказать о жизни рабочих, а говоря точнее, строительных рабочих, маленького городка Южной Англии.

Я ставил своей задачей описать отношения рабочих и хозяев, все, что их связывает и разделяет, чувства, которые они испытывают друг к другу, условия жизни рабочих в разное время года, их труд и досуг, развлечения, мнения, верования, политические взгляды и идеалы.

Время действия в романе охватывает немногим более года, но для полноты картины мне необходимо было затронуть обстоятельства жизни рабочих и вне этого периода − от колыбели до могилы. Поэтому среди персонажей появились женщины и дети, парнишка-подмастерье, а также подсобные рабочие зрелого возраста и немощные старики.

Моей задачей было изобразить условия жизни, порожденные бедностью и безработицей, выявить тщетность мер, предпринимаемых для борьбы с этими бедствиями, и указать единственное верное, по моему мнению, средство − социализм.

Мне могут возразить, что существует обилие книг, посвященных этим вопросам, и потому моя книга не нужна. Я же отвечу, что при общем неодобрении, которое вызывают в обществе идеи социализма, любой самый краткий разговор с каким-нибудь противником социалистов ясно убеждает нас в том, что сущности социализма он не понимает. То же самое можно сказать обо всех выступающих против социалистического учения в печати или с трибуны: если эти люди не заведомые лжецы и обманщики, которые преследуют свои личные интересы, намеренно вводя в заблуждение других, значит, они совершенно не понимают социализма. Иного объяснения странным вещам, которые они утверждают, попросту нет. И потрясают кулаками они не против социализма, а против призрака, порожденного их воображением.

Другой мой ответ будет заключаться в том, что «Филантропы» не трактат и не эссе, а роман. Основной моей целью была занимательность этой истории человеческих судеб, основанной на событиях повседневности, вопрос же о социализме возникает попутно. Таковы были мои намерения. Насколько я выполнил их, судить другим, но какой бы приговор этой книге они ни вынесли, существует достоинство, в которой книге не откажешь, − абсолютная правдивость. Я ничего не выдумал. Здесь нет сцен или эпизодов, которым не найдется свидетельского подтверждения, свидетелем же был либо я сам, либо кто-нибудь, чьим словам можно верить. В то же время я надеюсь, что благодаря своей достоверности книга эта содержит и комический элемент.

Описываемые события и характеры типичны для любого городка Южной Англии и легко узнаваемы. Если книга эта будет опубликована, я думаю, она многих не оставит равнодушными. Но достоверность ее, возможно, вызовет возмущенные крики о том, что это клевета как на рабочих, так и на предпринимателей и деятелей церковных сообществ. Однако я надеюсь, что те, кто вынуждены жить в условиях, подобных изображаемым, признают правдивость моей книги, которой я никак не хотел оскорбить истинную религию...

Глава 1

ЦАРСКАЯ ТРАПЕЗА. ФИЛОСОФСКИЙ ДИСПУТ. ТАИНСТВЕННЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ. НАМ, БРИТАНЦАМ, НИКОГДА НЕ БЫТЬ РАБАМИ


Дом назывался «Пещера». Это было большое старомодное здание в три этажа на участке в один акр − примерно в миле от города Магсборо. Здание находилось ярдах в двухстах от большой дороги, а к нему вела проселочная дорога, обсаженная кустами боярышника и черной смородины. Долгие годы здание пустовало, и теперь фирма «Раштон и К°. Строительные и отделочные работы» перестраивала и обновляла его для нового владельца.

Здесь работало человек двадцать пять плотников, водопроводчиков, штукатуров, каменщиков и маляров, не считая нескольких подсобных рабочих. Вместо старых, прогнивших полов настилали новые, наверху из двух комнат делали одну: ломали разделяющую их стену и снимали железную балку. Кое-где заменяли прогнившие оконные рамы и переплеты. Пришлось заново оштукатурить облупившиеся и растрескавшиеся потолки и стены. В стенах, где прорубали новые двери, зияли дыры. Старые сломанные дымовые трубы стаскивали вниз, а на их место водружали новые. С потолков смывали старую побелку, со стен соскабливали обои, чтобы заново побелить и оклеить комнаты. Стучали молотки, визжали пилы, звенели мастерки, гремели ведра, шлепали мокрые кисти, скрежетали скребки, которыми сдирали обои. Воздух был насыщен пылью и болезнетворными микробами, измельченной в порошок известкой, мелом, алебастром и грязью, которая накапливалась в старом доме годами. Словом, о тех, кто работал здесь, можно было сказать, что они жили в раю протекционистской реформы-работы у них хватало.

В полдень десятник маляров Боб Красс протяжным свистком созвал всех на перерыв. Рабочие собрались на кухне, где подмастерье Берт уже приготовил чай в большом оцинкованном ведре и поставил его посреди комнаты. Тут же возле ведра стояли банки из-под варенья, кружки, щербатые чашки и пустые жестянки из-под сгущенного молока. Каждый, кто входил в долю, платил Берту три пенса в неделю за чай и сахар (молока не полагалось), и, хотя все пили чай и в завтрак, и в обед, считалось, что Берт неплохо зарабатывает на этом деле.

Одни уселись на доску, лежащую на перевернутых стремянках, поставленных параллельно футах в восьми одна от другой, остальные пристроились на перевернутых ведрах и ящиках возле камина. Кухня была завалена строительным мусором, кусками штукатурки, на полу толстым слоем лежала пыль. К одной из стен был прислонен мешок с цементом, в углу стояла бадья с засохшей известкой.

Каждый входящий в кухню наливал себе чай из ведра, над которым клубился пар, и лишь потом усаживался. Многие принесли с собой еду в небольших плетеных корзиночках, которые держали на коленях или поставили на пол рядом с собой.

Сперва никто не разговаривал, и было слышно только чавканье, прихлебыванье, шипение рыбы, которую Истон, один из маляров, поджаривал, держа над огнем на конце заостренной палочки.

− Черт знает что за чай, − сказал вдруг Сокинз, один из рабочих.

− Я думаю, неплохой, − ответил Берт. − С полдвенадцатого кипит.

Берт Уайт был хилый, бледный, нескладный мальчик. Ему минуло пятнадцать лет, рост же у него всего четыре фута девять дюймов. Брюки от некогда выходного костюма теперь стали ему так малы, что совсем не прикрывали чиненых-перечиненых башмаков. На коленях и внизу на штанинах выделялись темные квадраты заплат. А вот пиджак был на несколько размеров больше, чем нужно, и висел у парня на плечах, словно грязный рваный мешок. В общем, жалкое зрелище являл собой этот несчастный, заброшенный мальчик, когда сидел на перевернутом ведре и жевал хлеб с сыром, − рук, конечно, он не вымыл.

− Значит, ты насыпал мало заварки или подсунул нам вчерашнюю, спитую, − не унимался Сокинз.

− Какого черта ты пристал к парнишке? − сказал Харлоу; он тоже работал маляром. − Не нравится чай, не пей. Просто тошно слушать одно и то же каждый божий день.

− Легко сказать: не пей, − ответил Сокинз − Я заплатил свою долю и имею право высказать свое мнение. Я уверен, что половину тех денег, которые мы ему даем, парень тратит на бульварные романы. Вечно он их читает. На чай не тратится, сливает помои, которые остались с вечера, и кипятит их каждый день.

− Неправда! − чуть не плача, крикнул Берт − Я вообще ничего не покупаю. Я отдаю деньги Крассу, он покупает все сам.

Услышав это, некоторые украдкой многозначительно переглянулись, а десятник Красс покраснел как рак.

− На, держи-ка свои чертовы три пенса и со следующей недели сам делай чай, − сказал он Сокинзу. − Может, мы тогда сможем спокойно поесть.

− И не проси меня больше жарить тебе рыбу и бекон, − добавил со слезами в голосе Берт. − Не дождешься, не буду я этого делать.

Сокинза здесь недолюбливали. Около года тому назад он устроился в фирму «Раштон и К°» простым подсобным рабочим, но с тех пор поднатаскался, вооружился шпателем, надел белую куртку и стал считать себя заправским маляром. У рабочих не вызывало возражений его стремление выдвинуться побыстрей. Но заработная плата Сокинза (пять пенсов в час) была на два пенса ниже обычной, и получалось, что, когда работы было мало, более опытных и более высокооплачиваемых увольняли, а Сокинз оставался. Кроме того, все считали, что он доносчик и наушничает десятнику и хозяину. Рабочие предупреждали каждого новичка, чтобы не распускал язык при этой сволочи Сокинзе.

Неприятное молчание, воцарившееся после перепалки, нарушил наконец один из рабочих, рассказавший скабрезный анекдот. Все посмеялись и забыли инцидент с чаем.

− Как ты сыграл вчера? − спросил Красс, обращаясь к штукатуру Банди, изучавшему спортивную колонку «Дейли мракобеса».

− Не повезло, − мрачно ответил Банди. − Я поставил по шиллингу и в ординаре, и в дубле на Стоквелла в первом заезде, но его сняли еще до старта.

Затем Красс, Банди и несколько других рабочих начали гадать, кто придет первым на завтрашних бегах. Была пятница, денег у всех маловато, и по предложению Банди участники беседы скинулись по три пенса, для того чтобы сделать ставку на бесспорного фаворита, о котором писал знаменитый «Капитан Киддем» из «Дейли мракобеса». Несколько человек уклонились от участия в этом предприятии, и среди них Фрэнк Оуэн. Он, по своему обыкновению, был погружен в чтение газеты. Все считали, что он немного того, полагая, что у человека не может быть все в порядке с головой, если он не интересуется бегами или футболом, а болтает вместо этого о религии и политике. Если бы он не был первоклассным мастером, что признавали все, никто не усомнился бы, что он сумасшедший. Ему было года тридцать два. Роста он был среднего, но из-за хрупкого сложения казался выше. Черты лица, довольно тонкие, портила необычайная бледность и резкие пятна неестественного румянца на впалых щеках.

Отношение рабочих к Оуэну до некоторой степени можно было понять, он и в самом деле высказывал довольно необычные суждения по упомянутым вопросам.

Дела в нашем мире идут сообразуясь с раз и навсегда заведенным порядком. Если же кому-то вздумается что-либо изменить, он очень скоро обнаружит, что гребет против течения. Оуэн видел, что небольшая группа людей владеет множеством вещей, а вещи эти − продукт труда. Видел он также, что очень многие − собственно говоря, большинство − живут на грани нищеты; несколько меньшая, но все-таки значительная часть человечества от колыбели до могилы влачит полуголодное существование; а еще меньшая, но весьма многочисленная часть буквально умирает от голода, и эти люди иногда, доведенные до помешательства невыносимой нуждой, кончают жизнь самоубийством и убивают своих детей, желая прекращения своих мытарств. «И вот что самое странное, − думал он, − роскошью и богатством наслаждаются именно те, кто ничего не делает. Те же, кто трудится в поте лица, живут в лишениях и умирают с голоду». Видя все это, он считал, что это глубоко несправедливо, что система, которая привела к такому положению вещей, прогнила насквозь и нуждается в коренных переменах. Он разыскивал и с жадностью читал книги авторов, которые предлагали какой-нибудь выход из этого положения.

Так как он все время говорил об этом, его товарищи по работе пришли к выводу, что мозги у него, по-видимому, слегка набекрень.

Когда все скинувшиеся внесли свою долю, Банди отправился обсудить с букмекером ставки, и, едва он вышел, Истон взял газету, брошенную Банди, и стал внимательно просматривать старательно подтасованные статистические данные о свободной торговле и протекционизме. Берт, вытаращив глаза и раскрыв рот, поглощал содержимое «Уголовной хроники».

Нед Даусон улегся в углу прямо на грязном полу, подложив вместо подушки свернутое пальто, и вскорости уснул. Этот бедолага получал всего четыре пенса в час, исполняя обязанности то подсобного рабочего, то подручного у Банди, каменщиков или кого-нибудь, кому требовалась его помощь. Сокинз решил последовать его примеру и растянулся во весь рост на столе. Еще один рабочий, не поставивший на фаворита, был чернорабочий Баррингтон. Кончив обед, он положил свою кружку в корзинку, закрыл ее и поместил на каминную полку. Затем достал старую вересковую трубку, не спеша набил ее и молча закурил.

Не так давно фирма выполняла заказ одного богатого джентльмена, который жил в деревне неподалеку от Магсборо. У этого джентльмена в городе тоже было недвижимое имущество, люди поговаривали, что он нажал на Раштона чтобы тот взял Баррингтона на работу. Ходили слухи, что молодой человек был дальним родственником этого джентльмена, что он чем-то проштрафился и родня отреклась от него. Полагали, что Раштон дал ему работу, надеясь снискать расположение богатого клиента, от которого рассчитывал получать заказы и в дальнейшем. Но что бы там ни говорили, факт оставался фактом − Баррингтон, который ничего не умел делать, кроме того, чему он научился, уже поступив, был зачислен подручным маляра с оплатой пять пенсов в час.

Ему было двадцать пять. Высокий, примерно пяти футов десяти дюймов, худощавый, стройный и в то же время крепкий. Судя по всему, он старался как можно лучше изучить свое ремесло, и, хотя имел несколько замкнутый характер, относились к нему хорошо. Пока к нему не обращались, он обычно молчал, и вовлечь его в разговор было трудно. В обеденный перерыв он почти всегда дымил трубкой, погрузившись в свои мысли, и, казалось, ничего не замечал вокруг.

Остальные закурили тоже, лениво перебрасываясь фразами.

− Тип, который купил этот дом, имеет какое-нибудь отношение к мануфактурщику Светеру? − спросил десятник плотников Пейн.

− Это он и есть, − ответил Красс.

− Он был членом муниципального совета или чем-то в этом роде?

− Он был в совете много лет, − сказал Красс. − И сейчас там остался. Мэр города в этом году. Он и раньше несколько раз был мэром.

− Послушай, − сказал Пейн задумчиво, − это ведь он женился на сестрице старика Гриндера? Зеленщика Гриндера.

− Да, кажется, он.

− Вовсе не на сестре, − встрял в разговор Джек Линден, − а на племяннице. Я это точно знаю, потому что мы работали в их доме сразу же после того, как они поженились лет десять тому назад.

− Да, да, теперь вспомнил, − сказал Пейн − Она заправляла в одном из магазинчиков Гриндера, да?

− Угу, − ответил Линден. − Я помню все очень хорошо. Об этом все судачили в то время. Говорят, старик Светер всегда был бабником. Никто и не думал, что он когда-нибудь женится. О молоденьких женщинах, которые работали у него, вечно ходили разные сплетни.

Когда с этой темой покончили, последовала небольшая пауза. Затем заговорил Харлоу.

− Чудное название для дома, а? − сказал он. − «Пещера». Интересно, почему они его решили так назвать?

− Теперь часто дают странные названия, − сказал старик Джек Линден.

− И все-таки в названии должен быть какой-то смысл, − заметил Пейн. − Если, например, кому-то повезет в игре или на скачках, он так и назовет свой дом − «На скачках» или «Вилла Бридж».

− А бывает, в саду растет дуб или вишня, − сказал другой рабочий − Тогда они дом называют «Под дубом» или «Вишневый коттедж».

− Пещера-то там в глубине двора есть, − с усмешкой сказал Харлоу. − Выгребная яма, знаете, куда дерьмо по трубам стекает. Наверное, дом назван в честь этой ямы.

− Кстати о трубах, − сказал старик Линден, когда затих смех, вызванный шуточкой Харлоу, − раз уж речь зашла о них, хотел бы я знать, что они будут с ними делать. Трубы эти в таком состоянии, что в доме жить нельзя. А что до этой чертовой выгребной ямы, ее не мешало бы вообще убрать.

− Так и сделают, − ответил Красс − Все канализационные трубы заменят новыми. Их отведут к дороге и подсоединят к канализационной системе.

На самом деле Красс не больше старика Линдена знал о том, что будут делать с трубами. Но он не сомневался, что все сделают именно так, как он говорит. Красс никогда не упускал случая поднять в глазах рабочих свой авторитет, он давал понять, что пользуется доверием руководства фирмы.

− Это недешево обойдется, − сказал Линден.

− Да уж наверно, − ответил Красс, − но для старика Светера деньги не проблема. Их у него куры не клюют. Сами знаете, у него большая оптовая торговля в Лондоне и магазины по всей стране, включая наш городишко.

Истон все еще изучал «Мракобеса». Он не мог толком понять, куда клонит автор статьи. Тот, может быть, именно на это и рассчитывал. Но Истон чувствовал, как его все сильней охватывает возмущение, ненависть к иностранцам всех мастей, разоряющим его страну, и, видно, наступило время, когда англичане должны что-то предпринять и защитить себя. Но это трудное дело. Сам он, по правде говоря, не знал, с чего начать. В конце концов он высказал свои мысли вслух.

− Что ты думаешь о финансовой политике, Боб? − спросил он Красса.

− Я о ней не думаю, − ответил Красс. − Никогда не забиваю себе голову политикой.

− Ее лучше совсем выбросить из головы, − глубокомысленно заметил старик Линден. − Стоит заговорить о политике, тут же все переругаются, а пользы от этих разговоров никакой.

С этим все согласились. Разговоров и споров о политике здесь большинство не одобряло. Если встретятся два-три единомышленника, они могут, не вдаваясь в детали, на эту тему потолковать, но в разношерстной компании политики лучше не касаться. «Финансовая политика» − детище партии тори. По этой причине одни полностью ее поддерживали, другие − отрицали. Некоторые считали себя консерваторами, другие − либералами. И то и другое было чистейшей иллюзией. Почти все они не были никем. Общественная жизнь их собственной страны была им известна в такой же степени, как жизнь на планете Юпитер.

Истон начал уже жалеть, что затронул этот щекотливый вопрос, но тут Оуэн, оторвавшись от газеты, сказал:

− А не мешает ли вам участвовать в выборах тот факт, что вы никогда не забиваете себе голову политикой?

Ему никто не ответил, и наступило долгое молчание. Истон все же не удержался и, несмотря на этот выпад, продолжил разговор:

− Ну, положим, и я не очень силен в политике. Но если то, что написано в газете, − правда, то, мне кажется, нам все же стоит интересоваться политикой, а не то нашу страну разорят иностранцы.

− Простодушный ты человек, если веришь всему, что написано в этой подметной газетенке, − сказал Харлоу.

«Мракобес» был газетой тори, а Харлоу принадлежал к местной организации лейбористской партии. Слова Харлоу задели Красса.

− Что тут спорить, − сказал он. − Всем вам хорошо известно, что иностранцы действительно грабят нашу страну. Пойдите в магазин, поглядите как следует и увидите, что половина товаров привезена из-за границы. Они продают у нас свои товары, потому что не платят пошлин. А наши товары обложили пошлинами будь здоров, чтобы не допустить их в свои страны. Я считаю, что пора с этим кончать.

− Верно, верно, − сказал Линден, который всегда соглашался с Крассом, потому что тот, в силу своего положения, мог похвалить тебя хозяину, а мог и обругать. − Верно, верно! Вот это, по-моему, и есть здравый смысл.

Еще несколько человек, по той же причине что и Линден, присоединились к мнению Красса. Оуэн презрительно рассмеялся.

− Да, это правда, мы получаем много заграничных товаров, − сказал Харлоу. − Но они покупают у нас больше, чем мы у них.

− Ты, наверно, думаешь, что знаешь все на свете? − сказал Красс − Ну-ка скажи, на сколько больше они закупили у нас товаров, чем мы у них, хотя бы в прошлом году?

Харлоу остался в дураках. По правде говоря, он знал об этом ненамного больше Красса. Он что-то буркнул, мол, запоминает плохо цифры, и сказал, что принесет все данные на следующий день.

− Таких, как ты, я называю пустобрехами, − продолжал Красс − Можешь наговорить черт знает сколько, а как до дела дойдет, ничего-то ты толком не знаешь.

− А что, они даже здесь, в Магсборо, вытесняют нас, − вставил Сокинз, который проснулся от шума, но продолжал лежать на столе. − Почти все официанты и повара в «Гранд-отеле», где мы вкалывали в прошлом месяце, иностранцы.

− Да, − трагическим тоном промолвил Джо Филпот, − всякие там итальянские шарманщики и эти типы, что торгуют жареными каштанами. Вчера вечером иду домой и вдруг наткнулся на целую ораву французов. Торгуют луком. Потом встретил еще двух, эти вели по улице медведя.

Несмотря на столь тревожные сообщения, Оуэн снова рассмеялся, что не преминуло вызвать гневное возмущение всех остальных, которые считали положение очень серьезным. Какой позор! Какие-то итальяшки и французишки выхватывают кусок хлеба у англичан. Всех бы их в море утопить!

Так и продолжался этот разговор, поддерживаемый в основном Крассом и теми, кто с ним соглашался. А в действительности никто ничего не смыслил в нем, никто не думал об этом и пятнадцати минут. Газеты, которые эти люди читали, пестрели туманными и тревожными отчетами о множестве иностранных товаров, импортируемых в страну, об огромном числе постоянно прибывающих в Англию иностранцев, об их бедственном положении и о том, как они живут, о преступлениях, совершаемых ими, об ущербе, который они наносят британской торговле. Семена жгучей ненависти к иностранцам, коварно зароненные в души этих простых людей, проросли и дали всходы. Тут уж как ни назови − «финансовая политика», «денежная политика» или «финансовый вопрос» − для них он означает крестовый поход против иностранцев. Страна катилась в пропасть − нищета, голод, лишения вошли в тысячи домов и стояли у порога новых тысяч. Как это могло случиться? А все проклятые иностранцы! Так покончим же с ними, а заодно и с их товарами! Долой! Сбросить их к чертовой матери в море! Страна погибнет, если ее не защитить. Эта финансовая, денежная или черт знает как там еще ее называют политика защищает англичан, поэтому только набитый дурак может сомневаться, стоит ли ее поддерживать. Это все так очевидно, так просто. Тут и думать нечего.

Таков был вывод, к которому пришел Красс и те из его приятелей, которые считали себя консерваторами, хотя большинство из них и дюжины фраз не могли прочесть подряд без запинки. Не надо ни над чем задумываться, не надо ничего изучать, ни во что вникать. Все ясно как божий день. Иностранец − враг, из-за него мы обнищали и торговля идет плохо.

Когда буря немного утихла, Оуэн, усмехаясь, сказал:

− Некоторым из вас, по-видимому, кажется, что господь бог допустил ужасную ошибку, сотворив так много иностранцев. Вам бы созвать митинг и принять на нем резолюцию в таком роде: «Британские христиане выражают свой возмущенный протест действиям всевышнего, который сотворил так много иностранцев, и взывают к нему, моля немедленно обрушить огонь, пепел и каменья на головы этих нечестивых, дабы смести их с лица земли, которая по праву принадлежит британскому народу».

Красс разозлился, но не сумел ничего возразить, Оуэн же продолжал:

− Вы только что заявили, будто никогда не забиваете себе голову политикой, и многие из присутствующих тут согласились, что это нестоящее дело. Ну так вот, если вы никогда не «забиваете» себе голову такими вещами, значит, вы ничего не знаете о них и в то же время вы без колебаний выражаете самым категорическим образом мнения насчет того, о чем, по вашему же общему признанию, вы не имеете понятия. Скоро начнутся выборы, вы и проголосуете за какую-нибудь политику, в которой ничего не смыслите. Мне кажется, если вы никогда не ломаете себе голову над вопросом, кто прав, а кто виноват, вы не имеете права высказывать свое мнение. И следовательно, вы не можете участвовать в выборах. Вас бы надо было вообще лишить права голоса.

Красс пришел в неописуемую ярость.

− Я плачу пошлины и налоги, − закричал он, побагровев, − и имею такое же право, как ты, выражать свое мнение. Я голосую за кого хочу, черт побери. И вовсе не собираюсь спрашивать разрешения ни у тебя, ни у кого другого. Не твоего это ума дело, кого мне выбирать!

− Ничего подобного, моего ума дело. Если ты проголосуешь за введение торговых пошлин, ты поможешь провести этот закон. В этом случае я буду одним из пострадавших, поскольку существует мнение, что протекционизм-это зло. Если ты не утруждаешь себя выяснением вопроса, хороша политика или плоха, то, по-моему, ты не имеешь права за нее голосовать, потому что можешь принести вред людям.

Оуэн встал и, возбужденно жестикулируя, принялся ходить из угла в угол.

− Да нет, мы тоже выясняем, кто прав, а кто не прав, − сказал Красс, испуганный горячностью Оуэна и странным блеском его глаз, в которых ему почудилось нечто безумное. − Я каждую неделю читаю «Лжеца» и всегда покупаю «Дейли хлороформ» или «Мракобеса». Так что разбираемся кое в чем и мы.

− Вы только послушайте! − перебил Истон.

Это был тактический прием. Чтобы отвлечь внимание спорщиков, он стал читать номер «Мракобеса», который до сих пор держал в руке:

− «Колоссальные бедствия в Магсборо.

Сотни безработных.

Деятельность благотворительного общества.

Зарегистрировано 789 человек.

Как ни велики были лишения рабочих в прошлом году, увы есть все основания полагать, что к концу этой зимы, которая еще только начинается, положение обострится.

Благотворительное общество и родственные ему организации уже оказали помощь большему числу бедняков, чем за соответствующий период прошлого года. Увеличилось также количество просьб, обращенных в совет попечителей, а благотворительная кухня вынуждена была открыть свои двери 7 ноября, т.е. на две недели раньше, чем обычно. Число мужчин, женщин и детей, получивших бесплатную еду, в три-четыре раза больше прошлогоднего».

Истон приостановился. Чтение для него было нелегким делом.

− Тут еще много разного, − сказал он, − о планах помощи беднякам. Будут выдавать по два шиллинга в день женатым и по одному − одиноким. И еще тут сказано, что семьям бедняков уже роздано тысяча пятьсот семьдесят две порции супа и еще много всего. А вот тут еще объявление.

«О СТРАЖДУЩИХ БЕДНЯКАХ.

Сэр, тяжкое положение бедняков вынуждает меня обратиться к вам за помощью от имени Армии спасения. Около 6000 человек проводят ночи в ночлежных домах. Несколько сотен человек в день получают от нас работу. По ночам мы раздаем в Лондоне хлеб и суп бездомным бродягам. Для безработных организованы дополнительные мастерские. Наша общественная деятельность − помощь мужчинам, женщинам и детям, заблудшим душам и париям общества. Мы являемся самой серьезной, самой старинной организацией такого рода в нашей стране, но мы очень нуждаемся в помощи. К рождеству нам необходимо собрать 10000 фунтов стерлингов. По желанию пожертвования можно предназначить определенному району или даже дому. Не можете ли вы уделить нам малую толику, чтобы мы смогли продолжать свою деятельность. Адресуйте чеки, выписанные на Английский банк (отделение в Лоу-Кортс), на мое имя. Улица Королевы Виктории, 101. Квитанцию высылаем по требованию.

Бромвелл Бут».

− О, это начало великого счастья и процветания, которые, по мнению Оуэна, принесет нам свободная торговля, − с издевательским смешком изрек Красс.

− Я никогда не говорил, что свободная торговля принесет нам счастье или процветание, − сказал Оуэн.

− Ну, может быть, ты и не говорил именно этих слов, но смысл у них был такой.

− Да никогда я не говорил ничего подобного. Свободная торговля существует в течение последних пятидесяти лет, а большинство населения до сих пор находится в крайней нужде, и тысячи людей буквально голодают. Когда у нас были пошлины на импортируемые товары, было и того хуже. В других странах взимают эти пошлины, и все-таки их граждане охотно едут к нам, чтобы работать за нищенскую плату. Большой разницы между свободной торговлей и протекционизмом нет − иногда хуже одно, а при некоторых условиях немного хуже может оказаться другое, но как средство против бедности ни свободная торговля, ни протекционизм никогда не принесут реальной пользы по той простой причине, что они не имеют отношения к истинным истокам бедности.

− Главнейшая причина бедности − это перенаселенность, − заметил Харлоу.

− Да, − кивнул Джо Филпот. − Если хозяину требуется двое рабочих, за работой явятся двадцать. Слишком много людей, а работы мало.

− Перенаселенность! – воскликнул Оуэн. − Да ведь в Англии тысячи акров пустующих земель, где не увидишь ни хибары, ни человека! А во Франции или в Ирландии тоже главная беда перенаселенность? За последние пятьдесят лет население Ирландии сократилось более чем наполовину. Четыре миллиона человек умерли от голода или отправились на чужбину, и все же они не избавились от нищеты. Может быть, вы считаете, что следует избавиться и от половины населения нашей страны?

Тут Оуэн сильно закашлялся и снова сел на место. Когда кашель утих, он вытер рот платком и прислушался к возобновившемуся разговору.

− Пьянство − вот что в большинстве случаев причина нищеты, − заметил Слайм.

С этим молодым человеком происходил некий странный процесс, который он называл «перерождением». Он отказался от прежних привычек и теперь с благочестивой жалостью взирал на тех, кого он называл «мирской» публикой. В самом Слайме не осталось ничего мирского: он не пил, не курил, никогда не ходил в театр. Он придерживался мнения, что полное, абсолютное пуританство является одним из основных принципов христианской религии. В его задуренной голове не возникала мысль, что такое мировоззрение оскорбительно для основоположника христианства.

− Да, − соглашаясь со Слаймом, сказал Красс, − много найдется и таких, кто, получив работу, ленится и не делает ее как следует. Некоторые из этих стервецов предпочитают побираться, не проработав и одного дня в своей жизни. А потом, эти чертовы машины, − продолжал Красс. − От них вся погибель. Даже в нашем деле появились машины, обрезающие края обоев, а сейчас придумали еще краскораспылители. Поставь насос, трубку с наконечником-и на тебе, двое рабочих сделают столько же, сколько двадцать вручную.

− А женщины, − вставил Харлоу. − Теперь тысячи женщин выполняют работу, которую должны были бы делать мужчины.

− По-моему, от ученья идет много бед, − заметил старик Линден. − Какая, черт побери, польза от образования для таких, как мы?

− Никакой, − сказал Красс. − В голове заводятся дурацкие мысли, люди делаются лентяями и не хотят работать.

Баррингтон, не принимавший участия в разговоре, сидел и молча курил. Оуэн прислушивался к этой болтовне с чувством презрения. Неужели все они так безнадежно глупы? Неужели по умственному развитию все они так и останутся на уровне ребенка? А может, это он чокнутый?

− А еще одна причина − ранние браки, − сказал Слайм. − Мужчине нельзя разрешать жениться, пока он не встанет на ноги и не сможет обеспечить семью.

− Как женитьба может быть причиной бедности? − спросил Оуэн с неприязнью. − Человек, который не женат, живет противоестественной жизнью. Вы уж будьте последовательны. Почему бы вам тогда не заявить, что причина бедности в потреблении пищи или что людям надо ходить босиком и нагишом и тогда нищета исчезнет? Человек, который настолько беден, что не может из-за этого жениться, уже нищий.

− Я хочу сказать, − ответил Слайм, − что никто не должен жениться, пока не скопит достаточно денег и не положит их на свой счет в банке. И еще я считаю, что человек не должен жениться, пока у него нет собственного дома. Если у тебя есть постоянная работа, не так уж трудно купить дом.

Тут расхохотались все.

− Ну и дурень ты, − презрительно сказал Харлоу. − Большинство из нас то имеет работу, то нет. Хорошо тебе рассуждать, у тебя всегда есть работа. А кроме того, − усмехаясь, добавил он, − мы не ходим в одну церковь со Старым Скрягой.

Старый Скряга был управляющим фирмы «Раштон и К°», верней, старшим десятником. Прозвищ у него хватало. Он был известен среди своих подчиненных также как Нимрод и как Понтий Пилат.

− И даже если бы всегда была работа, − продолжал Харлоу, подмигнув остальным, − кто это сможет сейчас и жить, и откладывать деньги?

− Нужно себя побороть, − сказал Слайм, краснея.

− Побороть − дело хорошее! – согласился Харлоу, и все снова засмеялись.

− Конечно, если человек попытается побороть себя без посторонней помощи, у него ничего не выйдет, − сказал Слайм, − но если на душу его снизойдет благодать, тогда все будет по-другому.

− Перестань ты ради бога! − поморщился Харлоу. − Мы ведь только что поели.

− А как насчет выпить? − неожиданно спросил Джо Филпот.

− Верно! − крикнул Харлоу. − К черту разговоры! Я бы сейчас не отказался от полпинты пива, если бы кто-нибудь за нее заплатил.

Джо Филпот, или, как его обычно называли, старина, Джо, имел привычку прикладываться к стаканчику. Он был не очень стар: ему недавно минуло пятьдесят, но выглядел он много старше. Лет пять назад он овдовел, и теперь в целом свете у него не было ни души. (Трое его детей умерли в младенчестве.) Слова Слайма насчет выпивки разозлили Филпота. Он чувствовал, что это камушек в его огород. Мысли путались у него в голове, и он не мог постоять за себя, но он знал, что Оуэн, хотя и сам был трезвенником, сейчас одернет Слайма.

− Зря ты завел разговор насчет пьянства и лени, − сердито заметил Оуэн, − к делу это не относится. Вопрос ведь в том, что является причиной постоянной бедности тех, которые не пьянствуют и не ленятся. Ведь если все пьяницы и все лодыри, и неумелые и бестолковые люди превратились бы каким-то чудом завтра в трезвых, грамотных, трудолюбивых рабочих, то при нынешнем положении вещей нам стало бы еще тяжелей. Сейчас и без того не хватает работы, а эти люди увеличили бы конкуренцию на рынке труда и стали бы причиной снижения заработной платы и сокращения рабочих мест. А вот теория, что, мол, пьянство, лень и неумелость − главная причина бедности, придумана и распространяется теми, кому выгодно сохранить существующий порядок. Эти люди не хотят, чтобы мы узнали истинные причины наших невзгод.

− Ну, если все мы ошибаемся, − с усмешкой сказал Красс, − может быть, ты нам расскажешь, в чем же они, истинные причины?

− И может быть, ты знаешь, как все это изменить? − спросил Харлоу, подмигнув остальным.

− Да, я думаю, что мне это действительно известно, − сказал Оуэн, − и я считаю, что действительно все можно изменить...

− Никогда это не изменится, − перебил его старик Линден. − По-моему, от всех этих разговоров мало проку. В мире всегда были богачи и бедняки и всегда будут.

− Я вот что всегда говорю, − заметил Филпот, чьей примечательной особенностью, кроме неутолимой жажды, было стремление видеть всех довольными. Он терпеть не мог скандалов и ссор. − Не пристало таким, как мы, морочить себе голову политикой и ругаться из-за нее. Для меня, черт побери, нет никакой разницы, за кого вы там голосуете и кто проходит по выборам. Все эти господа одинаковы. Используют свое влияние ради собственной выгоды. Вы можете спорить хоть до посинения, все равно вам ничего не изменить. Так что не стоит ломать копья. Гораздо разумнее искать хорошее в том, что нам дано: живите себе в свое удовольствие и делайте друг другу добро. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на ссоры, и все мы рано или поздно перейдем в лучший из миров!

В конце этой пространной речи Филпот машинально взял банку и поднес ее к губам, но, внезапно вспомнив, что в ней спитой чай, а не пиво, поставил ее на место.

− Давайте начнем с самого начала, − продолжил Оуэн так, словно бы его никто не перебивал. − Во-первых, что вы подразумеваете под словом «бедность»?

− Как это что? Когда денег нет, вот что, − с раздражением ответил Красс.

Раздался снисходительный смешок. Вопрос всем показался уж слишком глупым.

− Ну, поскольку речь зашла о деньгах, это в общем верно, − сказал Оуэн. − Так оно и есть при нынешнем положении вещей. Но ведь деньги сами по себе не богатство. От них нет никакой пользы.

Эти слова вызвали новый взрыв насмешек и хохота.

− Предположим, например, ты и Харлоу потерпели кораблекрушение и вас выбросило на необитаемый остров. Ты ничего не захватил с судна, кроме сумки с тысячью монет, а он − коробку печенья и бутылку воды.

− Скажи лучше, пива, − мечтательно протянул Харлоу.

− Так кто бы был богаче − Харлоу или ты?

− Ну, видишь ли, мы же не потерпели кораблекрушения и не живем на необитаемом острове, − усмехнулся Красс. − Довод твой ни к черту не годится. Ты слова не можешь сказать, чтобы не брякнуть черт знает какую глупость. Зачем предполагать то, чего нет и в помине. Пусть уж остаются только факты и здравый смысл.

− Вот-вот, − сказал старик Линден. − Чего нам не хватает, так это здравого смысла.

− Ну, а что ты сам подразумеваешь под словом «бедность»? − спросил Истон.

− Я считаю, что человек беден, когда он не может позволить себе воспользоваться всеми благами цивилизации, предметами первой необходимости, удобствами и удовольствиями, наслаждаться свободным временем, книгами, театрами, картинами, музыкой, праздниками, путешествиями, красивым и удобным жилищем, добротной одеждой, вкусной и питательной едой.

Все засмеялись. Это было слишком нелепо. Нелепа сама идея, что такие, как они, могут иметь нечто подобное или хотели бы это иметь. Если у кого-то из них еще оставались сомнения, в своем ли уме Оуэн, то теперь эти сомнения окончательно исчезли. Парень этот безумен, как мартовский заяц.

− Если человек может обеспечить себя и свою семью только жизненно необходимыми предметами, это значит, что его семья живет в бедности. Поскольку он не пользуется благами цивилизации, он ничем не отличается от дикаря. Фактически дикарю даже лучше: ему неведомо, чего он лишен. То, что мы называем цивилизацией, а именно собранные веками знания, дошедшие до нас от наших предков, − это плод тысячелетней работы человеческой мысли, а также результат физического труда. Цивилизацию создал не какой-нибудь отдельный класс, существующий и поныне. Поэтому она по праву принадлежит всем людям. Каждый ребенок, народившийся на свет, независимо от того, умен он или глуп, сложен безупречно или калека, независимо от того, будет ли он удачливее своих сверстников или в чем-нибудь отстанет от них, равен им, по крайней мере, в одном − он один из наследников всех предыдущих поколений.

Теперь некоторые уже засомневались, следует ли считать Оуэна сумасшедшим. Он, конечно, парень умный, если умеет так рассуждать. Говорил он как по-писаному, но тем не менее большинство из присутствующих не могли понять и половины того, что он сказал.

− Почему же так получается, − продолжал Оуэн, − что мы не только лишены нашей доли наследства, не только лишены почти всех благ цивилизации, но вместе с нашими детьми зачастую не имеем возможности получить даже то, что необходимо для существования?

Никто не ответил.

− Все эти вещи, − сказал Оуэн, − производятся теми, кто работает. Мы работаем на всю катушку, следовательно, мы должны в полной мере получить свою долю.

Все молчали. Харлоу подумал о теории перенаселенности, но решил о ней не упоминать. У Красса, который не отличался живостью ума, по крайней мере, хватило здравого смысла промолчать. Ему очень хотелось обругать патентованную машину для окраски стен и увязать этот вопрос с распылителем, но он решил этого не делать. В конце концов, что толку спорить с таким дураком, как Оуэн?

Сокинз притворился спящим.

А Филпот вдруг стал очень серьезным.

− Вот и получается, − сказал Оуэн, − что мы не только не пользуемся благами цивилизации, но живем хуже рабов, потому что, если бы мы были рабами, наши хозяева в собственных интересах заботились хотя бы о том, чтобы нас прокормить...

− Ничего подобного, − грубо прервал старик Линден, который слушал его с явной злостью. − Ты говори, да не завирайся − я не считаю себя рабом.

− Я тоже, − решительно заявил Красс. − Пусть рабами называют себя те, кому это нравится.

В этот миг в проходе, ведущем на кухню, послышались шаги. Старый Скряга! Или, может быть, сам босс! Красс быстро вынул часы.

− Господи Иисусе! − охнул он. − Четыре минуты второго!

Линден как безумный схватил стремянку и заметался с ней по комнате.

Сокинз быстро вскочил на ноги и, выхватив из кармана фартука кусок наждачной бумаги, стал энергично тереть ею дверь, ведущую в кладовку.

Истон швырнул на пол номер «Мракобеса» и быстро встал.

Мальчик сунул в карман штанов «Уголовную хронику».

Красс бросился к ведру и начал размешивать подсыхающую известку. Поднялось страшное зловоние.

Все были в ужасе.

Они напоминали шайку бандитов, застигнутых на месте преступления.

Дверь отворилась. Это был всего лишь Банди, вернувшийся от букмекера.

Глава 2

НИМРОД, ВЕЛИКИЙ ОХОТНИК[9] ПЕРЕД ГОСПОДОМ


Мистер Хантер, как его называли только при встречах, а за глаза − лишь его собратья по храму Света озаряющего, где он был попечителем воскресной школы, он же Скряга или Нимрод, как его называли промеж себя рабочие, которых он тиранил, был старшим десятником, или «управляющим», фирмой, визитную карточку которой мы предъявляем читателю.

«РАШТОН И К°.

Магсборо

Подряды на строительные, отделочные и ремонтные работы, а также работы, связанные с погребением усопших.

Составление смет на капитальный ремонт зданий. Первоклассная работа по умеренным ценам».

Были еще младшие десятники, или «надувалы», но Хантер был десятником с большой буквы.

Это был высокий, поджарый мужчина. Одежда болталась на его нескладной костлявой фигуре с покатыми плечами. Ноги с большими плоскими ступнями и несколько повернутыми внутрь коленями были худые и длинные, и мешковатые брюки свисали с них некрасивыми складками. Руки, слишком длинные даже для такого высокого человека, были сплошь покрыты буграми и какими-то узелками. Когда Хантер снимал котелок, − а делал он это довольно часто, чтобы вытереть красным носовым платком пот, выступающий от неумеренно быстрой езды на велосипеде, − было видно, что лоб у него плоский и узкий. Крупный мясистый нос загибался книзу, как птичий клюв. От ноздрей опускались две глубокие складки, которые исчезали в обвислых усах. Усы полностью закрывали рот, невероятные размеры которого можно было обнаружить, лишь когда он открывал его, чтобы погромче рявкнуть на рабочих. У него был тяжелый, выдвинутый вперед подбородок, выцветшие голубоватые глаза, очень маленькие и близко посаженные. Над ними кустиками торчали жидкие белесые брови, разделенные глубокой вертикальной морщиной. Квадратная голова Хантера была покрыта густыми, жесткими каштановыми волосами. К ней плотно прижимались маленькие уши. Если бы кому-нибудь пришла в голову мысль нарисовать его физиономию, тут же выяснилось бы, что своими очертаниями она напоминает крышку гроба.

Вышеописанный субъект работал на Раштона − никакого К0 отродясь никто не видывал − уже пятнадцать лет. Иными словами, с того самого момента, когда Раштон основал фирму. Раштон сразу сообразил, что ему нужно подыскать помощника, который взял бы на себя всю тяжелую и неприятную работу, так чтобы сам он смог уделять свое время более приятным и более прибыльным занятиям. Раштон предложил Хантеру постоянную должность десятника с окладом два фунта в неделю и два с половиной процента с дохода. Хантер работал в ту пору по найму и собирался открыть собственное дело. Но предложение Раштона показалось ему заманчивым, и, не долго размышляя, он согласился, оставив мысль о собственном деле, и отдался новой работе целиком. Когда нужно было составить смету, Хантер определял объем работ и тщательно высчитывал их стоимость. А затем, когда условия фирмы принимались заказчиком, именно он руководил всеми работами и старательно выискивал возможности для обмана. Он выписывал глину вместо строительного раствора, а строительный раствор − вместо цемента, цинковые листы там, где были записаны свинцовые, масляную краску вместо лака, делал трехслойную окраску, когда было уплачено за пять слоев. Жульничество было своего рода манией этого человека. Он уже не мог без сожаления смотреть, когда что-либо делалось как следует. Даже в тех случаях, когда хорошо выполненная работа могла принести экономию, он по привычке пытался сплутовать. И если ему удавалось кого-нибудь надуть, он чувствовал себя на вершине блаженства. Если за работой наблюдал архитектор, Скряга или подкупал, или обманывал его. Иногда это ему удавалось, иногда − нет, но он, во всяком случае, пытался. Он следил за рабочими, запугивал их, подгонял, и все время его хищное око выискивало, чем бы еще их нагрузить. Его длинный красный нос вынюхивал во всех конторах всех городских маклеров, какие дома недавно проданы или сдаются внаем, и, побеседовав с новыми владельцами, Хантеру часто удавалось получить заказы на ремонтные работы или какие-либо переделки. Он вступал в сговор с прислугой и сиделками. За небольшое вознаграждение эти женщины извещали его, когда какой-нибудь несчастный страдалец отправлялся в мир иной, и тут же рекомендовали убитым горем родственникам обратиться к фирме «Раштон и К°». Такими методами Скряга часто ухитрялся, предварительно наведя справки о финансовом положении семьи покойного, пролезть в дом усопшего, вынюхивая, не может ли что-либо и здесь послужить интересам «Раштона и К°», и отработать таким образом свои жалкие два с половиной процента.

Скряга работал как каторжный, подгонял, интриговал, обманывал. Его стараниями жалованье рабочим было урезано до предела, а их дети были плохо одеты, плохо обуты, плохо питались и начинали работать с малых лет, потому что отцы не были в силах прокормить семью.

Пятнадцать лет!

Теперь Хантер понимал, что сделка с Раштоном была значительно выгоднее Раштону, чем ему. Во-первых, Раштон купил того, кто мог бы стать для него опасным конкурентом. Теперь, через пятнадцать лет, дело, созданное энергией Хантера, его неутомимостью и беспредельной хитростью, принадлежало «Раштону и К°». Хантер же в этой компании был всего-навсего служащим, которого можно было уволить в любую минуту, как простого рабочего. Разница заключалась лишь в том, что его полагалось предупредить за неделю, а рабочего − за час. Да еще обеспечен он был лучше, чем тогда, когда он начинал работать на фирму.

Пятнадцать лет!

Теперь-то Хантер понимал, что его просто-напросто использовали, но он понимал также, что отступать уже поздно. Ему не удалось скопить достаточно денег, чтобы успешно начать собственное дело, даже если бы у него хватило сил все начать сначала. А вот если бы Раштон уволил его теперь, Хантер был бы уже слишком стар, чтобы опять работать по найму. Кроме того, в своем стремлении услужить «Раштону и К°» и получить комиссионные он часто совершал поступки, вызывавшие такую ненависть конкурирующих фирм, что весьма сомнительно, чтобы ему дали хоть какую-нибудь работу. А если бы даже и дали, Скряга холодел при мысли, что ему пришлось бы стать на одну доску с рабочими, которых он запугивал и унижал. По этой причине Хантер в такой же степени боялся Раштона, в какой рабочие боялись его.

Скряга давил на рабочих, постоянно угрожая им увольнением, а их женам и детям − голодом. За его спиной стоял Раштон. Все время запугивая Скрягу, Раштон вынуждал его тратить еще больше энергии и усилий для успешного выполнения благородной задачи − дать возможность главе фирмы приумножить свои доходы.

В полдень того дня, о котором шла речь в первой главе, мистер Хантер осуществлял своего рода стратегический маневр − а именно неприметно продвигался к дому, где работал Красс и подчиненные ему рабочие. Он ехал на велосипеде у самой обочины, чтобы незаметно для рабочих подобраться вплотную к дому. Когда Хантер находился примерно ярдах в ста от ворот, он сошел с велосипеда − начинался крутой подъем − и пыхтя двинулся в гору, выдыхая белые облачка пара. Поодаль от дороги он заметил группу рабочих. Некоторых из них он знал, в разное время они работали у него, но сейчас были без работы. Их было пятеро. Трое стояли вместе, а двое − поодиночке. Эти двое, вероятно, были незнакомы друг с другом и с первыми тремя. Те, что стояли вместе, были ближе к Хантеру, и, когда он подошел к ним, один из них пошел ему навстречу.

− Доброе утро, сэр.

Не останавливаясь, Хантер буркнул что-то в ответ. Рабочий последовал за ним.

− Нет ли какой-нибудь работы, сэр?

− Нет, − не останавливаясь, ответил Хантер.

Рабочий продолжал идти следом за ним, словно нищий, выпрашивающий подаяние.

− А можно зайти через день или два, сэр?

− Бесполезно, − ответил Хантер. − Если хочешь, приходи, но у нас все места заняты.

− Спасибо, сэр, − ответил тот и вернулся к своим приятелям.

К этому времени Хантер был в нескольких шагах от одного из рабочих, стоявших отдельно от группки, и тот тоже попытался с ним заговорить. Человек этот чувствовал, что получить работу нет никакой надежды, но ведь оттого, что спросишь, не будет вреда. К тому же он был в отчаянном положении. Прошло уже больше месяца с тех пор, как он потерял работу. Этим летом в строительном деле был особенно сильный спад. Случалось, поработаешь полмесяца на одну фирму, затем − опять без работы. После этого недели на три, а то и на месяц подрядишься в другом месте и опять сидишь на бобах. А сейчас уже ноябрь. Прошлой зимой они по уши влезли в долги, вообще-то им не привыкать. Но из-за неудачного лета они не могли, как в прошлые годы, вернуть долги, оставшиеся с зимы. Так что едва ли опять удастся получить кредит на эту зиму. Уже сегодня утром, когда жена послала дочку за маслом к бакалейщику, тот сказал девочке, что без денег ничего не даст. Одним словом, хотя этот человек и не надеялся на успех, но все же обратился к Хантеру.

На сей раз Хантер остановился: он задыхался от крутого подъема.

− Доброе утро, сэр.

Хантер ничего не ответил. У него перехватило дыхание. Но человек не обиделся, он привык к такому обращению.

− Нет ли какой-нибудь работы, сэр?

Хантер ответил не сразу. Он еще не отдышался, и, кроме того, у него был некий план, который ему не терпелось привести в исполнение. Ему казалось, что наступил подходящий момент. «Раштон и К°» сейчас, пожалуй, единственная фирма в городе, которая ведет хоть какие-нибудь работы. Десятки первоклассных рабочих сидят без дела. Да, наступил подходящий момент. Если человек этот согласится, с него все и пойдет. Хантер знал, что это хороший рабочий. Он уже работал на Раштона. Приняв его, можно избавиться от старика Линдена и некоторых других, получающих оплату по высшей ставке, установленной для рабочих их квалификации. А предлог для увольнения найти будет нетрудно.

− Нет, − сказал наконец Хантер, словно бы колеблясь. − К сожалению, нет, Ньюмен. У нас заняты почти все места.

Он замолчал и подождал, что скажет Ньюмен. Наклонился, не глядя на собеседника, и стал возиться с велосипедом, будто что-то там налаживал.

− Лето было тяжелое, − не отступал Ньюмен. − Дела у меня совсем плохи. Я был бы рад любой работе, хоть на неделю, хоть на какой угодно срок.

Наступила пауза. Хантер взглянул на говорившего, но сразу же снова отвел глаза.

− Ладно, − сказал он, − может, я смогу тебя устроить на один-два дня. Приходи вон туда, − он кивнул в сторону дома, где велись работы, − завтра в семь часов. Ставка тебе, конечно, известна? − прибавил он, когда Ньюмен собирался его поблагодарить. − Шесть с половиной.

Хантер говорил таким тоном, будто новая сокращенная расценка − давно решенное дело. Парень скорее согласится, если будет думать, что другие уже работают по таким расценкам.

Слова Хантера застали Ньюмена врасплох. Он заколебался. Ему никогда не приходилось работать по таким низким ставкам. До сих пор он скорее соглашался лечь спать голодным, чем работать за такие деньги. Но похоже на то, что другие получают так же мало. Кроме того, он был в отчаянном положении. Если отказаться от этой работы, то вряд ли скоро найдешь другую. Он подумал о доме, о семье. Вот уже пять недель они не платят за жилье, и в прошлый понедельник сборщик квартирной платы недвусмысленно дал им понять, что хозяин больше ждать не намерен. Главное же, если он откажется от работы, как они будут жить дальше? Сегодня утром сам он, считай, не завтракал, выпил только чашку чая и съел ломоть черствого хлеба. Эти мысли пронеслись у него в голове, но он все еще колебался. Хантер повернулся, делая вид, что уходит.

− Ну, − сказал он, − если хочешь работать, можешь прийти завтра в семь утра. − И поскольку Ньюмен все еще колебался, нетерпеливо добавил: − Так ты придешь или нет?

− Приду, сэр, − ответил Ньюмен.

− Вот и хорошо, − добродушно сказал Хантер. − Я скажу Крассу, чтобы приготовил тебе инструменты.

И он дружески кивнул человеку, который в эту минуту чувствовал себя преступником.

Когда Хантер, очень довольный собой, вновь двинулся к дому, пятый рабочий, ожидавший все это время, шагнул ему навстречу. Когда он оказался рядом, Хантер узнал его. В начале лета он поступил на работу в их фирму, но неожиданно ушел по собственному желанию, обидевшись на какое-то оскорбительное замечание Хантера.

Хантер обрадовался этой встрече. Парня, должно быть, здорово прижало, догадался он, если он снова хочет к ним наняться после того, что произошло.

− Нет ли какой-нибудь работы, сэр? − спросил рабочий.

Хантер сделал вид, будто что-то обдумывает.

− Одно место, по-моему, есть, − сказал он наконец. − Но ты ведь ненадежный парень. Тебе, наверно, все равно, есть ли у тебя работа. Ты, знаешь ли, слишком самолюбив. Чуть что, лезешь в бутылку.

Человек не проронил ни слова.

− Мы таких фортелей, знаешь ли, не позволяем, − добавил Хантер. − Если бы мы брали таких, как ты, у нас бы черт знает что творилось.

И Хантер двинулся дальше.

В нескольких шагах от ворот он осторожно прислонил велосипед к садовой изгороди. Высокие вечнозеленые кустарники, растущие по ту сторону изгороди, скрывали его от людей, которые могли бы выглянуть из окон дома. Он бесшумно прокрался вдоль изгороди до ворот и осторожно глянул во двор. Может, удастся застать кого-нибудь врасплох? Того, кто бездельничает, треплет языком или покуривает? Но ему не удалось никого заметить, кроме старика Линдена, который скреб входную дверь пемзой. Хантер бесшумно открыл ворота и тихо прошел по садовой дорожке. Он намеревался так же незаметно подойти к парадной двери, чтобы Линден не успел известить о его приходе тех, кто работал в доме. Это удалось ему, и он молча вошел в дом. Линдену он не сказал ни слова, чтобы не выдать своего присутствия. Он на цыпочках обошел дом. Безрезультатно. Все усердно трудились. Наверху он увидел, что одна из дверей закрыта.

Весь день в этой комнате работал Джо Филпот, он смывал с потолка старую побелку и соскабливал со стен скребком обои. Хотя комната была небольшая, Джо проработал здесь весь день, потому что потолок, по-видимому, покрывали известкой два, а то и три раза, а на стенах было несколько слоев обоев. Обдирать их было особенно трудно из-за покрытых лаком панелей. Чтобы соскоблить обои, надо было несколько раз намочить стены концентрированным содовым раствором, и, хотя Джо был осторожен, эта жидкость забрызгала ему руки. У него разъело ногти, а кожа возле ногтей потрескалась и кровоточила. Наконец он закончил работу. Он был рад этому, так как от длительного напряжения у него разболелась правая рука, а от ручки скребка на ладони вскочил волдырь величиной с шиллинг.

Соскоблив старые обои, Джо промыл стены водой и смел обрывки бумаги в кучу посередине комнаты. Он развел на небольшой дощечке немного цемента и маленьким мастерком замазал трещины на стенах и потолке. Он очень устал и подумал, что теперь уж заслужил пятиминутный перекур. Он закрыл дверь и придвинул к ней стремянку. В комнате было два окна, одно почти напротив другого, и он раскрыл их, чтобы выдувало дым от трубки. Предприняв все эти меры предосторожности, он взобрался на самый верх прислоненной к двери стремянки и удобно уселся там.

На шкафу, до которого он теперь мог легко дотянуться, у него была припрятана пинта пива. Ею-то он и занялся. Отхлебнув большой глоток, он осторожно поставил бутылку на место и блаженно затянулся, отметив про себя: «Вот так-то иной раз можно и отыграться».

Тем не менее в руке он держал мастерок и был готов немедленно начать работу, как только кто-нибудь войдет.

Филпоту было лет пятьдесят пять. Вместо белой блузы на нем красовался лишь латаный фартук. Старые брюки сплошь заляпаны краской. Они сильно обтрепались внизу, где касались чиненых-перечиненых, со стоптанными каблуками башмаков. Его жилет там, где его не прикрывал фартук, весь был в пятнах засохшей краски. Этот изысканный туалет дополняла цветная рубаха и невероятно грязная манишка. На голове его красовалась старая кепка, пестрая и заскорузлая от краски. Он был чрезвычайно худ и немного сутулился. Хотя ему, как говорилось выше, было всего лишь пятьдесят пять лет, выглядел он значительно старше.

Он наслаждался отдыхом не более пяти минут. Как только Хантер осторожно повернул дверную ручку, Филпот мгновенно вынул трубку изо рта, соскочил со стремянки и открыл дверь. Хантер вошел, Филпот снова ее закрыл и, взобравшись на стремянку, продолжал скрести стену как раз над дверью. Нимрод подозрительно на него посмотрел − его заинтересовало, почему была заперта дверь. Он осмотрел всю комнату, но не нашел ничего предосудительного. Втянул в себя воздух, принюхался, нет ли запаха табачного дыма, и, если бы у него не было насморка, он несомненно ощутил бы этот запах. Хантер ничего не вынюхал, но все-таки был несколько раздосадован, хотя и помнил, что Красс всегда хорошо отзывался о Филпоте.

− Я не люблю, когда рабочие запираются, − сказал он наконец. − Всегда кажется, уж не отлынивают ли они от работы. Ты с таким же успехом можешь работать и при открытых дверях.

Филпот, буркнув, что ему все равно, закрыта дверь или открыта, слез со стремянки и распахнул дверь. Хантер вышел, не сказав больше ни слова, и, крадучись, отправился дальше.

Оуэн работал один в комнате на том же этаже, что и Филпот. Он стоял у окна, обжигая керосиновой горелкой трещины и пузырьки на старой краске.

Он направлял пламя горелки на старую краску, размягчал ее и соскабливал стамеской или скребком. Дверь была открыта, и он распахнул еще и верхнюю оконную раму, чтобы проветрить комнату, в которой стоял тяжелый запах горелой краски и сырости. Потолок был только что промыт водой, а стены − очищены от обоев. Сырые обрывки бумаги Оуэн сгреб в кучу посреди комнаты.

Внезапно он почувствовал, что в комнате кто-то есть, и оглянулся. Дверь была приоткрыта дюймов на шесть, и в щели виднелось длинное бледное лицо с тяжелым подбородком и большим красным носом, отвислыми усами и двумя маленькими, близко посаженными блестящими глазами. Несколько секунд привидение внимательно изучало Оуэна, а затем безмолвно исчезло. Оуэн снова остался один. От неожиданности он чуть не уронил горелку, потом же, когда призрачное видение исчезло, Оуэн почувствовал, как кровь прилила ему к лицу. Он задрожал от бешенства и едва сдерживал желание выскочить на лестницу и запустить горелкой прямо в морду Хантеру.

А тем временем на лестничной площадке Хантер погрузился в размышленья: от кого-то придется избавиться, чтобы навсегда освободить место для того парня, который согласился работать за гроши. Хантер рассчитывал накрыть кого-нибудь на месте преступления, и, придравшись к этому, тут же провинившегося рассчитать. Но теперь эта надежда улетучилась. Как быть? Хорошо избавиться от старика Линдена, он сильно сдал, и проку от него немного. Но поскольку Линден, хоть и с перерывами, работает у Раштона уже много лет, Хантер понимал, что вряд ли удастся выгнать его без серьезной причины. И все-таки старик не стоит тех денег, которые получает. Семь пенсов в час − расценка до нелепости высокая для человека его возраста. Это абсурд. Нет, его надо уволить под каким-нибудь предлогом или без предлога.

Хантер начал, крадучись, спускаться по лестнице.

Джеку Линдену было шестьдесят семь лет, но, как и Филпот, он выглядел старше, так как всю свою жизнь работал много, тяжко, а ел зачастую недосыта и одевался скверно. Жизнь его протекала в цивилизованном обществе, но ему так никогда и не довелось вкусить благ цивилизации. Он, однако, об этом не знал. Он никогда не пользовался никакими привилегиями и не добивался их, считая, что они не для таких, как он. Он называл себя консерватором и был большим патриотом.

Когда началась англо-бурская война, Линден встретил ее криками «ура». Его энтузиазм, однако, несколько поубавился после того, как его младший сын, резервист, ушел на фронт, где заболел лихорадкой и умер. Сын ушел воевать, оставив на попечении родителей жену и двух малышей, четырех и пяти лет. После его смерти вдова не ушла от родителей мужа и осталась со стариками. Молодая женщина иногда подрабатывала шитьем, но, по существу, находилась на иждивении свекра. Несмотря на бедность, тот был рад, что они живут все вместе, так как в последние годы его жена очень ослабела и после перенесенной трагедии ее опасно было оставлять одну.

Линден все еще возился со входной дверью, когда Скряга спустился вниз. Несколько минут он наблюдал за Линденом, не говоря ни слова. Потом он громко спросил:

− Долго ты еще будешь канителиться с этой дверью? Почему не начинаешь красить? Ты думаешь, тебе платят за то, что ты часами трешь дверь куском пемзы? Работу надо делать быстро! А не хочешь работать, я в два счета подыщу человека, который захочет. Я уже давно за тобой наблюдаю, и ты меня не проведешь. Многие люди, получше тебя, сидят без работы. Если ты не умеешь работать как следует, убирайся вон! Обойдемся без тебя, даже если будем задыхаться от заказов.

Старый Джек задрожал. Хотел что-то ответить, но не мог произнести ни слова. Если бы он был рабом и рассердил хозяина, тот связал бы его и высек. Хантер сделать этого не мог, зато он мог лишить его пропитания. Старый Джек испугался: ведь на голод обрекали не только его, но и его близких. С большим усилием, потому что слова застревали у него в горле, он сказал:

− Я должен обработать поверхность, сэр, прежде чем начать красить.

− Я говорю не о том, что ты делаешь, а о том, сколько времени уходит у тебя на работу! − заорал Хантер. − А пререканий я не потерплю. Или побыстрее поворачивайся, или выматывайся, и все тут.

Линден молча работал. Руки у него так сильно тряслись, что он с трудом удерживал пемзу.

Хантер орал во всю глотку, и его голос разносился по дому. Все слышали, что он говорит, и трепетали от страха: кто станет следующей жертвой?

Видя, что Линден ничего не отвечает, Скряга снова принялся шарить по дому.

Когда он останавливал свой взгляд на ком-то из рабочих, движения рабочего становились неловкими и торопливыми. У него буквально все валилось из рук. Десятник плотников Пейн настилал в гостиной новые полы. Он так растерялся, что, забивая гвоздь, хватил себя молотком по большому пальцу левой руки. Банди тоже работал в гостиной. Он облицовывал камин белой плиткой. Раскалывая плитку пополам, Банди глубоко порезал палец. Он побоялся прервать работу, чтобы перевязать рану, и кровь капала на белые плитки, оставляя на них алые пятна. Истон, стоявший вместе с Харлоу на козлах, смывал в зале с потолка старую клеевую краску. Напряжение так подействовало на него, что он пошатнулся и, пытаясь сохранить равновесие, выронил щетку, которая со стуком упала на пол.

Все боялись. Все знали, что получить работу в другой фирме почти невозможно. Все знали также, что этот человек наделен властью лишить их средств к существованию, властью вырвать из рук их детей последний кусок хлеба.

Оуэн, слушая Хантера с лестничной площадки, испытывал непреодолимое желание одной рукой схватить его за горло, а другой − заехать по физиономии.

Но что будет потом?

А потом его отправят в тюрьму или в лучшем случае он лишится работы и будет голодать вместе со всей своей семьей. Поэтому он только стиснул зубы, выругался и стукнул по стене кулаком. Раз! Еще раз! И еще раз!

Эх, если бы не семья!

Он размечтался.

Вначале левой рукой схватить Хантера за ворот, стиснуть пальцами горло, прижать к стене, а правым кулаком − по морде! по морде! по морде! − пока вся она не превратится в кровавое месиво.

Но что будет тогда с его семьей? Нет, надо взять себя в руки, призвать на помощь всю свою выдержку и терпеть. Обессиленный и бледный, тяжело дыша, Оуэн прислонился к стене.

А Скряга все ходил взад и вперед, вверх и вниз по дому. Вот он остановился возле Сокинза, который красил черную лестницу. Старая краска была грязная и облезлая, но Скряга приказал ее не счищать.

− Протрешь немного и закрасишь, − сказал он.

Когда Красс готовил краску, он добавил в нее большое количество сиккатива. В результате краска плохо ложилась и лестницу нужно было покрывать дважды. Обнаружив это, Хантер пришел в ярость. Он считал, что одного слоя достаточно за глаза, и решил, что Сокинз делает это нарочно. Совести нет у этих оглоедов. Дважды красить! А ведь в смете он указал, при всем том, трехслойное покрытие.

− Красс!

− Да, сэр.

− Иди сюда!

− Да, сэр.

Красс не заставил себя ждать.

− Что все это значит? Я ведь ясно сказал: красить один раз! Посмотри сюда!

− Так ведь, сэр, − начал Красс, − если бы тут сперва зачистить...

− К чертям! − заорал Хантер. − Просто краска слишком жидкая. Сделай-ка ее погуще, и тогда глянем, можно ею красить или нет. Ты не сумеешь, так я это сделаю.

Красс повиновался и под бдительным оком Хантера сделал ее погуще. Затем Скряга схватил кисть и приготовился продемонстрировать, как красят в один слой. Красс и Сокинз молча за ним наблюдали.

Но как только Скряга поднял кисть, дабы сделать первый мазок, ему почудился чей-то шепот. Он положил кисть и крадучись пошел наверх выяснить, в чем дело. Как только он повернулся к ним спиной, Красс схватил стоявшую поблизости бутылку с олифой, влил в краску добрых пол-литра олифы и быстро размешал. Скряга тут же вернулся: он никого не поймал. Должно быть, ему показалось. Он поднял кисть и начал красить. Получилось еще хуже, чем у Сокинза.

Сперва он упрямо и безуспешно продолжал красить. Потом сдался.

− Придется все-таки красить в два слоя, − сказал он, насупившись. − К сожалению.

Он чуть не плакал.

Если так пойдет и дальше, фирма обанкротится.

− Заканчивай сам, − сказал он и отложил кисть.

Скряга снова принялся бродить по дому. Теперь ему не терпелось уйти, но он хотел уйти незаметно. Поэтому он выскользнул через черный ход, обогнул дом, прокрался за ворота, а там уж сел на велосипед и отбыл.

Его исчезновения никто не заметил.

Некоторое время тишину нарушал только шум инструментов.

Слышался мелодичный звон мастерка Банди, перестук молотков и визг пил, да скрежетала стремянка, когда ее перетаскивали с места на место.

Никто не смел произнести ни слова.

Наконец не выдержал Филпот. Ему очень хотелось выпить.

Дверь его комнаты была по-прежнему открыта.

Филпот внимательно прислушался. Он мог голову дать на отсечение, что Хантер уже ушел. Он выглянул на лестничную площадку и увидел Оуэна, который работал в комнате, выходящей на фасад. Филпот скатал из бумаги маленький шарик и бросил в Оуэна, чтобы привлечь его внимание. Оуэн оглянулся, и Филпот начал делать ему знаки: одной рукой он показал вниз, а загнутым большим пальцем другой − через плечо в направлении города, сопровождая все это подмигиванием. Эту пантомиму Оуэн истолковал как вопрос − ушел ли Хантер. Он покачал головой и пожал плечами: не знаю, мол.

Филпот осторожно пересек лестничную площадку и, украдкой заглянув в пролет лестницы, прислушался. «Ушел или нет?» − думал он.

Озираясь по сторонам, он на цыпочках подошел к Оуэну с зажатым в руке мастерком. Он был похож на опереточного разбойника.

− Как ты думаешь, он отвалил? − спросил он хриплым шепотом.

− Не знаю, − тихо ответил Оуэн.

Филпоту крайне важно было это знать. Ему страшно хотелось промочить горло, но не годится, чтобы Хантер увидел его с бутылкой. Надо как-то выяснить, ушел тот или нет.

Наконец у него появилась идея. Он спустится вниз взять цемента. Поведав свой план Оуэну, он тихонько вернулся в ту комнату, где работал, а затем, громко топая, вышел на лестницу.

− Шпаклевки не найдется, Фрэнк? − спросил он громко.

− Нет, − ответил Оуэн. − Мне она не нужна.

− Тогда я спущусь вниз. Тебе что-нибудь принести?

− Нет, спасибо, − ответил Оуэн.

Филпот, стуча башмаками, прошел вниз, в кладовку, которую Красс превратил в малярную мастерскую. Красс был там, он перемешивал краски.

− Возьму немного шпаклевки, − сказал Филпот.

− Скотина эта ушла? − шепотом спросил Красс.

− Не знаю, − ответил Филпот. − Где его велосипед?

− Он всегда оставляет его за воротами, чтобы не было видно отсюда, − ответил Красс.

− Я тебе вот что скажу, − прошептал Филпот после паузы. − Дай мальчишке пустую бутылку, пусть сбегает к воротам, посмотрит, там ли велосипед. Если Скряга заприметит его, пусть мальчишка сделает вид, что идет в мастерскую за олифой.

Так и сделали. Берт пошел к воротам и тут же вернулся: велосипеда не было. Добрая весть тут же разнеслась по дому; ее сопровождали радостные восклицания.

− Слава богу! − говорили одни.

− Хоть бы эта скотина свалилась с велосипеда и сломала себе шею, − вторили другие.

− Эти святоши все одинаковы. Ни единого доброго слова не стоят.

Теперь, когда Скряга ушел, почти все на несколько минут прервали работу, чтобы обругать его как следует. Потом снова принялись за работу. Скованность, вызванная присутствием Скряги, исчезла, и дело спорилось. Кое-кто достал трубку и закурил, продолжая работать.

Старик Джек Линден тоже закурил. Недавняя выволочка расстроила его, и, увидев, что другие курят, он тоже решил малость подымить, чтобы немного успокоиться. Обычно он за работой не курил. Это считалось нарушением дисциплины.

На обратном пути Филпот на минуту задержался возле Линдена и шепнул ему что-то, после чего Линден пошел за ним наверх.

Войдя в свою комнату, Филпот приставил стремянку к шкафу и, взяв бутылку пива, вручил ее Линдену со словами:

− Глотни-ка, дружище, это взбодрит тебя.

Пока Линден в спешке пил, Джо караулил на лестнице, на случай, если Хантер вдруг возвратится.

Когда Линден опять спустился вниз, Филпот уже прикончил бутылку, спрятал ее в дымоход и начал снова заделывать трещины и щели на потолке и стенах. Сегодня вечером он должен постараться, иначе Скряга устроит скандал, когда явится сюда завтра утром.

Оуэн продолжал работать машинально, угрюмо насупив брови. Он чувствовал себя, точно побитая собака.

Его до глубины души возмущало, как Скряга обошелся с бедным стариком Линденом. Угнетало чувство собственного бессилия.

Всю жизнь одно и то же: тяжелая работа в унизительных условиях. А единственным результатом этой работы являлось то, что он не голодал.

Будущее, насколько он понимал, было столь же безнадежным, как и прошлое, даже хуже, ведь настанет же день, если он к тому времени не умрет, когда он не в состоянии будет работать.

Он подумал о своем сынишке. Неужели и он превратится в раба, всю жизнь будет занят каторжным трудом?

Уж лучше бы он умер!

Думая о будущем своего ребенка, Оуэн чувствовал, как вскипает в нем ненависть к товарищам.

Это они − его враги. Ведь они не только спокойно, как домашний скот, относятся ко всему, что их окружает, нет, они еще к тому же защищают существующие порядки, высмеивают и отвергают любое предложение их изменить.

Это они − истинные угнетатели, те, кто говорит о себе: «Разве мы люди», кто, прожив всю жизнь в бедности и страданиях, считает, что все пережитое ими смогут пережить и дети, которых они произвели на свет.

Оуэн ненавидит их и презирает, потому что они примирились с тем, что их дети обречены на нищету и тяжкий труд, и сознательно отказываются шевельнуть пальцем, чтобы создать для своих детей лучшие условия жизни, чем те, в которых они находятся сами.

Оттого, что им безразлична судьба их детей, Оуэн не может создать нормальные условия жизни и для своего ребенка. Их апатия, их нежелание действовать мешают установить справедливую общественную систему, при которой те, кто создает своим трудом материальные блага, получали бы за это должное вознаграждение и уважение. А они вместо того, чтобы добиваться этого, унижаются, ползают перед своими угнетателями на коленях и заставляют своих детей делать то же самое. Да, это они − истинные виновники существования нынешней системы.

Оуэн горько усмехнулся. До чего же она нелепа, эта система! На работающих людей смотрят с презрением, их всячески унижают. Почти все, что они производят, отбирают у них. А плодами их труда пользуются люди, которые ничего не делают. Рабочие же гнут спины и раболепствуют перед теми, кто отнял у них плоды их труда, и по-детски благодарны им за то, что они уделяют им хоть что-то.

Стоит ли возмущаться тем, что богачи их презирают и топчут ногами. Они заслуживают презрения. Их и надо топтать. Они свыклись со своим положением и даже им гордятся.

Пока Оуэн предавался этим размышлениям, его товарищи усердно трудились внизу. Они уже и думать забыли о Хантере. Дело в том, что они не воспринимали все так серьезно, как Оуэн. Есть над чем голову ломать! Все равно ничего не изменишь. Плюнь на все и стерпи. Помирать и так придется. Живи спокойно и не дергайся.

Немного погодя Харлоу затянул песню. У него был хороший голос, и песня была хорошая, но его приятели не оценили ни того, ни другого. Едва он запел, со всех сторон, как по команде, раздались сердитые выкрики:

− Да заткнись ты!

− Хватит горланить, черт побери!

И тому подобное. Харлоу замолчал.

− Который час? − спросил Истон в пространство.

− Не знаю, − ответил Банди. − Должно быть, около половины пятого. Спроси у Слайма, он при часах.

Было четверть пятого.

− Сейчас темнеет рано, − сказал Истон.

− Да, − заметил Банди. − Больно хмурый день. Наверное, дождь собирается. Слышь, какой ветер.

− Хоть бы дождя не было, − вздохнул Истон. − А то вымокнешь до нитки, пока доберешься домой.

Он окликнул старика Джека Линдена, который все еще трудился над злополучной дверью.

− Дождь идет, Джек?

Старик Джек, все так же с трубкой во рту, выглянул на улицу. Шел дождь, но Линден не замечал крупных капель, тяжело падавших на землю. Он видел только Хантера, стоявшего в воротах и наблюдавшего за ним. Несколько секунд они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Линден похолодел от страха. Придя в себя, он быстро вытащил изо рта трубку, но было уже поздно.

Скряга направился к дому.

− Я плачу тебе не за курение, − заорал он. − Возьми свой наряд, принеси его в контору и получи расчет. Кончилось мое терпение.

Джек даже не пытался оправдаться. Он знал, что это бесполезно. Молча он отложил в сторону инструмент, прошел в комнату, где оставил пальто и рабочую сумку, снял фартук и куртку, аккуратно уложил их в сумку с инструментами. Надел пальто и с сумкой через плечо вышел из дому.

Не говоря никому ни слова, Хантер быстро обошел весь дом, отмечая, сколько сделано каждым рабочим за время его отсутствия. Затем уселся на велосипед и отправился в контору рассчитаться с Линденом.

В доме стало темно и холодно. Газ еще не провели. Поэтому Красс раздал рабочим свечи. Работали молча. Каждый был погружен в печальное раздумье. Кто следующий?

Тем временем темные свинцовые облака заволокли все небо. Ветер бушевал, дребезжа оконными рамами, сотрясая дом. Хлынул проливной дождь. Пока они доберутся, промокнут все до нитки, и все же, слава богу, скоро пять часов!

Глава 3

ФИНАНСИСТЫ


В тот вечер, когда Истон шел под дождем домой, настроение у него было подавленное. Лето выдалось на редкость тяжелое, и Истону везло не больше, чем другим. Поработал несколько недель на одну фирму, несколько − на другую, потом − вовсе без работы остался, потом снова нанялся ненадолго, на месяц, так все и идет.

Уильям Истон был среднего роста, лет примерно двадцати трех, голубоглазый, со светлыми волосами и усами. Он носил высокие воротнички и цветные галстуки, и его одежда, хотя и не новая, отличалась аккуратностью и чистотой.

Он был женат. Со своей женой он познакомился, когда красил стены дома, в котором она работала прислугой. Они встречались больше года. Истон не торопился жениться, он знал, что, поскольку временами будет оставаться без работы, его заработная плата в среднем не превысит одного фунта в неделю. В конце концов, однако, случилось так, что, как порядочный человек, он не мог больше откладывать женитьбу, и они стали мужем и женой.

Это было год назад.

Когда он был холостым, его не тревожили мысли о безработице. Когда его увольняли, у него оставалось немного денег, так что на питание и карманные расходы хватало. Но теперь, когда он женился, все стало иным: его постоянно преследовал страх потерять работу.

Он начал работать на «Раштона и к0» в прошлый понедельник, после того как три недели проболтался без дела, и поскольку в доме шел капитальный ремонт, он радовался, что нашел надежную работу, которая продлится до рождества. А теперь он боялся, что в любую минуту его может постигнуть участь Джека Линдена. Нужно быть очень осторожным, чтобы ненароком не задеть Красса. Истон опасался, что тот его недолюбливает, и в общем-то был прав. Истон знал, что Красс способен выставить его в любую минуту и сделает это не задумываясь, если захочет освободить место для какого-нибудь своего дружка. Красс был десятником. Рабочий он весьма средний, а то и похуже большинства других. Но он умеет строить из себя знатока. Красс так заморочил всем мозги своими рассуждениями о «тонах», «оттенках» и «сочетаниях» красок, что сумел даже произвести впечатление на Хантера. И тот считал его мастером своего дела. Это обстоятельство, а также беззастенчивая лесть помогли Крассу пролезть в десятники.

Сам-то Красс старался работать как можно меньше, зато других он заставлял трудиться не покладая рук. Если же ему казалось, что кто-то отлынивает, он жаловался Хантеру, что рабочий это никудышный и его только за смертью посылать. В результате неугодного в конце недели увольняли. Рабочие знали об этом, и большинство из них боялись Красса, но было несколько мастеров, чья высокая квалификация делала их неуязвимыми. Одним из них был Фрэнк Оуэн.

Были и такие, которые предусмотрительно угощали Красса табачком или пивом, дабы поддерживать с ним хорошие отношения. Эти часто сохраняли работу, когда гораздо более способные рабочие теряли ее.

Когда Истон шел с работы под дождем, думая обо всем этом, он вдруг понял, что невозможно угадать, что принесет тебе следующий день или, может быть, даже час.

Вот он и дома. Дом у него небольшой, ничем не выделяется из длинного ряда совершенно одинаковых строений. В доме четыре комнаты.

От парадной двери идет крытый линолеумом коридор шириною около двух футов шести дюймов и десяти футов длиной. Он заканчивается лестницей на второй этаж. Первая дверь налево ведет в гостиную, квадратную комнату с эркером шириной приблизительно в девять футов. Этой комнатой пользовались очень редко, и в ней всегда было чисто и уютно. В ней был отделанный деревом камин, выкрашенный в черный цвет, с красными и желтыми разводами под мрамор. Стены оклеены желтоватыми обоями в больших белых розах с листьями и стебельками шоколадного цвета.

Небольшая каминная решетка из железа, железные щипцы. На каминной доске часы в полированном деревянном футляре, две стеклянные голубые вазы и несколько фотографий в рамках. Покрытый линолеумом пол раскрашен под желтый и красный кафель. На стенах две или три репродукции из тех, что рассылают в качестве бесплатных приложений к рождественским номерам иллюстрированных газет. Там же висит групповая фотография учениц и учителей воскресной школы на фоне церкви. В центре комнаты стоит круглый сосновый столик диаметром приблизительно в три фута шесть дюймов, с ножками, выкрашенными под красное дерево. У стены − старая кушетка, покрытая выцветшим кретоном, и четыре одинаковых стула. На столе − красная скатерть с каймой из той же материи и вышивкой желтой шерстью в центре и по углам. На скатерти − лампа и несколько книг в ярких обложках.

Некоторые из этих вещей, например, кушетку и стулья, Истон купил уже не новыми и починил их. Стол, линолеум, каминную решетку, коврик перед камином и прочее приобрели в кредит, полная их стоимость еще не выплачена. На окнах белые тюлевые занавески, а в эркере стоит маленький бамбуковый столик, на котором лежит большая Библия в дешевом, но броском переплете.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь открыл эту книгу, он бы обнаружил, что страницы ее так же чисты, как и другие вещи в этой комнате, а на первом листе Библии можно прочесть следующую надпись: «Дорогой Рут от ее любящего друга миссис Стареем. Да будет слово господне Вашим путеводителем. Храни Вас бог. 12 октября 19..».

Миссис Старвем в свое время была хозяйкой Рут, а Библия − ее подарок на прощание, когда Рут выходила замуж. Считалось, что это подарок на память, но так как Рут никогда не открывала эту книгу и старалась никогда не думать о том, что связано с ней, она забыла о существовании миссис Старвем точно так же, как эта богатая и набожная дама забыла о существовании Рут.

Рут не любит вспоминать о времени, проведенном в доме «ее любящего друга». Постоянная мелочная тирания, оскорбления, унижения. Шесть лет тяжелейшей работы. Ее рабочий день начинался за два-три часа до того, как пробуждались остальные, и продолжался до поздней ночи, когда она, совершенно обессиленная, с трудом добиралась до постели.

Ее можно было бы назвать рабыней, но если бы она действительно была рабыней, хозяйку хоть в какой-то степени интересовало бы ее здоровье. А «любящий друг» об этом и не думал. Единственное, что волновало миссис Старвем, как выжать побольше из Рут, а заплатить по возможности меньше.

Это ужасное время в памяти Рут было прочно связано с религией. Стоило ей пройти мимо церкви, услышать слово «бог» или пение псалмов, и она тут же вспоминала свою бывшую хозяйку. Открыть Библию − это тоже вспомнить миссис Старвем. По этой причине книгу никогда не открывали и не читали, она лежала на столике просто как украшение.

Вторая дверь в коридоре находилась почти под лестницей. Дверь вела в кухню, она же столовая, где находилась еще одна дверь в кладовку. Наверху две спальни.

Когда Истон вошел в дом, жена встретила его в коридоре и попросила не шуметь: ребенок только что уснул. Они поцеловались, и она помогла ему снять мокрое пальто. Потом оба на цыпочках прошли на кухню.

Это помещение по размеру было почти такое же, как гостиная. В одном конце кухни − плита с бойлером и высокий камин, выкрашенный черной краской. На каминной доске маленький круглый будильник и начищенные до блеска жестяные банки. В другом конце кухни, напротив камина − небольшой посудный шкаф, полки которого аккуратно уставлены тарелками и блюдцами. Стены оклеены обоями под дуб. На одной стене между двумя раскрашенными картинками висит железная лампа с отражателем. Посреди кухни стоит продолговатый стол под белой скатертью. Стол уже накрыт к чаю. Из четырех кухонных стульев два придвинуты к столу. Под потолком через всю кухню натянуты веревки, на которых сушится нижнее белье, цветная рубашка, белый фартук и куртка Истона. На спинке стула у камина тоже сушатся вещи. По другую сторону камина стоит плетеная колыбелька, в которой спит ребенок. Рядом стул, на нем полотенце, чтобы свет лампы не падал на лицо ребенка. На кухне тепло, уютно, весело поблескивают языки пламени.

Они тихо подошли к колыбели и постояли возле нее, глядя на ребенка. Тот ворочался во сне, казалось, ему не по себе. Лицо его раскраснелось, веки приоткрылись, и глаза беспокойно задвигались. Время от времени он слегка открывал рот, обнажал десны, потом начал хныкать, поджимая коленки, как от боли.

− С ним что-то неладно, − сказал Истон.

− По-моему, у него режутся зубки, − ответила мать. − Весь день он был очень неспокоен и прошлую ночь почти не спал.

− Может, он есть хочет.

− Нет. Утром он съел почти целое яйцо, и потом я его еще несколько раз кормила. А в обед я ему дала полное блюдце жареной картошки с беконом.

Ребенок снова завертелся и захныкал во сне, приоткрыл рот, съежился, сжал кулачки, лицо его стало пунцовым. Спустя немного времени он успокоился, закрыл рот и мирно задремал.

− Тебе не кажется, что он похудел? − спросил Истон − Может быть, мне это почудилось, но по-моему, сейчас он не такой крупный, каким был месяца три назад.

− Да, толстеньким его не назовешь, − сказала Руп. − Это зубки его извели, из-за них у него нет ни минуты покоя.

Они постояли немного, глядя на малыша. Рут считала его очень красивым ребенком. В воскресенье ему исполнится восемь месяцев. Они огорчались, что не могут облегчить ему страдания, но успокаивали себя мыслью, что, как только прорежутся зубки, все будет хорошо.

− Ну, давай пить чай, − сказал наконец Истон.

Он снял мокрые башмаки и носки, разложил их у огня для просушки, надел сухие носки и шлепанцы, затем Рут дала ему до половины наполненный горячей водой таз. Он вошел в кладовку, долил в таз холодной воды и стал смывать с рук краску. Помывшись, вернулся на кухню и сел к столу.

− Я не могла придумать, что бы тебе такое приготовить на ужин, − сказала Рут, наливая чай − Денег не осталось, в доме, кроме хлеба, масла и куска сыра, ничего нет. Знаешь, что я сделала − нарезала хлеб и масло, положила сверху кусочки сыра и запекла в печи. По-моему, тебе понравится, ничего лучше я не придумала.

− Прекрасно. Пахнет здорово, я чертовски хочу есть.

Пока они пили чай, Истон рассказал жене о случае с Линденом и о своих опасениях. Оба они жалели бедного старика. Но сочувствие к нему скоро вытеснил страх перед собственным будущим.

Некоторое время супруги молча сидели за столом.

− Сколько мы должны сейчас за дом? − спросил вдруг Истон.

− За четыре недели. Я обещала сборщику, когда он приходил прошлый раз, что в следующий понедельник мы заплатим за две недели. Он был ужасно недоволен.

− Ничего не поделаешь, придется заплатить, − сказал Истон.

− Сколько ты получишь завтра? − спросила Рут.

Он стал подсчитывать: пришел он на работу в понедельник, сегодня пятница − пять дней, от семи до пяти, минус полчаса на завтрак и час на обед − восемь с половиной часов в день. Итого сорок два с половиной часа. По семи пенсов в час − получается один фунт, четыре шиллинга и девять с половиной пенсов.

− Я начал с понедельника, ты знаешь, − сказал он, − так что за последний день прошлой недели мне ничего не причитается. Завтрашний день мне оплатят на следующей неделе.

− Да, знаю, − ответила Рут.

− Если мы уплатим за дом за две недели, на жизнь у нас останется всего двенадцать шиллингов.

− Так мы не выкрутимся, − сказала Рут. − Ведь надо вернуть и другие долги.

− Какие еще долги?

− Восемь шиллингов пекарю, он давал нам хлеб в долг, когда ты не работал. Около двенадцати шиллингов − бакалейщику. Придется заплатить по их счетам хоть что-то. Потом надо купить еще угля, там осталось на одну топку, и...

− Постой, − сказал Истон. − Лучше всего составить список всех наших долгов, тогда мы точно будем знать, чем мы располагаем. Дай-ка сюда лист бумаги и говори, что записывать. Посмотрим, что из этого получится.

− А что надо перечислять − все долги или только то, что мы должны оплатить завтра?

− По-моему, вначале лучше составить список всех наших долгов.

Пока они разговаривали, ребенок ворочался во сне, время от времени жалобно вскрикивая. Мать подошла к колыбели, опустилась на колени и осторожно начала покачивать колыбель одной рукой, другой легонько похлопывая мальчика.

− После мебели самый большой долг − плата за дом, − сказала Рут, когда Истон расчистил место на столе и приготовился писать.

− Мне кажется, − заметил он, положив лист бумаги и оттачивая столовым ножом карандаш, − ты могла бы лучше вести хозяйство. Если бы в субботу, прежде чем отправиться в лавку, ты подготовила бы список того, что тебе нужно, получалось бы экономнее. А ты просто берешь деньги, не глядя и не зная точно, что ты собираешься на них купить, вот и получается, что денег нет, а купить ты ничего не купила.

Жена не отвечала, она склонилась над ребенком.

− Ну, давай посмотрим, − продолжал муж, − прежде всего − плата за дом. Сколько, ты говоришь, мы должны?

− За четыре недели. За три, когда ты не работал, да еще за эту.

− Четырежды шесть − двадцать четыре, это один фунт четыре шиллинга, − сказал Истон, записывая. − Дальше?

− Двенадцать шиллингов бакалейщику.

Истон удивленно посмотрел на нее.

− Двенадцать шиллингов. Ты ведь говорила мне на днях, что ты отдала ему весь долг?

− А ты помнишь, мы еще прошлой весной были должны ему тридцать пять шиллингов? Вот я и возвращала долг по частям все лето. И расплатилась полностью, только когда в последний раз ты ушел с работы. Потом ты три недели не работал − до прошлой субботы, и мне пришлось брать провизию в кредит.

− Что же это выходит − чай, сахар, масло стоят нам три шиллинга в неделю?

− Не забывай, мы покупаем еще бекон, яйца, сыр и кое-что другое.

Истон начинал выходить из себя.

− Ладно, − сказал он. − Еще что?

− Мы должны восемь шиллингов булочнику. Мы были должны ему почти фунт, но я время от времени ему понемногу отдавала.

И это было внесено в список.

− Затем молочник. Ему я не плачу уже четыре недели. Он еще не прислал счет, но ты можешь сам сосчитать − мы берем на два пенса в день.

− Двадцать четыре, − сказал Истон, записывая. − Что еще?

− Один шиллинг и семь пенсов зеленщику за картошку и капусту и за керосин.

− Что-нибудь еще?

− Мяснику два шиллинга семь пенсов.

− Но мы давным-давно не видим мяса, − сказал Истон. − Когда это ты успела?

− Три недели назад. Ты помнишь? Я купила баранью ногу.

− Ах, да... − Он и это записал.

− Потом − взносы по рассрочке за мебель и за линолеум − двенадцать шиллингов. От них сегодня пришло письмо. И еще есть письма.

Она вытащила из карманчика платья три письма и протянула ему.

− Все пришли сегодня. Я тебе не показывала, не хотела портить тебе аппетит.

Истон вытащил из конверта первое письмо.

«Муниципалитет Магсборо.

Сборы на муниципальные и местные нужды

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Мистер У. Истон, вынужден вам напомнить, что причитающаяся с вас сумма в счет вышеназванных налогов нами не получена. Прошу своевременно оплатить ее в течение четырнадцати дней, считая с сегодняшнего числа. Довожу до вашего сведения, что после этого сообщения дальнейших просьб или напоминаний не последует. Задолженность будет взыскана в судебном порядке.

По поручению муниципального совета

Джеймс Ли, сборщик налогов 2-го района.

Муниципальный налог 13 шил. 11 пенсов

Специальный налог 10 шил. 2 пенса

1 фунт 4 шил. 1 пенс».

Второе послание поступило из конторы попечителей Фонда помощи бедным. Оно тоже являлось последним предупреждением и было составлено почти в тех же словах, что и предыдущее. Единственная разница заключалась в том, что оно было написано «по поручению попечителей», а не «муниципального совета». Попечители требовали уплаты одного фунта одного шиллинга и пяти с половиной пенсов для оказания помощи бедным на основании закона о бедных в двухнедельный срок, и угрожали судебным иском в случае неуплаты.

Истон отложил его и принялся читать третье письмо:

«Дж. Дидлум и К°.

Полное оборудование квартир.

Кволити-стрит, Магсборо.

Мистер У. Истон, напоминаем Вам, что срок выплаты взносов за три месяца по четыре шиллинга в месяц (всего 12 шиллингов) истек первого числа сего месяца, и мы вынуждены просить Вас оплатить данную сумму с обратной почтой.

По условиям нашего соглашения Вы обязались вносить деньги каждую четвертую субботу. Во избежание неприятностей мы просим Вас в дальнейшем вносить плату точно в указанный день.

Искренне Ваш Дж. Дидлум и К0».

Он несколько раз молча перечитал письма и, чертыхнувшись, швырнул их на стол.

− Сколько мы еще должны за линолеум и мебель? − спросил он.

− Я не знаю точно. Было больше семи фунтов, а рассрочка началась месяцев шесть назад. Мы внесли один фунт сразу, потом сделали еще три или четыре взноса. Если хочешь, я принесу карточку.

− Не надо. Считай, мы заплатили один фунт и двенадцать шиллингов. Выходит, мы должны еще больше шести фунтов.

Он прибавил к списку и эту сумму.

− По-моему, мы вообще зря связались с этим делом, − раздражённо сказал он. − Было бы гораздо лучше купить все сразу за наличные, когда появятся деньги. Но тебе всегда хочется, чтобы все было по-твоему. Накопили этот проклятый долг, который будет теперь висеть годами. А когда мы выкупим это паршивое барахло, оно уже и виду никакого иметь не будет.

Женщина промолчала. Она наклонилась над колыбелью: укутывая малыша, который разбросал все пеленки, она тихо плакала.

Последние месяцы, точней, с тех пор, как родился ребенок, Рут постоянно недоедала. Если Истон не работал, они во всем отказывали себе и покупали только самое необходимое. А когда он работал, они экономили на необходимом, чтобы расплатиться с долгами, причем на самого Истона, хотя он этого и не знал, приходилась большая часть расходов. Рут еще с вечера укладывала в его обеденную корзинку все лучшее, что было в доме. Если же он не работал, подавая ему еду, Рут нередко его обманывала, утверждая, что уже поела, когда его не было дома. И все это время малыш отбирал у нее все силы, и работы по дому было множество.

Склонившись к колыбели, она почувствовала, что силы ее на исходе. Рут украдкой плакала, чтобы не видел муж.

Наконец, не поворачивая головы, она сказала:

− Ты отлично знаешь, что тебе так же хочется иметь все это, как и мне. Если бы мы не взяли линолеум, в доме гулял бы ветер из-за щелей в полу и мы бы без конца болели. Даже сейчас в холодные дни линолеум шевелится от ветра.

− Говоря по правде, я не знаю, что и делать, − сказал Истон, глядя то на перечень долгов, то на три суровых письма. − Я отдаю тебе все до последнего фартинга и никогда ни во что не вмешиваюсь, − на мой взгляд заниматься домом − это женское дело. Но мне кажется, ты не умеешь вести хозяйство.

При этих словах женщина горько расплакалась, уронив голову в сиденье стула возле колыбели.

Истон опешил.

− Что случилось?

Потом он посмотрел на худенькие вздрагивающие плечи жены, и ему стало стыдно. Он опустился рядом с ней на колени, обнял ее и попросил прощения, повторяя, что вовсе не хотел ее обидеть.

− Я вечно считаю каждый грош, − плакала Рут. − Я ничего на себя не трачу, ты, наверное, просто не понимаешь, как это трудно. Я готова отказать себе в самом необходимом, но мне очень больно, когда ты так говоришь. Получается, это я во всем виновата. Ты никогда со мной не разговаривал так раньше... до того... ох, как я устала, как я устала. Лечь бы, заснуть и не просыпаться никогда.

Она сидела на корточках, положив руки на сиденье стула. Отвернувшись от него, она плакала горькими слезами.

− Прости меня, − сказал Истон. − Ему стало неловко. − Я взвалил на тебя слишком много забот, ты, конечно, не в силах с ними справиться. Теперь я буду тебе помогать, ну, не сердись же, прости меня. Я очень виноват. Я знаю, ты стараешься.

Она позволила ему себя обнять, склонила голову на его плечо, а он целовал ее и гладил ее руки, уверяя ее, что лучше жить с нею в бедности, чем с любой другой в богатстве.

Ребенок, который все это время крутился и вертелся в колыбели, начал громко плакать. Мать взяла его на руки, прижала к себе и принялась ходить по комнате, укачивая малыша. Но ребенок продолжал кричать. Она села, чтобы покормить его грудью. Он не хотел есть, вырывался из рук и отталкивал мать, потом на несколько минут затих и начал вяло, нерешительно сосать. Потом снова стал кричать, вырываться и извиваться.

Родители смотрели на него, не зная, чем помочь. Что с ним? Должно быть, это зубки.

Они укачивали, успокаивали его, и вдруг ребенок срыгнул прямо на одежду непереваренную пищу: вперемешку со свернувшимся молоком кусочки бекона, яйца, хлеба, картошки.

Освободив свой желудок от этой неподходящей для него пищи, несчастное дитя принялось снова кричать. Мальчик побледнел, его губы стали бескровными, веки покраснели, из глаз полились слезы.

Истон расхаживал по комнате, укачивая его на руках, пока Рут замывала одежду и доставала новые пеленки. Они оба думали, что желудок у ребенка расстроился из-за зубов. Вот прорежутся они, и все будет в порядке.

Уложив ребенка, Истон, по-прежнему убежденный в глубине души, что при разумном и рачительном ведении хозяйства их дела можно было бы поправить, сказал:

− Нужно составить список всего, что надо купить завтра, и всех завтрашних трат. Перед тем, как потратить деньги, непременно надо все продумать. Тогда ты купишь только то, что нужно. Итак, первое: двухнедельная плата за дом − двенадцать шиллингов.

Он взял чистый лист бумаги и записал эту сумму.

− За что еще надо платить завтра?

− Ну, ты же знаешь, я обещала булочнику и бакалейщику, что начну им выплачивать долг, как только ты найдешь работу, и если я не сдержу слово, то в другой раз они ничего нам не дадут в кредит, так что запиши-ка лучше по два шиллинга каждому.

− Готово, − сказал Истон.

− Два шиллинга семь пенсов мяснику. Мы не можем ему не платить. Мне стыдно проходить мимо его лавки, ведь когда я брала мясо, я обещала заплатить на следующей неделе, а прошло уже целых три.

− Записал. Что еще?

− Сто фунтов угля: один шиллинг шесть пенсов.

− Дальше.

− Взнос за мебель и линолеум − двенадцать шиллингов.

− Есть.

− Мы должны молочнику за четыре недели. Надо заплатить хотя бы за одну. Это один шиллинг два пенса.

− Дальше.

− Один шиллинг зеленщику.

− Еще что?

− Нужно купить какого-никакого мяса, мы не ели мяса уже три недели. Запиши шиллинг шесть пенсов.

− Записываю.

− Один шиллинг девять пенсов за хлеб, это одна буханка в день.

− Но я уже записывал за хлеб два шиллинга.

− Да, милый, знаю, но то было в счет долга. Ты и бакалейщику и молочнику столько же записал.

− Ну, валяй, выкладывай, что там еще, я уже устал писать, − сердито сказал Истон.

− На бакалею надо оставить не меньше трех шиллингов.

Истон внимательно взглянул на свой список. Он был уверен, что этот пункт уже записан, но, убедившись, что ошибся, ничего не сказал и молча добавил и его тоже.

− Есть, записано. Что там еще?

− Молоко. Один шиллинг два пенса.

− Дальше?

− Овощи, восемь пенсов.

− Так.

− Керосин и дрова, шесть пенсов.

Финансист вновь углубился в изучение списка. Опять ему показалось, что это уже было. Но и этой записи он не нашел и добавил к колонке цифр шесть пенсов.

− Теперь, твои ботинки. Ты не можешь носить это старье в такую погоду, а починить их уже невозможно. Помнишь, в прошлый раз сапожник сказал, что чинить их бесполезно.

− Да, я уже думал, что надо бы завтра купить новые. Сегодня вечером носки совсем промокли. А если дождь пойдет с утра, как я выйду из дому, то мне придется весь день работать с мокрыми ногами, и я слягу.

− В лавке подержанных вещей на Хай-стрит я видела сегодня днем вполне хорошие ботинки твоего размера всего за два шиллинга.

Истон подумал. Он не мог представить себе, как это он наденет ношеные ботинки. Может, тот, кто прежде их носил, больной. Но потом он вспомнил, что его собственные буквально разваливаются на ходу, и понял, что делать нечего.

− Если ты уверена, что они мне впору, их бы надо взять.

Итак, еще два шиллинга добавлены к списку.

− Еще что-нибудь?

− Сколько у нас получилось? − спросила Рут.

Истон подвел черту. Кончив подсчеты, он долго молча, в полном оцепенении смотрел на цифры.

− Господи Иисусе! − вздохнул он наконец.

− Ну, сколько там?

− Сорок четыре шиллинга десять пенсов.

− Так и знала, что нам не хватит, − устало сказала Рут. − Но если ты считаешь, что я такая плохая хозяйка, может быть, ты мне объяснишь, что в этом списке лишнее?

− Если бы не долги, нам бы хватило, − упрямо сказал Истон.

− Когда ты без работы, нам приходится брать в долг, не сидеть же голодными.

Истон не ответил.

− А как быть с налогами? − спросила Рут.

− Не знаю. Заложить мы ничего не можем, только мое черное пальто и жилет. За них что-нибудь дадут.

− Налоги надо заплатить, − сказала Рут, − иначе тебя посадят в тюрьму на месяц. Прошлой зимой так посадили мужа миссис Ньюмен.

− Ладно, возьми пальто и жилет и отнеси завтра в ломбард. Посмотрим, что за них дадут.

− Хорошо. Есть еще коричневое шелковое платье, знаешь, то, которое я надевала на свадьбу. За него я тоже могу что-то получить, боюсь, что пальто и жилета окажется мало. Жаль мне расставаться с этим платьем, к тому же я его почти и не носила, но мы ведь можем его выкупить, правда?

− Конечно, − ответил Истон.

Некоторое время они молчали. Истон разглядывал список долгов и письма. Рут так и не знала, по-прежнему ли он считает, что она плохо ведет хозяйство. А ведь она делает все, что в ее силах. Наконец она грустно произнесла, стараясь говорить ровным тоном, хотя в горле у нее будто комок застрял:

− Как же нам быть завтра? Ты сам все будешь покупать или я пойду в лавку, как раньше? Ну скажи же что-нибудь, что ты молчишь?

− Не знаю, ми лая, − ответил Истон безучастно. − Делай все так, как считаешь нужным.

− О, я все сделаю как следует, родной, вот увидишь, − ответила Рут, которая полагала, что ей оказана великая честь − позволено по-прежнему голодать и ходить в обносках.

Малыш, который поначалу спокойно сидел на коленях у матери, как зачарованный глядя в огонь, − сейчас, когда его желудок освободился от яиц, бекона и картофеля, зубки почему-то стали меньше его беспокоить, − задремал. Истон подумал, что ребенку не следует засыпать на пустой желудок − вдруг среди ночи проснется от голода. Поэтому он его растормошил, смешал немного хлеба и сыра с теплым молоком и, взяв у Рут ребенка, стал заставлять его есть. Но как только малыш понял его намерение, он громко закричал, плотно сжал губки и начинал быстро вертеть головой из стороны в сторону, едва ложка к ним приближалась. Он поднял такой страшный шум, что Истон в конце концов сдался. Он стал носить его по комнате, укачивая, и ребенок, наплакавшись, вскоре уснул. Опустив малыша в колыбельку, Рут уложила в обеденную корзинку завтрак для Истона. Это заняло немного времени, у нее был только хлеб и масло, а если говорить точнее − маргарин.

Затем она вылила из чайника в маленькую кастрюльку остатки чая и поставила ее на печь неподалеку от огня, отрезала еще два куска хлеба и, намазав на них весь оставшийся маргарин, положила на тарелку и накрыла блюдцем, чтобы не зачерствели за ночь. Рядом с тарелкой она поставила чистую чашку с блюдцем, сахар и молоко.

Утром Истон разожжет огонь и подогреет себе чай в кастрюльке, чтобы перед уходом выпить чашку. Если Рут уже не спит, а у него есть время, он обычно приносит ей чашку чаю в постель.

Но вот приготовления закончены, остается только положить возле камина немного угля и щепок, чтобы не терять время утром.

Ребенок все еще спал, и Рут не хотелось его будить, хотя надо было перепеленать его на ночь. Истон сидел у огня и курил. Закончив все хлопоты, Рут присела к столу с шитьем.

− Если ты не возражаешь, хорошо бы сдать кому-нибудь вторую комнату наверху, − сказала она. − Наша соседка сдала комнату без мебели пожилым супругам за два шиллинга в неделю. Хорошо бы найти таких же жильцов. Зачем нам пустая комната?

− А жильцы эти постоянно будут здесь крутиться − стирать, готовить, то да се, − возразил Истон. − От них больше беспокойства, чем денег.

− Можно попробовать обставить эту комнату. Миссис Красс, что живет через дорогу, пустила в одну комнату двух жильцов. Они платят ей каждый по двенадцать шиллингов за стол, ночлег и стирку. Каждую неделю она получает фунт четыре шиллинга. Если бы мы сделали то же самое, мы бы избавились от долгов.

− Пустые разговоры! Ты никогда не управишься с такой работой, даже если бы у нас и было все что нужно.

− Работы я не боюсь, − ответила Рут. − Что же касается обстановки и прочего − у нас полно постельного белья, и мы можем в нашей комнате обойтись без умывальника, так что останется купить только подержанную кровать и матрац. Это дешево стоит.

− Там должен быть еще и комод, − с сомнением произнес Истон.

− Не обязательно. В комнате есть буфет, жильцу можно будет выделить ящик.

− Ладно. Если ты считаешь, что справишься с этой работой, я не возражаю. Неприятно только, когда все время на глазах посторонние люди. Но я думаю, нам остается или сделать так, как ты советуешь, или вообще отказаться от дома и снять где-нибудь две комнаты. Это хуже, чем иметь жильца.

− Пойдем посмотрим комнату, − добавил он, вставая, и снял со стены лампу.

Они поднялись на два пролета лестницы, прежде чем добрались до верхней площадки. Там было две двери. Одна вела в их спальню, вторая − в пустую комнату. Двери находились друг против друга. Обои во второй комнате были кое-где порваны и засалены.

− На шкафу почти целый рулон таких же обоев, − сказала Рут. − Ты легко можешь заклеить все эти дырки. Мы повесим на стены несколько картинок, поставим возле окна наш умывальник, здесь − стул, а кровать − за дверью у стены. Окно маленькое, так что занавеску мне сделать не трудно. Я уверена, что почти без всяких трат эту комнату можно обставить довольно уютно.

Истон достал рулон обоев. Тот же рисунок, что и на стенах. Обои на стенах, конечно, сильно выцвели, так что заплаты будут бросаться в глаза, но это не важно. Они вернулись на кухню.

− Как ты думаешь, кому бы ее сдать? − спросила Рут.

Истон в раздумье курил.

− Понятия не имею, − сказал он наконец. − Но я скажу ребятам на работе, может, они кого-нибудь знают.

− А я попрошу миссис Красс, чтобы она сказала своим жильцам, может быть, кто-нибудь из их приятелей захочет жить поблизости.

Так они и порешили, и поскольку огонь в камине почти догорел и было уже поздно, они решили, что на сегодня хватит. Ребенок спал. Истон поднял его вместе с колыбелькой и понес по узкой лестнице наверх в спальню. Впереди шла Рут с лампой и вещами ребенка. Чтобы матери ночью было легче дотянуться до малыша, вплотную к кровати с той стороны, где она спала, были приставлены два стула, на которые ставили колыбельку.

− Мы забыли часы, − вдруг вспомнил Истон. Он уже начал раздеваться и разулся.

− Я за ними сбегаю, − сказала Рут.

− Нет, я сам принесу, − сказал Истон, надевая домашние туфли.

− Нет, нет, ложись спать. Я еще не раздевалась, я схожу, − Рут уже спускалась вниз по лестнице.

− Не знаю, стоило ли за ними ходить, − сказала она, возвратившись с часами. − Они останавливаются по нескольку раз в сутки.

− Ну, надеюсь ночью не остановятся, − сказал Истон. − Еще этого мне не хватало, не знать утром, который час. По-моему, нам надо купить новые часы.

Ночью он несколько раз просыпался и чиркал спичкой, чтобы взглянуть, не пора ли вставать. В половине третьего часы еще шли, и он снова уснул. Когда он в следующий раз проснулся, часы не тикали. Пойди тут разберись, который час. За окном темень, но это ничего не значит, теперь и в шесть часов темно. Сон как рукой сняло: пора вставать. Опаздывать нельзя, уволят.

Он встал, оделся. Рут спала. Он тихо спустился вниз, зажег огонь и согрел себе чаю. Потом снова бесшумно поднялся наверх. Рут все еще спала, и он решил ее не беспокоить. Вернувшись на кухню, он налил себе чашку чаю, надел ботинки, пальто и шляпу и, взяв корзиночку с обедом, вышел из дому.

Дождь не прекращался, было очень холодно и темно. На улице ни души. Он шел, дрожал от холода и думал: который же все-таки теперь час. Истон вспомнил о часах над входом в ювелирный магазин. Но когда он дошел до магазина, оказалось, что часы висят так высоко, что на циферблате не видно цифр. Несколько минут он простоял на месте, тщетно стараясь разглядеть, который час. Внезапно ему в глаза ударил свет фонарика.

− Вы что-то рано поднялись, − услышал он чей-то голос. Истон не видел говорившего, свет его ослепил.

− Который час? − спросил Истон. − Я должен быть на работе в семь, а мои часы ночью остановились.

− Где вы работаете?

− В «Пещере» на Элмор-Роуд. Знаете, за старым шлагбаумом.

− Что вы там делаете и кем вы работаете? − настаивал констебль.

Истон объяснил.

− Так, − сказал констебль, − довольно странно, что вы бродите по улицам в такое время. Отсюда до Элмор-Роуд всего минут сорок пять ходу. Вы сказали, что должны быть на работе в семь, а сейчас без четверти четыре. Вы где живете? Как ваша фамилия?

Истон назвал свою фамилию и адрес и опять рассказал о часах, остановившихся среди ночи.

− А кто вас знает, правду вы говорите или нет, − прервал его полицейский. − Надо бы отвести вас в участок. Одно мне ясно: что вы околачиваетесь в темноте возле этого магазина. Что у вас там в корзинке?

− Только мой завтрак. − Истон раскрыл корзинку.

− Похоже, вы говорите правду, − сказал, помолчав, полисмен. − Но чтобы быть уверенным, я доведу вас до дома. В участок тащить вас я не хочу, но я бы посоветовал вам купить себе исправные часы, иначе рано или поздно у вас будут неприятности.

Когда они подошли к дому, Истон отпер дверь. Полицейский что-то записал в своем блокноте и отбыл. Истон с облегчением вздохнул, поднялся наверх, поставил часы и завел их. Затем он снял пальто и лег в постель, не раздеваясь, укрывшись стеганым одеялом. Вскоре он уснул, а когда проснулся, часы все еще тикали.

Было ровно семь часов.

Глава 4

АФИША


Фрэнк Оуэн был сыном квалифицированного плотника, который умер от туберкулеза, когда мальчику едва минуло пять лет. После его смерти мать стала белошвейкой и получала за свою работу жалкие гроши. Когда Фрэнку исполнилось тринадцать лет, он пошел работать учеником к мастеру. Мастер этот был, каких теперь уже почти не сыщешь, − не просто наниматель, а сам первоклассный специалист.

Когда Фрэнк Оуэн стал его учеником, мастер был уже в годах. В свое время у него было в городе большое дело, и он частенько хвастался, что всегда имел хорошие заказы, выполнял работу с удовольствием и ему всегда хорошо платили. Но в последние годы число его клиентов резко сократилось, потому что на смену пришло новое поколение, которому не было никакого дела до высокого мастерства − их интересовало только, чтобы работа была повыгодней и подешевле. Старик обучил подростка профессии маляра, выучил делать орнаменты, красить под дерево и писать вывески. Мальчик, отличавшийся природной одаренностью, в свободное от работы время недурно овладел этим искусством.

Мать Фрэнка умерла, когда ему было двадцать четыре года, а через год он женился на дочери одного из своих товарищей по работе. В то время было некоторое оживление на рынке труда, и, хотя большого спроса на художественную работу не было, все-таки его квалификация помогала ему без всяких хлопот устраиваться на место. Оуэн и его жена были счастливы. У них родился сын, и несколько лет все шло хорошо. Но постепенно положение изменилось. Вообще-то менялось все незаметно, медленно, но неуклонно ползло к худшему.

Даже летом он не всегда мог найти работу, зимой же это было почти невозможно. Наконец, примерно за год до того дня, с которого мы начали это повествование, он был вынужден оставить дома жену с ребенком и попытать счастья в Лондоне. Когда он устроится, сказал он, он их вызовет.

Напрасные надежды. Оуэн обнаружил, что в Лондоне с работой еще хуже, чем в его родном Магсборо. Куда бы он ни обращался, везде его встречало объявление: «Работы нет». Он целыми днями бродил по городу, заложил и продал всю свою одежду, кроме той, что оставалась на нем. За полгода, проведенных в Лондоне, он часто голодал, перебиваясь случайной работой на небольшие сроки.

В конце концов он сдался. Лишения, которые он вынес, постоянное нервное напряжение, загрязненный воздух − все это вместе взятое его сломило. Начали проявляться симптомы болезни, которая унесла в могилу его отца, и, уступая бесконечным просьбам жены, он вернулся в родной город. Но вернулся уже не он, а его тень.

Это было полгода тому назад, и с тех пор он работал в фирме «Раштон и К°». Временами, когда не было заказов, он «отдыхал», пока не подворачивалось новое дело.

Возвратившись из Лондона, Оуэн постепенно осознал безнадежность своего положения. Он чувствовал, что болезнь, которой он страдает, все сильнее подтачивает его силы. Врач велел ему «усиленно питаться» и прописал дорогие лекарства, на которые у Оуэна не было денег.

Потом − жена. Хрупкая от природы, она нуждалась во многом, что он не мог ей обеспечить. И мальчик − какое будущее его ждет? Не раз, угрюмо раздумывая о своей жизни и перспективах, Оуэн говорил себе: им лучше всего умереть.

Он устал от своих страданий, устал смотреть, как страдает жена, и со страхом думал о том, что ожидает сына.

Вот что занимало мысли Оуэна, когда он шел домой в тот день, когда уволили старика Линдена. У него не было причин надеяться, что существующее положение в ближайшем будущем изменится.

Тысячи таких, как он, влачат жалкое существование на грани голода, и для многих из них жизнь − это лишь непрекращающаяся борьба с нищетой. И все-таки никто из этих людей не желает утруждать себя вопросами − почему так получается.

И кто бы ни пытался им объяснить все это, он только даром время теряет − люди не хотят этого знать.

Средство спасения было так просто, а зло так велико и так очевидно, что единственное возможное объяснение того, что оно так долго существует, было следующим: совершенно не умеют думать его товарищи-рабочие! Если бы эти люди способны были шевелить мозгами, они давным-давно бы уничтожили эту дурацкую систему. И никому бы не пришлось им растолковывать, что она порочна.

Право, даже богатые не могут быть уверены, что не погибнут в будущем от нужды. В каждом работном доме можно найти людей, которые в свое время занимали хорошее положение и лишились его по своей оплошности.

Как бы ты ни преуспел, ты не можешь быть уверенным, что твои дети не останутся без куска хлеба. Тысячи людей живут в нужде, получают нищенскую плату, а ведь их родители были богатыми людьми.

Оуэн быстро шел, погруженный в эти мысли, и почти не чувствовал, что промок до нитки. Он был без пальто; пальто пришлось заложить в Лондоне, и он до сих пор не мог его выкупить. Башмаки его протекали, ноги промокли от дождя и слякоти.

Он уже подходил к дому. На углу улицы, где он жил, стоял газетный киоск, на доске возле двери висела вырезка из газеты:

«Страшная семейная трагедия.

Три убийства и самоубийство».

Он зашел купить газету. Он был здесь постоянным покупателем, и, когда вошел, хозяин магазина поздоровался с ним, назвав мистером Оуэном.

− Ужасная погода, − заметил хозяин, вручая Оуэну газету. − Строительным рабочим сейчас особенно тяжело, верно?

− Да, − ответил Оуэн, − сейчас много народу без дела, но, к счастью, я работаю по внутренней отделке.

− Значит, вы счастливчик, − сказал его собеседник. − Знаете, как только немного исправится погода, для вашего брата и тут найдется дело. Будут подновлять все выходящие на улицу дома в нашем квартале. Это ведь большая работа?

− Да, − ответил Оуэн. − Кто взял подряд?

− Гонки и Слоггит. Вы, наверное, знаете их контору в Уиндли.

− Да, я знаю эту фирму, − хмуро ответил Оуэн. Раза два он работал у них.

− Тут сегодня был подрядчик, − продолжал хозяин магазина. − Он сказал, что они собираются начинать в понедельник утром, если будет хорошая погода.

− Думаю, они смогут это сделать, − сказал Оуэн, − сейчас много людей без работы.

Еще раз пожелав хозяину доброго вечера, Оуэн продолжил путь домой.

На полдороге он в нерешительности остановился: в связи с только что услышанными новостями он вспомнил о Джеке Линдене.

Как только станет известно, что начинаются ремонтные работы, все, конечно, бросятся туда, а подрядчик возьмет тех, кто придет первым. Если бы он сегодня повидался с Джеком, старик мог бы получить работу.

Оуэн заколебался: он промок, а дом Линдена далеко − еще двадцать минут топать. И все же ему хотелось сообщить об этом Линдену, ведь старик, даже приди он первым, имеет меньше шансов, чем более молодой рабочий. Оуэн подумал, что, если идти очень быстро, меньше риска простудиться. В мокрой одежде опасно стоять на месте, но пока ты двигаешься − все в порядке.

Он повернул назад и пошел к Линдену. Он был всего в двух шагах от собственного дома, но решил не заходить туда; жена ни за что не выпустит его снова на улицу.

Он торопливо шел по улице и вдруг заметил на крыльце пустующего дома какой-то небольшой темный предмет. Он остановился, чтобы получше его рассмотреть, и обнаружил, что это маленький черный котенок. Крошечное создание подошло к нему, начало тереться о его ноги, жалобно мяукать и заглядывать в лицо. Оуэн наклонился и поднял котенка. Когда его рука прикоснулась к худенькому тельцу, он вздрогнул. Шерсть котенка промокла, и можно было пересчитать все бугорки на его позвоночнике. Когда он его погладил, бедный котенок принялся отчаянно мяукать.

Оуэн решил взять его домой для своего мальчика, поднял, сунул себе под пиджак, и маленький найденыш сразу замурлыкал.

Это происшествие направило его мысли в новое русло. Если действительно существует всеблагой бог − в это верят множество людей или считают, что верят, − как могло случиться, что это беспомощное создание, сотворенное богом, обречено на муки? Оно никому не причиняло вреда и невиновно, что родилось на свет. Может быть, всевышний не знает о страданиях тех, кого сотворил? Если так, то он не всезнающ. Или господу известны их беды, но он не в силах им помочь? Тогда он не всемогущ. Может быть, господь может, но не хочет сделать жизнь своих творений счастливой? Тогда он не добр. Нет, немыслимо верить в существование единого, вездесущего господа бога. Никто в это и не верит, во всяком случае, никто из тех, кто из каких-то там своих соображений прикидывается учениками и последователями Христа. Есть антихристы, которые ходят и поют псалмы, служат длинные молебны и восклицают: «О, господи, господи», но они никогда не следуют его заветам, их жизнь проходит в постоянных преднамеренных нарушениях его заповедей и учения. Нет надобности призывать в свидетели науку или ссылаться на видимые несоответствия, нелогичность, абсурдность и противоречия на страницах Библии, для того чтобы доказать, что в христианской религии нет истины. Достаточно посмотреть, как ведут себя служители церкви.

Глава 5

ЧАСЫ


Джек Линден жил в маленьком домике в Уиндли. Он занимал этот дом с тех пор, как женился, а это произошло более тридцати лет назад. У него было любимое дело − дом и сад. Джек постоянно был занят: красил, белил, оклеивал стены обоями и т. д. и т. п. В результате, хотя сам по себе дом их был никудышный, Джек умудрялся содержать его в отличном порядке: в доме было безукоризненно опрятно и уютно.

Деятельность трудолюбивого старика Линдена привела к тому, что, видя, как хорошо выглядит дом, хозяин дважды повышал арендную плату. Когда Линден занял дом, он платил шесть шиллингов в неделю. Через пять лет эта сумма возросла до семи, а еще через пять лет она увеличилась до восьми.

За тридцать лет он заплатил в общей сложности около шестисот фунтов арендной платы, то есть более чем в два раза выше номинальной стоимости дома. Но Джек не жаловался... Наоборот, он был вполне доволен. Он частенько повторял, что мистер Светер хороший хозяин, так как несколько раз, когда Джек оставался без работы, агент Светера разрешал Линдену отсрочку платежей. Старик Джек частенько говаривал, что на месте Светера многие другие хозяева давно распродали бы его мебель и вышвырнули бы его на улицу.

Как уже известно читателю, семейство Линдена состояло из его жены, снохи и двух внуков. Это были вдова и дети его младшего сына, резервиста, который погиб в южноафриканскую войну. Молодой человек был штукатуром и перед самой войной работал на фирму «Раштон и К°».

Когда Оуэн постучал в парадную дверь, семья только что закончила чаепитие. Дверь открыла молодая женщина.

− Мистер Линден дома?

− Да. Кто его спрашивает?

− Моя фамилия Оуэн.

Старик Джек, однако, уже услышал голос Оуэна и вышел в прихожую, недоумевая, зачем он пришел.

− Я шел сейчас домой и узнал, что Гонки и Слоггит собираются начать с понедельника большие ремонтные работы, вот я и подумал, что надо зайти и рассказать тебе об этом.

− Начинают ремонт? − спросил Линден. − Схожу утром разузнаю что и как. Боюсь только, шансов у меня маловато: у них много постоянных рабочих, которые сидят сейчас без дела. Но все равно я с ними поговорю.

− Знаешь, это ведь большой ремонт. Будут обновлять дома в квартале от Керк-стрит до Лорд-стрит. Им наверняка потребуются дополнительные рабочие руки.

− М-да, это дело серьезное, − сказал старик Линден. − Очень тебе благодарен за эту новость. Заходи, что под дождем стоять? Ты, наверно, совсем промок.

− Спасибо, не могу, − ответил Оуэн. − Побегу домой, переоденусь.

− Но выпить чашку чаю можно за одну минуту, − настаивал Линден. − Надолго я тебя не задержу.

Оуэн вошел. Старик закрыл дверь и повел его на кухню. По одну сторону камина сидела в кресле с вязаньем в руках седая худенькая старушка − жена Линдена. Линден уселся в такое же кресло по другую сторону камина. Двое внучат − мальчик и девочка − семи и восьми лет сидели за столом.

В углу комнаты возле шкафа стояла ножная швейная машина, часть стола была завалена шитьем: незаконченными дамскими блузками. Еще одно благодеяние мистера Светера: он предоставлял работу снохе Линдена. Работы было немного, потому что она могла шить лишь в свободное время. Тем не менее она часто повторяла: и мелочь − деньги.

Пол был покрыт линолеумом, на стенах висели картины в рамках, на высокой полке стояло несколько начищенных до блеска металлических банок и медных кастрюль. В комнате было очень тепло и уютно, как бывает лишь в домах, где люди прожили много лет.

Молодая женщина уже наливала чай.

Старая миссис Линден прежде никогда не видела Оуэна, хотя и слыхала о нем. Она была чрезвычайно религиозна и принадлежала к англиканской церкви. Миссис Линден с любопытством взглянула на атеиста. Тот снял шляпу, и она с удивлением увидела, что лицо у него приятное. Но тут ей пришло на ум, что сатана нередко принимает облик ангела. Внешность обманчива. Миссис Линден была недовольна, что Джон пригласил его войти, и надеялась, что это посещение не повлечет за собой никаких бед. И тут, бросив еще один взгляд на Оуэна, старушка ужаснулась: из-за борта его пиджака выглядывала крошечная черная головка с двумя блестящими зелеными глазами. В этот миг котенок, разглядев на столе чашки и блюдца, с неистовым мяуканьем вырвался из своего прибежища. Оставив несколько глубоких царапин на руках Оуэна, он прыгнул на пол.

Затем котенок взобрался на стол по скатерти и, ошалев от голода, заметался между тарелками.

Дети завизжали от восторга. Бабушку обуял суеверный ужас. Линден и его сноха с недоумением уставились на нежданного гостя.

Прежде чем котенок успел что-нибудь перевернуть, Оуэн снял его со стола, невзирая на отчаянное сопротивление.

− Я подобрал его на улице, когда шел сюда, − объяснил Оуэн. − Он такой голодный.

− Бедненький. Я дам ему поесть, − воскликнула сноха Линдена.

Она положила на блюдце немного хлеба, налила молока, и котенок с такой жадностью набросился на еду, что чуть не опрокинул блюдце, к великому удовольствию детей, которые следили за ним сияющими глазами.

Только после этого молодая женщина поставила перед Оуэном чашку чаю. Линден настоял, чтобы он сел к столу, и они заговорили о Хантере.

− Знаешь, с этими дверьми мне пришлось-таки порозиться, чтобы они имели мало-мальски приличный вид. Но он разорался, что я, мол, слишком много на них времени трачу, и не в том дело, что я курил во время работы. Ему прекрасно известно, сколько времени требуется на такую работу. Настоящая причина совсем не в том: он считает, что я слишком много получаю. В наше время никто не заинтересован в хорошем качестве. Поэтому хозяев, как правило, вполне устраивают ребята вроде Сокинза. Хантер выгнал меня, потому что я получаю по высшей ставке, и, вот увидишь, такая же участь ждет не меня одного.

− К сожалению, это так, − согласился Оуэн. − Вы говорили с Раштоном, когда пришли за расчетом?

− Да, − ответил Линден. − Я спешил изо всех сил, но Хантер был там раньше меня − обогнал на велосипеде и, уж будьте спокойны, наплел про меня небылиц. Так вот, когда я стал рассказывать мистеру Раштону все как было, он и слушать меня не хотел. Заявил, что ему неудобно встревать между мистером Хантером и рабочими.

− А, оба хороши, − покачивая головой, произнесла старуха. − Помяните мое слово, не видать им добра. Господь их покарает.

В этом Оуэн не был уверен. Большинство преуспевающих людей, из тех, кого он знал, были такими же мерзавцами, как те два типа, о которых шла речь. Но не разводить же дискуссию с этой бедной старухой.

− Когда Том уходил на войну, − с горечью сказала молодая женщина, − мистер Раштон пожал ему руку и обещал, что даст ему работу, когда он вернется. А теперь, когда бедного Тома не стало и они знают, что о детях и обо мне некому, кроме отца, позаботиться, они вот как поступают.

При упоминании покойного сына старая миссис Линден загрустила, но тем не менее не забыла о присутствии атеиста и поспешила сделать внушение снохе.

− Как это о нас некому заботиться, Мэри, − сказала она. − Мы все же не из тех, кто живет на свете без бога и без надежды. Господь наш пастырь. Он не забывает вдов и сирот.

В этом Оуэн тоже сомневался. По его наблюдениям, в последнее время на улицах становилось все больше беспризорных детей, вспомнил он также и о собственном безрадостном детстве.

Наступило неловкое молчание. Оуэну не хотелось продолжать этот разговор: он боялся сказать что-нибудь такое, что расстроит или обидит старушку. Кроме того, ему не терпелось поскорее попасть домой: он продрог в своей мокрой одежде. Отставив пустую чашку, он сказал:

− Ну, мне пора идти. Дома будут волноваться.

Котенок покончил с хлебом и молоком и теперь усердно мыл мордочку лапкой. Это приводило в неописуемый восторг детей, сидевших возле него на полу. Котенок был очень смешной: весь черный, маленький, но с большой головой. Оуэну он напоминал головастика.

− Вы любите котят? − спросил он у детей.

− Да, − ответил мальчик. − Вы не подарите его нам, мистер?

− Ну, пожалуйста, мистер, − воскликнула девочка. − Я буду ухаживать за ним.

− И я, − сказал мальчик.

− Но разве у вас нет своей кошки? − спросил Оуэн.

− Есть. Она уже большая.

− Если у вас уже есть одна кошка и я дам вам еще котенка, у вас будет две кошки, а у меня ни одной. Вам не кажется, что это несправедливо?

− Ну, тогда возьмите себе кошку, а нам дайте котенка, − сказал мальчик, немного подумав.

− А зачем вам котенок?

− Он будет играть, а наша кошка играть не хочет, она уже старая.

− Может быть, вы грубо обращаетесь с ней? − допытывался Оуэн.

− Нет, вовсе нет, просто она старая.

− Знаете, кошки как и люди, − рассудительно сказала девочка. − Когда они становятся взрослыми, у них становится очень много забот.

Интересно, долго ли будешь ты жить без забот, подумал Оуэн. Глядя на этих двух сирот, он вспомнил о своем ребенке и о тяжком, тернистом пути, который предстоит пройти всем троим, если смерть их не избавит от этого.

− Можно, мы возьмем его, мистер? − не унимался мальчик.

Оуэну хотелось выполнить просьбу детей, но этот котенок очень понравился ему самому. Он почувствовал облегчение, когда бабушка заявила:

− Хватит нам кошек: одна уже есть. Вполне достаточно.

Все-таки неизвестно, не воплотился ли сатана в это головастое создание. Так это или не так, но она не желала видеть в своем доме ни Оуэна, ни чего бы то ни было связанного с ним. Она хотела, чтобы он поскорей ушел и унес своего приятеля, или кем он там ему приходится. Его присутствие добром не кончится. Разве не сказано в Библии: предать анафеме того, кто не любит господа нашего Иисуса Христа? Она и сама толком не знала, что означает слово «анафема», но не сомневалась, что это что-то очень скверное. Какой ужас − этот безбожник, который, как она слыхала, не верит в существование преисподней и отрицает, что Библия − это слово господне, находится в их доме, сидит на их стуле, держит в руках одну из их чашек и разговаривает с их детьми.

Дети с тоской смотрели, как Оуэн прячет котенка под пиджак.

Линден тоже встал проводить его до входной двери, и тут взгляд Оуэна случайно упал на часы, стоящие на небольшом столике в укромном уголке за камином. Он воскликнул:

− Какие интересные часы!

− Да, неплохая штуковина. − В голосе старика Джека прозвучала гордость. − Их сделал бедняга Том. Футляр, а не механизм, конечно.

Внимание Оуэна привлек именно футляр часов. Они стояли на высоте двух футов от пола. Часы изображали вырезанный из дерева индийский храм с куполом и башенками. Настоящее произведение искусства, на которое мастер потратил много часов кропотливого труда.

− Да, − промолвила старушка сдавленным, дрожащим голосом. Она бросила на Оуэна жалобный взгляд. − Несколько месяцев Том работал над ними, и никто и не догадывался, для кого он их делает. А потом наступил день моего рождения. Я проснулась утром, и первое, что увидела, были часы − они стояли на стуле у постели, и открытка: «Дорогой маме в день рождения от любящего сына Тома с пожеланием долгих лет и счастья». Но самому ему никаких долгих лет уже не оставалось, ровно через пять месяцев его отправили в Африку, а там он пробыл только месяц с небольшим и умер. Пятнадцатого числа следующего месяца исполнится пять лет со дня его смерти.

Оуэн, сожалевший в душе, что, сам того не желая, вызвал эти горестные воспоминания, старался придумать, что бы сказать, но пробормотал только, что восхищен этой работой.

Он пожелал миссис Линден доброго вечера, и старуха заметила наконец, что вид у него очень изможденный и болезненный: лицо худое и бледное, а глаза светятся каким-то нездоровым блеском.

Быть может, господь в своей всеобъемлющей всепрощающей любви и доброте исправляет заблудшего, собираясь призвать его к себе. В конце концов, нельзя сказать, чтобы он был безнадежно пропащим человеком − сделал такой крюк лишь для того, чтобы сообщить Джону о работе, − это, право, очень благородно с его стороны. Она увидела, что он без пальто, а дождь на улице не утихает, резкие порывы ветра то и дело налетают на дом и сотрясают его до самого основания.

Ее природная доброта и человеческие чувства на какое-то время взяли верх, заглушив религиозный фанатизм.

− Боже мой, вы без пальто! − воскликнула она. − В такой дождь, да вы промокнете, как же можно! − И продолжала, обернувшись к мужу: − Дай ему на время свое старое пальто. Все-таки лучше, чем ничего.

Но Оуэн и слушать не хотел об этом: он всем телом ощущал холод своей насквозь промокшей одежды и подумал, что мокрее она уже не может быть. Линден проводил его до двери, и Оуэн снова пустился в путь под ветром, который выл на улице, как дикий голодный зверь в поисках добычи.

Глава 6

Я НЕ ВИНОВЕН В ПРЕСТУПЛЕНИИ


Оуэн с женой и сыном занимал верхний этаж коттеджа, который прежде целиком сдавали одному семейству, но позже разделили на несколько квартир. Он был расположен на Лорд-стрит, почти в центре города.

В былые времена это был аристократический квартал, но теперь большинство прежних обитателей переехали в западный пригород. Тем не менее Лорд-стрит все еще считалась в высшей степени респектабельным районом, где жили преимущественно незаурядные люди: продавцы больших магазинов, парикмахеры, владельцы пансионов, торговец углем и даже два строительных подрядчика, ушедших на покой.

В доме, где жил Оуэн, было еще четыре квартиры. Квартиру №1 в нижнем этаже занимал клерк из конторы по продаже недвижимости, квартиру № 2, окна которой находились на уровне земли, − семья мистера Трафе, работавшего у Светера администратором. Это был джентльмен с землисто-серым лицом, он носил цилиндр и любил прихвастнуть своим французским происхождением. В квартире № 3 жил страховой агент, а в четвертой обитал коммивояжер фирмы, торгующей в рассрочку.

Лорд-стрит, как и большинство близлежащих улиц, − самый красноречивый ответ тем теоретикам, что любят рассуждать о равенстве. Ее жители инстинктивно разбились на группы: занимающие самое высокое положение составили изолированный круг, куда не пускали тех, кто стоял ниже, сами же тянулись еще выше. Остальные разбивались на обособленные группировки таким же образом, и так все шло и далее по нисходящей. Те, кого не допускали в более высокие сферы, в свою очередь, отказывались от общения с теми, кто стоял ниже их.

Самым изысканным считался кружок, куда входили семьи торговца углем, двух бывших подрядчиков и мистера Трафе. Превосходство этого последнего над окружающими, помимо французского происхождения, подтверждал еще и тот факт, что он не только носил цилиндр, но ежедневно надевал фрак и бледно-лиловые брюки.

Торговец углем и подрядчики тоже носили бледно-лиловые брюки и фраки, но лишь по воскресеньям и по праздникам. Клерк из конторы по продаже недвижимости и страховой агент, хотя и не имели доступа в это высшее общество, тем не менее принадлежали к другому кругу избранных, куда были закрыты двери для лиц, занимающих более скромное общественное положение, таких как парикмахеры и продавцы.

Коммивояжер был единственной персоной, которую встречали одинаково сердечно во всех кружках. Но, невзирая на различия в общественном положении, все сходились в одном: их одинаково оскорбляло, что Оуэн осмелился поселиться в столь респектабельном доме.

Этот простолюдин, этот заурядный рабочий в стоптанных башмаках и забрызганной краской одежде, и в праздники и в будни имевший совершенно затрапезный вид, был позором для всей улицы; да и жена его ненамного лучше, хотя одета всегда опрятно. Ведь доподлинно известно, что миссис Оуэн носит одну и ту же соломенную шляпу с тех пор, как здесь поселилась. Сын этой четы еще куда ни шло, соседи вынуждены были признать, что мальчик всегда хорошо одет. Это вызывало некоторое недоумение, пока не выяснилось наконец, что всю одежду ребенку шьют дома. После этого недоумение уступило место восхищению мастерством миссис Оуэн, восхищению, смешанному с презрением к бедности, порождавшей эти мастерские упражнения.

Негодование соседей возросло, когда стало известно, что Оуэн и его жена атеисты; тут все в один голос заявили: как не стыдно хозяину дома сдавать квартиру таким людям.

Хотя сердца этих примерных христиан полнились отнюдь не милосердием, они не были в состоянии причинить Оуэнам ощутимый вред. Хозяин дома не очень-то считался с их мнением. Кроме денег, его ничто не интересовало: хотя и он являлся ревностным христианином, он без колебаний сдал бы комнату на верхнем этаже самому сатане, при условии, что тот будет исправно платить.

Богобоязненные христиане имели возможность причинять неприятности только ребенку. Вначале, когда он выходил поиграть на улицу, соседские дети, помня материнские наставления, отказывались с ним водиться и дразнили мальчика, называя его нищим. Случалось, он прибегал домой весь в слезах и жаловался матери, что с ним не хотят играть.

Первое время мамаши более обеспеченных детей то и дело выходили из дома к своим чадам − вот оно, высокомерие и превосходство знатных, − и заставляли их прекратить игры с Фрэнки и другими бедно одетыми детьми. Эти дамы были всегда разряжены как напоказ и сплошь увешаны побрякушками. Почти все они строили из себя благородных леди, и, если бы у них хватило сообразительности никогда не раскрывать рта, окружающие, может быть, и сочли бы их таковыми.

Но со временем вмешательство мамаш становилось все реже и реже, ибо они обнаружили, что оградить своих чад от детей бедняков очень трудно: оставшись одни, дети тут же забывали о всех различиях. И поэтому на улице часто можно было видеть абсолютно неподобающее зрелище: десятилетний отпрыск изысканного Трафе тащит экипаж − ящик из-под сахара с двумя старыми колесами от детской коляски. А в экипаже восседает плебей Фрэнки Оуэн, вооруженный кнутом, и парикмахерская дочка в каких-то отрепьях, а девятилетний наследник торговца углем подталкивает эту тележку сзади...

Жена Оуэна и сын дожидались его в столовой.

Комната была площадью в двенадцать футов, с низким и неровным потолком, на котором проступали перекрытия. Потолок и стены Оуэн расписал цветным орнаментом.

В комнате стояло несколько стульев и продолговатый стол под чистой белой скатертью, накрытый к чаю. Угол за камином − примитивным очагом, не прикрытым решеткой, − весь занят книжными полками. Большую часть книг Оуэн приобрел у букинистов.

Были и новые книги, преимущественно дешевые издания в бумажных обложках.

На спинке стула у камина жена повесила старый костюм Оуэна и кое-что из белья, не без оснований полагая, что муж порядком вымокнет, пока доберется до дома...

Женщина сидела, откинувшись на спинку кушетки, стоявшей по другую сторону камина. Она была очень худа, и ее бледное лицо носило следы физических и душевных страданий. Она шила, что в такой позе делать было нелегко. Хотя ей было всего двадцать восемь лет, выглядела она старше.

Перед камином на коврике играл мальчик, очень похожий на мать. Он был тоже очень хрупкого сложения, миловидный, с тонкими чертами. Светлые падающие на плечи кудри довершали сходство. Конечно, Фрэнки не в пример матери и в голову не приходило гордиться своими кудрями, он постоянно просил ее отрезать их.

Мальчик встал, с озабоченным видом подошел к окну и внимательно посмотрел на улицу − вот уже час он то и дело выглядывал в окно.

− Куда же он запропастился? − спросил Фрэнки, возвращаясь к камину.

− Ума не приложу, − ответила мать. − Наверное, сверхурочная работа.

− Знаешь, мама, я в последнее время все думаю, − помолчав, сказал мальчик. − Папа делает большую ошибку: ему не надо ходить на работу. По-моему, если бы он не ходил на работу, мы не были бы такими бедными.

− Почти все, кто работает, более или менее бедны, мой милый. Но если бы наш папа не работал, мы были бы еще беднее, чем сейчас. Нам бы нечего было есть.

− Но папа говорит, что у тех, кто ничего не делает, есть все что угодно.

− Это правда. Большинство людей, которые ничего не делают, имеют всего вдоволь. Но как ты думаешь, откуда они это берут?

− Не знаю, − ответил Фрэнки, в недоумении покачав головой.

− Ведь если папа не захочет идти на работу, или останется без работы, или заболеет и не сможет ничего делать, у нас не будет денег, мы ничего купить не сможем. Как же мы тогда будем жить?

− Я не знаю, − повторил Фрэнки, задумчиво оглядывая комнату. − Стулья наши никто не купит, кровать продать нельзя, твой диван тоже, ты, правда, можешь отнести в ломбард мой бархатный костюмчик.

− Ну, даже если бы кто-нибудь и купил наши вещи, денег, которые мы за них получим, хватит ненадолго. А что мы будем делать потом?

− Наверно, жить без денег, как в тот раз, когда папа уехал в Лондон. Но как же достают деньги те люди, которые никогда не работают? − спросил Фрэнки.

− А по-разному, есть множество способов. Помнишь, когда папа уехал в Лондон, нам нечего было есть и мне пришлось продать кресло?

Фрэнки кивнул.

− Да, − сказал он, − помню. Ты написала записку, я отнес ее в лавку. Потом сюда пришел старик Дидлум и заплатил за кресло. А потом старик Дидлум прислал свой фургон и кресло увезли.

− А ты помнишь, сколько нам за него заплатили?

− Пять шиллингов, − без запинки ответил Фрэнки. Ему были хорошо известны подробности этой сделки, потому что он часто слышал, как родители ее обсуждали.

− А какая цена стояла на кресле, когда через некоторое время мы увидели его в витрине?

− Пятнадцать шиллингов.

− Вот это и есть один из способов получать деньги не работая.

Несколько минут Фрэнки молча перебирал игрушки. Наконец он сказал:

− А другие способы?

− Люди, у которых уже есть деньги, делают так. Они находят людей без денег и говорят: «Идите поработайте на нас». Потом люди с деньгами платят рабочим ровно столько, сколько нужно, чтобы те не умерли с голоду. Когда рабочие закончат свое дело, их отпускают, а так как у них по-прежнему нет денег, они вскоре начинают голодать. Тем временем люди с деньгами забирают все, что сделали рабочие, и продают, выручая намного больше тех денег, что заплатили рабочим. Это еще один способ добывать деньги, не занимаясь полезным трудом.

− Неужели нельзя стать богатым как-нибудь иначе?

− Человек не может разбогатеть, не обманывая других людей.

− А как же тогда наш учитель? Он ведь ничего не делает.

− А тебе не кажется, что это нужная, полезная и очень трудная работа − ежедневно вас учить? Не хотела бы я быть на его месте.

− Да, наверно, от его работы в самом деле есть польза, − задумчиво сказал Фрэнки, − и она, конечно, трудная. Я заметил, что иногда у него очень озабоченный вид, а иногда он страшно сердится, если ребята не слушают на уроках.

Малыш снова подошел к окну, приподнял жалюзи и выглянул на пустынную, омытую дождем улицу.

− А как же наш священник? − спросил мальчик, отойдя от окна.

Хотя Фрэнки не ходил ни в церковь, ни в воскресную школу, дневная школа, где он учился, относилась к церковному приходу, и священник время от времени к ним заглядывал.

− Ну, он один из тех, кто действительно живет, не принося никакой пользы, и среди бездельников − священник хуже всех.

Фрэнки взглянул на мать с недоумением − не потому, что он был высокого мнения о священниках. Внимательно прислушиваясь к разговорам родителей, он, естественно, усвоил, насколько это было доступно его детскому пониманию, их взгляды. Недоумевал же он потому, что в школе их учили глубоко почитать священника.

− Почему, мам? − спросил он.

− А вот поэтому, сынок. Ты же знаешь, все красивые вещи, которые есть у бездельников, созданы руками тех, кто работает, верно?

− Да.

− И знаешь, что те, кто работает, вынуждены питаться самой скверной пищей, носить самую скверную одежду и жить в самых скверных квартирах.

− Да, − подтвердил Фрэнки.

− А иногда им вообще нечего есть, и нечего на себя надеть, и даже жить негде.

− Да, − повторил ребенок.

− Ну так вот, священник уверяет бездельников, что им и не надо работать. На то воля божья, чтобы они себе присваивали все, что создано работающими; из того, что он говорит им, получается, будто бог сотворил бедняков для пользы богачей. А потом он идет к рабочим и говорит им, что бог повелел им трудиться в поте лица своего и отдавать плоды своих трудов тем, кто ничего не делает. Он говорит, что рабочие должны быть благодарны господу богу и бездельникам за то, что им дают скудную пищу, лохмотья и стоптанные башмаки. Они не смеют роптать, что им так плохо живется на этом свете. Им, мол, надо подождать, пока они умрут, и тогда господь вознаградит их: впустит в то место, которое именуется раем.

Фрэнки засмеялся.

− А что будет с бездельниками? − спросил он.

− Священник говорит, что если они уверуют во все, что он им внушает, и дадут ему часть денег, которые они получают, господь бог и их вознесет на небо.

− А разве это справедливо, мам? − с возмущением спросил Фрэнки.

− Несправедливо. Но ты ведь знаешь: все, что он говорит, − неправда и не может быть правдой.

− Почему, мам?

− О, причин достаточно. Прежде всего, священник сам ничему этому не верит, он только притворяется. Например, он делает вид, будто верит Библии. Но если почитать Библию, то узнаешь совсем другое: Иисус сказал, что бог − наш отец, а мы его дети, что все люди на земле − братья. Но священник объясняет, что, хотя бог и говорит «братья», он на самом деле должен был сказать «господа и слуги». И дальше: Иисус сказал, что его последователи не должны думать о завтрашнем дне, копить деньги, они должны бескорыстно помогать нуждающимся. Иисус говорил своим последователям, что они не должны думать о собственных нуждах, что бог даст им все необходимое, если только они будут выполнять его заветы. Но священник заявляет, что и это ерунда. А еще Иисус говорил, что если кто-нибудь причинит зло его последователям, те не должны отвечать на это зло. Надо прощать причиняющих зло и молить бога, чтобы и он простил их. Но священник говорит, что это тоже ерунда. Он говорит, что мир не сможет существовать, если все мы будем поступать, как учил Иисус. Священник говорит, что тех, кто нас оскорбил, надо сажать в тюрьму, а если они чужестранцы − брать в руки оружие и убивать, сжигать их жилища. Как видишь, священник не верует на самом деле и не делает того, чему учил Иисус, он только притворяется.

− Но зачем он притворяется и говорит такие вещи, мам?

− А затем, что сам он хочет жить, ничего не делая, мой милый.

− И люди не знают, что он только притворяется?

− Некоторые знают. Большинству бездельников известно, что в словах священника нет правды, но они тоже притворяются, что ему верят, и дают ему деньги, потому что им выгодно, когда он убеждает рабочих, что они должны трудиться, не роптать и не раздумывать о своей жизни.

− Ну, а рабочие? Они этому верят?

− Почти все верят, потому что, когда они были еще маленькими, вот такими, как ты, их матери учили их беспрекословно верить каждому слову священника. Они говорили, что господь создал их для блага бездельников. И в школе их учили тому же, а теперь, когда они выросли, они и в самом деле поверили всему этому, и ходят на работу, и отдают тем, кто не работает, почти все, а себе и своим детям оставляют жалкие крохи. Потому-то дети рабочих так плохо одеты и часто голодают. А у бездельников и их детей одежды больше, чем им нужно, и еды у них больше, чем им бывает нужно. У некоторых так много одежды, что они просто не в состоянии ее сносить, и так много еды, что они не могут ее съесть. Все это просто зря пропадает.

− Когда я вырасту, − сказал Фрэнки, раскрасневшись, − я буду рабочим. И когда мы сделаем своими руками много всяких вещей, я встану и скажу всем, что надо делать. Если кто-нибудь из бездельников захочет отобрать наши вещи, я им так задам, что они не обрадуются.

Едва сдерживая возбуждение, мальчик начал собирать игрушки и с ожесточением швырять их в ящик.

− Я им так двину, будут знать, как тырить наши вещи, − воскликнул он, переходя от возбуждения на уличный жаргон. − Мы сперва спокойно подождем. А потом, когда придут бездельники и начнут отбирать наши вещи, мы подойдем к ним и скажем: «Эй, что вы тут делаете? А ну-ка положите все на место, ясно?» А если они сразу не положат все на место, они об этом здорово пожалеют.

Собрав игрушки, Фрэнки поднял ящик и с грохотом поставил его в угол.

− Вот обрадуются рабочие, когда я им расскажу, что надо делать, правда, мам?

− Не знаю, милый. Понимаешь, уже многие пытались все объяснить им, но они и слушать не хотят. Они не видят ничего особенного в том, что должны всю жизнь работать, как каторжные, и что все, сделанное их руками, забирают те, кто сам ничего не делает. Рабочие считают, что их дети хуже, чем дети богачей, и приучают своих детей к мысли, что когда они подрастут, им предстоит всю жизнь безропотно заниматься тяжким трудом, получая за это скверную пищу, одежду и жилье.

− Как им только не стыдно, этим рабочим, что они такие, правда, мам?

− Что ж, наверно, им должно быть стыдно, но не забывай, что их так научили. Вначале им об этом твердили их родители, потом школьные учителя, а потом, когда они стали ходить в церковь, священник и учитель воскресной школы. Так что не нужно удивляться, что теперь они верят, будто господь бог и в самом деле сотворил их и детей их для того, чтобы они работали на бездельников.

− Но разве они сами ничего не понимают? Разве же это справедливо, когда люди, которые ничего не делают, забирают себе все самое лучшее, а те, кто делают все, ничего не имеют. Это даже я понимаю, а ведь мне только шесть с половиной лет.

− Ты совсем другое дело, сынок. Мы с папой часто разговариваем с тобой о таких вещах, и ты привык над ними задумываться.

− Да, я знаю, − ответил Фрэнки. − Но даже если бы вы меня не учили, я бы сам все понял, не такой уж я глупый.

− Ты не был бы таким смышленым, если бы мы воспитывали тебя так, как воспитываются большинство рабочих. Их учили, что размышлять над чем-нибудь − плохо, иметь собственное мнение − тоже. А сейчас их детей учат точно так. Помнишь, ты на днях вернулся из школы и рассказал мне, что было на уроке закона божьего?

− О Фоме неверном?

− Да. Как вам сказала учительница, кто был Фома неверный?

− Она сказала, что он был плохой. И еще сказала, что я еще хуже, потому что задаю слишком много глупых вопросов. Она вечно злится, когда я что-нибудь спрашиваю.

− Ну, а почему она назвала Фому неверного плохим?

− Потому что он сомневался в том, что ему говорили.

− Правильно. Ну, а когда ты рассказал об этом папе, что он сказал?

− Папа сказал, что Фома неверный − единственный благоразумный человек из всех апостолов. Конечно, если он вообще существовал, − добавил Фрэнки, немного подумав.

− Но разве папа говорил тебе, что такого человека не было на свете?

− Нет, он сказал лишь, что сам он не верит в то, что этот человек жил на свете. А потом папа сказал, что я должен внимательно слушать все рассказы учительницы о таких вещах, а потом их обдумывать. Надо подождать, пока я стану взрослым и сумею сам во всем разобраться.

− Ну хорошо, тебя так учат. А родители других детей толкуют им, что не надо ни о чем думать, а просто верить каждому слову учительницы. Так что нет ничего удивительного, что эти дети ни о чем не могут думать сами, когда становятся взрослыми, правда?

− Тогда, может быть, мне рассказать им, что нужно делать с бездельниками, как ты считаешь? − удрученно спросил Фрэнки.

− Ш-ш! − сказала мать, подняв палец и прислушиваясь.

− Папа! − крикнул Фрэнки и бросился к двери. Он пробежал по коридору и открыл входную дверь, прежде чем Оуэн поднялся на последнюю площадку.

− Почему ты всегда так быстро поднимаешься? − с упреком спросила жена, когда Оуэн, задыхаясь, вошел в комнату и, отдуваясь, опустился на ближайший стул.

− За-бы-ваешься как-то, − сказал он, слегка отдышавшись. Оуэн откинулся на спинку стула. Вид у него был жалкий. Изможденное, мертвенно-бледное лицо, насквозь промокшая одежда, с которой струйками стекала вода.

Заметив, с какой тревогой мать смотрит на отца, Фрэнки испугался.

− Вот всегда ты так, − захныкал мальчик. − Сколько раз тебе мама повторяет одно и то же? Ты почему не слушаешься?

− Все в порядке, старина, − сказал Оуэн, привлекая к себе ребенка и целуя его кудрявую головку. − Лучше угадай-ка, что я тебе принес. Тсс, оно вот здесь, под пиджаком.

В тишине отчетливо послышалось мурлыканье.

− Котенок! − крикнул мальчик, вытаскивая его из-под отцовского пиджака. − Весь черненький. Наверняка наполовину персидский. Как раз такого я и хотел.

Пока Фрэнки играл с котенком, получившим еще одно блюдце молока с хлебом, Оуэн пошел в спальню переодеться в сухое. Потом он развесил мокрую одежду у огня, там же поставил ботинки и, когда все сели пить чай, объяснил, почему задержался.

− Боюсь, нелегко ему будет снова найти работу, − сказал он о Линдене. − Его даже летом никто не возьмет. Стар стал, слишком стар.

− Плохо теперь придется его внукам, − заметила жена.

− Да, дети пострадают больше всех. Жаль, конечно, Линдена и его жену, но в конце концов они ведь сами виноваты в своих бедах. Всю жизнь работали как волы, а жили в нищете. Трудились на своем веку неустанно, но так и не получили справедливой доли того, что создали. И тем не менее они всю жизнь поддерживают и защищают систему, благодаря которой их грабили; мало того: отвергают и высмеивают любую попытку изменить эту систему. Нельзя жалеть таких людей, они сами виноваты в своих несчастьях.

Уже после чая, бросив взгляд на жену, которая убирала со стола, Оуэн обратил внимание, что вид у нее совсем больной.

− Ты очень скверно выглядишь, Нора, − сказал он, подойдя к жене и обняв ее.

− Да, мне что-то нездоровится, − ответила она устало, склонив голову ему на плечо. − Я какая-то разбитая сегодня и почти весь день лежала. Даже не знаю, как бы я приготовила чай, если бы не Фрэнки.

− Это я накрыл на стол, да, мама? − с гордостью сказал мальчик, − и в комнате убрал.

− Да, милый, ты мне очень помог, − ответила она.

Фрэнки подошел к ней и поцеловал ее руку.

− Тебе нужно сейчас же лечь, − сказал Оуэн. − Я сам уложу спать Фрэнки и сделаю все, что нужно.

− Как же так, мне еще много надо сделать. Нужно просушить твою одежду, приготовить тебе еду на утро, чтобы ты не ушел голодным, и положить в корзинку твой обед.

− Я все сделаю сам.

− Не хочется мне, чтобы ты этим занимался, − сказала Нора. − Ты и без того устал, хотя сейчас я и вправду просто с ног валюсь.

− Ну, а я отлично себя чувствую, − заявил Оуэн, который едва не падал от усталости. − Пойду опущу жалюзи и зажгу другую лампу. Скажи Фрэнки спокойной ночи и отправляйся спать.

− Я скажу «спокойной ночи» позже, мама, − заметил мальчик. − Папа приведет меня к тебе, когда я буду ложиться спать.

Когда немного погодя Оуэн помогал раздеться сыну, тот с восторгом смотрел на котенка. Котенок сидел на коврике перед камином и следил за каждым движением мальчика.

− Папа, как мы его назовем?

− Как хочешь, − рассеянно ответил Оуэн.

− Я знаю одну собаку на нашей улице, − сказал Фрэнки, − ее зовут Майор. Как ты думаешь, подойдет? Или лучше назовем его Сержантом?

Котенок, уловив, что речь идет о нем, громко замурлыкал и зажмурился, всем своим видом показывая, что ему совершенно безразлично, в какой чин он будет произведен. Главное, чтобы продовольственное снабжение было на высоте.

− Даже не знаю, как быть, − продолжал Фрэнки задумчиво, − для собак это хорошие имена, а для котенка, наверно, неподходящие, да, папа?

− Да, наверно, − отозвался Оуэн.

− Почти всех котят зовут или Китти, или Том, но мне хочется дать ему необыкновенное имя.

− Тогда назови его именем какого-нибудь своего знакомого.

− Верно, верно, я его назову именем одной девочки из нашей школы. У нее замечательное имя − Мод! Правда, хорошо, папа?

− Да, − кивнул Оуэн.

− Послушай, папа, − сказал Фрэнки, внезапно осознав весь ужас происходящего: ведь его сейчас уложат в постель. − Ты забыл про сказку. А еще ты обещал поиграть со мной сегодня вечером в поезд.

− Я-то не забыл, я думал, ты не вспомнишь. Я очень устал, сынок, и к тому же уже поздно. Ты обычно спишь в это время. Возьми к себе в постель котенка, а завтра я расскажу тебе сразу две сказки, и мы с тобой поиграем. Завтра суббота, у меня будет много свободного времени.

− Ну ладно, − смирился со своей участью мальчик, − я построю к твоему приходу железнодорожную станцию: нарисую мелом на полу рельсы и расставлю семафоры, так что не придется зря терять время. И еще я поставлю два стула в одном углу комнаты и в другом, а между ними протяну веревки, как телеграфные провода. Хорошо я придумал, да, папа?

− Да, конечно.

− Я тебя выйду встречать, как всегда по субботам. Потом мне надо разменять свой пенс и купить молока для котенка.

Уложив ребенка, Оуэн сел к столу и задумался. Ярко пылал огонь в камине, но в комнате, расположенной под самой крышей, было холодно. Ветер выл с такой силой, что дом трясся и, казалось, мог каждую минуту рухнуть. Зеленый стеклянный резервуар настольной лампы был наполовину заполнен керосином. Оуэн как зачарованный смотрел на лампу. Каждый раз, когда порыв ветра ударял в стену, лампа вздрагивала, и на ее стеклянные стенки набегали крошечные волны. Уставившись на лампу, он размышлял о будущем.

Несколько лет назад будущее представлялось ему вереницей чудесных и волнующих событий, но этой ночью в его мыслях не было места иллюзиям.

Все будет повторяться из года в год. Он по-прежнему будет работать, и они, все трое, будут лишены самого необходимого.

О самом себе он много не думал, потому что знал, что в лучшем случае − или в худшем − протянет лишь несколько лет. Даже имея хорошее питание, одежду, даже если он будет оберегать свое здоровье, он проживет недолго. А когда придет его время, что станет с ними?

Если бы мальчик был более крепким, если бы у него был не такой мягкий характер и побольше честолюбия, пожалуй что, он выбился бы в люди. В современном обществе, чтобы добиться успеха, нужно расталкивать локтями других, нажимать на них, использовать в своих интересах, если не хочешь, чтобы использовали тебя.

В жизни преуспевают жестокие, эгоистичные и бесчувственные, те, кто пользуется чужим горем, торгует прибыльнее других, те, кто всеми правдами и неправдами избавляется от соперников, словом, те, кто превыше всего ставит собственные интересы и абсолютно не считается с другими.

Таков идеал преуспевающего человека. Оуэн понимал, что характер Фрэнки далек от этого идеала.

А Нора, что будет с ней?

Оуэн встал и начал ходить по комнате. Его охватил страх. Он подошел к камину, чтобы перевернуть одежду, которая сушилась у огня, и обнаружил, что его башмаки поставлены к огню слишком близко и подошва на одном из них начала отставать. Он как сумел починил башмак, потом перевернул одежду влажной стороной к огню. Взяв в руки пиджак и обнаружив в кармане газету, он хмыкнул от удовольствия. Вот что рассеет его тяжелые мысли: пусть газета ничему не научит его и не успокоит, но по крайней мере в ней может отыскаться интересная или забавная статейка какого-нибудь самодовольного государственного мужа, который с комичной важностью стоит у руля Великой системы, ему подобными провозглашенной лучшей из всех возможных систем. Но сегодня Оуэну не суждено было прочесть ничего в таком роде. Как только он открыл газету, его внимание привлек броский заголовок на одном из самых видных мест:

«СТРАШНАЯ СЕМЕЙНАЯ ТРАГЕДИЯ.

Убита жена и двое детей.

Убийца покончил с собой».

Это преступление ничем не отличалось от других, происходивших в кварталах бедноты. Человек долго не мог найти работу, его семья перебивалась кое-как, закладывая и продавая одежду, мебель и другие вещи. В конце концов не осталось совсем ничего, и однажды утром соседи заметили, что в доме стоит странная тишина, опущены жалюзи, никто не входит и не выходит. Они заподозрили что-то неладное. Когда полиция взломала двери, в верхней комнате были обнаружены на залитом кровью матрасе лежащие рядом трупы женщины и двух детей. У всех было перерезано горло.

Кроватей в доме не было, другой мебели − тоже, лишь на полу − соломенный матрас, рваная одежда и одеяла, которые служили им постелью.

Тело мужчины нашли на кухне. Он лежал ничком, раскинув руки в луже крови, с перерезанным горлом. В правом кулаке была зажата бритва, которой, очевидно, он и зарезал всех.

В доме совершенно не было еды, а в кухне на гвозде висела окровавленная бумажка, на которой было написано карандашом:

«Я не виновен в этом преступлении. Виновно общество».

Далее в газете говорилось, что этот человек совершил преступление в припадке безумия, вызванного бесконечными страданиями, которые он перенес.

− Безумие! − пробормотал Оуэн. − Безумие! Он был бы сумасшедшим, если бы оставил их в живых.

Гораздо умнее, добрее и человечнее заставить всех их уснуть вечным сном и перестать быть безучастным свидетелем их мучений.

Однако Оуэну показалось странным, что человек этот решил действовать именно таким образом, в то время как существует множество более легких способов расстаться с жизнью. Он с недоумением подумал, почему большинство подобных преступлений совершаются варварскими, жестокими методами. Нет, он лично сделал бы все совсем не так. Надо взять древесного угля, заклеить бумажными полосками все щели на дверях и окнах, закрыть дымоход. Потом сложить уголь посреди комнаты на какой-нибудь подставке и зажечь его. Затем все трое лягут, уснут и не проснутся, это и будет конец всему. Без боли, без крови, без жутких зрелищ.

А еще существует яд. Раздобыть его, конечно, не так-то легко, но под каким-нибудь предлогом можно в разных аптеках покупать небольшие порции настойки опия и набрать достаточное количество. Тут он вспомнил: он где-то читал, что киноварь, краска, которой он пользуется на работе, тоже один из сильнейших ядов; есть и еще какое-то вещество, применяемое в фотографии, достать которое тоже несложно. Разумеется, яд надо выбрать с толком, такой, который не причинит больших мучений. Прежде чем начать его принимать, необходимо заранее выяснить, как он действует. Узнать это не так уж трудно. Оуэн вспомнил, что у него есть книга, где, вероятно, содержатся сведения по этому вопросу. Оуэн подошел к книжной полке и сразу увидел том «Энциклопедии практической медицины». Книга была довольно потрепанная и, видимо, несколько устаревшая, но все-таки из нее наверняка можно кое-что почерпнуть. Он просмотрел оглавление. Там были перечислены разные темы. Очень быстро он нашел то, что искал:

«Классификация ядов по химическим, физиологическим и патологическим свойствам.

Коррозионные яды.

Наркотические яды.

Яды замедленного действия.

Яды последовательного действия.

Яды, накапливаемые в организме».

Отыскав эту главу и прочитав ее, он удивился, как много существует на свете вполне доступных каждому ядовитых веществ, о которых можно сказать с уверенностью: они действуют быстро, наверняка и не причиняют боли. Их даже не нужно покупать: ядовитые растения можно собрать у обочины дороги или в поле.

Чем больше он об этом думал, тем более странным представлялось ему, что столь грубый метод, как бритва, получил такое широкое распространение. Право, почти все другие методы и быстрее, и лучше, чем этот. Отравиться газом и даже повеситься лучше, хотя в их доме вряд ли можно повеситься: нет балок, перекладин, вообще ничего прочного, к чему можно было бы привязать веревку. Пожалуй, можно вбить в стенку большие гвозди или крюки. Кстати, на некоторых дверях есть крючки для одежды, вот они подошли бы. Тут ему пришло в голову, что это даже лучше, чем яд или угарный газ, а Фрэнки можно просто сказать, что он хочет показать ему новую игру.

Можно укрепить на одном из дверных крючков веревку, а все остальное будет сделано под видом игры. Мальчик и не подумает сопротивляться, и через несколько минут все будет кончено.

Он швырнул на пол книгу и зажал уши: ему показалось, что он слышит, как его ребенок в предсмертной агонии колотит руками и ногами о дверь.

Потом руки его вновь бессильно опустились, и тут ему послышался голос Фрэнки:

− Папа! Папа!

Оуэн поспешно открыл дверь.

− Ты звал меня, Фрэнки?

− Да, я уже давно тебя зову.

− Что ты хочешь?

− Хочу, чтоб ты пришел сюда. Я тебе что-то расскажу.

− Ну, что ты мне расскажешь, сынок? Я думал, ты уже давно спишь, − сказал Оуэн, входя в комнату.

− Я тебе вот что хочу сказать. Котенок заснул быстро, а я не могу. Ничего не получается, я уж пробовал считать, все равно ничего не выходит, вот я и подумал: пусть папа со мной посидит. Я немного подержу тебя за руку и тогда, может быть, засну.

Мальчик обвил ручонками шею Оуэна и сжал ее крепко-крепко.

− Ах, папа, я так тебя люблю! − сказал он. − Я так тебя люблю, что могу задушить до смерти.

− Боюсь, так оно и случится, если ты будешь с такой силой меня обнимать.

Мальчик тихо засмеялся, отпуская свою жертву.

− Вот смешно бы было − задушить, чтобы показать, как я тебя люблю. Правда, смешно, пап?

− Да, пожалуй, смешно, − глухо отозвался Оуэн, подоткнув одеяло под спину ребенка. − Но не надо больше разговаривать, сынок. Бери меня за руку и постарайся заснуть.

− Хорошо, − сказал мальчик.

Фрэнки лежал спокойно; сжимая отцовскую руку, он целовал ее время от времени. Вскоре он уснул. Тогда Оуэн тихонько встал, снял с постели котенка, снова поправил одеяло, поцеловал мальчика в лоб и вышел.

Осмотревшись вокруг в поисках удобного для котенка места, он, заметив ящик с игрушками Фрэнки, высыпал игрушки в угол и устроил в ящике постель из тряпок. Потом поставил ящик боком на коврике перед камином и засунул туда котенка. Затем отодвинул на безопасное расстояние стулья, на которых сушилась его одежда, и пошел в спальню. Нора еще не спала.

− Тебе лучше, родная? − спросил он.

− Да. Как только я легла, мне сразу стало легче, но я беспокоюсь о твоей одежде. Что, если она до утра не просохнет? Ты не можешь выйти на работу после завтрака? Один только раз.

− Не могу. Если я опоздаю, Хантер наверняка меня уволит. Он сейчас с радостью ухватится за этот предлог, чтобы избавиться еще от одного рабочего, получающего плату по высшей ставке.

− Но если утром будет лить такой же дождь, ты насквозь промокнешь.

− Не беспокойся, дорогая, я могу надеть еще один пиджак.

− И заверни в бумагу запасные ботинки, тогда ты сможешь там переобуться.

− Верно, − согласился Оуэн. − А потом, − добавил он, − даже если я немного и промокну, у нас всегда горит огонь, ты же знаешь.

− Ну, я надеюсь, к утру дождь поутихнет, − сказала Нора. − Какая кошмарная ночь! Я все время боюсь, что дом разнесет от ветра.

Нора уснула, а Оуэн еще долго прислушивался к завыванию ветра и шуму дождя, тяжело барабанившего по крыше...

Глава 7

УНИЧТОЖЕНИЕ МАШИН


Скорей бы суббота! − воскликнул Филпот утром в понедельник, как только пробило семь часов и все приготовились приступить к работе. Было еще совсем темно, каморка слабо освещалась неверным светом двух зажженных Крассом свечей, которые он поставил на каминной полке, чтобы все могли разглядеть нужные им кисти и краски.

− Да, словно неделя никак не кончится, − заметил Харлоу, вешая на гвоздь пальто и надевая блузу и фартук. − У меня уже эта работа сидит в печенках.

− Господи, хоть бы поскорее перерыв, − проворчал более кроткий Истон.

Как ни странно, ни один из них не гордился своей работой: они не чувствовали к ней любви. И даже понятия не имели о том возвышенном идеале работы ради работы, о котором так любят говорить бездельники. Уже утром рабочим хотелось, чтобы поскорее наступил завтрак. Когда после перерыва они возобновляли работу, им хотелось, чтобы была суббота.

Так они и жили, день за днем, год за годом. Они хотели, чтобы время шло быстрее, − не отдавая себе в этом отчета, они хотели поскорее пройти свой жизненный путь и умереть.

Наверно, это может показаться очень странным идеалистам, которые верят в «работу ради работы». Ничего не делая сами, они поглощают, впитывают, смакуют то, что создается руками тех, кому не дано получать справедливую долю результатов своего труда.

Красс разлил краски в несколько жестянок.

− Харлоу, − сказал он, − ты и Сокинз будете красить спальни наверху. Вот этой краской. Разыщите там пару свечей. Стены покрывайте одним слоем, так что крась как следует и присматривай за Сокинзом, чтобы он там черт-те чего не наляпал. Ты сделаешь окна и двери, а он пусть стенные шкафы и плинтуса красит.

− Ну и дела, − сказал Харлоу, обращаясь ко всем присутствующим. − Очень нам нужно учить работать этого молокососа, чтобы потом из-за него нас поперли с работы. Ведь ему платят меньше положенного, а это выгодно фирме.

− Ну, здесь я ничем не могу помочь, − буркнул Красс. − Сам знаешь, как это делается. Хантер прислал его сюда маляром, значит, я должен поставить его на эту работу. Ничего другого я поручить ему не могу.

Дальнейшие разговоры на эту тему были прерваны приходом Сокинза, опоздавшего почти на четверть часа.

− Ах, вы все-таки пришли, − ехидно сказал Красс. − А мы думали, у вас выходной.

Сокинз пробормотал какие-то слова о том, что проспал, и, быстро надев фартук, отправился с Харлоу наверх.

− Значит, так, − сказал Красс Филпоту. − Вы с Ньюменом начинайте со второго этажа. Вот вам краска и две свечи. Работайте в разных комнатах, а то Хантер будет недоволен. Ты иди в переднюю, а Ньюмен пусть красит заднюю комнату. Захватите с собой шпаклевки: красить будете в два слоя, и лучше сразу же как следует заделать дыры.

− В два слоя! − воскликнул Филпот. − На что они будут походить эти комнаты, если их красить только в два слоя такой светлой краской.

− Сказано тебе: окрашивать будем только два раза, − ответил Красс раздраженно. − Так распорядился Хантер. Так что делай, как тебе говорят, да побыстрей.

Красс не считал нужным сообщать Филпоту, что в накладной, которая лежала у него в кармане, на вышеупомянутые комнаты выписано четырехкратное покрытие.

Затем Красс повернулся к Оуэну.

− Теперь гостиная, − сказал он. − Пока не знаю, что они собираются с ней делать. По-моему, они и сами еще не решили. Ясно одно, тут нужна классная работа, потому что в контракте записано: оштукатурить и побелить. Словом, вам с Истоном лучше всего взять это на себя.

Слайм руками разминал шпаклевку.

− Я, наверное, буду заканчивать ту комнату, которую начал в субботу? − спросил он.

− Ладно, − сказал Красс. − Краски тебе хватит?

− Да, − ответил Слайм.

Проходя через кухню к месту работы, Слайм поздоровался с Бертом. Мальчик поджигал щепки, чтобы вскипятить воду для чая к завтраку.

− Поджарь мне на завтрак рыбу, − сказал он.

− Хорошо, − ответил Берт, − положите ее вон туда на стол, где рыба Филпота и моя.

Слайм вынул из корзинки свою рыбину, но когда он положил ее рядом с другими, то обнаружил, что она больше всех. Дело серьезное. Попробуй угадай где чья рыба, когда их поджарят. Вместо его собственной, большой, ему может достаться маленькая. Он вытащил карманный нож и отрезал хвост большой рыбине.

− Слушай, − сказал он Берту. − Я своей отрезал хвост, чтоб ты ее не спутал с другими.

Было уже двадцать минут восьмого, все работали. Красс вымыл руки, потом пошел на кухню и соорудил скамью: вытащил из кухонного стола два ящика, поставил их на пол, а сверху положил доску. Он сел у огня, который уже ярко пылал под ведром с водой, зажег трубку и закурил. Мальчик вошел в каморку и принялся мыть грязные чашки и кружки.

Берт был тощий и для своих пятнадцати лет малорослый: четыре фута девять дюймов. Волосы у него были светло-каштановые, глаза карие. Одежда переливалась множеством оттенков из-за многочисленных пятен краски − следствие неумелого обращения с кистью, ведь он работал всего лишь год. Некоторые называли его «ходячей малярной лавкой», прозвище, которое Берт воспринимал без обиды.

Мальчик был сиротой. Его отец в течение многих лет был грузчиком на железной дороге, где работал по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Результат обычный: семья жила в беспросветной нужде. Берт, единственный ребенок в семье, не отличался крепким здоровьем, но уже в раннем детстве проявил способности к рисованию. После смерти отца мать не противилась его желанию стать маляром. Она считала, что это приятная и легкая работа и что толковый маляр, каким несомненно станет ее сын, всегда сможет прилично заработать. Она решила устроить его к Раштону, в одну из лучших в городе фирм. Вначале мистер Раштон запросил десять фунтов вознаграждения. Мальчика взяли на пять лет, в первый год − без жалованья, во второй − два шиллинга в неделю, и в остальные годы к этой сумме ежегодно будет прибавляться по шиллингу. Позже, в знак особой милости − вот уж воистину филантропия, − Раштон согласился взять за учение не десять фунтов, а пять.

Эта сумма была собрана путем жесточайшей экономии в течение многих лет, но бедняжка охотно с ней рассталась в надежде, что ее мальчик станет квалифицированным рабочим. Так Берт был принят на пять лет учеником в фирму «Раштон и К0».

Первые месяцы его жизнь протекала в малярке. Это было нечто среднее между подвалом и конюшней. Там, среди ядовитых красителей и различных строительных материалов, маленький мастеровой почти все время работал в одиночестве − мыл запачканные краской малярные ведра, которые рабочие приносили после работы, иногда по указанию мистера Хантера или кого-нибудь из десятников приготовлял краски.

Время от времени он относил рабочим тяжеленные ведра и банки с краской, свинцовыми белилами или известкой. Ему приходилось останавливаться через каждые десять шагов, чтобы передохнуть.

Часто можно было видеть, как его худенькая, совсем еще детская фигурка мужественно продвигается вперед, качаясь из стороны в сторону и согнувшись в три погибели под тяжестью стремянки или тяжелой доски.

Он наловчился тащить сразу несколько вещей: одни он держал в руках, другие связывал веревкой и перекидывал через плечо. Бывало, правда, и так, что набирал он больше, чем мог поднять. Тогда он складывал весь груз в тележку и толкал ее перед собой.

Почти всю первую зиму мальчик провел в сырой, зловонной малярке с каменным полом, где не было даже печки, чтобы хоть немного обогреть помещение.

Но ему все было нипочем. Он работал охотно и весело. А потом наконец настал срок, и исполнилась мальчишеская мечта − его отправили работать вместе со взрослыми! Берт не изменился, как и прежде, всегда старался быть полезным и нужным тем, с кем работал.

Изо всех сил он стремился научиться своему делу, и, так как был толковым пареньком, это ему вполне удавалось.

Вскоре он стал любимцем Оуэна, к которому относился с огромным уважением, так как заметил: Оуэну всегда доверяли самую сложную и ответственную работу. Берт с мальчишеской непосредственностью напрашивался к Оуэну в подручные. И Оуэн при каждом удобном случае брал мальчика с собой.

Насколько Берт обожал Оуэна, настолько он не переваривал Красса, любившего подшучивать над ним. «Научись сначала красить, а потом уже мечтай о серьезной работе», − то и дело говорил тот.

В то утро, закончив мытье чашек и кружек, Берт принес их на кухню.

− Ну, − процедил сквозь зубы Красс, − чай заварил?

− Да.

− А теперь не прочь поработать?

− Да, − повторил мальчик.

− Что ж, бери ведро, старую кисть, швабру и ступай в каморку, смой старую побелку на потолке и на стенах.

− Хорошо, − сказал Берт. Уже в дверях он оглянулся и сказал: − Я должен поджарить к завтраку три рыбины.

− Ладно, − сказал Красс. − Я их поджарю.

Берт достал кисть и ведро, налил немного воды из крана, взял стремянку и короткую доску, один конец которой он положил на нижнюю полку, а другой-на стремянку, и приступил к работе, как велел ему Красс.

В каморке было холодно, сыро и мрачно. Слабый свет свечи делал комнату еще непригляднее. Берта начала бить дрожь: ему хотелось бы надеть пиджак, но при такой работе об этом не могло быть и речи. Он поставил ведро на одну из полок, стал на доску, окунул щетку в воду и несколько раз провел по потолку. Потом принялся скрести это место шваброй.

У него было еще мало сноровки, и, когда он смывал известку с потолка, вода стекала вниз по щетке, а затем по руке под закатанный рукав рубашки. Он как следует очистил потолок, потом промыл его щеткой. Затем он опустил щетку в ведро и немного размял онемевшие пальцы. Заглянул на кухню. Красс все так же сидел у огня, курил и поджаривал одну из рыбин, наколов ее на заостренную палочку. Берту хотелось, чтобы Красс ушел наверх или еще куда-нибудь, а самому присесть к огню и отогреться.

«Я бы и сам поджарил эту рыбу, − пробормотал Берт, с неприязнью глядя в приоткрытую дверь на Красса. − Чем не удовольствие сидеть у огня и жарить рыбу в такое холодное утро».

Он переставил ведро с водой и снова принялся за работу.

Немного времени спустя Красс, все еще сидевший у огня, услыхал звук приближающихся шагов. Он моментально вскочил и, сунув трубку в карман фартука, поспешно вошел в каморку. Он решил, что это Хантер, который имел обыкновение появляться в самое неподходящее время, но это был всего лишь Истон.

− У меня есть кусок копченой грудинки, пусть паренек его тоже поджарит, − сказал он Крассу, когда тот вернулся.

− Если хочешь, можешь сделать это сам, − любезно предложил Красс, взглянув на часы. Уже без десяти восемь.

Истон работал у «Раштона и К°» около двух недель. Несколько раз под разными предлогами он угостил Красса выпивкой, в результате чего был у этого джентльмена на хорошем счету.

− Ну, как там у вас? − спросил Красс (Истон работал вместе с Оуэном в гостиной). − Надеюсь, не поругался со своим напарником?

− Нет. Он сегодня неразговорчив − все кашляет. А я такой человек, я с кем угодно могу поладить, − ответил Истон.

− Я вообще-то тоже, но он мне надоел, этот кретин. Его послушать, все не так − и религия, и политика, и уж не знаю что.

− Это точно, надоедает, − согласился Истон. − Но я не обращаю на него внимания. Самое милое дело.

− Все мы, конечно, понимаем, времена сейчас неважнецкие, − продолжал Красс, − но если такие, как он, сделают все по-своему, станет еще хуже, черт возьми.

− Я тоже так думаю, − ответил Истон.

− Я приготовил ему хорошую пилюлю, пусть только заведет свою шарманку. Я дам ему вот что, − продолжал Красс, доставая из жилетного кармана газетную вырезку. − Вот почитай, это из «Мракобеса».

Истон взял заметку и прочел ее. «Все правильно», − сказал он, возвращая ее Крассу.

− Да, по-моему, это заткнет ему рот. Ты заметил, на днях, когда речь зашла о бедняках и о тех, кто не имеет работы, этот тип уклонился от прямого ответа, когда я сказал, что во всем виноваты машины? Перевел разговор на другую тему.

− Да, я помню, он на это ничего не сказал, − заметил Истон. Хотя, по правде говоря, он вообще забыл об этом разговоре.

− Я хочу поговорить с ним об этом за завтраком. Почему, собственно, мы должны позволять ему таким вот образом увиливать? У «Крикетистов» иногда по вечерам начинаются такие разговорчики. Есть там один парень, его интересует политика и все такое. Этот парень говорит то же самое, что и я. Подумать страшно, сколько людей выгнали на улицу из-за этих новомодных машин!

− Конечно, − согласился Истон, − это всем известно.

− Ты бы как-нибудь заглянул туда. Там много неплохих ребят.

− Ну, что ж, зайду.

− Ты в какой бар обычно ходишь? − после паузы спросил Красс.

Истон расхохотался.

− По правде говоря, я никуда не хожу в последнее время. Денег нет − «каникулы» замучили...

− Ну, это понятно, − сказал Красс. − Но пока мы здесь работаем, все будет в порядке. Только поостерегись и не опаздывай по утрам. Старик Нимрод помешан на этом.

− Ну, конечно, − ответил Истон. − Я так считаю, работа есть работа, бездельничать не приходится. Вот когда нет работы, это действительно плохо.

− Знаешь, − доверительно продолжал Красс, − между нами говоря, я думаю, этот Оуэн здесь не долго продержится. Нимрод его терпеть не может.

У Истона вертелось на языке, что Нимрод их всех терпеть не может, но он сдержался, а Красс продолжал:

− Нимрод знает, что говорит Оуэн о политике и о религии и о том, как наша фирма недобросовестно выполняет заказы. Сам понимаешь, такие разговоры вести ни к чему, верно ведь?

− Конечно, верно.

− Хантер давно бы уж избавился от него, да не он брал его на работу. Оуэна принимал сам Раштон. Я думаю, Оуэн притащил целую кучу образцов собственного изготовления и показал хозяину.

− Это те, что теперь висят в витрине?

− Ага! − презрительно бросил Красс. − Но на обычной работе от него мало проку. Он, конечно, малость умеет расписывать и украшать, но ведь это требуется не часто, а в простой работе он не лучше Сокинза.

− Я тоже так думаю, − ответил Истон, в душе стыдясь своих слов.

Хотя во время этого разговора Красс начисто забыл о существовании Берта, он инстинктивно понижал голос. Однако мальчик − он прервал работу и грел руки, засунув их в карманы брюк, − расслышал каждое его слово.

− Знаешь, многие не стали бы давать нашей фирме заказы, если бы узнали, что у нас работает такой отпетый безбожник, − не унимался Красс. − Разве можно такого субъекта послать в дом к какой-нибудь благородной леди или джентльмену?

− Да, в самом деле.

− Моя жена, например, уж точно не потерпела бы у себя в доме такого фрукта. Был у нас один жилец, и она узнала, что он атеист или как их там называют, так тут же выставила его ко всем чертям!

− Кстати, − сказал Истон, довольный, что представился удобный случай переменить тему, − ты случайно не знаешь, комната кому-нибудь не нужна? У нас одна лишняя, и жена говорит, ее можно сдать.

Красс немного подумал.

− Точно не скажу, − неуверенно ответил он. − На той неделе Слайм говорил, что собирается съехать с квартиры, где он сейчас живет, но я не знаю, есть у него что-нибудь на примете или нет. Ты спроси у него. А больше никого не знаю.

− Я с ним поговорю, − сказал Истон. − А который час? Кажется, завтракать пора.

− Верно, ровно восемь! − воскликнул Красс, и, вытащив свисток, пронзительно засвистел, извещая рабочих о начале перерыва.

− Видел кто-нибудь старика Линдена, после того как его выгнали? − спросил Харлоу во время завтрака.

− Я видел его в субботу, − сказал Слайм.

− Удалось ему устроиться?

− Не знаю. У меня не было времени с ним разговаривать.

− Нет, он ничего не нашел, − заметил Филпот. − Я тоже видел его вечером в субботу, и он сказал, что до сих пор сидит без работы.

Филпот умолчал о том, что он дал взаймы Линдену шиллинг, не надеясь когда-либо получить его обратно.

− Он не скоро найдет работу, − заметил Истон, − уж слишком стар.

− Вообще-то не стоит винить Скрягу, что уволил Линдена, − сказал после паузы Красс, − больно медленно работает, его только за смертью посылать.

− Интересно, как ты будешь работать в его годы? − заметил Оуэн.

− Может быть, я вообще не буду работать, − хохотнул Красс. − Я собираюсь жить на свои сбережения.

− По-моему, старику Джеку одно осталось − идти в приют для бедных, − сказал Харлоу.

− Да, наверно, этим дело и кончится, − заметил Истон таким тоном, будто это вопрос решенный.

− Не правда ли, блистательный финал? − сказал Оуэн. − Человек всю жизнь работает не покладая рук, а в старости с ним обращаются, как с преступником.

− Не знаю, что ты называешь «обращаться как с преступником», − вмешался Красс. − По-моему, они там чертовски приятно проводят время, пока ты вкалываешь здесь за гроши.

− Ради бога хватит спорить, − крикнул Оуэну Харлоу. − Будет с нас − наслушались на той неделе. Не думаешь же ты, что хозяин станет держать человека, который от старости работать не может.

− Конечно, не станет, − поддержал Красс.

Филпот промолчал.

− Ну, что ты все ворчишь, − продолжал Красс. − Все равно ничего не изменишь. Из-за этих машин, которых становится все больше и больше, не хватает работы на всех.

− Конечно, − согласился Харлоу, − людям, которые раньше делали то, что сейчас выполняют машины, приходится искать себе новое занятие. Некоторые идут в маляры. Вот нас и стало так много, что работы не хватает.

− Да, − воскликнул Красс с чувством. − И я то же самое говорю. Машины − вот причина бедности. Я это говорил и раньше.

− Внедрение новых машин, несомненно, ведет к безработице, − заметил Оуэн, − но сами по себе они не имеют никакого отношения к тому, что нам живется так плохо.

Послышались издевательские смешки.

− А по-моему, имеют, − сказал Харлоу, и большинство согласилось с ним.

− Нет, мне этого не кажется, − возразил Оуэн. − Я считаю, что мы постоянно бедствуем, даже когда у нас есть работа. А уж когда мы остаемся без работы, мы попадаем в крайнюю степень нищеты. − Нищета, − продолжал Оуэн, немного помолчав, − когда не хватает самого необходимого для жизни. А нам всегда не хватает необходимого, или же оно стоит так дорого, что мы не в состоянии его купить. Если вы считаете, что машины, дающие изобилие товаров, и есть причина нехватки этих товаров, то, по-моему, у вас что-то не ладно с головой.

− Ну, конечно, конечно, все мы набитые дураки. Все, кроме тебя, − огрызнулся Красс. − Когда господь бог раздавал мозги, он дал тебе их столько, что другим не досталось.

− Если бы у вас варили мозги, − продолжал Оуэн, − вы бы увидели, что можно работать до одурения и все равно пребывать в крайней нужде. Бедолаги, работающие по шестнадцать − восемнадцать часов в день, − отец, мать и даже их маленькие дети, которые клеют спичечные коробки или шьют блузы или сорочки, − завалены работой по горло, но я им не завидую. Может быть, вы думаете, что если б не было машин и мы все работали по тринадцать-четырнадцать часов в день, мы не были бы нищими? Только ненормальные могут такое говорить! Как же это у вас получается − сегодня вы разглагольствуете о том, что введение пошлин на заграничные товары − это средство против безработицы, а завтра о том, что машины − причина нужды! Введение пошлин ведь не отменяет машин. Верно?

− Пошлины помогут торговле, − парировал Красс.

− В таком случае пошлины-это средство от несуществующей болезни. Если бы вы только постарались в этом разобраться, вы бы убедились, что торговля никогда не шла так хорошо, как сейчас: объем товаров, производимых в стране и экспортируемых за границу, никогда еще не достигал такого высокого уровня. Никогда еще большой бизнес не получал таких громадных прибылей. И в то же время, вы это сами же сейчас признали, благодаря все увеличивающемуся количеству машин число рабочих, занятых на производстве, постоянно уменьшается. Тут я выписал, − продолжал Оуэн, доставая записную книжку, − некоторые цифры из ежегодника «Дейли мейл» за 1907 год.

«Весьма красноречивый факт: с 1895 по 1901 годы количество фабрик в Великобритании и их стоимость значительно увеличились, число же рабочих − мужчин и женщин, занятых на этих фабриках, сократилось. Это, несомненно, происходит благодаря замене ручного труда механизированным!»

Имеет ли тарифная реформа какое-нибудь отношение ко всему этому? Думаете, если мы будем облагать налогами все импортные товары, то хорошие, добрые капиталисты выбросят машины, которым не надо платить заработную плату? Поможет ли нам так называемая «свободная торговля»? Или, может быть, вы полагаете, что ликвидация Палаты лордов или упразднение церкви даст возможность обеспечить работой уволенных? Поскольку вы считаете, что главная причина безработицы − машины, что вы собираетесь делать? Что вы предлагаете?

Никто не отвечал, потому что никто и не мог ничего предложить, Красс же пожалел, что он вообще затеял этот разговор.

− В ближайшем будущем, − продолжал Оуэн, − на смену лошади, должно быть, придут автомобили и электрические трамваи. А раз лошади никому не будут нужны, все они, за исключением небольшого количества, вымрут, так как их перестанут разводить, как в прежние времена. Лошадей нельзя обвинить в том, что они позволяют себя уничтожить. Лошади не настолько умны, чтобы понять, что происходит. Они покорно примирятся с такой печальной участью.

− Как мы уже видим, большую часть работы, прежде выполняемой людьми, теперь выполняют машины. Эти машины принадлежат меньшинству людей: машины работают на них так же, как прежде работали люди. Это меньшинство больше не нуждается в услугах большого количества рабочих и поэтому намерено их уничтожить! Ставшие ненужными человеческие существа должны умереть с голоду! А им еще твердят при этом, что не следует жениться и рожать детей, потому что Священное Меньшинство не нуждается в таком большом количестве рабочих, как прежде!

− Да, и ничего тут не поделаешь, приятель! − воскликнул Красс.

− Почему же не поделаешь?

− Потому что это так! − злобно выкрикнул Красс. − Потому что это невозможно!

− Ты всегда долдонишь, что все плохо, − с горечью сказал Харлоу, − но почему, черт побери, ты не скажешь, что надо сделать, чтобы все было хорошо?

− Мне кажется, вам это просто неинтересно. По-моему, даже если найдется способ изменить положение, вас это только огорчит, и вы сделаете все возможное, чтобы не допустить перемены.

− Он сам ничего не знает толком, − съехидничал Красс. − Его послушать, так введение пошлин ни черта не даст, свободная торговля ни черта не даст и все мы, кроме него, дураки. Но спросите его, что надо делать, − он сразу в кусты.

Крассу не понравилось, как окончился этот спор о машинах, но он утешал себя тем, что еще расквитается со своим противником. Вырезка из «Мракобеса», лежавшая у него в кармане, чего-нибудь да стоила! Когда у тебя есть статейка из газеты, где все написано черным по белому, − это уже козырь, тут просто так не выкрутишься. Если бы тут было что-то не так, такая солидная газета никогда бы этого не напечатала. Тем не менее, поскольку стрелки показывали половину девятого, он решил отложить свое торжество до другого случая. Слишком уж хорошей штуковиной он запасся, чтобы козырять ею второпях.

Глава 8

КЕПКА НА ЛЕСТНИЦЕ


После завтрака, когда они работали вдвоем в гостиной, Истон решил предупредить Оуэна, чтобы тот держался осторожнее, и повторил ему на ухо все, что говорил о нем Красс.

− Ты, конечно, помалкивай об этом, Фрэнк, − сказал он. − Только я подумал, что должен тебе все передать. Можешь мне поверить − Красс тебе не друг.

− Я это и сам давно знаю, приятель, − ответил Оуэн. − Но все равно, спасибо, что все рассказал.

− Этот чертов дурень и мне тоже не друг, да и всем остальным тоже, − продолжал Истон. − Но, конечно, ссориться с ним нельзя, ведь никогда не знаешь, что он там наговорит старику Хантеру.

− Да, об этом надо помнить.

− Нам-то известно, почему он так относится к тебе, − продолжал Истон. − Ему не нравится, что здесь есть человек, который лучше его разбирается в деле, и он боится, как бы этот человек не занял его место.

Оуэн горько усмехнулся.

− Ему нечего меня бояться. Я бы не пошел на его место, даже если бы мне и предложили.

− Но он-то думает иначе, − сказал Истон, − вот он и точит на тебя зуб.

− Я знаю, он отделаться от меня хочет с помощью Хантера, − сказал Оуэн. − Стоит Хантеру здесь появиться,Красс начинает вызывать меня на такие разговоры, которые дали бы тому предлог уволить меня. Ему бы это удалось, но я разгадал его замысел и все время держусь начеку.

Тем временем на кухне Красс вновь обосновался на своем месте у огня и докуривал трубку. Он достал записную книжку и черным карандашом начал делать в ней какие-то записи. Выкурив трубку, он выбил о каминную решетку пепел и спрятал ее в жилетный карман. Затем вырвал лист, на котором писал, встал и прошел в каморку, где Берт все еще продолжал сражаться со старой побелкой.

− Ты скоро кончишь? Я не собираюсь держать тебя тут целый день.

− Немного уже осталось, − ответил мальчик. − Только этот кусок под нижним выступом, и все.

− Ты тут, я вижу, столько грязи развел, черт бы тебя побрал, − зарычал Красс. − Залил весь пол!

Берт виновато посмотрел на пол и покраснел.

− Я все вытру, − сказал он смущенно. − Вот закончу стену и вымою шваброй пол.

Красс взял банку с краской и кисти и, подбросив дров в огонь, стал не спеша красить на кухне оконные рамы. Вскоре вернулся Берт.

− Я все сделал, − сказал он.

− Быстро, нечего сказать. Если не будешь попроворней, у нас дело с тобой не пойдет.

Берт промолчал.

− У меня тут есть для тебя еще одна работенка. Ты, кажется, очень любишь рисовать? − насмешливо продолжал Красс.

− Люблю, − с трудом выдавил из себя мальчик.

− Ладно, − сказал Красс, протягивая ему вырванный из блокнота листок, − вот ступай-ка ты на склад, возьми все, что здесь написано, сложи в тележку и тащи сюда, художник, да поскорее. Только сначала посмотри на список, все ли тебе понятно. А то как бы ты там чего не напутал.

Берт взял листок и не без труда прочитал:

«1 стремянка 8-футовая

1/2 галлона шикотурки

1 видро известки

12 фунтов свенцовых билил

1/2 галлона алифы натуральной льняной

Стольки же-скипидару».

− Все понятно.

− Лучше возьми большую тележку, − сказал Красс, − к концу дня отвезешь на ней обратно жалюзи. Их надо покрасить в мастерской.

− Хорошо.

Когда мальчик ушел, Красс начал обход дома, чтобы посмотреть, как у кого идут дела. Потом вернулся на кухню и снова принялся за работу.

Крассу было тридцать восемь лет. Он был грузен и довольно высок. Его большую, приплюснутую, с плоской макушкой голову украшали черные вьющиеся волосы и черная бородка. Он имел привычку в кругу близких друзей объяснять свою тучность благодушием и мягким характером. За глаза же все приписывали его внешность действию пива, а некоторые заходили настолько далеко, что именовали его «пивная бочка».

В это утро шума от работы было гораздо меньше, чем накануне. Плотников и каменщиков временно направили на другой объект. И в то же время полной тишины тоже не было: нет-нет до Красса доносились голоса переговаривавшихся между собой рабочих, которые кричали иногда что-то друг другу из комнаты в комнату. Снова и снова в доме звенел голос Харлоу − он распевал куплеты опереточных арий или затягивал псалмы. Рабочие то хором ему подпевали, то останавливали улюлюканьем и свистом. Раза два Красс собирался им сказать, чтоб они поменьше галдели: хорошенькое будет дело, если явится Нимрод и их услышит. Только он открыл рот, как шум утих, и он услышал громкий шепот:

− Тс-с-с! Кто-то идет.

В доме наступила тишина.

Красс вынул трубку изо рта, открыл окно и дверь на лестницу, чтобы вышел табачный дым. Потом с шумом передвинул стремянку и возобновил работу, шуруя кистью гораздо расторопней, чем раньше. Очень похоже, что пришел старый Скряга.

Некоторое время он работал в полной тишине. На кухне так никто и не появился. Нежданный гость, должно быть, поднялся наверх. Красс прислушался. Кто бы это мог быть? Ему очень хотелось пойти посмотреть, но в то же время, если это Нимрод, Красс предпочел бы, чтобы тот застал его за работой. Он еще немного подождал и вскоре услыхал наверху голоса, но не мог понять, кому они принадлежат. Он уже собрался было выйти в коридор послушать, когда на лестнице послышались шаги. Красс немедленно начал работать. Шаги протопали по коридору, ведущему на кухню, − неторопливо, грузно. Но все-таки по звуку можно было определить, что у этого человека не рабочая обувь. Вероятно, это был не Скряга.

Когда шаги раздались на кухне, Красс оглянулся и увидел высокую грузную фигуру с толстой физиономией, тяжелым двойным, тщательно выбритым подбородком и щеками, которые цветом напоминали сырой бекон. Очень большой мясистый нос, бледно-голубые близорукие глаза, слегка набрякшие, почти без ресниц, веки. Огромные толстые ноги были обуты в мягкие ботинки из телячьей кожи и темно-коричневые гетры. Длинное пальто с котиковым воротником, широченные брюки, которые, однако, не могли скрыть толщины ног − казалось, ботинки вот-вот лопнут вверху, а брюки расползутся по швам. Человек этот был так огромен, что занял весь дверной проем, он даже слегка наклонил голову в дверях, чтобы не испачкать блестящего шелкового цилиндра.

Одной рукой в перчатке он держал саквояж, другую опустил в карман.

Красс, окинув взглядом эту важную персону, почтительно поднес руку к козырьку кепки.

− Доброе утро, сэр!

− Доброе утро. Наверху мне сказали, что десятник здесь. Это вы?

− Да, сэр.

− Я вижу, работа у вас продвигается.

− Да, сэр, кое-что, как видите, уже сделано, сэр, − произнес Красс так, будто во рту у него была горячая картофелина.

− Вероятно, мистер Раштон еще не пришел?

− Да, сэр, он редко приходит утром, сэр. Он обычно приходит днем, сэр, а вот мистер Хантер, он обязательно будет с минуты на минуту, сэр.

− Мне нужен мистер Раштон: мы договорились встретиться здесь в десять часов, но, − посетитель взглянул на часы, − я пришел немного раньше. Он, наверное, скоро придет, − добавил мистер Светер. − Я пока пройдусь по дому.

− Да, сэр, − откликнулся Красс, подобострастно следуя за Светером.

В надежде получить от джентльмена шиллинг Красс прошел за ним в передний холл и начал объяснять, что уже сделано, но, поскольку мистер Светер отвечал односложно, Красс вскоре пришел к выводу, что в его пояснениях нет нужды, и вернулся на кухню.

Тем временем наверху Филпот зашел в комнату Ньюмена, чтобы обсудить с ним, как бы заставить мистера Светера раскошелиться на небольшую выпивку.

− По-моему, − сказал Филпот, − такой случай упускать нельзя.

− Из него ничего не выжмешь, дружище, − заметил Ньюмен. − Заядлый трезвенник.

− Не имеет значения. Почем он знает, что мы купим пиво? Может быть, на эти деньги мы выпьем чаю, имбирного напитка или лимонного соку.

А мистер Светер тем временем начал весьма нелегкое восхождение по лестнице и вскоре появился в той комнате, где находился Филпот. Тот почтительно приветствовал его.

− Доброе утро, сэр.

− Доброе утро. Значит, вы уже начали здесь красить.

− Да, сэр, начали, − вежливо ответил Филпот.

− А эта дверь еще не высохла? − спросил Светер, с тревогой рассматривая рукав своего пальто.

− Да, сэр, − ответил Филпот и прибавил, многозначительно глядя на великана: − Краска не просохла, сэр, но у тех, кто красил, сухо в глотках.

− Черт побери! − воскликнул Светер, не обратив внимания на вторую половину высказывания Филпота. − Я выпачкал этой проклятой краской рукав.

− О, пустяки, сэр, − воскликнул Филпот, втайне очень довольный. − Я все сделаю. Один момент.

В сумке с инструментами у него была чистая тряпка, и здесь же в комнате стояла банка со скипидаром. Слегка смочив скипидаром тряпку, он осторожно снял пятно с рукава Светера.

− И следа не осталось, сэр, − сказал он, протирая место, где была краска, сухим концом тряпки. − А через часок не будет и запаха скипидара.

− Благодарю, − ответил Светер.

Филпот тоскливо на него посмотрел, но Светер, по-видимому, ничего не понял и стал рассматривать комнату.

− Вы, я вижу, частично заменили здесь плинтус, − заметил он.

− Да, сэр, − сказал Ньюмен, который только что вошел в комнату за скипидаром. − Старый плинтус превратился в труху.

− Чувствую, что я тоже весь пересох, а ты? − спросил Филпот у Ньюмена, который слабо улыбнулся в ответ и искоса взглянул на Светера, но тот, не уловив тайного смысла этой фразы, вышел из комнаты и начал подниматься на следующий этаж, где работали Харлоу и Сокинз.

− Вот кровопийца, − возмутился Филпот. − А я еще возился с его дурацким пятном! И пенса не дал! А за работу-то ведь полагается платить!

− А я что говорил? − ответил Ньюмен.

− Может быть, он просто ничего не понял? − глубокомысленно произнес Филпот. − Во всяком случае, нам следует попытаться еще раз.

Выйдя на лестничную клетку, он негромко позвал:

− Эй, Харлоу!

− Да, − отозвался тот, перегнувшись через перила.

− Как вы там наверху?

− Все в порядке.

− Не сухо работать-то, а? − спросил Филпот, уже погромче, и подмигнул Харлоу.

− Это есть, − ответил Харлоу, усмехаясь.

− По-моему, самое время начинать сбор средств, как ты считаешь?

− Идея неплохая.

− Ну, я оставлю кепку на лестнице, − сказал Филпот, снимая свой головной убор. − Никогда не угадаешь, где повезет. Дела на этом этаже серьезные, сам знаешь. Мой напарник уже чуть не загнулся.

Потом Филпот вернулся в свою комнату и стал ждать, как будут развиваться события. Поскольку Светер не появлялся, он снова вышел на лестничную площадку и окликнул Харлоу.

− Я заметил, что когда человек выпьет, он всегда работает лучше: горы может своротить.

− Пожалуй, что так, − ответил Харлоу. − Я сам частенько это замечал.

Из передней спальни вышел Светер и, не обернувшись, прошел в одну из задних комнат.

− Боюсь, приятель, оттепели не будет, − прошептал Харлоу, и Филпот, печально покачав головой, принялся за работу, но вскоре снова прервал работу и обратился к Харлоу.

− Был такой случай, − сказал он грустно, − один парень умер от жажды. А работа у него была точно такая же, как у нас, и доктор, осмотрев его, сказал, что его могли бы спасти полпинты пива.

− Какая страшная смерть! − заметил Харлоу.

− Страшная − не то слово, приятель. Это обычная смерть.

После этого последнего призыва к человеколюбию Светера они возобновили работу. Что ни говори, они сделали все возможное. Результаты уже от них не зависят. Изложили ему все просто и понятно, добавить нечего. Теперь все зависит только от него.

Но их усилия оказались напрасны. Светер ничего не понимал или не хотел понимать, и когда спускался по лестнице, то совершенно не обратил внимания, что на самом видном месте, на середине лестничной площадки, лежит кепка Филпота.

Глава 9

КОМУ ПЛАТИТЬ?


Светер появился у дверей в тот момент, когда Раштон входил в парадное. Они по-дружески приветствовали друг друга, обменявшись замечаниями о ходе работ, а потом зашли в гостиную, где трудились Оуэн и Истон. Раштон сказал:

− Ну, как с этой комнатой? Вы уже решили, что здесь будет?

− Да, − ответил Светер, − но об этом я скажу потом. А сейчас меня интересует канализационная система. Вы принесли чертеж?

− Да.

− Сколько это будет стоить?

− Минуточку, − ответил Раштон, легким жестом указывая на двух рабочих, находившихся в комнате. Светер понял.

− Вы можете прервать работу на несколько минут, − продолжал Раштон, обращаясь к Оуэну и Истону. − Ступайте займитесь пока чем-нибудь другим.

− Когда они остались вдвоем, Раштон прикрыл дверь и сказал:

− Никогда не следует позволять этим ребятам знать больше, чем им положено.

Светер кивнул.

− Прокладка канализационных и водопроводных труб представляет собой два вида работ, − сказал, Раштон. − Во-первых, трубы, идущие из дома. Эта часть работ целиком выполняется на вашем участке. Когда она будет закончена, придется тянуть трубу от вашей дороги к основной и дальше к городской канализационной системе. Вы понимаете, о чем я говорю?

− Вполне. А сколько это будет все стоить?

− Двадцать пять фунтов за проводку труб от дома и тридцать − за соединительную трубу. Итого пятьдесят пять фунтов.

− Хм! А какова ваша окончательная цена?

− Это и есть окончательная. Я все детально высчитал − материалы и время. Все сходится.

На самом деле Раштон и не думал рассчитывать стоимость работ: у него не было для этого достаточных знаний. Это Хантер начертил планы, подсчитал стоимость и составил смету.

− Недавно я обдумывал это дело, − сказал Светер, не спуская с Раштона хитрых глаз. − Ума не приложу, почему я должен платить за соединительную трубу. За нее должен платить муниципалитет. Как по-вашему?

Раштон засмеялся. А почему бы и нет?

− Я думаю, мы все это устроим, не так ли? − продолжал Светер. − Во всяком случае, работа должна быть выполнена, так что вам лучше бы связаться с ними. Как вы сказали − за все пятьдесят пять фунтов?

− Да.

− Вот и прекрасно. Вы работайте, а там посмотрим, чего можно добиться от муниципалитета.

− Я думаю, с ними нетрудно столковаться, − сказал Раштон с усмешкой. Светер улыбнулся, − он тоже так считал.

У дверей они встретили только что явившегося Хантера. Он очень удивился, так как ничего не знал об этой встрече. Смущенный, растерянный, он поздоровался, словно не зная, как будет воспринято его приветствие. Светер слегка ему кивнул, а Раштон не обратил на Хантера внимания. Нимрод прошмыгнул мимо, как побитый пес, которого пнули ногой.

Светер и Раштон ходили по дому, а за ними на почтительном расстоянии следовал Хантер на случай, если понадобится что-нибудь разъяснить. Его угрюмая физиономия вытянулась больше обычного, когда он заметил, что они собираются удалиться, так и не обратив внимание на его присутствие. Но все же, когда они выходили, Раштон остановился на пороге и позвал:

− Мистер Хантер!

− Да, сэр.

Нимрод подбежал к нему, как пес, наконец замеченный хозяином. Если бы у него был хвост, он бы, наверно, завилял им. Раштон передал ему планы и велел приступать к работе.

После их ухода Хантер начал безмолвный обход дома, обошел комнаты, коридоры, верхние и нижние этажи. Он появился в комнате, где работал Ньюмен, и минут десять молча наблюдал за его работой. Ньюмен красил панель, а тут как раз добрался до места, где было несколько трещин, поэтому он взял нож и начал их шпаклевать. Хантер сверлил его глазами, и Ньюмен нервничал. У него так дрожали руки, что он проделал эту операцию в два раза медленнее, чем полагалось, и Хантер тут же очень грубо ему об этом сказал.

− Ты зачем шпаклюешь мелкие трещины? − рявкнул он. − Замазывай их краской. Мы не станем платить тебе деньги за то, что ты ловишь тут ворон.

Ньюмен ничего не ответил.

Скряга больше ни к кому не смог придраться, потому что все старались изо всех сил. Так он и бродил, как злой дух, вверх и вниз по дому, провожаемый враждебными взглядами рабочих, мысленно посылавших ему проклятия.

Он тихо вошел в гостиную и, с ненавистью понаблюдав за Оуэном и Истоном, вышел, не проронив ни звука.

Скряга часто вел себя так, но сегодня что-то в его поведении обеспокоило Оуэна. Не зная почему, он был настороже. Молчание Хантера казалось более угрожающим, чем слова.

Глава 10

ХОЛМ


Верт пришел на склад, не теряя времени, нагрузил в тележку все, за чем его послали, и двинулся в обратный путь. По городу везти ее еще ничего, так как дорога ровная и гладкая, вымощенная деревянными брусками. Тележка хоть для него и велика и тяжело нагружена, но толкать ее по такой дороге не очень трудно. Единственное, что ему мешало − ограниченный обзор: тележка нагружена доверху, а ростом он совсем невысок. А тут еще, конечно, эта стремянка... Но все же, проявив немалую осторожность, он благополучно проехал по городу, хотя несколько раз чуть не угодил под электрический трамвай и под автомобиль. Кроме того, он едва не сбил с ног старушку, которая несла большой узел с бельем. Время от времени Берт встречал знакомых мальчишек. С некоторыми из них он когда-то учился в школе. Одни тащили тяжелые корзины с провизией, другие − деревянные лотки с кусками мяса.

Но вот, к его большому огорчению, торцовая мостовая закончилась, причем именно там, где начинался подъем. Перед Бертом оказалась длинная, покрытая щебнем дорога, полого ведущая вверх. Берт не раз поднимался по этой дороге со своей тележкой, и опыт научил его, что лобовая атака этого подъема обречена на неудачу. Подниматься следовало зигзагообразно, пересекая улицу справа налево и слева направо. Принцип тот же, что у парусного судна, идущего против ветра переменными галсами. Сделав шагов пятьдесят, он останавливался отдохнуть и отдышаться. Расстояние, которое ему предстояло пройти, он разбивал на участки, ориентируясь на всевозможные вехи, находившиеся у дороги: например, фонарные столбы. Во время каждой остановки он намечал впереди следующую веху: столб или угол дома, и снова двигался в путь, напрягая все силы, чтобы добраться до цели.

Обычно очередная намеченная им веха оказывалась гораздо дальше, чем он предполагал, − намечая ее, Берт переоценивал свои силы. Каждый раз, когда он полностью выдыхался, не добравшись до вехи, он подкатывал тележку к обочине и останавливался, тяжело дыша, крайне огорченный очередной неудачей.

Во время одной из таких остановок до него вдруг дошло, что он очень уж давно отсутствует: следует поторопиться, не то он получит нагоняй, а между тем он не прошел еще и половины подъема!

Выбрав отдаленный фонарный столб, Берт твердо решил добраться до него без остановок.

К тележке была приделана штанга − толкатель с крестообразной рукояткой на конце. Он крепко сжал эту рукоятку обеими руками, уперся в нее грудью и с трудом стал толкать перед собой тележку.

С каждым шагом она становилась все тяжелей и тяжелей. У бедняги страшно болело все тело, особенно ноги, но он из последних сил упорно двигался вперед. Он ведь твердо решил, что не остановится, пока не дойдет до столба.

Вдруг он почувствовал, что рукоятка нажимает ему на грудь очень больно, и опустил ее пониже. Но от этого стало еще больней, и Берт снова поднял ее на уровень груди, решив не сдаваться. Сердце его бешено колотилось, он задыхался.

Тележка становилась все тяжелей и тяжелей. Через некоторое время у мальчика создалось впечатление, что впереди кто-то невидимый толкает тележку вниз. Это показалось ему забавным, и он чуть было не расхохотался. Но судорожное его веселье тут же вытеснил страх. Берт всерьез испугался, что так и не дойдет до столба. Стиснув зубы, он собрал все силы и сделал еще два или три шага. Тележка остановилась. Несколько секунд он отчаянно пытался сдвинуть ее с места, потом внезапно ноги его подкосились, он чуть не упал, а тележка медленно двинулась вниз под горку. Берт едва успел перехватить ее и повернуть к обочине. Тележка стукнулась о край тротуара и остановилась. Он стоял, вцепившись в нее, бледный, потный, дрожащий, вот-вот готовый потерять сознание. Ноги его тряслись так сильно, что он понял: он упадет, если хоть на минуту не присядет.

Берт осторожно, чтобы не расплескать известку из подвешенного на крючке под тележкой ведра, опустил рукоять и, усевшись на край тротуара, в изнеможении прислонился к колесу.

Внизу у дороги стояла церковь с часами на башне. Часы показывали без пяти десять. Берт решил, что встанет ровно в десять.

Пока он отдыхал, ему многое вспомнилось. Сразу же за церковью начиналось поле и пруды, куда он обычно ходил с приятелями удить рыбу. Если бы не тележка, он бы сбегал туда, может, встретил кого из ребят. Он вспомнил, как ему не терпелось бросить школу и начать работать, с какой тоской он вспоминал теперь школьные времена.

Ему вспомнился тот день, когда мать повела его к мистеру Раштону, чтобы отдать в учение. Это было почти год назад. Как он волновался! Руки так дрожали, что он едва мог расписаться. Волнение и тревога не оставляли их обоих весь день. Придя домой, мать долго плакала, прижимала его к груди, целовала и называла бедным сироткой. Она просила, чтобы он был хорошим мальчиком и как следует учился. И Берт тоже тогда заплакал и сказал, что будет стараться. Он гордился, что сдержал свое слово. В самом деле, он уже может не хуже других окрасить черный ход и лестницу тоже. Оуэн научил его многому, а еще он обещал сделать для него трафареты, чтобы Берт мог практиковаться дома по вечерам. Оуэн славный парень. Берт решил рассказать ему все, что Красс говорил Истону. Подумать только, какой паршивец этот Красс, хочет выжить с работы Оуэна! Вот если бы вытурили самого Красса, а Оуэна сделали десятником, в этом был бы несомненный смысл.

Без одной минуты десять.

С тяжелым сердцем Берт смотрел на часы. Все так же нестерпимо ныли ноги. Он не видел, как перемещаются стрелки часов, но тем не менее они продолжали движение. Вот минутная стрелка коснулась цифры, и он заколебался − может быть, отдохнуть еще хоть пять минут? Но он и так уж отсутствует слишком долго. Минутная стрелка встала вертикально − пора двигаться в путь.

Не успел он подняться, как за его спиной раздался грозный голос:

− Долго ты еще будешь здесь прохлаждаться?

Берт с виноватым видом вскочил и предстал перед мистером Раштоном, который смотрел на мальчика, сурово нахмурясь. Рядом с ним возвышалась громадная фигура Светера, лоснящаяся физиономия которого выражала страдание при виде столь вопиющего примера детской порочности.

− Ты как себя ведешь? − не унимался Раштон. − Как ты посмел тут посиживать, когда рабочие ждут материалов?

Красный от волнения и стыда, мальчик не отвечал.

− И ты уже давно так сидишь, − не унимался Раштон. − Я все время наблюдал за тобой, когда шел вниз по дороге.

Берт попытался объяснить, почему ему пришлось остановиться, но со страху у него пересохло в горле и он не мог произнести ни звука.

− Знаешь, мальчик мой, так ты ничего не добьешься в жизни, − заметил Светер, подняв указательный палец и укоризненно качая головой.

− А ну, пошел, живо! − грубо прикрикнул Раштон. − Ну и дела! Я прямо оторопел! Сидит себе тут. Теряет рабочее время!

Он сказал чистую правду. Раштон не просто злился, он был ошарашен наглостью этого мальчишки. Подумать только, один из тех, кому он платит, бездельничает в рабочее время! Нет, в это трудно поверить.

Мальчик поднял рукоять тележки и снова начал толкать ее в гору. Теперь она показалась ему еще тяжелее, но он все же как-то ухитрялся двигаться вверх. Он все время оглядывался на Раштона и Светера, которые вскоре повернули и скрылись из виду. Тогда он снова откатил к обочине тележку, чтобы немного отдышаться. Он больше не мог идти без остановок, даже если бы за ним до сих пор наблюдали. На этот раз он отдыхал не больше полминуты: испугался, что Раштон и Светер подглядывают за ним из-за поворота.

Он отказался от передышек возле фонарей и останавливался примерно на одну минуту через одинаковые промежутки времени. Так ему наконец удалось добраться до вершины холма. У него вырвался вздох облегчения, и он поздравил себя с окончанием пути. Можно считать, он у цели.

Когда Берт подходил к воротам, из дома вышел Хантер, сел на велосипед и уехал. Берт подкатил тележку к передней двери и начал разгрузку. Тут он заметил Филпота, осторожно перегнувшегося через перила, и позвал его:

− Джо, вы не поможете мне поднять ведро с известкой?

− Конечно, охотно, сынок, − ответил Филпот, быстро сбегая вниз.

Когда они несли ведро вверх, Филпот подмигнул Берту и шепнул:

− Ты там не встретил Понтия Пилата?

− Когда я подходил к дому, он укатил на велосипеде.

− Да ну? Отлично! Зла ему я не желаю, − горячо добавил Филпот, − но все же было бы хорошо, если бы он угодил под автомобиль.

С этим пожеланием Берт вполне согласился. Столь же добрые чувства выразили и остальные, как только услыхали, что Скряга убрался.

Было около четырех, когда Берт начал нагружать на свою тележку жалюзи, которые привезли несколько дней назад.

− Интересно, кто будет им все это красить? − спросил Филпот Ньюмена.

− Может, они отсюда снимут парочку рабочих?

− Не думаю. У нас и так не хватает людей. Скорей наймут еще новых. С этими жалюзи чертовски много возни: по-моему, их придется красить в три слоя, а то и в четыре.

− Я тоже так считаю, − согласился Ньюмен и с грустной усмешкой добавил: − Не так уж трудно будет подыскать двух рабочих.

− Ты прав, приятель. Безработных, для которых поработать хоть неделю − большая удача, сейчас хоть пруд пруди.

− Что верно, то верно, − продолжал Ньюмен после паузы-Только наша фирма обычно отдает жалюзи старому Латему, он по этой части мастер. Может, и на этот раз ему достанется вся работа.

− Очень даже может быть, − сказал Филпот. − Тем более, он и возьмет дешевле, чем наши ребята, а для фирмы это главное.

Насколько верны были их предположения, выяснится позже.

Вскоре после ухода Берта стало так темно, что пришлось зажечь свечи, и Филпот заметил, что, хотя он терпеть не может работать при свечах, он все же всегда радуется, когда приходит время зажигать их, ибо это означает, что близится конец рабочего дня.

Без пяти пять, когда они уже складывали свои инструменты, неожиданно появился Нимрод. Он пришел в надежде изловить кого-нибудь, кто закончил работу раньше времени. Благородная затея эта провалилась, и несколько минут он в полном одиночестве простоял в гостиной. Это была просторная, высокая комната с огромными полукруглыми эркерными окнами. Потолок был окаймлен широким карнизом. Сейчас, в полутьме, гостиная казалась еще больше, чем была на самом деле. Немного постояв да поразмыслив, Хантер отправился на кухню, где рабочие уже собирались домой. Когда он вошел, Оуэн снимал куртку и фартук.

Хантер бросил ему со злостью:

− По дороге домой зайдешь в контору.

Оуэну показалось, что у него остановилось сердце. Он сразу вспомнил все придирки Хантера и то, что рассказал ему сегодня утром Истон. Он стоял спокойно, с фартуком в руках, и глядел на десятника.

− А зачем? − проговорил он наконец. − Что случилось?

− Там узнаешь, − ответил Хантер и вышел.

С его уходом наступила зловещая тишина. Никто уже не собирался домой. Все были ошеломлены и смотрели молча друг на друга и на Оуэна. Вышвырнуть вот таким образом человека, когда работа сделана меньше чем наполовину, вышвырнуть без всякой видимой причины, да к тому же в понедельник. Неслыханно. Это возмутило всех. Харлоу и Филпот негодовали больше остальных.

− Если уж на то пошло, − кричал Харлоу, − у них нет никакого права так делать, черт бы их побрал! Увольнять нас можно, только предупредив за час.

− Еще бы! − воскликнул Филпот, вращая выпученными глазами. − Вот тебе мой совет, Фрэнк, запиши в свой наряд, что ты работал до шести часов, и возьми у них все, что тебе причитается.

Да и остальные возмущенно гомонили. Негодовали все, кроме Красса и Слайма. Их и не было на кухне: они складывали свои инструменты в каморке. Вот и вышло так, что они не сказали ни слова и только обменялись многозначительными взглядами.

Но Оуэн уже овладел собой. Он собрал инструменты и положил их вместе с фартуком и рабочей блузой в сумку, думая сегодня же унести домой. Однако поразмыслив немного, решил не делать этого. В конце концов, еще неизвестно, уволят его или нет. Может быть, его просто хотят поставить на другую работу.

Все вместе рабочие спустились с холма, кто по мостовой, кто по тротуару, и в городе каждый пошел уже своей дорогой. Красс, Сокинз, Банди и Филпот отправились выпить к «Крикетистам». Ньюмен шел один. Слайм присоединился к Истону, который обещал в этот вечер показать ему комнату, а Оуэн направился в контору.

Глава 11

ГОЛОВА И РУКИ


Помещение фирмы «Раштон и К0» находилось на одной из главных улиц Магсборо. Дом, в котором размещалась контора фирмы с огромными зеркальными витринами, выходил на две улицы. В торговом зале были выставлены портьеры, багет, лепные украшения для потолка, наборы кистей, банки эмали, лака и тому подобное.

Сама контора помещалась за торговым залом и отделялась от него перегородкой из непрозрачного стекла. Контора имела два входа: один из торгового зала, другой со стороны переулка, возле заднего входа − большое окно и в нижней части этого окна черными буквами на белом фоне − надпись «Раштон и К°».

Оуэн не сразу решился войти, он немного постоял перед окном. Из окна лился яркий свет. Затем Оуэн постучал. Дверь открыл сам Хантер.

Раштон, сидя за своим бюро, курил сигару и читал одно из лежавших перед ним писем. За спиной у него висела большая фотография без рамки: интерьер какого-то здания. В другом конце комнаты за конторкой, вернее, за столом, сидела молодая женщина и записывала что-то в большую бухгалтерскую книгу. Тут же стояла пишущая машинка.

Когда Оуэн вошел, Раштон мельком на него взглянул и продолжал читать.

− Подожди минутку, − сказал Хантер Оуэну. Пошептавшись о чем-то с Раштоном, подрядчик надел шляпу и вышел в торговый зал через дверь в перегородке.

Оуэн ждал, а Раштон все молчал. Интересно, почему ушел Хантер? − думал он. Его так и подмывало открыть дверь и позвать Хантера. Он знал одно: предстоит объяснение. Уволить его безо всякой на то причины им не удастся.

Дочитав письмо, Раштон поднял глаза и, откинувшись на спинку кресла, выпустил облачко дыма. Он заговорил снисходительно-вежливым тоном, словно обращался к ребенку:

− Вы ведь вроде как художник, да?

Оуэн так удивился, что не знал, что сказать.

− Ну, всякие там отделочные работы, − продолжал Раштон, − наподобие тех образцов, что висят у нас здесь, это по вашей части?

Он заметил, что Оуэн смущен, и это ему польстило. Раштон подумал, что этот рабочий в полном замешательстве оттого, что к нему обращается такая важная особа.

Мистеру Раштону было лет тридцать пять. Глаза серые, волосы и усы светлые, лицо бледноватое. Роста он был высокого − около пяти футов десяти дюймов − и несколько неповоротлив. Фигура не то чтобы тучная, но полная. Однако мистер Раштон был в хорошей форме. Он производил впечатление человека ухоженного, холеного. Его серый спортивный костюм из дорогого материала − пиджак с поясом и брюки гольф − был отлично, по фигуре, сшит. Он носил темно-коричневые ботинки и шерстяные гольфы.

Раштон был из тех людей, которые относятся к собственной персоне в высшей степени серьезно. Держался он напыщенно и самодовольно. Все это, если вспомнить, кем он был и какое положение занимал, позабавило бы любого наблюдателя, обладающего чувством юмора.

− Да, − сказал наконец Оуэн. − Я немного знаком с этим видом работ. Хотя, конечно, не сделаю ее так хорошо и быстро, как специалисты.

− Да что вы. По-моему, вы с такой работой отлично справитесь. Надо отделать гостиную в «Пещере». Со мной сегодня говорил мистер Светер. Наверное, когда он был в Париже, он видел какую-то комнату такого рода, и она произвела на него впечатление. Обоев нет. Окрашенные стены и потолок отделаны панелями с орнаментом, расписанными кистью. Вот фотографии. Орнамент вроде бы на японский манер.

И с этими словами он протянул Оуэну фотографии комнаты, стены и потолок которой были расписаны мавританским узором.

− Вначале мистер Светер хотел поручить эту работу лондонской фирме, но передумал − слишком дорого пришлось бы платить. Если вы сумеете выполнить эту работу, я уговорю поручить ее вам. Но только не запрашивайте слишком много, иначе все дело прогорит. Он просто велит оклеить комнату обоями, как все другие.

Это была ложь; Раштон говорил так на случай, если Оуэн попросит за эту работу добавочную плату. В действительности же Светер собирался непременно отделать эту комнату орнаментом и собирался дать заказ какой-нибудь лондонской фирме. Он весьма неохотно ознакомился со сметой Раштона, сомневаясь, что они справятся с этим заказом.

Оуэн внимательно рассматривал фотографию.

− Можете вы сделать нечто подобное в этой комнате?

− Думаю, что смогу. − ответил Оуэн.

− Знаете, будет нехорошо, если вы возьметесь и не сумеете довести работу до конца. Говорите сразу: справитесь вы с этим или нет?

Раштон был уверен, что Оуэн сделает все как надо, и очень хотел, чтобы тот взялся за работу, но скрывал это от Оуэна. Он делал вид, что ему безразлично, возьмется Оуэн за эту работу или воздержится. Он желал представить дело так, будто оказывает Оуэну большую услугу, любезно предоставляя ему такую славную работенку.

− Я сделаю эскиз, − ответил Оуэн, − наброски красками. Если он вам понравится, я перенесу рисунок на потолок и стены. В ближайшее время я дам вам знать, сколько времени потребуется на эту работу.

Пока Раштон обдумывал его слова, Оуэн стоя изучал фотографию. Чем дальше, тем больше ему хотелось сделать эту работу.

Раштон с сомнением покачал головой.

− Хорошо я буду выглядеть, если дам вам слишком много времени на наброски, а мистер Светер не одобрит потом ваш эскиз.

− Тогда сделаем так: я буду делать наброски дома по вечерам, в свое свободное время. Если они понравятся Светеру, вы мне оплатите затраченное на них время. Если же они не подойдут, я не получу ничего.

Раштон расплылся в улыбке.

− Отлично. Договорились, − сказал он с деланным добродушием. − И побольше просветов. Как я уже вам говорил, Светер не хочет тратить на это дело слишком много денег. Если это будет очень дорого, он откажется от заказа вообще.

Раштон хорошо знал Оуэна и был уверен, что тот не пожалеет ни времени, ни сил, чтобы сделать работу как можно лучше. Он знал, что, если этот человек возьмется расписывать комнату, он не станет работать кое-как, лишь бы поскорее отделаться. Единственное, чего добивался Раштон, − внушить Оуэну, что тот не должен тратить на свою работу слишком много времени. Раштон хотел присвоить себе все выгоды, которые можно будет извлечь из этого заказа. Раштон был, как говорится, продувная бестия, и характер у него − самый подходящий для джентльмена, который стремится преуспеть в жизни. Иными словами, он вел себя как свинья − агрессивно и эгоистично.

Никто не вправе осуждать его за это, ибо при существующей системе человек не может не быть в какой-то мере эгоистом. Мы должны быть эгоистичными: этого от нас требует Система. Мы должны быть эгоистами, в противном случае мы будем голодать, ходить в лохмотьях и в конце концов подохнем в канаве. Чем эгоистичней человек, тем больших успехов он добивается в жизни. В борьбе за существование выживают только эгоисты и ловкачи, остальных свирепо растаптывают. В нашей жизни никого нельзя осуждать за эгоизм, это вопрос самосохранения − или ты бьешь, или тебя колотят. Виновата Система. А чего заслуживают те, кто стремится утвердить эту Систему на веки вечные, это уже другой вопрос.

− Так когда же будут готовы наброски? − не унимался Раштон. − Сегодня вечером вы не сделаете их?

− Боюсь, не сделаю, − ответил Оуэн. Этот глупый вопрос его рассмешил, но он сдержался. − Мне надо немного подумать.

− Так когда они будут готовы? Сегодня понедельник. В среду утром?

Оуэн замялся.

− Мы не хотим, чтобы он долго ждал. Иначе он вообще передумает.

− Ну, тогда утром в пятницу, − ответил Оуэн, решив, что, если понадобится, он будет сидеть ночами.

Раштон покачал головой.

− А раньше никак нельзя? Боюсь, если мы будем так тянуть, то потеряем эту работу.

− В свободное время я не управлюсь быстрее, − покраснев, ответил Оуэн − Может быть, сделаем так. Завтра я поработаю дома, а получу за этот день свою обычную плату. В среду выйду на работу как всегда, а в четверг утром вручу вам наброски.

− Очень хорошо, − поспешно согласился Раштон. − Но все-таки не кладите краску слишком густо, а то работа эта получится такая дорогая, что он от нее откажется. Спокойной ночи.

− Полагаю, я могу взять эту фотографию домой?

− Да, разумеется, − сказал Раштон, снова принимаясь за чтение писем.

Давно уже уснули и жена, и сын, а Оуэн все работал в гостиной, выискивая в старых номерах журнала «Декоратор» и в специальных книгах иллюстрации мавританских орнаментов и делая черновые наброски карандашом.

Он еще не принимался за эскиз: сначала надо было все обдумать. Он набросал общий план и, когда наконец лег, долго не мог уснуть. Ему представлялось, что он в гостиной «Пещеры». Прежде всего необходимо снять цветок − уродливую лепнину в центре, − изгибы которого забиты старой известкой. С карнизом все благополучно, к счастью, он был очень простым, с глубокими бороздками, без лишних украшений. Затем, когда стены и потолок будут как следует обработаны, можно приступить к окраске. Стены разделим на панели и арки и покроем узором и лепкой. Створки дверей отделаем так же. Дверные и оконные проемы раскрасим цветным орнаментом с золотом, чтобы гармонировали с отделкой комнаты в целом. Своды карнизов − тускло-желтые с ярким цветным орнаментом, их не следует покрывать золотом из-за особенностей освещения, но некоторые небольшие украшения на карнизах можно сделать золотыми. Потолок − одна большая панель, расписанная яркими красками и золотом и окаймленная широким бордюром. От центральной панели эту полосу или бордюр будет отделять узкая полоска, а еще одну − немного пошире − сделать с внешней стороны широкой полосы, там, где потолок соединяется с карнизом. Обе эти каемки и широкую полосу можно будет покрыть цветным и золотым орнаментом. Золотую краску надо использовать с особой осторожностью: обильная позолота выглядит кричащей, безвкусной. Кроме того, она просто не видна на плоских панелях, где плохо отражается свет. Оуэн мысленно следил за работой − и видел, как она продвигается шаг за шагом к завершению. И вот большая комната «Пещеры» преобразилась и засверкала. В самом разгаре этих приятных мечтаний его охватил страх; что, если работа вдруг сорвется?

Вопрос о денежной выгоде ни разу не пришел ему на ум. Оуэну просто хотелось работать, и он настолько был поглощен размышлениями, как все сделать получше, что для мыслей о деньгах не оставалось места в голове.

Итак, вопрос о вознаграждении не занимал Оуэна. Зато этот вопрос, как всегда, волновал мистера Раштона. Когда дело касалось работы, мистер Раштон думал только об одном − какой барыш можно из нее извлечь. Ну точно как в известной поговорке: «Рабочий работает руками, хозяин − головой».

Глава 12

СДАЕТСЯ КОМНАТА


Вспомним, что когда рабочие расстались, все разошлись каждый в свою сторону. Оуэн направился в контору поговорить с Раштоном, а Истон и Слайм пошли вместе.

Истон выбрал подходящую минутку днем и сказал Слайму, что собирается сдать комнату. Слайм сказал, что поглядит его комнату, хотя вообще-то уже подыскал себе другое помещение. Истон предложил ему пойти сегодня же. При этом он заметил, что, если Слайму у них не понравится, ничего страшного ведь не случится.

Рут как смогла обставила комнату. Кое-что взяла в кредит в магазине подержанной мебели. Истон удивлялся, как она ухитрилась все это сделать, но факт остается фактом − комната была меблирована.

− А вот и наш дом, − сказал Истон.

Они прошли через калитку, несмазанные петли которой громко взвизгнули, затем калитка со стуком захлопнулась.

Рут укладывала спать ребенка. Когда они вошли, она поспешно застегнула платье.

− Я привел джентльмена, который хочет с тобой поговорить, − сказал Истон.

Хотя Рут и знала, что он подыскивает постояльца, она не ожидала, что он приведет его так внезапно и так скоро. Мог бы предупредить ее заранее. Сегодня понедельник. Она ни разу не присела за весь день и понимала, что выглядит не лучшим образом. Ее длинные каштановые волосы были собраны на затылке в небрежный узел. Она покраснела от смущения, когда молодой человек посмотрел на нее.

Истон представил Слайма, тот пожал ей руку, затем Рут предложила ему и Истону поглядеть комнату. Истон взял лампу, и, пока они ходили, она поспешно привела в порядок свои волосы и платье.

Когда они спустились вниз, Слайм сказал, что комната ему подходит. А каковы условия?

Собирается ли он платить только за помещение? Или предпочитает пансион?

Слайм ответил, что последнее его устраивает больше. В таком случае, двенадцать шиллингов в неделю, разумеется, со стиркой и штопкой одежды, цена, по ее мнению, недорогая.

Слайм согласился, тем более что это, как сказала Рут, действительно была обычная плата. Он займет комнату, но переехать сюда до субботы он не сможет. Порешили на том, что вещи он принесет в субботу вечером.

Когда он ушел, Рут и Истон некоторое время не могли произнести ни слова. С тех пор как им пришла в голову мысль сдать эту комнату, они только и думали, как осуществить ее. Теперь же, когда все было сделано, они почувствовали разочарование и горечь, будто на них внезапно обрушилась непоправимая беда. В эту минуту они забыли обо всех темных сторонах своей жизни. Тяжелые времена и лишения остались далеко позади и казались сущим пустяком в сравнении с тем, что в скором будущем посторонний человек поселится с ними под одной крышей. Особенно это угнетало Рут. Ей казалось, что счастье последнего года внезапно кончилось. Она вся сжалась, представив себе, как в недалеком будущем этот чужой человек заслонит собой для них все на свете и будет вмешиваться в их домашнюю жизнь. Они, конечно, знали это и раньше, но все представлялось совсем не таким неприятным, пока жилец не появился в доме. Истон даже почувствовал какую-то неприязнь к Слайму, словно тот вынудил их сдать ему комнату вопреки их желанию.

«Черт бы его побрал! − думал Истон. − Лучше бы я его сюда не приводил».

Он увидел, что и Рут расстроена.

− Ну? − сказал он наконец. − Что ты о нем думаешь?

− По-моему, он нам подойдет.

− Что до меня, так лучше б век его здесь не видеть, − произнес Истон.

− Вот и я об этом думала, − уныло сказала Рут. − Мне он вовсе не понравился. Как только он появился на пороге, я тотчас почувствовала к нему неприязнь.

− У меня есть одна хорошая идея, как от него завтра отделаться, − после паузы воскликнул Истон. − Я скажу ему, что к нам нежданно-негаданно нагрянули друзья и будут у нас жить.

− Да, − с готовностью подхватила Рут, − предлог всегда придумать можно, не тот, так этот.

Ей показалось, будто у нее гора свалилась с плеч, но она тут же вспомнила о причинах, которые побудили их сдавать комнату, и печально сказала:

− Очень глупо с нашей стороны вести себя таким образом, милый. Мы ведь должны сдать комнату, все равно кому − ему или кому-нибудь другому. Деньги-то нужны.

Истон стоял спиной к камину и мрачно смотрел на нее.

− Да, ты, наверно, права, − сказал он наконец. − Если совсем станет невмоготу, откажемся от дома и снимем две комнаты или квартирку.

Рут согласилась, хотя ни один из этих вариантов не устраивал ее. Это возникшее в их жизни неудобство имело и хорошую сторону − их любовь внезапно вспыхнула с новой силой. С острым сожалением вспоминала она, что не всегда наслаждались счастьем полного уединения, которому через неделю предстояло кончиться. Лишь теперь они по достоинству оценили настоящее, которое уже окутал для них флер очарования, словно то было воспоминание о прошлом.

Глава 13

КАТОРГА И СМЕРТЬ


Во вторник, на следующий день после разговора с Раштоном, Оуэн остался дома, чтобы работать над эскизом. Он не успел закончить его, но работа так далеко продвинулась вперед, что он рассчитывал завершить ее в среду к вечеру. Он появился в «Пещере» только после завтрака в среду. Из-за столь длительного его отсутствия рабочие решили, что он уволен. Этому мнению способствовало то обстоятельство, что Хантер прислал нового рабочего. Сам Хантер появился приблизительно в четверть восьмого и чуть было не поймал Филпота на месте преступления − когда тот курил.

Во время завтрака Филпот спросил о Хантере Красса:

− Как по-твоему, какое у него настроение, Боб? − Кроток, как голубь, − ответил Красс.

− И собой доволен, − добавил Харлоу.

− По-моему, да, − заметил Ньюмен. − Он даже сказал мне сегодня «Доброе утро»!

− И мне тоже! − воскликнул Истон. − Зашел в гостиную и так приветливо говорит: «А, так ты уже здесь, Истон». А я отвечаю: «Да, сэр». − «Ладно, говорит, не лезь из кожи, не слишком старайся. Мы не много получим за эту работу. Не трать попусту время. И так сойдет!»

− Он, кажется, и вправду чем-то очень доволен, − сказал Харлоу. − Наверно, получил новый заказ, это всегда его веселит.

− По-моему, ничто его не радует так, как эпидемии, − заметил Филпот. − Оспа, грипп, холера или что-нибудь еще в этом роде.

− Да, помните, какой он веселенький был, когда прошлым летом разразилась скарлатина? − сказал Харлоу.

− Ага, − хмыкнув, подтвердил Красс. − Помню, у нас было шесть детских похорон за одну неделю. Старый Скряга веселился, как Петрушка на ярмарке, потому что летом-то хоронят не так часто. Гробовщики снимают урожай зимой.

− Но этой зимой похорон было немного, − сказал Харлоу.

− Меньше, чем обычно, − признал Красс, − но все же мы не можем обижаться: с начала октября − считай, каждую неделю. Это, знаешь, не так уж плохо.

Заказы на организацию похорон, получаемые фирмой «Раштон и К°», представляли особый интерес для Красса. Он красил и полировал гробы, помогал доставлять их заказчику, класть покойника в гроб и нести его во время траурной процессии. За эту работу платили больше, чем за малярную.

− Но, по-моему, дело не в похоронах, − добавил Красс после паузы. − Если хотите знать мое мнение, он радуется, что Оуэн не мозолит ему больше глаза.

− Может быть, так оно и есть, − сказал Харлоу. − Но это все равно несправедливо: выбросить человека на улицу только потому, что он кому-то не пришелся по нраву.

− Стыд и срам! − воскликнул Филпот. − Оуэн-отличный малый. Всегда на помощь придет. И в работе знает толк, хотя иной раз, по правде говоря, и несет ахинею, когда начинает разглагольствовать о социализме.

− Скряга ничего не сказал об Оуэне сегодня утром? − спросил Истон.

− Нет, − ответил Красс и добавил: − Оуэн напрасно думает, будто это я накапал на него. Он так странно глянул на меня в тот вечер, когда Нимрод ушел. Зря он это, я ведь такой человек − если не могу помочь, то уж и зла, во всяком случае, не сделаю!

При этих словах Красса кое-кто украдкой обменялся многозначительными взглядами, а Харлоу усмехнулся, но все промолчали.

Филпот, заметив, что новенький не пьет чаю, обратил на это внимание Берта, и тот наполнил чашку Оуэна и протянул ее новому рабочему.

Догадки о причине хорошего настроения Хантера были ошибочны. Как известно читателю, Оуэн не был уволен и никто не умер. Причина же заключалась в том, что Хантеру без всякого труда удалось нанять нового рабочего по той же урезанной ставке, какую получал Ньюмен. Безработных было множество. До сих пор в Магс-боро квалифицированным рабочим платили семь пенсов в час. Читатель помнит, вероятно, что Ньюмен согласился на шесть с половиной пенсов. Правда, никто из рабочих не знал, что Ньюмен получает меньше. Он никому не сказал об этом, не зная, сколько платят каждому. Человек, которого Хантер нанял в то утро, тоже решил не разглашать, какую плату он получает, пока не выяснит, сколько платят остальным.

Около половины девятого пришел Оуэн. Его засыпали вопросами о том, что произошло в конторе. Красс прислушивался к рассказу Оуэна с плохо скрытой досадой, но большинство искренне радовались.

− Это надо же так разговаривать с людьми! − сказал Харлоу, вспомнив, каким тоном Хантер велел Оуэну зайти в контору.

− Если бы у старого Скряги было четыре ноги, из него бы вышла неплохая свинья, − печально сказал Филпот, − свинья же, как известно, умеет только хрюкать.

Позже, когда Истон и Оуэн работали вместе, Истон спросил:

− Фрэнк, я говорил тебе, что хочу сдать комнату?

− Да, говорил.

− Ну, так вот, я сдал ее Слайму. Парень он, по-моему, порядочный, как ты считаешь?

− Я думаю, порядочный, − сказал Оуэн с некоторым сомнением. − Ничего плохого я о нем не слыхал.

− Нам бы, конечно, лучше самим занимать весь дом, да это дорого. С работой последнее время стало трудно. Я тут точно высчитал, сколько я получал в среднем за последние двенадцать месяцев. И сколько, ты думаешь, вышло в неделю?

− Бог его знает, − ответил Оуэн. − Сколько же?

− Около восемнадцати шиллингов. Сам понимаешь, надо было что-то придумать, − продолжал Истон. − Я считаю, нам повезло, что попался приличный парень. Слайм − верующий, трезвенник и все такое. Как ты думаешь?

− Пожалуй, − сказал Оуэн, который, хотя и сильно недолюбливал Слайма, очень мало его знал.

Некоторое время они работали молча, потом Оуэн сказал:

− Сейчас тысячи людей стали нищими, они так бедствуют, что по сравнению с ними мы просто богачи и живем в роскоши. Согласен?

− Да, это верно, приятель. Нам все же повезло: получили работу, и даже под крышей, когда многие сидят без дела.

− Вот-вот, − продолжал Оуэн − Мы счастливчики! И хотя живем в нищете, должны быть счастливы, что хоть с голоду не помираем.

Оуэн красил двери, Истон − плинтусы. Работа эта не создавала шума, и поэтому им легко было переговариваться.

− А разве правильно, что мы должны безропотно мириться с тем, что всю жизнь проживем в таких условиях?

− Вообще-то нет, конечно, − ответил Истон, − но я уверен, скоро жизнь станет лучше. Ведь не всегда же были такие тяжелые времена. Ты, наверное, не хуже меня помнишь, несколько лет назад работы было так много, что мы вкалывали по четырнадцать-шестнадцать часов в день. К концу недели я так уставал, что в воскресенье весь день не мог с постели встать.

− А тебе не кажется, что надо сделать так, чтобы мы могли жить по-человечески: не голодать и в то же время не изнурять себя работой до полусмерти?

− Не понимаю, что же мы тут можем сделать? − ответил Истон. − Сейчас, как я слыхал, с работой везде плохо. Мы ведь не можем сами себе предоставить работу, правда?

− Значит, ты думаешь, что все, что происходит в мире − это как ветер или как погода, − совершенно не зависит от нас? И если все идет так плохо, нам ничего не остается, как сидеть сложа руки и ждать, когда же станет лучше?

− Ну, не знаю, что мы можем изменить. Если люди, у которых есть деньги, не захотят их тратить, то такие, как я и ты, не смогут их заставить сделать это, верно?

Оуэн с любопытством взглянул на Истона.

− Тебе, наверное, лет двадцать шесть, − сказал он. − Это значит, что ты проживешь еще лет тридцать. Если бы ты прилично питался, имел одежду получше и тебе не приходилось так тяжело работать, ты бы, наверное, мог прожить и лет пятьдесят-шестьдесят. Ладно, будем считать − тридцать. Неужели тебе хочется еще тридцать лет жить в таких же условиях, как сейчас?

Истон не отвечал.

− Если бы ты совершил тяжкое преступление и через неделю тебя приговорили бы к десяти годам тюрьмы, ты бы, наверное, счел себя глубоко несчастным. Тем не менее ты с радостью принимаешь другой приговор: тридцать лет тяжелого труда и преждевременная смерть.

Истон продолжал красить плинтус.

− Когда не будет работы, − сказал Оуэн, окуная кисть в краску, − когда не будет работы, ты умрешь с голоду или погрязнешь в долгах. Когда, к примеру, как сейчас, работы будет немного, ты сможешь с грехом пополам перебиваться. Когда наступят времена, которые ты называешь «хорошими», ты будешь работать по двенадцать − четырнадцать часов в день, а если уж и вовсе «повезет», то иногда и по ночам. Заработаешь побольше, расплатишься с долгами и снова будешь пользоваться кредитом, когда станешь безработным.

Истон зашпаклевал трещину в плинтусе.

− Существуя таким образом, ты умрешь лет на двадцать раньше отведенного тебе срока, или, если организм у тебя крепкий и ты дотянешь до такого возраста, когда уже не сможешь работать, тебя поместят в некое подобие тюрьмы, где с тобой будут обращаться как с преступником до конца твоих дней.

Замазав трещины, Истон опять принялся красить.

− Если бы предложили принять закон, по которому все рабочие приговаривались бы к смерти − путем удушения, повешения, отравления или безболезненного умерщвления в «камерах смерти», − как только они достигнут пятидесяти лет, ты, конечно, присоединился бы к взрыву протеста, вызванного таким предложением. В то же время ты смиренно терпишь, когда твою жизнь укорачивают: ты постоянно голодаешь, работаешь не по силам, у тебя нет приличной обуви и одежды и ты часто приходишь на работу больной, когда должен бы лежать в постели и лечиться.

Истон ничего не ответил, он знал: все это правда, но он был не лишен той ложной гордости, которая побуждает нас прикидываться, что мы живем гораздо лучше, чем на самом деле. Рут купила ему ношеные ботинки, но когда Харлоу отпустил какое-то замечание по поводу этой обуви, увидев ее впервые, Истон возразил, что они у него уже несколько дет, просто раньше он носил их как выходные. Слушая Оуэна, он сердился. Оуэн заметил это, но продолжал:

− Нам надо стремиться к тому, чтобы изменить существующую систему. Однако ты один из тех, кто поддерживает ее, а тем самым помогает ее сохранить.

− Чем же это я помогаю ее сохранять?

− Тем, что не пытаешься найти выход, тем, что не помогаешь людям, которые хотят улучшить нашу жизнь. Даже если твоя собственная судьба тебе безразлична, ты не имеешь права безразлично относиться к судьбе ребенка, который появился на свет благодаря тебе. Каждый, кто не помогает улучшить жизнь последующих поколений, способствует увековечению нищеты, которая процветает сейчас. Такой человек − враг своим детям. Нельзя быть непричастным: ты или помогаешь, или мешаешь, одно из двух.

Когда Оуэн открыл дверь, чтобы окрасить ее торец, в проходе появился Берт.

− Эй! − крикнул он. − По дороге поднимается Скряга. Он будет здесь через минуту!

Не часто Истон радовался известию о приходе Нимрода, но на этот раз он выслушал слова Берта со вздохом облегчения.

− Послушайте, − шепнул мальчик Оуэну, − если все будет хорошо и вы будете расписывать эту комнату, возьмите меня в помощники!

− Ладно, сынок, − ответил Оуэн, и Берт побежал предупреждать остальных.

Не подозревая, что его заметили, Нимрод прокрался в дом и стал бесшумно шнырять из комнаты в комнату, подглядывать в дверные щели и замочные скважины. Все старательно работали, и это понравилось ему, но, войдя в комнату Ньюмена, Скряга с неудовольствием заметил, что работа здесь продвигается медленно. Дело в том, что в это утро Ньюмен снова увлекся. Он делал все старательно, а не ляпал и мазал, как большинство. В результате он наработал меньше остальных.

− Знаешь, Ньюмен, так не пойдет! − прорычал Нимрод. − Поворачивайся побыстрей, а не то я вышвырну тебя отсюда. На твое место найти другого − плевое дело. Ты в этой комнате с семи утра, давно уж должен был закончить!

Ньюмен буркнул, что уже заканчивает, и Хантер отправился этажом выше, где малооплачиваемый подсобный рабочий Сокинз отделывал мансарду. Харлоу перевели с мансарды на более сложную работу, и теперь Сокинз трудился один. Он трудился не покладая рук и сделал много. Но, окрашивая оконные рамы, он заляпал краской стекла, а когда красил плинтусы, захватил кистью и пол − где на дюйм, где на полдюйма.

Краска была тускло-коричневая, и поверхность вновь окрашенных дверей напоминала вельветовую ткань. Внизу на дверях повисли большие капли − казалось, двери слезами оплакивают упадок декоративного искусства. Но эти слезы не пробудили жалости в груди Скряги, а бурая поверхность дверей не угнетала его. Ничего этого он не замечал. Он видел лишь, что сделано много, и душа его трепетала от радости, когда он думал, что человек, выполнивший всю эту работу, получает всего пять пенсов в час. В то же время не следовало показывать Сокинзу, что он доволен, поэтому Скряга сказал:

− Знаешь, Сокинз, хватит тебе тут торчать. Кончай-ка побыстрей с этой окраской.

− Слушаю, сэр, − ответил Сокинз и, когда Скряга осторожно пошел по ступенькам вниз, вытер пот со лба.

− Куда девался Харлоу? − спросил Скряга у Филпота. − Когда я поднимался наверх, его здесь не было.

− Он внизу, сэр, пошел по нужде, − ответил Джо, подмигивая Хантеру. − Сию секунду будет здесь.

И действительно, в тот же миг на лестнице показался Харлоу.

− Слушай, ты, во время работы мы не допускаем таких вещей, − заревел Хантер. − Для этого хватает времени в обед!

Нимрод спустился вниз в гостиную, которую окрашивали Истон и Оуэн. Он постоял погруженный в раздумье, мысленно сравнивая качество работы этих двоих с тем, что сотворил Сокинз в мансарде. Сам Скряга не был маляром, он был плотником, и качество работы его не беспокоило, окрашено − и ладно, ему все равно.

«Все-таки намного выгоднее, − подумал он, − взять еще несколько низкооплачиваемых, как Сокинз». Занятый этой мыслью, он в скором времени незаметно покинул дом.

Глава 14

ТРОЕ ДЕТЕЙ. ПЛАТА ЗА УМ


Большую часть обеденного перерыва Оуэн в одиночестве провел в гостиной, делая в блокноте наброски карандашом и производя замеры. Вечером после работы он не пошел, как всегда, прямо домой, а завернул в Публичную библиотеку, посмотреть, нет ли там книг по мавританскому декоративному искусству. Хотя библиотека эта была невелика и плохо укомплектована, ему удалось найти несколько иллюстраций, и он сделал с них зарисовки. Он провел в библиотеке часа два. По дороге домой он встретил двух детей − мальчика и девочку − лица которых показались ему знакомыми. Они стояли у витрины кондитерского магазина и изучали выставленные за стеклом изделия. Когда Оуэн поравнялся с ними, дети оглянулись. Это были Чарли и Элси Линден. Подойдя ближе, Оуэн заговорил с ними, и мальчик попросил разрешить их спор.

− Скажите, мистер, что, по-вашему, лучше, − сливочная тянучка за фартинг или подарок в пакете?

− Я бы взял подарок, − ответил Оуэн без колебаний. − Вот! Я же говорила! − торжествуя, воскликнула Элси.

− Ну, а я бы все равно взял тянучку, − упрямо сказал Чарли.

− Вы, похоже, не можете решить, что вам купить? − Да нет, − сказала Элси. − Мы просто думали, что бы мы купили, если бы у нас был фартинг, а на самом деле мы ничего не собираемся покупать, ведь у нас еще и денег нет.

− Понятно, − сказал Оуэн, − зато, кажется, найдется у меня. − И, опустив руку в карман, он достал две монеты по полпенса и дал их детям, которые тут же зашли в магазин и купили тянучку и пакет-подарок, а когда они вышли, Оуэн пошел с ними рядом, поскольку им было по пути.

− Нашел ваш дедушка работу? − спросил он.

− Нет. Он до сих пор ничего не нашел, мистер, − ответил Чарли.

Когда они подошли к двери Оуэна, он пригласил их посмотреть котенка. Фрэнки обрадовался гостям, и, пока они ели домашнее печенье, которым угостила их Нора, он развлекай их, демонстрируя содержимое своего ящика с игрушками и проделки котенка, который несомненно был самой лучшей игрушкой из всех, так как все время показывал разные фокусы: акробатический номер на спинках стульев, подъем по шторам, бег со скольжением по линолеуму, игру в прятки под диваном. Котенок вытворял такие уморительные штуки, что дети подняли невероятный шум, и Норе пришлось вмешаться из опасения, что дети побеспокоят жильцов нижнего этажа.

Впрочем, Элси и Чарли не могли у них оставаться долго, − их мама начала бы беспокоиться. Они пообещали прийти поиграть с Фрэнки как-нибудь еще.

− В следующее воскресенье я, наверно, получу подарок у нас в воскресной школе, − сказала Элси перед уходом.

− А за что? − спросила Нора.

− За то, что я хорошо выучила урок. Задали выучить наизусть всю первую главу от Матфея, и я не сделала ни одной ошибки! Учительница сказала, что даст мне в следующую субботу хорошую книгу.

− Я тоже получил одну книжку полгода назад, правда, Элси? − сказал Чарли.

− Да, − подтвердила Элси и добавила: − Фрэнки, а в вашей воскресной школе дают подарки?

− Я не хожу в воскресную школу.

− И никогда не ходил? − удивился Чарли.

− Нет, − ответил Фрэнки, − папа говорит, что с меня хватит школы по будням.

− Так ты должен прийти в нашу! − убежденно сказал Чарли. − Это совсем не похоже на занятия в простой школе! Летом у нас бывают пикники, подарки и волшебный фонарь. Это, знаешь, совсем неплохо.

Фрэнки вопросительно взглянул на мать.

− Можно, я схожу туда, мам?

− Да, милый, если хочешь.

− Но я не знаю дороги.

− Это совсем недалеко отсюда, − вмешался Чарли. − Когда мы идем туда, мы как раз проходим мимо твоего дома. Если хочешь, я в воскресенье зайду за тобой.

− Это сразу за углом Дьюк-стрит, знаешь, храм Света озаряющего, − спросила Элси. − Начало в три часа.

− Хорошо, − сказала Нора. − Фрэнки будет готов без четверти три. А сейчас быстрее бегите домой. Понравилось вам печенье?

− Да, большое спасибо, − сказала Элси.

− Просто объедение! − добавил Чарли.

− Ваша мама печет печенье?

− Раньше пекла, но сейчас она слишком занята шитьем и разными другими делами, − ответила Элси.

− Значит, у нее не остается времени готовить, − сказала Нора. − Вот что, я вам заверну еще печенья на завтра. Надеюсь, ты донесешь его, Чарли?

− Лучше я сама понесу, − сказала Элси. − Чарли такой растяпа. Он просто растеряет все по пути.

− Сама ты растяпа, − обиделся Чарли. − Ты уронила в грязь четверть фунта масла, за которым тебя посылали!

− Это другое дело, это просто получилось так, а потом это было совсем не масло, а маргарин!

В конце концов дети договорились, что будут нести кулек с печеньем по очереди, причем первой понесет его Элси. Фрэнки проводил их до парадной двери и, когда они вышли на улицу, крикнул:

− Не забудьте, в следующее воскресенье!

− Ладно, − отозвался Чарли. − Не забудем!

* * *

В среду Оуэн не пошел утром на работу, чтобы закончить наброски, которые он обещал приготовить к этому дню.

Когда в девять часов он принес их в контору, как было условлено с Раштоном, тот еще не пришел. Появился он лишь через полчаса. Как большинство людей, занимающихся умственным трудом, он нуждался в гораздо более продолжительном отдыхе, чем те, чей удел − только труд физический.

− А вы, вероятно, принесли свои наброски? − хмуро сказал он, входя в комнату. − Зря вы ждали, вполне могли оставить их здесь и шли бы себе работать.

Он сел за стол и рассеянно глянул на первый набросок. Он был выполнен на бумаге размером двадцать четыре на восемнадцать дюймов. Узор был сделан карандашом, и одна половина раскрашена.

− Это для потолка, − сказал Оуэн. − У меня не было времени раскрасить весь узор.

Раштон с подчеркнутым безразличием отложил рисунок и взял из рук Оуэна другой.

− Это для большой стены. Такой же узор будет и на других стенах, а вот это − для дверей и для панелей под окном.

Раштон не высказал никакого мнения о качестве набросков. Он мельком просматривал их, один за другим, затем, положив последний из них на стол, спросил:

− Сколько времени у вас уйдет на эту работу, если нам ее поручат?

− Около трех недель, то есть примерно сто пятьдесят часов. Это только на отделочные работы. Стены и потолок надо, конечно, сперва побелить, их необходимо покрыть тремя слоями побелки.

Раштон что-то написал на листке.

− Хорошо, − сказал он, подумав, − можете наброски оставить здесь, а я встречусь с мистером Светером, скажу ему, сколько это будет стоить, и, если он согласится, дам вам знать.

Он отложил набросок в сторону с видом занятого человека и стал распечатывать одно из лежащих на столе писем. Этим он давал понять, что аудиенция окончена и что ему желательно, чтобы «рабочая сила» освободила его от своего присутствия. Оуэн понял это, но не уходил, ему надо было условиться насчет одной-двух деталей, которые Раштон должен был учесть, подготовляя смету.

− Мне, конечно, понадобится кое-какая помощь, − сказал он. − Временами мне будет нужен подсобный рабочий и почти все время − мальчик-ученик. Потом, там есть золотой узор, понадобится сусальное золото − примерно листов пятнадцать.

− Вам не кажется, что можно использовать золотую краску?

− Боюсь, что нет.

− Что-нибудь еще? − спросил Раштон, записав все эти пункты.

− Это все, не считая нескольких листов плотной бумаги для трафаретов и рабочих чертежей. Красок, необходимых для декоративной росписи, понадобится немного.

Как только Оуэн ушел, Раштон взял наброски и стал внимательно их изучать.

− Все верно, − пробормотал он. − Это хоть куда пойдет. Если он сумеет на стенах и потолке сделать все так же хорошо, как на бумаге, получится такая комната, какой здесь никто и не видывал.

«Теперь посмотрим, − продолжал он размышлять. − Он сказал − три недели, но ему так хочется сделать эту работу, что, похоже, он несколько сократил срок. Лучше дам ему четыре недели, то есть двести часов. Двести часов по восемь пенсов, сколько это? При этом половину времени он будет работать с маляром, сто часов по шесть с половиной пенсов».

Он подытожил полученные данные.

«За работу − девять фунтов семь шиллингов шесть пенсов. Материалы − пятнадцать листов сусального золота, скажем − фунт, затем плотная бумага и краски − еще, в общей сложности, фунт. Работа мальчика-ученика? Ну, он вообще еще не получает жалованья, так что его можно не считать. Дальше подготовка комнаты. Трехкратная побелка. Хорошо сейчас бы сюда Хантера, тот сказал бы, сколько это будет стоить».

В этот момент, как бы прочитав его мысль, на пороге появился Нимрод и на заданный Раштоном вопрос ответил, что трехкратная побелка стен и потолка будет стоить около трех фунтов пяти шиллингов за работу и материалы. Они тут же высчитали вдвоем, что все расходы − на окраску и художественную отделку − покроет сумма в пятнадцать фунтов.

− Я считаю, мы за это можем запросить у Светера фунтов сорок-пятьдесят, − сказал Раштон. − Это ведь не обычная работа, понимаете? Если бы он ее поручил лондонской фирме, то заплатил бы вдвое дороже, если не больше.

Приняв это решение, Раштон позвонил в магазин Светера по телефону и, узнав, что мистер Светер на месте, скатал набросок в рулон и отправился в контору этого джентльмена.

Рабочие работают руками, а хозяева − головой. Какое страшное бедствие постигло бы человечество, если бы все работники умственного труда объявили забастовку.

Глава 15

ЛЮДИ ВТОРОГО СОРТА


5 то утро Хантер нанял еще трех новых рабочих. Банди и двух подсобных рабочих послали копать траншею под дренаж, плотников снова поставили на дополнительные работы, кроме того, в доме работал теперь водопроводчик. Так что в обеденное время на кухне была изрядная толчея. Красс ждал удобного случая, чтобы козырнуть газетной вырезкой, которую, как помнит читатель, он показывал Истону еще в понедельник утром. Но ожидания его оказались тщетны: неделя уже кончилась, был четверг, а «политических» разговоров никто не заводил. Что до Оуэна, голова его была настолько занята мавританскими орнаментами для гостиной, что он больше ни о чем не мог думать. Остальные же рабочие намеренно избегали темы, часто приводившей к столкновениям. Как правило, Красс и сам не любил подобных дискуссий, но ему очень уж хотелось «прихлопнуть» Оуэна вырезкой из «Мракобеса», и он несколько раз попытался направить разговор по желательному руслу. Пока это ему не удавалось.

Во время обеда − как они его называли − толковали о всякой всячине. Харлоу сообщил, что наверху в одной из спален он обнаружил следы клопов, и разговор пошел об этих паразитах и о домах, где они водятся.

Филпот вспомнил, как он работал в одном доме в Уиндли. Там жили какие-то несчастные в страшной бедности, в грязи. У них не было ни мебели, ни кроватей. Спали они на полу на рваных матрацах и всяком тряпье. Филпот утверждал, что эти матрацы сами собой передвигались по комнатам. В доме было столько блох, что, если положить на пол газетный лист, блохи тут же начинали скакать по бумаге. Как только кто-нибудь входил в этот дом, на него моментально набрасывались эти шустрые насекомые. За те несколько дней, пока там шли работы, Филпот похудел на несколько фунтов, а по вечерам, когда он возвращался домой, прохожие, глядя на его искусанное лицо, принимали его за больного и на всякий случай переходили на другую сторону улицы.

Было рассказано еще несколько подобных историй. Четверо или пятеро человек, надрывая горло, пытались перекричать друг друга. Вначале каждый из них обращался ко всей компании, но, обнаружив через некоторое время, что заглушить остальных невозможно, он выбирал для себя какого-нибудь слушателя и рассказывал свою историю ему. Порой случалось, что человек, которому что-то рассказывали, вспоминал похожий случай из своей жизни и начинал немедленно его излагать, не дожидаясь, пока кончит первый рассказчик, причем каждый так увлекался, что не замечал, что его слушатель в это время тоже что-то рассказывает. Верх всегда одерживал наиболее горластый. Но иногда выигрывал и тот, кто имел слабый голос. Он повторял одну и ту же историю несколько раз подряд, пока хоть кто-нибудь ее не расслышит.

Баррингтон, который мало говорил, и поэтому считался идеальным собеседником, пользовался наибольшей популярностью − ему по очереди рассказали случаи из своей жизни несколько человек. Один рабочий сидел на опрокинутом ведре в дальнем углу комнаты, и по движению его губ было видно, что он тоже что-то рассказывает, хотя не было слышно ни единого его слова.

Когда шум немного утих, Харлоу вспомнил происшествие в семье, так запустившей дом, что хозяин решил их выселить. Отец семейства покончил жизнь самоубийством. В этом доме жили муж, жена и дочь − девушка лет семнадцати, и все они были горькими пьяницами. Особенно мать семейства. Она по нескольку раз в день посылала дочь в пивную на углу. Когда старика не бывало дома, каждый прохожий мог получить либо у матери, либо у дочери то, что ему угодно, за полпинты пива. Но ему, Харлоу, это и в голову не приходило. Обе женщины были такие уродины.

Конец этой истории был встречен недоверчивыми смешками.

− Слышал ты, что Харлоу рассказывает, Боб? − крикнул Истон Крассу.

− Нет. А что?

− Он говорит, что был у него однажды случай кое-чем попользоваться, но он не стал, слишком уж она была уродливой.

− Я бы на его месте просто глаза закрыл, − выкрикнул Сокинз. − Не отказываться же из-за такой чепухи.

− Ну, конечно, − сказал Красс под хохот всех присутствующих, − и я уверен, что этот тоже не упустил свой случай, хотя и прикидывается здесь сейчас этаким невинным младенцем.

− Я всегда подозревал, что Харлоу трепло, каких мало, − заметил Банди, − а теперь мы убедились, что так оно и есть.

Хотя все делали вид, что ему не верят, Харлоу настаивал на своем.

− Морды, что ли, тебе их нужны? − сказал Банди, наливая себе еще чаю.

− Вот именно. Вчера ночью меня интересовало вовсе не лицо моей жены, − заметил Красс и вслед за тем под громкий хохот дал подробный отчет о том, что произошло между ним и женой после того, как они вчера вечером отправились спать.

Этот рассказ напомнил человеку, сидевшему на опрокинутом ведре, очень странный сон, приснившийся ему с месяц назад:

− Мне снилось, что я карабкаюсь на вершину высокой скалы, или что-то в этом роде. Вдруг земля ушла у меня из-под ног, я покатился вниз и уцепился за первый же попавшийся пучок травы. И тут какой-то парень стал лупить меня по голове большущей палкой и требовать, чтобы я выпустил траву. Я проснулся и увидел, что моя старуха во всю глотку орет на меня и тузит кулаками. Оказалось, я тянул ее за волосы!

Пока в комнате продолжалось веселье, вызванное этим рассказом, Красс поднялся с места и направился к стене, где висело на гвозде его пальто. Он достал из кармана кусок картона размером восемь на четыре дюйма. На одной стороне его было что-то напечатано. Вернувшись на свое место, Красс велел всем замолчать и сказал, что сейчас он прочитает страшно интересную штуку − ему дал ее на днях один тип в баре.

Красс не был хорошим чтецом, но этот текст у него шел довольно гладко, потому что он читал его так часто, что выучил чуть ли не наизусть. Он был озаглавлен «Искусство портить воздух» и состоял из нескольких правил и формулировок. Чтение каждого пункта сопровождалось громким хохотом, и, когда Красс дошел до конца, захватанная картонка пошла по рукам − многим хотелось взглянуть на нее собственными глазами. Впрочем, некоторые из рабочих отказывались брать ее в руки и даже предлагали бросить в огонь. Однако Красс, как ни в чем не бывало, снова сунул картонку в карман своего пальто.

Тем временем Банди встал, чтобы налить себе еще чаю. От чашки, из которой он пил, когда-то отлетел кусок, и она вмещала мало жидкости, так что он обычно наполнял ее три-четыре раза.

− Кто-нибудь хочет еще?

Ему протянули несколько чашек и кружек. До этого они стояли на полу, а пол был очень грязный, поэтому, прежде чем опустить их в ведро, Банди, который все утро работал в канаве, вытирал донышки о свои штаны, как раз в том самом месте, где он имел обыкновение вытирать испачканные руки. Он наполнял кружки доверху, и, когда, держа их за верхний край, передавал владельцам, содержимое расплескивалось и текло у него по рукам. Под конец весь пол был залит лужицами чая.

− Вот говорят, господь все сотворил для разумной цели, − заметил Харлоу, возвращаясь к первоначальной теме, − хотелось бы мне знать, какая, черт побери, польза от клопов, блох и прочих тварей.

− Они сотворены для того, чтобы приучить людей к чистоте, − ответил Слайм.

− Занятно, да? − продолжал Харлоу, не обращая на Слайма внимания. − Говорят, что все болезни происходят от мелких-мелких насекомых. Если бы господь не изобрел микробов рака или чахотки, то не было бы ни рака, ни чахотки.

− Это одно из доказательств, что бога не существует, − сказал Оуэн. − Если верить тому, что вселенная и все живое придумано и сотворено богом, то получается, что бог сотворил всех этих болезнетворных микробов специально для того, чтобы мучить собственные творения.

− Ты мне сказки не рассказывай, − оборвал его Красс. − Над нами есть творец, приятель, и тебе следует об этом помнить.

− Если не бог создал мир, то откуда же взялся мир? − подхватил Слайм.

− Я знаю об этом не больше тебя, − ответил Оуэн. − То есть ничего не знаю. Единственная разница между нами в том, что ты считаешь, будто ты что-то знаешь. Ты считаешь, будто тебе известно, что бог сотворил вселенную, и сколько у него ушло на это времени, и почему он ее создал, и как долго она существует, и каков будет конец света. Ты воображаешь также, будто тебе известно, что мы будем жить после смерти, куда мы отправимся и что нас там ожидает. Ты смиренно полагаешь, что знаешь абсолютно все. А на самом деле ты знаешь об этом не больше других, то есть не знаешь ничего.

− Это только ты так считаешь, − возразил ему Слайм.

− Если бы мы учились, − продолжал Оуэн, − нам было бы кое-что известно о вселенной, о законах ее развития. Но мы ничего не знаем о ее происхождении.

− Я тоже так считаю, дружище, − заявил Филпот. − Все это какая-то чертовщина, больше ничего тут не скажешь.

− Я к умникам себя не причисляю, − заявил Слайм, − но душу человеческую спасает истина в сердце, а не в голове. Сердце говорит мне, что мои грехи идут от первородного греха, ничего мне понимать не нужно, я только знаю, что счастье и спокойствие снизошли на меня с тех пор, как я стал христианином.

− Славься, славься, аллилуйя! − закричал Банди, и почти все засмеялись.

− С христианством твоим все ясно, − усмехнулся Оуэн. − У тебя есть основания величать себя христианином, да? Что же касается счастья, которое на тебя снизошло, хотя ты ничего не понимаешь, клянусь честью, я тоже не в силах понять, как ты можешь быть счастливым, если веришь, что миллионы людей страдают в аду, и я не в силах понять также, как тебе не стыдно, что ты счастлив при подобных обстоятельствах.

− Ну, что ж, ты все это узнаешь, приятель, когда придет твой черед умирать, − ответил Слайм с угрозой в голосе. − Тогда ты заговоришь иначе!

− Мне и самому иной раз так кажется, − сказал Харлоу. − Не очень-то справедливо прожить такую распроклятую жизнь в горе и бедности, работать не покладая рук, а потом, черт побери, еще вечно гореть в геенне огненной. По-моему, это брехня.

− А я уверен, − глубокомысленно заметил Филпот, − что смерть − это конец. Крышка! Вот и весь сказ.

− Вот то-то оно и есть, − произнес Истон. − И вся эта религия − просто обман, чтобы деньги выкачивать. Для пасторов это такое же ремесло, как для нас − малярить. Только им не надо работать, и получают они черт знает во сколько больше нас.

− Если хотите знать мое мнение, то у них житуха неплохая, пропади они пропадом, − вставил Банди.

− Это точно, − сказал Харлоу, − селятся они где получше, и одеты − просто загляденье, и ничегошеньки не делают. Только болтают всякую ерунду раза два − три в неделю, а остальное время тратят на то, чтобы вытягивать деньги у глупых старух, которые считают, что этим спасутся от адской жаровни.

− Есть одна поговорка, хоть старая, да меткая, − пробубнил человек, сидевший на опрокинутом ведре. − Священник да трактирщик-плут − твои враги, рабочий люд. Может быть, среди них и есть хорошие люди, но что-то редко они попадаются.

− Если бы я мог достать работенку вроде той, что у архиепископа Кентерберийского, − торжественно заявил Филпот, − я бы бросил эту фирму.

− Я тоже, − сказал Харлоу. − Если бы я стал архиепископом Кентерберийским, я взял бы свое ведро и кисти, подошел бы к конторе и швырнул бы их прямо в окно, а старого Скрягу послал бы ко всем чертям.

− Религия лично меня мало тревожит, − заметил Ньюмен. − А что случится после смерти, я так думаю, торопиться выяснять не стоит, пока мы еще живы и не пробил наш час. Может быть, загробная жизнь есть, а может, и нет, но мне бы с земными делами успеть разобраться. С тех пор как я женился лет пятнадцать назад, я был в церкви раз шесть, не больше, когда крестили моих детей. Старуха иногда туда ходит, и дети, конечно, тоже. Их чему-то там учат в воскресной школе, учат, ну и хорошо, нужно же детей чему-нибудь учить.

С этими словами все согласились; что ни говори, а религия − подходящая штука для обучения детей.

− А я с тех пор, как женился, ни разу не был в церкви, − сказал Харлоу, − а иногда, ей-богу, жалею, что и в тот раз меня туда занесло.

− Не понимаю, какая, черт возьми, разница, во что верит человек, − сказал Филпот, − если он никому не делает зла. Встретишь какого-нибудь несчастного, который скатился на самое дно, помоги ему. Если денег нет, скажи ему хоть доброе слово. Если человек работает, заботится о своем доме и своих детях и при случае не прочь оказать услугу друзьям, я считаю, что у него есть столько же шансов попасть на небо, как и у любого из этих святош, и уж не важно, ходит этот человек в церковь или нет.

Это утверждение было единодушно одобрено всеми, кроме Слайма, который сказал, что Филпот убедится в своей ошибке после смерти, когда должен будет предстать перед судом всевышнего.

− И в свой последний час, когда ты увидишь, как луна обагряется кровью, ты будешь слезно молить, чтобы горы и скалы обрушились на тебя и спрятали тебя от гнева господня!

Все засмеялись.

− Я сам баптист, − заговорил человек, сидящий на опрокинутом ведре. Его звали Дик Уонтли, и физиономия у него была на редкость некрасивая. Он напоминал какого-то дракона или химеру.

Почти все рабочие закурили трубки, но некоторые предпочитали жевать табак. Когда они курили или жевали табак, то сплевывали в огонь или на пол. Уонтли был из тех, кто предпочитал жевать табак, и он так заплевал пол, что теперь, казалось, был отгорожен от остальных полукружием темно-коричневых плевков.

− Я сам баптист! − кричал он из-за этого полукружья. − И все вы знаете, что это такое.

Это признание вызвало новый взрыв веселья, потому что, конечно, все знали, что такое баптист.

− Если на небе полно таких мерзавцев, как Хантер, − заключил Истон, − я думаю, что мне лучше подыскать себе другое место.

− Ну, если старый Скряга попадет на небо, − сказал Филпот, − он там долго не продержится. Думаю, его вытурят оттуда через неделю, потому что он начнет выковыривать драгоценные камни из венцов других святых.

− Ну, а если его не возьмут на небо, то уж просто не знаю, что с ним и будет, − сказал Харлоу с притворным огорчением, − ведь я не верю, что ему позволят идти в ад.

− Это почему же? − удивился Банди. − Я бы сказал, что пекло − самое подходящее место для такого ублюдка.

− Так было в прежние времена, а теперь они там все изменили. У них в преисподней была революция. Сатану свергли, в президенты выбрали попа и начали гасить огонь.

− Судя по слухам, − продолжал Харлоу, когда смех затих, − пекло теперь − чертовски приятное место для житья. Там есть подземка и трамвай, а на углу каждой улицы кабачок, где можно купить мороженое, лимонад, четырехпенсовый эль или американские прохладительные напитки. И за шесть пенсов тебе разрешат посидеть два часа в холодильнике.

Хотя они смеялись и шутили, говоря на эту тему, не следует думать, что они на самом деле сомневались в истинности христианской религии, − хоть они и были воспитаны родителями − христианами, и получили «образование» в христианских школах, никто из них не разбирался в христианской религии настолько хорошо, чтобы по-настоящему веровать или не веровать. Самозванцы, получившие жизненные удобства, прикинувшись учениками и последователями Сына плотника из Назарета, слишком хитры, чтобы поощрять у обывателей стремление хоть в какой-то мере понять этот сложный вопрос. Они не хотят, чтобы люди что-нибудь знали или понимали. Они хотят, чтобы у людей была вера, чтобы верили они бессознательно, без понимания, вопреки очевидности. Долгие годы Харлоу и его приятелей «обучали христианской религии» в начальной школе, в воскресной школе, потом в церкви, а теперь они практически ничего не знали о ней. Но все равно они считали себя христианами. Они верили, что Библия − это слово господне, хотя и не знали, откуда она появилась, как давно существует, кто ее написал, кто перевел и сколько есть различных версий этой книги. Большинство из них были совершенно незнакомы с содержанием Библии. Но все равно они верили в нее.

− Кроме шуток, − сказал Филпот, − я не могу поверить, что существует такое местечко, как ад. Может, и существуют какие-то наказания, но я не верю, чтобы там был настоящий огонь.

− Никто не верит, у кого есть хоть капля здравого смысла, − презрительно процедил Харлоу.

− Я думаю, что мир, в котором мы живем, это и есть ад, − сказал Красс, оглядываясь по сторонам. Это высказывание, как эхо, подхватили остальные, только Слайм молчал, а Оуэн смеялся.

− Над чем это ты смеешься, черт побери? − спросил Красс с возмущением.

− Я смеюсь, потому что ты сказал, что мир этот − ад.

− Ад он и есть, − заметил Истон. − Хуже, чем здесь, нигде не может быть.

− Верно, верно, − повторил человек, огражденный плевками.

− Мне вот что смешно, − сказал Оуэн. − Дела у нас так плохи, что вы считаете, будто земля − это и есть ад, и в то же время вы консерваторы! Вы желаете сохранить существующую систему, которая превратила нашу жизнь в ад!

− По-моему, когда здесь Оуэн, нам уж не пообедать без политики, − проворчал Банди. − Осточертело мне это все!

− Не придирайся, − сказал Филпот. − Он в последние дни такой тихий стал.

− Но сегодня нам без этих разговоров не обойтись, − обреченно сказал Харлоу. − Я сразу понял: к этому идет.

− Я в эти игры не играю, − возразил Банди. − Хватит с меня! − С этими словами он допил остатки чая, закрыл пустую обеденную корзинку и, поставив ее на каминную полку, направился к дверям.

− А вы продолжайте, − сказал он, выходя.

Все засмеялись.

Красс, помня о газетной вырезке из «Мракобеса», которая лежала у него в кармане, втайне радовался, что разговор принял такое направление. Он резко сказал Оуэну:

− На днях, когда мы рассуждали о причинах бедности, ты всем возражал. Все, мол, ошибаетесь! Но сам-то ты не можешь нам сказать, в чем причина бедности, верно?

− Думаю, что могу.

− Ты, конечно, уверен, − усмехнулся Красс, − что твое мнение самое правильное, а все остальные не правы.

− Да, − ответил Оуэн.

Послышался недовольный ропот; никому не понравилась такая категоричность, − но Оуэн тем не менее продолжал:

− Конечно, я считаю, что мое мнение верное, а все другие мнения, отличающиеся от моего, ошибочны. Если бы я не считал, что эти мнения ошибочны, я бы с ними соглашался. Если бы я считал ошибочным свое собственное мнение, я не отстаивал бы его.

− Но стоит ли об этом спорить каждый день? − сказал Красс. − У тебя свое мнение, у меня − свое, так пусть каждый и останется при своем собственном мнении.

Это высказывание было встречено одобрительным гулом, но Оуэн возразил:

− Мы не можем оба быть правы. Предположим, твое мнение верно, а мое нет, как же я узнаю правду, если мы никогда не будем высказываться?

− Ну, скажи, в чем же причина бедности? − спросил Истон.

− Существующая система, конкуренция, капитализм.

− Складно рассуждаешь, − гаркнул Красс, который не понимал значения этих слов, − а ты скажи все это на человеческом языке.

− Хорошо. Представим для краткости, − ответил Оуэн, − что какие-то люди живут в доме...

− Ну, ну, − посмеивался Красс.

− И предположим, что они постоянно болеют и что их дом построен кое-как. Стены пропускают влагу, крыша дырявая, водосточные трубы прогнили, двери и окна все в щелях, комнаты маленькие и неудобные, и в них постоянно гуляют сквозняки. Если бы вас попросили одним словом определить причину болезней этих людей, вы бы сказали: причина − этот дом. И ремонтные работы на скорую руку не сделают этот дом пригодным для жилья. Единственное, что можно сделать, − снести его до основания, и затем построить новый. Ну, так вот, все мы живем в доме, называемом Властью Денежного мешка, а в результате многие из нас страдают от болезни, которая называется бедностью. В современной системе столько пороков, что подновлять ее бессмысленно. В ней все несправедливо и плохо. Единственное, что с ней можно сделать, − это полностью уничтожить ее и построить совершенно новую систему. Надо искать выход из положения.

− Мне кажется, ты именно этим и занимаешься, − ехидно заметил Харлоу. − Пытаешься найти выход из положения, а ответа Истону так и не даешь.

− Да! − со злостью крикнул Красс. − Почему ты, черт возьми, не отвечаешь на вопрос? В чем причина бедности?

− И что, черт побери, неладно в современной системе? − спросил Сокинз.

− Как ее можно изменить? − добавил Ньюмен.

− И какая это будет система, которую, ты считаешь, нам надо вводить? − крикнул человек, сидевший на ведре.

− Нынешнюю систему нельзя изменить, − сказал Филпот. − Человек-он и есть человек, никуда от этого не деться.

− Хватит тебе о человеке, − крикнул Красс. − Пусть лучше ответит: в чем причина бедности?

− Черт с ней, с бедностью! − заявил один из новых подсобных рабочих. − С меня довольно этой чепухи. − Он встал и направился к дверям.

У последнего оратора на брюках пониже пояса были две заплаты, а кромка брюк была оборвана и обтрепана. До того как он поступил к «Раштону и К°», он маялся без работы месяца полтора. Все это время он и его семья влачили полуголодное существование, живя заработками его жены-поденщицы и питаясь объедками, которые она приносила из домов, где работала. Тем не менее этого человека вопрос о причинах нищеты не интересовал.

− Причин много, − сказал Оуэн, − но все они неотделимы от системы и являются ее частью. Чтобы покончить с бедностью, мы должны уничтожить ее причины, а для этого надо разрушить всю систему.

− И какие же это причины?

− Ну, во-первых, деньги.

Необычное это утверждение вызвало бурный взрыв веселья, в котором едва не потонули слова Филпота, заявившего, что слушать Оуэна − можно в цирк не ходить. Деньги − причина бедности!

− А я-то всегда думал, что я беден оттого, что мне их не хватает! − сказал человек в заплатанных брюках и вышел из комнаты.

− Во-вторых, − продолжал Оуэн, − земля, железные дороги, трамваи, газовые заводы, водопровод, фабрики и другие средства производства предметов первой необходимости и жизненных удобств являются частной собственностью отдельных лиц. Конкуренция среди дельцов...

− Но как ты это разъяснишь? − сердито перебил Красс.

Оуэн замялся. В его мыслях все было просто и ясно.

Причины бедности были настолько очевидны, что он удивлялся, как это здравомыслящие люди могут их не понимать. Но в то же время оказалось, что объяснить все это очень трудно. Он не мог подыскать слов, чтобы точно передать свои мысли. Слушатели были настроены враждебно, они не хотели ничего понимать, но желали спорить и высмеивать все, что он скажет. Они не знают, в чем кроются причины бедности, и не хотят этого знать.

− Что ж, я попытаюсь наглядно вам показать одну из причин, − сказал он наконец довольно запальчиво.

Он поднял выпавший из камина уголек, опустился на колени и стал рисовать на полу. Они следили за ним с интересом и в то же время с явным чувством превосходства и даже презрительно. Оуэн парень умный, конечно, думали его слушатели, дурак бы не смог так работать, − да только тронутый слегка.

Тем временем Оуэн нарисовал круг диаметром фута в два. В середине круга он изобразил два квадрата, один намного больше, чем другой. Эти квадраты он сплошь закрасил черным.

− Что же это означает? − насмешливо проговорил Красс.

− Не видишь, что ли? − подмигивая, ответил Филпот. − Он нам будет фокусы показывать! Вот сейчас что-нибудь перебежит из одного квадрата в другой, а мы и не заметим.

Закончив рисовать, Оуэн некоторое время молчал, огорченный неприязненными смешками и собственным неумением изложить свои мысли простым языком. Он пожалел, что ввязался в это дело. Наконец он заговорил, запинаясь и нервничая:

− Предположим, что этот круг, то есть пространство внутри окружности, представляет собой Англию.

− Да ну, а я и не знал, что она круглая, − хихикнул Красс − Говорят, это Земля круглая...

− Я же не говорю, что она круглая, я сказал: предположим, что круг представляет собой Англию.

− Так, понятно. Что ж, пожалуй, очень скоро мы начнем это себе представлять.

− Два черных квадрата, − продолжал Оуэн, − обозначают людей, которые живут в нашей стране. Маленький квадрат изображает несколько тысяч людей. А крупный − всех остальных, около сорока миллионов, то есть большинство.

− Мы не такие, черт побери, идиоты, чтобы считать, что большая часть людей − это меньшинство, − перебил Красс.

− Большее число людей, изображенных на рисунке крупным черным квадратом, работают и за свой труд получают деньги, кто больше, кто меньше.

− Только дурак станет работать даром, а? − сказал Ньюмен.

− Что ж, по-твоему, всем одинаково нужно платить? − крикнул Харлоу. − Ты считаешь, это справедливо, если мусорщик будет получать столько же, сколько маляр?

− Я говорю совсем не об этом, − ответил Оуэн. − Я пытаюсь объяснить вам, что я считаю одной из причин бедности.

− Заткнись, Харлоу, − вмешался Филпот, который слушал с интересом. − Не можем же мы все говорить разом.

− Конечно, не можем, − обиженно буркнул Харлоу, − но он, черт бы его взял, ужас как долго все объясняет. Никому и слова вставить нельзя.

− Для того чтобы эти люди могли существовать, − продолжал Оуэн, указывая на большой черный квадрат, − им, во-первых, надо где-то жить...

− Здорово! Вот никогда бы не подумал! − ехидно воскликнул человек на ведре.

Все засмеялись, а двое или трое вышли из комнаты, бросив на ходу:

− Чушь какая-то!

− Хотел бы я знать, кем он, черт побери, себя воображает? Может, учителем?

Оуэн продолжал, еще больше волнуясь:

− Жить в воздухе или в море они не могут. Люди − наземные животные, и они должны жить на земле.

− Что значит животные? − въедливо переспросил Слайм.

− Человек − это тебе не животное! − возмутился Красс.

− Нет, животные! − крикнул Харлоу. − Ступай в любую аптеку и спроси у хозяина. Он тебе сразу скажет...

− Эй, кончайте! − вмешался Филпот. − Пусть Оуэн говорит.

− Они должны жить на земле, а тут и начинаются все беды, потому что при теперешней системе большинство людей вообще не имеют права жить в этой стране! Страна принадлежит небольшой кучке людей, вот они здесь изображены маленьким черным квадратом. Если эти люди пожелают из соображений выгоды или по прихоти своей, они имеют полное право приказать любому человеку убираться куда глаза глядят!

Но они этого не делают. Они разрешают большинству оставаться на земле, но при одном условии − платить за то, что им позволили жить в своей родной стране. И плата так велика, что большинство людей часто лишают себя и своих детей не только удобств, но даже самого необходимого в жизни. У трудящихся квартирная плата поглощает, по минимальным подсчетам, около трети их заработка, ведь нельзя же забывать, что платить приходится постоянно, независимо от того, работает человек или нет. Если он задолжает в период безработицы, то потом, когда он снова найдет работу, ему придется платить вдвойне.

Большинство, о котором я говорю, занято тяжелым трудом и живет в бедности, чтобы меньшинство могло жить в роскоши, не работая, а, поскольку большинство в основном состоит из дураков, они не только соглашаются всю жизнь жить в беспросветном рабстве и нужде, чтобы платить тем, кто считает страну своей собственностью, но еще твердят при этом, что все эти законы абсолютно справедливы и что они благодарны меньшинству за то, что им вообще разрешили жить в этой стране.

Оуэн на секунду замолчал, и его слушатели тут же стали возмущаться.

− Ну и что из того, − закричал Красс. − Если у тебя есть дом и ты его кому-то сдал, ты, наверно, захочешь получить плату, не так разве?

− Я считаю, − запальчиво заговорил Слайм, у которого было несколько акций местной строительной компании, − если человек осторожен, бережлив, копит деньги, всю жизнь обходится малым, он может купить даже несколько домов, чтобы обеспечить себя в старости. И что же, по-твоему, выходит, их отобрать у него? Некоторым, − добавил он, − просто совести не хватает.

Почти у каждого нашлось, что возразить Оуэну. Харлоу в короткой, но выразительной речи, изобиловавшей кровожадными проклятиями и упоминаниями адских мук, протестовал против каких бы то ни было посягательств на священную частную собственность.

Истон слушал с озадаченной физиономией. Филпот растерянно таращил глаза на круг и два квадрата.

− Большей частью земли, − сказал Оуэн, когда шум утих. − владеют люди, не имеющие на нее абсолютно никакого морального права. Многие владения были добыты с помощью убийств и грабежа предками нынешних хозяев. Бывало так, что какой-нибудь король или принц, желая избавиться от надоевшей ему любовницы, дарил часть нашей земли какому-нибудь «благородному» джентльмену при условии, что тот женится на этой женщине. Огромные угодья были розданы отдаленным предкам нынешних владельцев за истинные и вымышленные заслуги. Вот послушайте, − продолжал он, доставая из записной книжки небольшую газетную вырезку.

Красс страдальчески покосился на кусок бумаги. Он вспомнил о вырезке, которую носил в собственном кармане. Он начинал опасаться, что ему вообще не представится сегодня случай ее продемонстрировать.

− «Знак благодарности.

Вчера исполнилось столетие битвы при Болкартридже. По установившейся традиции герцог Болкартридж вручил властям миниатюрный флаг, который он ежегодно дарит нашей стране в знак благодарности за право владеть крупными земельными угодьями, которые вместе с денежной суммой были пожалованы одному из его предков − первому носителю титула − за его заслуги в битве при Болкартридже».

Флажок − единственная плата, которую должен вносить герцог за пользование землями, приносящими ему несколько сотен тысяч фунтов стерлингов в год. Это небольшой трехцветный флаг на древке, увенчанном орлом.

Герцог Бланкмайнд также ежегодно дарит нашей стране небольшой кусочек раскрашенного шелка за то, что ему разрешено владеть той частью страны, которая была подарена − сверх жалованья − одному весьма отдаленному родственнику его светлости за интендантские заслуги в одной из битв в Нидерландах.

− Еще один пример − герцог Саусвард, − продолжал Оуэн. − Ему принадлежит множество земель из тех, что мы называли своими. Большинство его земель составляют конфискованные монастырские угодья, которые при Генрихе Восьмом были подарены предкам нынешнего герцога.

Справедливо или несправедливо то, что огромные пространства нашей страны были отданы вышеназванным людям, заслужили ли они такую награду или нет − для нас теперь безразлично. Но вот нынешние владельцы бесспорно этого не заслужили. Они даже не притворяются, что достойны этих благ. Они ничего не делали и ничего не делают, чтобы доказать свое право на владение этими поместьями, как они их называют. И по-моему, ни один человек в здравом уме не может считать справедливым то, что этим людям дозволено угнетать своих сограждан или же что их дети так же будут угнетать наших детей! Тысячи людей в этих поместьях трудятся и живут в бедности ради того, чтобы эти три человека и их семьи могли наслаждаться богатством и роскошью. Вы подумайте только, какая глупость! − воскликнул Оуэн, указывая на рисунок. − Все эти люди соглашаются работать до изнеможения, голодают, а помыкает ими, грабит их вот эта маленькая кучка!

Заметив признаки нарастающего неудовольствия, Оуэн поспешно закончил:

− Справедливо это или нет, но вы не можете отрицать: меньшинство владеет почти всеми землями у нас в стране, и в этом одна из основных причин бедности большинства населения.

− Что ж, это в общем-то верно, − задумчиво сказал Истон. − Плата за жилье − один из самых больших расходов в бюджете рабочего человека. Если ты без работы, ты можешь лишить себя чего угодно, но за жилье ты платить обязан.

− Так-то оно так, − раздраженно заметил Харлоу, − но тут есть за что платить деньги, ведь не думаешь же ты, что тебе дадут дом бесплатно.

− Ладно, мы согласны. Это несправедливо, − насмешливо сказал Красс. − Ну а дальше что? Как это все изменить?

− Верно! − торжествующе кричал Харлоу. − Вот в чем загвоздка! Как изменить? Да нельзя изменить!

− Можно это изменить или нельзя, справедливо это или не справедливо, тем не менее частная собственность на землю − одна из главных причин бедности, − повторил Оуэн. − Бедность возникает не потому, что люди женятся, и не из-за машин, и не из-за «перепроизводства», не от пьянства и не от лени, не возникает она и от «перенаселенности». Причина бедности − монополия, частная собственность. А это и есть наша современная система. Монополизировано все, что можно монополизировать. Захвачены все земли, все недра земные и реки, текущие по земле. Единственная причина, почему пока еще не захватили дневной свет и воздух, заключается в том, что это просто невозможно сделать. Если бы можно было построить газовые резервуары, вобрать в них всю атмосферу и сжать ее, это давным-давно бы сделали, и мы покупали бы воздух. И если эта на первый взгляд невыполнимая затея была бы завтра претворена в жизнь, вы бы увидели тысячи задыхающихся людей, не имеющих денег, чтобы купить себе воздуха, точно так же, как сейчас тысячи людей умирают от того, что у них нет других необходимых для жизни вещей. Вам бы повсюду встречались умирающие, которые твердили бы друг другу, что такие, как они, не могут надеяться получить воздух бесплатно. Большинство присутствующих, например, именно так бы решило. Ведь сейчас вы считаете справедливым, что кучка людей владеет землей, ее недрами и водами, а они нужны в такой же степени, как воздух. Точно таким тоном, как вы теперь говорите: «Это их земля», «Это их вода», «Это их уголь», «Это их железо», вы произносили бы: «Это их воздух», «Это их газовые резервуары, и разве могут такие, как мы, ожидать, что нам разрешат дышать бесплатно?» Владелец воздуха будет читать проповеди о равноправии и братстве и распинаться о «христианском долге» в воскресных номерах журналов, да еще без конца докучать молодежи, внушая строгие правила поведения. А люди между тем будут повсюду погибать от недостатка воздуха, который этот христианин закупорит в своих резервуарах. Но когда среди вас, задыхающихся, умирающих, найдется кто-то, кто предложит пробить в одном из резервуаров дыру, вы все наброситесь на него во имя закона и порядка и уж постараетесь, чтобы на нем живого места не осталось. Потом притащите его, окровавленного, в полицейский участок и отдадите в руки «правосудия» в надежде получить за свои труды несколько фунтов воздуха.

− А ты что, считаешь, хозяева должны пускать жильцов в свои дома бесплатно? − сказал Красс, нарушив наступившую было тишину.

− Конечно, − заметил Харлоу, прикинувшись, будто он внезапно перешел на сторону Оуэна, − по-моему, хозяин должен платить деньги арендатору!

− Разумеется, собственность на землю не единственная причина, − сказал Оуэн, игнорируя эти выпады. − Одна чудодейственная система порождает великое множество других. Работодатели, например, в такой же степени ответственны за нищету, как и лендлорды.

Это ошеломляющее известие было встречено глубоким молчанием.

− Ты хочешь сказать, что, если я без работы и хозяин дает мне какое-то дело, он причиняет мне вред? − спросил наконец Красс.

− Нет, конечно, − ответил Оуэн.

− Ну, так что же, черт побери, ты хочешь сказать?

− А вот что. Предположим, владелец хочет отремонтировать свой дом. Как он обычно поступает?

− Он идет к трем-четырем подрядчикам и спрашивает у них, сколько будет стоить эта работа.

− Да, и эти подрядчики так жаждут получить заказ, что снижают цену до минимальной, − сказал Оуэн. − И обычно заказ получает тот, кто назвал самую низкую цену. Удачливый подрядчик всегда выкрутится. Чтобы получить доход, он выполняет заказ кое-как, платит рабочим низкие ставки и выжимает из них все соки. Он требует от них, чтобы они выполняли двухдневную работу, а получали как за один день. В результате работа, для добросовестного исполнения которой двадцать человек должны трудиться в течение двадцати дней, делается наспех, как попало, в половину этого срока и вдвое меньшим числом рабочих.

А отсюда вывод: десять человек лишаются работы на один месяц, а десять других − на два месяца, и все потому, что работодатели готовы перегрызть друг другу глотки, чтобы получить заказ.

− И мы ничего не можем с этим поделать, ни ты, ни я, − сказал Харлоу. − Предположим, кто-нибудь из нас надумает не разрываться на части, а работать спокойно, выполнять только дневную норму, чем это кончится?

Никто не ответил, но ответ знали все. Хантер сразу же возьмет такого человека на заметку, и даже если Хантер этого не заметит, о его поведении без промедления доложит Красс.

− Тут ничего нельзя поделать, − мрачно сказал Истон. − Если один человек откажется работать, как все, найдется двадцать других, готовых занять его место.

− В какой-то степени мы можем изменить положение, если будем стоять все за одного. Если, например, все мы объединимся в союз, − сказал Оуэн.

− Я не верю в союзы, − возразил Красс. − Я считаю несправедливым, когда неквалифицированный рабочий получает такую же плату, как я.

− Они пьяницы, им бы только глотку пивом заливать, − заметил Слайм. − Потому и устраивают сборища в кабаках.

Харлоу ничего об этом не сказал. Когда-то он принадлежал к союзу, и ему было стыдно, что он оттуда удрал.

− Сделал этот союз что-нибудь хорошее? − спросил Истон. − Никогда об этом не слыхал.

− Он мог бы принести пользу, если бы в него входило большинство из нас. Но, в конце концов, не в этом сейчас дело. Можем мы облегчить свое положение или нет? Факты говорят, что нет. Но вы должны согласиться, что конкуренция работодателей − одна из причин безработицы и нищеты, потому что точно то же происходит в любом другом ремесле и в промышленности. Хозяева, которые конкурируют между собой, − это мельничные жернова, перемалывающие рабочих.

− Так ты считаешь, можно обойтись без хозяев? − усмехнулся Красс. − Или, по-твоему, хозяева сами должны работать как проклятые, а деньги отдавать нам?

− Я не понимаю, как это можно изменить, − заметил Харлоу. − Ведь должны же быть хозяева и кто-то должен следить за работой и обо всем думать.

− Можно это изменить или нет, речь не о том, − сказал Оуэн. − Частная собственность на землю и конкуренция работодателей − вот две причины бедности. Но, конечно, это всего лишь незначительная часть той большой общей системы, которая производит предметы роскоши и произведения искусства для избранных и обрекает большинство людей на пожизненные мытарства, а многие тысячи − на голод и вымирание. Такова система, которую все вы поддерживаете и защищаете, хотя вы не можете отрицать, что она превратила землю в ад.

Красс медленно вытащил из жилетного кармана вырезку из «Мракобеса» и, подумав минуту, спрятал, решив отложить разговор о ней до более подходящего случая.

− Но ты нам еще не доказал, что деньги приводят к нищете, − крикнул, подмигивая другим, Харлоу. − Вот о чем бы мне хотелось послушать.

− И мне тоже, − заметил человек, сидящий на ведре. − Я тут как раз подумал, не сказать ли мне старому Скряге, чтобы он мне не платил жалованья за эту неделю.

− Я скажу ему в субботу, чтоб он взял мои деньги себе на выпивку, − хмыкнул Филпот. − Это его немного развлечет, и он станет более общительным и дружелюбным.

− Деньги − главная причина нищеты, − сказал Оуэн.

− Как ты это докажешь? − воскликнул Сокинз.

Но вопрос этот повис в воздухе, потому что в это время Красс объявил, что перерыв окончен.

Глава 16

ИСТИННАЯ СВОБОДА


5 тот же день около трех часов неожиданно появился Раштон и начал молча ходить по дому, останавливаясь у дверей, где работали рабочие. Ему не удалось никого застать за разговорами, с трубкой в зубах или слоняющимся без дела. Единственное, что смог он заметить у одной из дверей верхнего этажа, лишь отдаленно походило на нарушение дисциплины. Филпот и Харлоу, которые там работали, пели псалом «Работай, ночь уже близка». Раштон прослушал два куплета и несколько раз припев. Будучи христианином, он не мог возражать против такого рода пения, тем более что, заглянув в слегка приоткрытую дверь, увидел, что они действительно работают. Когда он зашел в комнату, рабочие оглянулись, чтобы посмотреть, кто это, и перестали петь. Раштон, ничего не говоря, чуть не четверть часа стоял посреди комнаты и смотрел на них. Затем повернулся и молча вышел.

Они слышали, как он потихоньку спускается по лестнице, и Харлоу хриплым шепотом сказал:

− Как тебе нравится эта сволочь, стоит тут, глазеет, как надсмотрщик на каторге. Если бы не семья и дети, я бы смазал этого ублюдка кистью по роже!

− Вполне тебя понимаю, − ответил Филпот, − но, к сожалению, нельзя давать воли своим чувствам.

Мне прямо груда стоило не оглянуться, − продолжал Харлоу, который не мог прийти в себя от ярости, − и не сказать ему что-нибудь вроде: «Какого черта ты тут торчишь и глазеешь на меня? Свинья ты богомольная!» Из последних сил сдерживался.

А Раштон тем временем все ходил по дому, порой останавливаясь и наблюдая за другими рабочими точно так же, как он наблюдал за Филпотом и Харлоу.

Никто не отрывался от работы, никто не разговаривал ни с Раштоном, ни друг с другом. Слышался только стук молотков да визг пил − это плотники закрепляли перила да меняли в комнатах подоконники.

Красс как бы ненароком нет-нет да и попадался Раштону на глаза в надежде, что тот с ним заговорит, но, кроме вежливого кивка в ответ на подобострастное «Добрый день, сэр!», десятник не получил от хозяина никаких знаков внимания.

Проведя таким образом около часа, Раштон удалился. Никто не видел, как он уходил, и о его исчезновении узнали нескоро.

Оуэн был очень разочарован. «Я-то думал, он пришел сообщить, как дела с гостиной, − вздохнул он, − но, вероятно, это еще не решено».

Едва рабочие вздохнули свободно, появился Скряга, неся какие-то скатанные в трубочку бумаги. Он тоже молча бродил по комнатам, подглядывал из-за углов и подслушивал под дверьми в надежде увидеть или услышать что-нибудь такое, к чему можно придраться, чтобы кого-нибудь уволить в назидание другим. Так ничего и не высмотрев, он вскоре пошел наверх, в ту комнату, где работал Оуэн, дал ему свои бумаги и сказал:

− Мистер Светер сделал заказ на эту работу. Можешь начинать.

Радость Оуэна невозможно было описать. Это означало, что во-первых, работы в доме продлятся дольше, во-вторых, ему заплатят за время, затраченное на эскиз, и, кроме того, жалованье его увеличится, − ведь ему всегда платили на один пенс в час больше, когда поручали более сложную работу, такую, как, например, окраска под дерево или под мрамор, изготовление вывесок или что-нибудь вроде нынешней росписи. Впрочем, подобные мысли не занимали его в тот момент − для него эта работа означала нечто гораздо большее. После первого разговора с Раштоном об этом заказе он ни о чем другом и думать не мог.

Пожалуй, правильным будет сказать, что с первой же минуты он уже и приступил к работе. Он постоянно обдумывал, дополнял, улучшал детали эскиза, без конца менял колер. В нем росло неукротимое желание выполнить эту роспись, но он не тешил себя надеждой, что она будет заказана ему. Он слегка покраснел, когда брал у Хантера наброски.

− Можешь начать завтра утром. Я скажу Крассу, чтобы эту комнату закончил кто-нибудь другой.

− Я не могу начать завтра. Там надо сначала покрасить стены и потолок.

− Знаю. Сделаешь это с Истоном. Один слой − завтра, другой − во вторник, а третий − в субботу, − а может, и двойной окраски будет достаточно. Но даже если потребуется тройной слой, можешь начать художественную роспись в понедельник.

− Я не могу начать в понедельник, мне надо сначала сделать несколько рабочих эскизов.

− Рабочих эскизов! − воскликнул Скряга в изумлении. − Какие это еще рабочие эскизы? Они же у тебя есть! − Он указал на свернутые в трубочку бумаги.

− Да, но так как один и тот же орнамент повторяется несколько раз, я должен буду сделать несколько эскизов в натуральную величину и вырезать орнамент по контуру, чтобы перенести узор на стены, − сказал Оуэн. Он подробно объяснил, как это делается.

Скряга бросил на него подозрительный взгляд.

− Это действительно необходимо? − спросил он. − А ты не можешь рисовать узор от руки?

− Нет, так не годится. Дело пойдет намного медленнее.

Последнее соображение убедило Скрягу.

− Ну, ладно, − вздохнул он. − Наверное, ты прав, ничего не попишешь. Но ради бога не трать на это слишком много времени, потому что мы на этом ничего не заработаем. И взялись-то только потому, чтобы тебе помочь, а вовсе не ради собственной выгоды.

− Мне еще нужна будет плотная бумага для трафаретов.

При известии об этом добавочном расходе длинное лицо Скряги вытянулось на несколько дюймов, но после минутного раздумья он просиял.

− Вот что я тебе скажу! − сказал он, лукаво прищурившись. − У нас в торговом зале валяются целые рулоны старых обоев. Они из плотной бумаги, и гы, конечно же, сможешь использовать их для трафаретов.

− Вряд ли, − с сомнением ответил Оуэн, − но я взгляну, может быть, и подойдет.

− Ну да, − сказал Скряга, радуясь, что хоть что-то можно сэкономить. − Ты сегодня по дороге домой зайди в контору, и мы посмотрим, что там есть. Сколько времени уйдет у тебя на эскизы и трафареты?

− Сегодня вторник. Если вы разрешите Истону взять помощника для окраски этой комнаты, думаю, я принесу их сюда в понедельник утром.

− Что значит «принесу сюда»? − сердито спросил Хантер.

− Я буду делать их дома, вы же знаете.

− Дома! А почему не здесь?

− Ну, во-первых, здесь нет стола.

− Столом мы тебя снабдим. Можно взять для этого козлы и доски.

− У меня дома множество набросков и инструмента, которые я просто не могу сюда принести, − сказал Оуэн.

Скряга долго спорил, уверяя, что рисунки нужно делать или на работе, или в конторе. Каким образом, спросил он, проверить, в котором часу Оуэн начнет работу и закончит ее, если он будет выполнять ее дома?

− Я не буду требовать за переработку, − сказал Оуэн. − А здесь или в конторе мне их не сделать как следует. Я только все испорчу.

− Ну, валяй делай, как знаешь, − уныло согласился Скряга. − Я велю Харлоу помочь Истону окрасить эту комнату, чтобы ты вырезал свои трафареты и приготовил все необходимое. Только ради бога не тяни. Было бы очень хорошо, если бы тебе удалось сделать все к пятнице и прийти сюда в субботу помочь Истону. Я бы на твоем месте вообще не очень старался расписывать эти стены, ведь мы делаем работу по дешевке, мистер Светер вообще хотел от нее отказаться.

И Нимрод принялся бродить по дому, ругаясь и ворча на всех.

− Ну, вы, пошевеливайтесь! − рявкал он. − Что вам здесь, богадельня? Если не будете работать побыстрее, я урежу ставки. Кругом полно парней слоняются без дела и будут рады любой работе!

Он зашел в каморку, где Красс растирал краски.

− Послушай, Красс! − сказал он. − Что-то мне совсем не нравится, как ты выполняешь свои обязанности. Ты должен подгонять этих ребят. Они давно уже работают спустя рукава. Мы прогорим с этим домом еще до того, как его закончим!

Красс, жирное лицо которого стало мертвенно-зеленым от страха, промямлил что-то о том, как он старается, чтобы все шло наибыстрейшим образом.

− Ты заставь их пошевеливаться, − крикнул Скряга, − или нам придется кое-что пересмотреть.

Красс понял «пересмотр» как возможность вылететь с работы. Или на его место поставят другого. Тогда, конечно, он будет понижен в должности и не продержится на работе дольше остальных. Он решил попытаться вернуть себе доверие Скряги и умерить его гнев, а для этого принести в жертву кого-нибудь из рабочих. Осторожно выглянув на кухню и в коридор, Красс тихо сказал:

− Кроме Ньюмена, они все работают довольно хорошо. Я бы и раньше рассказал вам о нем, да хотел дать ему возможность исправиться. Я уж и сам говорил ему, что он слишком копается, но на него это не действует.

− Я тоже это заметил, − подхватил Нимрод. − Можно подумать, что его работу собираются посылать на выставку, так он возится с ней. Трет все подряд наждачной бумагой и зашпаклевывает каждую трещинку! И где он берет столько наждачной бумаги, не могу понять!

− Он сам ее достал! − хрипло сказал Красс. − Мне точно известно, что на прошлой неделе он купил два листа по полпенса на свои собственные деньги!

− Ах, так, − проворчал Скряга. − Я ему покажу наждачную бумагу! Всем снижу ставки!

Он вышел в прихожую, где простоял довольно долго, о чем-то думая. Наконец, с видом человека, принявшего решение, он повернулся и пошел в комнату, где работали Филпот и Харлоу.

− Вы оба получаете по семи пенсов в час, не так ли? − сказал он.

Оба ответили утвердительно.

− Я еще никогда не получал меньше, − добавил Харлоу.

− Я тоже, − заметил Филпот.

− Ладно, вы, конечно, можете поступать, как хотите, − продолжал Хантер, − но у нас в фирме решено со следующей недели платить не больше шести с половиной. Дела идут так, что мы не можем платить по семи пенсов. Так и быть, до завтрашнего вечера работайте на прежних условиях, но, если не согласны получать по шесть с половиной, в субботу утром можете не приходить. Решайте сами. Или соглашайтесь, или уходите.

Харлоу и Филпот были так ошеломлены, что ничего не сказали в ответ, Хантер же покинул их со словами: «Подумайте как следует», − и отправился к остальным рабочим, получающим по высшей ставке, с таким же ультиматумом. Все восприняли это так же, как Филпот и Харлоу. Только Оуэну и Крассу не уменьшили жалованье.

Как мы знаем, Ньюмен был одним из тех, кто работал по заниженным ставкам. Скряга нашел его в одной из верхних комнат, где он в одиночестве занимался окраской. И опять он принялся за старое. Шкаф, который он красил, был сильно поврежден, и перед окраской Ньюмен заделывал белой шпаклевкой все щели. Он прекрасно знал, что Хантер разрешает шпаклевать только самые большие трещины и дыры, но он не мог работать спустя рукава, как ему приказывали, и украдкой делал свою работу если не на отлично, то настолько хорошо, насколько это ему удавалось. Он даже дошел до того, что иногда покупал за собственные деньги наждачную бумагу, о чем Красс и донес Хантеру. Зайдя в комнату, Хантер минут пять с усмешкой наблюдал за Ньюменом. Под этим пронзительным взглядом рабочий торопился, и у него все валилось из рук.

− Возьми свой наряд и приходи в контору за расчетом в пять часов, − сказал наконец Нимрод. − С сегодняшнего дня мы больше не нуждаемся в твоих драгоценных услугах.

Ньюмен побледнел как полотно.

− А в чем дело? − спросил он. − Что я сделал?

− Ты не спрашивай, что ты сде-ла-ал, − раздельно произнес Скряга. − Ты лучше спроси, чего ты не сде-ла-ал. Вот в чем суть! Ты работаешь плохо, ясно? − И без дальнейших разговоров он повернулся и вышел.

Стемнело, а Ньюмен все стоял посреди комнаты, чувствуя, что сердце его будто наливается свинцом. Он мысленно представил себе свой дом, семью. Жена, наверно, начала уже готовить ужин, дети ставят чашки, блюдца и все прочее на кухонный стол, веселая шумливая суета, поминутно возникают потасовки, ребятишки спорят, шалят. Даже двухлетняя малышка требует, чтобы ей тоже разрешали помогать, хотя она всегда все ставит не на место. В последнее время они были просто счастливы, узнав, что у него есть работа, которая продлится почти до рождества, а то и дольше. А теперь на тебе − снова эта беспросветная нищета, из которой они только-только выкарабкались. Они все еще должны за несколько недель за квартиру, а долг булочнику и бакалейщику так велик, что нет никакой надежды получить кредит.

− Боже мой! − воскликнул Ньюмен, вдруг поняв, что никакого другого места он найти не сможет, и не сознавая, что говорит сейчас вслух. − Боже мой! Что я им скажу? Что с нами будет?

Хантер же, осуществив все задуманное, вскоре удалился, вероятно, поздравляя себя с тем, что он не зарыл своих талантов в землю, а употребил их с пользою.

Когда рабочие узнали, что он ушел, они начали собираться небольшими группами, но вскоре почти все очутились на кухне, обсуждая последние события. Сокинз и другие низкооплачиваемые продолжали работать. Некоторые из них получали только по четыре с половиной пенса, − Сокинз получал пять, − так что никого из них снижение ставок не коснулось. Двое других новичков − это были подмастерья − присоединились к собравшимся на кухне, им хотелось скрыть, что, когда их нанимали, они согласились получать плату по самой низкой ставке. Оуэн тоже был здесь, он узнал новость от Филпота.

Было сказано немало гневных слов. Вначале некоторые из рабочих говорили, что фирму надо послать к черту, но другие были более благоразумны. Они знали, что, если все они уйдут, найдутся десятки других, которые будут счастливы занять их место.

− Ну что ж, в конце концов... − сказал Слайм, который вынашивал план открыть собственное дело и только ждал, пока скопит побольше денег, − в конце концов, Хантер в чем-то прав. Сейчас очень трудно платить по высшей ставке. Сокращается объем работ.

− Да знаем мы все это! − крикнул Харлоу. − А кто, черт побери, виноват? Да все такие сволочи, как Хантер и Раштон! Если бы фирма не сократила объем работ в этом доме, за него взялась бы другая по более высокой цене. Раштон может урезать объем работ, но отменить он их не может, ведь верно? Они и без Раштона были бы точно так же выполнены. Единственная разница, что нам пришлось бы работать на какого-то другого хозяина.

− А я вообще не верю, что кто-то сокращает объем работ, − сказал Филпот. − Раштон и Светер − приятели, и оба они члены городского муниципалитета.

− Это может быть и так, − сказал Слайм, − только Светер узнавал расценки и у других фирм, и обвинять его нельзя: бизнес есть бизнес. Может, Раштону, правда, Светер назвал расценки других фирм.

− А расценки у них самые разные. Как их узнать! − сказал Банди. − Я и то знаю шесть фирм, которые этим заказом интересовались − Толкни и Палкер, Блефэм и Домдаун, Ловкер и Плутерн, Хватэм и Грабелл, бог знает сколько их еще...

Тут в комнату вошел Ньюмен, такой подавленный и бледный, что все невольно замолчали.

− А, что ты об этом думаешь? − спросил Харлоу.

− О чем? − сказал Ньюмен.

− Разве Хантер тебе ничего не сказал? − закричали несколько человек, и многие взглянули на него с подозрением. Они решили: может быть, Хантер потому не говорил с Ньюменом, что тот давно уже работает по низкой ставке. Такой слух пронесся несколько дней назад. − Скряга ничего тебе не сказал? Со следующей недели нам не будут платить больше шести с половиной.

− Этого он мне не говорил. Он велел мне убираться, вот и все. Говорит, я слишком медленно работаю.

− Господи Иисусе! − с притворным изумлением воскликнул Красс.

Рассказ Ньюмена о том, что произошло между ним и Хантером, был выслушан в угрюмом молчании. Те, кто еще минуту назад громко кричали, что бросят работу, теперь ясно поняли, что с ними могут поступить точно так же, как с Ньюменом. Красс громче всех выражал свое изумление и негодование, но он несколько перестарался и укрепил у всех тайное подозрение, что он в какой-то степени причастен к увольнению Ньюмена.

Обсудив все, они решили принять условия Скряги, пока не предоставится возможность найти работу где-то в другом месте.

Так как Оуэну нужно было сходить в контору посмотреть обои, предлагаемые Хантером, он пошел туда вместе с Ньюменом, который отправился получать расчет. Нимрод уже их ждал, и деньги были приготовлены в конверте. Он вручил его Ньюмену. Тот, не проронив ни слова, взял конверт и вышел.

Скряга, порывшись в старых обоях, выудил целую кучу рулонов, однако Оуэн, осмотрев их, сказал, что они для него не подойдут. После некоторых препирательств Скряге пришлось выписать немного плотной бумаги, которую Оуэн получил по дороге домой у торговца канцелярскими принадлежностями.

На следующее утро Скряга явился в «Пещеру» в страшной ярости и устроил Крассу разнос. Он сказал, что мистер Раштон жаловался на отсутствие дисциплины, а Крассу велел передать всем рабочим, что пение во время работы отныне категорически запрещено и нарушивший это правило будет немедленно уволен.

* * *

В течение последующих дней Нимрод несколько раз заходил к Оуэну домой, чтобы посмотреть, как продвигается работа, и убедить его не слишком стараться.

Глава 17

ПРЕПОДОБНЫЙ ДЖОН СТАРР


Мам, который час? − спросил Фрэнки в субботу сразу же после обеда.

− Два часа.

− Ура! Еще час, и придет Чарли! Мне так хочется, чтобы было уже три часа, а тебе тоже хочется, мама?

− Нет, милый, нет. Ты же еще не одет.

Фрэнки скорчил рожицу.

− Можно мне не надевать мой бархатный костюмчик? Можно, я пойду вот так, как сейчас? Можно, мам?

Этот коричневый бархатный костюмчик Нора сшила из своего старого костюма, выбрав наименее потертые места.

− Нет, нельзя. Если ты пойдешь так, как сейчас, все на тебя будут пялиться.

− Ну, ладно, переоденусь, − покорно проговорил Фрэнки. − Только тогда уж лучше сразу начинай.

− У нас еще много времени, а если ты испачкаешься, мне придется опять тебя переодевать. Поиграй немножко, я кончу стирать и тебя одену.

Фрэнки ушел в комнату, и Нора услыхала, как он роется в ящике со своими сокровищами. Однако минут через десять он снова вернулся на кухню.

− Мам, еще не пора?

− Нет, родной, еще рано. Не бойся, мы все успеем.

− А вдруг ты забудешь?

− Не забуду. У нас полно времени.

− Знаешь что, одень меня сейчас. А то вдруг у нас часы отстают, или на костюмчике пуговицы оторвались, ты их станешь пришивать, и столько времени уйдет, или чулочки потеряются, а пока ты их будешь искать, придет Чарли, увидит, что я не готов, и не станет ждать.

− Да-да, мой милый! − сказала Нора, делая вид, что испугана таким количеством неприятных возможностей. − Придется уж сразу тебя одевать. Ты, видно, не оставишь меня в покое. Но запомни: тебе придется смирно сидеть и ждать прихода Чарли, потому что я не собираюсь еще раз тебя переодевать.

− Я могу сидеть спокойно, − гордо заявил Фрэнки. − Это очень легко.

− Я не возражаю против костюмчика, − сказал Фрэнки, когда мама умыла его, переодела и начала причесывать. Она расчесала его волосы, пригладила их щеткой и завила длинными золотистыми локонами, намотав на пальцы. − Единственное, чего я не люблю, это причесываться. Знаешь, все эти локоны не очень-то и нужны. По-моему, у тебя будет гораздо меньше хлопот, если ты их просто обрежешь.

Нора не ответила: она не хотела уступать этой часто повторяющейся просьбе. Ей казалось, если она обрежет Фрэнки волосы, он станет другим − более независимым и взрослым.

− О себе не хочешь думать, так подумай обо мне. Из-за этих длинных волос большие мальчики не хотят со мной водиться и дразнят меня девчонкой. А иногда подкрадываются сзади и дергают меня за волосы. Только вчера мне пришлось подраться из-за этого с одним мальчишкой. Даже Чарли Линден смеется надо мной, а он мой лучший друг, конечно, после тебя и папы. Почему ты их не обрежешь, мам?

− Я их обрежу, как обещала, после твоего дня рождения.

− Скорей бы он пришел, этот день. Ой, мам, что такое? Почему ты плачешь? − спросил Фрэнки и тоже заплакал, испугавшись, что чем-нибудь обидел маму. Он стал ее целовать и гладить рукой по лицу. − Что с тобой, мама?

− Я подумала, что когда тебе пойдет восьмой год и ты станешь стриженый, без локонов, ты уже не будешь малышом.

− Но я и сейчас уже не малыш, ведь правда? Вот посмотри!

Он подошел к стене, отодвинул на середину комнаты два стула, поставил их один к другому спинками на расстоянии примерно дюймов в пятнадцать и, прежде чем Нора сообразила, что он делает, залез наверх и встал, поставив ноги на спинки стульев.

− Интересно, какой это малыш может так сделать! − крикнул он, по лицу его катились слезы. − Можешь меня не снимать. Я сам слезу. Разве малыш умеет делать такие штуки, разве ребенок умеет вытирать ложки и вилки и подметать коридор? Но если ты не хочешь, можешь их не отрезать. Я буду их носить, сколько ты скажешь. Только не плачь больше, а то мне кажется, будто я виноват. Если я плачу, когда упаду или когда ты дергаешь меня за волосы гребенкой, ты всегда говоришь, чтобы я переносил боль, как мужчина, что только дети плачут. Вот и радуйся, что я стал взрослым, ведь я обещал, когда вырасту, построить тебе дом на деньги, которые заработаю, и тебе ничего не надо будет делать. Мы возьмем прислугу, как те люди, что живут внизу, а папа будет сидеть дома у камина с газетой или играть со мной и Мод, а мы будем драться подушками и рассказывать разные истории и...

− Ладно, ладно, милый, − сказала Нора, целуя его. − Я уже не плачу, и ты тоже не плачь, а то глаза у тебя станут красными и ты не сможешь идти с Чарли.

Когда она его одела, Фрэнки некоторое время сидел молча, погруженный в какие-то мысли. Потом он сказал:

− Почему у тебя нет маленького ребеночка, мама? Ты бы его нянчила, а я бы с ним играл и не бегал бы на улицу.

− Мы не можем себе это позволить, милый мой. Ты же знаешь, даже сейчас нам иногда приходится туго, ведь у нас не хватает денег на самое необходимое. А маленьким нужно много вещей, которые очень дорого стоят.

− Когда я стану взрослым, я построю дом, в котором не будет газовой плиты. Вот на что деньги уходят: ведь мы всегда опускаем в счетчик монетки. Да, чуть не забыл: Чарли велел взять полпенса, чтобы бросить их в кружку для пожертвований в церкви. Ой, мамочка, я устал сидеть спокойно. Что ж он не идет? Который час, мам?

Не успела она ответить, как нетерпению Фрэнки и мучительному занятию − сидеть спокойно − пришел конец. Громкий звонок известил их о приходе Чарли, и Фрэнки, вопреки обыкновению даже не выглянув в окно, с грохотом понесся вниз по лестнице. На полпути он услышал, что мать зовет его обратно, − он забыл полпенса. С таким же шумом Фрэнки помчался наверх и снова вниз, вызвав негодование респектабельных обитателей дома.

Когда он был уже внизу, до него дошло, что он забыл попрощаться, и, так как бежать назад было поздно, он позвонил, отошел на середину улицы и стал смотреть на окно.

− До свидания, мама! − закричал он, когда Нора открыла окно. − Скажи папе, что я только на улице вспомнил, что надо попрощаться.

Школа располагалась не в самой церкви, а в просторном лекционном зале под ней. В одном конце находилось небольшое возвышение, дюймов на шесть приподнятое над полом, на нем стул и маленький стол. Стулья и скамьи группировались вдоль стен и в центре зала по числу классов. На светло-зеленых стенах висело несколько цветных картин: Моисей, исторгающий воду из скалы, израильтяне, танцующие вокруг золотого тельца, и тому подобное. Как уже известно читателю, Фрэнки еще никогда не бывал в воскресной школе, и с минуту выглядывал из-за двери, боясь войти. Занятия уже начались, но ученики еще не принялись за работу.

В комнате царил беспорядок: дети болтали, смеялись, играли, учителя ругали и стыдили их. В младших классах и в классах девочек преподавали женщины, в классах мальчиков − мужчины.

Читателю уже кое-что известно о некоторых из них. Тут были мистер Дидлум, мистер Светер, мистер Раштон, мистер Хантер и миссис Старвем (бывшая хозяйка Рут). В этот день, кроме учителей и школьного начальства, присутствовало много нарядно одетых дам и несколько джентльменов. Они пришли взглянуть на преподобного Джона Старра, молодого священника, назначенного в этот приход на несколько недель, в течение которых их постоянный пастырь, мистер Белчер, должен был находиться в отпуске для поправки своего здоровья. Мистер Белчер не был болен, просто «не в форме», и ходили слухи, что до этого состояния его довел аскетический образ жизни и непрестанные бдения, иными словами, ревностное служение святому призванию.

Мистер Старр в это утро отслужил службу в храме Света озаряющего, и искренняя, красноречивая проповедь молодого служителя церкви, совершенно непохожая на проповеди прежнего священника, произвела сенсацию. Хотя слушатели его, вероятно, поняли не все, что он говорил, внешность и манеры молодого священника во время утренней службы произвели на них большое впечатление. Впрочем, возможно, это было вызвано привычкой, поскольку они всегда были высокого мнения о всех священниках. Нашлось, однако, двое или трое прихожан, которые с недоверием и сомнением отнеслись к его постулатам.

Мистер Старр обещал заглянуть днем в воскресную школу и сказать несколько слов ученикам, и вот все взрослые с нетерпением ожидали молодого священника, чтобы послушать его еще раз. Тут уж было не до уроков. Каждый раз, когда в дверь входил кто-нибудь из опоздавших, взоры всех присутствующих устремлялись туда.

Когда Фрэнки, стоя в дверях, увидел в комнате такое множество людей, уставившихся на него, он оробел и попятился.

− Входи, входи, − сказал Чарли. − Чего бояться, это не просто школа, а воскресная. Тут нам ничего не сделают, даже если мы будем плохо себя вести. Наш класс вон в том углу, а это наш учитель, мистер Хантер. Садись рядом со мной. Ну, входи же!

Фрэнки расхрабрился и последовал за Чарли. Оба сели. Их учитель был очень добр и так ласково обращался с детьми, что через несколько минут Фрэнки почувствовал себя совсем как дома.

Хантер заметил, что ребенок ухоженный, хорошо одет, и подумал, что, вероятно, это мальчик из богатой, респектабельной семьи.

Фрэнки не особенно внимательно прислушивался к тому, что говорят, − он больше заинтересовался картинами на стенах и разглядывал других детей. Заметил он также очень толстого человека, который никого ничему не учил, а бесцельно бродил по комнате, переходя от одного класса к другому. Через некоторое время он подошел к классу Фрэнки и, кивнув Хантеру, остановился вблизи, слушая и покровительственно улыбаясь детям. На нем было длинное одеяние − наподобие рясы − из дорогой черной ткани, а судя по его полноте, он был, вероятно, главным едоком на званых обедах. Это был преподобный мистер Белчер, священник храма Света озаряющего. Его короткую жирную шею окружал воротник, судя по всему, без запонки и без пуговиц. Держался он каким-то таинственным способом, известным только его владельцу, так как рубашки под ним видно не было.

Вышеупомянутое длинное одеяние не застегивалось, из-под него виднелись широченный жилет и брюки, которые чуть не лопались на огромной, шарообразной туше. Золотая с брелоком цепочка от часов поблескивала на животе. У него были огромные ноги в мягких башмаках из телячьей кожи. Если бы этот индивидуум снял свое длинное одеяние, он стал бы похож на воздушный шар: ноги − это гондола, а небольшая голова, увенчивающая шар, − предохранительный клапан. И в самом деле, она для него выполняла роль предохранительного клапана. Преподобного Белчера вечно мучило хроническое скопление газов − следствие обжорства и лени; он часто рыгал. Но поскольку преподобного мистера Белчера никогда не видели без рясы, то никто и не замечал этого сходства. Да и зачем ему снимать рясу: целью его жизни был не труд, а пожирание плодов чужого труда.

Обменявшись несколькими словами с Хантером, он двинулся к другому классу, и вскоре Фрэнки с ужасом заметил, что голоса, бормочущие в разных углах комнаты, начали утихать. Время, отведенное на уроки, истекло, и учителя раздали детям молитвенники.

Между тем воздушный шар продрейфовал к концу зала, поднялся на возвышение и замер у стола, время от времени выпуская через предохранительный клапан газы.

На столе лежало несколько книг и также стопка сложенных карточек. Эти последние были размером приблизительно три на шесть дюймов, и на внутренней их стороне было что-то напечатано. На одной из них, повернутой лицевой стороной, виднелись разграфленные колонки, заполненные столбиками цифр.

Мистер Белчер протянул к столу рыхлую белую руку, взял одну из карточек, оглянулся на хилых, бедно одетых детей и одарил их широкой, слащавой, благожелательной родительской улыбкой. Затем он начал говорить, периодически прерывая свою речь отрыжкой:

− Дорогие мои малютки. Сегодня, когда я стоял возле класса брата Хантера, я слышал, как он рассказывал о скитаниях детей израилевых в пустыне и о тех милостях, которыми они были одарены. Я подумал, как печально, что эти создания оказались так неблагодарны.

Но хотя эти неблагодарные израильтяне были осыпаны многими милостями, у нас с вами все равно еще больше оснований быть благодарными, ибо мы получили несравненно больше, чем они. (Здесь этот достойный человек несколько раз рыгнул). И я уверен, − продолжал он, − что никто из вас не окажется похожим на этих израильтян и вы будете благодарны за все добро, которое вам сделано. О, как вы должны радоваться, что господь сотворил вас счастливыми английскими детьми. Я уверен, что вы испытываете благодарность и что все вы будете рады любой возможности ее доказать.

Несомненно, многие из вас заметили, в каком неподобающем состоянии находится наша церковь. Пол во многих местах поврежден, стены давно пора штукатурить и красить, кое-где надо заделать щели, чтобы не было сквозняков. Скамьи и стулья следует покрыть лаком, они в совершенно неприличном состоянии.

А посему, по благом размышлении и помолясь, решено было открыть подписной лист, и, хоть времена сейчас тяжелые, мы надеемся, что нам удастся собрать необходимую для ремонта сумму. Так вот, пусть каждый из вас возьмет одну из этих карточек и обойдет всех своих друзей. Посмотрим, сколько вы сумеете собрать. Не важно, если сумма будет небольшая, маленькие суммы тоже будут приняты с благодарностью.

Надеюсь, вы сделаете все, что в ваших силах. Просите у всех знакомых, не бойтесь обращаться к беднякам, внушите им, что, если они не могут дать тысячи, пусть внесут свою скромную лепту. Просите каждого! Вначале обращайтесь к тем, в ком вы уверены, затем к тем, в которых сомневаетесь, и, наконец, к тем, кто, по-вашему, вам откажет. Вы будете поражены, увидев, сколь многие из этих последних пожертвуют крупные суммы.

Если ваши друзья очень бедны и не в состоянии дать сразу много денег, можно приходить к ним с карточкой для сбора пожертвований каждую субботу после полудня. Обращаясь с просьбой к другим, не забывайте и сами сделать взнос. Немного усилий, и эти пенсы и полупенсы, которые вы так часто тратите на конфеты и другие бесполезные вещи, послужат доброму делу.

Здесь святой человек снова сделал паузу: внутри шара раздалось рокотанье и бульканье, за которым последовали извержения газа через предохранительный клапан. Рыгнув, ревнитель самоотречения продолжал:

− Все, кто хочет собирать пожертвования, пусть останутся на несколько минут после занятий, когда брат Хантер, любезно согласившийся взять на себя обязанности казначея этого фонда, подготовит карточки.

Мне бы хотелось сказать здесь несколько слов благодарности брату Хантеру за тот огромный интерес, который он проявил к этому делу, и за все заботы по сбору пожертвований, которые он взял на себя.

Эта похвала была вполне заслуженна, Хантер и в самом деле немало потрудился над планом в надежде заполучить подряд на ремонт для Раштона и два с половиной процента дохода для себя лично.

Затем мистер Белчер положил карточку на стол, взял один из молитвенников и произнес начальные слова псалма. Дирижируя, он размахивал жирной, дряблой рукой, а в другой руке держал молитвенник.

Когда замерли последние слова, он закрыл глаза. На устах его заиграла улыбка, он вытянул вперед правую руку ладонью вниз и изрек:

− Помолимся господу нашему.

Все присутствующие с шумом опустились на колени. Долговязое тело Хантера заняло много места, оно распростерлось возле одной из скамеек, ноги растопырились по полу, а огромные руки обхватили скамейку. Веки его были плотно сомкнуты, и выражение глубокой скорби запечатлелось на длинном лице.

Миссис Старвем была так жирна, что опасалась становиться на колени. Она знала, что если сделает это, то не сможет подняться. Поэтому она пошла на компромисс: сдвинулась на самый краешек сиденья, локтями облокотилась на спинку стоящей впереди скамьи и спрятала в ладонях лицо. Это было очень крупное лицо, но и руки ее были достаточно большими, чтобы его закрыть.

В самом конце зала склонила колени бледная, худенькая женщина лет тридцати шести, одетая очень бедно. Она вошла во время пения псалма. Это была миссис Уайт, мать Берта Уайта. Когда умер ее муж, церковный совет решил облагодетельствовать вдову и поручил ей работу прислужницы в церкви, за которую ей платили шесть шиллингов в неделю. Ей, разумеется, не могли предложить полной рабочей недели. Предполагалось, что она будет где-нибудь подрабатывать, а в свободное время трудиться в церкви. Работы не так уж много: если нужно, протопить печи, по мере надобности подмести пол и вытереть пыль в церкви, в комнатах церковного совета и воскресной школы, разложить по местам молитвенники и так далее. Когда члены совета собирались на чаепитие, что случалось раза два в неделю, надо было составить столы, накрыть их скатертями, придвинуть стулья, а затем под наблюдением мисс Дидлум или еще какой-нибудь почтенной леди приготовить чай. На следующий после чаепитий день дел у нее хватало − перемыть посуду, поставить на место столы и стулья, подмести полы и все убрать, но предполагалось, что сверхурочная работа вознаграждается оставшимися после пиршества сластями. Эти объедки действительно были желанной заменой хлеба с маргарином, которыми обычно пробавлялись миссис Уайт и Берт.

Положение миссис Уайт давало некоторые преимущества: прислужница была знакома с видными горожанами и их женами; некоторые из них, руководствуясь добрыми чувствами, предоставляли ей иногда поденную работу, плата была такой же «щедрой», как и в церкви, вдобавок миссис Уайт иногда получала кулек провизии не первой свежести или какие-нибудь обноски.

Злонамеренный, погрязший в делах мирских обыватель мог бы подумать: этим людям надо выполнить работу, которой они не желают утруждать себя. Они наняли эту женщину и, пользуясь ее бедственным положением, платят ей гроши. Хотя она работает очень много, с раннего утра до поздней ночи, денег, которые они платят ей, недостаточно даже на самое необходимое. И вот ее хозяева, добродетельные, щедрые, великодушные христиане, находят выход: дарят ей свои обноски и объедки.

Случись такому злонамеренному обывателю прочесть эти строки, у нас уже готов для него достойный ответ: простодушной миссис Уайт подобные мысли никогда не приходили в голову. Наоборот, и в этот самый день, когда она преклонила в церкви колени, кутаясь в старую накидку, которая несколько лет назад украшала тучную фигуру благочестивой миссис Старвем, сердце миссис Уайт было исполнено благодарности к ее великодушным благодетелям.

Во время молитвы тихо приоткрылась дверь, в зал на цыпочках вошел джентльмен в одеянии священника и опустился на колени рядом с мистером Дидлумом. Он вошел бесшумно, но тем не менее большинство присутствующих услышали его шаги. Приподняв головы и слегка раздвинув сомкнутые пальцы, они украдкой взглянули: кто пришел; когда же они узнали его, по залу пронесся вздох.

В конце молитвы, при возгласах «аминь», воздушный шар медленно скатился со своего помоста и шлепнулся на одно из сидений. Все стали подниматься. Когда все уселись и прекратилось шарканье ног, кашель и сморканье, мистер Дидлум встал и сказал:

− Прежде чем мы споем заключительный гимн, джентльмен, сидящий слева от меня, преподобный мистер Джон Старр, скажет вам несколько слов.

По залу прокатился взволнованный шорох. Леди подняли бровки, закивали и заулыбались, перешептываясь друг с другом. Джентльмены зашевелились, каждый на свой лад, выражая внимание. Дети совсем притихли. Все присутствовавшие были полны возбуждения, когда Джон Старр поднялся с места и, ступив на возвышение, стал возле стола, повернувшись лицом к залу.

Ему было лет двадцать шесть, он был высок и строен. Резко очерченное, умное лицо с высоким лбом, говорившее об утонченности и культуре, составляло разительный контраст с грубыми физиономиями остальных, присутствующих здесь − вульгарной, неотесанной, необразованной толпы рыцарей наживы и мелких торговцев. Но не только его утонченные манеры и красивая внешность приковали к нему внимание присутствующих. Было в нем нечто неуловимое, весь его облик излучал кротость и любовь. Джон Старр сразу вызывал доверие к себе у всех людей, с которыми общался.

Когда он стоял тут, на возвышении, взирая на всех с обезоруживающей улыбкой, казалось невероятным, что между ним и его слушателями существует хоть что-нибудь общее.

В его наружности не было ничего, что бы позволило хоть в какой-то мере заподозрить правду. Правда же заключалась в следующем: он находился здесь, чтобы словом своим поддержать эксплуататоров и надсмотрщиков за рабами, у которых был на содержании.

Его речь была в тот день недлинной − всего несколько слов, но это были поистине драгоценные слова. Он поведал всем собравшимся кое-какие мысли, что пришли ему на ум, когда он шел сюда сегодня, и, внимая ему, Светер, Раштон, Дидлум, Хантер и другие обменивались многозначительными взглядами. Разве это не великолепно! Какая сила! Какая убедительность! В самом деле, как они позже скромно признались друг другу, его мысли были столь глубоки, что даже они не все в них поняли.

Что касается дам, они сидели не шелохнувшись, онемев от восторга. Их щеки рдели, глаза горели, сердца замирали, они пожирали глазами этого прелестного молодого человека, продолжавшего между тем говорить:

− К сожалению, время не позволяет мне подробно остановиться на этом. Может быть, в будущем у нас появится счастливая возможность это сделать, но сегодня меня попросили сказать вам несколько слов о другом. В последнее время прихожане с тревогой наблюдали, как ухудшается здоровье их дорогого священника.

Сочувственные взгляды тут же устремились на страждущего пастора, леди шептали: «Бедняжка!», выражая озабоченность и тревогу.

− Хотя от природы он наделен крепким здоровьем, − продолжал Старр, − постоянное переутомление и трепетная забота о ближних часто не давали ему возможности хоть немного передохнуть. Столь суровое самоотречение привело в конце концов к полному упадку сил, и отдых ему сейчас абсолютно необходим.

Оратор умолк, чтобы перевести дух. Воцарившуюся тишину нарушало лишь негромкое урчанье в животе аскетической жертвы перенапряжения.

− С этой похвальной целью, − продолжал Старр, − около месяца тому назад был учрежден подписной лист, и милым деткам, которые помогают нам в благородном деле сбора денежных пожертвований, будет приятно услышать, что собрана порядочная сумма. Но так как она оказалась недостаточной, комитет решил взять остальные средства из основного фонда, и на специальном заседании, состоявшемся в прошлую пятницу вечером, вашему дорогому пастырю был вручен приветственный адрес и кошелек с золотом, которого хватит, чтобы провести месяц на юге Франции.

Он, конечно, сожалеет, что расстается с вами даже на такой короткий срок, но его преподобие понимает, что, уезжая, выбирает меньшее из двух зол. Лучше на месяц поехать на юг Франции, чем продолжать трудиться, невзирая на крайнее истощение сил, и, тогда, быть может, уйти от вас навсегда − в лучший мир.

− Упаси господи! − горячо воскликнули несколько прихожан, и мертвенная бледность покрыла черты того, о ком они молились.

− Даже сейчас существует опасность. Будем же надеяться и молиться о лучшем, но если случится худшее и его призовут на небеса, всем нам будет легче при мысли, что мы сделали все, что могли, для предотвращения этого страшного несчастья.

Здесь, из опасения, как бы не произошло немедленное и непроизвольное вознесение, через предохранительный клапан шара было выпущено немалое количество газа.

− Он начинает свое паломничество завтра, − закончил Старр, − и я уверен, что ему будут сопутствовать добрые пожелания и молитвы всей паствы.

Священник сел; судя по некоторым вибрациям шара было видно, что мистер Белчер хочет подняться и тоже сказать в знак признательности несколько слов, но окружающие удержали его, заклиная не переутомлять себя. Позже он говорил, что, даже если бы его и не удержали, он не смог бы ничего сказать от переполнявших его чувств.

− Во время отсутствия нашего любимого преподобного отца, − сказал брат Дидлум, − его агнцы не останутся без пастыря: мы договорились с мистером Старром, что он каждое воскресенье будет приходить к нам, дабы сказать несколько слов.

Судя по тому, как они себя именовали, можно было подумать, что это стадо овец, в то время как на самом деле это была волчья стая.

Объявление брата Дидлума вызвало в дамских рядах громкий шепот восторга, а мистер Старр закатил глаза и сладко улыбнулся. Брат Дидлум не упомянул условий «договора»; делать это в нынешние тяжелые времена было бы в высшей степени неуместно. Тем не менее не мешало бы привести следующую выдержку из церковных отчетов: «Заплачено казначеем препод. Джону Старру за воскр. 14 ноября − 4 фунта 4 шиллинга». Это небольшая сумма, если учесть огромные заслуги мистера Старра. Но даже и такая незначительная сумма могла вызвать недовольство неблагочестивых мирян. Есть основания опасаться, что они сочли бы эту плату слишком большой за несколько слов, даже таких мудрых, как слова мистера Старра. Однако истинный Труженик всегда достоин своего вознаграждения.

После окончания службы большинство детей, включая Чарли и Фрэнки, остались, чтобы получить подписные карточки. Мистер Старр был окружен толпой почитателей, а немного погодя, когда он сел с мистером Белчером и мистером Светером в автомобиль последнего, леди восторженно взирали на этот экипаж, прислушиваясь к меланхоличному «пип, пип» его рожка и стараясь утешить себя мыслью, что через несколько часов на вечерней службе они увидят его вновь.

Глава 18

ЖИЛЕЦ


Как было условлено с Хантером, Оуэн начал работать над отделкой гостиной в понедельник утром. Харлоу и Истон белили потолок, и около десяти часов пошли в кладовую взять еще известки. Красс, как обычно, находился там, делая вид, что очень занят смешиванием красок.

− Ну, что вы об этом думаете? − сказал Красс, выдавая рабочим известку.

− О чем? − спросил Истон.

− Да о нашем чудо-художнике, − ответил Красс с усмешкой. − Вы считаете, он справится?

− Кто его знает... − сдержанно ответил Истон.

− Одно дело намалевать узор на клочке бумаги и раскрасить его грошовыми красками, и совсем другое − выполнить это на стене или на потолке, − продолжал Красс. − Верно я говорю?

− Вроде верно, − ответил Харлоу.

− А вы верите, что это он сам придумал рисунок? − не унимался Красс.

− Трудно сказать, − смутился Истон.

Ни Харлоу, ни Истон не разделяли чувств Красса на этот счет, но в то же время не могли себе позволить вступиться за Оуэна − они боялись разозлить Красса.

− Если вы хотите знать мое мнение, − добавил Красс, − я полагаю, что он все свои рисуночки содрал из какой-то книги.

− Они и по размеру как в книжке, − согласился Харлоу.

− Представляю, что будет, если он там черт знает чего наляпает, а? − злорадно продолжал Красс.

− Да, будет дело! − сказал Харлоу.

Когда Харлоу и Истон вернулись на верхнюю площадку лестницы, где они работали, они обменялись многозначительными взглядами и рассмеялись. Услышав эти сдержанные проявления веселья, Филпот, в одиночестве работавший в соседней комнате, высунул из двери голову.

− Что случилось? − тихо осведомился он.

− Старина Красс вне себя от злости, что Оуэн делает эту комнату, − ответил Харлоу и пересказал то, что услышал от Красса.

− Ишь ты, не хочет, кровосос, играть вторую скрипку, с довольной ухмылкой сказал Филпот.

− Он надеется, что Оуэн там напортачит, − прошептал Истон.

− Ну, приятель, этого он не дождется, − ответил Филпот. − Года два назад я работал с Оуэном у Толкни и Палкера и видел, как он отделал в «Отель-Рояле» потолок в курительной. Вот это был класс, черт побери!

− Да, ребята рассказывали, − сказал Харлоу.

− Уж Оуэн-то дело знает, это точно, − заметил Истон, − одна беда − малость помешан на социализме.

− Как сказать, дружище, − возразил Филпот. − Я согласен со многим из того, что он говорит. Я и сам часто думаю о том же, да не умею все так выразить словами, как он. Голова у меня к этому не приспособлена.

− Я тоже кое в чем согласен с ним, − замялся Харлоу, − но все равно, надо сознаться, иногда он болтает черт-те что. Например, что деньги − причина бедности.

− Да. Тут мне не все ясно, − согласился Филпот.

− Надо напомнить ему об этом в обед, − сказал Харлоу. − Интересно, как он это объяснит.

− Ради бога, не затевайте вы в обед никаких споров, − взмолился Истон. − Не заводите его.

− Да, уж лучше пообедаем спокойно, когда можем, − сказал Филпот. − Шш! − хрипло добавил он и предупреждающе поднял руку.

Они внимательно прислушались. Судя по скрипу ступеней, кто-то осторожно поднимался к ним. Филпот моментально исчез. Харлоу поднял ведро с известкой, затем с шумом его опустил.

− По-моему, нам лучше поставить козлы с этой стороны, − сказал он громко.

− Да. Я думаю, так будет лучше, − ответил Истон.

Пока они водружали козлы, чтобы покрасить потолок, на лестничной площадке появился Красс. Он сперва ничего не сказал, прошел в комнаты взглянуть, все ли потолки побелили.

− Вы бы поторопились, ребята, − сказал он, спускаясь вниз. − Если мы к обеду не закончим, Нимрод взбеленится.

− Ладно, − ответил Харлоу. − Мы их в два счета замажем.

«Замазать» − было очень подходящим словом, в точности передающим стиль выполненной работы. Карнизы на потолке лестничной площадки были украшены лепниной. Потолок здесь следовало хорошо отмыть, но поскольку рабочие, поставленные на эту работу, торопились, завитки орнамента были по-прежнему забиты старой известкой. Когда Харлоу и Истон «замазали» их еще одним слоем, они превратились в совершенно бесформенные наросты. Рабочие, руки которых промывали потолок, не были в этом виноваты. Их сняли с работы еще до того, как она была закончена наполовину.

Пока Харлоу и Истон белили потолок, Филпот и остальные рабочие окрашивали окна и двери в других помещениях, а Оуэн и его помощник Берт продолжали работать в гостиной. Делали мелом разметку, измеряли и закрепляли панели.

«Политических» споров во время обеда в тот день не было, к великому огорчению Красса, который все ждал случая продемонстрировать вырезку из «Мракобеса». После обеда, когда все принялись за работу, Филпот потихоньку вернулся на кухню и собрал разбросанные бумажки, в которые рабочие заворачивали еду. Расправив один клочок, он высыпал на него крошки с остальных. Добавив туда несколько кусочков, упавших на пол, он собрал небольшой кулек крошек и корок и к этому присовокупил остатки собственного обеда. Затем он отнес пакет наверх и, открыв окно, высыпал все это на выступ портика. Едва он закрыл окно, как два скворца слетели вниз и начали клевать, а Филпот потихоньку наблюдал за ними из-за ставен.

День прошел без происшествий. Большинству рабочих казалось, что время от часу до пяти течет особенно медленно, но для Оуэна и его помощника, делавших то, что было им интересно и доставляло удовольствие, время бежало быстро, и они оба сожалели, что близится вечер.

− Мне всегда хотелось побыстрее уйти домой, − заметил Берт, − но сегодня время пронеслось как миг!

В тот вечер рабочие шли к городу все вместе, затем расстались. Оуэн пошел один, Истон, Филпот, Красс и Банди завернули к «Крикетистам», пропустить по стаканчику, прежде чем отправиться по домам. Слайм, который был трезвенником, тоже пошел один, хотя он уже стал жильцом Истона.

− Меня не жди, − сказал Истон, уходя с Крассом и остальной компанией. − Я тебя, наверно, догоню прежде, чем ты доберешься до дома.

− Хорошо, − ответил Слайм.

В этот вечер Слайм пошел домой не прямой дорогой. Он свернул на главную улицу и, остановившись перед витриной магазина игрушек, начал внимательно ее изучать. Через несколько минут, приняв решение, он вошел в магазин и купил погремушку за четыре с половиной пенса. Это была симпатичная белая костяная игрушка, украшенная цветной бахромой. К ней были привязаны маленькие колокольчики, а конец рукоятки украшало белое кольцо.

Выйдя из магазина, Слайм быстрым шагом направился домой. Когда он вошел, Рут сидела у камина с ребенком на коленях. Увидев, что жилец пришел один, она расстроилась.

− Куда же это Вилли снова подевался? − спросила она.

− Он пошел выпить с другими ребятами. Сказал, что не задержится, − ответил Слайм, поставил обеденную корзинку на кухонный стол и поднялся к себе в комнату умыться и переодеться.

Когда он снова появился внизу, Истона все еще не было.

− Все готово, осталось только чай приготовить, − сказала Рут, явно встревоженная затянувшимся отсутствием Истона, − так что можете поужинать.

− Мне не к спеху. Давайте его подождем. Он, наверное, скоро придет.

− Ну, что ж, если вам и правда не к спеху, то подождите, пожалуйста! − сказала Рут. − Мне не придется два раза готовить чай.

Они прождали с полчаса, перебрасываясь пустячными фразами и чувствуя себя довольно неловко. Истона все не было, и Рут решила больше не ждать и накрыть стол для одного Слайма. Она положила ребенка в кроватку, но ребенку это не понравилось, он начал плакать. Ей пришлось держать его левой рукой и одновременно готовить чай. Слайм, увидев, как ей неудобно, воскликнул:

− Знаете что, дайте его мне, пока вы заняты тут.

− Вы хотите его подержать? − спросила Рут. Невзирая на истинктивную неприязнь к этому человеку, она была тронута. − Только смотрите не уроните.

Но как только дитя очутилось на руках у Слайма, оно начало кричать еще громче, чем тогда, когда его укладывали в кроватку.

− Он у чужих всегда так, − извинилась Рут, забирая ребенка обратно.

− Подождите минуточку, − сказал Слайм. − У меня наверху есть кое-что, что его успокоит. Совсем забыл об этом.

Он поднялся в свою комнату и вскоре вернулся с погремушкой. Увидев яркие краски и услышав позвякивание колокольчиков, малыш пришел в восторг, он нетерпеливо потянулся к игрушке и охотно пошел на руки к Слайму. Прежде чем Рут накрыла на стол и приготовила чай, между Слаймом и младенцем установились наилучшие отношения. Когда Рут, покончив с делом, подошла, чтобы взять ребенка, тот не захотел расставаться со Слаймом, который подбрасывал его вверх и щекотал, приводя в восторг.

Рут, глядя на них, почувствовала угрызения совести, что невзлюбила Слайма безо всякой на то причины. В конце концов он, видно, славный парень.

К этому времени ребенок выяснил предназначение костяного кольца на конце ручки и принялся энергично его кусать.

− Очень красивая погремушка, − сказала Рут. − Большое вам спасибо. Как раз то, что ему нужно.

− Я слышал, вы на днях говорили, что ему хочется что-нибудь кусать, чтобы быстрее прорезались зубы, − ответил Слайм, − я случайно увидел эту погремушку в витрине и вспомнил ваши слова.

Ребенок вынул из рта кольцо, замахал погремушкой и, глядя на Слайма, засмеялся и радостно закричал.

− Папа! Папа! Папа! − кричал он, протягивая руки.

Слайм и Рут расхохотались.

− Это вовсе не папа, глупый мальчик, − сказала Рут, целуя ребенка. − Твоему папе должно быть стыдно, что он так опоздал. Мы его отшлепаем, когда он придет домой, верно?

Но ребенок только размахивал погремушкой, звенел колокольчиками, смеялся, кричал и опять смеялся громче прежнего.

Глава 19

РЕЗЕРВУАР НАПОЛНЯЕТСЯ


Снаружи «Клуб крикетистов» выглядел претенциозно − зеркальные витрины, много позолоты. Пилястры выкрашены под разные сорта мрамора, входные двери − под дорогие сорта дерева. Вина, пиво и другие спиртные напитки рекламировались позолоченными буквами с орнаментом аляповатой расцветки. Над главным входом маленькими белыми буквами было выведено:

«А. Харпи. Лицензия на розничную продажу вин, спиртных напитков и пива в зале и на вынос».

Бар, как водится, был разгорожен на несколько помещений. Первое − салон. На стекле двери, ведущей в этот зал, было прикреплено печатное объявление: «Пива по 4 пенса за кварту в этом зале не подают». За салоном размещался зал, где напитки подавали в бутылках и графинах. Он был особенно посещаем дамами, желающими спокойно насладиться глоточком джина. Были там также два небольших отдельных кабинета − всего на две-три персоны, где подавали спиртные напитки не дешевле четырех пенсов за порцию или эль по три пенса за стакан. И наконец − самое обширное помещение − главный зал. От других помещений его отделяли раскрашенные, крытые лаком деревянные перегородки.

На деревянных скамьях, установленных вдоль этих перегородок и у стен, сидели посетители. Большой музыкальный автомат − «мелодия за пенс» − напоминал по виду часы дедовских времен и стоял возле одной из перегородок вплотную к стойке, чтобы удобнее было его заводить. На перегородке у автомата висела доска шириной примерно в пятнадцать дюймов, к которой прибиты были маленькие крючки с номерками над ними. У нижнего края доски была прикреплена сетка, сплетенная из тонкого шнура и натянутая на изогнутую полукругом проволоку. В этой сетке лежало несколько резиновых колец диаметром дюйма в три. Стола здесь не было, но с противоположной перегородки выступала откидная на петлях доска фута в три длиной и шириной в двадцать дюймов. Когда она была не нужна, ее можно было поднять. Это была доска для игры в полупенсы. Монеты − старинные, вышедшие из обращения, употребляемые лишь для игры пенсы − держали за прилавком и выдавали по просьбе клиентов. На перегородке, как раз над доской для игры, висело аккуратно напечатанное объявление, вставленное в лакированную рамку:

«ВНИМАНИЕ!

Джентльменов, посещающих это заведение, просят воздерживаться от употребления непристойных слов».

Возле этого объявления были прикреплены аляповато раскрашенные афишки местного театра и мюзик-холла, а также бродячего цирка и зверинца, которые в то время, гастролируя в городе, разбили шатры на пустыре по дороге в Уиндли.

Стойка и полки, расположенные за ней, были из полированного красного дерева, а стена за полками была зеркальной. На полках красовались ряды бутылок и хрустальных графинов с джином, виски, бренди, винами и ликерами различных марок.

Когда Красс, Филпот, Истон и Банди вошли в бар, хозяин, откормленный, самоуверенного вида господин в белой сорочке и модном ярком жилете, без пиджака, с массивной золотой цепью и бриллиантовым перстнем, любезно, по-дружески разговаривал с одним из своих постоянных клиентов, сидевшим на краешке табурета у самой стойки. Одежда у того была изношена, глаза осовелые. Опустившийся, пропитавшийся пивом, трясущийся, несчастный тратил в этом баре большую часть своего времени и все свои деньги. Этому жалкому алкоголику было тридцать лет от роду, по профессии он был плотник, но теперь совсем не работал по специальности. Говорили, что несколько лет назад он женился на женщине намного его старше, хозяйке третьеразрядных меблированных комнат. Эта сделка оказалась, по-видимому, довольно выгодной: молодой супруг мог не работать и постоянно бывать «под мухой». Этот спившийся бедолага дневал и ночевал у «Крикетистов». Он являлся туда каждое утро и зарабатывал иногда пинту пива, помогая бармену вымести опилки или протереть окна. Как правило, он оставался в баре до закрытия. Это был весьма выгодный клиент не только потому, что сам тратил все свои наличные деньги, но и потому, что из-за него и другие тратили больше. Он был знаком почти со всеми завсегдатаями заведения, которые, сочувствуя его бедственному положению, частенько ставили ему выпивку «за процветание этого дома».

Когда Красс с компанией вошли в главное помещение бара, там находился еще один полупьяный посетитель, судя по виду, маляр. Он сидел рядом с музыкальным автоматом. На нем был старый котелок и замызганная одежда. У него было худое, бледное лицо, огромный нос. Всем бросалось в глаза его поразительное сходство с портретами первого герцога Веллингтона. Он не был постоянным посетителем, часа в два пополудни зашел сюда на минутку, да так и остался. Под воздействием алкоголя, поглощенного за это время, он порядком осовел.

Когда появился Красс со своими спутниками, их с энтузиазмом приветствовал хозяин и его проспиртовавшийся собеседник, а пьяный маляр с тупым любопытством уставился на них рыбьими глазами.

− Что хорошего, Боб? − с улыбкой обратился к Крассу хозяин и фамильярно кивнул остальным. − Как дела?

− Порядок, голубчик, − весело ответил Красс. − Ну, а ты как?

− Лучше всех, − ответил Голубчик, поднимаясь со стула, чтобы выполнить их заказ.

− Ну, что возьмем? − спросил Филпот у всей компании.

− Мне пинту пива, − сказал Красс.

− Мне полпинты, − сказал Банди.

− Мне тоже полпинты, − подал голос Истон.

− Значит − одну пинту, две полпинты и мне пинту портера, − сказал Филпот, поворачиваясь к Голубчику.

Пока хозяин наливал пиво, забулдыга допил свое пиво и отставил пустую кружку. Филпот, заметив это, сказал ему:

− Выпьешь с нами?

− Не откажусь, − ответил тот.

Когда пиво было подано, Филпот, вместо того чтобы за него заплатить, многозначительно подмигнул хозяину, который молча кивнул и незаметно сделал запись в расходной книге, лежавшей на одной из полок. Хотя был только понедельник и он работал всю предыдущую неделю, Филпот был гол как сокол. Произошло это потому, что в субботу он уплатил долги квартирной хозяйке. Долги накопились, пока он сидел без работы. Кроме того, он должен был четыре шиллинга Голубчику за пиво, которое тот наливал ему в кредит на прошлой неделе.

− Ну, что, поехали, − сказал Красс, кивая Филпоту и отхлебывая большой глоток из большой кружки, которую тот ему протянул.

Столь же дружественные тосты, провозглашенные остальными, были должным образом приняты Филпотом, который платил за выпивку. Голубчик, опустив в автомат пенс, завел его и включил музыку. Мелодия была незнакомая, но полупьяный маляр, услышав ее, поднялся на непослушных ногах и начал петь, неловко пританцовывая.

Приходи ты к нам на свадьбу,

Будет весело тебе,

Парни, девушки танцуют

И купаются в вине.

− Эй, слушай, ты! Хватит! − грубо закричал хозяин. − У нас тут и без тебя шума достаточно.

Маляр замолк и, тупо уставившись на Голубчика, тяжело опустился на стул.

− Сидеть лучше, чем стоять, даже несколько минут, − заметил Красс, подкрепляя свои слова действием. Остальные последовали его примеру.

В бар заглядывали время от времени новые посетители, в основном это были рабочие, заходившие сюда по пути домой. Они заказывали и выпивали свою пинту или полпинты эля или портера и сразу уходили. Банди принялся читать афиши цирка и зверинца, в связи с чем завязался разговор об удивительных представлениях дрессированных зверей. Голубчик заявил, что некоторые звери такие же умные, как человек. Он сказал это таким тоном, что было ясно: людей он считает безусловно разумными существами. Далее он сказал, что слыхал сегодня вечером, будто один из диких зверей, вроде бы медведь, сломал клетку и убежал. Он не знает − правда это или нет, он лишь повторяет то, что говорят другие. Что касается его самого, он этому не верит, и его слушатели согласились, что это маловероятно. Просто трудно понять, откуда берутся такие глупые слухи.

Забулдыга вскоре поднялся, достал из сетки резиновые кольца, и стал бросать их дрожащей рукой на доску с крючками. Остальные наблюдали за ним с большим интересом, смеялись, когда он мазал, и аплодировали, когда кольцо цеплялось за крючок.

− Сегодня он немного не в форме, − заметил Филпот Истону, − но обычно он здорово попадает. Броски делает классные.

Полупьяный маляр отнесся к действиям забулдыги с глубоким презрением.

− Ты играешь не в дугу, − сказал он высокомерно.

− Это я-то не в дугу? Тебя, во всяком случае, обставлю.

− Что ж, ладно! Сыграю с тобой на выпивку для всех присутствующих за твой счет! − заорал Маляр.

С минуту Забулдыга колебался. У него не было денег, чтобы заплатить за всех. Однако, будучи уверенным в победе, он ответил:

− Идет. Как будем играть? До пятидесяти?

− Как хочешь! До пятидесяти, до ста, хоть до миллиона, черт возьми!

− Для начала давай до пятидесяти.

− Ладно!

− Если хочешь, начинай первым.

− Ладно, − опять согласился Маляр, горя желанием показать себя.

Держа в левой руке шесть колец, он стал посреди комнаты, ярдах в трех от доски, выставив вперед правую ногу. Взял кольцо указательным и большим пальцами правой руки и, зажмурив левый глаз, не спеша прицелился на центральный крючок под № 13, потом медленно вытянул руку вперед на всю длину, затем, согнув ее в локте, снова отвел назад, так что чуть не коснулся собственного подбородка, и снова медленно ее распрямил. Он повторял эти движения несколько раз, а все остальные, затаив дыхание, за ним наблюдали. Наконец он внезапно бросил кольцо, но оно попало не на № 13, оно пролетело через перегородку в отдельный кабинет.

Это достижение было встречено взрывом хохота. Игрок неуверенной походкой направился к доске, недоумевая, что же случилось с кольцом. Когда ему перебросили его через перегородку, он понял, что произошло, и повернувшись к компании, сказал с виноватой улыбкой:

− Я еще не приноровился к этой доске, вот оно так и вышло.

Он стал бросать кольцо за кольцом довольно беспорядочно, теперь уже не прицеливаясь. Одно ударилось о перегородку справа от доски, другое − слева, одно − под доской, еще одно − за стойкой, одно − в пол и одно − последнее − попало в доску и под шум аплодисментов повисло на центральном крючке № 13, дававшем наибольшее количество очков.

− Я почувствовал дистанцию, теперь все будет в порядке, − заявил Маляр, уступая место противнику.

− Вот сейчас гляди в оба глаза, − прошептал Филпот Истону. − Этот тип − первоклассный игрок.

Забулдыга занял позицию и с показной беззаботностью принялся бросать кольца. Это действительно было замечательное зрелище, ибо, несмотря на трясущуюся как осиновый лист руку, ему удавалось все время попадать почти в центр доски, но все же большинство колец не зацепилось за крючки, а упало в сетку. Когда он кончил, у него было только четыре очка: два кольца на крючке № 2.

− Шансов не густо, − заметил Банди, допил пиво и поставил кружку на стойку.

− Допивайте, и повторим, − сказал Истон, осушая свою кружку.

− Я не против, − согласился Красс, вливая в глотку остатки пива.

Кружка Филпота уже давно была пустой.

− Повторите, − сказал Истон, обращаясь к Голубчику, и положил на стойку шесть пенсов.

К этому времени Маляр снова открыл огонь по доске, но, казалось, он потерял дистанцию − ни одно кольцо не попало на крюк. Все они пролетели мимо, и счет так и не был увеличен.

Забулдыга на этот раз напряг силы и быстро набрал тридцать семь очков. Теперь пришел черед Маляра. Ему удалось набрать восемь. Положение его было, по-видимому, безнадежное, но его противнику в следующий раз уж совсем не повезло. Два раза он вообще не попал в доску, а когда попадал, кольца не касались крючков. Только самым последним броском он зацепил № 1. Потом снова начал бросать Маляр и набрал десять.

Счет стал:

Забулдыга 42

Маляр 31.

Предсказать, кто победит, было невозможно. Каждый мог стать победителем. Красс так разволновался, что машинально раскрыл рот и залпом отправил в глотку вторую пинту пива, Банди тоже осушил свою кружку и предложил Филпоту и Истону выпить еще по одной, на что они с готовностью согласились.

Пока Маляр делал следующие броски, Забулдыга положил на прилавок пенс и попросил полпинты, которые выпил в надежде успокоить нервы перед решающим усилием. Тем временем его противник бросал кольца на доску и беспрестанно мазал. Но он все же увеличил счет кольцом, которое ударилось о перегородку на фут выше доски, а потом, падая, попало на крючок.

Теперь снова начал бросать Забулдыга. Он действовал крайне осторожно, и почти каждое кольцо повисало на крючке. Раздались возгласы восхищения. Болельщики выкрикивали счет:

− Один!

− Опять один!

− Мимо! Нет! Еще два!

− Мимо!

− Мимо!

− Четыре!

Маляр с достоинством перенес свое поражение и, объяснив, что он давно не практиковался, выложил на стойку шиллинг и заказал выпивку для всех. Все захотели «повторить», но хозяин налил Истону, Банди и Забулдыге по пинте, а не половину, как раньше, так что сдачи с шиллинга не оказалось.

− Знаете, это очень важно иметь привычку к доске, − сказал Маляр.

− Проиграть такому противнику не стыдно, приятель, − утешил его Филпот. − Он ведь чемпион!

− Да, это верно. Он здорово играет! − сказал Банди.

Таково было всеобщее мнение. Несмотря на поражение, Маляр не был осмеян. Он был так тронут добрыми чувствами, которые проявляла к нему компания, что вскоре достал еще один шестипенсовик и поставил всем присутствующим по полпинте.

Пока шла эта беседа, Красс вышел, но через несколько минут вернулся.

− Мне теперь стало полегче, − заявил он со смехом и взял полупинтовую кружку, которую Маляр протянул ему дрожащей рукой. За несколько минут все они, один за другим, последовали примеру Красса − вышли из бара и тут же вернулись, а когда вернулся последний − это был Банди, − он воскликнул:

− Давайте поиграем в монету.

− Ладно, − сказал Истон, которому сейчас было море по колено. − Но допей сначала, а потом еще раз повторим.

У него осталось всего семь пенсов, как раз на пинту Крассу и по полпинты для остальных.

Стол для игры в монету представлял собой гладкую доску красного дерева, расчерченную поперечными параллельными линиями. Играли так: монету клали на стол, чтобы ободок ее слегка выступил за край стола, потом ударяли по ней ладонью, соразмеряя силу удара с расстоянием, которое она должна пролететь.

− Что сегодня случилось с Альфом? − спросил Филпот хозяина, когда Истон и Банди начали играть. Альф был буфетчиком.

− Он работает сейчас внизу. Там насос не в порядке. Но скоро должна подойти хозяйка, пособить мне. А, вот и она.

Хозяйка, которая в этот момент входила в бар с черного хода, была высокой женщиной с румянцем во всю щеку и огромным бюстом. На ней было черное платье с переливчатой белой манишкой. На жирных белых руках красовались золотые кольца с драгоценными камнями, часы на длинной золотой цепочке свисали с ее толстой шеи. Она взглянула на Красса и Филпота и, дружески улыбнувшись, поздоровалась с ними.

А тем временем игра в монету шла весьма оживленно. Маляр проявил к ней большой интерес и беспрестанно давал советы обоим игрокам. Банди потерпел полное поражение. Истон заметил, что пора бы по домам. Это предложение с небольшой поправкой было встречено всеобщим одобрением. Поправка была предложена Филпотом, который сказал, что перед уходом нужно выпить еще по одной.

Пока они вливали в свои глотки содержимое последних кружек, Красс вытащил пенс из жилетного кармана и опустил его в щель музыкального автомата. Хозяин поставил новую пластинку, и раздались звуки песни «Стальные парни». Оказалось, что Маляр знает припев. Заслышав музыку, он поднялся на слабо повиновавшиеся ему ноги и с неистовой жестикуляцией, вращая глазами, завопил:

Ты можешь строить большие суда,

Можешь сесть и в очко сыграть,

Но на всей земле не найдешь никогда

Парней сильней, чем наша рать.

− Эй, ты, заткнешься ты или нет? − бешено заорал Голубчик. − Сколько раз тебе говорено, не делать ничего такого в моем заведении!

Маляр смущенно умолк.

− Я ничего плохого не хотел, − сказал он, обращаясь ко всей компании.

− Заткнись! − свирепо рявкнул Голубчик. − А если тебе так уж приспичило орать, можешь убираться на все четыре стороны, и чем быстрей ты это сделаешь, тем лучше. Ты и так больно долго тут околачиваешься.

Это была правда. Маляр пробыл здесь достаточно долго для того, чтобы истратить все до последнего пенса, все, что у него было. Теперь у него не оставалось ничего. Этот факт был сразу установлен опытным и наблюдательным хозяином. И он спешил избавиться от беспокойного клиента, пока алкоголь не свалил его с ног. Маляр с возмущением слушал хозяина.

− Я уйду, черт побери, когда захочу! − крикнул он. − Ни у тебя, ни у кого другого спрашивать не стану! Кто ты такой, черт бы тебя побрал? Никто! Ясно? Никто! Это благодаря таким, как я, ты зарабатываешь свои проклятые деньги! Я пробуду здесь столько, сколько захочу, а если это тебе не нравится, можешь отправляться ко всем чертям!

− Ах, так, ну ясно, − сказал Голубчик. − Что ж, посмотрим. − И, приоткрыв заднюю дверь, крикнул: − Альф!

− Да, сэр, − ответил голос, по-видимому, из подвала.

− Поди-ка сюда.

− Иду, − ответил голос, и вслед за этим раздались шаги на лестнице.

− Будет потеха, − радостно сообщил Истону Красс.

Автомат продолжал играть «Стальных парней».

Филпот подошел к Маляру.

− Знаешь, друг, − прошептал он, − послушай моего совета, ступай себе спокойно домой. А то как бы не было плохо.

− Если будет плохо, то не мне, приятель, − ответил тот, упрямо мотнув головой. − Я сижу здесь, и здесь я, черт возьми, останусь.

− Нет, не останешься, − уговаривал его Филпот. − Я тебе скажу, что мы сделаем. Ты сейчас выпей полпинты, я заплачу, и мы с тобой пойдем домой потихонечку. Я провожу тебя до самого дома.

− Меня? Ты что хочешь этим сказать? − возмутился тот. − Ты, может, думаешь, что я пьяный?

− Нет, конечно, нет, − поспешно ответил Филпот. − Ты в порядке, так же, как и я. Пойдем домой. Не будешь же ты здесь ночевать?

В дверях появился Альф. Это был здоровенный детина лет двадцати двух-двадцати трех.

− Выставь-ка его, − рявкнул хозяин, указывая на провинившегося.

Буфетчик тут же перепрыгнул через стойку, и, широко открыв дверь на улицу, повернулся к Маляру и, указывая большим пальцем на дверь, сказал:

− Ты пойдешь или нет?

− Я сначала выпью с этим джентльменом по полпинты...

− Да, да, − сказал Филпот хозяину. − Дайте нам две кружки по полпинты, и забудем об этом.

− А ты не вмешивайся не в свои дела, − дико заорал на него хозяин. − Ничего он здесь больше не получит! В своем баре я пьяных не потерплю! Чего ты лезешь?

− Ну! − крикнул буфетчик виновнику скандала. − Вон!

− И не подумаю! − решительно сказал Маляр. − Пока не выпью пол. −

Но не успел он закончить, как буфетчик схватил его за ворот, волоком протащил к двери и вытолкнул на середину мостовой, где он растянулся у самых колес телеги пивовара, проезжавшей мимо. Покончив с этим, Альф закрыл дверь и снова исчез за прилавком.

− Так ему и надо, дураку, − сказал Красс.

− Я чуть со смеху не лопнул, когда он летел прямо в дверь, − сказал Банди.

− Зря ты впутываешься в такие истории, подумал бы сначала, − внушал Красс Филпоту. − Тебя это вообще не касается.

Филпот не ответил. Он стоял спиной к остальным и смотрел на улицу в окно. Затем открыл дверь и вышел. Красс и его компания увидели, как он помог Маляру подняться на ноги, отряхнул немного его одежду и после краткого объяснения они оба, держась за руки, ушли.

Красс и остальные со смехом вернулись к своим недопитым кружкам.

− Э, старина Джо не выпил и половины, − воскликнул Истон. − Подумать только, взял вдруг и ушел.

− Тем более глупо, − проворчал Красс. − Нужды в том никакой, с мужиком все в порядке.

Забулдыга начал быстро поглощать свое пиво, не спуская жадных глаз с кружки Филпота. Но не успел он допить свою кружку и сказать, как жаль, мол, что пропадает вон в той кружке портер, как внезапно снова появился Филпот.

− Привет! Что ты с ним сделал? − спросил Красс.

− По-моему, с ним теперь ничего не случится, − ответил Филпот. − Он не разрешил мне его проводить, сказал, что, если я не уберусь, он даст мне в зубы! Но я думаю, все будет в порядке. Падение ему немножко прочистило мозги.

− Подумаешь, − беспечно сказал Красс. − Что с ним такого уж особенного случилось?

Филпот допил свой портер. Пожелав спокойной ночи Голубчику, хозяйке и Забулдыге, все вышли на улицу.

На темной и пустынной дороге, которая через холм вела в Уиндли, время от времени слышался страшный вой диких зверей в зверинце, расположенном на пустыре. Добравшись чуть ли не до самого пустынного места на всей дороге, они внезапно обнаружили на некотором расстоянии от себя некий темный предмет, вероятно, какое-то большое животное, медленно и бесшумно двигавшееся им навстречу.

Они остановились, испуганно вглядываясь в темноту. Животное приближалось. Банди наклонился и стал шарить по земле − он хотел найти камень. Все остальные последовали его примеру, все, кроме Красса, который так перепугался, что не мог двинуться с места. Они разыскали несколько больших камней и стояли, поджидая, чтобы зверь подполз поближе и тогда уж бить наверняка. Они уже готовы были забросать его камнями, как вдруг животное повалилось на бок и застонало, будто от боли. Тогда все четверо мужчин осторожно направились к нему. Банди зажег спичку и поднял ее над распростертой на земле фигурой. Это был Маляр.

Расставшись с Филпотом, бедняга некоторое время шел на своих двоих. Как заметил Филпот, падение немного прочистило ему мозги, но ушел он недалеко. Снова начал действовать выпитый алкоголь, и Маляр упал. Встать он уже не мог и стал ползти, отталкиваясь от земли руками и коленями, а главное, не зная, что он двигается не в ту сторону. В конце концов он потерял способность передвигаться даже таким способом и, наверно, угодил бы под колеса, если бы они его не нашли. Его подняли, Филпот принялся уговаривать несчастного «взять себя в руки и не дурить», а потом спросил, где он живет. У бедолаги хоть и плоховато, но мозги работали, и он смог назвать свой адрес. К счастью, он обитал в Уиндли, где жили они все.

Банди и Филпот повели его домой, расставшись с Крассом и Истоном на перекрестке.

Красс чувствовал себя героем, он был доволен собой. Он выпил восемь с половиной кружек пива, послушал две граммофонные записи, а заплатил всего один пенс.

От дома Красса Истону оставалось пройти до своих собственных дверей всего несколько шагов, но он дождался, пока Красс хлопнул дверью. Его тошнило, он прислонился к уличному фонарю. Потом сильно закружилась голова. Он с трудом прошел остаток пути до своего дома. Казалось, все неодушевленные предметы внезапно пришли в движение. Свет отдаленных фонарей поплыл в воздухе, мостовая и тротуар поднимались и опускались, как поверхность штормового моря. Истон обшарил свои карманы, нашел носовой платок и вытер рот, в душе радуясь, что Красс ушел и его не видит. Потом он снова двинулся вперед и через несколько минут добрался до дома. Он вошел в калитку, которая громко захлопнулась за ним, неуверенными шагами преодолел узкий проход к двери и оказался дома.

Ребенок спал в колыбели. Слайм уже поднялся в свою комнату, а Рут шила возле камина. Стол был накрыт на двоих − она еще не пила чай.

− Привет, старушка! − закричал он с притворной веселостью, бесшабашно швырнув на пол свою корзинку для обеда, и схватился за стол, чтобы удержаться на ногах − Видишь, вот я и прибыл.

Рут перестала шить и, уронив руки на колени, смотрела на мужа. Таким она никогда еще не видела его. Лицо его мертвенно-бледно, глаза налиты кровью, веки воспаленные, губы мокрые и дрожат, а светлые, слипшиеся от слюны и пива усы свисают надо ртом мокрыми клочьями.

Увидев, что жена молчит и не улыбается ему, Истон понял, что она сердится, и стал серьезен.

− Видишь, дорогая, я пришел наконец. Лучше поздно, чем никогда.

Ему было очень трудно говорить разборчиво, потому что губы его дрожали и отказывались повиноваться.

− Не знаю, − сказала Рут, вот-вот готовая расплакаться от жалости, она старалась не показать ему, как ей его жаль. − Ну и хорош же ты! Как только не стыдно!

Истон замотал головой и глупо рассмеялся.

− Не надо, Рут. Сердиться − это нехорошо, ты же знаешь.

Он неуклюже направился к ней, держась за стол, чтобы не упасть.

− Не сердись, − пробормотал он, остановившись возле нее, обнял ее за шею и приблизил лицо к ее лицу. − Сердиться плохо, нельзя сердиться, милая.

Она невольно отшатнулась, вздрогнув от отвращения, когда к ее губам прикоснулся мокрый рот и грязные усы. От него разило табаком и перегаром, а тяжелый запах табачного дыма, исходивший от его одежды, вызывал у нее тошноту. Он снова ее поцеловал, и, когда наконец отпустил, Рут быстро вытерла лицо платком. Она вся дрожала.

Истон сказал, что не желает никакого чаю, и почти сразу пошел наверх спать. Теперь Рут не хотелось есть, хотя до его прихода она сильно проголодалась. Она долго сидела за шитьем и, когда наконец поднялась наверх, увидела, что он лежит поверх одеяла на спине полураздетый и храпит, широко раскрыв рот.

Глава 20

СОРОК РАЗБОЙНИКОВ, СРАЖЕНИЕ: ГРАБИТЕЛИ ПРОТИВ БАНДИТОВ


Эта глава еще более скучная и неинтересная, чем все остальные. Она повествует о некоторых событиях, которые, может быть, не имеют никакого отношения к делу. Тем не менее автор просит читателя подробно ознакомиться с этой главой, поскольку в ней содержатся сведения, необходимые для понимания этой повести.

Группа людей, которая управляла городом Магсборо, называлась Муниципальным советом. Все эти «представители народа» были либо преуспевающими дельцами, либо бывшими торговцами. Жители Магсборо твердо придерживались мнения: если человек сумел накопить деньги, это бесспорное доказательство того, что ему можно доверить городские дела.

Поэтому, когда такой способный и преуспевающий деловой человек, как мистер Джордж Раштон, во время выборов в муниципальный совет был выдвинут кандидатом, за него проголосовало подавляющее большинство рабочих − они считали его идеальной кандидатурой.

Мошенники делали все что хотели. Никто им не мешал. Они никогда ни о чем не советовались с налогоплательщиками. Даже накануне выборов они не утруждали себя созывом собраний: просто каждый из них выпускал нечто наподобие манифеста, в котором рекламировались все его благородные качества и содержалось обращение к избирателям отдать за него голоса. Эти воззвания не оставались безответными. Люди постоянно выбирали одну и ту же шайку...

Мошенники грабили народ почти беспрепятственно, поскольку избиратели были заняты Борьбой за Существование. Возьмем, к примеру, городской парк. Подобно стаду свиней у одного корыта, они были так заняты этой борьбой, что у большинства не хватало времени заглянуть в парк. Иначе они не могли бы не заметить, что редких дорогостоящих растений там гораздо меньше, чем следовало бы. И если бы они вникли в суть дела, то узнали бы, что почти у всех членов муниципалитета имеются прекрасные собственные сады. Эти сады столь великолепны, потому что их владельцы систематически воровали все самое лучшее из городского парка и пересаживали в свои сады.

В городском парке было озеро, где плавало множество гусей и уток. Их содержали за счет налогоплательщиков: корм закупали на средства населения. Кроме того, посетители парка постоянно кормили птиц печеньем и хлебом. Когда же утки и гуси становились достаточно откормленными, мошенники забирали их себе к своему столу. Если же им надоедало питаться птицей, члены муниципалитета договаривались с торговцами и продавали уток и гусей мясникам.

Одним из самых деятельных членов Банды был мистер Иеремия Дидлум, торговец мебелью в рассрочку. У него было много подержанной мебели, эта мебель становилась его собственностью каждый раз, когда несостоятельный покупатель не мог вовремя внести очередной взнос.

Другим известным членом Банды был мистер Амос Гриндер. Он практически прибрал к рукам всю торговлю овощами и являлся владельцем всех зеленных магазинов в городе. Если какой-нибудь лавочник не покупал товаров в его магазинах или в магазинах тех компаний, где Гриндер был президентом или членом совета, он уничтожал его, душил, открывая по соседству с его лавкой магазины, где торговали по заниженным ценам. Этот человек был обязан своими успехами только себе: своей собственной хитрости и своему себялюбию, что поистине являлось примером для подражания.

Затем следует главарь Банды − мистер Адам Светер, мэр. Он всегда был главарем, хотя мэром был не всегда: существовало правило, по которому все члены шайки удостаивались этой чести в порядке очередности. Вот уж, поистине, великая честь! Быть первым гражданином в обществе, почти сплошь состоящем из невежественных выродков, рабов, надсмотрщиков над рабами и лицемерных святош.

Мистер Светер был директором-распорядителем и основным держателем акций большой швейной фабрики, которая приносила ему значительный доход. В этом не было ничего удивительного, если принять во внимание, что своим рабочим он никогда полностью не платил причитающейся им заработной платы, а некоторым вообще ничего не платил. Он часто брал на работу молодых девушек и женщин. Предполагалось, что они учатся шить платья, пальто или шляпы. Все они считались ученицами и заключали договора с хозяином, причем некоторые из них даже вносили плату за обучение от пяти до десяти фунтов. Их принимали сроком на три года. Первые два года они не получали совсем ничего, а на третий год − один или полтора шиллинга в неделю. В конце третьего года их обычно выгоняли, если они не соглашались получать от трех до четырех с половиной шиллингов в неделю.

Они работали с половины девятого утра до восьми вечера с часовым перерывом на обед и пятнадцатиминутным − в половине пятого − на чай. Чаем их поила фирма: каждой девушке по стакану, но они должны были приносить с собой молоко, сахар, хлеб и масло.

Немногие из этих девушек как следует овладевали своей профессией. Одних учили вшивать рукава, других строчить манжеты, метать петли и так далее. В результате каждая за короткий срок становилась весьма быстрой и умелой в какой-нибудь одной операции, и хотя девушки и не могли заработать себе на сносную жизнь, зато, пока они учились, они обеспечивали мистеру Светеру приличный денежный доход, а это было единственное, что его заботило.

Случалось, что девушка, обладающая умом и характером, настаивала на выполнении всех условий договора. Иногда на этом настаивали ее родители. Если они проявляли настойчивость, Светер уступал, но и тут со свойственным ему коварством он умел извлечь выгоду: по истечении срока договора платил самым способным из них семь, а то и восемь шиллингов в неделю! По сравнению с тем, что получали другие, это считалось хорошей платой, и девушки оставались на фабрике. Кроме того, он не скупился на заманчивые обещания на будущее. Спустя некоторое время эти работницы превращались в своего рода опору, на них можно было положиться в случае, если нужно было погасить недовольство остальных.

Но большинство девушек безропотно подчинялись условиям, которые им навязывали. Они были слишком молоды, чтобы понять, как их дурачат. Что же касается их родителей, то им и в голову не приходило сомневаться в искренности такого порядочного человека, как мистер Светер, известного своей благотворительностью.

Если по истечении срока договора родители девушки жаловались, что она не обучилась специальности, елейный Светер приписывал это ее лени или отсутствию способностей, а поскольку эти люди были, как правило, бедняками, они никогда или почти никогда не доставляли ему хлопот. Вот как он выполнял свои обещания «дать девушке профессию», обещания, которыми обманывал доверчивых родителей, когда те поручали свою дочь его нежным заботам.

Он пользовался их трудом, платил не деньгами, а ложными обещаниями, что давало ему возможность производить дорогие товары, причем себестоимость этих товаров была во много раз меньше их продажной цены. Тот же метод он применял и в других отраслях своего дела. На тех же условиях, например, он брал продавцов в магазин. Как правило, молодой человек подписывал договор сроком на пять лет, а ему обещали «сделать из него Человека» и «подготовить к тому, чтобы он мог занять Место в любом Торговом доме». Если родители были в состоянии заплатить за обучение, с них взимали пять, десять или двадцать фунтов, смотря по их возможностям. Первые три года − без жалованья, потом приблизительно два-три шиллинга в неделю.

К концу пятого года работа по «созданию Человека» обычно заканчивалась. Мистер Светер поздравлял закончившего обучение и заверял, что он подготовлен к тому, чтобы «занять место в любом магазине», но выражал сожаление, что в его магазине ни одного свободного места нет, дела идут так плохо, но если «Человеку» так уж хочется, он может оставаться у него до тех пор, пока не найдет место получше, и, хотя Светер и не нуждается в услугах этого «Человека», он в знак великодушия согласен платить ему десять шиллингов в неделю!

Если юноша не пьет, не курит, не играет на бирже, не ходит в театры, можно считать, что его будущее обеспечено. Даже если ему не удастся найти другую работу, он мог откладывать часть своего жалованья и в конце концов открыть собственное дело.

И все-таки из многочисленных предприятий мистера Светера мы остановим внимание читателя на надомной работе. У Светера работало множество женщин, которые шили дамские блузы, красивые фартуки и детские переднички. Большинство этой продукции оптом продавалось в Лондон или еще в какой-нибудь город, но часть ее неизменно поступала в «Универсальный магазин Светера» в Магсборо и в другие торговые заведения фирмы, разбросанные по всей стране. Среди портных было много вдов с детьми, которые рады были любой работе, лишь бы не отрываться от дома и семьи.

За дюжину блуз платили от двух до пяти шиллингов, швея работала на собственной машинке, своими нитками, кроме того, она ходила за заказом сама и сама же относила готовые изделия. Эти бедные женщины иногда зарабатывали от шести до восьми шиллингов в неделю, но для того, чтобы получить такую сумму, им приходилось почти без перерыва сидеть за шитьем по четырнадцать-шестнадцать часов в день. Не оставалось времени приготовить еду, да и еда была скудной, так как питались они в основном хлебом, маргарином да чаем. Их жилища были убоги, дети недоедали, ходили в рваных несуразного вида одеяниях, наскоро перешитых из обносков благотворителей-соседей.

Но не напрасно эти женщины тяжко трудились каждый божий день, пока полное истощение не вынуждало их оставить работу. Не напрасно влачили они безрадостную жизнь, горбя спины над неблагодарной работой, которая позволяла им только лишь не умереть с голоду. Не напрасно они и их дети жили впроголодь и ходили в лохмотьях. Ведь в итоге достигалась главная цель их трудов: они преуспевали в Благом Деянии − мистер Светер все богател, приобретал все больше товаров и уважения.

Разумеется, ни одной из этих женщин насильно не навязывали этой почетной миссии. В такой свободной стране, как наша, не принуждают никого и ни к чему. Мистер Трафе, управляющий конторой Светера по надомным работам, всегда излагал дело предельно просто − вот работа, а вот и расценки. Тот, кому не нравится, может тотчас отправляться на все четыре стороны. Мы никогда и никого не принуждаем.

Случалось, что какая-нибудь избалованная ленивая особа и в самом деле бросала работу! Но уж тут, как говорил управляющий, найдется сколько угодно других, которые только счастливы будут занять освободившееся место. Эти женщины, особенно женщины, имеющие маленьких детей, которых надо чем-то кормить, с таким рвением стремились отдать все свои силы делу, что некоторые просто умоляли, чтобы им дали работу!

Этими и другими аналогичными методами Адам Светер сумел приобрести огромное состояние и незапятнанную репутацию. Как же можно было усомниться в его добродетялях, если каждое воскресенье он дважды ходил в церковь, облекая свое обрюзгшее тело в дорогое обмундирование, состоящее − помимо обуви и белья − из серых брюк, длиннополого одеяния, называемого фраком, цилиндра, некоторого количества драгоценных безделушек и Библии в сафьяновом переплете с золотым обрезом. Он был активным членом совета храма Света озаряющего. Имя его красовалось почти во всех списках благотворителей. Ни один умирающий с голоду не получал отказа, обращаясь к нему за талончиком на суп стоимостью в один пенс.

Неудивительно, что когда этот добродетельный человек предложил городу свои услуги − притом не требуя вознаграждения, − смекалистые рабочие Магсборо с восторгом встретили его предложение. Этот человек так вел свои дела, что сколотил себе огромное состояние, а этот факт говорил о его незаурядных способностях. Его широко разрекламированная щедрость служила гарантией, что он и впредь будет думать не о личных своих интересах, а об интересах общества и особенно об интересах рабочего класса, который, как известно, дает наибольшее число избирателей.

Что же касается мелких предпринимателей, они были так поглощены собственными делами, так заняты борьбой со своими работниками, подсчетом доходов, тщетными потугами одеваться на «аристократический» манер, что были не в состоянии серьезно размышлять о чем бы то ни было еще. Муниципалитет представлялся им чуть ли не раем, предназначенным исключительно для тех, кто умеет любыми средствами делать деньги. Быть может, если им повезет, в один прекрасный день они сами станут членами муниципалитета! А пока что интересы общества не задевали их личных интересов. Поэтому одни из них голосовали за Адама Светера, поскольку он был либералом, а другие по этой же причине голосовали против него.

Временами, когда становились известны подробности какой-нибудь из ряда вон выходящей скандальной истории в муниципалитете, горожане утрачивали на короткий срок привычное безразличие и обсуждали происшествие с легким удивлением или возмущением, но всегда как-то беспомощно, делая вид, будто это их вообще-то не касается. Однажды замороченные избиратели окрестили членов муниципалитета кличкой «Сорок разбойников». У них не хватило ума изыскать средство для наказания виновных, и к манипуляциям мошенников они отнеслись юмористически.

Был всего лишь один-единственный член муниципалитета, не принадлежавший к Банде, но к несчастью, он при этом был порядочным человеком. Человек этот был бывший врач, депутат Обморк. Когда он замечал то, что было, по его мнению, несправедливо, он всегда голосовал против. Но он никогда ни в чем не мог убедить. А Бандиты лишь посмеивались над протестами Обморка, и его голос был лишь каплей в море.

Это исключение было единственным. Остальные члены шайки в сущности ничем не отличались от Светера, Раштона, Дидлума и Гриндера. Все они, вступая в шайку, преследовали одни и те же цели: самовосхваление и упрочение своего материального благополучия. У них были веские причины упрашивать налогоплательщиков выбрать их в муниципалитет, но, разумеется, никто из них в этом не признавался. Отнюдь нет! Когда эти благородные альтруисты предлагали городу свои услуги, они заверяли всех, что руководствуются желанием отдать свое время и способности служению интересам народа. Это было так же правдоподобно, как то, что леопард способен изменить окраску своей шкуры.

* * *

Из-за редкостной апатии жителей города мошенники совершенно спокойно могли проворачивать свои делишки. Разбой средь бела дня стал обычным делом.

В течение многих лет все они жадными глазами взирали на огромные доходы Газовой компании. Они не могли примириться с тем, что какие-то другие бандиты постоянно обирают город и уносят столь богатые трофеи.

Наконец, примерно два года назад, после детального изучения и бесконечных закулисных переговоров был разработан план действий. Состоялось тайное заседание военного совета под председательством мистера Светера, и Бандиты объединились в ассоциацию, называемую «Электрическая компания Магсборо. Снабжение и установка». Они связали себя священной клятвой сделать все, что в их силах, чтобы изгнать из города Газовых Бандитов и завладеть источником обогащения, которым те пока что пользовались.

Большой участок земли, принадлежащий городу, был очень подходящим для того, чтобы основать на нем «Электрическую компанию Магсборо». Директору компании предложили купить эту землю у муниципалитета − иными словами, у самих себя, − и притом за полцены.

Когда вносилось это предложение, на заседании присутствовали все члены муниципалитета, и все они, за исключением доктора Обморка, были держателями акций новой компании. Член муниципалитета Раштон высказал мнение, что предложение надо бы принять. Он сказал, что подвижники Электрической компании, эти высокосознательные граждане, которые идут в первых рядах прогресса и готовы рискнуть, вложив свои капиталы в предприятие, которое принесет выгоду всему населению их горячо любимого города, заслуживают всяческой поддержки. (Аплодисменты.) Нет никаких сомнений, что введение электрического освещения сделает Магсборо еще более привлекательным городом, чем он был до сих пор, но существует другая, еще более весомая причина, которая вынуждает его сделать все, что в его силах, чтобы помочь компании начать эту работу. К несчастью, как обычно в это время года (голос мистера Раштона задрожал от волнения), в городе полно безработных. (Мэр-олдермен Светер и все остальные члены муниципалитета печально закивали головами: видно было, что они удручены.) Несомненно, что начало работ в такое время было бы неоценимым благодеянием для рабочего класса. Как представитель рабочей среды, он горячо поддерживает предложение компании. («Верно! Верно!»)

Член муниципалитета Дидлум тоже его поддержал. По его мнению, возражать против дела, которое обеспечит безработных работой, − преступление.

Член муниципалитета Обморк предложил отказаться от этого предложения. (Позор!) Он признает, что электричество несет городу прогресс. Он знает, сколько вокруг горя, он был бы рад увидеть начало работы, но все же названная цена за участок до смешного мала. Она не превышает половины стоимости земли. (Издевательский смех!)

Член муниципалитета Гриндер сказал, что он ошеломлен отношением к столь важному делу коллеги Обморка. По его (Гриндера) мнению, сущий позор, что член муниципалитета обдуманно губит проект, который помог бы в борьбе с безработицей.

Мэр-олдермен Светер сказал, что он не допустит обсуждения поправок, пока не сняты возражения. Если бы не было возражающих, он бы поставил на голосование первоначальный проект.

Возражающих не было, ибо все, кроме Обморка, поддержали резолюцию, и она была принята с громкими возгласами одобрения. Представители налогоплательщиков перешли к обсуждению следующего вопроса.

Член муниципалитета Дидлум внес предложение повысить пошлину на ввозимый в город уголь с двух до трех шиллингов за тонну.

Член муниципалитета Раштон его поддержал. Газовая компания потребляет больше всех угля, и, учитывая огромные доходы этой компании, есть все основания поднять пошлину до самого высокого уровня, предусмотренного законом.

Снова прозвучал слабый протест Обморка, который заявил, что это только поднимет цену на уголь и газ и не отразится на доходах Газовой компании. После того, как был принят ряд других постановлений, Банда разошлась по домам.

Это собрание происходило два года назад. С тех пор была построена электростанция, и война против Газовой компании разгорелась еще сильней. После неоднократных стычек, в которых они потеряли несколько клиентов и часть освещения в общественных местах, Газовые Бандиты ретировались из города, но прочно укрепились за городской чертой, где установили газовые счетчики. Отсюда они теперь снабжали газом город, не платя пошлин за уголь.

Эта хитрая уловка вызвала своего рода панику среди «Сорока разбойников». К концу второго года они почувствовали, что затянувшаяся кампания истощила их силы. Им было трудно бороться, так как заводы у них были старые, а оборудование изношенное. Кроме того, в Газовой компании были более низкие тарифы. «Сорок разбойников» вынуждены были признать, что попытка подорвать деятельность Газовой компании, к сожалению, потерпела провал и что «Электрическая компания Магс-боро. Снабжение и установка» оказалась разорительным предприятием. Возник вопрос, что с ней делать, и некоторые потребовали полностью капитулировать или объявить себя через арбитражный суд банкротами.

В этот час смятения и отчаяния нашелся, однако, один человек, который не впал в панику, а в тяжких условиях катастрофы оставался спокойным и непреклонным. Эта огромная, как гора, туша высоко держала голову даже в шторм, этот могучий ум сообразил, как можно превратить в блистательную победу это − безнадежное на первый взгляд − поражение. Человек этот был Адам Светер, главарь Банды.

Глава 21

ПОД ГНЕТОМ СТРАХА. ГРАНДИОЗНЫЙ ДЕНЕЖНЫЙ ТРЮК

Бесь следующий месяц работающие в «Пещере» жили под гнетом постоянно подстерегающей их опасности. Под неустанным надзором Красса, Скряги и Раштона люди работали как каторжные. Никто ни на минуту не мог избегнуть слежки. Часто случалось, что человек работал, как ему казалось, в одиночестве, но стоило ему повернуть голову, он тут же обнаруживал у себя за спиной Хантера или Раштона. Стоило ему поднять глаза, как он замечал физиономию, подглядывавшую за ним из-за двери, через окно или с лестницы. Если работы шли на первом этаже или около окон верхних этажей, рабочие знали, что либо Раштон, либо Хантер прячется за деревьями возле дома и шпионит за ними.

Один водопроводчик чинил водосточный желоб, окаймлявший крышу. Жизнь этого человека была сплошной мукой: за каждым кустом ему чудились Хантер или Раштон. Этот водопроводчик пользовался двумя лестницами для работы. Благодаря этим лестницам Скряга изобрел новый способ шпионить за рабочими. Он уже знал, что, если входит в дом через дверь, ему никогда не удается поймать кого-либо на месте преступления. Скряга придумал следующий план: он забирался по одной из лестниц в окно верхнего этажа, а потом крался из комнаты в комнату. Но даже, пользуясь этим методом, он ни разу никого не поймал. Впрочем, какое это имело значение, если достигалась основная цель − люди боялись даже на секунду оторваться от работы.

В результате работы продвигались очень быстро. Рабочие ворчали, ругались, но, несмотря ни на что, из каждого выжималось все, что можно выжать. Красс, который почти ничего не делал сам, наблюдал за другими и понукал их. Красс был «ответственным за исполнение», он знал, что, если работа окажется для фирмы невыгодной, он лишится своего места. Зато если фирма получит все, на что рассчитывает, им, Крассом, будут довольны и он останется десятником на все время, пока фирма имеет заказы. Место сохранится за ним лишь в том случае, если фирме это принесет выгоду.

Что касается рабочих, каждый знал, что у него нет никакой возможности получить работу в другом месте. Десятки людей слонялись сейчас без работы. Кроме того, даже если бы и представился случай устроиться на другое место, условия труда рабочих во всех фирмах были более или менее одинаковы. Это знали все. И каждому было ясно, что, если он не будет отдавать работе все свои силы, Красс доложит о его медлительности начальству. Было известно также, что когда работа станет приближаться к концу, количество рабочих будет сокращено, причем рабочие, сделавшие больше других, будут оставлены, медлительные же уволены. Поэтому каждый изо всех сил старался попасть в число избранных и все лезли вон из кожи, осуждая в глубине души своих товарищей, поступавших таким же образом.

Все ругали Красса, но большинство рабочих были бы рады поменяться с ним местами, и, очутись кто-нибудь из них на его месте, он был бы вынужден вести себя точно так же, как Красс, иначе он потерял бы работу.

Все обзывали последними словами Хантера, но опять же большинство из них были бы рады поменяться и с ним местами, а оказавшись на его месте, они были бы вынуждены поступать точно так же, как он, иначе потеряли бы работу.

Все ненавидели и проклинали Раштона. И тем не менее на месте Раштона они бы пользовались точно такими же методами, иначе бы они обанкротились. Ибо единственная возможность успешно конкурировать с другими эксплуататорами − это самому стать эксплуататором. Поэтому, если вы поддерживаете существующую ныне систему, у вас нет оснований обвинять кого-либо из названных людей. Обвиняйте систему.

Если бы вы, читатель, были рабочим, что бы вы стали делать: работали бы до седьмого пота? Или предпочли бы голодать вместе с семьей? Если бы вы были на месте Красса, отказались бы вы от работы или делали то же грязное дело? Если бы вы занимали место Хантера, разве могли бы вы добровольно от него отказаться и стать простым рабочим? Если бы вы были Раштоном, разве предпочли бы банкротство и не обращались бы со своими рабочими и с заказчиками так, как обращаются с ними ваши конкуренты? Возможно вы, исполненный благородства идеалист, и действовали бы себе в ущерб. Но кто имеет право требовать, чтобы вы жертвовали собой ради блага других людей, которые из-за ваших стараний вас же самого назовут дураком?

Быть может, если бы кто-нибудь из рабочих − Оуэн, к примеру, − стал работодателем, он поступал бы точно так, как другие хозяева. Некоторые считают это доказательством того, что существующая система хороша. На самом деле это лишь доказывает, что система эта порождает эгоизм. Либо ты затаптываешь других, либо другие тебя затаптывают. Идиллия была бы возможной, если бы ни один человек на свете не был эгоистом, если бы каждый прежде думал о благополучии ближнего, а потом о собственном благополучии. Но поскольку таких неэгоистичных людей на земле очень немного, существующая система превратила землю в истинный ад. В нынешних условиях всем всего не хватает. И поэтому идет битва, которую «христиане» называют «борьбой за существование». В этой битве некоторым удается урвать больше, чем им нужно, некоторым ровно столько, сколько им требуется, некоторым очень мало, а некоторым и совсем ничего. Чем ты агрессивнее, хитрее, бесчувственнее и эгоистичнее, тем лучше тебе будет. И до тех пор, пока не прекратится эта «борьба за существование», мы не имеем права обвинять своих ближних в том, что вынуждены делать и сами. Обвиняйте систему.

Но именно этого-то и не хотели понять рабочие. Они обвиняли друг друга, они обвиняли Красса, Хантера и Раштона. Но Великая Система, жертвами которой они являлись, их устраивала. Им внушили с малолетства, что иначе быть не может и ничего лучше никто никогда не придумает. И все они верили в это по той причине, что никто из них ни разу не задумался: а нельзя ли жить иначе? Их устраивала существующая система. Если бы она их не устраивала, им захотелось бы ее изменить. Но они никогда не утруждали себя более или менее серьезным стремлением выяснить, есть ли какой-нибудь выход из положения. И хотя они понаслышке знали, что кто-то где-то предлагал другие формы управления обществом, они об этом не думали. Их не интересовало − применимы ли эти формы на практике, возможны ли они. Наоборот, они всегда были готовы грубо и насмешливо дать отпор тому, кто по глупости или из донкихотства стал бы объяснять им, как можно улучшить их жизнь. Они принимали и существующую систему точно так же, как чередование времен года. Они знали: есть весна, лето, осень и зима. А почему так получается, в чем причина чередования времен года, они не имеют ни малейшего понятия, этот вопрос их совершенно не волнует. Одно несомненно: никто из них в этих делах не разбирается. С раннего детства их учили не полагаться на собственный рассудок и предоставить решение всех дел на этом, − а заодно и на том − свете избранным мира сего. И в результате большинство из них были абсолютно неспособны мыслить о каком-либо отвлеченном предмете. А почти все избранные − то есть бездельники − упорно твердили, что существующая система очень хороша и изменить ее или улучшить невозможно. Вот почему Красс и его подчиненные, хотя сами ни в чем не разбирались толком, считали неоспоримым, непреложным фактом, что существующее положение непоколебимо. Они верили в это − им это внушили. Они поверили бы во что угодно, но при одном условии: если бы им велели в это верить избранные. Они считали: где уж нашему брату думать, будто мы умнее тех, кто более нас образован, так как располагают свободным временем, чтобы это образование получить.

По мере того как продвигалась отделка гостиной, Красс терял надежду на то, что Оуэн угробит эту работу. Несколько комнат наверху уже можно было оклеивать обоями, и Слайм приступил к оклейке. Берта забрали у Оуэна и приставили к Слайму намазывать обои клеем. Было решено, что если Оуэну понадобится помощник, этим помощником будет Красс.

В течение этого месяца Светер часто к ним наведывался, чтобы выяснить, как идут отделочные работы. Красс в этих случаях всегда был на месте и отвечал на вопросы. Такое положение вполне устраивало Оуэна, который чувствовал себя весьма неловко, разговаривая с такими людьми, как Светер. Эти люди, как правило, говорили оскорбительно-покровительственным тоном и, как видно, полагали, что рабочий должен кланяться им в ноги и вставлять «сэр» после каждого слова. Впрочем, Крассу все это доставляло удовольствие. Нельзя сказать, что он в буквальном смысле ползал в ногах у Светера, но создавалось впечатление, что он бы с удовольствием сделал это, если бы ему разрешили.

Тем временем Банди и еще несколько рабочих копали возле дома траншею и прокладывали новые трубы. Земляные работы, так же как и малярные, подходили к концу. Это был тяжелый труд. Из-за плохой погоды все вокруг развезло, было очень грязно, одежда и обувь рабочих были сплошь измазаны глиной. Самое же главное − вонь. В течение долгих лет канализационные трубы протекали. Земля на несколько футов была пропитана зловонной жидкостью, и из ямы шел такой запах, словно там валялись тысячи разлагающихся трупов. Вонью разило от одежды людей, работавших в траншее, а заодно и от них самих.

Бедняги жаловались, что ощущают это зловоние даже у себя дома, что оно чудится им, когда они едят. Хотя во время работы они не переставая курили − Скряга вынужден был разрешить это, − временами у кого-нибудь из них начиналась рвота.

Но когда рабочие поняли, что работа близится к концу, вспыхнула паника, особенно среди тех, кого наняли последними и, следовательно, должны были уволить первыми. Однако Истон был абсолютно уверен, что Красс сделает все возможное, чтобы продержать его до окончания работ, так как последнее время они крепко сдружились, проводя вместе несколько вечеров в неделю у «Крикетистов».

− Скоро нас здесь здорово порастрясут, − сказал однажды Харлоу Филпоту, когда они вдвоем красили лестницу. − По моим расчетам, на той неделе все работы внутри дома закончатся.

− Снаружи тоже не очень много осталось, − отозвался Филпот.

− Больше никаких работ у них не предвидится?

− Ничего об этом не слыхал, − мрачно сказал Филпот, − другие вроде бы тоже.

− Ты знаешь этот домик, его называют «павильон», ну тот, что на Большой аллее возле эстрады для оркестра? − помолчав, спросил Харлоу.

− Тот, где раньше продавали прохладительные напитки?

− Ну, как тебе известно, он принадлежит муниципалитету.

− Его недавно закрыли.

− Да, владельцы прогорели на нем. Но вчера вечером мне сказали, что Гриндер, торговец фруктами, хочет открыть его снова. Если это верно, там найдется работенка. Его ведь надо отремонтировать.

− Это точно, − согласился Филпот. − Каким-то бедолагам подфартит.

− Интересно, поставили они кого-нибудь на окраску жалюзи для этого дома? − спросил Истон после паузы.

− А кто его знает, − ответил Филпот.

На время они замолчали.

− Который час? − спросил наконец Филпот. − Не знаю, как тебе, а мне что-то есть захотелось.

− Я вот тоже думаю: наверное, скоро перерыв. Полчаса назад Берт пошел чай готовить. Черт знает как долго тянется это утро.

− Что верно, то верно, − согласился Филпот. − Сбегай-ка наверх, спроси у Слайма, который час.

Харлоу положил кисть на ведерко с краской и отправился наверх. На нем были матерчатые тапочки, и он шел бесшумно, чтобы Красс не услыхал, что он на время оторвался от работы. И вот, не имея никакого намерения шпионить за Слаймом, Харлоу потихоньку приблизился к двери, за которой в одиночку работал Слайм. Неожиданно появившись в комнате, он застал того врасплох. Слайм стоял возле камина, пытаясь переломить о колено рулон обоев, вроде того, как ломают палку. На полу возле него лежали два куска другого рулона, уже разломанные пополам. Когда в комнату вошел Харлоу, Слайм выпрямился, побагровев от смущения. Он быстро подобрал обе половины разорванного рулона и, торопливо наклонившись, сунул их в дымоход и задвинул заслонку.

− Это что еще за штучки? − спросил Харлоу.

Слайм с деланной беззаботностью засмеялся, но руки его дрожали, а лицо стало бледным.

− Всем надо как-то жить, Фред, сам знаешь, − сказал он.

Харлоу ничего не ответил. Он ничего не понял. Он немного подумал и махнул рукой.

− Который час? − спросил он.

− Без четверти двенадцать, − сказал Слайм и добавил, когда Харлоу направился к двери: − Крассу и остальным ни звука.

− Ничего я не скажу, − ответил Харлоу.

Мало-помалу, обдумав все случившееся, Харлоу сообразил, для чего были разорваны два рулона обоев. Слайм клеил обои сдельно: для четырех верхних комнат подобрали обои одного рисунка, и Хантер, который не был силен в такого рода расчетах, наверное, прислал больше обоев, чем было нужно. Припрятав эти два рулона, Слайм мог сделать вид, что израсходовал их. Он разорвал рулоны, чтобы незаметно вынести их из дома, а до поры до времени спрятал в дымоходе. Когда Харлоу наконец все это раскумекал, заскрипели ступеньки внизу. Он глянул вниз − по лестнице крался Скряга. Он явился, чтобы посмотреть, не прекратил ли кто-нибудь раньше времени работу. Не проронив ни слова, он прошел мимо Харлоу с Истоном и направился на следующий этаж, в комнату, где работал Слайм.

− Подожди ты с этой комнатой лучше, − сказал Хантер. − Здесь будут менять облицовку камина и решетку.

Он подошел к камину и некоторое время постоял возле него в раздумье.

− Эта решеточка совсем не так плоха, правда? − произнес он задумчиво. − Ее можно где-нибудь использовать.

− Да, решетка неплохая, − сказал Слайм, сердце у которого стучало, как паровой молот.

− Поставим ее в гостиной, − решил Скряга, наклоняясь, чтобы повнимательнее ее рассмотреть. − Совсем целая.

Он попытался отодвинуть заслонку, но не смог.

− Гм, здесь что-то не так, − заметил он и сильнее дернул заслонку.

− Похоже, туда упал кирпич или кусок штукатурки, − с трудом выдавил из себя Слайм. − Может быть, я открыть попробую?

− Не надо, − ответил Нимрод, поднимаясь на ноги. − Наверно, так оно и есть, как ты сказал. Я скажу, чтобы после обеда сюда принесли новую решетку. Банди ее установит, и тогда можешь снова начинать оклейку.

С этими словами Скряга вышел из комнаты, спустился по лестнице и покинул дом, а Слайм вытер пот со лба платком. Потом он стал на колени, отодвинул заслонку, достал разорванные рулоны обоев и спрятал их в соседней комнате в дымоход. Когда он это делал, в доме раздался свист Красса.

− Слава тебе господи! − воскликнул Филпот с чувством. Он положил на ведерко кисти и вместе с остальными поспешил на кухню.

Это место действия уже знакомо читателю. Для сидения здесь приспособили длинную доску, укрепленную на двух стремянках, поставленных параллельно, футах в восьми друг от друга по правую сторону от камина. Рабочие сидели на опрокинутых ведрах и на ящиках от кухонного стола. Пол не метен, повсюду грязно, валяются куски штукатурки, клочки бумаги, обломки ржавых труб, комья глины, и среди всего этого − кипящее ведро чая и коллекция щербатых чашек, банок из-под варенья и сгущенного молока. Рабочие − кто в поношенной одежде, а кто и просто в лохмотьях. Они с аппетитом уплетают свой бедняцкий обед и обмениваются шутками.

Это было жалкое, удивительное и вместе с тем возмутительное зрелище. Жалкое − ибо большая часть жизни этих людей проходила в подобной обстановке; не надо забывать, что почти все свое время они проводили на работе. Когда будет готова «Пещера», они примутся за другую, точно такую же работу, если им посчастливится ее найти. Удивительное − ибо, хотя люди эти знали, что получали за свой труд несравненно меньше того, что необходимо для жизни, тем не менее они считали, что недостойны получать справедливую долю того, что сами же производили! И возмутительное − ибо, хотя они и знали, что их дети обречены на жизнь, полную унижений, тяжкого труда и нужды, они упорно отказывались изменить что-либо к лучшему. Большинство из них рассуждало так: то, что хорошо для нас, и для наших детей сгодится.

Казалось, к собственным детям они относятся с презрением, как к существам, пригодным только на то, чтобы прислуживать детям таких людей, как Раштон и Светер. Но нельзя забывать, что их самих учили относиться к себе с презрением, еще когда они были детьми. В так называемых «христианских» школах, которые они посещали, их учили, что они должны «знать свое место» и почтительно относиться к «избранным», а теперь они посылали своих детей слушать те же самые унизительные проповеди! Они очень старались ради этих «избранных» и детей этих «избранных» и очень мало заботились о собственных детях, друг о друге и о себе.

Потому-то они и ходили в лохмотьях, питались скверной пищей, обмениваясь грубыми шутками, пили отвратительный чай и были довольны! Была бы Работа, было бы что-нибудь поесть да чьи-нибудь обноски прикрыть тело − чего же больше! И они гордились этим. Восхищались. Сами пришли к выводу и убеждали других, что жизненные блага не предназначены для «таких, как они», и для их детей.

− А куда профессор делся? − спросил джентльмен, сидящий на перевернутом ведре в углу. Он говорил об Оуэне, который продолжал работать и не спустился еще вниз.

− Наверно, готовит очередную проповедь, − засмеялся Харлоу.

− С тех пор как он работает в той комнате, мы не слышим его лекций, да? − сказал Истон.

− Вот и хорошо, − ворчливо сказал Сокинз. − Меня тошнит, черт побери, когда я слышу эту белиберду, что он плетет.

− Бедняга Фрэнк, − заметил Харлоу. − Совсем запутался, правда?

− Дурак он, вот и все, − сказал Банди. − Меня эти его проклятые вопросы нисколько не волнуют, пропади они пропадом. А его они замучают до смерти.

− Теперь я понимаю, почему он так плохо выглядит, − заключил Харлоу. − Сегодня утром я слыхал несколько раз, как он кашляет.

− Мне показалось, что в последнее время он получше выглядит, − заявил Филпот. − Повеселел, улыбается, даже шутки начал понимать.

− Странный он какой-то! − заметил Банди. − То веселый, шутит, поет, анекдоты рассказывает, а на следующий день из него слова не вытянешь.

− Кретин он, вот и все, − резюмировал человек на ведре. − На кой черт нашему брату забивать себе голову политикой?

− Ну, это ты зря, − возразил Харлоу. − Мы имеем право голоса на выборах, и именно от нас зависят все дела в стране. Поэтому я считаю, мы должны немножко интересоваться политикой. Но вот зачем он об этих мошенниках социалистах толкует, этого я понять не могу.

− Никто не может, − с ехидным смешком вставил Красс.

− Если бы даже все люди на свете разделили эти проклятые деньги поровну, − глубокомысленно заявил человек на ведре, − ничего хорошего не получилось бы. Через полгода все равно деньги вернулись бы к прежним владельцам.

− Это точно, − согласились все.

− А он тут на днях распинался, что от денег вообще нет пользы! − выпалил Истон-Помните, он сказал, что деньги − главная причина бедности?

− Они и в самом деле главная причина бедности, − сказал вошедший в это время Оуэн.

− Ура! − закричал Филпот. Его приветственное восклицание было подхвачено всеми остальными. − Прибыл профессор, сейчас он нам кое-что сообщит.

Веселый гул был откликом на эту реплику.

− Христа ради дайте хоть поесть сперва, − взмолился Харлоу с притворным отчаянием.

Когда Оуэн, налив себе чаю, сел на свое обычное место, Филпот поднялся и, окинув взглядом всю компанию, сказал:

− Джентльмены, с вашего милостивого разрешения, когда профессор кончит обед, он прочитает вам свой известный доклад под названием: «Деньги − главная причина безденежья», в котором он доказывает, что от денег один вред. После доклада будет произведен сбор пожертвований, чтобы немного поддержать лектора. − Филпот вернулся на место, сопровождаемый одобрительными возгласами.

После того как все поели, кое-кто стал напоминать насчет обещанной лекции, но Оуэн только отшучивался и продолжал читать листок газеты, в который был завернут его завтрак. Обычно многие рабочие после обеда выходили прогуляться, но поскольку в этот день шел дождь, они решили, если удастся, заставить Оуэна выполнить обещание, данное за него Филпотом.

− Ну-ка, братцы, хором, − сказал Харлоу, и тотчас поднялся неимоверный шум: вой, рычанье, свист смешались с криками: «Обман!», «Мошенник!», «Верни нам наши деньги!», «Круши все!»

− Эй, послушай, − прокричал Филпот, кладя Оуэну руку на плечо. − Ну, докажи-ка нам, что деньги − причина бедности.

− Одно дело − сказать, другое − доказать, − усмехнулся Красс, который был рад случаю продемонстрировать давно припасенную вырезку из «Мракобеса».

− Причина бедности − деньги, − сказал Оуэн.

− Докажи, − повторил Красс.

− Деньги − причина бедности оттого, что они являются средством, при помощи которого те, кто не хочет работать, отнимают у рабочих плоды их труда.

− Докажи, − повторил Красс.

Оуэн медленно свернул листок газеты, который читал, и спрятал его в карман.

− Хорошо, − ответил он. − Я раскрою вам секрет Грандиозного Денежного Трюка.

Оуэн достал из своей обеденной корзинки два куска хлеба, потом, сообразив, что этого мало, спросил, у кого еще остался от обеда хлеб. Ему дали несколько кусков, он сложил их в кучку на чистом листе бумаги и, взяв у Истона, Харлоу и Филпота складные ножи, которыми они пользовались за обедом, начал так:

− Допустим, что эти куски представляют собой природные богатства на потребу человечеству. Их создали не люди, а великий творец − Природа, чтобы существовало живое, они необходимы нам так же, как воздух и солнечный свет.

− Говорить ты мастак, − заметил Харлоу и подмигнул остальным.

− Верно, приятель, − сказал Филпот. − Пока что каждый с тобой согласится. Все это ясно как день.

− Предположим, − продолжал Оуэн, − что я капиталист, или лучше так: я представляю класс землевладельцев и капиталистов. Это значит, все природные богатства, или назовем их «сырье», принадлежат мне. Сейчас не важно, каким образом я это все заполучил и имею ли я на это право. Важно только, что сырье, нужное для производства необходимых для жизни вещей, представляет собой собственность класса землевладельцев и капиталистов. Я этот класс, и все богатства принадлежат мне.

− Ладно! − согласился Филпот.

− А вы трое представляете рабочий класс, и у вас ничего нет. Что же касается меня, то, хотя мне принадлежит все это сырье, оно мне не нужно. Единственное, в чем я нуждаюсь, − вещи, которые с помощью труда можно получить из сырья. Но мне лень работать, и я изобрел Денежный Трюк, чтобы заставить вас работать на меня. Впрочем, прежде всего я должен объяснить, что, кроме сырья, у меня есть кое-что еще. Пусть эти три ножа будут орудиями производства: фабрики, станки, железная дорога и тому подобное, без чего нельзя производить нужные мне вещи. А эти три монетки, − он достал из кармана три монеты в полпенса − пусть будут капиталом.

− Но прежде чем продолжать, − перебил себя Оуэн, − я хочу напомнить вам, что я не просто капиталист. Я представляю собой весь Класс капиталистов. А вы не просто трое рабочих, вы − весь Рабочий класс.

− Ладно, ладно, − нетерпеливо произнес Красс, − это ясно. Дальше давай.

Оуэн разрезал один кусок хлеба на маленькие кубики.

− Вот вещи, которые с помощью машин Труд создал из сырья. Пусть три таких кусочка − продукция рабочего за неделю. Предположим, недельная выработка составляет один фунт стерлингов, а каждый из этих полупенсов-соверен. Фокус удался бы несравненно лучше, если бы у нас были настоящие соверены, но я забыл захватить их с собой.

− Я бы тебе дал взаймы, − с сожалением заметил Филпот, − да оставил кошелек на рояле.

По странному совпадению, и у остальных не оказалось при себе золота. Потому решено было заменить его полупенсами.

− А теперь приступим к фокусу...

− Стой-ка, стой, − взволнованно перебил его Филпот, − может, нам поставить кого у ворот на случай, если сюда сунется легавый. Никому не хочется, чтобы нас застукали, сам понимаешь.

− Это совсем не обязательно, − ответил Оуэн. − Есть только один страж порядка, который мог бы нам помешать играть в эту игру. Это социализм.

− А ну его, социализм, − раздраженно сказал Красс. − Ты про трюк этот заканчивай давай.

Оуэн обратился к Рабочему классу, представленному Филпотом, Харлоу и Истоном.

− Вы говорите, вам нужна работа, и так как я − Класс добросердечных капиталистов, то я готов вложить свои деньги в различные отрасли промышленности, чтобы вдоволь обеспечить вас работой. Каждому из вас я буду платить один фунт в неделю, а недельная выработка каждого − три таких кубика. За эту работу все вы получите деньги. Деньги − это ваша собственность, и вы можете делать с ними все, что вам угодно, продукция же перейдет ко мне, и я буду распоряжаться ею по своему усмотрению. Пусть каждый из вас пользуется одной из этих машин. Когда вы выполните недельную норму, то получите деньги.

Рабочий класс, как было условлено, принялся за работу, а Класс капиталистов сидел и наблюдал за ними. Как только они кончили работу, они отдали Оуэну девять маленьких кубиков, которые он сложил около себя на листке бумаги, и выплатил им жалованье.

− Пусть эти кубики представляют собой товары первой необходимости. Вы не можете жить без некоторых из них, но поскольку все они принадлежат мне, вам придется покупать их у меня. Моя цена за каждый кубик − один фунт.

И вот поскольку Рабочий класс нуждался в жизненно важных предметах и поскольку рабочие не могли есть, пить и надевать на себя бесполезные деньги, они вынуждены были согласиться на условия, поставленные добрым Капиталистом: каждый из них делает покупки и сразу потребляет третью часть того, что было создано их трудом. Класс капиталистов тоже поглотил два кубика, и в результате за неделю добряк капиталист захватил на два фунта товаров, произведенных чужим трудом. Учитывая рыночную цену кубика − фунт за штуку − капиталист увеличил свой капитал более чем вдвое, по-прежнему имел три фунта деньгами плюс на четыре фунта товаров. Что же касается рабочего класса − Филпота, Харлоу и Истона, каждый из них приобрел необходимых ему продуктов на один фунт из своей заработной платы и снова оказался в том же положении, в котором был, когда приступил к работе-то есть не имея ничего.

Этот процесс повторился несколько раз: за каждую недельную выработку рабочим выплачивали заработную плату. Они работали и тратили все, что зарабатывали. Добряк капиталист получал в два раза больше, чем каждый из них, и его состояние все время увеличивалось. Вскоре − оценивая маленькие кубики по их рыночной цене − фунт за штуку, − у капиталиста скопилось сто фунтов, у рабочих же было столько же, сколько тогда, когда они начинали работу, которую так стремились заполучить.

Вскоре публика начала смеяться. Их веселье увеличилось, когда Добросердечный капиталист, продав каждому рабочему по фунту за штуку необходимых для жизни товаров, внезапно отобрал у них инструменты − Орудия Производства − ножи и объявил, что вынужден так сделать из-за Перепроизводства. Все его склады забиты до отказа товарами первой необходимости, поэтому он решил закрыть заводы.

− Ну, а мы, черт побери, что теперь будем делать? − возмутился Филпот.

− Это меня не касается, − ответил Добросердечный капиталист, − я платил вам заработную плату и в течение длительного времени предоставлял вам Много Работы. А сейчас у меня нет для вас работы. Зайдите через несколько месяцев, я посмотрю, что я смогу для вас сделать.

− Ну, а продукты питания? − не унимался Харлоу. − Нам ведь надо что-то есть.

− Разумеется, надо, − любезно ответил капиталистам я буду очень рад вам что-нибудь продать.

− Да ведь нет у нас этих чертовых денег!

− Уж не думаете ли вы, что я стану отдавать вам все бесплатно? Вы-то сами не бесплатно работали на меня. Я платил вам за работу деньгами, и вам бы следовало что-нибудь скопить: вы должны быть бережливыми, как я. Смотрите, чего я достиг бережливостью!

Безработные в недоумении глядели друг на друга, зрители же только хохотали, и тогда трое безработных начали бранить Добросердечного капиталиста, требуя, чтоб он дал им необходимые для жизни продукты, которыми завалены его склады, или чтобы он снова им разрешил работать и производить то, что им необходимо. Они даже угрожали, что возьмут это необходимое силой, если их требования не будут удовлетворены. Но Добросердечный капиталист призвал их воздержаться от насилия, потолковал с ними о честности и сказал, что если они не будут вести себя пристойно, с ними расправится полиция, а в случае необходимости он призовет на помощь воинские части и их перестреляют как собак. Ему уже пришлось прибегнуть к этой мере в Фэзерстоуне и Белфасте.

− Конечно, − продолжал Добросердечный капиталист, − если бы не конкуренция с другими странами, я бы мог продать созданную вами продукцию и тогда снова предоставил бы вам Много Работы, но пока я ее не продам или сам не использую, вам придется побыть безработными.

− Веселенькое дельце, черт побери, − сказал Харлоу.

− Тут, по-моему, одно только можно сделать, − мрачно изрек Филпот, − устроить демонстрацию безработных.

− Это идея, − подхватил Харлоу, и все трое принялись ходить по комнате, распевая:

Без работы сидеть невтерпеж!

Без работы сидеть невтерпеж!

Мы работать привыкли, сил не щадя.

Без работы сидеть невтерпеж![10]

Когда они маршировали, зрители потешались над ними и выкрикивали оскорбления. Красс заявил, что каждому, мол, видно, какие все они лентяи и пьянчуги, за всю свою жизнь ни одного дня не поработали толком, да никогда и не стремились к этому.

− Знаете, мы так ничего не добьемся. Давайте обратимся к их христианским чувствам, − сказал Филпот.

− Верно, − согласился Харлоу. − Ну, что нам выдать?

− Есть! − крикнул Филпот после минутного раздумья. − «Пускай не гаснет лампадка». Эта штука непременно заставит их раскошелиться.

И трое безработных вновь возобновили свое хождение по комнате. Они заунывно пели, подражая заунывной манере уличных певцов:

Эй, поправь-ка ты лампадку!

Может, там в ночи моряк Бьется с бурей в тяжкой схватке,

Пробирается сквозь мрак.

Пусть огонь не угасает,

Яркий свет над морем шлет,

Всяк поверженный в пучину Не погибнет, доплывет.

− Добрые друзья мои, − сказал Филпот, протягивая кепку и обращаясь к собравшимся, − мы честные английские рабочие, но вот уже двадцать лет сидим без работы из-за иностранцев и перепроизводства. Мы пришли сюда не потому, что отлыниваем от работы, а потому, что не можем ее найти. Если бы не иностранная конкуренция, добрые английские капиталисты давно уж продали бы свои товары и предоставили бы нам Обилие Работы. Тогда, уверяю вас, мы бы очень старались и до конца жизни не жалели бы сил, увеличивая доходы наших хозяев. Мы очень хотим работать, единственное, что нам нужно, − это Обилие Работы. Но так как мы не можем ее получить, то вынуждены прийти сюда и просить вас дать нам несколько монеток на корку хлеба и ночлег.

Когда Филпот протянул кепку за подаянием, некоторые порывались в нее плюнуть, но более милосердные опустили туда кусочки шлака или глины, поднятые с пола, а Добросердечный капиталист был так тронут их бедностью, что дал им один соверен из тех, что лежали у него в кармане, но так как им от этой монеты не было никакой практической пользы, они тут же вернули ее ему в обмен на крошечный кубик, необходимый им для жизни. Этот кубик они разделили и с жадностью уничтожили. А когда они поели, они собрались вокруг филантропа и запели: «Ведь он хороший парень», а потом Харлоу сказал, что они просят его выставить свою кандидатуру на выборах в Парламент.

Глава 22

ФРЕНОЛОГ

На следующее утро, в субботу, никто не шутил, никто не пел. Все работали в полной тишине, и только изредка обменивались несколькими словами. Страх грядущей расправы навис над домом. Даже те, кто знал, что их пощадят и продержат до окончания работ, были угнетены. И не столько из сочувствия к обреченным, сколько от сознания, что такая же судьба вскоре ожидает их самих.

Все с нетерпением ожидали прихода Нимрода, но шел час за часом, а он все не появлялся. В половине одиннадцатого кое у кого из тех, которые не считали себя «в безопасности», возникла надежда, что экзекуцию отсрочили на несколько дней: в конце концов, оставалось еще много работы. Даже, если бы сохранить всех рабочих, дел хватит не меньше чем на неделю. Так или иначе, ждать им недолго. Если Скряга не появится до двенадцати, значит, все в порядке: все рабочие получат почасовую оплату, а уволить без предупреждения за час их нельзя.

Истон и Харлоу работали вместе на лестнице, они заканчивали окраску дверей и прочего дерева. У них не было времени, чтобы обработать перед окраской поверхность − зачистить шкуркой, зашпаклевать. Да и краска из-за экономии не выглядела по-настоящему белой. Теперь, когда сверху была положена эмаль, стали заметны шероховатости и трещины.

− Не очень гладко, а? − саркастически заметил Харлоу, указывая на дверь, которую он только что закончил. Истон засмеялся.

− Чудно, как это люди принимают такую работу, − сказал он.

− Старик Светер на днях стал что-то ворчать на этот счет, − ответил Харлоу, − и я слышал, как Скряга заявил ему, что такие старые двери невозможно покрасить как следует.

− По-моему, господь бог не создавал еще такого вруна, как этот тип, − сказал Истон, и Харлоу полностью с ним согласился.

− Интересно, который час? − спросил Харлоу после паузы.

− Точно не знаю, − ответил Истон, − часов двенадцать, наверно.

− Похоже, что он так и не придет, правда? − продолжал Харлоу.

− Наверно, нет. Скорей всего, он вообще сегодня не покажется. Может быть, сегодня никого и не уволят.

Они тихо переговаривались, оглядываясь по сторонам, боясь, что их увидят или услышат.

− Жизнь наша проклятая, а? − горько жаловался Харлоу. − Вытягивают из нас все жилы, работаем как каторжные ради чьей-то выгоды, а как высосут из тебя все соки, тут же и выбросят, как грязную тряпку.

− Вот-вот, я тоже начинаю думать, что Оуэн правильные вещи говорит. Но что до меня, убей, не понимаю, как все это можно изменить. А ты как считаешь?

− Провалиться мне на этом месте, если я знаю, дружище. Но можно изменить это или нельзя, одно ясно − на нашем веку ничего не изменится.

Ни одному из них не пришло в голову, что для того, чтобы произошли «перемены», о которых они говорили, им следовало бы самим как-то подтолкнуть их.

− Хотелось бы мне знать, что они будут делать с жалюзи? − сказал Истон. − Их еще никто не красит?

− Не знаю. Я ничего о них не слыхал с тех пор, как наш парнишка отвез их в мастерскую.

С жалюзи этими дело было темное. Приблизительно месяц назад их отправили в мастерскую, чтобы покрасить и водворить на место. С тех пор никто в «Пещере» ничего больше о них не слыхал.

− Может быть, мы будем красить их на той неделе, − сказал Харлоу.

− Может быть, и так. Похоже, за них примутся в последнюю минуту черт-те в какой спешке.

Наконец Харлоу − ему не терпелось узнать, который час, − спустился к Слайму. Было без двадцати двенадцать.

Из окна комнаты, которую Слайм оклеивал обоями, был виден палисадник перед домом. Харлоу немного постоял, наблюдая за Банди и другими рабочими, которые все еще возились в канавах с канализационными трубами, потом отвел от них глаза и увидел приближающегося к дому Хантера. Харлоу быстро отступил от окна и вернулся к своей работе, на ходу предупредив товарищей о приходе Скряги.

Хантер, как всегда украдкой, вошел в дом, и, после десятиминутного обхода, появился в гостиной.

− Ну, наконец-то я вижу, тебе осталось сделать всего несколько последних мазков, − сказал он.

− Да, − ответил Оуэн. − Осталось только расписать вот тут, по абрису.

− Выглядит, конечно, неплохо, − сказал Скряга мрачно, − но мы на этом потеряли деньги. Ты проработал на неделю дольше, чем мы рассчитывали: говорил − три недели, а прошел уж целый месяц. Кроме того, мы считали, что уйдет пятнадцать листов сусального золота, а ты истратил двадцать три.

− Вряд ли у вас есть основания обвинять меня, − ответил Оуэн. − Я бы мог все сделать и за три недели, но мистер Раштон велел мне не спешить из-за одного-двух дней, потому что нужно все сделать как следует. Он сказал, что скорее согласится на перерасход, только бы не жертвовать качеством. А дополнительное золото − это тоже его распоряжение.

− Ну, ничего, − уныло сказал Скряга. − Я все-таки рад, что ты закончил, работа-то невыгодная. В понедельник утром поработаешь кистью. Хотим на той неделе закончить фасад, если погода не испортится.

«Кисть», о которой упомянул Скряга, представляла собой неуклюжее приспособление для черновых малярных работ.

После этого Скряга стал бродить по дому, заходя в комнаты и коридоры и молча наблюдая за работой. Когда он в упор смотрел на рабочих, те начинали беспокоиться и движения их становились неловкими. Каждому казалось, что, может быть, именно он и попадет в число увольняемых с предупреждением за час.

Примерно без пяти двенадцать Хантер зашел в мастерскую-кладовку, где Красс смешивал краски, отставляя в сторону пустые банки, которые надо было отнести во двор.

− Наверно, этот подонок отправился к Крассу выяснить, кто из нас меньше всего нужен, − прошептал Харлоу Истону.

− Не удивлюсь, если им окажешься ты или я, − так же шепотом ответил Истон. − Сам понимаешь, Крассу нельзя доверять. На людях он душа-человек, но черт его знает, что он говорит у тебя за спиной.

− Можешь быть уверен, ни Сокинза и никого другого из низкооплачиваемых не уволят, Нимрод не захочет платить нам шесть с половиной пенсов в час за окраску водосточных труб и желобов, когда они могут сделать это не хуже за четыре с половиной или пять пенсов. А вот с оконными переплетами им не справиться.

− Как тебе сказать? − ответил Истон. − Для Хантера все сгодится.

− Смотри! Идет! − сказал Харлоу, и они умолкли, поспешно принявшись за работу. Скряга некоторое время молча наблюдал за ними, потом вышел из дома. Они осторожно подошли к окну выходящей в палисадник комнаты и осторожно выглянули. Хантер стоял возле одной из траншей и угрюмо наблюдал, как Банди и его товарищи укладывают трубы. Затем, к их удивлению и облегчению, он повернулся и вышел за ворота. Только мелькнули колеса его велосипеда.

Расправу, вероятно, отложили до следующей недели. Такой удачи трудно было ожидать.

− Может быть, он оставил какие-то указания Крассу, так надо у него узнать, − высказал предположение Истон. − Сомнительно, но все-таки возможно.

− Что ж, пойду спрошу у него, − решился Харлоу. − Лучше уж знать самое плохое сразу.

Через несколько минут он вернулся и сообщил, что Хантер никого не увольняет, потому что хочет к будущей неделе закончить все работы, кроме внутренних.

Рабочие выслушали это сообщение со смешанным чувством. Хотя на этот раз все обошлось, но нет уверенности, что в следующую субботу, а то и раньше их всех не уволят. Если бы сегодня уволили нескольких человек, остальные чувствовали бы себя несравненно легче. И все же их главным чувством было облегчение. В настоящую минуту опасность им не угрожает. К тому же сегодня суббота, день получки, − это обстоятельство тоже помогло поднять настроение. Все были твердо уверены, что Скряга больше не вернется, и, когда Харлоу затянул любимую старинную песню «Работай! Ночь близка!», все рабочие в доме подхватили припев:

Работай, работай ты С утра и до темноты.

Работай, работай ты,

Когда расцветают цветы,

И когда в росе все кусты,

И в холод, и в зной, и в дождь,

Ведь для тебя наступает ночь,

Когда кончаешь работу ты.[11]

Когда песню допели до конца, кто-то, подражая жалобному голосу уличного певца, затянул: «О, где сейчас мой блудный сын?» Потом Харлоу, у которого каким-то чудом уцелел один пенс, вытащил из кармана монетку и бросил на пол. «Спасибо вам, добрая леди». Тут обнаружилось одно необычное обстоятельство. Несмотря на то, что была уже суббота, у некоторых завалялись в кармане пенсы и полупенсы! В конце каждого куплета, следуя примеру Харлоу, кто-нибудь бросал на пол монету. При этом каждый раз раздавались возгласы: «Спасибо вам, добрая леди», «Спасибо, сэр», «Благослови вас бог», − и взрывы хохота.

За «Блудным сыном» последовало попурри из известных песенок, включающее «Прощай, мой колокольчик», «Цветочек и пчела», «Вот, попались в руки мне» и «Церковный праздник». Все это сопровождалось подвываниями, свистом, малопристойными выкриками и мяуканьем.

Когда шум достиг апогея, вошел Красс.

− Эй, − крикнул он. − Бога ради потише! Вдруг Нимрод вернется!

− Сегодня он здесь больше не появится, − беззаботно отвечал Харлоу.

− А если даже и придет, черт с ним, − крикнул Истон. − Наплевать на него.

− Ну, как знать. А потом, Раштон или Светер тоже могут заглянуть сюда, если им вздумается.

И Красс вернулся в кладовку, а рабочие опять замолкли.

Без десяти час они кончили работу, положили инструменты и заперли дом. По пути в контору надо было вынести во двор несколько пустых посудин, и Красс распределил их между рабочими, но так, чтобы самому не нести ничего. Вслед за этим, перебрасываясь шутками, все направились в контору за получкой. Харлоу и Истон изо всех сил потешали компанию. Если им встречалась молодая женщина, они многозначительно покашливали и громко отпускали шуточки на счет ее наружности. Если девушка улыбалась, каждый из двоих начинал уверять, что это он «заметил ее первый», если же она была недовольна, они утверждали, что она злющая как ведьма и налакалась уксуса. На каждом шагу они посылали воздушные поцелуи горничным, которые выглядывали из окон. В ответ некоторые смеялись, другие сердились, но и то, и другое в равной степени забавляло Красса и компанию. Они напоминали гурьбу мальчишек, только что отпущенных из школы.

Читатель, должно быть, помнит, что в конторе Раштона имелся черный ход: дверь с прорезанным в ней маленьким окошком с полочкой. Рабочие, толпившиеся на тротуаре и на мостовой перед закрытой дверью, получали через это окошко деньги. Так как над дверью не было навеса, случалось, что в дождливую погоду, дожидаясь своей очереди, они промокали до нитки. В некоторых фирмах людей вызывали по фамилиям и производили выплату по старшинству или в зависимости от разряда. Здесь не придерживались такой системы. Первым получал деньги тот, кто первый подходил к окошку. В результате пространство перед этим окошком становилось ареной своего рода «борьбы за существование» в миниатюре. Люди оттесняли, отталкивали друг друга, словно от того, получат ли они деньги чуть раньше, зависела их жизнь.

На полочке под окошком, из которого им выдавали деньги, всегда стоял ящик для пожертвований на больницу. Каждый опускал в него пенс или два. Разумеется, это не делалось в порядке принуждения, однако деньги жертвовали все, потому что понимали: не дашь денег − тебя могут взять на заметку. У рабочих были причины неодобрительно относиться к больничным поборам. Ни для кого не секрет, что врачи в больницах временами экспериментируют на «бесплатных» пациентах, точно так же ни для кого не секрет, что так называемым «бесплатным» пациентам, с которых постоянно взимались поборы, помощь предоставляется весьма неохотно. Им без обиняков дают понять, что их лечат из милости. Некоторые рабочие считали, что, если учесть размеры еженедельных пожертвований, их должны были лечить как следует.

Получив жалованье, Красс, Истон, Банди, Филпот, Харлоу и некоторые другие направились к «Крикетистам» пропустить по стаканчику. Оуэн продолжил свой путь один, и Слайм тоже пошел своей дорогой, не дожидаясь Истона. Что толку его ждать, если никто не знает, сколько времени он там пробудет − тридцать минут или два часа.

По дороге домой Слайм, как всегда, зашел на почту, чтобы часть денег положить на свой счет. Подобно большинству «христиан», он всегда думал о завтрашнем дне, о хлебе насущном и о том, чем в будущем прикроет наготу. Он считал весьма разумным копить сокровища на земле. То, что Иисус не велел своим последователям делать ничего подобного, не имело для Слайма, так же, как и для других «христиан», ни малейшего значения. Они сошлись на том, что Иисус имел в виду нечто совсем другое. И все другие заповеди Христа, которые мешали им жить привычной жизнью, толковались таким же образом. Эти «последователи» уверяют нас, например, что слова Иисуса: «Не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую», − на самом деле означают: «Направь на него пулемет, распори ему штыком живот, размозжи прикладом ружья череп». Христос сказал: «Отдай последнюю рубашку нищему», а «христиане» утверждают, что истинный смысл его слов таков: «Если кто-то взял твою рубашку, вкатить ему шесть месяцев принудительных работ». Немногие из последователей учения Иисуса признают, что говорил он то, что и имел в виду, но полагают, что мир бы перевернулся, если бы все следовали его заветам. И это истинная правда. Вероятно, Христос и рассчитывал, что его учение приведет к подобному результату. Весьма сомнительно, чтобы он желал продолжения того, что существует. Но если эти лжепоследователи действительно считают, что учение Иисуса нелепо и неприменимо в реальной жизни, то зачем же они продолжают разыгрывать свой лицемерный фарс и именуют себя «христианами», если на самом деле у них нет веры в бога и они не следуют его заветам? Ведь сам Христос говорил, что незачем называть его «господом» не верящим в него и не следующим за ним.

Закончив свои банковские операции, Слайм продолжал свой путь домой и остановился он лишь у кондитерской, чтобы купить конфет. В этой лавке он истратил целых шесть пенсов на стеклянную баночку леденцов для ребенка.

Увидев, что он пришел домой один, Рут не удивилась. С тех пор как Истон подружился с Крассом, это повторялось постоянно. Она не сказала ни слова, но Слайм с тайной досадой заметил, что она разочарована и недовольна. Рут только что закончила мыть пол на кухне, а маленький Фредди сидел на своем высоком стульчике, впереди которого был приделан столик, вернее, полочка. Чтобы занять его, пока она хлопочет по хозяйству, Рут дала ему кусок хлеба с малиновым вареньем, которое ребенок размазал по лицу и по волосам. По всей вероятности, дитя полагало, что это улучшает цвет его лица и является радикальным средством против облысения, и в результате выглядело так, будто зверски с кем-то подралось или чудом уцелело в железнодорожной катастрофе. Фредди встретил Слайма с восторгом. Чувства настолько его переполнили, что из глаз хлынули слезы, и успокоился он лишь тогда, когда Слайм дал ему банку конфет и снял его со стула.

Присутствие Слайма в их доме оказалось не таким обременительным, как опасались Рут и ее муж. Правда, поначалу он по вечерам сразу же после чая удалялся к себе в комнату, но потом они стали приглашать его посидеть с ними на кухне. Почта каждую среду и субботу, если позволяла погода, он посещал собрания или проповеди на открытом воздухе, поскольку был одним из рьяных последователей идеи объединенных храмом Света озаряющего, проводивших все свои бдения на открытом воздухе круглый год. Время шло, и Истоны не только примирились с его присутствием в доме, но были даже ему рады. Если бы не он, Рут часто чувствовала бы себя одинокой, так как у Истона появилась привычка по нескольку вечеров в неделю проводить в баре с Крассом.

Дома Слайм коротал время, то играя на мандолине, то занимаясь резьбой по дереву − он делал рамки для фотографий. Через некоторое время после того, как он у них поселился, Рут сфотографировала младенца, и рамка, которую Слайм изготовил для этой фотографии, теперь украшала гостиную. Инстинктивная, беспричинная антипатия, которую она вначале испытывала к жильцу, исчезла. Незаметно и ненавязчиво он оказывал ей множество мелких услуг, и ей трудно было бы теперь плохо к нему относиться. Вначале она называла его «мистер», но затем вслед за мужем стала называть его по имени.

Что же касается ребенка, то он не делал секрета из своей привязанности к квартиранту, который часами нянчил его и играл с ним.

− Я сейчас накрою на стол, Альф, − сказала Рут, когда домыла пол, − а сама я поем позже. Может, Вилли подойдет.

− Мне не к спеху, − ответил Слайм. − Пойду помоюсь, к тому времени он, наверно, уже будет дома.

С этими словами Слайм, который устроился с ребенком у камина и забавлял его, посадил его снова на высокий стульчик. Ребенок попытался засунуть в рот всю банку. Слайм достал ему один леденец, чтобы его успокоить, и ушел к себе. Через четверть часа он спустился на кухню, и Рут стала накрывать на стол. Истона все не было.

− На вашем месте я не стал бы дожидаться Вилли, − сказал Слайм. − Может, он придет через час или два. Уже третий час, и вы, наверное, проголодались.

− Да, пожалуй, я поем тоже, − неуверенно ответила Рут. − Он, наверно, поест в баре бутербродов с сыром, как в прошлую субботу.

− Определенно, − отозвался Слайм.

Пока Слайм был наверху, малыша умыли. Как только он увидел, что мать начала есть, он отбросил в сторону леденец и принялся орать, протягивая к ней руки. На время обеда ей пришлось посадить его на колени и давать ему кусочки со своей тарелки.

Слайм без конца говорил, в основном о малыше. Он сказал, что очень любит детей и всегда отлично с ними ладит, но, право же, ни разу в жизни не встречал такого не по возрасту умного ребенка, как Фредди. Его приятели − рабочие не поверили бы своим ушам, если бы услыхали, как Слайм рассуждает о форме головы ребенка. Они были бы потрясены обилием его познаний в области френологии. Во всяком случае, Рут считала своего жильца очень умным.

Вскоре ребенок закапризничал и стал отказываться есть. Мать достала из банки новый леденец, Фредди с недовольным видом швырнул его на пол и стал хныкать, тыкаясь мордашкой в ее грудь и дергая за платье. Когда Слайм впервые появился у них, Рут, как правило, не кормила ребенка грудью в его присутствии, но потом она стала меньше стесняться. Она села спиной к окну и прикрыла личико ребенка косынкой. К тому времени, когда закончилось кормление, ребенок задремал. Слайм встал со стула и, стоя спиной к камину, глядел на них. Потом заговорил, разумеется, как всегда о ребенке:

− Он на вас очень похож, да?

− Да, − ответила Рут. − Это все говорят.

Слайм подошел поближе и наклонился, разглядывая уснувшего ребенка.

− Знаете, я сначала подумал, что это девочка, − продолжал он после паузы. − Он слишком хорошенький для мальчика, правда?

Рут улыбнулась.

− Его часто принимают за девочку, − сказала она. − Вчера я брала его с собой в универсальный магазин, когда ходила за покупками, и управляющий никак не хотел поверить, что это не девочка.

Слайм протянул руку и погладил личико ребенка.

Хотя до сих пор Слайм всегда держался очень скромно, в его поведении, когда они оставались вдвоем, порой проскальзывало что-то такое, что смущало Рут. Сейчас, взглянув на него и увидев выражение его лица, она побагровела от смущения и поспешно опустила глаза, не ответив на его последнюю фразу. Он тоже больше ничего не говорил. Несколько минут они молчали. Рут была подавлена безотчетным страхом, а Слайм, возбужденный не меньше ее, с пылающим лицом и бешено бьющимся сердцем, в нерешительности еще ниже наклонился к ней.

Внезапно тишину нарушил громкий окрик и стук калитки, это пришел припозднившийся Истон. Слайм вышел в прихожую, снял с полки сапожные щетки и стал чистить ботинки.

Все движения и вид Истона ясно говорили о том, что он пьян. Тем не менее Рут его не упрекнула. Наоборот, суетливо начала ему помогать.

Вычистив ботинки, Слайм через кухню прошел к себе наверх. Истон что-то буркнул, приветствуя его. Слайм нервничал − он боялся, как бы Рут не рассказала чего-нибудь Истону. Он понимал, что рассказывать, собственно, нечего, но все-таки не мог быть вполне спокойным. Что же касается Рут, то вначале она решила рассказать мужу о странном поведении Слайма, но потом передумала, так как Истон уснул на стуле, не закончив обеда, и ей с трудом удалось его растолкать и заставить пойти спать наверх, где он и пробыл до пятичасового чая. Вероятно, он бы даже и тогда не сошел вниз, если бы не условился встретиться с Крассом у «Крикетистов».

Пока Истон спал, Слайм внизу на кухне вырезал еще одну рамку. Когда Рут готовила чай, он играл с Фредди, и она подумала, что у него нет на уме ничего дурного и что она, должно быть, ошиблась, вообразив, что он не такой, как всегда.

После чая Слайм облачился в свой лучший костюм и отправился на молитвенное собрание «на открытом воздухе». Обычно Истон и Рут каждый субботний вечер вместе ходили за покупками, но сегодня ничего не получилось − в семь часов Истон обещал встретиться с Крассом. Поэтому они условились встретиться в городе в восемь часов.

Глава 23

«НА ОТКРЫТОМ ВОЗДУХЕ»


Все последние недели, с тех пор как Оуэн занялся отделкой гостиной, он настолько ушел в работу, что у него уже ни на что больше не оставалось времени. Разумеется, ему оплачивали только то время, когда он находился в «Пещере», в действительности же он отдавал делу каждую минуту, за исключением того времени, что уходило на сон. Теперь, когда работа была закончена, он почувствовал себя человеком, очнувшимся от мечтаний и увидевшим вокруг суровую и страшную действительность. К концу следующей недели все работы внутри дома и часть наружных работ будут закончены, и, насколько ему было известно, в настоящее время других заказов у фирмы не было. Почти все остальные фирмы в городе были в таком же положении, а обращаться к тем из них, которые еще вели работы, было бесполезно. Вряд ли они взяли бы нового человека, если часть их постоянных рабочих сидела без дела.

В последние месяцы он не думал о своей болезни, не вспоминал он и о том, что, когда работы в «Пещере» будут закончены, его выставят вместе с остальными. Короче говоря, на некоторое время он забыл, что, подобно подавляющему большинству своих товарищей-рабочих, находится на грани нищеты и что несколько недель безработицы − это голод. Что же касается здоровья, то положение у него было хуже, чем у других, так как большинство из них на случай болезни состояли членами общества взаимопомощи, а Оуэна из-за плохого здоровья не принимали в подобные организации.

Когда после получки он отправился домой, невыносимо утомленный и подавленный, он вновь задумался о будущем, и чем больше он о нем думал, тем более неприглядным оно ему представлялось. Даже если взять наилучший из вариантов и предположить, что болезнь не свалит его с ног и он не потеряет работу − на какие средства жить? Вот он работал всю эту неделю. В результате несколько монет, зажатых в кулаке. Он горько усмехнулся, подумав о том, сколько надо было бы купить на эти деньги и как мало из того, что надо, он сумеет осуществить.

Дойдя до угла и повернув на Керк-стрит, он увидел Фрэнки, который вышел его встретить. Мальчик заметил его, побежал навстречу и с радостным криком бросился к нему на шею.

− Мама велела тебе передать, чтобы ты что-нибудь купил к обеду. Дома ничего нет.

− Она сказала, что купить?

− Она говорила, только я забыл. Но я помню, она сказала, ты можешь купить, что захочешь, если не будет того, что я забыл.

− Ну, пойдем посмотрим, что там есть, − сказал Оуэн.

− На твоем месте я купил бы баночку рыбных консервов или яйца и бекон, − предложил Фрэнки, припрыгивая рядом с отцом, который вел его за руку. − То, что долго готовить, покупать не надо, потому что мама нехорошо себя чувствует.

− Она лежит?

− Все утро ходила, а сейчас легла. Но мы с ней все успели сделать. Пока она стелила постели, я сам начал мыть чашки и блюдца, но, когда она пришла на кухню и увидела, как я налил на пол, она велела мне сейчас же прекратить. Потом она меня переодела, потому что на мне почти все было мокрое. Потом вымыла посуду сама, а я успел за это время вытереть пол, аккуратно сложить все свои вещи и приготовил постель для котенка. Да, я вспомнил: дай мне, пожалуйста, пенс. Я обещал котенку, что принесу ему мяса.

Оуэн выполнил просьбу мальчика, и, когда тот отправился к мяснику, Оуэн зашел к бакалейщику купить что-нибудь на обед. Они условились встретиться на углу. Оуэн первым пришел на условленное место. Он немного подождал, но мальчик все не появлялся, и он пошел ему навстречу к лавке мясника. Возле лавки он увидел сына, стоящего у входа и занятого весьма серьезным разговором с мясником, веселым, коренастым краснолицым человеком. Оуэн сразу догадался, что ребенок что-то пытается объяснить мяснику, так как у Фрэнки была привычка наклонять голову набок и подкреплять свою речь, энергично жестикулируя руками и растопыривая пальцы, когда он хотел, чтобы его лучше поняли. Сейчас он именно так и делал, размахивал рукой, оттопырив большой палец, и помогал другой рукой, в которой держал пакет с кусочками мяса. Мясник добродушно рассмеялся и, пожав Фрэнки руку, вернулся в лавку обслужить покупателя, а Фрэнки подошел к отцу.

− Знаешь, папа, этот мясник очень порядочный человек, − сказал он. − Он не взял за мясо ни пенса.

− Вы об этом и говорили?

− Нет, мы говорили о социализме. Понимаешь, он уже во второй раз не берет с меня денег. Когда он в первый раз не взял денег, я ничего у него не спросил. Но когда он не взял денег и сегодня, я спросил, не социалист ли он. Он ответил: нет, он еще не настолько сумасшедший. Я сказал: «Если вы думаете, что все социалисты сумасшедшие, вы очень ошибаетесь. Сам я, например, социалист и вполне уверен, что я не сумасшедший». Он сказал, он знает, что со мной все в порядке, но сам он ничего не смыслит в социализме, кроме того, что социалисты хотят разделить все деньги так, чтобы у всех было поровну. Я сказал ему, что это вовсе не социализм! А когда я объяснил ему все как следует и посоветовал стать социалистом, он ответил, что подумает. Я сказал, что, если он подумает, он обязательно перейдет на нашу сторону. Он засмеялся и пообещал мне дать ответ при следующей встрече, а я пообещал дать ему что-нибудь почитать. Ты ведь не возражаешь, папа?

− Конечно, нет. Когда мы придем домой, мы посмотрим, что у нас найдется, и ты что-нибудь для него отберешь.

− Знаю! − возбужденно вскрикнул Фрэнки. − Лучше всего две книги: «Счастливая Британия» и «Англия без англичан».

Мальчик знал, что это «две самые лучшие книги», потому что часто слышал это от своих родителей и их друзей-социалистов, которые к ним приходили.

* * *

Обычно в субботу вечером они отправлялись за покупками втроем, но на этот раз, из-за болезни Норы, Оуэн и Фрэнки пошли вдвоем. Болезнь жены еще больше усугубила пессимизм Оуэна по отношению к будущему, и тот факт, что он был не в состоянии обеспечить ей условия, в которых она нуждалась, разумеется, никак не мог рассеять его тяжелых мыслей о том, что на лучшие времена нет надежды.

В подавляющем большинстве случаев у рабочего нет никакой возможности продвигаться по работе. Как только он овладеет своей профессией и сделается квалифицированным рабочим, возможности дальнейшего роста на том и кончаются. Он находится как бы в тюрьме. Проработав лет десять или двадцать, он имеет столько же, сколько имел в самом начале, − прожиточный минимум, и ничего больше, − деньги, необходимые для приобретения топлива, питающего человеческий механизм, чтобы он мог работать. С годами ему придется довольствоваться меньшим, и он всегда будет зависеть от каприза или прихоти хозяев, которые считают его деталью машины, вещью, делающей деньги, которую они вправе выбросить, как только она перестанет приносить прибыль. Рабочий должен быть не только эффективной машиной. Он должен быть еще и смиренным подданным своих хозяев. Если в нем нет подобострастия и раболепия, если он не согласен покорно сносить унижения и всяческие оскорбления, его уволят, заменят в одну минуту кем-нибудь из толпы безработных, постоянно ожидающих, что им дадут его место. В таком положении находится большинство людей при существующей системе.

Держа Фрэнки за руку и проталкиваясь по людной улице, Оуэн подумал, что продолжать такую жизнь добровольно может только умственно неполноценный человек. Допустить, чтобы твой ребенок рос для таких же мучений, − это чудовищная, преступная жестокость.

В этом вопросе его взгляды расходились со взглядами большинства его товарищей-рабочих. Они были вполне довольны тем, что их дети ради чьей-то выгоды превратятся во вьючных животных. Глядя на щупленького мальчика, шагавшего рядом с ним вприпрыжку, Оуэн в тысячный раз подумал, что для ребенка было бы гораздо лучше, если бы он умер в детстве. Никогда из него не получится воитель, пригодный для жестокой борьбы за существование.

А потом он вспомнил о Норе. Она всегда бодрилась и никогда не хныкала, но он знал, что ее жизнь представляет собой непрерывное физическое страдание. Что же касается его самого, то он устал, и ему все осточертело. Он работал, как раб, всю свою жизнь и в результате ничего не имеет и никогда ничего не будет иметь. Он вспомнил о человеке, который убил свою жену и детей. Присяжные вынесли обычное определение − «временное помешательство». По-видимому, этим людям никогда не приходило в голову, что продолжать жизнь, полную безысходности и страданий, − это постоянное помешательство.

Но предположим, что физическая смерть − это еще не конец. Предположим, что существует бог. Если он есть, мы имеем основания полагать, что Существо, сотворившее такой мир, как наш, и способное с жестоким безразличием взирать на муки своих творений, может придумать и сотворить и другой мир: Ад, в который верят почти все люди.

Был декабрь, но вечер выдался мягкий и безоблачный. Полная луна заливала город серебряным светом, и на чистом небе бриллиантами сверкали мириады звезд.

Обратив взгляд в бездонную глубь Вселенной, Оуэн подумал, кто же сотворил все это и правит здесь, какое Существо, какая Сила? Если задуматься о происхождении Вселенной, общепринятая христианская религия просто абсурд. Но и все другие возможные гипотезы в конечном итоге также не выдерживают критики и нелепы. Поверить, что Вселенная существовала вечно и бесцельно, вне всякого сомнения, тоже абсурд. В равной степени глупо утверждать, что все это сотворила неизвестно зачем некая извечно существующая Сила. Все это еще больше запутывало дело. И эволюция не лучше. Сама-то по себе она, конечно, существует, но ведь она лишь частность и ничего не объясняет. Эволюция, предполагая беспричинное происхождение частиц материи, не дает ответа на самый главный, основной вопрос. Ответа на этот вопрос не существует, потому что ответить на него невозможно. В том, что касается этой проблемы, человек лишь

Дитя, кричащее в ночи,

Чтоб солнца увидать лучи.

Из слов родного языка

Лишь слезы знает он пока[12].

Но логики ему все равно не хватало, ибо если человек не способен сам объяснить тайну, то почему он должен верить необоснованным догмам, предложенными кем-то другим.

Но хотя Оуэн и рассуждал таким образом, ему все-таки хотелось во что-то верить, иметь надежду на будущее, которое воздаст людям за горести сегодняшнего дня.

Вообще-то, думал он, как было бы хорошо, если бы сбылись обещания христианской религии и после всех несчастий наступало бы вечное неизъяснимое блаженство. Будь это правда, все остальное не имело бы значения. Сколь маловажным и ничтожным казалось бы все самое страшное, с чем нам приходится сталкиваться, если бы мы знали, что эта жизнь − лишь краткое путешествие, за которым следует вечное блаженство. Но ведь по-настоящему никто в это не верит, что же касается тех, кто притворяется верующим, их образ жизни доказывает, что они обманщики. Их жадность и бесчеловечность, их неукротимое стремление заграбастать все, что можно, на этом свете − убедительное доказательство их лицемерия и неверия.

− Папа, − сказал вдруг Фрэнки, − пойдем послушаем, что говорит этот человек.

Он показал на группу людей, стоящих по другую сторону улицы, на перекрестке. Они собрались вокруг высокого шеста, на котором был укреплен большой фонарь. Шест поддерживал один из слушателей. Внутри фонаря горел яркий свет, и на одной из его стенок, на белом матовом стекле, виднелись четкие печатные буквы, которые можно было различить даже на таком расстоянии:

«НЕ ЗАБЛУЖДАЙСЯ: БОГА ОБМАНУТЬ НЕЛЬЗЯ!»

Человек, голос которого привлек внимание Фрэнки, читал псалом:

Иисус мне явственно сказал:

«Вот дар моей любви.

Вода живая пред тобой.

Склонись, испей, живи».

Склонясь к Иисусу, я испил

Живительной струи.

И жажды нет, и ожил дух,

И я живу в любви.

Человек, читавший этот псалом, был высоким, худым. Одежда свободно болталась на его костлявой, с покатыми плечами фигуре. Его длинные, тощие ноги, на которых некрасивыми складками висели мешковатые брюки, привлекали к себе внимание вывернутыми внутрь коленями и колоссальными плоскими стопами. Руки у него были очень длинные даже для такого высокого человека, а огромные худые кисти были бугристыми и узловатыми. Несмотря на то, что было холодно, он снял котелок, обнажив высокий узкий плоский лоб. Большой мясистый нос, похожий на ястребиный клюв, вниз от ноздрей идут глубокие складки, исчезающие в обвислых усах, которые, когда он молчал, скрывали его рот, а теперь, когда он горячо выкрикивал слова псалма, бросались в глаза непомерной длиною. У него был тяжелый, сильно вытянутый подбородок, бледно-голубые, очень маленькие, близко посаженные глаза, редкие, белесые, почти невидимые брови, разделенные глубокой вертикальной морщиной. Голова его, покрытая густыми жесткими волосами, была крупной, особенно в затылочной части, уши маленькие, плотно прижатые к черепу. Если бы кому-нибудь вздумалось его нарисовать, выяснилось бы, что очертания его лица имеют сходство с крышкой гроба.

Когда Оуэн и Фрэнки подошли поближе, мальчик дернул отца за руку и прошептал: «Папа! Это учитель из воскресной школы, в которую я ходил тогда с Чарли и Элси». (Оуэн бросил на проповедника быстрый взгляд и увидел, что это Хантер.)

Когда Хантер закончил читать псалом, небольшая группа молящихся стала петь под аккомпанемент маленького необычайно сладкоголосого органа. Несколько человек из стоящей вокруг толпы присоединились к поющим, слова были им известны. Когда они пели, лица у них были торжественные и смиренные, полные скорби и раскаяния, и они напоминали группу осужденных преступников, ожидающих казни. Большинство же собравшихся слушали скорее из праздного любопытства, чем по какой-либо другой причине, а двое хорошо одетых молодых людей, − по-видимому, не здешние, − развлекались тем, что отпускали вслух замечания по поводу надписи на фонаре. Был там еще и оборванный пьяница в помятом котелке, он стоял в самой гуще толпы, скрестив на груди руки и презрительно глядя на окружающих. У него было необычайно худое бледное лицо и большой, с высокой переносицей нос. Он был поразительно похож на первого герцога Веллингтона.

При звуках песнопения презрительное выражение исчезло с физиономии Маляра, и в конце концов он присоединился к поющим и даже стал размахивать руками, словно дирижировал.

К концу пения собралась значительная толпа, и тогда один из молящихся, тот самый, кто читал слова псалма, ступил в середину круга. Он был явно оскорблен возмутительным поведением двух хорошо одетых молодых людей и посему, предварительно оглядев толпу, остановил свой взгляд на этой паре и разразился длинной тирадой против того, что он называл «безбожием». Затем, сурово осудив всех тех, кто, по его словам, «отвергал» веру, он язвительно высмеял маловерных, тех, которые, хоть и заявляют, что веруют, не признают существования ада. О существовании места, уготованного для вечных мучений, говорится в Библии, и он пытался доказать это пространными цитатами. Чем больше он говорил, тем больше возбуждался, а презрительные ухмылки двух неверующих, казалось, лишь подливали масла в огонь. Он кричал и неистовствовал буквально с пеной у рта и безумно сверкая глазами.

− Ад существует, − орал он. − И поймите раз и навсегда: грешники попадут в ад. Имеющий веру да осужден не будет.

− Ну, так, значит, у вас тоже есть все шансы быть осужденным на вечные муки, − отозвался один из приезжих.

− С чего вы это взяли? − возразил проповедник, вытирая носовым платком пену с губ и пот со лба.

− Да потому, что вы сами не веруете в Библию.

Нимрод и его сотоварищи захохотали, с сожалением глядя на молодого человека.

− О, дорогой брат мой, − сказал Скряга. − Ты глубоко заблуждаешься. Я, слава богу, верую в Библию, верую каждому ее слову!

− Аминь, − рявкнул Слайм и несколько других богоугодников.

− Да нет же, ни во что вы не верите, − ответил другой незнакомец. − И я докажу, что не верите.

− Что ж, попробуй, − сказал Нимрод.

− Прочтите семнадцатый и восемнадцатый стих шестнадцатой главы от Марка, − попросил смутьян.

Люди, стоящие в толпе, стали проталкиваться к центру, чтобы лучше слышать спор. Скряга, стоящий возле фонаря, разыскал упомянутые тексты и прочел вслух:

− «Уверовавших же будут сопровождать сии знамения: именем моим будут изгонять бесов; будут говорить новыми языками. Будут брать змей, и если что смертоносное выпьют, не повредит им, возложат руки на больных и они будут здоровы».

− А вы не умеете исцелять больных, точно так же, как не можете говорить на новых языках и изгонять бесов. Впрочем, возможно, если вы выпьете что-нибудь смертоносное, это не причинит вам вреда.

Тут оратор неожиданно вытащил из своего жилетного кармана небольшой стеклянный флакон и протянул его Скряге, который с ужасом отпрянул от него, а тот продолжал:

− Здесь у меня очень сильный яд. В этом флаконе столько стрихнина, что его достаточно, чтобы убить дюжину неверующих. Выпейте его! И если он вам не повредит, мы будем знать, что вы действительно верующий, а то, во что вы веруете, − правда!

− Верно, верно! − подхватил Маляр, который прислушивался к спору с большим интересом. − Верно, верно! Здорово придумано. Пей!

Несколько человек в толпе засмеялись и со всех концов раздались голоса, призывающие Скрягу выпить стрихнина.

− Но, с вашего разрешения, я объясню вам, что означают эти строки, − сказал Хантер. − Если вы внимательно их прочтете, не вырывая из контекста...

− Я не хочу, чтобы вы мне объясняли, что это значит, − перебил его другой приезжий. − Читать я сам умею. Что бы вы ни сочинили, как бы вы ни истолковали написанное, я знаю, что там сказано.

Послышались возгласы «Верно!» − а кто-то стоявший с краю крикнул:

− Почему яд не хочешь пить?

− Будете вы пить или нет? − настойчиво спрашивал человек с флаконом.

− Нет! Я не такой дурак! − свирепо огрызнулся Скряга, и толпа отозвалась громким взрывом смеха.

− Может быть, это хотел бы сделать кто-нибудь другой из «истинно верующих», − насмешливо спросил молодой человек, оглядывая «учеников и последователей Христа». Поскольку ни один из них не высказал желания принять его предложение, он с сожалением засунул флакон в карман.

− Я думаю, − с ехидной усмешкой сказал Скряга, обращаясь к владельцу стрихнина, − я думаю, что вы один из тех платных агентов, которые ездят по стране, выполняя волю дьявола.

− А я вот хочу узнать, − громко произнес Маляр, неожиданно протиснувшись в центр круга. − Где достал Каин себе жену?

− Не отвечайте ему, брат Хантер, − сказал Дидлум, один из «истинно верующих». Совет совершенно излишний, ибо Скряга все равно не знал ответа.

«Святой отец», человек в длинном черном одеянии, что-то прошептал сидевшей возле органа мисс Дидлум, после чего она стала играть, а «истинно верующие» принялись петь изо всех своих сил, заглушая голоса тех, кто помешал собранию. Гимн назывался «Сколь великая слава меня ожидает».

После этого гимна «святой отец» пригласил бедно одетого «брата» из рабочих, члена «Воскресного собрания верующих» сказать несколько слов. Последний вышел в середину круга и произнес следующее:

− Дорогие друзья мои, я благодарю господа бога, что сегодня попал сюда, на это собрание, и я расскажу вам всем сегодня, мои дорогие, о том, что было сделано для меня. Как я рад, дорогие друзья мои, что я могу сегодня быть здесь с вами и поведать вам обо всех грехах, которые я совершил, и о том, что господь для меня сделал и что господь может сегодня же сделать для вас. Если только вы последуете моему примеру и признаете себя заблудшими грешниками...

− Вот-вот, это единственный путь! − воскликнул Скряга.

− Аминь! − грянули все остальные «истинно верующие».

− Если только вы придете к нему сегодня, как это сделал я, вы увидите, что господь может сделать для вас то же, что Он сделал для меня. Итак, дорогие друзья мои, не откладывайте этого со дня на день, не откладывайте этого до более удобного времени, потому что, может быть, у вас больше никогда не будет такой возможности. Тому, кто ропщет на господа за тяготы, не сносить головы, и ничем тут не поможешь. Он придет к вам, потому что к Нему взывали, и Его мы восславим. Аминь.

− Аминь, − пылко повторили истинно верующие, а человек, одетый в длинное одеяние, стал упрашивать всех, кто еще не стал истинно верующим и приумножающим славу Его, присоединиться чистосердечно и сознательно к пению заключительного псалма, который он собирался им просуфлировать.

Маляр, как и прежде, любезно дирижировал хором, и с последними звуками музыки толпа разошлась.

Глава 24

РУТ


Хотя Слайм, как уже говорилось, обычно проводил дома почти все свои вечера, в последние три недели он оставил эту привычку. Теперь он уходил чуть ли не каждый вечер и не возвращался раньше десяти. В те дни, когда бывали молитвенные собрания, он облачался в воскресный костюм, в других же случаях уходил в будничной одежде. Рут часто думала, куда это он ходит, но сам он ничего не говорил, и она об этом не спрашивала.

Истон сблизился с завсегдатаями «Клуба крикетистов», в котором он теперь проводил все свободное время за кружкой пива, анекдотами, игрой в полупенсы и кольца. Когда у него не было денег, Голубчик открывал ему до субботы кредит. Вначале это заведение его не очень привлекало и он ходил туда лишь для того, чтобы «поддержать отношения» с Крассом, но вскоре Истон пришел к выводу, что это очень неплохой способ убивать время...

Однажды вечером Рут видела, как Слайм встретился с Крассом, словно они заранее условились о встрече, и когда они удалились вместе, она вернулась к домашней работе, гадая, что бы это значило.

А тем временем Красс и Слайм продолжали свой путь к окраине города. Было около половины седьмого, улицы и магазины сияли огнями. Время от времени они проходили мимо многочисленных групп неторопливо беседующих людей. Большинство из них были безработные-ремесленники и чернорабочие. Несмотря на поздний час, они явно не спешили домой. Дома их не ждал ни чай, ни пылающий камин, и им хотелось подольше побыть на улице, чтобы не видеть печальных лиц своих близких. Были и такие, кто слонялся по улице в несбыточной надежде вдруг услышать о какой-нибудь работе.

Поравнявшись с одной из таких групп, они узнали Ньюмена и старика Джека Линдена и кивнули им. Ньюмен отделился от товарищей и направился к Крассу и Слайму, которые, однако, не остановились, так что ему пришлось пристроиться к ним.

− Ничего нового, Боб? − спросил он.

− Нет. У нас ничего нет, − ответил Красс. − Я думаю, мы на следующей неделе закончим «Пещеру», и тогда, наверное, всех нас уволят. Есть какая-то работа для водопроводчиков и еще кое-какая работенка с проводкой газа, но по нашей части − можно сказать, ничего.

− А ты не слыхал, может, в других фирмах есть работа?

− Нет, не слыхал, приятель. По правде говоря, сейчас ни одна фирма не ведет работ. Все они в одинаковом положении.

− Знаешь, я ведь без работы с тех пор, как ушел от вас, − сказал Ньюмен. − А дома у меня − хуже некуда.

Слайм и Красс на это ничего не ответили. У них было одно желание, чтобы Ньюмен поскорее отвязался, так как им не хотелось, чтобы он узнал, куда они идут.

Однако Ньюмен не отставал, и неловкое молчание становилось все более тягостным. Казалось, он хотел еще что-то сказать, и оба они догадывались, что именно. Они ускорили шаг, чтобы он поскорее отстал. В конце концов он выпалил:

− Может быть... не найдется ли у вас случайно... у кого-нибудь из вас... шести пенсов взаймы? Я отдам, когда найду работу.

− У меня ничего нет, приятель, − ответил Красс. − Мне очень жаль. Если б они были у меня, я бы дал тебе с удовольствием.

Слайм также выразил сожаление, что у него не оказалось денег, и на ближайшем перекрестке Ньюмен, смущенный тем, что попросил взаймы, попрощался и пошел назад.

Слайм и Красс прибавили шагу. Вскоре они оказались у конторы «Раштон и К°». Витрины были освещены, и там выставлены образцы обоев, газовые и электрические лампы, абажуры, плафоны, банки с эмалью, красками и лаком, несколько объявлений в рамках: «Смета-бесплатно», «Работа высшего класса по умеренным ценам», «Здесь нанимают только рабочих высшей квалификации», и другие в таком же роде. В одном углу витрины стоял большой покрытый черным бархатом щит, на котором были укреплены медные украшения для гробов. Щит помещался на дубовой подставке с надписью: «Похороны − в современном стиле».

Красс вошел, а Слайм остался ждать на улице. Продавец торгового зала мистер Бадд находился в дальнем углу возле застекленной перегородки, которая отделяла торговый зал от конторы мистера Раштона. Когда вошел Красс, Бадд, бледный, болезненного вида, низкорослый юноша лет двадцати, оглянулся и сделал страшные глаза: не шуми, мол, веди себя тихо.

Красс остановился, недоумевая, что бы это могло означать, но тут Бадд поманил его рукой. При этом Бадд ухмылялся, подмигивал и тыкал большим пальцем через плечо в направлении конторы. Красс замялся, опасаясь, уж не сошел ли бедняга с ума, но поскольку тот продолжал делать рукой знаки и ухмыляться, Красс собрался с духом и пошел за ним следом вдоль витрины. Заглянув в щель в перегородке, которую показал ему Бадд, он увидел мистера Раштона, который обнимал и целовал мисс Уэйд, молоденькую служащую. Некоторое время Красс смотрел на них, потом шепнул Бадду, чтобы тот позвал Слайма, и когда тот появился, они втроем по очереди поглядели в щель в перегородке.

Вдоволь насмотревшись, они вышли из-за витрины, давясь от смеха. Бадд снял со стены висевший на крючке ключ и дал его Крассу, и оба приятеля вновь тронулись в путь. Но не успели они отойти от конторы, как встретили невысокого пожилого мужчину с седыми волосами и бородой. Это был человек лет шестидесяти пяти, в очень поношенной одежде: рукава пальто обтрепаны, на локтях дыры, на ботинках сбились каблуки, брюки тоже обтрепаны внизу и протерты до дыр на коленях. Фамилия этого человека была Латем. Он был мастер по изготовлению и ремонту жалюзи. Считалось, что они с сыном имеют собственное дело, но поскольку почти вся их продукция шла «на продажу», то есть поступала в такие фирмы, как «Раштон и К0», правильнее было бы назвать их мастерами, выполняющими сдельную работу на дому.

Его дело, как он его называл, существовало уже около сорока лет − работа, работа, вечно работа. А с тех пор, как подрос сын, он тоже смог трудиться, помогая отцу в его филантропической затее − создании прибылей для эксплуататоров, которые их нанимали. То они бегали в поисках работы, то работали ради обогащения других, так и не замечая, что их заработка еле-еле хватает на жизнь, и теперь, после сорока лет тяжкого труда, старик был одет в лохмотья и находился на грани нищеты.

− Раштон там? − спросил он.

− Да, по-моему, там, − ответил Красс, пытаясь пройти мимо, но старик его задержал.

− Он обещал сообщить нам насчет жалюзи для «Пещеры». Мы назвали ему цену еще месяц назад. Вообще-то мы назвали две цены − видите ли, первая показалась ему слишком высокой. Я запросил пять с половиной за штуку! Их надо снять со всех окон в доме! И большие, и маленькие. Покрасить в два слоя, поставить новую тесьму и шнуры. Это ведь не дорого за такую работу, верно?

− Нет, − ответил Красс, не останавливаясь, − дешево, я бы сказал!

− А он говорит, дорого, − продолжал Латем. − Говорит, другие сделают дешевле. Но я сказал, что их никто не сделает дешевле, ведь тогда не заработаешь ни гроша.

Старик шел между Крассом и Слаймом и оживленно жестикулировал.

− Но у нас с сыном сейчас нет стоящей работы, вот сын ему и сказал, ладно, сделаем по пять шиллингов за штуку. Раштон сказал, что даст нам знать, но пока от него никаких известий. Вот я и подумал: надо бы сегодня его повидать.

− Ты его там найдешь, − сказал Слайм, покосившись на старика, и зашагал быстрее. − Спокойной ночи.

− Дешевле я не возьму! − крикнул старик, поворачивая обратно к конторе. − Мне надо зарабатывать на жизнь, и сыну надо кормить жену и детей. Мы не можем задарма работать!

− Конечно, нет! − ответил Красс, радуясь, что Латем наконец отвязался. − Спокойной ночи. Желаю удачи.

Отойдя подальше, так что их не было слышно, они расхохотались, − их насмешила горячность старика.

− Кажется, он очень огорчился, − заметил Слайм, и они снова принялись смеяться.

Они свернули с центральной улицы и продолжали путь по слабо освещенным, мрачным улочкам. В конце концов одна из этих улочек привела их к месту назначения. По одну сторону стоял ряд низких домов, а напротив − самые разнообразные строения: сараи, конюшни, а за ними − пустырь, на котором виднелись причудливые контуры повозок и фургонов с оглоблями, покоящимися на земле либо устремленными в небо. Осторожно шагая по пустырю, обходя, насколько это было возможно, грязь, лужи и мусор, они подошли к большим воротам с висячим замком. Красс открыл его принесенным с собой ключом, распахнул ворота, и они очутились в большом дворе, заполненном строительными материалами и оборудованием, лестницами, огромными козлами, досками, балками, ручными тележками, тачками, кучами песка, извести и несчетным количеством других предметов, которые в наступивших сумерках приняли фантастические очертания. Оконные рамы без стекол и ящики для упаковки, длинные железные желоба и водосточные трубы, старые дверные рамы и прочие деревяшки, унесенные из домов, где делали ремонт. И над всем этим добром мрачной, смутной, бесформенной грудой возвышались здания и сараи, называемые мастерскими фирмы «Раштон и К°».

Красс чиркнул спичкой, и Слайм, наклонившись, вытащил ключ из трещины в стене возле одной из дверей. Он отомкнул дверь, и они вошли. Красс чиркнул еще одной спичкой и зажег прикрепленный к стене газовый рожок. Это была малярная мастерская. В одном углу находился камин без решетки, но с железной перекладиной, которую приделали в почерневшем дымоходе для того, чтобы над огнем в камине на ней можно было подвешивать ведра или котелки. Вдоль стен, которые когда-то были белыми, а теперь сплошь покрыты разноцветными пятнами, поскольку маляры пробовали таким образом свои кисти, тянулись полки. На них стояли банки с краской. Против окна находилась длинная скамья, на которую были в беспорядке навалены грязные банки из-под красок и среди них несколько грязных глиняных посудин для растирания красок. На каменном полу валялись ведра − одни пустые, другие с остатками засохшей известки, а на низкой полке в углу мастерской стояли четыре больших круглых бака с кранами, на которых было написано «Олифа», «Скипидар», «Льняное масло», «Скипидарный суррогат». Нижняя часть стен посерела от сырости. Воздух в помещении был влажный и холодный, насыщенный тошнотворными ядовитыми испарениями.

Здесь проводил большую часть своего рабочего дня подмастерье Берт. Когда в работе наступало затишье, он мыл здесь ведра и котелки.

В центре мастерской под двойным газовым светильником стояло некое подобие стола или скамьи, а рядом с ним две большие подставки, на которых сохли планки жалюзи из «Пещеры», выкрашенные Крассом и Слаймом в свободное время. Это была их сдельная работа. Еще не выкрашенные планки стояли вдоль стен и лежали кучей на столе.

Дрожа от холода, Красс зажег газовые рожки.

− Протопи-ка немного, Альф, − сказал он, − а я пока что приготовлю краски.

Слайм вышел и вскоре вернулся с охапкой трухлявых дров, которые он разломал на части и бросил в камин. Потом он взял пустую жестянку из-под краски, налил в нее из большого бака скипидар и полил дрова. На скамейке среди банок для смешивания красок он разыскал одну со старой краской и ее содержимое тоже вылил на дрова. Через несколько минут в камине заполыхало пламя.

Тем временем Красс приготовил краску, кисти, снял планки с сушильных рам, и оба приятеля принялись красить жалюзи. Работали они споро. Каждую выкрашенную планку подвешивали на проволоке − сушиться. Работая, они безбоязненно переговаривались, не опасаясь, что их подслушивает Раштон или Нимрод. Это была сдельная работа, и никого не касалось, разговаривают они или нет. Они потешались над стариком Латемом и гадали, что бы он сказал, если бы увидел их за этой работой. Потом заговорили о тех, кто работал вместе с ними на «Раштона и К0». Беспристрастный слушатель, окажись там таковой, пришел бы к тому же заключению, что и они оба, а именно: Красс и Слайм были единственными порядочными людьми из всех работающих на фирму. У всех остальных непременно был какой-нибудь порок или недостаток. Взять, к примеру, Баррингтона. Смешно сказать − такой, как он, работает простым рабочим. Очень подозрительная история. Никто толком не знает, кто он и откуда взялся, но каждый скажет, что он из господ. Совершенно очевидно, что воспитывали его совсем не так, как тех, кто должен зарабатывать себе на хлеб насущный. Скорей всего, он совершил какое-нибудь преступление − растратил деньги, подделал чек или что-то в этом роде − и семья от него отреклась. Ну, а этот, Сокинз. Это вообще не человек, недоразумение какое-то. Всем известно, что он чуть ли не каждый вечер таскается к Скряге и докладывает обо всем, вплоть до последнего пустяка, случившегося в течение дня на работе! Ну, а Пейн, десятник плотников, это олух, каких свет не видел: если бы его вытурили от Раштона, он бы узнал, почем фунт лиха. Ни черта не смыслит в своем ремесле, даже простой гроб как следует сколотить не может, хоть ты режь его! А паршивец Оуэн, полюбуйтесь на него! Атеист! Не верит ни в бога, ни в черта, ни во что на свете. Ничего себе дела будут твориться, если эти социалисты возьмут верх: тогда уж никому не разрешат работать сверхурочно!

Так Красс и Слайм работали часов до десяти. Потом они залили огонь водой, погасили газ, заперли мастерскую и ворота и по пути домой опустили ключ в ящик для писем у конторы Раштона.

Они красили эти жалюзи почти каждый вечер в течение трех недель.

* * *

Когда наступила суббота, людей, работающих в «Пещере», снова ждал сюрприз; и на этот раз никого не уволили. Все пытались доискаться причины, и мнения разделились: одни считали, что Скряге пришлось оставить всех их до полного окончания работы, чтобы сделать все как можно быстрей, другие самонадеянно утверждали, что пронесшийся несколько дней назад слух о том, что фирма получила новый большой заказ, − истинная правда. Наверное, мистер Светер купил еще один дом, и Раштон взялся его ремонтировать. Вот их и держат для того, чтобы, покончив с «Пещерой», все они перешли на эту новую работу. Красс знал не больше других, но он благоразумно хранил молчание. Впрочем, уже то, что он не опровергает слухов, укрепляло уверенность рабочих, что слухи эти − правда. Единственным основанием в пользу такого предположения было то, что Скрягу и Раштона видели сквозь садовые ворота в большом пустом доме неподалеку от «Пещеры». Но хотя для подтверждения слуха этого было маловато, слух укреплялся изо дня в день, обрастал все новыми подробностями. Утром во время завтрака человек на ведре неожиданно объявил, что он слыхал от знающих людей о том, что мистер Светер продает всю свою долю в фирме, носившей его имя, хочет пожить для себя, а кроме того, скупить все дома по соседству с «Пещерой». Другой рабочий, из новеньких, сказал, что он слышал от одного малого в кабаке, будто Раштон собирается жениться на одной из дочек Светера и Светер хочет подарить молодоженам дом, но то обстоятельство, что Раштон уже был женат и имел четверых детей, разрушило эту версию, и от нее пришлось с сожалением отказаться. Впрочем, какова бы ни была причина, факт оставался фактом: никого не увольняли, и, когда пришло время выплаты жалованья, все они направились в контору в весьма приподнятом настроении.

Вечером была отличная погода, и Слайм, как всегда, пошел слушать проповедь под открытым небом, зато Истон изменил своей привычке и не пошел в пивную. Он ограничился чаем, поскольку в эту субботу пообещал жене, что они вместе пойдут за покупками. Ребенка оставили дома, и он сладко посапывал в своей колыбели.

Они купили все, что нужно, доверху наполнили кошелку, которую нес Истон. В кошелке лежала картошка, другие овощи и мясо. Рут несла продукты, купленные в бакалейной лавке. По дороге домой они должны были пройти мимо «Крикетистов». Когда они поравнялись с этим заведением, им встретились мистер и миссис Красс, которые тоже ходили за покупками. Они уговорили Истона и Рут зайти и выпить с ними у «Крикетистов». Рут сперва отказывалась, но потом согласилась, заметив, что Истон начал на нее злиться. На Крассе было новое пальто и новая шляпа, темно − серые брюки и желтые ботинки, рубашка со стоячим воротничком и ярко-голубой галстук. Его жена − толстая, вульгарная, недурно сохранившаяся женщина лет сорока, была облачена в темно-красный костюм и шляпу того же цвета. Истоны, оба − и муж и жена, давно заложившие в ломбарде всю свою приличную одежду для уплаты налога в пользу бедных, чувствовали себя очень неловко в своих поношенных одеяниях.

Когда они подошли к стойке, Красс заплатил за всех: пинту «Старой шестерки» для себя, то же для Истона, полпинты для миссис Истон и трехпенсовую порцию джина для миссис Красс.

Забулдыга был уже там. Он играл с Маляром в кольца и только что закончил игру. Маляр пришел сюда на следующий день после того, как его вышвырнули, извинился за свое поведение перед Голубчиком и с тех пор стал одним из постоянных посетителей «Клуба крикетистов». Филпота не было. Голубчик сказал, что он заходил после полудня, но часов в пять ушел домой и с тех пор не появлялся. Наверняка зайдет еще раз попозже вечером.

Хотя помещение не было набито до отказа, как случалось в лучшие времена, народу все же было много, так как «Клуб крикетистов» считался одним из самых популярных заведений в городе. Его процветанию способствовало также и то, что недавно закрылись две пивные по соседству. Посетители были во всех помещениях. В общем зале были и женщины: молодые в сопровождении мужей и старые, отупевшие от пьянства. В углу общего зала в компании молодых парней пили джин и пиво три молоденькие девицы из прачечной, находившейся по соседству. Здесь же пребывали две дебелые, жирные, похожие на цыганок женщины, по-видимому, цветочницы, судя по тому, что возле них стояли на полу корзины с цветами − хризантемами и маргаритками. Были тут еще две безвкусно и бедно одетые женщины лет тридцати пяти, их всегда можно было здесь встретить по субботам. Они пили с любым, кто соглашался за них заплатить. Эти женщины вели себя очень тихо. Казалось, они отдают себе отчет, что находятся здесь только из милости присутствующих и что их поведение заслуживает всяческого осуждения.

Большинство гостей пили стоя. Пол был посыпан опилками, которые впитывали в себя пиво, выплескивавшееся из кружек тех, кто не в силах были донести их до рта, не расплескав. Воздух был пропитан запахом пива, спирта и табачного дыма. Шум стоял оглушительный: неумолчный говор собравшихся, звуки граммофона, игравшего «Сад твоей души», сливались в общий гул. В другом углу компания мужчин корчилась от смеха, слушая смачные подробности какой-то похабной истории, которую рассказывал один из них. Еще одна группа посетителей нетерпеливо стучала по прилавку пустыми стаканами и оловянными кружками и требовала еще пива. Брань, ругательства звучали на каждом шагу. Женщины ругались не хуже мужчин. Позвякивали деньги, щелкала касса, дребезжали и гремели стаканы и оловянные кружки, когда их время от времени начинали перемывать, шипело пиво, текущее из крана в кружки. И над всем этим возвышались Голубчик и его блистательная половина, чья шелковая блуза и бриллианты в волосах, в ушах, на шее и на пальцах ослепительно сверкали в свете газового рожка.

Эта картина была настолько новой и незнакомой для бедняжки Рут, что она была просто потрясена. До замужества Рут ни разу не брала в рот ни капли, потом изредка, за компанию, выпивала с Истоном кружку пива за обедом в воскресные дни. Истон приносил его домой в кувшине. Раза два она и сама покупала пиво в третьеразрядной лавке по соседству с домом, но никогда еще не была в пивной. Рут была так смущена, ей было до того неловко, что она почти не слышала и не понимала миссис Красс, которая болтала без умолку, в основном о своих жильцах на Северной улице, где они жили с мужем, и о мистере Крассе. Кроме того, она обещала познакомить Рут с мистером Партейкером, как только он здесь появится, а он непременно должен прийти. Это был один из двух ее постояльцев, превосходный молодой человек. Он снимал у них комнату вот уже более трех лет, и, что бы ни случилось, он их не покинет. Он был их квартирантом, еще когда они жили в старом доме, а когда переехали на Северную улицу, он перебрался вместе с ними, хотя новый дом значительно дальше от его работы. Миссис Красс еще много чего говорила, и все в том же роде, а Рут слушала словно во сне, отвечая односложно − «да» и «нет».

Тем временем Красс и Истон, − последний поставил свою сумку на скамью возле Рут, − решили вместе с Маляром и Забулдыгой сыграть в кольца. Проигравшие должны были платать за выпивку для всей компании, включая дам. Красс и Маляр бросили жребий − кому выбирать партнера. Красс выиграл и выбрал Забулдыгу. С самого начала успех сопутствовал только одной стороне, поскольку Истон и Маляр были явно слабее своих соперников. Кончилось тем, что Истону и его партнеру пришлось платить за выпивку. Четверо мужчин взяли по пинте эля, а миссис Красс выпила еще порцию джина. Рут заявила, что не хочет больше пить, над ней стали смеяться, а Забулдыга и Маляр восприняли ее отказ как личное оскорбление, и в конце концов она разрешила налить себе еще одну полупинтовую кружку пива, которую вынуждена была выпить, чувствуя, что все за ней следят.

Потом Маляр предложил сыграть ответную партию. Он хотел взять реванш. По его словам, он мало практиковался и только к концу игры начал входить в форму. Красс и его партнер охотно согласились, и хотя Рут умоляюще шептала Истону, что им пора домой, он продолжал играть.

Хотя теперь они играли аккуратней и хотя Забулдыга был в стельку пьян, Истон и его партнер снова проиграли, и им снова пришлось платить за выпивку. Мужчины вновь заказали по пинте. Миссис Красс, на которую спиртное не оказывало видимого действия, взяла еще трехпенсового джину, а Рут согласилась выпить еще один стакан пива при условии, что Истон сразу же, как только они выпьют, уйдет домой. Истон согласился, но не сдержал слова, он вместо этого начал играть в полупенсы, на тех же условиях и с теми же партнерами.

К тому времени выпитое пиво уже начало действовать на Рут: у нее закружилась голова и стали путаться мысли. Когда надо было отвечать миссис Красс, ей было трудно выговаривать слова, и она чувствовала, что отвечает не очень-то складно. Даже когда миссис Красс познакомила ее с завлекательным мистером Партейкером, который наконец-то появился в зале, Рут пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы внятно отклонить предложение этого милого джентльмена выпить с ним и с миссис Красс.

Ее все больше охватывал ужас, и она решила, что если Истон не уйдет и после окончания той партии, которая сейчас разыгрывалась, она пойдет домой без него.

Между тем игра в полупенсы продолжалась. Большинство присутствующих в зале собрались возле доски, то аплодируя, то освистывая играющих − смотря по обстоятельствам. Маляр ликовал − в этой последней игре Крассу не везло, а Забулдыге, хотя он и играл хорошо, не удавалось тянуть за двоих. Когда игра подходила к концу и уже стало ясно, что их противники проиграют, Маляр не смог сдержать обуревавшую его радость и предложил противной стороне удвоить ставки или сдаться − великодушное предложение, которое они благоразумно отвергли. Вскоре после этого, видя, что их положение безнадежно, они капитулировали и приготовились платить контрибуцию победителям.

Красс заказал выпивку, и Забулдыга уплатил половину по счету − по пинте эля для каждого мужчины и дамам то же, что они пили раньше. Голубчик выполнил заказ, но по ошибке, второпях, налил вместо одной две порции джину. Рут совсем не хотела пить, но она боялась сказать об этом и поднимать шум из-за того, что ей дали не тот напиток, тем более, ей сказали, что джин принесет куда меньше вреда, чем пиво. Она не хотела ни того, ни другого, а только уйти отсюда. У нее было сильное желание выплеснуть содержимое стакана на пол, но она опасалась, что если миссис Красс или кто-то другой заметят это, начнутся неприятные разговоры. В конце концов выпить небольшое количество джина с водой, пожалуй, легче, чем большой стакан пива, о котором она и думать не могла без содрогания. Истон протянул ей стакан, она залпом выпила и, с отвращением поставив его на место, решительно встала.

− Ну, теперь ты пойдешь наконец? Ты же мне обещал, − сказала она.

− Ладно, скоро двинемся, − ответил Истон. − Времени у нас много: еще нет и девяти.

− Ну и что же, это очень поздно. Ты же знаешь, ребенок остался дома один. Ты обещал мне, что пойдешь, как только кончишь эту партию.

− Ладно, ладно, − раздраженно буркнул Истон. − Подожди минуту, вот немного посмотрю на эту штуку и пойду.

«Эта штука» была интереснейшей головоломкой, предложенной Крассом, который разложил рядышком на столе одиннадцать спичек. Надо было, не убирая ни одной спички, сделать из них девять. Почти все мужчины, находящиеся в баре, столпились у игорного стола, одни, деловито нахмурившись, с пьяной серьезностью старались решить задачу, другие с любопытством ждали результатов. Истон тоже подошел посмотреть, как это делается, и, поскольку никто из присутствующих не мог разгадать фокус, Красс показал, что решается он просто: из одиннадцати спичек складывается слово «nine[13]». Все сказали, что это действительно здорово, очень интересно и очень хитро. Маляру и Забулдыге этот фокус напомнил о каких-то других, столь же чудесных, и они начали их демонстрировать. Потом мужчины выпили по кружке, это было просто необходимо после такого сильного умственного напряжения.

Сам Истон фокусов не знал, но он с интересом смотрел на те штуковины, которые проделывали остальные. Рут подошла и потянула его за рукав.

− Ну, пойдем?

− Ты можешь подождать минуту? − грубо крикнул Истон. − Куда ты тащишь меня?

− Я не хочу больше здесь оставаться, − волнуясь, ответила Рут. − Ты сказал, что уйдешь, когда досмотришь этот фокус. Если ты не пойдешь сейчас же, я уйду одна. Я не могу больше здесь находиться.

− Ну так и ступай, если тебе приспичило, − злобно крикнул Истон и оттолкнул ее от себя. − А я пробуду тут ровно столько, сколько захочу. Если тебе это не нравится, можешь убираться.

Рут чуть не упала. Мужчины снова повернулись к столу. Они наблюдали, как Маляр мастерит из шести спичек цифру XII, утверждая, что сумеет доказать, будто она равна тысяче.

Рут подождала еще несколько минут, потом, поскольку Истон не обращал на нее внимания, взяла веревочную кошелку и остальные свертки и, не попрощавшись с миссис Красс, которая была увлечена разговором с завлекательным мистером Партейкером, с трудом открыла дверь и вышла на улицу. После душной, зловонной атмосферы пивной холодный вечерний воздух сразу освежил ее, но спустя немного у нее закружилась голова, и ее затошнило. Она почувствовала, что идет нетвердой походкой, и ей показалось, что прохожие с недоумением смотрят на нее. Кошелка была до того неудобная и тяжелая, словно в ней находился свинец.

Хотя от пивной до дому было двадцать минут ходу пешком, она решила поехать на трамвае, который доходил до конца Северной улицы. Рут поставила сумку на тротуар возле остановки и стала ждать, держась за железный столб на углу, где стояла небольшая группа людей, которые, по-видимому, так же, как она, ждали трамвая. Два трамвая прошли, не останавливаясь, так как были переполнены, − обычная для субботнего вечера картина. Следующий остановился, из него вышло несколько человек, и тут среди ожидающих началось настоящее сражение за право проникнуть в вагон. Мужчины и женщины толкались, теснили друг друга, чуть не дрались, стараясь кулаками и локтями угодить друг другу в бок, в грудь или в лицо. Рут быстро отшвырнули в сторону и чуть не сбили с ног, а трамвай, взяв столько пассажиров, сколько полагалось, тронулся. Она подождала следующего. Повторилась та же картина, с тем же результатом для нее. Тогда она решила идти пешком, сообразив, что если б не стояла тут и не ждала трамвая, то была бы уже дома. Свертки стали еще тяжелее, чем раньше, и, немного отойдя, она была вынуждена поставить сумку на тротуар возле какого-то пустого дома.

Она облокотилась на изгородь и почувствовала себя очень больной и усталой. Все вокруг − улица, машины, дома − казались ей темными, расплывчатыми, нереальными. Попадавшиеся ей навстречу люди с удивлением смотрели на нее, но теперь она уже вряд ли отдавала себе в этом отчет.

Слайм в этот вечер отправился на обычную встречу на открытом воздухе, устраиваемую миссией при храме Света озаряющего. Погода была отличная, и собрание удалось на славу. Ревнители веры, включая Хантера, Раштона, Светера, Дидлума и миссис Старвем, бывшую хозяйку Рут, на сей раз объединились, чтобы успешнее действовать против атеистов, платных агентов и пьяных безбожников, которые, чего доброго, опять посмеют осквернить благолепие службы. Вероятно, чувствуя, сколь сильно они преисполнены истинной веры, они договорились, что их собрание должен охранять полицейский, который, как они утверждали, защитил бы их от «темных сил». Не будем осуждать того, кому пришло бы в голову, что если эти люди действительно считают себя верующими в бога, им бы следовало положиться на могущество «светлых сил», в которые они так горячо веруют, и в них искать защиту, а не утруждать себя обращением за помощью к столь «мирской» силе, как полиция.

Путь Слайма после собрания домой пролегал мимо «Клуба крикетистов». Когда он приблизился к этому заведению, ему захотелось узнать, там ли еще Истон, но зайти и посмотреть он не рискнул, так как выходившие оттуда могли его увидеть и подумать, что он заходил туда выпить. Но когда он поравнялся с пивной, кто-то открыл дверь и вошел. Слайм взглянул в открытую дверь и увидел Истона и Красса в окружении незнакомых ему людей. Они пили и вовсю веселились.

Слайм заторопился прочь. Похолодало, и ему хотелось поскорее попасть домой. Когда он подошел к трамвайной остановке, он увидел вдали вагон и решил подождать, чтобы доехать домой на трамвае. Но когда трамвай пришел, в нем оказалось лишь одно или два свободных места, и, хотя он попытался взобраться на подножку, ему не повезло. После минутного раздумья он решил, что лучше пойти пешком, чем стоять здесь и ждать следующего трамвая. Он тронулся в путь, но вскоре увидел небольшую толпу на противоположной стороне улицы возле пустующего дома. Хотя он спешил, он все же перешел улицу посмотреть, что случилось. Там стояло человек двадцать, а в центре, у изгороди, три или четыре женщины, которых Слайм не мог разглядеть, хотя и слышал их голоса.

− Что случилось? − спросил он у мужчины, стоявшего с краю.

− Да ничего особенного, − ответил тот. − Молодая женщина потеряла сознание. Может, заболела, а может, и того − перебрала.

− А на вид вполне порядочная молодая особа, − сказал другой.

Несколько парней в толпе развлекались, отпуская пошлые шутки по адресу этой молодой женщины. Они притворялись, будто очень ей сочувствуют, и веселили таким образом народ.

− Кто-нибудь ее знает? − спросил мужчина, к которому обратился Слайм.

− Нет, − ответила женщина, стоявшая немного поглубже в толпе. − И она не говорит, где живет.

− Ей, наверно, станет лучше после стакана содовой, − сказал какой-то другой человек, расталкивая локтями окружающих, чтобы выбраться из толпы.

Когда этот человек ушел, Слайму удалось немного протолкнуться вперед, и он невольно вскрикнул от удивления, увидев Рут. Она была очень бледна и казалась больной. Одной рукой она цеплялась за изгородь, в другой держала кошелку с продуктами. Рут уже пришла в себя и чувствовала страшный стыд, оттого, что ее со всех сторон окружали незнакомые люди. Она слышала, что некоторые из них смеялись и подшучивали над ней. Ее охватило чувство огромного облегчения и благодарности, когда она увидела знакомое лицо Слайма и услышала его дружелюбный голос. Он пробился к ней через толпу.

− Я дойду теперь домой сама, − с трудом произнесла она в ответ на его настойчивые расспросы. − Помогите только донести эти свертки.

Он настоял, чтобы она отдала ему и сумку и свертки, и толпа, решив, что это ее муж, начала расходиться. Один из шутников на прощание громко заметил: «Представление окончено!»

До дома было семь минут ходу. Поскольку улица, по которой они шли, не сияла ослепительными огнями, Рут почти все время опиралась на руку Слайма. Войдя в дом, она сняла шляпу, и он усадил ее в кресло возле ярко пылавшего камина и посвистывающего на крюке чайника, потому что перед уходом Рут засыпала огонь мелким углем и золой.

Малыш все еще спал в колыбели, но его сон был, очевидно, не совсем спокойным − он стянул с себя все пеленки и лежал голый. Рут покорно подчинилась, когда Слайм велел ей сесть, и, бессильно откинувшись на спинку кресла, наблюдала за ним из-под полуприкрытых век. Она слегка покраснела, когда он проворно укрыл спящего ребенка простынкой и поудобнее уложил его на кроватке.

Теперь Слайм занялся камином. Поставив чайник на огонь, он сказал:

− Когда он закипит, я дам вам крепкого чаю.

По пути домой Рут рассказала Слайму, как она очутилась в таком состоянии. Полулежа в кресле и сонно наблюдая за ним, она с ужасом думала, что бы с нею было, если бы он не встретился ей.

− Вам лучше? − спросил он, глядя на нее сверху вниз.

− Да, спасибо. Я очень хорошо себя чувствую, только боюсь, я доставила вам много хлопот.

− Нет, нет. Мне это совсем нетрудно. Вы бы сняли кофту. Дайте-ка я вам помогу.

Потребовалось очень много времени, чтобы Рут сняла кофту, поскольку, помогая ей, Слайм страстно целовал ее, а она лежала в его объятиях слабая и безвольная.

Глава 25

ПРЯМОУГОЛЬНИК

На следующей неделе работы в «Пещере» быстро подходили к концу, хотя светало теперь поздно, темнело рано, и люди работали только с восьми утра до четырех часов дня, без перерыва на завтрак. Это составляло сорок часов в неделю, так что, если рабочий получал семь пенсов в час, он зарабатывал 1 фунт 3 шиллинга 4 пенса, если шесть с половиной, то 1 фунт 1 шиллинг 8 пенсов, а если пять пенсов, то он получал «королевский» куш-16 шиллингов 8 пенсов за тяжелый труд в течение недели, ну, а тот, кому полагалось 4 с половиной пенса в час, «отхватывал» 15 шиллингов.

И после этого находятся люди, которые имеют наглость утверждать, что причина бедности − пьянство!

Джентльмены, которые разглагольствуют об этом, как правило, тратят на выпивку довольно значительные суммы, причем в их бесполезной жизни это случается каждый день.

Во вторник вечером все помещения, кроме кухни и кладовки, были готовы. Побелку кухни отложили, потому что еще не привезли новую плиту, а кладовку до сих пор использовали как малярку. Наружные работы тоже близились к концу: весь дом был уже один раз окрашен, теперь красили второй раз. По договору все деревянные детали окрашивались три раза, а водосточные трубы, желоба, словом, весь металл − два раза. Но Красс и Хантер организовали дело так, что дерево красили два раза, а железо − вообще один раз. Окна красили в два цвета: рамы − белые, переплеты − темно-зеленые. Все остальное − фронтон, двери, ограда, желоба − было зеленое, эти краски замешивались на льняном масле и лаке. Для таких работ не применяли скипидар.

− Здорово, черт побери, ложится краска, а? − сказал Харлоу Филпоту в среду утром. − Прямо как патока.

− Ага, и когда пригреет летом солнышко, никаких пузырей на ней не будет, − сказал Филпот с ехидной усмешкой.

− По-моему, они боятся добавить сюда хоть немного скипидару оттого, что краска тогда не ляжет так ровно, и придется красить еще раз.

− Пари держу, именно в этом дело, − согласился Филпот. − Но как только уйдет Красс, я все же капельку добавлю.

− А куда он уйдет?

− Разве не знаешь? Сегодня снова похороны. Видел крышку гроба, которую Оуэн разрисовывал в чертежной в прошлую субботу утром?

− Нет, меня не было. Помнишь, меня послали в Уиндли сделать потолок и покрасить кое-что?

− Ну, да. Совсем забыл, − воскликнул Филпот.

− По-моему, Красс со Слаймом могут капитал себе сколотить на всех этих похоронах, − сказал Харлоу. − Четыре гроба за две недели. По чем им платят?

− Шиллинг за доставку и за то, что положат в него мертвеца, и четыре − за похороны, всего − пять получается.

− Неплохо устроились, − сказал Харлоу. − Парочка трупов в неделю, не считая жалованья, а? Пять шиллингов за два-три часа!

− Да, деньги − оно, брат, неплохо, но я так тебе скажу: даром им не платят. Что до меня, я бы не стал возиться ни с какими жмуриками, − сказал Филпот и вздрогнул.

− А кого хоронят сейчас? − спросил Харлоу после паузы.

− Священника храма Света озаряющего. Он отдыхал за границей, в Монте-Карло. Люди сказывают, еще до отъезда заболел, но перемена места пошла ему на пользу, так что он совсем выздоровел и уже возвращался домой. Но когда этот священник стоял в Монте-Карло на платформе и ждал поезда, на него налетел носильщик с багажной тележкой, и священник взорвался.

− Взорвался?

− Ну, да, − подтвердил Филпот. − Взлетел на воздух! В куски и вверх тормашками! Ну, они, конечно, все эти куски собрали, положили в гроб и сегодня похоронят.

В благоговейном страхе Харлоу не промолвил ни звука, а Филпот продолжал:

− Я тут как-то вечером выпивал с одним парнем, с мясником, у которого этот священник обычно мясо покупал. Я говорю, какая странная, мол, смерть. А мясник отвечает, что он не видит в ней ничего странного. Единственное, что его удивляет, как этот священник не лопнул еще много лет назад. Это ж надо, столько жрать! Мясник говорит, что и в других лавках этот священник тоже набирал целые горы жратвы. Он лопал тоннами!

− Как его звали, этого священника?

− Белчер. Ты, наверно, встречал его в городе. Ужас какой жирный, − ответил Филпот. − Жаль, тебя не было здесь в субботу, ты увидел бы гроб. Фрэнк позвал меня посмотреть надпись. Там было так написано: «Джонидаб Белчер. Родился 1 января 1849. Умер 8 декабря 19..».

− А, я знаю, о ком ты говоришь, − воскликнул Харлоу. − Помню, мои ребята принесли из воскресной школы подписной лист, это они собрали деньги ему на отдых, потому как он заболел. Я еще дал каждому по пенсу, чтобы им стыдно не было перед другими детьми.

− Да-да, это он и есть. И у меня просили тогда денег ребятишки. А теперь я видел у них другой подписной лист. Вчера встретил дочку Ньюмена, и она мне показала. На елку и на угощение для всех ребят, что ходят в воскресную школу. В таком деле я рад помочь...

− Похолодало, правда?

− И черт уши отморозит, − заметил Истон, спускаясь со стоящей рядом лестницы.

Он поставил ведерко с краской на землю и, чтобы согреть руки, стал тереть их и хлопать в ладоши.

Он дрожал, от холода у него стучали зубы.

− Вот бы сейчас кружку пива, − сказал Истон, пританцовывая.

− Я как раз об этом подумал, − тоскливо отозвался Филпот. − Да чего уж там! В обед одну пропущу. Смотаюсь к «Крикетистам». Даже если опоздаю на несколько минут − не беда. Красс и Скряга все равно отправятся на похороны.

− Захвати и мне в бутылочку, − попросил Истон.

− Почему бы и нет, − ответил Филпот.

Харлоу промолчал. Он бы тоже не отказался от кружки пива, но, как всегда, у него не было денег. Обмен мнениями на этом закончился, и они вернулись к работе. Это было очень своевременно, ибо несколько минут спустя они заметили Скрягу, подглядывающего за ними из-за угла. Они не знали, давно ли он там стоит и подслушивал ли он их разговор.

В двенадцать часов Красс и Слайм торопливо умчались, и немного погодя Филпот снял фартук и надел пальто, собираясь в пивную. Когда рабочие узнали, куда он идет, другие тоже стали просить, чтобы он принес им пива. Кто-то предложил собрать с жаждущих выпить по два пенса. Так и сделали: был собран один шиллинг и четыре пенса. Деньги вручили Филпоту, который должен был принести в кувшине галлон пива. Он обещал вернуться как можно скорей, и некоторые пайщики решили не пить в обед чаю, хотя и знали, что Филпот придет только к самому концу перерыва. В лучшем случае будет без четверти час.

Время тащилось медленно, и в конце концов единственный обладатель часов стал терять терпение и уже отказывался отвечать на вопрос, который час. Наконец послали на верхний этаж Берта посмотреть на церковные часы, которые были видны оттуда. Он вернулся и сообщил, что уже без десяти час.

Среди пайщиков началась тревога. Они попеременно выходили на дорогу посмотреть, не покажется ли Филпот, но каждый возвращался с одним и тем же известием: Филпота нет как нет.

Формально в отсутствие Красса никто не исполнял обязанностей десятника, но ровно в час все приступили к работе, так как боялись, как бы Сокинз или какой другой фискал не донес Крассу или Скряге.

В четверть второго Филпота все еще не было, и тревога сменилась паникой. Кое-кто открыто говорил, что он наверняка пропивает их денежки. По мере того как шло время, к этому мнению присоединились все. В два часа надежды на его возвращение испарились, двое или трое пайщиков стали пить холодный чай.

Опасения оказались более чем обоснованными − они не увидели Филпота до следующего утра. Он появился с виноватым, робким видом и дал слово вернуть в субботу все деньги. Он долго еще что-то плел. Из его слов можно было понять, что по пути к «Крикетистам» он повстречал каких-то парней, которые сейчас сидели без работы, и предложил им выпить. Когда они зашли в кабачок, то увидели там Забулдыгу и Маляра. Кружка за кружкой, потом они заспорили о чем-то, и старик Филпот вспомнил о галлоне пива, только когда проснулся сегодня утром.

Пока Филпот все это объяснял, а другие надевали фартуки и блузы, Красс приготовил краски. Слайм не принимал участия в разговоре, он оделся раньше всех и первым приступил к работе. Причина такой поспешности вскоре стала многим ясна: Слайм начал красить большое окно, расположенное так, что оно было защищено от ветра.

Нижний этаж дома находился несколько ниже уровня земли, и вокруг дома на высоте окон полуподвального этажа проходила канава глубиной примерно в три фута. По краям этой канавы росли розы и вечнозеленый кустарник, а на дне ее образовалась от дождей зловонная жижа, перемешанная с экскрементами животных. Чтобы выкрасить полуподвальные окна, Филпот и Харлоу должны были стоять в этой жиже в дырявых ботинках. А кроме того, шипы роз цеплялись за одежду, рвали ее в клочья и до крови царапали их озябшие руки.

Оуэн и Истон работали, стоя на лестницах, как раз над Филпотом и Харлоу. Сокинз на другой лестнице красил конек крыши, остальные были заняты наружной отделкой других частей здания. Берт, ученик, красил железную ограду перед фасадом дома. Стоял лютый холод, огромная серая туча затянула все небо и скрыла солнце.

Во время этой работы им приходилось очень мало двигаться, шевелились в основном только правые руки. Окраска требовала аккуратности и сосредоточенности, иначе они забрызгали бы стекла или на темно-зеленых рамах появились бы белые дорожки, потому что обе краски наносились одновременно. У каждого рабочего было две жестянки с красками и два набора кистей.

Ветер дул сильно, но не внезапными порывами − это был непрекращающийся шквал, который насквозь пронизывал тело, и люди дрожали и цепенели от холода. Ветер дул справа, и это было очень скверно, ибо поднятая правая рука оставляла правую часть тела незащищенной. Левую руку можно было спрятать в карман, она почти все время была прижата к телу. А это уж совсем другое дело.

Кроме того, для работающего человека ветер справа хуже еще и потому, что пуговицы на мужских куртках всегда пришивают с правой стороны, и холод с легкостью забирался им под одежду. Филпот ощущал это сильней других, у него вообще не хватало нескольких пуговиц на куртке и жилете.

Они продрогли до костей, но не бросали работу. От холода у них стучали зубы, лица и руки стали фиолетовые, как губы мертвеца. Глаза слезились, веки были красные и воспаленные. У Филпота и Харлоу скоро промокли ноги. Ботинки насквозь пропитались холодной вонючей грязью, ноги невыносимо ныли от стужи.

Но конечно, больше всего страдали руки. Руки одеревенели, пальцы не чувствовали, что держат кисть. Филпот, обмакивая кисть, уронил ее в жестянку с краской и не смог вытащить − пальцы не слушались его. Тогда он опустил руку в карман, чтобы она немного отогрелась, и принялся ходить взад и вперед, притопывая ногами. Его примеру вскоре последовали Оуэн, Истон и Харлоу. Все они завернули за угол, к защищенной от ветра части дома, где работал Слайм. Они расхаживали взад и вперед, топали ногами, размахивали руками и терли пальцы, чтобы согреться.

− Знать бы, что Скряга не придет, я надел бы пальто и в нем работал, − сказал Филпот. − Но разве угадаешь, когда появится эта тварь, а если увидит меня в пальто, то выпрет отсюда ко всем чертям.

− Пальто бы нам не помешало, − сказал Истон. − Когда не мерзнешь, работа идет быстрей.

− Красс и без Скряги никому не разрешит надеть пальто, − продолжал Филпот.

− И правильно сделает. Что ж, по-твоему, он не имеет права делать нам замечания? − задиристо спросил Слайм. − Красс сам влипнет в историю, если явится Хантер и увидит, что мы здесь шубы понадевали. Это же смешно.

Слайм страдал от холода меньше других не только потому, что выбрал защищенное от ветра окно, но и потому, что был одет теплее.

− Как по-вашему, что Красс делает? − спросил Истон, который шагал взад и вперед, высоко подняв плечи и спрятав руки глубоко в карманы.

− Не знаю, черт бы его взял, − отозвался Филпот. − Заваривает кашу с красками, смешивает их да растирает. Он ведь никогда не делает работы вроде этой. Знает, как устроиться, чтобы себя не обидеть.

− Ну и что тут такого? Мы на его месте делали бы то же самое, − сказал Слайм и насмешливо добавил: − Может быть, ты отдал бы всю легкую работу другим, а сам стал делать всю трудную?

Слайм знал, что, хотя они говорят о Крассе, они намекают заодно и на него, и, отвечая Филпоту, он тайком поглядывал на Оуэна, который до сих пор молчал.

− Вопрос не в том, что бы стали делать мы, − вступил в разговор Харлоу, − а в справедливости. Это несправедливо со стороны Красса забирать всю легкую работу себе, а другим оставлять всю трудную. И незачем говорить, что мы делали бы то же самое, если бы могли, − это не оправдание.

− Никого нельзя винить в том, что каждый думает в первую очередь о себе, − сказал Оуэн в ответ на испытующий взгляд Слайма. − Это закон современной системы: каждый думает лишь о себе, а до остальных никому дела нет. Что касается меня, я не исповедую самоотречения. И не притворяюсь, будто руководствуюсь заповедями Иисуса. Но вот что странно, как это вы, последователи Христа, пропагандируете эгоизм. А впрочем, ничего удивительного, ведь слово «христианин» уже давно не означает − последователь Христа. Оно приобрело значение − лжец и лицемер.

Слайм не ответил. Он был истинно верующим, вероятно, это и давало ему силы перенести оскорбление с кротостью и смирением.

− Интересно, который час? − спросил Филпот.

Слайм взглянул на часы. Было около десяти.

− Господи боже мой! Так рано? − застонал Истон, и они снова начали работать. − До обеда еще целых два часа!

Всего-навсего два часа! Но этим несчастным, полуголодным, плохо одетым беднякам, стоявшим здесь на ветру, который пронизывал их насквозь и впивался ледяными щупальцами в сердце и легкие, эти два часа представлялись целой вечностью. Судя по нетерпению, с которым они ожидали обеда, можно было подумать, что им предстоит роскошный пир, а не хлеб, сыр с луком или копченая рыбина да перепревший чай.

Два часа пытки до обеда и еще три часа − после обеда. А потом, слава богу, будет слишком темно, чтобы работать.

Для них бы было гораздо лучше, если бы они не были «свободными» людьми, а рабами, не наемной силой, а собственностью мистера Раштона. Сейчас ему наплевать, если один из них или все они заболеют или умрут от простуды. Его это не касается. Найдется сколько угодно людей, которые сидят без работы и живут впроголодь и которые с радостью займут их места. Но если бы они были собственностью Раштона, он наверняка приказал бы прервать работу вроде этой и велел бы выполнить ее позже, чтобы не рисковать здоровьем и жизнью своих рабов, или, если бы уж они продолжали работать в такую погоду, хозяин позаботился бы по крайней мере о том, чтобы они были как следует накормлены и одеты. Он заботился бы о них не меньше, чем о своей лошади.

Люди очень берегут своих лошадей. Если лошадь надорвется и заболеет, им приходится платить ветеринару, покупать лекарства, не говоря уже о стоимости корма и конюшни. Если они загонят лошадь до смерти, им придется купить другую. Но ни одно из этих соображений не касается рабочих. Если человек, работая на хозяина, умрет, тот даром возьмет другого на соседнем перекрестке. Хозяину не надо покупать рабочего. Единственное, что он должен сделать, − дать рабочему столько денег, чтобы тому хватило на скверную еду и нищенскую одежду. Все это до тех пор, пока рабочий работает на хозяина. Если же хозяин доведет его до болезни, он не обязан кормить больного или давать ему лекарства. Рабочий либо обойдется без этого, либо заплатит за все сам. В то же время надо признать, что рабочий имеет больше, чем раб или лошадь, так как он обладает бесценным даром Свободы. Если ему не нравятся условия, предложенные хозяином, он не обязан на них соглашаться. Он может отказаться от работы и голодать. На нем нет пут. Он Свободный человек. Он Наследник всех предшествующих Веков цивилизации. Он наслаждается полной Свободой. У него есть право свободного выбора − Подчиняться или Голодать. Питаться отбросами или не есть ничего.

Ветер становился все холоднее. Небо, на котором сквозь облака еще недавно виднелись небольшие голубые просветы, стало беспросветно серым. По всем признакам, надвигался снегопад.

Это вызывало у них смешанные чувства. Если действительно пойдет снег, они не смогут продолжать работу. И поэтому они невольно желали, чтобы пошел снег, или дождь, или град, или что угодно, только бы прекратилась эта пытка. С другой стороны, если погода помешает закончить отделку фасада, некоторых из них тут же уволят, потому что внутренние работы практически закончены. Если бы дело зависело от них, они бы не стали зря терять время, ведь до рождества оставалось недели полторы.

Утро тянулось медленно, снег так и не пошел. Работали молча, разговаривать не хотелось. Все боялись, что Хантер, Раштон или Красс подглядывают за ними из-за какого-нибудь куста или дерева либо смотрят в окно. Этот страх держал их в таком напряжении, что многие боялись даже оглянуться. Каждому хотелось, чтобы его взяли на работу по ремонту следующего дома. Если верить слухам, фирма «Раштон и К°» собиралась выполнить этот заказ мистера Светера.

Наконец настал полдень. Едва прозвучал свисток Красса, как все собрались на кухне у пылающего очага. Светер отпустил две тонны угля и распорядился топить ежедневно камины почти во всех комнатах, чтобы дом был готов к рождеству.

− Так это правда, что фирма будет ремонтировать для старика Светера еще один дом? − спросил Харлоу, поджаривая рыбину, нанизанную на кончик палочки.

− Ерунда! − мрачно отозвался человек, сидящий на ведре. − Все это выдумки. Ты про какой это дом? Небось про тот, что осматривали Раштон со Скрягой? О нем говоришь?

− Да, − ответил Харлоу.

Остальные с интересом прислушивались.

− Да, они его даже не оценивали! Хозяин за границей, а в саду были деревья, которые понравились Раштону, и он сказал Скряге, какие хочет, взять себе. После этого Хантер и Нед Даусон отправились туда с телегой. За два-три раза вывезли, черт их дери, почти все хорошие деревья. Что не сгодилось Раштону, досталось Хантеру.

Все оживились, на время забыв, что надежды на получение работы оказались несбыточными.

− Кто это тебе сказал? − спросил Харлоу.

− Сам Нед Даусон. Точно так все и сказал. Можешь у него спросить.

Неда Даусона, который считался подручным Банди, несколько дней не было в доме, его отправили на склад для каких-то работ, и в «Пещеру» он вернулся только этим утром. Когда к нему обратились, он подтвердил слова Дика Уонтли.

− Наживут они неприятности, если не будут осторожнее, − заметил Истон.

− Э, нет, за них можешь не беспокоиться. Раштон вывернется. Посредник, кажется, его приятель, они вдвоем все и обделывают.

− На ходу подметки рвут! − изумился Харлоу.

− Ну, это пустяки по сравнению с тем, что они делали раньше, − сказал человек на ведре. − Помните, прошлым летом Раштон утащил из холла в доме на Большой аллее столик, такой красивый, дубовый с резьбой.

− И там тоже все сошло с рук, ага? − крикнул Филпот, другие рассмеялись.

− Помните, большой дом, в котором мы работали прошлым летом − номер пятьсот девяносто шесть, − пояснил Уонтли для непосвященных. − Ну, так вот, дом долго пустовал, и мы нашли этот стол в чулане. Чертовски хороший был столик. Без ножек, его прикрепляли к стене на кронштейнах. Столешница овальная, мраморная, а под ней − резная дубовая русалка с поднятыми над головой руками, словно бы она поддерживает крышку стола, ну, просто шик! − Человек, сидящий на ведре, говорил с большим энтузиазмом. − Стоил он не меньше пяти фунтов. Только вытащили мы этот стол, появляется, черт его дери, Раштон собственной персоной. И как только увидел столик, сразу велел Крассу закрыть его мешковиной и никому не показывать. А потом отправился в контору, прислал ученика с тележкой и забрал его себе домой, он и сейчас там, в зале. Месяца два назад меня туда посылали покрасить и покрыть лаком двери, и я видел его собственными глазами. Прямо над ним висит картина, называется «День Страшного суда», − гром, молния, землетрясение, мертвецы встают из могил, − ну, просто мороз по коже! А под картиной − табличка с таким текстом: «Христос − глава этого дома − невидимый участник каждой трапезы, молчаливый участник каждой беседы». Я там работал дня три или четыре, так что выучил текст назубок.

− Что верно, то верно, Раштон своего не упустит, − сказал Филпот.

− Это да, но самое интересное, − продолжал человек на ведре, − самое интересное было, когда о столе прослышал старый Скряга. Он чертовски рассвирепел, что не ему достался этот стол, побежал наверх, отодрал от одного окна жалюзи и велел ученику отвезти их к нему домой, а через несколько дней один из наших плотников прибил их в его спальне.

− И об этом так никто и не узнал? − спросил Истон.

− Ну какие-то разговоры ходили. Агент по продаже пытался узнать, где жалюзи, но Скряга ухитрился доказать, что черное − это белое и что в той комнате никогда и не было никаких жалюзи. Кончилось тем, что фирма получила заказ изготовить новые.

− Я никак не пойму, чей же стол-то был? − спросил Харлоу.

− Хозяина дома, − ответил Уонтли. − Но, по-моему, у прежних жильцов имелась кое-какая собственная мебель, которую они хотели поставить в зале, где был этот стол. Вот они и вынесли его в чулан. А когда уезжали из дома, по-моему, просто не захотели себя утруждать и отнести его на место. На стене остался след, где он был когда-то прикреплен, но во время ремонта лестницы мы оклеили это место обоями, и, вероятно, ни хозяин, ни подрядчик ни разу не вспомнили об этом столе. Словом, Раштону все сошло с рук.

Другие рассказали еще несколько подобных историй о махинациях хозяев, на которых им приходилось работать, но через некоторое время разговор вернулся к предмету, более всего занимавшему их мысли, − о предстоящем увольнении и о том, что другой работы не найти − вон какое множество людей маются давно уже без дела.

− Есть вещи, которых я не могу понять, − заметил Истон. − Дела с каждым годом идут все хуже. Сейчас, кажется, заказов вдвое меньше, чем в прошлом году, да и те, что есть, выполняются тяп-ляп, словно заказчики не в состоянии оплатить качественную работу. Верно?

− Верно, − сказал Харлоу, − так оно и есть. Ну, посмотрите хотя бы, как отделаны эти дома на Большой аллее. Сейчас все дороже, чем раньше. Взять хоть бы шторы на окнах в столовых и гостиных − сплошь затканы золотом. Как же так, такой богатей шторы позолотой расшивает, а за ремонт дома хочет платить никак не больше, чем за штору.

− Сейчас, кажется, у всех с деньгами плоховато, − сказал Филпот. − Я, черт меня побери, не понимаю, в чем тут дело, но это так.

− Попросил бы Оуэна, он бы тебе объяснил, − заметил Красс, презрительно хмыкнув. − Он-то знает, в чем причина бедности, да никому не хочет рассказать. Ведь давно уже обещает объяснить нам, что это такое, да все никак не соберется.

Крассу все не подворачивался подходящий случай продемонстрировать вырезку из «Мракобеса», и он надеялся повернуть разговор так, чтобы наконец это сделать. Но Оуэн не отозвался, а продолжал читать газету.

− В последнее время у нас совсем не было лекций, − обиженно сказал Харлоу. − По-моему, пора уже Оуэну объяснить, в чем причина бедности. Мне просто не терпится это узнать.

Все рассмеялись.

* * *

Когда Филпот доел свой обед, он вышел из кухни и вскоре вернулся с небольшой стремянкой, которую поставил в углу ступеньками к стене.

− Сын мой! − вскричал он, обращаясь к Оуэну. − Вот твоя кафедра.

− Да-да-да, поднимись на нее! − подхватил Красс, нащупывая газету в жилетном кармане. − Скажи нам, темным людям, откуда берется бедность?

− Эй, послушай, − закричал человек на ведре. − Залезай-ка поскорей на кафедру и прочти нам проповедь.

Поскольку Оуэн не отвечал на приглашения, все начали улюлюкать и гоготать.

− Давай, приятель, − шепнул Филпот, для пущей убедительности подмигнув Оуэну большим, выпуклым глазом. − Давай, хоть смеха ради, ну, надо же время убить...

Когда Оуэн поднялся на ступеньки, к большому удовольствию Красса, все захлопали в ладоши.

− Вот это человек, − сказал Филпот, обращаясь к собравшимся. − К нему не надо подольщаться, его не надо пугать, с ним можно поладить только по-хорошему, вот он какой лектор. Если бы не я, он бы сроду не стал выступать.

Филпота единогласно избрали председателем. Его кандидатуру предложил Харлоу и поддержал человек на ведре. А Оуэн между тем начал:

− Господин председатель, джентльмены! Поскольку мне пока еще не приходилось выступать публично, я лишь после больших колебаний осмелился обратиться к столь представительной, изысканной, светской и, судя по всему, проницательной аудитории, которую мне выпала честь сегодня лицезреть. (Аплодисменты.)

− Один из лучших ораторов, каких я только слышал, − громким шепотом сказал человек на ведре председателю, который сделал ему знак заткнуться.

Оуэн продолжал:

− В предыдущих лекциях я пытался вас убедить, что деньги сами по себе не представляют ценности и практически ни на что не пригодны. Боюсь, что это мне не удалось.

− Ничего подобного, дружище, − насмешливо заметил Красс. − Мы все теперь именно так и думаем.

− Знаете что, − крикнул Истон. − Если бы сейчас сюда зашел какой-нибудь тип и предложил мне за так фунт стерлингов, я бы не взял.

− Я тоже, − заявил Филпот.

− Однако факт остается фактом независимо от того, согласны вы с ним или нет. Например, человек имеет достаточно денег, чтобы в Англии считаться богачом, и вот поедет он в какую-нибудь страну, где более высокая стоимость жизни, и окажется − он беден. Или, предположим, человек очутился в стране, где все жизненные блага вообще не продаются. Поэтому правильней будет сказать, что богат не тот, у кого много денег. Богат тот, кто пользуется многими вещами, созданными трудом. Бедность же − это не безденежье, а отсутствие необходимых вещей и удобств, или, другими словами, отсутствие Благ Цивилизации, которые, как нам известно, все без единого исключения созданы трудом. Уж не знаю, согласитесь ли вы с тем, что я еще скажу, или нет, но мне кажется, вы должны признать, что в настоящее время мы находимся именно в таком состоянии. Мы не пользуемся в полной мере благами цивилизации. Мы все в большей или меньшей степени находимся в состоянии крайней нужды.

− Вопрос! − крикнул Красс, и со всех сторон раздался громкий ропот недовольства, а Оуэн продолжал:

− Как же это случилось, что нам не хватает продукттов нашего труда?

− Причина нехватки продуктов труда, − сказал Красс, передразнивая Оуэна, − заключается в том, что у нас нет на их покупку денег, черт бы их побрал.