Book: История ворона



История ворона
История ворона

Кэт Уинтерс

История ворона

Посвящается всем юным мечтателям на свете.

Astra inclinant, sed non obligant[1].

Cat Winters

The Raven’s Tale

Copyright © 2019 by Catherine Karp


Перевод с английского Александры Самариной


© Самарина А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Часть первая

В ожидании отъезда из Ричмонда, штат Виргиния

– 5 февраля, 1826 года —

Так юн, но здрав умом едва ли,

Я стал любовником печали…[2]

– Эдгар Аллан По, «Введение», 1831

Глава 1

Эдгар

– Доброе утро, дамы и господа! – говорю я в своем воображении с кафедры у розоватого алтаря нашей церкви. – Меня зовут Эдгар Аллан По, и сегодня, по не вполне понятным и мне самому причинам, все мысли мои – о семидесяти двух телах, погребенных под нами.

Не забывайте, мои дорогие друзья, – продолжаю я в той же зловещей манере, – что прямо у вас под ногами покоится жутковатое собрание костей, зубов и праха, как бы вы ни пытались позабыть о столь ужасных обстоятельствах. Даже в это солнечное февральское утро, когда ваши сердца охвачены евангельской радостью, жертвы страшного пожара в Ричмондском театре – точнее, останки этих несчастных – пребывают рядом с вами, истлевая в общей могиле.

А потом я приподнимаю шелковую шляпу, улыбаюсь самой что ни на есть скромной улыбкой и говорю:

– С воскресным днем, дорогие друзья!

Глубоко под половицами, поскрипывающими под моими ногами, в утробе Монументальной Церкви, стоит кирпичный склеп, в котором захоронены останки всех семидесяти двух жертв жуткого пожара в Ричмондском театре 1811 года. Я опускаюсь на колени рядом со своей приемной матерью, у скамьи семейства Алланов, и бесшумно шевелю губами, сложив ладони под подбородком. Я читаю молитву, но мысли мои юркают в трещины в полу и просачиваются в эту подземную могилу, в которой до сих пор стоит едва уловимый запах пепла.

Злосчастный Ричмондский театр стоял на этом самом месте. Жертвы пожара дышали тем же воздухом, какой теперь вдыхаю я. Я и сам бы мог погибнуть вместе с ними, если бы моя мать, актриса, не умерла от болезни за восемнадцать дней до трагедии и если бы двое незнакомцев – супругов Алланов – не увезли меня, ребенка, которому тогда не было и трех лет, из города в свой дом на Рождество.

Затылок покалывает от внезапного ужаса. Я не открываю глаз, но чувствую, что за мной кто-то наблюдает, скрываясь в тенях у желтовато-розовых церковных стен. Да, за мной наблюдает она – девушка с волосами цвета воронова крыла, в платье, сотканном из нитей цвета пепла и сажи; на вид она моя ровесница – ей лет семнадцать, не больше. Она, вместе с десятками других юных девушек, оказалась в западне, когда пожар охватил узкие театральные коридоры, и ее, как и десятки других, топтали ногами мужчины, спешно покидающие свои ложи. Ноздри пощипывает от нестерпимого запаха дыма и жжёных девичьих волос.

Вот! Вот опять! Подпаленные волосы… и дым! Боже правый! Черный, обжигающий дым, который забивается в горло, сдавливает грудь, душит…

– Эдгар! – громким шепотом зовет меня моя приемная матушка.

Открываю глаза и понимаю, что матушка и вся паства уже расселись по местам, а сам я дышу громко и судорожно. Все мышцы в моем теле напряжены.

Матушка легонько похлопывает по жесткой скамейке и шепчет:

– Молитва окончена. Поднимись с пола, прошу тебя.

Поспешно встаю с колен. Подошвы моих башмаков издают неприятный, резкий скрип, и судья Брокенбро, сидящий напротив, поворачивается ко мне и недовольно хмурится, будто злобная старая форель. Вновь опускаюсь на скамью, а Его Преосвященство епископ Мур начинает свою проповедь с высокой кафедры, своей формой напоминающей бокал, – форма эта, должен заметить, отчасти является причиной невоздержанности в вине, приступ которой случается каждый раз у его паствы после воскресной службы.

– Отриньте пышность и суету этого мира, объятого злом! – возгласил епископ, и его белоснежные волосы подскочили на плечах. – Не слушайте муз, что таятся во мраке или чудятся в пламени камина и внушают вам мирское вдохновение, околдовывают ум похотью и праздными стремлениями, уводящими вас с пути милосердия, благочестия и смирения!

Матушка шумно сглатывает, а мой бывший одноклассник, Нэт Говард, мой соперник в мире поэзии, сидящий по другую сторону от прохода между рядами скамеек, поворачивается ко мне и выразительно поднимает брови, словно спрашивая: «Ну вот опять он за свое. Сколько можно?»

Кладу руки на колени, крепко сцепляю ладони и стискиваю зубы, готовясь к очередной тираде о вреде искусства.

– На заре нашего детства, – продолжает епископ чуть тише; на его широком лбу поблескивают бисерины пота, – посреди шумных игр и сказок сладостные голоса муз обольщали каждого из нас, соблазняли пуститься в неописуемые полеты фантазии. Мы были совсем еще дети и по наивности не понимали, что на этот обман не стоит обращать внимания. Однако самые сильные духом быстро поняли, что для того, чтобы и дальше идти путем праведности, нужно отказаться от глупых соблазнов и воображаемых миров, пока наши страсти не вырвались на свободу и не одичали, пока мир не заметил нашей странности. Не слушайте муз!

Я морщусь, и матушка тоже.

– Чтобы спастись от греха, – продолжает епископ, – нужно отказаться от театра и других вульгарных развлечений – игры́ в карты, вальсов, непристойной музыки, литературы, преисполненной похоти и написанной обреченными на адские муки гедонистами вроде Лорда Байрона в последние его годы…

Боже правый, ну это уж слишком! И дело не только в том, что я считаю попрание памяти Байрона отвратительнейшим кощунством, но еще и в том, что не далее как вчера отец кричал на меня, призывая задушить в себе музу поэзии. Он колотил меня с такой силой, будто надеялся выбить из меня страсть к стихосложению до моего отбытия в университет, запланированного на грядущую неделю, а еще осыпал меня оскорблениями.

– Образ жизни художника неизменно влечет за собой беспорядочные половые связи, пьянство и иные развратные деяния, – продолжал епископ. – Четырнадцать лет назад, в конце декабря, Господь засвидетельствовал разврат в наших рядах. Он увидел страсть к азартным играм, проституцию, театральные представления, богохульство, царящее среди актеров, которым в этом городе оказали радушный прием. На этом самом месте, перед полным залом взрослых и детей из всех слоев ричмондского общества – богатых и бедных, темнокожих и белых, христиан и евреев, – театральная труппа «Плэйсид-энд-Грин» показала пантомиму под названием… – прежде чем произнести название того рокового спектакля, который показывали актеры, когда пламя охватило театр, епископ вытер лоб носовым платком и поморщился, – «Кровавая монахиня».

Матушка стыдливо качает головой, сожалея о столь неудачном заголовке, словно она и есть тот драматург, что его придумал. Громадная фигура судьи Брокенбро содрогается прямо передо мной. Епископ Мур бросает хмурый взгляд в мою сторону, но я изо всех сил борюсь с желанием испуганно съежиться, ведь я сын двух актеров труппы «Плэйсид-энд-Грин», пусть и уже взрослый и давно осиротевший, и все в церкви об этом прекрасно знают.

– Господь покарал наш город за порочность огнем и страданиями, – говорит епископ, и в глазах у него поблескивают слезы. – Он призвал нас возродиться из пепла и возвести этот дом молитвы на месте былого ада, чтобы мы не забыли своих грехов, из-за которых и произошла та страшная трагедия. И если мы еще раз отклонимся от пути святости, Господь вновь нас накажет. Господь. Вновь. Нас. Накажет. – Епископ поднимается, вытягивается в полный рост и хватается за подлокотники, будто за штурвал шхуны, плывущей через Атлантику. Кстати, вид у него и впрямь такой, словно его одолел приступ морской болезни: губы заметно побледнели и сморщились, но он собирается с силами и громогласно повторяет: – Не слушайте муз!


История ворона

После службы, пока знатные члены епископальной церкви Ричмонда надевают шляпки и плащи, матушка отходит в сторонку, чтобы обсудить с приятелями какую-то благотворительную задумку, а я остаюсь один в проходе между рядами.

– Эдди, – зовет меня знакомый женский голос откуда-то слева.

Тяжелое чувство, появившееся у меня от проповеди епископа, тут же испаряется, когда я вижу неподалеку, за другими прихожанами, мою милую Сару Эльмиру Ройстер, которая вообще-то обычно ходит в пресвитерианскую церковь. На ней атласное синее платье под цвет глаз, она тепло улыбается мне и машет. Волосы у нее зачесаны назад и лежат на плечах крупными каштановыми локонами на вид нежнее шелка. В отличие от остальных девушек, она не любит мелкие завитки над ушами.

Я тоже откидываю кудри со лба и улыбаюсь ей.

– Что вы здесь делаете, Эльмира?

– Пришла на службу вместе с Маргарет Уилсон и ее семьей. Очень хотела вас повидать.

Она пришла, чтобы со мной увидеться! От переполнившей меня благодарности я и слова не в силах вымолвить. Беру ее за руку, притягиваю к себе, а голова так и кружится от пьянящего аромата ее «сиреневого» парфюма.

– Не так близко, Эдди! – Она беспокойно оглядывается. – Отец велел миссис Уилсон присматривать за мной. Сможем ли мы встретиться где-нибудь наедине до… – она теребит золотую цепочку на шее, на глазах выступают слезы, – …до вашего отъезда в Шарлоттсвилль?

– Разумеется! – Я ласково глажу пальцем тыльную сторону ее изящной ладони в перчатке. – Я собирался сегодня вас навестить. У меня для вас подарок.

– Сегодня родители весь день будут дома. А мне бы хотелось, чтобы нам с вами никто не мешал.

– Тогда можем встретиться после, в саду, но позвольте мне всё же нанести вам визит. Мы с отцом вчера сильно повздорили, и из-за этой ссоры я лишился сна и спокойствия. А от проповеди епископа мне стало только хуже…

– Прошу, слушайте свою музу! – с чувством просит она. – Мне кажется, нет никакого греха в сочинении стихов, которые так мне нравятся!

– Мне не терпится покинуть Ричмонд и прервать эту муку, но мысль о расставании с вами невыносима!

Эльмира склонила ко мне свое прекрасное лицо.

– Я буду безумно по вас скучать.

– Наша разлука истерзает мне сердце.

Она слабо улыбается и смахивает слезы со щек.

– Кажется, в вас заговорила романтичная муза!

– Тс-с! – шикаю я и оглядываюсь. – А то кто-нибудь услышит, что я сочиняю стихи в церкви!

Мы оба прыскаем со смеху.

– Вы миссис Уилсон не видите? – спрашивает Эльмира. – Никто за нами не следит?

Я внимательно оглядываю толпу прихожан – выходцев из старых и знатных ричмондских родóв – белокожих, разодетых в шелка и драгоценности сплетников, в жилах которых течет кровь, не уступающая по изысканности вину из самого Бордо и совсем не похожая на мою, плебейскую и презренную, – во всяком случае, я в этом искренне убежден.

– Нет, не вижу, – отвечаю я, и наши взгляды встречаются.

Эльмира смотрит на меня, но не замечает таящихся внутри меня уродства и мерзости, свойственных людям моего происхождения.

– Мне будет не хватать ваших прекрасных глаз, которые словно и сами не могут решить, какого они цвета: серого, голубого или фиалкового, – говорит она слегка осипшим от нахлынувших чувств голосом. – И вашей улыбки. Когда вы не погружены в пучину тоски, на ваших губах расцветает самая красивая улыбка на свете.

Сглатываю комок, подступивший к горлу, и склоняюсь к ее правому уху.

– Я хочу на вас жениться, Эльмира. Вы выйдете за меня?

Она замирает, и я тоже застываю у ее уха, боясь ответа, боясь увидеть выражение ее лица. Закрываю глаза, трусь щекой о ее щеку и погружаюсь в грезы о нашем будущем: о домике у моря, где каждая комната уставлена шкафами с книгами, а в воздухе разлиты ароматы чернил и акварели, о благодатных вечерах, когда мы будем сидеть за роялем и играть вместе, о ласковом тепле Эльмиры, которая возьмет мою руку в свою, перед тем как мы мирно уснем бок о бок.

– Отец не допустит нашей помолвки, – наконец говорит она.

– Да, знаю, он считает меня плохой партией…

– Дело вовсе не в этом. Мы еще так молоды. Мне и шестнадцати нет, Эдди. А вам едва исполнилось семнадцать.

Стискиваю зубы и распрямляю плечи.

– Ваш отец изменит свое мнение, когда увидит, чего я достигну.

– Мне нужно идти, пока миссис Уилсон нас не заметила! – Эльмира мягко выдергивает руку из моих пальцев. – Простите…

– Но можно я всё же приду к вам сегодня?

– Да, и лучше до воскресного обеда. Только, пожалуйста, не заикайтесь о свадьбе. Иначе мне строго-настрого запретят писать вам в университет.

Она торопливо убегает к Уилсонам. Я стою, по-прежнему слегка подавшись вперед, и стараюсь восстановить дыхание. Вспотевшие пальцы судорожно сжимают край шелкового жилета. Такое чувство, будто отец Эльмиры только что со всей силы ударил меня под дых.

Горстка моих приятелей – Роб Майо, Роберт Кэйбелл, Джек Маккензи – ловят мой взгляд и машут мне из противоположного угла церкви, подзывая к себе, но я беззвучно отвечаю: «Не могу. Неважно себя чувствую».

Эбенезер Бёрлинг, который тоже не особо дружен с большинством прихожан, по-прежнему сидит на скамье, рядом со своей овдовевшей матерью. Он робко машет мне, и я машу в ответ.

Протискиваюсь бочком мимо пары седовласых адвокатов. Они недобро косятся на меня – моя теплая беседа с мисс Сарой Эльмирой Ройстер явно показалась им подозрительной. В Ричмонде полно таких вот напыщенных мерзавцев. Адвокатов. Судей. Конгрессменов. Сенаторов. Делегатов конституционного собрания. Богатых торговцев-иммигрантов, таких как мистер Джон Аллан, мой приемный отец, в чьих жилах течет шотландская кровь.

А вот поэтов, актеров, художников и других мечтателей здесь скоро, как кажется, совсем не останется.

Ослабляю узел шейного платка – эта дрянь начала меня душить – и иду к матушке, которая стоит в глубине церкви. Проповедь епископа гложет меня изнутри, а слова Эльмиры о том, что ее отец будет против нашего брака, пронзают голову нестерпимой болью, словно лезвие топора.

Матушка поправляет серую шляпку на своих медно-рыжих волосах.

– Милый, ты не заболел?

Морщусь от ярких лучей солнца, пробивающихся из-под высокого купола, и качаю головой, плотно сжав губы.

– Точно? – спрашивает она.

– Да, – хрипло отвечаю я, а уродство мое начинает копошиться во мне с новой силой, сжимая кольцами желудок, обвиваясь вокруг легких, будто прочный канат, стремясь прорваться наружу, словно хочет, изъязвив и измучив мне душу, сойти, спасть с меня, как старая кожа с гремучей змеи.



Глава 2

Муза

Я просыпаюсь во мраке. Я жажду слов. Я изголодалась по лакомой жути.

Мой поэт в черном фраке преклоняет колени в молитве, а сквозь окна под высоким потолком на него льется бледный зимний свет, золотя его каштановые кудри и шею. Он наклоняется к половицам, к сокрытому под ними склепу, и я повелеваю душам погребенных в нем людей напеть ему шепотом:

В декабре, во мраке стылом, в год, который

не забыть нам,

Горы пепла рассказали о случившейся беде.

О, ну наконец-то! Он поднимает голову, ощутив мое присутствие. Чувствую, как распаляется его воображение – оно курится, будто ладан. По телу его пробегает дрожь.

Я представляюсь ему девушкой с пепельной кожей и волосами цвета воронова крыла, которая стоит у стены и хищным взглядом за ним наблюдает. Он чувствует запах дыма от того пламени, которое и пробудило во мне жизнь много лет назад, когда его мать сделала свой последний вдох в холодной и тихой комнате. Я представляюсь ему юной особой в платье с высокой талией, в воздушном платье на греческий манер, какие были в моде несколько лет назад, когда мой поэт был еще совсем юн.

О боже! – Как нестерпим мой голод! Как жажду я жуткой истории, что успокоит мою стенающую душу! Вернись в мир грез, поэт, вспомни о еще одной погибшей девушке, о той, которую ты окрестил Еленой, о той, что лежит в могиле на кладбище Шокко-Хилл!

Я скольжу в полумраке, полы моего платья рассекают воздух, струятся следом за мной, окутывают меня ароматом золы. Не знаю, и впрямь ли я похожа на девушку, но такой меня представляет мой поэт, и потому я вытягиваюсь, придаю бедрам заманчивые изгибы, а бюсту – пышность и расправляю плечи, представая пред ним в образе юной дамы, что прячется в тени церкви из дерева, гвоздей и нежно-розовой штукатурки. С тихим стоном кидаюсь на стену и пытаюсь вскарабкаться по ней наверх, но меня не видит и не слышит никто – никто, кроме Эдгара По, в чьем воображении тут же вспыхивают жуткие образы, которые восхищают и ужасают его. Я вдохновляю его, а он взамен дарит мне истории, что высекают искры из каменного осколка моего сердца.

Посреди молитвы Его Преосвященство Епископ Мур вдруг распахивает глаза и смотрит в мою сторону.

Ха! Он тоже чувствует мое присутствие!

Возможно, стук моего сердца стал громче.

Возможно, мой немыслимый голод и громоподобные стоны сотрясли церковь и пол под кожаными ботинками епископа.

Возможно, все теперь слышат песнь пробужденных мной мертвецов, погребенных в склепе глубоко под церковью.

От этой мысли на губах у Эдгара появляется едва заметная улыбка.

– Не слушайте муз! – через несколько минут провозглашает епископ, и я опускаюсь на деревянные половицы и глубоко вдыхаю острый запах тревоги и ужаса, которым пропитана эта обитель призраков.

– Однако самые сильные духом, – продолжает епископ, – быстро поняли, что для того, чтобы и дальше идти путем праведности, нужно отказаться от глупых соблазнов и воображаемых миров, пока наши страсти не вырвались на свободу и не одичали, пока мир не заметил нашей странности.

Не вырвались на свободу.

И не одичали.

Пока мир не заметил нашей странности.

Моей душе так тесно, она так измучена и обессилена этим заточением во мраке, что жаждет вырваться на свободу, жаждет этой дикости.

Я хочу, чтобы мир заметил моего поэта. Заметил меня.

Подождите, совсем скоро вас ждет необычайное зрелище. Ждать осталось совсем недолго

Служба заканчивается, прихожане встают со своих мест. Не без мучительных подначек с моей стороны мой поэт осыпает комплиментами свою возлюбленную – прекрасную Эльмиру, ослабляет узел на шейном платке кремового цвета, чтобы тот его не душил, и направляется в дальний угол церкви. Ступает он тяжело, но мерно – в ритме смелого и прекрасного трохеического октаметра, заслышав который я становлюсь еще выше. Его фиалково-серые глаза на краткое мгновение останавливаются на мне – но этого мига достаточно, чтобы мы слились воедино.

Глава 3

Эдгар

Экипаж, в котором мы с матушкой едем домой, то и дело подскакивает на ухабах и рытвинах – по этой дороге вот уже много лет в Ричмонд приезжают торговцы на больших повозках, запряженных четверкой, а то и шестеркой лошадей, которые ее порядком разбивают. Слой снега толщиной в несколько дюймов только усугубляет наше положение – на нем экипаж вихляет и раскачивается еще сильнее. Несмотря на все усилия нашего опытного и искусного кучера, Дэбни, мы с матушкой хватаемся за латунные поручни, прибитые у потолка, чтобы не вылететь на дорогу.

– Этим утром я узнал, – начинаю я сквозь стиснутые зубы, пытаясь преодолеть сильную тряску, – что мои поэтические наклонности чреваты для меня не только тем, что отец не отпустит меня в университет, но и запретом жениться и даже невозможностью попасть в рай.

– Тебе ведь прекрасно известно мнение епископа о мирских увеселениях, Эдгар, – замечает матушка и достает из ридикюля вышитый носовой платок. – С подобными проповедями он выступает чуть ли не с основания Монументальной Церкви[3]. Мне жаль, что упоминание о труппе «Плэйсид-энд-Грин» так тебя расстроило. Мы оба знаем, что твоя почившая матушка была добрым и чистым человеком.

– Но я считаю, что поэзия преисполнена красоты и благочестия, – продолжаю я и крепче сжимаю поручень. – Господь наделил меня умом, жаждущим творить!

– Знаю, мой милый, – отвечает матушка, раскладывая платок на коленях. – Не думаю, что епископ говорил именно о твоих наклонностях. Ты ведь пишешь о звездах небесных и о чистой любви. А в первой строке твоей поэмы «Тамерлан» даже есть обращение к святому отцу, так?

Смотрю в окно экипажа, на пьяницу, который, пошатываясь, выходит из таверны «Лебедь».

– Да, – отвечаю я. – Там и впрямь упоминается святой отец, но вряд ли епископу Муру понравился бы «Тамерлан».

Матушка заходится кашлем, таким резким и громким, что я подскакиваю. Лицо у нее краснеет, из горла слышится жуткий хрип, словно она силится вдохнуть разом весь воздух, что был в экипаже. Матушка подается вперед и закрывает рот носовым платком. Плечи у нее так и ходят вверх-вниз.

– Матушка? – Я кладу руку ей на спину и чувствую, как она дрожит. – Может, поедем к доктору?

Еще один хриплый вдох – и она распрямляется, уперев одну руку в сиденье, а второй схватившись за латунный поручень.

– Нет, милый. – На глазах у нее выступают слезы и медленно катятся по щекам. – Всё хорошо. – Она утирает щеки платком. Губы пугающе потемнели.

С опаской смотрю на платок, боясь увидеть кровь – верный признак туберкулеза, той самой болезни, что убила мою мать.

Но на ткани ни пятнышка. Слава богу!

Я беру матушку под руку, и меня охватывает леденящий страх от мысли о том, что она умрет, пока я буду в университете. Она гладит мое запястье. С губ по-прежнему срываются тихие хрипы, от которых у меня на глаза наворачиваются слезы.


История ворона

Мы с матушкой входим в наш гигантский кирпичный дом.

В поместье, если точнее.

Этот огромный замок, названный предыдущими хозяевами «Молдавией» и расположенный на вершине холма, отец приобрел прошлым летом, получив до непристойного большое наследство от своего дяди Уильяма, которого однажды утром, за чаем с оладьями, хватил удар, от которого он уже не оправился. Вскоре после покупки «Молдавии» мы перебрались в нее из нашего небольшого дома в Ричмонде.

– Иди пожелай папе доброго утра, – просит матушка, когда мы входим в просторный холл, и ее хрипловатый от кашля голос гулким эхом отдается от стен.

От этих слов в горле у меня что-то сжимается, и я снова принимаюсь ослаблять платок на шее. Узел сполз вниз, под кадык, и у меня резко перехватило дыхание.

– Эдгар, ты что делаешь? – Матушка отдергивает мои руки от платка, словно я – неуклюжий маленький ребенок, совершенно беспомощный, и поправляет его сама. Продолжительная болезнь и двадцать с лишним лет брака с отпетым негодяем наградили ее темными кругами под карими глазами и глубокими морщинами на лбу, но, несмотря ни на что, она по-прежнему хороша собой. Рот и нос у нее маленькие, аккуратные, не то что у ее супруга, который в сравнении с ней похож на злобного великана.

– Я вчера слышала, как вы ссорились, – вдруг говорит она.

Я напряженно смотрю прямо перед собой. Руки вытянуты по швам, плечи напряжены, лопатки сводит. Улавливаю запах папиного табака – в этом доме он в каждой молекуле воздуха.

– Иди пожелай ему доброго утра, Эдди, – повторяет матушка, поправляя бант у меня на шее, чтобы он выглядел попышнее. – Помирись с ним.

Шумно сглатываю.

– Он опять обвинил меня в том, что я «ем хлеб праздности»[4].

– Он просто подначивает тебя, чтобы ты не зарывал свой талант в землю.

– Тогда почему он при любой возможности угрожает, что не отпустит меня в университет? А ведь отъезд уже совсем скоро. Чертовски…

– Эдгар! Сегодня же воскресенье!

– Безумно скоро.

Матушка обнимает меня за плечи и склоняется ко мне.

– Ему и вообразить сложно, что ты получишь такое образование, которое было совершенно не по карману его родителям. Он дарит тебе возможности, о которых сам мог только мечтать.

– Почему же тогда он грозится отнять у меня всё это? Только поглядите, где мы теперь по его милости живем, – киваю на портреты маслом, поблескивающие на стенах, на бронзовые статуи, на уродливые предметы мебели, привезенные из Европы, на винтовую лестницу красного дерева, ведущую на второй этаж, где ждет гостей восьмиугольная зеркальная бальная зала. Из обеденной залы по просторному холлу разносится тихий звон: это прислуга – два отцовских «раба» (третий – наш кучер Дэбни) – раскладывает серебряные приборы по тарелкам, готовя комнату к воскресному обеду и негромко переговариваясь между собой.

– Как же он может говорить, что не уверен, что у него хватит средств на мое образование, если он практически купается в деньгах? Во всей Виргинии не сыскать человека богаче.

– Он просто хочет, чтобы ты выказал ему благодарность за всё, что он для тебя делает. Прошу, поднимись к нему и пожелай ему доброго утра. Начни день с примирения. – Матушка ласково разглаживает отворот моего фрака. – Ради меня.

– И он еще вечно называет себя «человеком, который всего добился сам». Вот умора!

– Ступай! Сегодня у нас будут гости. А еще тетушка Нэнси вернется из загородной поездки. Не хочу, чтобы в доме витало напряжение. – Она отходит на пару шагов и сцепляет руки на серой пышной юбке, наблюдая, послушаюсь я или нет.

Я делаю, как она велит, но исключительно ради нее, а вовсе не потому, что мне и впрямь хочется выказать отцу благодарность.

Ты постигаешь тайну духа

И от гордыни путь к стыду.

Тоскующее сердце глухо

К наследству славы и суду[5]

– проносится у меня в голове, пока я поднимаюсь по винтовой лестнице, а ноги утопают в бархате ковра.


История ворона

Сжав руки в кулаки, замираю в дверях. В этом доме, напоминающем больше всего безвкусную гробницу, я чувствую себя бессмысленной, беспомощной пылинкой. Справа от меня, на мраморном пьедестале, стоит бюст Афины Паллады, которая, как кажется, внимательно следит за происходящим в доме. Два скрещенных средневековых меча украшают собой кирпичный камин, а на стене, над головой у отца, в деревянном футляре висит мушкет времен Войны за независимость и ждет, когда ему вновь посчастливится вступить в бой. Рядом с ним тревожно тикают часы.

– Доброе утро, папа, – говорю я, нарушая мертвую тишину.

Он не меняет положения, только переводит на меня взгляд.

– Как съездили в церковь?

– Епископ Мур снова прочел проповедь о том, что Господь покарал Ричмонд огнем, – сообщаю я, пожимая плечами.

– Как мамин кашель?

– По пути домой начался снегопад, и у нее случился приступ. Но сейчас вроде бы получше.

Отец кивает, что-то неразборчиво проворчав, и возвращается к книге. Мне кажется, будто в комнате еще звучат отголоски нашей вчерашней ссоры. На стенах, как и внизу, висят картины маслом с многовековой историей и поблекшие желтые гобелены, пахнущие пылью и плесенью. Отец – ненасытный любитель искусства, эдакий волк, обгладывающий трупы давно почивших гениев. При этом стоит мне только заговорить о том, что я хочу зарабатывать на жизнь творчеством, как он тут же сообщает, что страшно во мне разочарован.

Собираюсь уходить.

– Куда ты? – уточняет он. Его резкий шотландский акцент мешает понять, говорит ли мягко или, напротив, строго.

– К себе в комнату.

– Опять сочинять?

Внутри у меня всё словно ощетинивается.

– Хочу записать несколько безобидных строчек. Они сами собой пришли мне на ум буквально только что, пока я поднимался по лестнице. – Украдкой оглядываюсь посмотреть, какое впечатление произведут на него мои слова. – Я помню, что вы говорили накануне о моих стихах, но решил переделать вторую строфу «Тамерлана».

Он морщится и закрывает глаза, негромко рыгнув, будто одного только слова «Тамерлан» достаточно, чтобы вызвать у него несварение.

– Ах да, – продолжаю я, вспомнив мамину просьбу о примирении. – Доброго вам утра.

– Так ты говоришь, они сами собой пришли тебе на ум? – спрашивает он, прежде чем я успеваю выйти из комнаты.

– Да, – отзываюсь я, оборачиваясь к нему.

Отец сидит в кресле совершенно неподвижно, но его пристальный взгляд, напряженные губы, замешательство, которое безошибочно чувствуется даже на расстоянии, – всё это создает ощущение, будто его бьет дрожь. Он вскидывает подбородок и смотрит на меня так холодно и бесчувственно, что это трудно вынести – уж лучше бы он меня ударил или накричал.

Именно так Джон Аллан и удерживает меня в своих лапах. Вся та гордость, которую он испытывал, глядя на меня, когда я еще был его маленьким, смышленым питомцем с длинными локонами, его крохотным, очаровательным мальчиком, которого мама наряжала в ярко-желтые штанишки и алый жилет, чтобы похвастаться сынишкой перед друзьями, – моментально гаснет в его взгляде. Он смотрит на меня с бесконечным, чистым презрением – словно я чужак, выкравший его счастье.

– Я вас не просил брать надо мной опеку, – говорю я.

Вернее, нет, не так. Я не произношу этих слов. Мне безумно хочется напомнить ему, что он, взрослый, свободный, относительно здравомыслящий человек, – сам принял решение усыновить меня за месяц до моего третьего дня рождения. Но я молчу.

– Когда-то я был таким же, как и ты, Эдгар, – говорит он, указывая на меня длинным, кривым, слегка подрагивающим пальцем. – Считал себя талантливым божеством, искусным соблазнителем женщин, способным очаровать своими словами весь мир!

И тут я понимаю, что мой отец, несмотря на столь ранний час, уже мертвецки пьян.

– Да, знаю, – отзываюсь я. – Вы мне уже не раз рассказывали о своей склонности к сочинительству. О том, что вы были новым Уильямом Шекспиром.

– А ты у нас, стало быть, новый Байрон.

Улыбаюсь в ответ, чтобы укрыться от болезненной колкости его замечания.

Ленивым, плавным движением отец тянется к свече, горящей в оловянном подсвечнике на столике рядом с его креслом. Он хватает маленький огонек двумя пальцами и гасит его. Свеча протестующе шипит, в воздух поднимается струйка дыма, и я судорожно вздыхаю. Мне вспоминаются слова епископа Мура о музах, которые таятся во мраке и чудятся в пламени камина.

– И что же за строки ты решил добавить к «Тамерлану»? – спрашивает отец, и его вопрос окончательно выводит меня из душевного равновесия. Не успев даже засомневаться, я быстро ответил:

Ты постигаешь тайну духа

И от гордыни путь к стыду.

Тоскующее сердце глухо

К наследству славы и суду…

Отец подается вперед, склонив голову вправо, а локти уперев в скрипучие подлокотники своего бургундского трона. Он задумчиво двигает челюстями, будто ворочает мои стихи во рту, пробуя на вкус каждый слог, каждую букву. Кустистые рыжие брови приподнимаются, и на миг мне даже кажется, что он сейчас похвалит мои стихи.

– Не стоит их записывать, – говорит он.

Непонимающе хмурюсь.

– Прошу прощения?

– Эдгар, мы ведь вчера уже всё обсудили. Подави в себе это нескончаемое желание сочинять стихи. Загаси свои литературные амбиции. Хоть раз в жизни приложи силы к настоящему делу!

– Знаю, вы не хотите, чтобы я зарабатывал на хлеб писательством, но чего ради пытаетесь мне запретить единственную радость, которая осталась в моей несчастной жизни?!

– Полно тебе. – Он шумно выдыхает и откидывается на спинку кресла. – Хватит драматизировать.

– Вовсе я не драматизирую, папа. Это правда. Я счастлив лишь тогда, когда пишу.

– За твое обучение в Университете Виргинии плачу я. Еще не один год я буду вкладывать деньги в твое будущее, и деньги немалые. И я не желаю, чтобы ты писал стихи. Ни строчки больше.

– Но…

– Если я сегодня зайду к тебе в комнату и увижу новую строфу, написанную свежими чернилами, с твоим образованием тотчас же будет покончено. Ты меня понял?

Снова сжимаю руки в кулаки.

– Не понимаю, почему мы вечно спорим об одном и том же.

– Потому что тебе уже семнадцать. Нельзя и дальше так бездарно растрачивать время. Я не собираюсь вкладывать деньги в дорогостоящее университетское образование, если ты всерьез намереваешься всю жизнь прожить нищим.



– Но вы ведь сами поощряли мое увлечение! Когда я еще ходил в школу к учителю Кларку, вы как-то раз сели со мной за первую парту и разложили перед ним мои стихи. Вы спросили его, хороши ли они, можно ли их публиковать.

– Ты тогда еще был ребенком, Эдгар. Смышленым мальчишкой с искрой таланта, но когда ты станешь взрослым мужчиной и погрязнешь в долгах, твой ум и очарование тебя уже не спасут.

– Но…

– Ради всего святого, ты ведь благовоспитанный южанин, получивший образование и в Лондоне, и в Ричмонде. Победи наконец желание писать эти жуткие подражания Байрону, пока ты не превратился в хилое, мерзкое бремя для общества, подобно твоей…

Недосказанное им слово повисает между нами леденящим, страшным грузом.

Он хочет сравнить меня с моей родной матушкой. С моей несчастной матушкой Элизой По, которая, увядая на смертном одре, из последних сил старалась сделать так, чтобы ее малолетние дети попали в хорошие руки, когда ее не станет. С женщиной, которую бессердечные снобы считали потаскухой лишь потому, что она выступала на сцене!

По холлу разносится тихое эхо шагов моей приемной матери. Она нас слышит, я в этом не сомневаюсь. Матушка пытается сдержать приступ кашля, но он предательски срывается с губ, грубый, словно собачий лай.

Отец медленно вдыхает воздух широкими ноздрями и вновь закрывает лицо книгой.

– Вы имели в виду мою почившую матушку, отец? – уточняю я, вскинув голову.

Книга в руках отца зависла.

– Вы что же это, оскорбляете ее память? – сглотнув, продолжаю я. – Да еще в день воскресный?

– Эдгар! – зовет матушка откуда-то с нижних ступенек. – Сходи на кухню, спроси у Джима и Джудит, не нужно ли им что-нибудь к обеду. Они только закончили накрывать на стол.

– Да, конечно, – отвечаю я, собираясь уходить от Хозяина Поместья. – Кстати сказать, я ведь прекрасно понимаю, почему должен брать с вас пример, дорогой мой папочка. Ведь вы такой великодушный, такой любящий джентльмен, человек потрясающей верности, всецело преданный своей семье! Просто ангел, ничего не скажешь!

Отец опускает книгу.

– Ты что, хочешь, чтобы я прямо сегодня тебя из дома вышвырнул, нахал?

Застываю как вкопанный.

– С точки зрения закона я ведь совершенно не обязан тебя воспитывать, Эдгар. Не забывай об этом.

– Как же это забыть, если вы без конца мне об этом напоминаете?

– Так вот, если не хочешь сегодня оказаться на улице без гроша в кармане, прикуси свой грязный язык и прояви ко мне уважение. Я ведь помогаю тебе исключительно по доброте душевной, и мне хватило щедрости вырастить и воспитать тебя, как настоящего принца.

Выскакиваю из его комнаты и быстро спускаюсь по лестнице, а потом швыряю свой фрак на столик, стоящий у двери в мою спальню, отчего огонек в агатовой лампе испуганно трепещет. Захлопываю за собой дверь – с такой силой, что вздрагивают полки с книгами, и уединяюсь в своей комнате – в моей библиотеке, в моем святилище с видом на живописные сады семейства Алланов, уходящие вдаль и тонущие в тумане долины реки Джеймс.

Достаю черновик «Тамерлана», беру гусиное перо, окунаю в свежие чернила и записываю на бумаге новые строки, несмотря на недавние угрозы и уловки.

Ты постигаешь тайну духа

И от гордыни путь к стыду.

Тоскующее сердце глухо

К наследству славы и суду.

Слышу стук за спиной – кажется, в камине упало полено. Испуганно оборачиваюсь, боясь, как бы отец не пошел за мной следом. Но в комнате больше никого, только потрескивает в камине пламя и танцуют на бордовой геральдической лилии у меня на стене тени и огненные отсветы.

Возвращаюсь к столу, беру чистый лист и уголек, чтобы излить на бумагу весь тот ужас и мерзость, которые тревожат мою душу, и рисую демонического вида девушку в черном траурном платье. Вырисовываю длинные, змеящиеся по ветру локоны цвета эбонита, насмешливый изгиб губ, волевой, вызывающе вскинутый подбородок, глубоко посаженные глаза, которые будто подначивают меня: «Ну давай, покажи меня всему миру, Эдди По. Продемонстрируй всем свое больное воображение

Летящий от камина запах дыма – или тлеющего пепла – вновь погружает меня в атмосферу подземного склепа под Монументальной Церковью. Вновь ослабляю узел на шейном платке, чтобы не задохнуться.

«Моя дама выглядит не так уж и зловеще», – вдруг понимаю я и, вместо того чтобы украсить ей шею жемчужным ожерельем, я рисую жутковатое украшение, при виде которого меня разбирает довольный смешок – колье из двенадцати белоснежных, ужасающих на вид человеческих зубов.

Вытираю губы рукой и задумываюсь над тем, как бы еще приукрасить мою даму. На губах чувствуется угольный привкус.

Кто-то скребется о стену прямо у меня за спиной.

Снова испуганно подскакиваю.

Оборачиваюсь и так и застываю от ужаса, ибо отсветы пламени на темной стене вдруг начинают извиваться и переплетаться, образуя силуэт живого существа, которое раскачивается под чарующую песнь огня. В самом центре силуэта пульсирует крошечный пучок света.

Сердце.

У меня в комнате тихо бьется чье-то сердце.

– Нет, это безумие, – шепчу я и возвращаюсь к рисунку. При виде того, что я только что изобразил на бумаге, меня охватывает ужас. Взгляд замирает на колье из зубов на девичьей шее.

А вдруг это увидит мама? Или Эльмира? Какая жуть. Сколько внимания и волнений она вызовет!

Легкие камина громко выдыхают у меня за спиной, встревоженные порывом ветра в трубе – а может, и мной. Нежданный дождь вдруг барабанит по окнам – тук-тук, тук-тук, тук-тук – от этого волнение мое только растет. Тревожные тучи заволакивают небо и солнце; на всех четырех стенах комнаты отражается оранжевое пламя – яркое, лучистое, беспокойное.

Комкаю рисунок, встаю с кресла, чтобы кинуть в камин омерзительную подделку под искусство, просочившуюся на бумагу из-под моих пальцев, но ноги словно прирастают к земле.

Я слышу голос.

В моей комнате, рядом с камином, кто-то есть, и этот кто-то отчетливо произносит четыре слова:

– Покажи. Меня. Всему. Миру.

Отступаю на пару шагов, недоверчиво качая головой. Ноги едва меня слушаются. Огонек в самом центре силуэта на стене разгорается все ярче и пульсирует со всё тем же тук-тук, тук-тук, тук-тук в такт дождевым каплям.

Тук-тук, тук-тук, тук-тук

Рисунок выскальзывает из моих пальцев и падает на пол. Складываю ладони в молитвенном жесте и в полный голос, а вовсе не полушепотом, как недавно в церкви, произношу слова молитвы:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

От камина доносится новый громкий вздох, и к моему ужасу – и изумлению! – дрожащий силуэт плотнеет, затвердевает и отделяется от стены. Да-да! Из моей стены выходит девушка в платье из сажи и черных перьев! С ее узких рукавов и юбки на деревянные половицы струится мрак, ударяясь о пол с тем же тревожным «тук-тук-тук», что и дождь, по-прежнему бьющий в стекло. В глазах у нее пляшут отсветы пламени, а у губ тот же бордовый оттенок, что и у обоев в моей комнате. Чернильно-черные локоны ниспадают до самого пояса. Кожа у нее тусклая, пепельная, а заметив ногти, длинные, изогнутые, стального цвета, – я нервно сглатываю.

Изумленно открываю рот. Дрожь моя только усиливается, а в ушах шумно отдается стук сердца.

– Я ужасно голодна, – низковатым голосом, который вибрирует, будто струны виолончели, признается девушка. – Мне нужно больше слов. Больше внимания и переживаний, которые ты обещал!

Ноги у меня подкашиваются. Хоть рот у меня и открыт, я даже вскрикнуть не могу.

Таинственное создание направляется ко мне, шагая по полу в жестких туфельках из древесного угля, и с каждым ее движением холодок, бегущий у меня по спине, лишь усиливается.

На глазах выступают слезы.

Говорить я по-прежнему не в силах.

Она останавливается прямо напротив меня. Тени стекают с ее рукавов, будто ручьи черной краски, заливая ковер, а запах горячих углей и тлеющего дерева ударяет мне в ноздри. Колени у меня дрожат, голова идет кругом. Гулко опускаюсь на свое кресло, а в голове у меня вдруг начинают звучать мрачнейшие прозаические и поэтические строки, лучше которых мне в голову еще ничего не приходило.

Девушка обхватывает своими горячими и сильными ладонями мое лицо. Ее жаркое дыхание обжигает крошечные волоски у меня в носу.

– Эдди, ты почему так дрожишь? – спрашивает она. В ее зрачках пульсирует огонь, и языки этого пламени достают до самых краев обсидиановой радужки.

Стискиваю зубы, чтобы подавить дрожь в подбородке. Взгляд останавливается на колье, висящем у девушки на шее, всего в нескольких дюймах от моего лица – на украшении, сделанном из человеческих зубов, которые при каждом ее движении негромко постукивают, ударяясь друг о друга.

– К-к-к-то ты? – напряженным шепотом, от которого миндалины пронзает внезапная боль, спрашиваю я.

– Тебе это прекрасно известно, Эдди, – отвечает она. – Мы ведь с тобой уже столько лет вместе.

– Тебе сюда нельзя! – говорю я, качая головой.

– Я так голодна.

– Уходи! Скорее! Не ровен час как сюда придет отец!

– Что это ты вдруг так меня испугался? – Она склоняет голову набок, и огонь в глазах заметно тускнеет. – Ведь я прихожу всякий раз, когда мрачные строфы и жуткие образы вспыхивают в твоем уме. Я являюсь тебе на кладбищах и в самые темные, страшные ночи…

– Тебе сюда нельзя! – Хватаю ее за запястья, стараясь отдернуть ее руки от своего лица. – Особенно сейчас, когда я так близок к тому, чтобы покинуть этот дом! Прошу! Уходи!

Она проводит пальцами по моим скулам.

– Тогда хотя бы запиши мое имя.

– Нет у тебя никакого имени! Бога ради, уходи!

Она наклоняется еще ближе ко мне, и зубы на ее шее снова тихонько стучат.

– Я так устала быть безымянным созданием, Эдгар. Я могла бы сойти за достойную музу, если бы ты окрестил меня поэтичным именем, что ласкает слух, будто шелк. – Она переводит взгляд на гусиное перо, торчащее из моей медной чернильницы, и я вижу ее орлиный профиль – нос ее похож на клюв даже больше, чем отцовский, ястребиный.

– Дай мне имя, которое источает свет, а не мрак, – просит она, – и, как знать, может, нам и удастся показать миру, что в ужасе – своя красота.

Она убирает руки от моего лица и отступает на пару шагов.

Кожа нестерпимо зудит, и я невольно ощупываю щеки. На кончиках пальцев тут же появляются пятна сажи.

Девушка поднимает с пола мой рисунок и расправляет его на столе, а потом звучно хлопает рукой по бумаге.

– Дай мне имя, – требовательно говорит она.

Оборачиваюсь к столу и утираю рукавом пот со лба.

«Если дать ей имя, она, возможно, уйдет, – проносится в голове. – Так назови ее как-нибудь, если это всё, что ей от тебя нужно. Ради всего святого! Дай ей имя!»

Дрожащими пальцами обхватываю серое перо и достаю его из чернильницы.

– Эдгар По, – едва слышно зовет она, вновь приковывая к себе мой взгляд. – Подари мне имя, что будут воспевать до скончания века!

Услышав эти слова, вывожу на бумаге:

Линор

Кто-то колотит в дверь.

Вскакиваю с кресла.

– Это отец!

– Ты уверен?

– Уходи! – Хватаю музу за руки и тащу к двери, которая ведет из моей спальни на верхний этаж двухэтажной крытой галереи с видом на сад. – Скорее! – кричу я, распахивая дверь. – Не отнимай у меня шанс на образование! Молю! Спрячься где-нибудь! Исчезни! – Выталкивая ее из своей комнаты, я отчетливо слышу шуршание перьев, приставших к ее юбке. – Он убьет тебя, если увидит!

Захлопываю дверь, закрываю ее на засов и задергиваю алыми шторами, чтобы только не видеть сквозь стекло изумленный взгляд ее черных глаз.

Входная дверь открывается. На пороге стоит матушка.

– Эдгар? – зовет она. – Это ты только что кричал?

Поспешно стираю остатки золы с лица и прочищаю горло.

– Прошу прощения. У меня… у меня случился нервный срыв из-за папиных недавних придирок и оскорблений.

Мама стоит в дверях, схватившись одной рукой за засов, а другую прижав к груди. Грусть в ее больших, блестящих глазах, краснота носа, выдающая недавние слезы – всё это меня бесконечно печалит, и всё же мне хочется, чтобы она поскорее ушла из моей спальни, а то еще, чего доброго, услышит звуки, издаваемые… созданием, которое я только что вытолкал в галерею.

– А где отец? – спрашиваю я, отходя от задней двери, хотя отчетливо чувствую движение за занавесками.

Мама отнимает руку от груди.

– Только что ушел.

Сердце беспокойно замирает у меня в груди.

– Его… его н-н-нет дома?

– Именно. Он ушел в город.

Наши взгляды встречаются. Обычно отцовские вылазки в город значили одно – он снова отправился к своей новой любовнице, вдове по имени Элизабет Уиллс, – однако вовсе не это отвратительное обстоятельство так меня ужасает.

Он наверняка заметит существо, вышедшее из моей комнаты.

Он увидит ее. Увидит мою демоническую музу! Боже правый!

Нервно оборачиваюсь и распахиваю занавески, надеясь успеть затащить таинственную девушку в дом, спрятать ее где-нибудь.

Но ее нигде не видно.

Глава 4

Линор

Ах… От вида моего имени, выведенного причудливым, петлистым почерком моего поэта, сердце в груди моего нового, такого непривычного тела начало колотиться сильнее. А когда я оказываюсь на заснеженных городских улицах, душу, мою цветущую, крепнущую, освобожденную душу, озаряют вспышки эйфории. Раскидываю руки и закрываю глаза, с наслаждением чувствуя, как плотнеют кости, мышцы, органы, кожа… Ногти становятся тверже, легкие наполняются воздухом, мрак больше не капает с моих рукавов.

– Покажи меня всему миру! – восклицаю я, с радостным вздохом приглаживая перья на платье.

Я ненароком забредаю в ту часть города, где ряды печных труб выпускают в свинцовое зимнее небо густые клубы дыма – туда, где мрачные кирпичные поместья и земельные владения богачей уступают место маленьким деревянным домикам, теснящимся на улочках, расходящихся от нарядного здания городского капитолия, построенного на холме и украшенного колоннами в неоклассическом стиле.

С востока и с севера раздается колокольный звон, но этот тревожный шум меня нисколько не трогает, ибо напоминает о разглагольствованиях седовласого епископа. От каждого звучного удара плечи у меня подрагивают.

Не. Слу. Шай. Те. Муз!

Не. Слу. Шай. Те. Муз!

Ко мне подъезжает повозка, запряженная одной-единственной лошадью. На месте кучера сидит старик с морщинистым, словно чернослив, лицом. Он испуганно подскакивает, заметив, что я иду навстречу.

– Приветствую! – кричу я и приподнимаю подол платья, чтобы удобнее было шагать по глубокому снегу. – Судя по вашему виду, сэр, вы вот-вот встретитесь с моей доброй знакомой, Смертью! Еще чуть-чуть – и ваше уставшее сердце остановится, и вы вперед ногами ускользнете в могилу!

Он удивленно округляет глаза, да так широко, что они, кажется, вот-вот выпрыгнут из орбит.

– Ч-ч-что?!

Его ужас трогает меня, и я улыбаюсь.

– А то, что еще немного – и Смерть выхватит вас из уютной постельки и отправит прямиком в холодную, красную, глинистую ричмондскую землю!

Старик резким движением стегает лошадь, та срывается с места, и повозка проносится мимо меня, да так быстро, что порыв ветра спутывает мне волосы.

Через кирпичную садовую ограду перепрыгивает черная кошка и заграждает мне путь. От взгляда ее пронзительных зеленых глаз, похожих на озера подземного царства Аида, совсем недавно обретенная кровь стынет в моих жилах.

– Это еще что такое?! – недовольно спрашивает женский голос со стороны дома, стоящего за оградой. Решаю, что незнакомка имеет в виду грязную кошку.

Таинственный зверь изгибает спину и шипит, обнажив острые, словно иглы, клыки. Эбонитовая кошачья шерсть встает дыбом.

Я тоже скалюсь и шиплю в ответ, с силой выдыхая. Кошка тут же отлетает в сторону с воплями испуганного котенка и черной молнией пересекает улицу. Наклоняюсь вперед и утробно кричу, чтобы эта мерзавка больше не смела попадаться мне на пути.

– Господи боже! Да что же это такое? – вновь вопрошает женщина. Оглядываюсь и вижу, что на ступеньки и веранды домов, стоящих вокруг меня, высыпали смертные всех полов, возрастов и оттенков кожи, от белого и розоватого до черного. Выходит, женщина говорит обо мне. Я и есть то жуткое и непонятное «нечто».

Все смотрят на меня, открыв рты и сцепив руки, оценивают, гадают, кто я такая. Я вновь приподнимаю край платья, чтобы уберечь припорошенную золой ткань от снега, и поворачиваюсь так, чтобы всем было меня прекрасно видно, красуясь перьями, которые переливаются зеленовато-фиолетовым. Мои туфельки оставляют на девственно-белом снегу угольно-черные пятна, и это приводит меня в восторг.

Окинув взглядом собравшихся, я провозглашаю:

О, бойтесь девы в саже черной,

Поэтом мрачным порожденной,

Что не восторгов жаждет – страха!

Гляди, народ, гляди и ахай,

Как пишет в мира круговерти

Стихи об ужасе и смерти!

– Кто привел в наш город эту мерзкую девчонку? – кто-то кричит у меня за спиной, и я резко оборачиваюсь.

Его Преосвященство епископ Мур спешит ко мне по заснеженной земле. Тонкие пряди белоснежных волос подпрыгивают на плечах, на которые накинуто серое шерстяное пальто, а вокруг шеи обмотан шарф цвета ржавчины. Ветерок доносит до меня исходящий от епископа плесневелый запах его церкви.

Он сжимает ладони в перчатках в кулаки и решительно шагает ко мне, будто хочет ударом сбить меня с ног.

– Кто ее привел, а?!

– Домой! – восклицает мама на крыльце углового дома, затаскивая своих детей в дом. – Вы еще маленькие для этой возмутительной жути!

– Какая безвкусица! – замечает мужчина, высунувшийся в окно второго этажа дома по соседству. – Жители Ричмонда не потерпят такой дикости! Да еще в воскресенье! – Он захлопывает ставни с таким стуком, что я невольно морщусь.

– Принести мушкет? – уточняет женщина из ближайшего ко мне дома. Присмотревшись к ней, я замечаю весьма крепкого представителя рода человеческого – с широкими плечами, большими руками и зоркими, недобро глядящими глазами, которые наверняка превосходно умеют сосредотачиваться на движущейся цели.

– Кто же тебя наколдовал? – спрашивает епископ, подходя ближе. Его голос эхом отдается от стен соседних домов. – Неужто тебя подослал сам дьявол?

Слегка наклоняюсь вперед, всё так же приподнимая юбку, и отвечаю ему новым пронзительным воем, который пробудил бы и мертвецов. Ха! Надеюсь, он и впрямь их пробудит!

Неподалеку слышится громкий хлопок, и мимо меня, едва не задев правую руку, проносится что-то маленькое, подняв волну горячего воздуха. Отскакиваю, и на мгновение взор мне застилает слепящая вспышка, в ушах звенит, а во рту появляется металлический привкус. Когда я наконец прихожу в себя, мне удается рассмотреть моего обидчика – на противоположной стороне улицы стоит мужчина в серовато-коричневой шляпе, а в руке у него дымится револьвер.

– Это вы в меня выстрелили?! – кричу я ему.

Он не отвечает. В домах вокруг шумно хлопают дверьми.

Решительно направляюсь к своему убийце.

– Это вы в меня выстрелили?! Я вас спрашиваю!

Он оступается и поскальзывается на снегу. Шляпа сползает ему на лоб, он подхватывает ее и поспешно убегает в восточном направлении. Бросаюсь за ним, но тут сзади раздается еще один выстрел. Я падаю в снег, противная слякоть забивается мне в рот. Женщина, грозившаяся принести мушкет, победно восклицает:

– Почти прикончила демоницу!

– Вон из города! – ревет епископ. – Уж не знаю, кто тебя призвал и кто ты такая, но виновник заплатит за свой вопиющий грех. Ричмонд – не площадка для дьявольских игр!

В затылок мне ударяет камень, брошенный кем-то из зевак. Глаза жжет от подступивших слез. Эти мерзавцы не просто напуганы – они поистине жестоки!

С трудом поднимаюсь на ноги и спешу к северу, в хорошо известное мне место – на кладбище Шокко-Хилл, в этот город мертвецов, возвышающийся над Ричмондом.

Глава 5

Эдгар

От «Молдавии» тянется вереница угольных следов, и начинается она с высокого сугроба совсем рядом с северо-восточным углом галереи, как раз под моей комнатой. Прячу рисунок Линор в нагрудный карман, достаю из сарайчика с инструментами лопату и поспешно закидываю черные следы снегом, боясь, как бы отец не прознал, что тянутся они как раз от моей спальни. И вообразить страшно, что будет, если весь Ричмонд узнает, какое жуткое создание я вызволил из небытия.

По городу разносится звучный щелчок, похожий на выстрел. Встревоженно хмурюсь. Оттуда же, с востока, раздается второй щелчок.

«Быть того не может! – проносится в голове, но я упрямо продолжаю засыпать черные следы. – Нет! Не может быть, чтобы эта пальба была связана с порождением моей фантазии, которое сбежало из моей комнаты и теперь блуждает по городским улицам! Не мог же отец с ней столкнуться!»

Несмотря на мороз, я покрылся испариной. Сердце тяжело и гулко стучит в груди. Руки болят. Вот уже много месяцев как я лишен возможности бегать, плавать, заниматься боксом, укреплять мускулы и легкие – и всё же, несмотря на все те неудобства, которые доставляет мне торопливая маскировка следов, я сосредотачиваю все свои мысли на Университете Виргинии, до встречи с которым осталось всего ничего.

«Хорошенько спрячь все свидетельства существования твоих мрачных фантазий, – твержу я себе, зачерпывая снег. – И тогда к началу следующей недели уже будешь жить в трех днях езды от отца и замка “Молдавия” и сможешь уйти с головой в изучение античных томов и исторические изыскания для эпической поэмы, которая прославит тебя на весь мир: “Тамерлан”!»

Следы Линор ведут на главную улицу Ричмонда, в центр города. От мысли о том, что мне придется пройти с лопатой еще восемь, а то и десять кварталов, меня охватывает ужас, и я прячу ее в нашем садике.

Я иду, наступая на черные следы и заметая их подошвами, и наконец добираюсь до Седьмой улицы. Мне в голову приходит мысль о том, как подозрительно всё это, должно быть, выглядит со стороны: эксцентричный Эдгар По, сын бродячих актеров, театрал-любитель, писатель и поэт-декламатор, заметает следы собственного преступления посреди улицы, у всех на виду.

Прячу руки в карманы и стараюсь придать походке непринужденность и выглядеть как обычный человек, а не отчаявшийся, одержимый смертоносным духом юноша. Я отчетливо слышу неприятный скрип подошв по снегу и гудок парохода с реки Джеймс, но силюсь уловить совсем другие звуки – крики или стоны, которые помогут отыскать Линор. Пелена печного дыма нависает над городом, смешиваясь с туманом, поднимающимся от реки, и образуя холодный мглистый покров, от вида которого у меня по телу пробегают мурашки. Чем дальше я иду, тем острее становится запах дыма, и я начинаю не на шутку тревожиться, что и впрямь ее учуял.

– Эдди! – окликает меня Розали, моя сестра, которую я вижу нечасто, хоть она и живет всего в квартале от нас, в пансионе мисс Маккензи. Семья Маккензи взяла Роуз к себе, когда ей был всего годик, тогда же, когда меня приютили Алланы. А наш старший брат Генри – неуловимая тень, которую мы видим крайне редко, – живет в Балтиморе с бабушкой и дедушкой: когда он был еще младенцем, родители сами оставили его там.

«Вот что случается, когда творец слушает своих муз, – думаю я, наблюдая за тем, как сестра идет мне навстречу. Она очень похожа на меня – цветом кожи, чертами лица, всем, начиная с больших серых глаз и заканчивая широким лбом. – Семьи распадаются. Родные братья и сестры растут, почти не зная друг друга. Дети вынуждены полагаться на милосердие людей, которые легко могут выгнать их на улицу, когда от их детской прелести не останется и следа».

С дрожью отгоняю от себя эту мысль, ужасаясь внезапно нахлынувшим на меня сомнениям в собственном поэтическом будущем. Во мне сейчас говорит голос отца, но вовсе не я сам.

Роуз уже так близко, что я замечаю у нее в руках пару башмаков и теплое одеяло – и то, и другое невзрачного коричневого цвета, напоминающего цвет наших волос. И то, и другое изрядно поношено и затерто по швам.

– Слышал о той девушке? – спрашивает она.

Чувствую, как резко напряглись мышцы в спине.

– О какой еще девушке?

– Моя одноклассница недавно вернулась из церкви, куда ходила вместе с мамой, и рассказала, что видела удивительное создание – девушку из пепла и черных, как у ворона, перьев! Она шла по снегу и кричала! Все приняли ее за демона! Двое стреляли в нее из пистолетов!

Ноги подкашиваются, но я вытягиваю руки вперед, чтобы не упасть.

– В нее… в нее стреляли? И… попали?

– Нет. Она убежала. Как думаешь, это муза?

– С-с-с чего ты это взяла?

– У меня ведь и у самой бывало так, что мои музы превращались в странных и причудливых демонов и проникали в этот мир. Мэри сказала, что с виду та девушка была опасна! Немного глупа – но при этом страшно опасна!

– Глупа?! – уточняю я.

– Мэри рассказала, что она читала какие-то дурацкие, бездарные стихи.

Болезненно морщусь и закрываю рот обеими руками. Реакция горожан на Линор приводит меня в ужас.

– Что такое? – спрашивает Роуз.

– А Джон Аллан тебе не встречался?

Роуз качает головой:

– Я вышла из дома на секундочку – хотела передать обувь для той девушки, чтобы она не оставляла угольных следов. Боялась, что она окажется твоей музой.

Услышав ее предположение, делано усмехаюсь и почесываю затылок.

– Роуз, я пишу о любви, о героях и великих событиях! Если моей музе и суждено проникнуть в этот мир, то по меньшей мере в обличье Каллиопы с дощечкой и стилусом в руке[6]!

Роуз хмурится:

– Эдгар, мне прекрасно известно, что это такое – когда тебя преследуют зловещие музы. Ведь моя жизнь началась точно так же, как и твоя, не забывай…

– Не преследуют меня никакие зловещие…

– Я тоже пробую писать стихи, как вы с Генри, – продолжает она, – но мне, по-моему, не хватает ума. Порой я думаю: может, мои поэтические музы однажды тоже вынырнули из теней у стен нашего пансиона, и кто-нибудь из моих одноклассниц отравил их от страха или из зависти? Мне они представляются близнецами – не юношами и не девушками, а чем-то средним. А еще мне кажется, что их кто-то убил. Я в этом убеждена.

Эти ее чудаковатые предположения, эти странные теории вводят меня в мрачное настроение, хотя, учитывая, каким безумным выдалось сегодняшнее утро, я склонен им верить.

– Джон Аллан не пустит меня в Шарлоттсвилль, если я продолжу писать, – сообщаю я, понизив голос, и хватаю сестру за руки. – Поэтому прошу тебя, Роуз, никому больше не говори, что это видение может быть со мной связано!

– Хочешь, я отнесу ей обувь? – Она приподнимает в воздух башмаки, и они негромко стукаются каблуками.

Шумно сглатываю, с трудом подавляя отчаяние.

– Я же сказал, нельзя допустить, чтобы Джон Аллан заметил, что я ее ищу!

– Нужно хотя бы удостовериться, что никто ей не навредит!

– Мне бы только уехать в университет, и всё пойдет на лад. Всё образуется. Никто ведь не видел нас с ней вместе. Я в этом уверен…

– Матушка ни за что не одобрила бы твой отказ от поэзии, – замечает Роуз и бросает на меня косой, пронзительный взгляд. – Тебе так не кажется?

– Роуз! – вскрикиваю я и резко отпускаю ее руки. – Какие жестокие, беспощадные слова!

– Матушка слушала свою музу и проделала с ней огромный путь из Англии в Америку. А папа оставил карьеру адвоката, чтобы вслед за матушкой и его собственной музой покорить сцену.

– Не собираюсь я бросать ни свою музу, ни поэзию, – говорю я, прижав руку к груди. – Я просто хочу их защитить. Убедиться, что отец не заметит, чтó выплескивается из глубин моего порочного мозга.

– Надо спешить! – Роуз торопливо устремляется по угольной тропе, не выпуская из рук одеяла и башмаков. – Пока Джон Аллан ее не выследил!

– О боже… – со стоном отзываюсь я, понимая, что сестра права. Следы Линор и впрямь могут вывести отца на мою музу.

И я отправляюсь вслед за Роуз. Голова у меня кружится, я напряженно вслушиваюсь, чтобы не пропустить скрип чужих шагов по снегу.


История ворона

Черные следы пропадают примерно в двенадцати футах от могил и хвойных деревьев кладбища Шокко-Хилл, разбитого на живописном холме неподалеку от города, по соседству с богадельней и еврейским кладбищем. Слева от меня лежит пара угольных туфелек, явно скинутых в большой спешке. Отчетливые следы на снегу показывают дальнейший маршрут Линор и ее блуждания по кладбищенским землям. От одной мысли о том, как, должно быть, холодно бродить босиком по припорошенному снегом льду, стопы у меня промерзают насквозь.

– Думаешь, она спряталась за каким-нибудь камнем? – шумно сглотнув, спрашивает Роуз.

Ответить ей я не в силах. Меня переполняет невыносимая печаль, не давая дышать, а всё потому, что я как никто хорошо знаю это кладбище.

Почти два года назад я стоял посреди этих же самых надгробных плит, плечо к плечу с моим другом, Робом Стэнардом, и смотрел, как с полдюжины мужчин в цилиндрах опускают гроб с телом его матери в глубокую и мрачную могильную бездну. Сырость земли, сверхъестественный холод, которым веяло из ямы, куда опустили эту милую женщину с совершенно ангельскими чертами лица, люди, пришедшие проводить ее в последний путь и облаченные в черные одежды, что придавало им сходство с большими зловещими воронами, болезненный ком у меня в горле – каждое мгновение того невыносимого утра неизменно всплывает в памяти, стоит только приблизиться к этому холму. Джейн Стэнард, или Елена, как я ее окрестил, – никогда не порицала матушку за выбор профессии. Она всегда высоко оценивала мои стихи, называла их не иначе как выдающимися. Она бы ни за что не воспылала ненавистью к моей музе и не назвала бы ее бездарной или глупой.

Сердечный трепет подсказал мне, что Линор и впрямь прячется за надгробием у могилы миссис Стэнард. На этом самом живописном кладбище, в минуты наших с Робом ночных бдений у могилы Елены, мне уже не раз доводилось подпасть под действие колдовских чар моей зловещей музы – тогда она пряталась среди кладбищенских теней и с наслаждением вкушала плоды моей меланхолии.

– Побудь здесь, пока я не уеду в университет, Линор! – взываю я к камням, держась от них на почтительном расстоянии. – Не приближайся ко мне. Не покидай своего укрытия. И не надевай больше угольных туфелек! Моя сестра принесла тебе обувь, которая не оставляет черных следов.

Сперва мы не слышим никакого ответа. Ветерок легонько касается моей шеи, пробегает по краям отложного воротника.

Но вдруг откуда-то из-за надгробных плит раздается утробный рев, напоминающий рык разъяренного Цербера. Розали бросает на меня испуганный взгляд. Лицо у нее побелело, глаза округлились. Дыхание мое стало совсем слабым и судорожным.

– Кидай! – велю я. – Кидай их скорее!

Роуз кидает одеяло и башмаки в снег, и мы бросаемся прочь.

Глава 6

Линор

Линор.

Таким именем меня окрестил мой поэт.

Линор.

Он даровал мне имя, полное света.

Линор.

И отныне оно навеки со мной.

Я чувствую себя почти человеком, почти желанной, почти ценной. Но остальные его слова, словно кислота, болезненно разъедают мне разум.

– Не приближайся ко мне! – кричит он.

Не приближайся!

Не приближайся!

НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!

Припадаю к земле, спрятавшись за моим любимым камнем в этом царстве мертвых, и из горла моего вырывается рык, такой громкий и пронзительный, что сотрясает деревья и семейные могильные участки.

Юные По в страхе, нет, в ужасе бросаются прочь.

– Я родилась не для того, чтобы прятаться, Эдгар! – кричу я вслед своему поэту, схватившись за памятник его обожаемой Джейн Стэнард, увенчанный красивой каменной урной. – Покажи меня всему миру, трус несчастный!

У кладбищенской ограды в снегу что-то темнеет.

Комок какой-то ткани цвета темного ореха.

Внимательно принюхиваюсь. В воздухе не пахнет ни порохом, ни какой другой угрозой. А значит, за хвойными деревьями меня не поджидают меткие стрелки.

Целую на удачу могильную плиту и вдыхаю приятный розовый аромат, исходящий от души «Елены», столь милой сердцу Эдди. Надеюсь, она будет защитой не только ему, но и мне. Боль от этой страшной потери пылает в моем маленьком угольном сердечке уже давно.

Мои человечьи ноги побаливают и едва слушаются, и всё же я, хоть и не без труда, огибаю памятник и прямо в чулках, насквозь промокших от снега и напоминающих своим цветом бордовые обои в комнате у моего поэта, крадусь к «подарку», оставленному юными По.

Они оставили мне хлопковое одеяло и пару башмаков с ярко-красными чулками, спрятанными внутри. Судорожно прощупываю эти неожиданные подарки в поисках стихотворения или рисунка – любого лакомства, способного утолить мучительный голод, обжигающий мое нутро, – но пальцы нащупывают лишь кожу, шерсть и хлопок. От ботинок разит пóтом. На пятках обоих чулок зияют дыры. И всё же я опускаюсь в снег и натягиваю чулки на ноги, наслаждаясь прикосновением теплой ткани к заледеневшим лодыжкам и стопам. Закутываюсь в одеяло и смотрю на туманное облако, плывущее ко мне со стороны реки.

С губ срываются строки из шекспировского «Макбета»:

Кровь застыла, пальцы – лед,

Что-то страшное грядет[7].

Медленно выдыхаю, готовясь к очередному порыву ледяного, пронизывающего ветра.

И вдруг слышу треск ветки.

Вскакиваю на ноги. Одеяло падает с плеч. Замечаю в тумане незнакомца в темно-зеленом плаще и коричневой шляпе. Он стоит всего в нескольких ярдах от меня и внимательно за мной наблюдает. Глаз его не видно – они сокрыты в тени от шляпных полей, но он стоит неподвижно и явно не отрывает от меня взгляда. Губы у него напряженно сжаты, плечи приподняты. От него не исходит никакой ненависти, и всё же присутствие его таинственной фигуры во мраке заставляет сердце содрогнуться.

Незнакомца накрывает облако тумана, и сквозь эту подрагивающую пелену он вдруг становится похож на духа, пришедшего предупредить меня о грядущих бедствиях. По спине у меня пробегают сладостные мурашки, а легкий испуг, исходящий от джентльмена, привлекает мое внимание.

– Покажитесь, сэр! – приказываю я.

Он делает несколько шагов мне навстречу, покидая завесу тумана, и я замечаю, что он прихрамывает. Эта походка кажется мне смутно знакомой, как и лицо – ястребиные глаза, кривой нос, огромный подбородок, непропорционально вытянутая голова. Он снимает шляпу, обнажив рыжие кудри, уже тронутые сединой.

Джон Аллан.

– Я нашел тебя по следам, – сообщает он с тем же глубоким шотландским акцентом, какой я уже слышала, когда он кричал на моего поэта, и его голос пробуждает во мне бурю гнева и печали.

Спотыкаюсь о корягу и торопливо прячусь за каменным столбом, который выше меня на целый фут.

Джон Аллан, поскрипывая подошвами своих ботинок, подходит ближе.

– Кассандра? – зовет он, и голос у него подрагивает от переполнивших его чувств.

Изумленно смотрю на него из-за камня.

Он делает ко мне еще один шаг, с трудом перебираясь через высокие, обледенелые сугробы.

– Ты меня помнишь?

«Он что, с кем-то меня путает? – гадаю я. – И вовсе не хочет меня убивать?»

Прижав шляпу к груди, он останавливается прямо напротив меня, склоняет голову и оценивающе разглядывает мое лицо, а я молю небеса о том, чтобы оно и впрямь было похоже на Кассандрино.

– Я слышал, что в городе появилась странная девушка, – сообщает он дрожащим, хрипловатым голосом. – Поговаривают, что она явилась прямиком из глубин Ада. И я подумал… быть может, это ты? Быть может, твое обличье изменилось после того, что я с тобой сделал годы тому назад. Ты… – Он опускает шляпу на правое бедро, а ладонью опирается на другую, здоровую ногу. – Ты меня помнишь, Кассандра?

– Джок? – окликаю я, понимая, что сейчас разумнее всего будет ему подыграть. Это прозвище я слышала в «Молдавии» – так Джона Аллана называют друзья и супруга.

– О! Да ты и впрямь всё помнишь! – Он расплывается в улыбке и склоняется ко мне. – Я много тебя искал, хоть и понимал, что не стоит. Прими мои искренние извинения, Кассандра. – Он низко кланяется мне, зажмурившись, и горестно хлюпает носом – кажется, он вот-вот рухнет на колени и зарыдает. – Не думай, я прекрасно помню, как ты кричала, когда я затолкал тебя в камин…

Испуганно отскакиваю в сторону.

– Прости меня, – просит он, делая еще один шаг ко мне. – Я был так молод. Мне нужно было сосредоточиться на работе. А ты меня отвлекала. Ты была химерой. Опасной грезой.

– Извинения мне ни к чему, Джок. Меня питает искусство, а не вина! – Вообразив, как его сильные руки заталкивают музу в пламя камина, в ужасе запрыгиваю на саркофаг и кричу: – Дай мне поэзии, Джон Аллан! Скорее, а не то я так тебя испугаю, что твое жестокое сердце вмиг остановится!

Он утирает глаза рукавом и с явным трудом выжимает из себя две строки сонета:

Когда твой лик осадят сорок зим,

Изрыв красу твоей роскошной нивы[8]

– Это второй сонет Шекспира, наглый плагиатор! Мне нужны стихи твоего собственного сочинения, и поскорее! – Поглаживаю рукой живот, и ногти глубоко вонзаются в ткань. – Умираю от голода!

Он нервно подергивает свой воротник и скрипучим голосом предпринимает новую попытку:

Ты постигаешь тайну духа

И от гордыни путь к стыду.

Тоскующее сердце глухо

К наследству славы и суду…

Лицо мое проясняется. Я подскакиваю на камне и недобро смотрю на этого словесного воришку.

– Это же По, – замечаю я.

– Как ты сказала? – изумленно уточняет он.

– По. – Эта фамилия срывается с моих округлившихся губ облачком пара. Джон Аллан хмурится и отступает назад. – Эдгар Аллан По, – уточняю я.

Он напряженно сжимает губы.

– Откуда тебе известно об Эдгаре и его стихах?

– Я наблюдала за тобой тайком, Джок, – сообщаю я, обвиняюще вскинув подбородок. – Ты человек завистливый. И недобрый. Ты задумал убить еще одну музу – его музу, – но ты горько пожалеешь об этом, ибо я положу все свои силы на то, чтобы ты остался в истории как человек, который мучил и изводил несчастного юного гения!

Он опускает голову, задумчиво теребя свою шляпу.

– Я не стану извиняться за то воспитание, которое предпочел дать Эдгару.

– Пригласи меня к себе на обед. Представь меня домашним. Докажи, что ты не враг искусству.

– Не могу, – поморщившись, отвечает он.

– Но почему?

– Ты напугаешь мою супругу. Она не вполне здорова. Она… – Он отводит голову назад и внимательно разглядывает меня – от корней черных как ночь волос до носков башмаков, одолженных мне сестрой Эдгара. – Ты раньше не была такой взбалмошной, Кассандра. Такой жуткой и беспокойной.

Мои ладони сжимаются в кулаки.

– А чего еще ты ждешь от музы, которую сам же и затолкал в огонь?!

– Я ведь уже извинился, – напоминает он и надевает шляпу. – Я угощу тебя стихотворением, но позже, и только если ты вдохновишь меня, а не его. Даже смотреть не смей в сторону этого мерзкого мальчишки. Последние два года он только и делает, что путается у меня под ногами. Жду не дождусь, когда уже избавлюсь от него.

– Принеси мне на десерт одно из его стихотворений, – прошу я, и рот наполняется слюной, и такой обильной, что она струйкой стекает по подбородку.

Джон Аллан вновь хмурится.

– Не настолько ты мне и нужна, чтобы разрешить ему снова писать. Да и вообще, забудь о стихах. Ты мне больше ни к чему.

– Если бы это и впрямь было так, если бы ты не жаждал поэтического вдохновения, как самого воздуха, ты бы не стал рассыпаться передо мной в любезностях и хныкать, Джок, – напоминаю я и наклоняюсь к нему, понизив голос чуть ли не до баса.

Джон Аллан звучно сглатывает, а в глазах у него вспыхивает ужас. Он разворачивается на каблуках и со всех ног кидается в туман. Что ж, одно радует: он оставил меня в живых.

Глава 7

Эдгар

Приглаживаю свои волосы и сбрызгиваю их водой из чаши из слоновой кости, чтобы расчесать гребнем непослушные кудри. Я весь дрожу от нестерпимого желания поскорее увидеться с Эльмирой – вырваться наконец из мира теней навстречу жизни и свету!

Отражение в зеркале выдает мое беспокойство. Серые глаза, которые женщины называют «прекрасными» и «волнующими», сегодня пугающе мутны и огромны. Такие глаза бывают у людей, ставших невольными свидетелями убийства.

– Нужно поскорее покинуть Ричмонд, – шепчу я себе, зачерпываю воду и пью ее, чтобы промочить пересохшее горло.

Достаю подарок, который я приготовил для Эльмиры, – дамскую сумочку, которую продавец услужливо завернул в коричневую бумагу и перевязал голубой атласной лентой. Поспешно попрощавшись с мамой, пересекаю улицу и направляюсь к дому Ройстеров – еще одному гигантскому кирпичному замку, занимающему едва ли не целый квартал. На меня смотрят по меньшей мере с десяток окон с черными и блестящими, словно гранит, ставнями. Пока я поднимаюсь по лестнице к входным дверям красного дерева, на меня падает тень от безупречно одинаковых ионийских колонн.

Набираю полные легкие воздуха и стучу в железный дверной молоток.

Один из слуг Ройстеров, юноша по имени Артур, мой ровесник, впускает меня в дом, забирает у меня шляпу и провожает меня в гостиную, к Эльмире и ее матушке. Алые стены гостиной смыкаются вокруг меня, будто камеры сердца. Масляные лампы, украшенные хрустальными «сосульками», мерцают на фоне кроваво-красных обоев, и кажется, будто комната пульсирует. В камине ревет огонь. На лбу у меня выступает пот. Взгляд мой невольно скользит к окну: я боюсь, как бы не вернулась Линор, но усилием воли заставляю себя думать лишь о любви и добродетели.

– Добрый день, Эдгар! – приветствует меня Эльмира своим густым, глубоким голосом, невольно усмиряя мою тревогу.

Я присаживаюсь рядом с ней на диванчик, пряча подарок на коленях.

– Здравствуйте, Эльмира… и вы, миссис Ройстер.

Мать Эльмиры, невероятно похожая на свою дочь – разве что постарше, да и кожа у нее заметно бледнее, а волосы – светлее, – вяло приветствует меня со своего кресла с высокой спинкой, стоящего прямо напротив нас. На коленях у нее, под клетчатым пледом, дремлет маленький терьер – любимец семьи. Мои башмаки и туфельки миссис Ройстер разделяет алый, похожий на язык, коврик, и я замечаю, как она осторожно прячет ноги под кресло, по всей видимости, желая быть от меня подальше.

Этот холодный прием никоим образом не связан с появлением в городе Линор. Нередко в гостях у приятелей и милых моему сердцу людей я думаю, не исходит ли от меня зловоние бедности, свойственное людям моего происхождения, несмотря на дорогое шерстяное пальто, шелковый жилет, украшенный вышивкой, и безупречную ровность моей осанки. Отец оплатил мне учебу в лучших школах для юных джентльменов Ричмонда и Лондона. Я говорю на французском и латыни. Когда мне было пятнадцать, я смог проплыть целых шесть миль по реке Джеймс – притом против течения! – чем привел горожан в восхищение, а еще я живу в самом настоящем поместье, черт бы его побрал, и всё же ни одно мое слово, ни одно мое дело вовек не сможет избавить меня от бедняцкого зловония, которое улавливают все, кто оказывается рядом.

– Так вот… – Я прочищаю горло и протягиваю Эльмире сверток. – Как я уже упоминал, у меня для вас подарок.

– Какой вы внимательный и милый, Эдди! – Эльмира с улыбкой подносит сверток к уху и легонько им трясет. – Хм, внутри ничего не гремит, значит, это не коробка конфет, но для платья подарок слишком тяжелый…

– Скоро съедется наша родня, Эльмира, – напоминает миссис Ройстер. – Будь так любезна, открой сверток без этих твоих спектаклей. – Она поглаживает собаку по голове, но с таким нажимом, что ушки несчастного зверька то и дело прижимаются к затылку, а глаза так и лезут на лоб.

Эльмира кладет сверток к себе на колени и развязывает ленточку. Лицо ее так и светится от предвкушения.

Грудь у меня сжимается от приступа паники и отвращения к себе. Здесь меня, как и дома, окружают статуи, гобелены, дорогие ткани и мебель, привезенная из богатых дворцов и шале и собранная чуть ли не со всего мира – все те роскошества, которыми я никогда не смогу порадовать собственную супругу.

Эльмира кладет ленточку на диван и разворачивает коричневую бумагу. Она даже не замечает, как я напряженно задержал дыхание.

Мне безумно хочется жениться на этой девушке – но отец прав, я ведь и впрямь погрязну в долгах, если продолжу жить жизнью поэта. Я утащу ее в пучину мерзейшей нужды. Я – совсем как мой родной отец, бедный актер Дэвид По, вынужденный заглушать выпивкой боль и тоску, наблюдая за тем, как жизнь его катится в тартарары. Я отдам возлюбленную в цепкие лапы погибели, всю свою душу подарю музе, сам потону в вине и виски, а потом умру.

– Какая прелесть! – восклицает Эльмира, доставая из обертки перламутровую дамскую сумочку. – Эдди! Какая красота! А это что? – Она склоняется ниже, чтобы лучше рассмотреть надпись, выгравированную на серебряной табличке, пришитой к сумочке. – Тут наши инициалы! Или нет, погодите…

Щеки мои тут же заливает краска. Я болезненно морщусь. Увы, гравировщик допустил ошибку, и Эльмира, кажется, ее заметила.

– А почему тут выгравированы буквы «С.П.Р.», а не «С.Э.Р.»? – вскинув голову, спрашивает она.

Нервно складываю руки на коленях, борясь с желанием сжаться в комочек и спрятаться за бархатными диванными подушками.

– Гравировщик ошибся.

– Уж не намеревались ли вы подарить сумочку другой девушке? – с подозрением спрашивает миссис Ройстер.

– Нет! Разумеется, нет! Это ошибка мастера. В разговоре с ним я особо подчеркнул, что наши инициалы – это «С.Э.Р.» и «Э.А.П.». Эльмира, примите мои извинения. Мне вернуть сумочку гравировщику?

(О том, что отец наотрез отказался оплачивать переделку таблички, я не упоминаю.)

– Нет, она всё равно прекрасна! – восклицает мой очаровательный ангел. – Сделаю вид, что там буква «Э», ничего страшного.

Миссис Ройстер опускает терьера на пол.

– Повторяю, скоро на воскресный обед соберутся наши родственники. Пора прощаться с Эдгаром.

Эльмира протягивает мне руку, но под взглядом ее матери я не смею коснуться ее пальцев.

– Обещаю прилежно учиться в Университете Виргинии и вернуться состоявшимся человеком, – говорю я, чтобы напомнить им обеим, что я всерьез намереваюсь жениться на Эльмире. Чтобы и себе самому об этом напомнить. Но даже мне эти слова кажутся заученными и полными притворства.

Миссис Ройстер поднимается на ноги, отбрасывает плед и повторяет:

– Родственники скоро прибудут.

– Я провожу Эдгара до дверей, – отвечает Эльмира.

– Тебе еще нужно переодеться.

– Я быстро, мамочка.

Пока миссис Ройстер не успела ничего возразить, Эльмира уводит меня в просторный холл. Наши каблуки в унисон постукивают по половицам, а тыльные стороны ладоней соприкасаются, но мы не осмеливаемся взяться за руки.

– Я много думала о том, что вы мне сказали в церкви, – признается она шепотом, когда мы подходим к двери.

Сердце подскакивает у меня в груди.

– Правда?

Приподняв тоненькие брови, она украдкой косится на гостиную, откуда мы только что вышли, а потом торопливо выталкивает меня на веранду и закрывает за нами дверь.

– Эдди! Вы ведь встретитесь со мной в саду до отбытия в Шарлоттсвилль?

– Само собой! Тогда-то вы и дадите мне свой ответ?

Она скользит рукой по отвороту моего пальто и склоняется к моим губам. Дыхание у нее головокружительно сладкое и теплое.

– Если я соглашусь стать вашей женой, обещайте держать нашу помолвку в тайне.

На мгновенье я теряю дар речи – ее близость так меня завораживает, что я и дышу с трудом, но всё же выдавливаю из себя вопрос:

– Так, значит… Вы принимаете мое предложение?

Она с улыбкой кивает мне.

Обхватываю руками ее лицо и целую ее в губы – нежные, словно розовые лепестки, – и ноги у меня подкашиваются. Она тепло и судорожно дышит, и я тоже слегка отстраняюсь, чтобы восстановить дыхание. Эльмира обнимает меня за плечи, прижимает к груди. Я утыкаюсь носом ей в шею, вдыхая ее чарующий, «сиреневый» аромат, и осмеливаюсь прикоснуться кончиком языка к ее обнаженной коже.

И вдруг дверь на веранду распахивается.

Мы тотчас отскакиваем друг от друга.

Миссис Ройстер хмурится, и лоб ее становится похож на причудливый ландшафт из расщелин и горных цепей.

Она протягивает мне мою шляпу.

– Ступайте домой, Эдгар.

– Хорошо, мэм. Доброго вам дня, дамы, – говорю я с безупречным виргинским акцентом и торопливо спускаюсь со ступенек.


История ворона

Когда я уже приближаюсь к «Молдавии», порыв ледяного ветра срывает у меня с головы шляпу. Я наклоняюсь, чтобы ее поднять, и в нос мне ударяет резкий запах, принесенный этим самым ветром.

Узнаваемый запах сырой земли.

Запах разрытой могилы с кладбища Шокко-Хилл.

Мое сердце, не успевшее еще успокоиться после встречи с Эльмирой, оглушительно колотится в груди.

Распрямляюсь со шляпой в руках. На фоне свинцовых облаков «Молдавия» превращается в бледную и хрупкую тень своего былого величия. Красные кирпичи становятся серыми. Прослойки цемента, удерживающие кирпичи вместе, зеленеют и покрываются мхом и слизью. Белая краска, которой выкрашены колонны двухэтажной галереи, буреет словно печеные яблоки, и я отчетливо слышу скрип и треск древесины – это колонны отчаянно пытаются выдержать вес просевших костей огромного дома.

Прижимая шляпу к груди, кидаюсь к входной двери, но позади вдруг раздается голос, вибрирующий, будто струны виолончели. Голос этот кричит: «Покажи меня всему миру

Однако в доме, вопреки ожиданиям, нет моей зловещей музы. Из гостиной доносится благозвучный говор тетушки Нэнси, матушкиной сестры, которая увлеченно ей что-то рассказывает. Плечи мои расслабленно опускаются, волнение, сковавшее своими тисками мое нутро, утихает, ибо присутствие женщин – смертных, живых женщин, которые пекутся обо мне, несмотря на мою мерзкую природу, – это лучший бальзам для моей души.


История ворона

В три часа я присоединяюсь ко всеобщему пиру. В обеденной зале, в свете ярких аргандовых ламп, за столом уже сидят матушка, отец, тетушка Нэнси и наши гости: взрослые дети почившего дяди Уильяма – Уильям-младший и Джеймс – и новая супруга Уильяма-младшего, златовласая Розанна. Обедаем мы ячменным супом, окороком по-виргински, куриным пудингом, горошком по-французски, морковью и пастернаком в сливочном соусе, сладким картофелем в карамели, пирожными из слоеного теста, фруктами, вином и портвейном.

– Слышали о сегодняшнем происшествии? – вдруг спрашивает Уильям.

Я едва не роняю вилку.

Матушка резко бледнеет.

– О происшествии? – спрашивает она.

– А что такое стряслось? – интересуется отец, сосредоточенно отрезая себе кусок окорока.

– Жуткая на вид девчонка, – сообщил Уильям. – Вернее, не девчонка даже, а призрак, или сумасшедшая, или страшный предвестник грядущих бед… Так вот, она носилась по городу и запугивала жителей какими-то омерзительными стишками!

Теперь уже отцовская вилка со звоном падает на тарелку.

– Омерзительными стишками? – уточняет он. – Это почему же омерзительными?

С удивлением поднимаю на него глаза, гадая, почему его так волнует критика стихов, которые декламировала Линор.

– Сам я их не слышал, – уточняет Уильям, промокая губы салфеткой. – Но мне рассказывали, что эта девчонка походила на жуткого призрака, а стихи читала весьма посредственные. Ночной сторож пообещал, что ночью будет дежурить с гончими и товарищем-караульным, вооруженным мушкетом.

– Не забудь запереть двери, Джок, – со смешком подхватил Джеймс, младший брат Уильяма. – Мы все знаем, что среди нас есть один весьма впечатлительный стихотворец! – С этими словами он легонько пинает меня под столом. – Не хватало еще, чтобы он подпал под влияние этой зловещей музы, если только эта самая незадачливая поэтесса и впрямь муза. Слышал, сегодня утром епископ Мур как раз читал проповедь против муз.

– Ну, полно тебе дурачиться, – предупредительно замечает тетушка Нэнси. – Где это слыхано, чтобы музы бегали по городу у всех на виду?

– Вот именно, – подтвердил отец, продолжая сосредоточенно нарезать кусок окорока.

– Кстати, Эдгар, почитай нам что-нибудь из недавнего, – просит Уильям, приподнимая бокал с портвейном.

В ответ я молчу. С моих губ не срывается ни слова.

– Эдгар решил покончить с поэзией, – пояснил отец. – В конце недели он уезжает учиться в Университет Виргинии и отныне не будет тратить время на подобные глупости. Впрочем, я по-прежнему убежден, что ему куда полезнее было бы заняться продажей табака, чем науками. Он бы очень помог мне в бухгалтерии, пока мы закрываем нашу компанию.

– Слышала, вы пишете превосходные стихи, Эдгар, – обращается ко мне Розанна, и на мою растравленную этим домом душу вновь проливается целительный бальзам. Невольно замечаю, что изгиб ее шеи донельзя похож на Эльмирин.

Ей я решаю ответить:

– Благодарю вас, мэм. Спасибо за добрые слова.

Отец вновь переходит к самой скучной и банальной теме за всю историю обеденных разговоров и начинает рассуждать о прекращении сотрудничества с его партнером по фирме «Эллис и Аллан».

Мой взгляд блуждает по ветвям заснеженных деревьев, покачивающихся за окном. А потом взор мой заволакивает туман, а ум устремляется к стихам о смерти и печали, об алых губах и голубых (как у Эльмиры и Розанны) глазах, обладательница которых лежит в гробу. Еще немного – и я вновь призову на помощь ту самую «зловещую музу», но очередной приступ матушкиного кашля выводит меня из поэтического настроения.


История ворона

После обеда мы переходим в гостиную с видом на реку Джеймс, чтобы послушать фортепианную музыку и угоститься новой выпивкой. Я отчетливо слышу, как на горизонт опускается пелена мрака – со мной часто такое бывает по вечерам – возможно, это просто нелепая фантазия, но мой слух в самом деле улавливает это едва заметное движение.

Прежде чем опуститься в свое кресло, отец кладет ладонь мне на плечо, со звучным причмокиванием отнимает трубку от губ и склоняется к моему уху. Дыхание у него зловонное и кисловатое.

– Мне нужно поговорить с тобой, когда уедут все гости, – сообщает он, и его слова, как кажется, впиваются мне в кости, замораживают их, а потом начинают в них копошиться, будто черви.

– Хорошо, сэр, – отвечаю я, потому что матушка сидит совсем рядом и всё слышит.

Мне нестерпимо хочется отхлебнуть вина, которое разносят по комнате, – его аромат наполняет воздух в гостиной соблазнительной сладостью, – но алкоголь, даже в малых количествах, воздействует на меня куда сильнее, чем на других людей. Одна мысль о том, чтобы впасть в ступор на глазах у всей семьи, и особенно перед Розанной, которая всего секунду назад радушно мне улыбнулась, слегка покраснев, кажется мне невыносимой. Отец опять начнет надо мной потешаться. Я рухну на пол или проведу весь вечер у себя в комнате, где буду валяться в кровати с приступами мерзейшей головной боли, не в силах вспомнить, что происходило после того, как я поднес бокал к губам и сделал первый глоток.

Подумать только, ведь я даже напиться как настоящий мужчина – и то не могу! Я вообще не способен на всё, что отличает настоящего мужчину: хорошо зарабатывать, сдерживать слезы, невозмутимо слушать музыку, не отдаваясь порыву чувств, неизменно радовать свою семью…


История ворона

Наши гости, Голты, отбывают уже затемно – все, кроме тетушки Нэнси, которая поселилась у Алланов еще до того, как они забрали меня к себе. Я взбегаю по лестнице и прячусь у себя в спальне, чтобы прогнать из мыслей и Голтов, и Алланов, и музу на кладбище – для этого я зажигаю лампу и поудобнее устраиваюсь на своем диванчике с томиком стихов Горация.

– Эдгар, – зовет меня отец.

Я вздрагиваю от неожиданности и сажусь прямо. Оказывается, я неплотно закрыл дверь, оставив узкую щель – так что отец, пошатываясь, без труда проник ко мне в спальню. Нос у него красный от спиртного. Губы на вид влажные, а белки глаз заметно порозовели.

Откладываю книгу в сторону. Сердце гулко колотится в груди, на шее выступили капли пота, несмотря на то что от окон ощутимо потягивает зимним холодком.

Отец ныряет рукой в свой нагрудный карман и достает смятый листок бумаги.

– Что это? – спрашиваю я.

Он подходит к столу, со звучным стуком опускает на него кулак, будто желая убить паука, а потом с заметным нетерпением разглаживает листок на столешнице.

Встав с диванчика, я замечаю, что это рукопись моего «Тамерлана» с новым четверостишием, которое он мне запретил добавлять. Посреди всей этой суеты с Линор я совсем позабыл о злосчастных строчках.

Боже мой!

Отец потирает затылок и шумно выдыхает через нос.

– Я запретил тебе добавлять в рукопись эти строки, Эдгар. Почему ты меня ослушался?

– Я… – Я прочищаю горло, надеясь, что это поможет мне сделать голос более низким и громким. – Просто не мог их не записать. Они словно требовали этого. Таково действие поэзии, папа. Я не в силах подавить вдохновение.

Он морщится, будто только что попробовал кусочек ветчины, которую до этого кто-то пожевал и выплюнул, и приглаживает волосы.

– Боже мой, Эдгар. Твой отъезд в университет зависел исключительно от твоего послушания, и вот, ты уничтожил эту возможность, погубил свое будущее всего несколькими строчками! Теперь я ни за что – ни за что, черт побери! – не отправлю тебя в Шарлоттсвилль.

Вскидываю голову и заглядываю ему в глаза. А потом, не оставив себе и времени на сомнения, выпаливаю на одном дыхании:

– Мне известно, что вы встречаетесь с одной женщиной, живущей на другом конце города.

Отец резко бледнеет. Снова нервно проводит рукой по волосам, но теперь у него заметно дрожат пальцы. Он весь как-то съеживается и становится дюймов на пять ниже ростом.

– Решительно не понимаю… о ком ты.

– Об Элизабет Уиллс. Той миловидной вдове, к которой вы нередко заглядываете. Также мне известно, что вы отцовски опекаете и финансово поддерживаете сразу нескольких незаконнорожденных детей в Рич…

Не успеваю я договорить, как он накидывается на меня и хватает за горло.

– С тех пор, как тебе минуло пятнадцать, – цедит он сквозь зубы, обдавая меня винным и табачным запахом, – ты для нашей семьи не более чем безрадостное, сварливое бремя, из-за которого и без того слабое здоровье моей супруги пошатнулось! Да я и сам не ровен час как из-за тебя заболею!

Я впиваюсь ногтями в костяшки его пальцев в надежде вывернуться из его хватки, но руки у него большие и сильные, мне с ним не справиться.

– В конце недели уедешь в этот свой университет, – говорит он, брызжа мне в лицо слюной. – Но вовсе не потому, что меня заботит твое образование – ни черта подобного. Я просто хочу, чтобы ноги твоей в моем доме больше не было. Забудь о поэзии, о живописи и о прочей ереси. Учись усердно, аки проклятый монах. Стань полезным, трудолюбивым членом общества, а не бесприютным голодранцем. Но знай: после окончания университета я не дам тебе ни гроша, и мне плевать, если ты к тому времени совсем разоришься. Ты ни цента от меня не получишь. Ясно тебе?

Он сжимает мне горло так сильно, что я и слова вымолвить не могу – только молча киваю, судорожно хватая ртом воздух и силясь вырваться из его рук.

Он отпускает меня, но прежде чем уйти, еще глубже всаживает мне в сердце нож, сказав на прощание:

– Как же ты меня разочаровал, Эдгар. Совершенно разочаровал.

Он уходит из спальни, хлопнув дверью так громко, что вздрагивает огонек в масляной лампе. Я потираю горло и с трудом сглатываю. От боли на глаза наворачиваются слезы.

Отец шумно спускается по лестнице и что-то кричит маме и прислуге. Скомканный лист из «Тамерлана» лежит у меня на столе, но меня это нисколько не заботит. Голова идет кругом. Отец кричит на всех, кто попадается ему под руку, – и всё из-за меня, хотя именно он начал нашу с ним войну, когда впервые забрался в постель к другой женщине, впервые назвал меня неблагодарной тварью, когда не обратил ровным счетом никакого внимания на волну невыносимого горя, захлестнувшую меня после смерти Джейн Стэнард.

Слышно, как плачет матушка. Как тетушка Нэнси решительно поднимается по лестнице. Я распахиваю дверь на второй этаж галереи и скрываюсь в ночи.

Глава 8

Линор

Мой поэт бежит по улицам Ричмонда, залитым светом фонарей.

Несется по снегу в полумраке с неистово колотящимся сердцем.

Со своего обледеневшего саркофага, окруженного духами, что таятся за могильными камнями, испугавшись моего появления и не решаясь мне показаться, я отчетливо слышу, как Эдгар По спешит по городу, сияющему у подножия холма.

А он вслушивается в новые строки «Тамерлана», вспыхивающие у него в голове в ритм его же шагов:

Триумф в отрепьях ореола

Над бриллиантами престола,

Награда ада! Боль и прах…

Не ад в меня вселяет страх.

Я соскакиваю с саркофага, торопливо выпутываюсь из одеяла и со всех ног, с проворностью львицы, бегу в сторону Ричмонда.

Глава 9

Эдгар

Впереди виднеется дом Эбенезера – моего доброго товарища, который каждое лето сплавлялся на лодке по местным водопадам со мной и другими ричмондскими сорванцами, катал меня по реке Джеймс на своем паруснике, выступал предводителем наших экспедиций на дикие озерные островки.

Пулей проношусь по лужайке перед его домом, запрыгиваю на дерево и забираюсь по стволу на побелевшую от снега черепичную крышу. Рама на окне у него скользящая, поэтому я без труда ее поднимаю и запрыгиваю к нему в комнату.

Эбенезер так и подскакивает на кровати – он еще не успел уютно устроиться под одеялом – и даже в ночную рубашку еще не переоделся. Приятель лежит с книгой прямо на хлопковом покрывале.

– Ого! – восклицает он, звучно захлопывая книгу. – Я так и знал, что сегодня ты меня навестишь.

– А с чего ты так решил? – в замешательстве спрашиваю я, закрывая за собой окно.

– Помнишь проповедь епископа Мура?

Слегка наклоняюсь вперед, чтобы отдышаться и отряхнуть снег с брюк. Вопрос приятеля остается без ответа.

Эб спускает на пол длинные ноги и усаживается на краешек кровати. Его рыжеватые волосы, примятые подушкой, теперь торчат во все стороны, как шерсть у непричесанной болонки.

– После того как епископ повелел не слушать муз, у тебя сделался такой вид, будто тебя вот-вот стошнит всем, что ты ел на завтрак, – замечает он. – А что он наговорил про театр, где играли твои родители! Это просто немыслимо! Сегодня он и впрямь вел себя как гнусный мерзавец! – Эб морщится от собственных слов и косится на дверь. – Только матушке не рассказывай, что я такими словами ругаюсь, – хихикнув, просит он. – Да и Господу знать о том незачем… Помилуй мя, Боже.

– Я из-за отца пришел, а не из-за епископа, – сообщаю я, потирая шею, которая всё еще побаливает после недавней стычки.

– Да ладно? – Эб кладет книгу на прикроватный столик, рядом с лампой. – И что же на этот раз учудил Король Иоанн Молдавский?

Вместо ответа я кидаюсь к платяному шкафу Эба, где всегда хранится обширный запас ворованной выпивки.

– Бог ты мой, всё настолько скверно? – спрашивает он.

Я ожесточенно копаюсь в его панталонах и ночных рубашках.

– Мне бы только дожить до выходных… – Пальцы нащупывают гладкое, фигурное стекло. С победной улыбкой достаю за горлышко из вороха одежды красивую черную бутылку хереса. – Если только получится уехать в университет, Эб, я наконец обрету свободу! Осталось всего ничего!

Оконное стекло у меня за спиной вдруг начинает дрожать и позвякивать.

Резко оборачиваюсь, не выпуская из рук бутылки, и изумленно смотрю на неистовую пляску ветвей в темноте. Стекло звенит всё громче, кажется, оно вот-вот разлетится вдребезги, и комнату Эба накрывает трескучей волной электричества, от которого волосы у меня на затылке встают дыбом. На нас надвигается какая-то жуткая сила.

Эб подпрыгивает от неожиданности.

– Это еще что за чертовщина?

– Надо поплотнее закрыть окна.

– Что?

– Надо поплотнее закрыть окна! – Я кидаю ему бутылку, подскакиваю к раме и изо всех сил прижимаю ее к подоконнику. Правым ухом я по-прежнему слышу громкое дребезжание оконного стекла, а потом – вот черт! – отчетливо ощущаю, как пара чьих-то сильных рук пытается поднять раму с другой стороны.

– Она хочет открыть окно!

– Кто – она?

Изо всех сил стараюсь удержать раму в опущенном положении и закрываю глаза, чтобы ненароком снова ее не увидеть – я этого попросту не выдержу. Я знаю, что это она. Недаром в комнате Эбенезера вдруг сделалось так темно и холодно, а меня самого накрыл леденящий ужас, словно меня заперли в гробу и похоронили заживо. Мне не хватает воздуха!

– Черт возьми, Эдгар, что происходит? – спрашивает Эб.

– В Ричмонде я не останусь! Ни за что! Что бы ни случилось! – задыхаясь, кричу я. – Прочь, Линор! Уходи! Отец увидит тебя! И упечет меня в бухгалтерию «Эллиса и Аллана»!

Но крики тщетны, а сил не хватает.

Окно распахивается, и комната тут же наполняется запахом дыма.

Глава 10

Линор

Мой поэт не хочет пускать меня в комнату!

НЕ ХОЧЕТ пускать МЕНЯ в комнату!

Но я всё равно распахиваю окно – причем с такой силой, что он отлетает назад и падает на пол обклеенной желтыми обоями комнаты, которую я вижу впервые.

А я влетаю внутрь и опускаюсь на ноги.

Эдгар неуклюже, словно краб, отползает от меня, а хозяин спальни – прыщавый трусишка с выпученными карими глазами – испуганно смотрит на меня, прижимая к груди черную бутылку.

– К-к-то это, Эдгар? – спрашивает парень, подскочив на кровати. В бутылке плещется темная жидкость. – К-к-то это?

– Я же просил тебя спрятаться, Линор, – напоминает Эдди, поднимаясь на ноги. – Я же просил…

– Ты сам меня призвал, Эдди, – сообщаю я, ткнув себя пальцем в грудь, и решительно направляюсь к нему. – Я здесь из-за тебя.

– Н-н-нет! – Он врезается спиной в распахнутый шкаф. – Зачем мне тебя призывать, если отец угрожает…

– Довольно! – Я хватаю его за шейный платок и с силой тяну на себя. Голова его резко откидывается назад. – Хватит жаловаться на то, как ты сильно боишься, что отец меня увидит. Хватит гнать меня из-за него. Ведь по его милости ты меня и призвал. По правде сказать, он уже меня видел. И ты сам захотел, чтобы это случилось, потому что прекрасно знаешь, сколько во мне силы.

Эдди бледнеет, словно лист бумаги.

– Он тебя видел?

– Он считает меня своей музой. И обещал угостить меня поэзией, но обманул, и теперь я просто умираю с голоду!

– Эдгар, это и впрямь твоя муза? – изумленно спрашивает юноша, сидящий на кровати. Голос у него стал неестественно высоким – еще чуть-чуть, и сорвется на визг. – Стало быть… твою музу можно увидеть? Вот как она выглядит?!

Эдди поджимает губы и поеживается, но не отвечает своему приятелю.

– Ты что же это, стыдишься меня?! – спрашиваю я, и глаза вдруг начинает щипать, словно кто-то колет их тоненькими иголочками.

Поэт опускает длинные ресницы. Дышит он судорожно, вся его фигура мгновенно никнет.

– Скажи честно! – требую я, сильнее затягивая узел на его шелковом платке.

Он судорожно вздыхает, кивает и тихо говорит:

– Да.

К горлу подкатывает ком. Оно болезненно сжимается.

Я отпускаю этого вероломного мерзавца.

– Если б я только могла сама себя прокормить! Если бы я могла сама сочинять стихи…

И вдруг я замечаю в противоположном углу комнаты, на столе, под картой мира, крапчатое перо, которое так и манит к себе.

Если б я могла сама сочинять стихи… и музыку… и питаться сладостью собственного творчества… я так бы и поступила. В этом нет никаких сомнений.

Решительно подхожу к столу и смотрю на перо. Мне не терпится ощутить его щекотное прикосновение к коже, погрузить его кончик в пахучие глубины чернильницы и записать на бумаге свои собственные слова.

«Что будет, если его коснуться? – думаю я, а перо гудит и шипит, кажется, из него вот-вот посыплются искры. – Обожжет ли оно меня? Умру ли я из-за того, что ступила на запретную территорию?»

Пламя сальной свечи с шипением тянется ко мне, и на мгновение даже кажется, что в этом огне обитает муза-соперница, завидующая выпавшему мне шансу взять в руки перо и оставить свой след на бумаге. Я задуваю свечу и хватаю перо.

И тут оно вспыхивает!

О боже!

Я с криком выпускаю перо из пальцев, и оно падает на пол. Ожог на ладони горит, а на нежной коже появляется пунцовая полоса и крупные волдыри. Я вскрикиваю от боли и падаю на колени, оплакивая свою горькую судьбу – ведь я навеки привязана к поэту, который меня отверг!

Застонав от ярости, швыряю на пол стул, стоящий у стола.

– Что происходит? – спрашивает какая-то женщина с нижнего этажа. – Эбенезер, что ты там затеял?

– Уведи ее отсюда, Эдгар! Сейчас же! – требует юноша – тот самый Эбенезер, судя по всему, – а потом проворно спрыгивает с кровати и кидается к двери своей спальни. – У меня Эдгар в гостях, мам! Мы читаем вслух «Юлия Цезаря».

– Прекращайте шуметь, я через пять минут спать ложусь, – отзывается женщина.

– Хорошо! – кричит ей вслед Эбенезер и закрывает дверь.

Издав громкий вопль, я хватаю с полки, висящей над столом, книгу в кожаном переплете и проворно швыряю ее в моего поэта, неподвижно застывшего у шкафа.

– Я не буду сидеть без дела! – кричу я и хватаю с полки вторую книгу. – Я не позволю себя спрятать, будто что-то постыдное, не позволю наплевать на себя!

Левым плечом Эдгар ловко отбивает обе книги.

– Дай бутылку! – просит он Эбенезера.

– Ты что, хочешь ее по голове стукнуть?

– Откупорь ее и дай мне, Эб! Скорее!

Срываю со стены карту, бросаю себе под ноги и остервенело топчу изображение стран и океанов. За спиной у меня что-то щелкает, но я не обращаю на это внимания, торопливо беру с полки томик «Робинзона Крузо», прицеливаюсь прямо Эдгару в голову и швыряю книгу.

Он перехватывает томик одной рукой, а другой принимает у приятеля бутылку, а потом запрокидывает голову – так сильно, что волна кудрей со лба падает на затылок, – и отпивает большой глоток.

О нет!

Только не это!

Я тут же чую неладное.

Горло мне обжигает мощный поток пламени, зрение мутится, и мне кажется, что я тону в какой-то дурманящей жидкости. Голова тяжелеет, туман застилает сознание, и я невольно покачиваюсь, размахивая руками, как маятниками.

Эдди возвращает бутылку своему приятелю, который немедленно делает из нее приличный глоток, а потом с моим поэтом происходит диковинная вещь: глаза его вдруг затуманиваются, невозмутимо глядят прямо перед собой. Теперь это и не глаза даже, а две пустые серые бездны. Видели бы вы его взгляд! От него у меня самой тут же мутится зрение, а глаза начинают устало зудеть. Грудь у Эдди тяжело поднимается и опускается, руки вытягиваются вдоль тела, а порозовевшие губы приоткрываются. А в следующий миг глаза у него закатываются – как и мои!

И он падает на пол без чувств.

Я падаю следом.

Глава 11

Эдгар

Следующим неожиданно холодным утром я просыпаюсь с неприятным соленым привкусом во рту.

Глаза болят. Боюсь, что стоит только их открыть – и они закровоточат.

Я проснулся и обнаружил, что лежу на полу в комнате Эбенезера, насквозь пропахшей дешевым хересом. Солнце нещадно светит мне в лицо, превращая веки в пламенеющие алые занавеси, и мой страх, что из глаз вот-вот брызнет кровь, только усиливается.

Меня бьет дрожь. Я перекатываюсь на левый бок и зябко потираю ноги одну о другую, словно две тщедушные палочки в надежде высечь искру. Кажется, будто пол, на котором я лежу, вовсе не из дерева, а изо льда.

А потом внезапно раздается звонкое «щелк-щелк-щелк» – это кремень ударяется о металл, и во мне пробуждается надежда, что кто-то – наверное, Эб или его матушка – склонился над трутницей, чтобы разжечь камин. Следующие пару минут неизвестный благодетель с усилием раздувает трут, чтобы получить огонек, который, в свою очередь, подпалит спичку, – во всяком случае, я очень на это надеюсь. Прижимаю подбородок к груди, сворачиваюсь в клубочек и с облегчением выдыхаю, когда слышу, как шипит сера на конце спички.

– Ну и представление вы вчера закатили, господа, – говорит матушка Эба, накачивая в камин воздух при помощи пары мехов[9]. – По вашим крикам и топоту можно было и догадаться, что вы устроили попойку.

Эбенезер отвечает ей горловым стоном. Я приоткрываю правый глаз и вижу, что мой добрый друг лежит на кровати лицом вниз. Рубашка выбилась из брюк, волосы встали дыбом. На ногах один носок.

По полу у его кровати, между дверью в спальню и башмаками, бежит тонкая струйка какой-то жидкости. Очень надеюсь, что это растаявший снег или пролитая из стакана вода, а не моча.

– Эдгар, – зовет меня миссис Бёрлинг, – а твои родители знают, что ты у нас?

– Мои родители мертвы, – выпаливаю я в ответ.

Она надолго замолкает. Я вновь прикрываю глаза, боль в которых никак не унимается. Со стороны камина слышится, как миссис Бёрлинг переворачивает кочергой дрова. К горлу подкатывает тошнота, но поблизости нет ни ведра, ни таза, поэтому я прижимаю колени к груди и замираю.

Вскоре я начинаю чувствовать на своем лице нежное тепло огня – будто пальцы касаются моей щеки и ласкают мое ухо. Миссис Бёрлинг подходит ко мне в своих мягких домашних туфлях. Полы ее длинного платья шелестят при ходьбе, и от них веет легким ветерком.

Она склоняется ко мне и гладит меня по волосам.

– Золото мое, ты себя неважно чувствуешь, да?

Коротко киваю – впрочем, не без труда.

– Дома опять неприятности?

Снова киваю, а из глаз вдруг брызгают слезы. Они непременно бы разъярили отца, но у миссис Бёрлинг такие нежные пальцы и такой ласковый голос, что я просто не в силах с собой совладать. Я прячу лицо в ладонях и начинаю горько плакать.

«Тебе же семнадцать! Ты уже почти взрослый мужчина! Ради всего святого, прекрати себя вести как тряпка, Эдгар!» – вот что сказал бы отец.

– Будь он проклят, Джон Аллан, за всё, что он сделал с Эдгаром! – восклицает Эб. – Не человек, а змеюка бездушная.

Миссис Бёрлинг отнимает руку от моих кудрей.

– Оставайся у нас, сколько вздумается, золото мое.

Не отрывая от лица соленых от слез ладоней, я сдавленно благодарю ее, шумно хлюпая носом. К горлу вновь подкатывает тошнота. Я плотно сжимаю губы, чтобы не запачкать обувь миссис Бёрлинг вином, готовым извергнуться из моего желудка.

Она уходит из комнаты, а я, удостоверившись, что тошнота отступила, вновь погружаюсь в сон.


История ворона

Проснувшись, я тут же вспоминаю о Линор.

Приподнимаю голову и убеждаюсь, что мои догадки верны: в комнате нет никого, кроме нас с Эбом. Он сидит на коленях у камина, спиной ко мне.

– Где она? – спрашиваю я. – Где Линор?

– Боже, какая же она жуткая, Эдди, – не оборачиваясь, отвечает мне друг. – Какая страшная… – Его бьет крупная дрожь.

В шкафу у Эба что-то шевелится.

С трудом принимаю сидячее положение, не сводя глаз с закрытых дверей из кедра. Меня охватывает страх, что Эб затолкал мою музу в шкаф.

Эб энергично потирает ладони, чтобы согреться.

Встаю на ноги и выпрямляюсь.

Шум в шкафу возобновляется – там кто-то царапается и скребется!

Подхожу ближе. Ноги едва меня держат – кажется, что это и не ноги вовсе, а два стебля камыша. А Эб всё потирает и потирает ладони.

Делаю глубокий вдох и протягиваю руку к дверце шкафа, воображая самое страшное: обезглавленную и расчлененную, однако чудом выжившую и охваченную яростью Линор. Пока храбрость меня не оставила, я распахиваю обе дверцы.

На меня смотрят два испуганных черных глаза.

Маленьких и круглых, как бусинки.

В складках бежевой ночной рубашки Эба притаилась полевая мышь. В лапках она держит кусочек крекера – видимо, Эб хранит в шкафу еще и печенье. Линор нигде не видно.

С облегчением выдыхаю и поворачиваюсь к Эбенезеру:

– Эб, где та девушка?

Эб прекращает ожесточенно тереть ладони.

– Эта девушка, как ты ее называешь, рухнула на пол в ту же секунду, что и ты, хотя ни капли спиртного не приняла!

– И где она теперь?

Эб поднимается на ноги.

– Я не знал, что с ней делать. Не мог же я допустить, чтобы она осталась здесь и попалась матушке на глаза! Вот я и… – Он нервно провел рукой по волосам. – Дождался, пока опьянею настолько, что не испугаюсь к ней подойти, взял ее на руки и вынес на улицу.

Рот у меня так и распахивается от изумления.

– И далеко ты ее унес?

– Да нет, – Эб небрежно кивает на окно. – Оставил у обочины. Совсем рядом с домом, если подумать.

Распахиваю окно, высовываю голову на морозный воздух и замечаю в снегу, у дороги, след пепельного цвета, напоминающий по форме человеческую фигуру.

– Ее там нет! – вскрикиваю я, повернувшись к Эбу. – Когда ты ее туда вынес?

– Да не знаю. – Эб задумчиво почесывает макушку. – Где-то через четверть часа после того, как матушка легла спать.

– И она там всю ночь пролежала?!

– А почему ты так о ней беспокоишься, Эдди?

– Да потому что даже представить себе не могу, что со мной будет, если она погибнет – или если ее кто-нибудь найдет!

Эб встряхивает головой и издает короткий смешок:

– Друг мой, совершенно очевидно, что никакая она не твоя муза! Я, конечно, не знаю, кто она, но… ты видел у нее на шее человечьи зубы?!

Невольно морщусь.

– Да, но…

– Тебе же чертовски хорошо удается язвительная сатира и эпическая поэзия! Не можешь же ты писать о ней, если всерьез, как ты сам рассказываешь, переживаешь о том, что о тебе подумают люди!

– Да знаю! – отзываюсь я и громко хлопаю оконной рамой. – Но мне не хочется ее смерти. Я хочу спрятать ее ото всех, только и всего.

– Лично мне совершенно ясно, что она никоим образом не связана с твоим литературным даром! Да и вообще, как можно мечтать о свадьбе с самóй принцессой Ричмонда, Эльмирой Ройстер, если за тобой по пятам вечно бродит это мерзкое существо?

Встревоженно обнимаю себя за плечи, не смея и помыслить, что бы стало с Эльмирой, встреться она с Линор.

– На самом деле, эта мрачная муза живет в каждом слове моих стихов, – шумно втянув носом воздух, сообщаю я. – Даже если ты, Эб, этого в упор не замечаешь. – Прикусив нижнюю губу, я впитываю правду, которую только что высказал, а потом торопливо застегиваю пальто.

– Ты куда? Домой? – спрашивает Эб.

– Матушка будет волноваться, – говорю я, направляясь к двери.

– Я еще тебя увижу до отъезда в Шарлоттсвилль?

– Я зайду к тебе на неделе.

– Спасибо. Послушай, я ведь вовсе не хотел тебя обидеть, – начинает он, уперев руки в бока. – И уж точно не собирался поучать тебя в манере епископа Мура, твердить, чтобы ты не слушал свою музу. Просто я за тебя волнуюсь. Молю Бога о том, чтобы она оказалась просто жуткой галлюцинацией, явившейся нам из-за хереса.

– Ты прав, Эб.

Его плечи расслабленно опускаются.

– Так она нам в самом деле привиделась?

– Нет, – отвечаю я, приоткрыв дверь. – Ты прав в том, что мне, увы, действительно есть дело до того, что думают обо мне окружающие меня болваны.


История ворона

Отпечаток тела Линор на снегу не дает ровным счетом никаких подсказок, где ее искать. Следы сажи, оставленные ее платьем, указывают на место, где она лежала, но вокруг снег абсолютно чист.

Однако мне всё же удается заметить несколько пар следов, ведущих к ее пепельному отпечатку на снегу – и от него. В воображении тут же всплывает толпа негодяев, которые сперва преследуют ее во мраке, потом заманивают в ловушку, убивают и бросают в реку…

Пошатываясь, направляюсь домой, растирая виски в отчаянной попытке сочинить пару стихотворных строк, чтобы убедиться, что моя муза еще жива – как бы я ни пытался прогнать ее, а ее судьба очень меня тревожит. Умом всё еще владеют алкогольные пары, и я вдруг замечаю, как это на самом деле сложно – просто идти прямо, не говоря уже о сочинении стихов, требующем едва ли не математической точности.

Я преодолеваю еще один квартал и вижу темнокожего раба, кузнеца Гильберта Ханта, местного героя, спасшего не одну жизнь, когда загорелся Ричмондский театр. Гильберт сосредоточенно бьет молотом по наковальне. Сколько себя помню, его ритмичные удары всегда аккомпанировали симфонии жизни Ричмонда, будто перкуссия, но этим утром мне кажется, будто старина Гильберт колотит меня прямо по черепу.

Ветер меняет свое направление, и кисловатый хмельной дух от пивоварен, выстроенных вдоль реки, наполняет воздух. Желудок у меня сжимается. Из-за угла выезжает экипаж, а меня накрывает новый приступ тошноты, такой силы, что мне становится всё равно, кто увидит мои позорные мучения. Не в силах сдерживать рвотных позывов, я падаю на четвереньки, и содержимое моего желудка потоком изливается на снег.


История ворона

При приближении к дому я первым делом заглядываю в кухню – в одну из нескольких деревянных построек, расположенных за поместьем, где хранятся кухонные принадлежности, посуда и пряности, а в воздухе стоит сладковатый запах поджаренного мяса. Отец никогда сюда не заходит, и его отсутствие, а также огонь, который всё время пылает в жаровне, а еще собравшаяся здесь компания превращают комнату в самое теплое и приятное местечко во всём поместье.

– Доброе утро! – приветствует меня Джим, наш седовласый слуга с голосом грубее наждачной бумаги. Он стоит у стола по центру кухни и нарезает лук, от запаха которого тошнота у меня только усиливается.

– Доброе утро, Джим, – отзываюсь я ничуть не мягче.

Еще одна наша слуга, Джудит – высокая, крепкая женщина, которая всегда ухаживала за мной, когда матушке становилось совсем худо, – смотрит на меня через плечо. На ней светло-коричневое платье, и она помешивает варево, кипящее в одном из горшков. Как и матушка, на территории поместья она всегда носит белый муслиновый чепец, но кружевные оборки, которыми он украшен, слишком коротки и не могут скрыть морщинок, проступивших у нее на лбу и между бровей от беспокойства.

– Вы, никак, выпили накануне бокал вина? – спрашивает она.

– О, на той попойке было не до бокалов, – с усмешкой отвечаю я.

Джудит пристально смотрит мне в глаза без тени улыбки.

Тяжело опираюсь о стол и склоняюсь над высокими горами мелко порезанной моркови и редиса. В животе громко урчит.

– Вас что, тошнит? – уточняет Джим.

– Ерунда, скоро пройдет.

– Ваше отсутствие за завтраком не осталось незамеченным, – замечает Джудит.

– И что же, обрадовало оно всех или расстроило?

– Дамы, как водится, очень переживали за вас.

– А отец? – вскинув голову, спрашиваю я.

Джудит подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.

– Он тоже выказал тревогу.

От жуткого птичьего крика по коже пробегают мурашки. В окне я замечаю пронзительные желтые глаза совы, оперение которой практически сливается с корой ближайшего дерева. Эта сова давно облюбовала его и садится на его ветви каждый день и каждую ночь, круглый год.

Джудит наливает в чашку воды из кувшина, стоящего на буфете у окна. Не сводя с женщины глаз, сова издает пронзительный крик, напоминающий лошадиное ржание, и голос у нее слегка дрожит.

Джудит прижимает коричневые ладони к оконному стеклу и ласково говорит:

– Морелла, крошка моя, давай попозже. У меня сейчас много работы. Оставим истории до вечера.

С трудом сглатываю комок в горле.

– Ты что, рассказываешь ей те же жуткие истории о могилах и не нашедших упокоения мертвецах, которых я так боялся в детстве?

Джудит отнимает руки от окна.

– А что, с годами они вас пугать перестали?

Ноги у меня подкашиваются от выпитого, а левая рука соскальзывает со стола.

– Идите прилягте, – просит Джим. – Вам явно нездоровится.

– Мне надо поднабраться сил – иначе я просто не поднимусь по лестнице, она же высокая, как Маттерхорн[10]!

– Вот, попейте, – говорит Джудит и протягивает мне жестяную кружку. – Вы бледны, как сама Смерть!

Делаю крохотный глоток с той же жадностью, с какой впитывает капли первого за год дождя иссохшаяся земля в пустыне.

Джудит берет со столика, стоящего у кирпичного очага, хлеб, замотанный в тряпицу, и разворачивает его.

– То странное видение, что вчера бродило по городу, пугая жителей, – начинаю я, надеясь, что она меня поймет, – это моя муза.

– Я знаю, – отзывается Джудит.

Рот у меня так и распахивается от изумления.

– В самом деле?

Она снимает с крючка хлебный нож, стоя ко мне спиной.

– Но откуда? Откуда ты знаешь?

Она старательно протирает длинное, тонкое лезвие тряпицей, в которую был завернут хлеб.

– Не забывайте, что оказались под моей опекой с того самого дня, как Алланы забрали вас к себе. Я наблюдала за тем, как этот ваш мрачный и меланхоличный дух просыпается и обретает форму, еще до того, как рассказать вам первую историю о привидениях.

– Неужели ты знала, что однажды она обретет плоть и кровь?

– Сказать по правде, я удивлена, что это случилось только сейчас.

Делаю еще один внушительный глоток.

– И что же мне с ней делать?

– Вы – свободный юный джентльмен, мастер Эдди, – подмечает Джудит, отрезая горбушку. – И вправе следовать велениям любой музы, какой только пожелаете, и создавать какие угодно произведения искусства!

– Отец так не считает.

– Ну ничего, совсем скоро вы обретете свободу!

– Так-то оно так, но что обо мне подумают люди, если я стану писать об одержимости демонами и о том, как восставали из могил мертвецы?!

– Не вижу ничего плохого в жутких историях на ночь, – замечает Джудит и кладет кусок хлеба на глиняную тарелку, разрисованную темно-синими маргаритками. – Благодаря им ваши слушатели будут по утрам просыпаться с благодарностью к Провидению за то, что они еще живы!

Из моего горла вырывается смешок, я согласен.

Служанка ставит тарелку напротив меня и вытирает руки о фартук.

– Порой музы не отступают от нас ни на шаг, даже если мы вовсе того не хотим. Но бывает и наоборот: их нет рядом, когда они нужны нам больше всего на свете. – Она опирается одной рукой о стол и склоняется ко мне, перебирая пальцами ракушки на своих бусах другой. – Мастер Эдди, когда вы пьете спиртное…

Я стыдливо опускаю голову.

– …вы тем самым заглушаете свою музу, перестаете ее слышать! Достичь такого эффекта вашему отцу не под силу, как бы он ни пытался. Вы – куда бóльшая угроза для собственного творчества, чем он.

Киваю, хоть и не до конца ей верю.

– Вчера мы – Джим, Дэб и я – принесли ее на территорию поместья, – понизив голос, сообщает она.

Ломоть хлеба выскальзывает у меня из пальцев и падает на тарелку.

– Она в моей комнате, – уже шепотом сообщает Джудит. – Спит, причем так крепко, что не добудишься. Мы нашли ее в снегу, у обочины.

– Но как ты поняла, где ее искать?

Джудит возвращается к чугунным горшкам, висящим над огнем.

Я слегка приподнимаюсь, чтобы получше ее разглядеть, хотя тело так и норовит разлечься на столе.

– Джудит? Как же ты узнала, что она там?

– Я слушаю свою музу, – отвечает служанка, помешивая гороховую кашу. – Возблагодарите Господа за то, что Морелла сообщила мне, где искать бедняжку, пока никто другой не нашел ее, не похитил и не убил и пока она сама не замерзла до смерти.

– Как ты сказала? Морелла? – нахмурившись, уточняю я и бросаю взгляд на окно – но желтоглазой совы на ветках уже нет.

– Когда-то и она была мрачной и необузданной, – рассказывает Джудит, имея в виду, по всей видимости, птицу. – По ее милости я часто лежала без сна по ночам, и такая дрожь меня била – словами не описать! А всё из-за жутких историй, которые приходили мне на ум – таких страшных, что любой, кто услышал бы, как они срываются с моих миленьких губ, пришел бы в ужас. Но я любила и берегла ее – и вам стоило бы последовать моему примеру, – подмечает она и кивает на окно. – Как только отдохнете, уж позаботьтесь о ней. Дайте ей набрать силу.

– Но ведь у меня на носу отъезд из «Молдавии».

– Вы будете страшно жалеть, если загубите это создание, – качая головой, заверяет меня Джудит.

– Но ведь я собираюсь поступать в один из самых именитых университетов…

– Ваша муза способна воспарить в небеса – надо только дать ей свободу.

– Но…

– Ваша муза, – повторяет Джудит, но уже медленнее, – способна воспарить в небеса – надо только дать ей свободу. Не стоит воспринимать этот дар как должное.

Делаю еще один глоток.

– Вы меня слушаете? – спрашивает Джудит.

Поперхнувшись, я кашляю и утираю рот рукавом.

– Все, кто только видел ее в Ричмонде, воспылали к ней ненавистью. Если я буду потворствовать ей и выставлять ее напоказ, меня самого возненавидят – еще сильнее, чем теперь, – говорю я, качая головой. – Не могу я и дальше очаровываться этим мрачным видением. Оно меня погубит.

Джудит со вздохом продолжает мешать кашу, едва слышно извиняясь перед Мореллой и «бедняжкой-вороном».

Глава 12

Линор

– У меня есть для тебя два совета, моя Девочка-Ворон, – говорит кто-то густым, журчащим голосом, который мог бы принадлежать как мужчине, так и женщине.

Язык у меня пересох, душа изголодалась. Я открываю глаза и вижу два желтых глаза с огромными черными зрачками, которые глядят на меня откуда-то сверху. На меня смотрит странное существо – наполовину сова, наполовину человек; диковинное создание с женской фигурой и пушистыми крапчатыми перьями на круглой голове. На макушке у нее торчат два хохолка, похожие на рога.

– Первый, – произносит сова маленькими, золотистыми губами, по форме точь-в-точь как человеческие. – Больше не подпускай юного По к бутылке. Это жизненно важно. Ты меня поняла?

Я хмурюсь, но не произношу ни слова.

Сова склоняется ко мне, и перья у нее на шее негромко шелестят.

– Стоит ему сделать только глоток, и тебя тут же окутывает дурман. Так было всегда – даже когда ты еще таилась во мраке, мечтая обрести форму. Удивлена, что ты ничего не помнишь.

Я приподнимаюсь на колючем, соломенном матрасе и оглядываю комнату, где я оказалась. Размером она не больше сарая, а из мебели в ней только кровать, умывальник и шкафчик с ящичками. Бревенчатые стены украшены венками из засушенных цветов, а в воздухе чувствуется запах дерева гикори, доносящийся с кухни «Молдавии».

– Где это я? – спрашиваю я у незнакомки. В ушах гулко отдается стук сердца.

– И второй совет, – продолжает сова, а потом вдруг дает мне подзатыльник покрытой перьями рукой. – Прекращай себя так опрометчиво и вызывающе вести! Немедленно! И о чем ты только думала, разгуливая у всех на виду?!

– Не знаю, кто ты такая, а я – великолепная, несравненная муза. И хочу, чтобы мир меня заметил.

Сова хмурится и неодобрительно косится на меня.

– Ах ты спесивое, бестолковое создание. Большинству из нас и в голову бы не пришло принять такое дерзкое обличье. У нас нет цели доказать миру, как мы великолепны. Мы просто совершенствуемся день ото дня.

– Что-то слабо верится, – подмечаю я, с сомнением покосившись на сову.

– И напрасно, ненасытная подруга! Наслаждение, которое мы получаем, когда помогаем творцам создавать настоящие произведения искусства – вот всё, что нам нужно для процветания!

Потираю затылок и внимательно рассматриваю это странное, неприветливое существо – наполовину сову, наполовину девушку, сидящую на деревянном изголовье кровати. Фигурка у нее женская, да и рост под стать. Она укутана в длинный – до самых лодыжек – плащ, расшитый серыми и коричневыми перьями, напоминающими своим цветом древесную кору. Шею незнакомки украшает ожерелье из маленьких косточек, похожих на бедренные кости мышей.

– Кто ты такая? – спрашиваю я.

– Мой творец зовет меня Мореллой, – отзывается незнакомка, разминая шею.

– А кто твой творец?

Она опускается на подушку и усаживается поудобнее, прижав колени к груди и поплотнее укрывшись своим пушистым плащом.

– Мой творец превосходит твоего и годами, и мудростью, а еще очень за тебя переживает. Она спасла тебя от смерти на морозе и спрятала в своей комнате, так что будь к ней поуважительнее. В большинстве своем музы прячутся во мраке или в огне, пока не произойдет слияние.

– Какое еще слияние?

Сова снова хмурится.

– И она еще смеет носиться по городу! Да ты ведь совсем ничего не знаешь!

– Так что такое слияние?

– Благословенный миг, когда наши творцы посвящают нам свою жизнь. Когда провозглашают: «Будь проклято, уныние!» – и дают обет следовать своей страсти до последнего вздоха. Тогда-то мы и преображаемся! – Она наклоняется ближе, и ее огромные, словно планеты, зрачки под полупрозрачными белыми ресницами становятся еще шире. – И тогда никто уже не в силах нас убить, даже наши творцы. Но если ты так и продолжишь разгуливать по городу с напыщенностью пуделя, – добавляет она и звучно бьет меня по руке, – то жить тебе осталось не больше недели.

Желудок болезненно скручивает от голода. Сгибаюсь пополам, схватившись за живот.

– Как же есть хочется!

К моему изумлению, Морелла грубо сталкивает меня с кровати.

Я падаю на спину и морщусь от боли.

– Да что с тобой такое?! – спрашивает Морелла. – Я с тобой говорю о куда более важных вещах, между прочим!

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. О том, что ты не такая, как я?

– Меня смертные, кроме моего творца, в этом обличье не видят. Для них я обычная птица. Они слышат лишь совиные крики, но на самом деле я говорю с ними через истории, рассказанные моим творцом, и это самое важное. – Морелла усаживается на деревянный пол рядом со мной. – Никто не может меня умертвить, потому что я уже преобразилась, обрела цельность. Мой творец всегда будет слышать меня и чувствовать, всегда будет во мне нуждаться, даже на смертном одре, испуская последний вздох. Вот в чем мое могущество. Но я вздохнула полной грудью только тогда, когда мой творец был к этому готов.

– Мой творец никогда не будет готов к такому, – усмехнувшись, говорю я. – Его слишком волнует мнение его папаши, будь он проклят. А я умираю с голоду! – Я с трудом поднимаюсь на четвереньки и ползу к двери.

Морелла хватает меня сзади и скручивает руки. Мои локти больно врезаются в пол, левая щека ударяется о половицы.

Морелла прижимает меня коленом.

– Мой творец вот уже многие годы печется о твоем, – говорит она мне на ухо, и этот голос пронзает меня до костей. – Она любит его, как родного сына, хотя в его жилах течет совершенно чужая кровь, хотя эту привязанность можно назвать варварской, неестественной, губительной для души. Уважай моего творца, даже если своего ни во что не ставишь. Мой творец хочет, чтобы ты оставалась в этой комнате, пока юному джентльмену не придет пора уезжать в университет, – здесь тебя точно никто не убьет. Хозяйка будет кормить тебя историями о кладбищах и всякой нечести – а они, поверь, куда вкуснее, чем рассказы Эдди По, потому что именно они и пробудили в нем страсть к сочинительству!

Я резко перестаю вырываться и замираю. Во мне вспыхивает интерес – кажется, я догадываюсь, о каких историях идет речь.

Морелла убирает колено с моей спины и ослабляет хватку.

– Какая же ты дикая и наивная, Девочка-Ворон. Не ценишь того, что имеешь.

– Никакая я тебе не девочка! И уж точно не ворон!

– Но скоро ты примешь это обличье.

Сажусь на полу и зубами вынимаю из пальца занозу.

– Мой творец назвал меня Линор.

– Слишком милое имечко для тебя, – хихикнув, замечает Морелла. – В жизни не видела никого ужаснее.

– В ужасе – своя красота!

Ее золотистые губы расплываются в улыбке.

– Коли так, то я – Елена Прекрасная, – отвечает она, приглаживая перья на голове.

Тихонько смеюсь и при помощи этого странного, очаровательного создания поднимаюсь на ноги. Меня чаруют тихие трели, зарождающиеся где-то у нее в горле, и стук косточек на украшении у нее на шее – почти таком же жутком, как мое.

– Обещаешь, что не сбежишь отсюда? – спрашивает она, заключив меня в теплые объятия. – Клянусь, если ты выживешь, если сможешь обрести свободу, преобразиться и посвятить всю свою жизнь искусству, то обретешь поистине божественное могущество! Ты будешь жить в великолепном мире, сотканном из воображения твоего творца, и испытывать невероятное духовное наслаждение, подобных которому ведать смертным не давалось до того!

С губ моих срывается тихий вздох, и я расправляю плечи.

– Правда?

– Я никогда не лгу, Линор. – Она целует меня в щеку, и кровь моя вскипает от сладостного предвкушения. – Тебе нужно продержаться неделю – и ты воспаришь к небесам!

– Хорошо, я не сбегу, – обещаю я, хотя от голода всё внутри вновь болезненно сжимается.

– Разумное решение! – Она вскидывает руки и окутывает меня своими крыльями.

Под складками этого землистого плаща, прижавшись к пернатой и крепкой груди Мореллы, я слышу тихие, уже знакомые мне истории – когда-то давно, когда Эдди был еще маленьким, а я таилась во мраке, их рассказывала ему женщина с красивой черной кожей и бархатистым голосом, сидя у кухонного очага, – истории о появлении кладбищенских демонов и призраков, которые хватали маленьких мальчиков за руки и утаскивали их в холодные и туманные могилы. Подробные описания испуганных детских криков услаждают мне слух, будто венский вальс.

Глава 13

Эдгар

В домике, где живут Джудит, Дэбни и старина Джим, слышится какая-то возня.

Матушка вместе с тетушкой Нэнси вяжут шарфы для богадельни у матушки в спальне, а отец с самого утра работает в своей конторе. Джудит и Джим трудятся на кухне, а Дэбни, судя по звукам, убирается в конюшне, возведенной неподалеку.

Но я отчетливо слышу какое-то движение и дыхание в деревянном домике, стоящем прямо передо мной.

В правом кулаке я сжимаю кулон с сердечком, найденный в коробке с костюмами и украшениями, в которой мы с приятелями хранили реквизит для представлений нашего Театрального общества, пока родители не положили конец нашим сценическим экспериментам. Красное хрустальное сердце теплеет от моего прикосновения, а серебряная цепочка выскальзывает из пальцев и повисает над землей.

Я силюсь удержать в уме десять новых поэтических строк, которые я сочинил, пока оправлялся от воздействия хереса.

Подхожу к двери в домик, тяжело дыша. В голове вновь вспыхивает неприятное головокружение.

Сова, или, как ее назвала Джудит, Морелла, садится на край крыши и громко хлопает полосатыми крыльями. Стараясь не обращать внимания на эти жалобные крики, я отвожу взгляд от ее страшных желтых глаз и громко стучу в дверь.

Никто не отзывается.

Оглядываюсь. Вокруг никого, не считая совы. Не теряя времени, отодвигаю задвижку, юркаю внутрь и закрываю за собой дверь.

В гостиной, где спят Джим и Дэбни, вплотную к голым бревенчатым стенам стоит пара простых деревянных кроватей, застеленных серыми шерстяными покрывалами. По центру комнаты стоит стол с тремя стульями, но им, судя по всему, уже давно никто не пользовался.

Я шагаю по полу, и нелакированные старые половицы жалобно стонут под моими подошвами. Опустив глаза, я замечаю на желтом коврике, у самых моих ног, щепотку золы и цепочку таких же черных следов, ведущую к слегка приоткрытой двери в спальню Джудит. Окна в спальне плотно занавешены, к тому же за окном пасмурно – и комната кажется и не комнатой вовсе, а черной бездной.

Крепче сжав хрустальное сердечко и не сводя глаз с двери, я делаю еще пару робких шагов. По спине пробегают мурашки – словно я вновь услышал какой-нибудь из жутких рассказов Джудит, которыми она всегда охотно делилась со мной и другими слугами. Мне вдруг вспоминается ее громкий голос, выводящий каждый слог для драматического эффекта, и ее лицо, на котором пляшут оранжевые отсветы от очага. Всякий раз после таких вот фантастических историй она укладывала меня спать, а я натягивал одеяло на голову и лежал под ним, пока хватало дыхания. Больше всего на свете я боялся, что из темноты высунется ледяная призрачная рука и утащит меня во мрак – или что я открою глаза и увижу призрачное лицо склонившегося ко мне мертвеца!

– Линор! – зову я, не сводя глаз с двери.

Но в ответ ничего – ни голоса, ни дыхания, ни скрипа деревянных половиц.

И всё же я решаю подарить ей первые строки моего нового стихотворения, как дарят в знак примирения оливковую ветвь.

И будет дух твой одинок.

Под серым камнем сон глубок, —

И никого – из всех из нас,

Кто б разгадал твой тайный час!

Пусть дух молчание хранит:

Ты одинок, но не забыт,

Те Духи Смерти, что с тобой

Витали в жизни, – и теперь

Витают в смерти. Смутный строй

Тебя хранит; их власти верь![11]

И снова никакого ответа, лишь тишина. И эхо моих же слов, отражающихся от стен.

Я собираюсь уже уйти, но стоит мне только повернуться к выходу, как дверь в спальню открывается шире.

Я замираю, дыхание у меня перехватывает.

– Запиши эти слова, – требует голос, отдающийся дрожью у меня в груди.

По спине снова бегут мурашки, а на коже выступает холодный пот – я чувствую, как он стекает к плечам.

Я вижу ее – мою Линор, эту живую тень, рожденную из пламени моей души. Она выглядывает из-за двери и выходит мне навстречу. У ее губ всё тот же бордовый оттенок, что и у стены, из которой она появилась, и я даже замечаю у нее на нижней губе тот же узор – геральдические лилии, – что и на обоях в моей комнате. Ее мертвенно-бледное лицо еще сильнее осунулось с нашей прошлой встречи, отчего круглые, черные как уголь глаза кажутся еще больше. Я вдруг замечаю, что ее широкий лоб, обрамленный спутанными черными кудрями, которые давно бы пора расчесать, очень похож на мой.

– Запиши эти слова, – повторяет она уже медленнее.

– Н-н-не… не могу! – отвечаю я, отпрянув. – Только когда покину «Молдавию». Но зато я уже придумал название – «Духи Смерти»! Тебе нравится?

Она кивает на серебряную цепочку, которая свисает с моей руки:

– Что это у тебя?

Я разжимаю ладонь и показываю ей хрустальное сердце темно-красного, почти черного цвета, напоминающего цвет глаз моей музы.

– Подарок. Для тебя.

Она склоняет голову вправо и с сомнением смотрит на меня, давая понять, что украшение не вызывает у нее доверия.

– Я хочу извиниться за то, как нахально себя вел по отношению к тебе, – говорю я. – И за то, что напился. Прошу, прими этот дар в знак моих искреннейших извинений.

Она поджимает бордовые губы.

– Ты говоришь совсем как мерзавец, вызубривший вежливые фразы.

Мне не удается сдержать короткий смешок.

– Меня и впрямь учили этикету, однако я нисколько не лукавлю. Один человек, который знает о музах куда больше моего, разъяснил мне мою неправоту.

Линор осторожно направляется ко мне, не сводя глаз с поблескивающего украшения.

Рука у меня подрагивает.

Цепочка тихонько звенит.

А жуткие человечьи зубы на ее шее стукаются, ударяясь друг о друга – кажется, что это щелкает зубами живой человек!

Она берет хрустальное сердце и принюхивается к нему. Ей так нравится его аромат, что она закрывает глаза и с наслаждением выдыхает.

– Пахнет театром! – замечает Линор, и ее голос вдруг становится теплее, мягче, приятнее на слух.

Я с облегчением выдыхаю.

– Я нашел его в коробке с реквизитом.

Она вновь открывает глаза. В зрачках вспыхивают поэтические искорки.

– Цепочка длинная, – сообщаю я. Мой собственный голос отчего-то вдруг стал высоким и нервным. – Поэтому ты легко наденешь подвеску через голову – мне не придется ее застегивать.

Она надевает украшение сама – Слава Небесам, мне не приходится к ней притрагиваться! А потом высвобождает волосы из-под цепочки и поправляет сердце на перепачканном золой корсаже, в нескольких дюймах от ожерелья с зубами. Хрустальный кулон заливает черную ткань алым сиянием.

Я прочищаю горло.

– Вы можете сопроводить меня в университет на грядущих выходных, мисс Линор…

– «Вы»?! «Мисс»? – фыркнув, переспрашивает она.

– Именно. – Я вновь прочищаю горло и расправляю плечи. – Но у меня есть одно условие: вы должны будете сжиться с университетским миром, в который, как вам, возможно, известно, допускаются лишь мужчины.

Линор напряженно стискивает зубы.

– Надо было тебе представить меня юношей, Эдди.

– Что ж, мы придумаем какой-нибудь хитрый способ, чтобы… – Я прикусываю губу, и сам не зная, как закончить свою мысль, гадая, каким же образом спрячу такую диковинку в Университете Виргинии, созданном для самых талантливых и благородных молодых южан.

– Может… – Я жестом указываю на ее шею и расплываюсь в улыбке, надеясь, что она и без слов поймет, что мне бы очень хотелось, чтобы она сняла свое жуткое украшение из зубов.

– Может, что? – переспрашивает она, искоса глядя на меня – такое чувство, будто она прекрасно всё понимает, но хочет, чтобы я произнес свою просьбу.

– Может, вы снимете то, другое украшение?

Ее взгляд вдруг становится угрожающим. Она смотрит на меня злобно, как бык на красную тряпку, но я стою на своем – иначе нам с ней просто не выжить.

– А еще… предлагаю вам заколоть волосы, как это делают современные девушки. И, пожалуй, воздержаться от погрома спален моих друзей… и от запугивания горожан…

– Ты. Мне. Не хозяин, – цедит она, приблизив свое лицо вплотную к моему.

– Я и не претендовал на это.

– Мы с тобой должны действовать сообща. Быть заодно.

– В самом деле? – Я слегка отстраняюсь – ее пламенное дыхание обжигает мне лицо.

Застонав от отчаяния, она хватает меня за плечи.

– Не смей мне указывать, как выглядеть и как себя вести! – восклицает она и толкает меня к выходу. – Между прочим, именно ты меня такой создал! Хочешь, чтобы я была покорной и скучной? Ну, так готовься писать беззубые любовные стишки, наивно подражая Лорду Байрону! – злобно говорит она и с силой прижимает меня к входной двери.

– Вы говорите точь-в-точь как отец, – цежу я сквозь зубы.

– Потому что мы с ним оба знаем, что ты достоин большего. Разница лишь в том, что Джон Аллан боится твоего потенциала, а я разжигаю его.

Оборачиваюсь на звук копыт, чавкающих по дорожной слякоти.

– Мне пора, – говорю я. – Отец вот-вот вернется.

– И как же это я отправлюсь вслед за тобой в университет, Эдгар? Как ты вообще намереваешься меня там поселить, если так меня стыдишься? Если так боишься, что меня увидят?

Удрученно качаю головой в ответ.

– Я… я и сам не знаю. Может, вы станете бестелесным духом? Или вновь укроетесь во мраке?

– Ни за что! Теперь уж меня все должны увидеть. Пути назад нет.

Стук копыт приближается. Молю небеса о том, чтобы это были не отцовские скакуны, запряженные в его экипаж.

– Что ж… – шумно сглатывая, говорю я. – Тогда, пожалуй, нас выручит плавучее судно. Вы сядете в лодку, поплывете по реке Джеймс на север, а потом подниметесь вверх по Риванне и доберетесь до Шарлоттсвилля.

С ее лица вдруг исчезает хмурое выражение, и сведенные вместе брови, похожие на две шпаги, распрямляются.

– Начертить вам карту?

Она качает головой.

– К северу по реке Джеймс, а потом вверх по Риванне, – повторяет она.

– Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы отец узнал, что вы здесь. Соблюдайте осторожность, пока я не уеду в университет! Не вздумайте шуметь!

Она отскакивает от меня, шелестя юбками своего узкого платья.

– Буду сидеть тихо, как мертвая мышка.

– Сомневаюсь, что так говорят…

Она склоняет голову набок и щурится, ожидая, осмелюсь ли я поправить ее и уточнить, что в поговорке мышь была живая, а вовсе не мертвая.

– Очень вам признателен, – говорю я вместо ожидаемых исправлений.

– Не пытайся меня изменить.

– Я и не…

– Я – лучшее, что в тебе есть, Эдгар По.

Боже правый! Надеюсь, это не так.

– Я не… – начинаю я, качая головой.

– «Будь проклято, уныние!» – вот и всё, что нужно сказать. Всё, что нужно, чтобы меня спасти. Посвяти всего себя нашему искусству, отдай ему всю свою жизнь, до последнего издыхания, иначе… – ее глаза наполняются слезами – странно, обычно она вовсе не склонна к меланхолии. Она сжимает хрустальное сердце, которое висит у нее на шее, и хмурится, словно не зная, что делать с собственными чувствами. – Иначе ты меня потеряешь, – договаривает она таким мягким, таким человечным тоном, что на миг я забываю, кто она на самом деле.

– Едва ли такую, как вы, можно быстро потерять, – тихо хихикнув, отвечаю я.

Она задерживает на мне взгляд, а потом говорит – так пронзительно, что ее голос забирается мне в самую душу:

– Я одержима смертью, но боюсь умереть.

В ответ изумленно ахаю.

Я одержима смертью, но боюсь умереть.

Это удивительное создание только что нашло точнейшие слова, чтобы выразить то, что давно жаждет высказать мое сердце – еще со смерти моей дорогой матушки. Горло тут же обжигает боль, будто кто-то полоснул мне по шее лезвием, только хуже, а в следующее мгновение тело мое вдруг начинают сотрясать рыдания, внутри всё сжимается, губы дрожат.

– Я понимаю, – хриплым шепотом, с трудом отвечаю я, сжимая ладони в кулаки в отчаянной попытке вернуть самообладание.

По щеке Линор бежит слеза, оставляя за собой след цвета сажи.

– Тогда посвяти себя мне – и мой огонь никогда не угаснет! Я всегда буду рядом с собой, пока жив ты сам!

– Мне пора, – говорю я, открываю дверь и выскальзываю на улицу.

– Эдди…

– Простите. Отец вот-вот вернется, – отзываюсь я, закрыв дверь.

И торопливым шагом устремляюсь к поместью, стараясь всё же не переходить на бег. Я понимаю, что не в силах посвятить себя такому странному, такому непостижимому существу, ведь я сам – такое же непонятное, странное создание, которое только делает вид, что отыскало свое место в этом мире.

Глава 14

Линор

Звон церковного колокола возвещает о том, что уже пять часов.

С того мига, как мой поэт захлопнул прямо у меня перед носом очередную дверь, прошло уже два часа.

Морелла приносит мне кусок белого пергамента – записку некой Кассандре, которую она нашла в пустой коробочке из-под табака, спрятанной в сугробе у входа на Кладбище Шокко-Хилл. Я стряхиваю с записки сосновые иголки, разворачиваю ее и с наслаждением читаю подражание шекспировскому Восемнадцатому сонету, написанное Джоном Алланом. Оно питает меня, будто сладкий нектар.

Сравню ль твои черты я с утром зимним?

Нет, холодней ты, диче, беспощадней.

Убиты розы ветром, снегом, ливнем,

Но скорый ход зимы всего досадней…

– Кровь застыла, пальцы – лед, – начинаю я, царапая острыми ногтями пергамент. – Старший Аллан к нам идет. Неудачи По он прочит, а сам млеет и хохочет! Эдгар По меня боится, быть со мною не решится! «Лучше б нам навек проститься!» – скажет он и дверью – хлоп…

– Тише, Линор! – шикает на меня Морелла. Она сидит на подоконнике в спальне Джудит, спрятавшись под желтыми кисейными занавесками, и смотрит в окно. – Джон Аллан идет!

Я кидаюсь к ней, встаю на четвереньки, чтобы снаружи меня не было видно, и осторожно выглядываю в окно.

Джон Аллан решительно шагает к чахлому деревцу, стоящему у каретника. Грудь он горделиво выпятил вперед, словно павлин, из-за чего спина неестественно изогнулась. Его латунная трость то и дело с хлюпаньем погружается в слякотные лужи у него под ногами.

И хотя он в нескольких ярдах от нас и его мысли явно заняты не мной, я чувствую, как его цепкие пальцы сжимаются на моей шее.

Бросаю на Мореллу отчаянный взгляд в надежде, что она меня успокоит, но она и сама потирает шею, морщась от боли.

Глава 15

Эдгар

Каким-то чудом я пережил неделю до Дня Отъезда.

Моя муза вела себя тихо и скромно, как и обещала.

Слава Небу! Уж вещи пора собирать! Как отрадно «Молдавию» мне покидать!

Накануне «великого исхода», в субботний февральский день, я набил свой дорожный чемодан вещами, последний раз прогулялся вдоль беспокойной реки Джеймс и попрощался со всеми, кто был мил моему сердцу в Ричмонде, – со всеми, кроме моей возлюбленной Эльмиры.

С ней же мы встречаемся за час до захода солнца в местечке, прозванном нами «Зачарованным Садом», – в этом раю, где стоят стройные липы и белеют заснеженные плети роз, кусты жасмина и мирта, высаженные вдоль кирпичных стен. Деловой партнер отца, мистер Чарльз Эллис, когда-то обустроил этот сад, чтобы проверять здесь образцы семян, которые присылали в компанию «Эллис и Аллан», но всем влюбленным Ричмонда отлично известно, что более подходящего места для уединенных свиданий просто не сыскать!

Эльмира берет меня за руки и смотрит на меня огромными, влажными от слез глазами.

– Поверить не могу, что вы уезжаете уже завтра, Эдди! Мне всё казалось, что до февраля еще так долго…

– Понимаю, – отзываюсь я и целую ее руку, затянутую в перчатку. – Спасибо, что согласились встретиться со мной.

– Как жаль, что на минувшей неделе мы с вами не встречались каждый день…

– Перед отъездом я бы очень хотел сделать кое-что чрезвычайно важное для нас обоих.

Щеки Эльмиры заливает краска. Она прекрасно знает, что я имею в виду, но с притворным удивлением уточняет, чтобы сделать мне приятно:

– Ах, о чем это вы?

Пульс мой ускоряется троекратно. Внутри вскипает одновременно и бесконечный страх, и восторг, совсем как когда я пару лет назад стоял на краю Ладлэмской пристани и готовился к заплыву по реке Джеймс. Затаив дыхание, я опускаюсь на колено. Ткань брюк тут же промокает, пропитавшись холодной слякотью, но меня это нисколько не заботит.

С губ Эльмиры срывается нервный смешок. Она крепче сжимает мои ладони.

– Мисс Сара Эльмира Ройстер… – начинаю я, заглядывая в ее чистые, голубые глаза. – Я вовсе не возражаю, чтобы наша помолвка до поры до времени оставалась в тайне. Я люблю вас так, как еще ни один мужчина не любил ни одну даму на свете, и когда я завершу свое обучение в Университете Виргинии, самым лучшим, что только может со мной случиться, будет возвращение домой, к самой остроумной, красивой и преданной невесте, о какой только можно мечтать! Эльмира, окажете ли вы мне наивысшую честь, согласившись стать моей женой?

Она улыбается мне своей ослепительной улыбкой; и в глазах у нее вспыхивают радостные огоньки, а на щеках появляются очаровательные ямочки.

Но потом, после медленного и шумного выдоха, ее взгляд проясняется, а улыбка исчезает с губ.

Сердце так и замирает у меня в груди.

– Нашу помолвку необходимо держать в строжайшем секрете, Эдди!

– Да, я знаю.

– Простите, мой милый, но нельзя допустить, чтобы мои родители узнали о ней, пока мы не повзрослеем. Иначе они скажут, что я еще слишком юна, и запретят видеться и переписываться с вами!

– Знаю.

– А мой папа…

Стискиваю зубы. Мне прекрасно известно, что обо мне думает мистер Ройстер.

– С трудом верится, – говорит Эльмира, и каждый слог насквозь пронзает мне сердце, – что он вообще когда-нибудь разрешит мне связать свою жизнь с поэтом.

Потупившись и невольно поджав плечи, неожиданно даже для самого себя начинаю сочинять обидные рифмы к фамилии ненавистного Джеймса Ройстера.

Помойстер

Тошнойстер

Мерзойстер

– Эдди, пожалуйста, встаньте, – просит меня Эльмира и нежно тянет меня за руки. – Земля очень холодная, вы колени застудите! А кроме того, мне хочется видеть не вашу макушку, а ваши прекрасные глаза…

Я выполняю ее просьбу и распрямляюсь. Она подходит ближе, проводит рукой по моим волосам и заправляет выбившуюся прядь за левое ухо. Волна мурашек тут же пробегает по моей шее. Цветочный запах ее духов превращает зимний сад в весенний, хотя на кустах еще нет ни одного бутона.

– Я согласна на нашу помолвку, Эдгар, – продолжает она. – Но при одном условии: обещайте, что будете писать мне из Шарлоттсвилля, чтобы я не утратила веры в вашу любовь!

– Обещаю писать каждый день! – заверяю я ее и заключаю в нежные объятия.

– У вас тогда не останется времени на учебу, – со смехом замечает она. – Да и у меня тоже, если я постоянно буду читать ваши письма – они ведь наверняка будут толстенными, как настоящие романы!

– Что ж, тогда я буду писать каждую неделю, – обещаю я, зачарованный близостью ее губ, ее дыханием, ее дивными глазами.

– Хорошо, договорились! Отвечать я тоже буду раз в неделю.

– Так, значит, ответ – «да»? Вы выйдете за меня?

– Да! – восклицает она и целует меня в губы. – Милый мой романтичный мечтатель, я буду верно вас ждать! Я стану вашей женой, и однажды… – она вновь дарит мне свой сладкий, пьянящий поцелуй, – однажды мы поселимся у моря, на краю земли!


История ворона

За ужином я без конца улыбаюсь, как пьяный дурак, голова у меня идет кругом от запаха Эльмиры, приставшего к моей одежде. Лампы в «Молдавии» сегодня светят гораздо ярче обычного; розы и лилии, вышитые на скатерти, тоже кажутся куда изящнее и изысканнее, чем всегда. У баранины, поданной к ужину, поистине божественный вкус.

– Ты прям весь сияешь, Эдгар! – замечает тетушка Нэнси, сидящая напротив меня. Ее тугие локоны слегка подскакивают на щеках, пока она нарезает свой кусочек мяса. – Тебе, наверное, ужасно не терпится уехать в университет? Ну ничего, осталось только утра дождаться!

Матушка закрывает лицо руками, не сдержав горьких рыданий.

Отец хмурится.

Тетушка Нэнси примирительно гладит сестру по руке:

– О, Фэнни, я вовсе не хотела тебя расстроить!

О, как трудно мне в эту минуту не выдать свой секрет! Как же мне хочется сказать матушке: «Понимаю, вы плачете из-за того, что утром придется расстаться с сыном, но утешьтесь – ведь однажды у вас появится еще и прекрасная дочь!»

– Эдгар, будь при маме посдержаннее, нечего так сиять, – с неодобрением говорит отец, и матушка начинает плакать еще горше.


История ворона

Вечером я сижу на кровати, открыв деревянный ящичек, в котором храню все свои писательские принадлежности, и проверяю, достаточно ли взял с собой бумаги, сургуча, перьев, восковых мелков и прочих важных вещей. Я долго не могу отыскать перочинный ножик, но в конце концов нахожу его под стопкой бумаг.

Матушка заходится кашлем в своей спальне.

Закрыв ящичек, я прислушиваюсь к ее приступу.

Кажется, ей стало хуже. Гораздо хуже.

Схватив подсвечник с горящей свечой, я торопливо шагаю по узким, укутанным ночным мраком коридорам. Кто-то из слуг уже потушил масляные лампы, и каждый раз, когда матушка кашляет, тени, падающие от стен, сжимаются вокруг меня.

– Матушка! – зову я и стучусь к ней в дверь.

– Входи, Эдди, – немного помедлив, отвечает она.

Я захожу. Матушка сидит в кровати, опираясь на пухлые подушки. Она такая худенькая, что, кажется, вот-вот утонет в огромном бордовом одеяле. Ее личико в обрамлении оборок, которыми украшен ее ночной чепчик, кажется крохотным – совсем детским. В воздухе повисли ароматы трав и розовой воды, которые она часто использует как средство от кашля.

– Садись, Эдди, – говорит она, похлопывая по краю матраса.

Я закрываю за собой дверь и направляюсь к ней, изо всех сил стараясь сохранить спокойное выражение на лице, когда у нее начинается новый приступ. Огонек в хрустальной лампе, стоящей у кровати, подрагивает при моем приближении. Я ставлю свой подсвечник рядом с лампой.

– Садись, – просит она, прижимая к губам носовой платок.

Повинуясь ее приказу, я опускаюсь на мягчайшие перины.

– Эдди… – начинает она, обвив меня руками. Пальцы у нее ледяные, но я не подаю вида. – Конечно, мне очень трудно тебя отпустить, – продолжает она тихим и легким, как перышко, голосом, – но я прекрасно понимаю, что университет поможет тебе стать по-настоящему успешным человеком!

– Отец говорит ровно обратное, – замечаю я и шумно втягиваю носом воздух.

– Да, его мнение мне известно.

– Он говорит, что я совершенно его разочаровал, – продолжаю я, бросая беспокойный взгляд на закрытую дверь. – Как бы он не передумал везти меня утром в Шарлоттсвилль…

– Не переживай, он непременно тебя отвезет. Я это устрою. Он вовсе в тебе не разочарован. Он просто не знает, как воспитывать юношу с твоим умом и талантом, вот и всё. Ты его изумляешь и озадачиваешь, это и вызывает у него гнев и замешательство…

– Уж о его гневе и замешательстве я знаю всё.

– Какой бы путь ты для себя ни выбрал, я буду тобой гордиться, милый, – говорит матушка, склоняясь ближе ко мне. – Не стыдись своей музы и не бойся к ней прислушиваться!

Я вдруг задумываюсь о том, какое впечатление произвела бы моя муза на матушку, встреться они лицом к лицу.

– А если я буду писать на мрачные, безрадостные темы, вы всё равно будете мной гордиться? – спрашиваю я, заглянув ей в глаза.

Она хмурится, и на лбу у нее появляются морщинки.

– Какие еще мрачные, безрадостные темы, Эдгар?

Дрожь в ее голосе как нельзя правдивее отвечает на мой вопрос.

– Да так, не важно, – покачав головой, говорю я. – Мне просто совсем не хочется, чтобы вы из-за меня так переживали.

– А что ты такое пишешь? И впрямь есть о чем переживать?

– Нет, что вы! Прошу, забудьте, что я сейчас сказал. Волноваться совершенно не о чем, – заверяю я ее и накрываю ладонью наши руки. – Я буду старательно учиться, чтобы вы гордились мной по праву, матушка!

– О, в этом я ни капельки не сомневаюсь, – говорит она и, заметно расслабившись, откидывается на подушки.

Я улыбаюсь в ответ, и мы погружаемся в молчание, отягощенное горем. Наши пальцы переплетены. Огонь в камине тихо потрескивает. Из матушкиной груди доносится пронзительный свист – так часто свистит в дымоходе ветер.

Колокол ричмондской церкви бьет девять раз, знаменуя скорый ход времени, – и ему вторят большие часы, стоящие в гостиной.

Где-то вдалеке воет собака.

Матушка внимательно разглядывает мое лицо, словно старательно вырисовывая каждую мою черточку на холсте своей памяти.

Мне тяжело на нее смотреть, невыносимо вновь видеть перед собой умирающую женщину!

– Я буду по вас скучать, – признаюсь я.

– А я по тебе, мой милый! – Матушка прижимает меня к груди. Лицо мне щекочут оборки ее чепчика, но это вовсе меня не заботит. В ее объятиях чувствуется бесконечная любовь. Нечто похожее я чувствовал еще в детстве, когда мне часто снились кошмары и матушка вот так же обнимала меня, чтобы успокоить.

– Я до конца своих дней буду благодарить Господа за тот день, когда ты появился в моей жизни, Эдди, – говорит она. – С этими твоими огромными серыми глазами, прелестными кудрями и речью, выдающей твой незаурядный ум! До того дня я и не знала, что это такое – любить другого человека. И что бы я делала, если бы…

Рыдания мешают ей закончить свою мысль, а на смену рыданиям приходит и новый приступ кашля, – такой сильный, какого я еще в жизни не слышал.

Я подаю ей чашку с водой, укутываю ее ноги в одеяло и яростно принимаюсь раздувать огонь в камине мехами, чтобы только прогнать из этой комнаты пронизывающий холод.

Матушка утирает глаза платком и благодарит меня. Чувствую, что и сам вот-вот разрыдаюсь. Нужно скорее уходить, чтобы она не заметила моих слез. Губы у нее стали тусклыми и прозрачными, как воск, щеки ввалились, как у мертвеца. В груди что-то без конца свистит и клокочет.

Я кидаюсь обратно, к себе в комнату, прихватив с собой подсвечник. Пламя свечи потрескивает у меня над ухом, а его свет расползается по зеленым стенам.

– Эдгар! – слышу я за спиной зов отца.

Резко останавливаюсь и оборачиваюсь к нему.

Он стоит на пороге своей спальни, и его рослая фигура полностью закрывает собой дверной проем. Джон Аллан вертит в пальцах серебристый шейный платок и, прищурившись, смотрит на меня. Вне всяких сомнений, он замечает мои раскрасневшиеся глаза и влажные от слез щеки, хотя в коридоре довольно темно.

Нет уж, сегодня я ему не позволю над собой измываться.

– В Шотландии ты, поди, и сам ревел в три ручья, как младенец, когда твоя матушка скончалась, тварь ты бесчувственная, – злобно цежу я сквозь зубы.

Точнее, нет. Вслух я пока этих слов так и не сказал. Скажу, если придется, но пока что просто неотрывно смотрю на отца, сжимая в руке подсвечник.

– Не забывай о том, сколь хрупко матушкино здоровье, когда будешь писать ей из университета, – предупреждает он и потуже затягивает платок на шее. – Не расстраивай ее просьбами выслать денег или жалостливыми историями о своих бедах и о том, как сильно ты скучаешь по дому. Мне-то прекрасно известно, какие драматичные письма ты умеешь сочинять…

– Мне вовсе не хочется ее расстраивать, отец.

– Все жалобы адресуй исключительно мне.

– Хорошо, сэр.

Он резко поворачивается, явно желая скрыться в своей спальне.

– Почему же на вас выходная одежда? Вы что, куда-то собираетесь? Мы ведь уезжаем ранним утром, – напоминаю я.

Он замирает посреди своей комнаты, ко мне спиной. Мне видно только его зеленое пальто и голову с жесткими, непослушными кудрями.

– Мои дела никоим образом тебя не касаются, Эдгар, – строго отвечает он. – Иди спать.

Дверь в его комнату с громким стуком захлопывается у меня перед носом.

А я со вздохом возвращаюсь к себе в спальню.

Вероятнее всего, отец сейчас расчесывает кудри и подравнивает бакенбарды перед очередным свиданием с Элизабет Уиллс. «Интересно, не мой ли отъезд они сегодня будут праздновать», – думается мне, и внутри всё сжимается от омерзения. Мне представляется, как они лежат у Элизабет в постели, хихикают и восторженно восклицают: «Как же славно, что мы наконец избавились от этого мерзкого мальчишки!», а матушка в это время в своей спальне с трудом дышит. Я съеживаюсь под одеялом, прислушиваюсь к тиканью часов, отсчитывающих минуты до моего долгожданного отъезда, и мысленно прощаюсь со всеми женщинами – и живыми, и уже почившими, – которых мне завтра придется покинуть.

Что же до моей музы… Я мечтаю о том, чтобы в этот темный час она утонула в реке Джеймс, как бы жутко это ни звучало. Мне бы очень хотелось прибыть в Шарлоттсвилль самым обычным студентом со вполне понятными амбициями, молодым ученым, который усердно тянется к знаниям и обладает талантами, вызывающими у людей восторг, а вовсе не ужас и страх; человеком, свободным во всех отношениях, тем, кому уже совсем скоро не понадобится ни цента от Джона Аллана.

Глава 16

Линор

Ссудорожным вздохом я распахиваю глаза. Я по-прежнему в спальне Джудит, в которой царит невыносимый холод.

Хрустальное сердце у меня на груди поблескивает в отсветах пламени из камина. Я лежу на полу, на плотном вязаном коврике, а Джудит, моя щедрая заступница, истомленная трудами в «Молдавии», посапывает на своей кровати где-то у меня над головой. Одежда и волосы у нее насквозь пропахли кухонными приправами и дымом. Еще бы! Ведь она никогда не покидает рабочего места, разве только в своих мрачных историях, которыми щедро делится со мной после прихода темноты.

Морелла улетела немного развеяться – в награду за рассказанные истории.

Сердце в моей груди стучит медленно, зловеще, будто нашептывает мне: «В Шарлоттсвилле ты не встретишь теплого приема. Эдгар вновь откажется от тебя, отринет тебя еще яростнее, чем раньше. Так впитай же скорее дух Ричмонда! Вбери в себя все без исключения воспоминания твоего поэта об этом городе, чтобы излить их к нему в душу, когда он будет уже далеко отсюда и начнет тебя избегать – вам обоим это принесет огромную пользу!»

И я на цыпочках выхожу из домика в непроглядную ночь.

Сквозь снежную слякоть уже проглядывает кроваво-красная ричмондская земля. Невзирая на холод и грязь, я упрямо иду к старейшему городскому кладбищу, разбитому при церкви Святого Иоанна.

«Пей, пей воспоминания, – шепчет мне ветер, влекущий меня к очередному холму, испещренному могилами, – пока твое сердце не преисполнится жуткого и беспросветного мрака! Впитывай эту память, пока не переполнишься ею!»

Посреди надгробий и каменных склепов, защищающих могилы кладбища Святого Иоанна, бродят духи прежнего Ричмонда. Они легки и полупрозрачны и поблескивают в бледном, голубовато-жемчужном, почти белом свете, расточая ароматы тумана и розмарина, печали и возрождения, и во рту у меня появляется горьковато-сладкий привкус смерти.

Духи взволнованно наблюдают за моим приближением. Какой-то господин в парике и треуголке торопливо ныряет в свою могилу, будто боится, что я – воплощение дьявола, которое явилось, чтобы утащить его в зловонные недра преисподней. А некоторые духи, напротив, расправляют плечи и складки на одежде, словно понимают, кто я такая, – словно знают, что мне под силу сделать так, чтобы живые помнили и прославляли их, что я могу даровать им бессмертие, запечатлеть их имена всесильной кровью под названием «чернила».

Юная красавица на вид не старше Эдгара, разодетая в пышное платье, протягивает мне руку и молит:

– Попроси своего творца поведать миру мою историю!

Она так мила и учтива, что он наверняка не отказал бы ей, но я иду мимо, к безымянной могиле в дальнем углу кладбища.

Оттуда бьет луч яркого света, а по земле рядом стелется густой туман. Чем ближе я подхожу, тем отчетливее вижу, что свет обретает черты усопшей матушки моего поэта, актрисы Элизабет Арнольд Хопкинс По, одетой в платье с тонким поясом, напоминающее греческую тунику. Глаза у нее в точности как у Эдгара, и волосы у них одинаковые, вот только у Элизы они гораздо длиннее и спадают на спину темной волной.

Она наблюдает за мной с заметной радостью, – кажется, она меня узнала! – и от нее исходит такая теплота, такая сильная материнская любовь, что у меня подкашиваются ноги. Я опускаюсь перед ней на колени, смиренно закрыв глаза и потеряв на миг дар речи. Ее любовь, столь непохожая на беспокойный интерес Мореллы, насыщает мне душу. Меня окутывает приятный запах цветов лапчатки.

– Эдгар? – зовет она.

Я поднимаю на нее глаза, гадая, не ослышалась ли я.

Она слегка наклоняется вперед и, щурясь, разглядывает меня сквозь пелену небесного-голубого тумана.

– Я редко когда вижу живых людей так отчетливо, но ты… – она приподнимается на цыпочках, – точь-в-точь мой младший сын!

– В самом деле? – спрашиваю я, шумно сглотнув. – Опиши, кого ты видишь?

– Мрачного юношу, стоящего на коленях и расточающего вокруг себя тень и сумрак, сочащиеся из глубин его души! – Она слезает со своей могилы на землю, прижав руку к сердцу и встревоженно сдвинув брови. – Эдгар, мальчик мой, что с тобой случилось?

Я опускаю взгляд, чтобы увидеть то же, что и она, и вдруг обнаруживаю, что мое тело преобразилось: теперь на мне Эдгаров черный фрак и шейный платок кремового цвета, и его узкие серые брюки, обтягивающие крепкие бедра. Черные тени и впрямь сочатся у меня – точнее, у него, – из рукавов и ладоней и стекают на землю черным дымом, который обвивается вокруг моих ног.

– Мамочка, – говорю я уже не своим, а Эдгаровым голосом, слегка растягивая слова на виргинский манер, – завтра я уезжаю из Ричмонда в университет. Что же мне делать со своей мрачной музой, пока я буду обретаться среди ученых, которые наверняка будут всячески ее унижать?

Элиза По удивленно хмурится – кажется, слова поэта сбивают ее с толку.

– А я и не знала, что ты связал свою жизнь с мрачной музой.

– Я ужасно ее стыжусь. И просил ее изменить облик, чтобы больше не унижать меня. Даже ты, судя по голосу, считаешь ее гадкой и мерзкой!

– Милый мой, какой у тебя несчастный вид! – с содроганием вскрикивает миссис По, и ее голос из ласкового вдруг становится прохладным и даже испуганным. – А ведь муза должна облегчать твои страдания, превращая их в произведения искусства, а вовсе не усугублять твои тревоги! Вместе вы должны создавать поэзию и музыку, которые утолят твою боль, спасут тебя от невзгод, пусть и ненадолго. Вот в чем сила и красота искусства! – Перебравшись через толстый древесный корень, Элиза направляется ко мне. – Где же твоя мрачная муза?

Я невольно отскакиваю в сторону.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты ее увидела.

– Где она?! – Элиза хватает меня за запястье, и вдруг с ее губ срывается судорожный вдох, а глаза испуганно округляются – кажется, она наконец разглядела мою истинную сущность! Ее пальцы вдруг делаются такими ледяными, что в ушах у меня звенит, а зубы начинают стучать. Ее жемчужное сияние становится тусклым и свинцово-серым.

Она отпускает меня и в ужасе отступает.

– Кто ты?!

– Линор, – отвечаю я тихим, уже совсем не похожим на Эдгаров, голосом. – Муза твоего сына, его мрачный дух, его одержимость поэзией, безумием, мраком и самой высокопробной жутью!

– Когда же ты появилась в его жизни?

Смущенно опускаю глаза.

– Лучше тебе не знать ответа на этот вопрос.

Она беспокойно обнимает себя за плечи, заметно поникнув, потупившись, – кажется, она и сама понимает, что я пробудилась к жизни в пламени камина и тенях чужого, холодного дома, когда Элизабет умерла на глазах у своего крохотного сынишки.

Остальные духи, которые тоже, вероятно, почувствовали страх и боль Элизабет, попрятались за надгробиями – а некоторые, взбаламутив воздух, поспешили подальше.

– Эдди могла ждать куда более страшная участь, – заверяю я Элизабет, – чем знакомство с мрачной музой.

Элиза По отворачивается от меня, горестно рыдая. Звуки ее плача напоминают вой ветра.

Я подхожу чуть ближе.

– Я сделаю его жизнь выдающейся, миссис По, если он только согласится посвятить всего себя искусству.

Она по-прежнему не поднимает на меня глаз.

– Он способен подарить людям то, чего они так отчаянно жаждут: надежду на жизнь после смерти, – продолжаю я и делаю еще шаг вперед. – Стишки о любви с годами выходят из моды, и зачастую грядущие поколения начинают считать их чересчур наивными и сентиментальными. Людская любовь к юмору и сатире тоже недолговечна, а эпические приключения перестают казаться столь захватывающими, когда появляются новые герои и новые подвиги. Но людской страх и любопытство перед лицом смерти не исчезнут до тех пор, пока существует сама смерть.

На этих словах Элиза По оборачивается.

– И я не в силах изменить свою сущность и стать милее и красивее, чем я есть, потому что мое нынешнее обличье, – я легонько хлопаю себя по щекам, – уже и без того приукрашивает и маскирует мою истинную суть. Я вовсе не девушка. Я – зловещая тень.

Элиза По понимающе кивает:

– Если ты и впрямь такая, какой должна быть его муза, тогда в самом деле не стоит меняться в угоду чужим мнениям.

– А как твоя муза убедила тебя посвятить свою жизнь искусству? – спрашиваю я.

– Ахмоя муза… – Мама Эдгара печально улыбается, и ее свечение становится небесно-голубым. – Моя матушка была актрисой, так что я совсем не испугалась, когда, впервые выйдя на сцену, увидела его. Мне было всего девять. После моего выступления зрители громко захлопали в ладоши, и вдруг я увидела, как из канделябра выскочило прекрасное, сказочное создание, лучезарное и ангелоподобное, с кривой усмешкой, указывающей на отменное чувство юмора. И прямо на моих глазах превратилось в соловья!

– Так быстро? – нахмурившись, уточняю я.

– Потом все говорили мне, что я пела как настоящая соловушка!

Меня охватывает приступ паники.

– Как же получилось, что всё произошло так скоро? Почему же у меня так не выходит?

Элиза вновь направляется к своей безымянной могиле.

– Благодаря музе я ощутила несравненное удовольствие – искреннюю радость и наслаждение, какие всегда чувствует артист, выступая перед публикой. Когда муза показала мне свое лицо, искусство стало для меня жизненно необходимым, как воздух, и я ощутила готовность пожертвовать всем на свете, лишь бы только моя муза всегда была рядом, – рассказывает Элиза, присев на заснеженный край своей могилы. – Вот почему много лет назад я оставила своего первенца, Генри, в Балтиморе, с дедушкой и бабушкой. Я жить не могла без своей музы. В ней текла моя кровь, в ней теплилась моя душа – пожалуй, даже в большей степени, чем во мне самой, – рассказывает она и поудобнее устраивается на клочке промерзшей земли. – Эта беседа чрезвычайно меня опечалила, сказать по правде. Слишком устала я от воспоминаний. Не стоит тебе, Линор, такой ранимой и хрупкой, бродить по этому городу в одиночку. Возвращайся домой и помоги моему дорогому Эдгару преодолеть все невзгоды и горести.

Я делаю шаг вперед, намереваясь попросить у нее совета о том, как же мне пережить переезд Эдгара в университет, но Элизабет тускнеет, бледнеет и наконец совсем пропадает из вида, напевая первые строки знаменитой песенки «Никто не хочет жениться на мне», которую часто поют в английских театрах и которую так любит насвистывать Эдгар.


История ворона

Я взбираюсь на холм, где разбито кладбище Шокко-Хилл, чтобы отыскать дух Джейн Стэнард и насытиться ее восторгами в адрес стихов Эдди, вдоволь напиться ее целомудренным обожанием, а может даже, полакомиться тоской и горем моего поэта, витающими над ее могилой.

– Десять часов! Никаких происшествий! – зычно сообщает голос ночного сторожа откуда-то с соседней улицы. Оттуда же, с севера, раздается лай и рычание собак.

О боже!

Позабыв о своем плане, я кидаюсь в сторону «Молдавии» в страхе, что вот-вот столкнусь с кем-нибудь – с человеком ли, с чудовищем ли, – и то и дело оглядываюсь, чтобы удостовериться, что меня не преследуют.

И на полном ходу в кого-то влетаю.

Сильные руки крепко хватают меня в темноте.

– Кассандра?

Встряхиваю головой, чтобы привести себя в чувства, и обнаруживаю, что меня держит не кто иной, как Джон Аллан. Он крепко сжимает мои запястья и внимательно глядит на меня сверху вниз.

– Не меня ли ты ищешь? – интересуется он.

Я вырываюсь из его хватки. Исходящий от него резкий запах пота и табака ничего, кроме омерзения, не вызывает. На лбу у него поблескивают липкие капли пота, а золотые пуговицы на жилете застегнуты сплошь неправильно, будто он одевался в большой спешке.

– Десять часов, никаких происшествий, – вновь сообщает ночной сторож, успевший уже подойти к нам ближе. Где-то во мраке неподалеку от нас разносится неприятное хлюпанье людских и звериных шагов.

– Мне нужно спрятаться! – вскрикиваю я, прикрывая руками ожерелье из человечьих зубов у себя на шее. – Спрячь меня!

– Эй! – кричит сторож откуда-то сзади. – А не то ли это чудище, что не так давно бродило по нашему городу?

Глаза Джона Аллана злобно округляются, а рот перекашивает гримаса. Его застали наедине с музой, чего он явно не в силах вынести.

– Эдди, пожалуйста, спрячь меня! – молю я, пытаясь скрыться от преследователей у него за спиной.

– Эдди? – переспрашивает он.

Стоит мне осознать свою оплошность, как кровь моментально стынет в жилах.

– Это та самая демоница? – спрашивает сторож.

– Джок, уверяю тебя… Я… я позвала Эдгара случайно. Прошу, не надо…

– Именно так, – кричит сторожу Джон Аллан, хватает меня за локти и разворачивает вперед. – Эта подлая змеюка хотела напасть на меня!

Он злобно толкает меня к сторожу, тот приподнимает фонарь, чтобы лучше видеть, и в ужасе отшатывается, разглядев мое лицо. Рядом с ним стоит румяный незнакомец с мушкетом и держит на привязи стаю гончих, до предела натянувших поводки. Псы рычат и лают, прижав к голове уши, опустив хвосты и обнажив клыки – они готовы вцепиться в мое жуткое, тесное, человеческое тело, в котором мне лучше было бы никогда не оказываться. Зря я так поспешила явиться миру.

Оттолкнув Джона Аллана, я со всех ног бегу на юг.

– Схватить ее! – вопит сторож, и его помощник спускает собак.

Псы несутся за мной по наклонной улочке, запруженной грязью и талым снегом.

Мой поэт – превосходный бегун, и мне, Слава Небесам, передался его талант бегать с проворством Аталанты[12], но псы неотступно несутся следом, утробно рыча и мощно ударяя сильными лапами по земле. Я лечу сквозь мрак в одолженных мне коричневых башмаках, высоко приподняв пышные юбки, чтобы ноги работали в полную силу. С тихим стоном, надрывно дыша, я прикладываю все силы, чтобы только успеть к реке Джеймс, где меня ждет убежище, и не поскользнуться, и не упасть.

В воздухе появляется узнаваемый запах пристани – пахнет дегтем, смолой, речной водой.

То и дело я ненароком наступаю в лужи, мечусь между амбарами и пивоварнями, а мрак всё сгущается, и туман так и липнет к коже. Псы рядом, они лают уже совсем близко!

Боже мой! Совсем близко!

Лунный свет мерцает на черных речных водах. Мои ноги отчаянно стучат по деревянной Ладлэмской пристани, где моему поэту однажды удалось сбежать от меня и от тоски по Джейн Стэнард – в тот день он поспорил с каким-то юнцом, утверждавшим, что Эдгар не сможет доплыть до Уорвика, – и на глазах у десятков зрителей нырнул в реку и проплыл шесть миль под ослепительным июньским солнцем.

Следуя его примеру, я с разбега бросаюсь в речные воды и с оглушительным всплеском, наполнившим мне рот и легкие струей ледяной воды, камнем иду ко дну, сбитая с курса, слабая, совершенно растерянная и напуганная.

Часть вторая

побег в шарлоттсвилль, Виргиния

– 12 февраля, 1826 —

Я не таким был с детских лет,

Как прочие; открылся свет

Иначе мне…[13]

– Эдгар Аллан По, «Один», 1829

Глава 17

Эдгар

Мы с отцом покидаем дом на рассвете. Вся восточная часть неба залита пурпурно-золотистыми красками, от вида которых сердце мое наполняется надеждой. В легком ветерке чувствуется вкус долгожданной свободы.

Перед домом, на подъездной дорожке, старина Джим пожимает мне руку, желает всего наилучшего и добавляет, что меня «здесь будет очень не хватать».

– Я тоже буду очень по всем скучать! – восклицаю я, стараясь не дать волю чувствам, хотя мой голос всё равно предательски подрагивает. – Спасибо, Джим! – Его руку я пожимаю особенно крепко и благодарно, ибо он согласился доставить Эльмире мое прощальное письмо, в котором я заверяю свою тайную возлюбленную в крепости моих чувств.

Я забираюсь в наш экипаж и сажусь напротив отца, поправив фрак, чтобы не измять его. Дэбни закрывает за мной дверь.

Матушка наблюдает за нами из окна гостиной, вместе с Джудит и тетушкой Нэнси. Пока мы обменивались прощальными объятиями, она так горько рыдала, что в конце концов упала в обморок. Джудит тут же побежала за нюхательной солью, а мы с тетушкой Нэнси уложили матушкино безвольное тело на ярко-красный диван. Меня и самого чуть не вывернуло наизнанку. Отец воспринял необходимость задержать наш отъезд с огромным недовольством.

Дэбни щелкает кнутом, и наш экипаж трогается. Мой дорожный чемодан и писательский ящичек шумно сползают вбок у меня над головой.

– Впереди, стало быть, три дня пути? – спрашиваю я отца.

Он разворачивает утреннюю газету и раскладывает ее на колене.

– Надеюсь, нам хватит выдержки не убить друг друга за это время.

Это замечание вызывает у меня улыбку, и я откидываюсь на спинку черного кожаного сиденья, мысленно прощаясь с любимыми женщинами, островерхими галереями, колоннами, фруктовыми и цветочными садами и живописными видами зеленой речной долины «Королевства Молдавского».


История ворона

Вот уже долгих два с половиной дня мы с отцом едем в тряском экипаже. Дэбни везет нас на северо-запад по дороге Фри-Ночт, ведущей от Ричмонда к Шарлоттсвиллю, а ночуем мы в верхних комнатах таверн, где весело звенит скрипка, шумно играют картежники и повсюду стоит терпкий запах крепчайшего южного эля. Ужинаем мы бараниной, гусятиной и окороком – все блюда так щедро сдобрены солью, что у нас даже губы пощипывает, а закусываем свежим деревенским сыром и джемом. Каким-то чудом нам и впрямь хватило выдержки не переубивать друг друга – возможно, потому что почти всё время мы либо читаем что-нибудь про себя, либо любуемся в окно на ручейки и величественные очертания горных хребтов.

Мои стихи мы не обсуждаем. Мне уже начинает казаться, что моя мрачная муза меня оставила, ибо теперь, на пути к свободе, мысли мои весьма редко уносят меня в царство меланхолии.

В Шарлоттсвилль мы приезжаем в День святого Валентина – 14 февраля 1826 года. Не дожидаясь, пока за окном покажется университетский Академический поселок, отец достает кожаный бумажник.

– Надолго я оставаться не буду, – предупреждает он. – Прослежу за тем, чтобы ты не заблудился – и всё. Деньги на расходы я выдам тебе прямо сейчас.

Мне представляется, как ему не терпится остановить наш экипаж и вытолкнуть меня за дверь, и я невольно морщусь. Его узловатые пальцы выуживают из бумажника стопку банкнот, и он внимательно их пересчитывает.

– Здесь сто десять долларов, – сообщает он и протягивает мне деньги. – И предназначены они исключительно для университетских расходов. Не сори ими. Будь благоразумен и прилежен.

Я благодарю его и убираю деньги в свой бумажник.

– Я добился для тебя особого разрешения посещать лекции двух профессоров вместо трех, – объявляет отец.

Я так и застываю на месте, даже не успев спрятать бумажник в карман.

– Но зачем? Это ведь университет! Посещать лекции трех профессоров – обычное требование для студента!

– На трех профессоров у нас нет денег, Эдгар, – сообщает он, доставая из кармана трубку и трутницу.

Эти слова – словно удар ножом в самое сердце. Перед глазами у меня тут же появляется «Молдавия» со всей ее крикливой роскошью: с бронзовыми статуями, с зеркальной бальной залой, со стульями из розового дерева, привезенными из какого-то немецкого замка, которому уже больше восьми сотен лет… Отец щелкает кремнем по стали, высекая искру, от которой потом зажигает спичку и трубку. Экипаж тут же наполняется ароматом лучшего табака, какой только можно сыскать в Виргинии. Мой взгляд замирает ненадолго на его запонках, украшенных драгоценными камнями, на золотой цепочке его часов, на его новом пальто, на начищенных до блеска туфлях с золотыми пряжками…

«На трех профессоров у нас нет денег, Эдгар».

Отец выдыхает облачко дыма, и его красноватые глаза, окруженные морщинками, задерживаются на мне. Он, вероятно, ждет, не расплачется ли его «чересчур чувствительный» маленький нахлебник, но я ему такого удовольствия не доставлю. Я холодно отвечаю на его взгляд, беззвучно дыша, а в голове проносится: «Боже правый, отец, если вы и впрямь хотите сделать из меня чудовище и преступника, вытолкните меня из экипажа – и дело с концом. Хватит уже надо мной издеваться, делая вид, будто вам не безразлично мое будущее!»

Наш экипаж наконец останавливается у Университета Виргинии, и я на ватных ногах выхожу наружу.

Вместе со мной сюда прибыли еще двое новеньких – оба в компании родителей и прислуги, которая торопливо несет их вещи по заснеженной Лужайке перед университетом. Когда снег растает, лучшего места для студенческих состязаний по ходьбе или бегу будет просто не найти.

По краям Лужайки виднеются десять небольших построек, соединенных кирпичными колоннадами, а вдалеке белеет ротонда, обнесенная строительными лесами, бесспорно выдающая тот факт, что основатель университета, Томас Джефферсон, вдохновлялся на создание этого шедевра архитектуры видами Римского Пантеона! Слышно, как на ротонде стучат молотками плотники, и я мысленно пририсовываю к этой картинке мощные коринфские колонны и великолепные мраморные ступени.

Я так и застываю с раскрытым ртом, тщетно силясь осмыслить тот факт, что этот оплот надежды, этот неоклассический дворец знаний – мой новый дом.

– Подожди меня здесь, Дэбни, – говорит отец. – Я скоро вернусь.

Сердце у меня сжимается от мысли о том, что он готов так быстро и легко со мной расстаться.

Я пожимаю на прощание руку Дэбу. Ему сорок семь – они с папой почти ровесники, но сочувствие в карих глазах кучера молодит его лет на десять.

Не откладывая дела в долгий ящик, отец начинает свой путь по Лужайке, зажав под мышкой мой писательский ящичек. Я же тащу чемодан, который то и дело больно врезается мне в ногу. Другие новички со своей свитой направляются к двухэтажному зданию в западной части Лужайки, и мы устремляемся за ними, понадеявшись, что они знают, куда идти. Отец продолжает курить трубку, отравляя чистый февральский воздух всё новыми клубами дыма.

Из здания выходит седовласый господин с большими ушами.

– Добро пожаловать, джентльмены, – приветствует нас он, тщательно подчеркивая каждый слог. – Меня зовут мистер Артур Брокенбро, и я университетский надзиратель. Прошу, следуйте за мной – необходимо занести ваши имена в списки студентов.

– Что ж, пора прощаться, – говорит отец, хотя мы еще не успели дойти даже до кирпичной колоннады. – Учись прилежно, Эдгар. Выполняй все задания. Не пропускай занятий.

– Не дождетесь ли вы, пока мое имя занесут в списки? – спрашиваю я, поставив чемодан на землю. – Неужели вам и впрямь так уж некогда, отец?

– Ты уже взрослый мужчина. И уже не в том возрасте, чтобы «папочка» провожал тебя в университет за ручку. – С этими словами он передает мне мой ящичек, встряхнув его так грубо, что всё содержимое громко стучит о стенки. – Удачи. Будь благоразумен. Не разочаруй маму.

– Ни за что не разочарую.

– Не сомневаюсь.

Торопливо обняв меня на прощание, он отворачивается и уходит, а я так и остаюсь стоять у двухэтажной постройки вместе со своими вещами. Я смотрю ему вслед, наблюдая, как он пересекает Лужайку, выдувая клубы дыма, поднимающиеся в воздух над его темно-коричневой шляпой. Его запах – запах табака, толстых кожаных счетных книг, печатей и свечей, сгоревших без остатка за время долгих ночных подсчетов, запах мира, в котором люди почитают стопки банкнот превыше собственных семей и отдают свое юношеское воображение в огненную пасть камина, – накрепко привязался ко мне.


История ворона

Когда приходит мой черед подойти к столу надзирателя, я говорю седовласому джентльмену:

– Сэр, я слышал, что ваша фамилия – Брокенбро. Не родня ли вы ричмондскому судье Уильяму Брокенбро?

– Он мой брат.

– В самом деле? – переспрашиваю я, вскинув брови. Мысль о том, что я беседую с родственником знакомого мне человека, успокаивает, как ни сильно во мне желание разорвать всякую связь с Ричмондом. – В таком случае мне вдвойне приятно с вами познакомиться! В церкви ваш брат сидит на соседней скамье с моей матушкой.

– Что ж, в таком случае неудивительно, что наши пути пересеклись, – говорит он и опускает перо в чернильницу. – Как вас зовут?

Я сообщаю ему свое имя («Эдгар А. По»), дату своего рождения («19 января 1809 года»), имя родителя или опекуна («Джон Аллан», впрочем, уверен, что надзиратель запишет фамилию неправильно: «Аллен»), место жительства («Ричмонд»), а потом выбираю предметы, которые буду изучать: древние языки, которые преподает профессор Лонг, и современные языки – которые преподает профессор Блеттерман.

Затем мистер Брокенбро велит двум другим новичкам, которые растерянно смотрят на него, вновь выйти на улицу и дождаться «хозяев», которые отведут их в комнаты, где тем предстоит поселиться. А меня отправляет к столу мистера Гарретта, казначея, которому нужно заплатить за учебу.

Мистер Гарретт – еще один седовласый господин с густыми коричневыми бровями и поразительно крупным подбородком, – перебирает бумаги у себя на столе.

– Как вы сказали, По?

– Да, – подтверждаю я, выуживая из кармана бумажник.

Джентльмен кладет мою квитанцию поверх других документов.

– Что ж, мистер По, тут у нас значится пятьдесят долларов за питание, шестьдесят – за посещение лекций двух профессоров… – Он поднимает на меня вопросительный взгляд. – Вы и впрямь записались только к двум профессорам, я всё верно понял?

Молча киваю. Сердце начинает колотиться вдвое быстрее, когда джентльмен вновь опускает голову и продолжает изучать пункты квитанции, хотя плата за то, что он успел назвать, и без того уже составляет сто десять долларов. Больше у меня в бумажнике нет ни цента.

– Пятнадцать долларов за аренду комнаты, двенадцать – за постель, и еще двенадцать – за меблировку, – продолжает он и вновь поднимает глаза. – Итого сто сорок девять долларов. Оплатить нужно немедленно.

Я с трудом проглатываю ком в горле и едва не лишаюсь чувств – в комнате вдруг становится необыкновенно душно.

– Мой приемный отец, Джон Аллан, дал мне с собой только сто десять долларов…

Господин приподнимает свои густые, похожие на толстых гусениц, усы.

– Вы уверены в этом?

– Да, он несколько раз пересчитал при мне банкноты, – отвечаю я, прижав к груди бумажник. – Давайте я сбегаю во двор, посмотрю, может, он еще не уехал!

– Прошу, сбегайте.

Безропотно иду по деревянному полу к двери, выскакиваю на улицу и со всех ног бегу по Лужайке.

Уехал!

Нигде ни видно ни отца, ни его экипажа!

– Прошу прощения! – запыхавшись, говорю я, спеша к столу мистера Гарретта, заваленному счетными книгами. Половицы тихо поскрипывают под моими ногами. – Он уже уехал. Я немедленно напишу ему письмо!

– Уверены ли вы, что у вашей семьи достаточно средств?

– Мой опекун – один из богатейших жителей Ричмонда. Если не верите мне, напишите брату надзирателя, достопочтенному судье Уильяму Брокенбро! У Джона Аллана полно денег! Да-да! – кричу я, вскинув голову.

Мистер Гарретт внимательно оглядывает меня, будто проверяя ценность моих слов при помощи хитрого приборчика, встроенного ему в глаза. Он принюхивается – наверное, силится разобрать, не исходит ли от меня зловоние бедности, но я высоко вскидываю голову, расправляю плечи и спину, застыв прямо, как жердь, а лицо мое принимает самое что ни на есть невозмутимое выражение. Джентльмен с громким бульканьем опускает перо в чернила и выводит что-то на моей квитанции, но я не могу разобрать его почерк, тем более что вижу текст вверх ногами.

– В таком случае уплатите сейчас сто десять долларов, – требует он, еще раз втянув воздух своими крупными ноздрями. – И незамедлительно напишите своему опекуну. Вы останетесь должны тридцать девять долларов.

– Хорошо, сэр, – соглашаюсь я и выкладываю на стол все имеющиеся у меня деньги. Джентльмен, в точности как отец, считает и пересчитывает каждую банкноту, сосредоточенно выпятив нижнюю челюсть.

– Искренне прошу меня извинить, сэр, – продолжаю я. – Отец, видимо, ошибся в расчетах.

– Вам ведь еще нужно будет приобрести учебники, – сообщает мистер Гарретт, продолжая что-то записывать в мою квитанцию. – А также внести залог в размере ста четырнадцати долларов за университетскую форму и прочие необходимые предметы одежды, не говоря уже о карманных деньгах. Уверен, ваш отец прекрасно проинформирован обо всех этих расходах.

– Сказать по правде, не знаю, сэр. Он выдал мне сто десять долларов и уехал – вот всё, что известно мне наверняка.

– Хорошо. Возьмите свои вещи и подождите на улице, – велит он, протянув мне лист бумаги, на котором перечислены мои долги. – Скоро за вами придет комендант и отведет вас в вашу комнату. Учебный семестр уже начался. Посещение лекций вы сможете начать уже с завтрашнего дня.

– Благодарю вас, сэр.

Мистер Гарретт морщит нос, словно теперь наконец ощутил мое бедняцкое зловоние. Он явно разглядел во мне представителя низшего класса, возможно даже, догадался, что я сын бродячих актеров, а рассказ о богатстве моего приемного отца явно нисколько его не впечатлил.

Ротонду я покидаю, прижимая к груди ящичек с писательскими принадлежностями и волоча за собой чемодан. Мой бумажник пуст, а гордость повержена.

Но уже через минуту моему унижению находится замечательное противоядие: строения вокруг меня наполняются веселым гулом юных голосов. Только что закончились занятия, и студенты торопливо покидают аудитории. Они с удивительной легкостью шагают вдоль колоннад в форменных светло-серых фраках и полосатых брюках.

Ко мне подходит дородный незнакомец – слишком взрослый и одетый чересчур убого, чтобы принять его за студента. Щеки у него красные, словно он сгорел на солнце, а глаза – темно-синие, будто вода в чистой, глубокой реке.

– Добрый день, – приветствует меня он. – Я – мистер Джордж Вашингтон Спотсвуд, дальний родственник того самого Джорджа Вашингтона, – представляется он, приподняв свою кожаную шляпу. – Я комендант той части общежития, в которой вы будете жить.

– А я – Эдгар По, – представляюсь я, пожимая ему руку и гадая, всегда ли он при знакомстве упоминает о своей знаменитой родне, или это я похож на человека, которого можно впечатлить подобным родством, – что, кстати сказать, абсолютная правда.

– Позвольте сопроводить вас в вашу комнату, мистер По.

– Премного вам благодарен, сэр.

Я иду следом за мистером Спотсвудом по кирпичной дорожке вдоль западной колоннады, мимо белых тосканских колонн, подпирающих сводчатую галерею слева, и ярко-зеленых дверей и ставней такого же цвета справа.

Примерно на середине Лужайки мистер Джордж Вашингтон Спотсвуд достает большую связку ключей и распахивает одну из дверей.

– Карточные игры и распитие спиртного под запретом. Университетское начальство и шерифы строго наказывают всех игроков и пьяниц, зарубите это себе на носу! За это полагается отстранение от занятий и отчисление.

– Вас понял, сэр.

Он распахивает дверь пошире. Здание новое, так что она совсем не скрипит.

– Чувствуйте себя как дома, мистер По. Поесть вы сможете в гостинице, там располагается студенческая столовая. В шесть часов утра к вам явится либо ответственный за Западную Лужайку – так называется корпус общежития, где вы будете жить, – либо один из его слуг, чтобы зажечь камин и принести вам воды. Чуть позже я расскажу вам о ценах за дрова, мытье и тому подобное.

Нервно стискиваю зубы при упоминании о новых платежах.

– Благодарю вас, сэр.

– Хорошего вам дня.

– И вам тоже!

Мистер Спотсвуд оставляет меня одного в простой комнатке с белыми гипсовыми стенами, пустым камином, кроватью за двенадцать долларов, а также со столом и креслом по такой же цене – впрочем, всё это мне отнюдь не по карману. Я попал в положение «бедняка», не успев посетить ни единого занятия!

Ну и пусть у меня ни гроша в кармане. Зато я избавлен от тягостного присутствия Великого Джона Аллана!

Но не успеваю я закрыть дверь к себе в комнату, чтобы разобрать вещи, как в дверном проеме появляется какой-то долговязый блондин.

– Добро пожаловать на Лужайку! – приветствует он. – Меня зовут Майлз Джордж, я из Ричмонда.

– Эдгар По, – представляюсь я. – Я тоже из Ричмонда. Ты, случайно, не у мистера Кларка учился?

– Нет, но я о тебе слышал. Ты ведь писатель, так?

– Верно, – с улыбкой отзываюсь я. – Во всяком случае, пока.

Майлз откидывает со лба волосы, открывая пронзительные зеленые глаза и безупречный острый нос.

– Слышал, кого сегодня выдворили?

– Нет.

– Студента одного, Уильямом Кэйблом зовут.

– О, я знавал нескольких Кэйблов из Ричмонда! – припоминаю я.

– Да в Виргинии Кэйблов пруд пруди. Так вот, в прошлом месяце Уилл Кэйбл, напившись вусмерть, решил покататься в карете вместе с приятелями и вдруг увидел, что навстречу им идет группка профессоров вместе с некой юной особой – судя по всему, их приятельницей. Ну и решил… – Майлз так и прыскает со смеху, так что рассказ ему приходится ненадолго прервать. Однако вскоре он продолжает: – Так вот, этот безмозглый пьянчуга не нашел ничего лучше, как высунуться из окна и спросить у этой самой дамы: «Скажите на милость, почему же женщина со столь симпатичным лицом и столь великолепным бюстом тратит время в обществе этих европейских зануд, черт бы их побрал?»

Мои глаза так и округляются от изумления.

– Так вот, сегодня эти самые «европейские зануды» выгнали его из университета! – сообщил Майлз, раскрасневшись, как маринованная свекла.

– Неужели студент Университета Виргинии и впрямь сказал такое даме?

– А то! – заверяет меня Майлз. – Ты что, ничего не слышал о нашей жизни? О том, как протекает Великий Эксперимент Джефферсона по соединению глубинных идеалов американской демократии с классическим европейским образованием? Старина Томми Джефферсон свято верил, что мы, отпрыски славных южан, сможем учредить самоуправление на основании высших нравственных норм! Три ха-ха!

– Да, я слышал, что местечко здесь диковатое.

– Да это еще слабо сказано! Тут царит настоящий бедлам! Будь готов услышать ночью пальбу, особенно из Западного крыла. Мы его так и зовем – «Буйный ряд». И поосторожнее с выпивкой. Начальство тщательно высматривает, кто трезв, а кто – под мухой. А если уж напьешься, – Майлз снова убирает с лица непослушную челку, – то потрудись хотя бы не оскорблять профессорских подружек да не мочиться в Джефферсоновом саду!

– Спасибо за совет! – благодарю я с улыбкой, скрывающей страх от мысли о том, что я могу натворить, если и впрямь напьюсь. – Очень постараюсь в саду не мочиться!

– Вот и правильно. Рад был познакомиться, По. Надеюсь в скором времени прочесть твои вирши!

– Приходи поближе к выходным, когда я успею уже тут обжиться. И друзей приводи! Прочту вам что-нибудь из своих сатир.

– В самом деле? – Он удивленно приподнимает брови.

– Ну да, – кивнув, отвечаю я. Мои сатиры и впрямь лучше всего подходят для студенческой публики. – А после знакомства с «европейскими занудами» я наверняка смогу устроить еженедельные чтения, вдохновленные их лекциями!

– Чую, ты привнесешь в нашу жизнь много интересного, – со смехом замечает Майлз.

– Спасибо на добром слове.

– Ну ладно, По, еще увидимся, – прощается он и машет мне рукой.

– До встречи, Майлз.

Я закрываю дверь, всецело ощущая себя самым настоящим Сатириком.

А Майлз Джордж отдаляется от моей комнатки, не зная ровным счетом ничего об Эдди-Романтике… Или об Эдгаре – Мастере Жутких Историй, который встревоженно всматривается в тени своей новой комнаты, боясь разглядеть в них Линор почти так же сильно, как и того, что его исключат по причине бессовестной скупости Джока Аллана.

Глава 18

Линор

Мой поэт – прекрасный пловец, поэтому и мне в конце концов удается выпутаться из сетей речных водорослей и вынырнуть на поверхность. А потом я торопливо бросаюсь вплавь мимо кораблей и пароходов, которые стоят у причала и покачиваются с негромким жалобным стоном, будто старики, больные артритом. Я оплываю лесистые островки со скользкими гранитными берегами, возвышающиеся над водой и залитые светом луны, которая, как кажется, недобро ухмыляется, глядя на реку с небес.

Во мне полно воды, которой я успела наглотаться, пока ныряла, впрочем, воспоминаний Эдгара По внутри не меньше. Пловца послабее такой груз мигом утянул бы на дно, да и вода в реке Джеймс ледяная – не всякий выдержит, но ко мне это всё не имеет никакого отношения. Несмотря на нелегкую ношу, я резво разгребаю руками воду, в ночи кажущуюся совсем черной, а ногами работаю, как настоящий чемпион – совершенно бесшумно, так, что на воде не возникает ни всплеска. Чем дальше к северу я уплываю от Ричмонда, тем чище и прозрачнее речные воды. Кажется, что позади остались не только городские нечистоты, но и вся мерзость и жуть моего прошлого.

Днями и ночами я неустанно плыву вверх по течению, к устью реки Риванна. Надо мной парит мой верный проводник – сова. Днем ее широкие крылья золотят лучи солнца, а по ночам луна раскрашивает их серебром. Когда я наконец покидаю воды реки Джеймс и устремляюсь к северо-западу, на Шарлоттсвилль, Морелла поворачивает домой. Мерный плеск речных волн о берег и звуки скрипки, которые иногда удается уловить в зимнем воздухе, слегка утоляют мой голод по искусству. Зачастую голод застилает мне глаза, и я невольно попадаю в рыбацкие сети или сталкиваюсь с крупными – и острыми, как лезвия! – кусками льда.

Иногда я выбираюсь на берег, чтобы немного отдохнуть, и лежу на куче палой листвы, прислушиваясь к биению сердца, зовущему меня издалека, будто звонкий колокол.

Громко колокол звонит, как звонит! Он свободу мне в угоду шумно, радостно сулит!

Нет, клянусь, не утону! Нет, я не пойду ко дну! Пусть дышу я еле-еле, но до цели я дойду, Джоку злому на беду!

«Нет, Джон Аллан, тебе меня не погубить, даже не надейся!» – твержу я про себя и с этими мыслями продолжаю плыть на далекий, гулкий, манящий, мучительный, трепетный стук сердца моего поэта – на этот глуховатый, мелодичный, колокольный звон, что смело звучит в тишине, в тоске по новым историям.

Глава 19

Эдгар

В семь часов на факультете современных языков у меня начинается занятие по итальянскому – его и в самом деле ведет европейский профессор – крепко сбитый немец по фамилии Блеттерман с ярко-рыжими волосами, слегка влажными от пота.

Лекция начинается так бесчеловечно рано, что еще даже не рассвело. Огонь в камине лениво потрескивает и подрагивает – кажется, он тоже устало зевает, как и мы. Комнату освещают свечи и настенные светильники, наполняя воздух едва уловимым ароматом дыма.

– В этом месяце мы будем подробно разбирать творчество итальянских поэтов, – сообщает профессор с резким саксонским акцентом, покачивая круглой головой, по которой бегают бледные тени от свечей.

Какой-то студент с заднего ряда пародирует его речь, высмеивая и без того заметный акцент, отрывистый и гортанный, в особенности звонкую и короткую «з».

Студенты, сидящие рядом, так и покатываются со смеху. Профессор Блеттерман осыпает их градом немецких ругательств и недобро грозит им кулаком, но потом начинает увлеченно писать на доске список итальянских поэтов, которых мы будем проходить. Смешливые студенты тоже грозят ему кулаком, передразнивая его ругань, а кто-то даже швыряет в него ботинок, который отскакивает от доски, подняв облако меловой пыли.

Я склоняюсь над тетрадью и принимаюсь прилежно записывать имена поэтов. Меня так тревожат мои жуткие долги, что я не хочу рисковать и нарываться на исключение за плохое поведение на занятиях. Сплошь все студенты одеты в университетскую форму – одинаковые светло-серые фраки и полосатые брюки, а я сижу в своем привычном черном фраке и коричневых штанах, потому что у меня нет средств даже на одежду.

В животе неприятно урчит. Позавтракать мы сможем только на перерыве, а он будет только в восемь.

В профессора летит еще один ботинок – изящный, черный, начищенный до блеска. Пожалуй, он один стоит дороже, чем набор университетской формы!

Огонек свечи, стоящей на моем столе, подрагивает и клонится в мою сторону.

«Интересно, чувствуют ли они свое превосходство над тобой? – проносится у меня в голове, когда я оглядываю товарищей. – Знают ли они, что ты осиротевший сын актрисы и пьяницы? Чувствуют ли твой бедняцкий смрад? Догадываются ли, что прямо после лекции тебе придется написать в Ричмонд, человеку, который всем сердцем тебя презирает, человеку, который даже не является твоим законным опекуном, и умолять его закрыть все твои долги, чтобы тебя не выдворили отсюда с позором?»

Я сосредотачиваю свое внимание на голосе профессора Блеттермана и молю небо о том, чтобы выжить в этом сумасшедшем доме. Несмотря на весь хаос, царящий в чистых, выбеленных стенах этой аудитории, несмотря на громкие выстрелы, разбудившие меня поздно ночью (кто-то то ли палил из ружья, то ли запускал фейерверк), я, несомненно, с куда большей охотой остался бы здесь, чем вернулся в «Молдавию».

Милостивый Боже, молю, сделай так, чтобы до самого декабря – то есть до конца занятий – я остался здесь!


История ворона

Довольно быстро у меня появились приятели: Майлз Джордж, Томас Гуд Такер, Уильям Барвелл, Закхей Коллинз Ли и другие. Некоторые из них как-то похвастались передо мной, что быстро бегают, так что теперь после занятий я устраиваю на Лужайке соревнования, и ничего, что она вся завалена снегом и мы то и дело поскальзываемся.

Но никто из этих юных джентльменов не знает, что я написал отцу письмо с просьбой выслать мне денег и приложил к нему детальный список моих расходов, чтобы он не решил, будто я лгу. Не знают они и того, что я написал Эльмире Ройстер, чтобы выразить ей всю глубину моей страсти, и, разумеется, не ведают, что мы с ней тайно помолвлены, хотя ее отец непоколебимо убежден в том, что жених из меня – как из кучи конского навоза. Нельзя допустить, чтобы слухи о моей помолвке дошли до Ричмонда. Возможно, Майлз лично знаком с Эльмирой – или же у него есть приятели, вхожие в ее семью.

В субботу вечером, в завершение недели, которую я всецело посвятил занятиям и освоению на новом месте, я приглашаю Майлза, Тома и Уилла к себе в комнату, чтобы прочесть им свои сочинения и узнать, что они думают. Они набиваются ко мне в спальню, наконец распрощавшись с надоедливой серой формой и одевшись в свои собственные плащи и фраки всевозможных расцветок, которые тут же бросают мне на кровать.

Том Такер, бледный юноша с короткими черными волосами и лицом двенадцатилетнего мальчишки, достает из кармана пальто графин с какой-то жидкостью.

– Любишь «персик с медом», а, По? – спрашивает он.

– Ни разу не пробовал.

– Какой же ты студент Университета Виргинии, если не пробовал! – восклицает он и ставит графин на стол, прямо напротив меня.

В графине плещется напиток цвета расплавленного золота. Том вынимает стеклянную пробку, и я чувствую сладковатый аромат персикового бренди.

Майлз и Уилл достают хрустальные бокалы из карманов своих пальто, лежащих у меня на кровати.

– Где вы их взяли? – со смехом спрашиваю я. – Стащили фамильную посуду у бабушки?

– А ты не далек от истины, – замечает Уилл, самый низкорослый из всех, хотя львиная грива рыжих кудряшек всё же увеличивает его рост дюйма на три. Он аккуратно расставляет бокалы по столу, будто это изысканные украшения.

– Кто будет наливать? Я? Или ты возьмешь на себя эту почетную миссию, По? В конце концов, это же ты нас в гости пригласил.

Я не свожу глаз с золотистого соблазнительного напитка, гадая, не рановато ли еще нам с моими новыми приятелями распивать вместе спиртное.

В конце концов я легонько подталкиваю графин к Тому:

– Наливай ты. Я выпью позже, когда отдам дань уважения профессору Блеттерману и запечатлею его у себя на стене.

– На стене? – уточняет Майлз, снова откидывая белокурую челку со лба.

– Именно. На моей прекрасной, девственно-чистой стене.

– Вот уж заинтриговал, жду не дождусь! – признается Майлз и садится на пол рядом с горкой дров, только увеличившей и без того приличную сумму моего долга.

Уилл опускается по соседству с ним и снимает носки и ботинки, словно готовясь ко сну.

Том разливает «персик с медом».

Открываю свой писательский ящичек и достаю уголек. Пламя свечи, стоящей на столе, нетерпеливо подрагивает в ожидании моей смелой выходки.

– Господа! – восклицаю я и в один прыжок оказываюсь у своей постели, размахивая угольком, словно кинжалом. – Представляю вашему вниманию оду достопочтенным профессорам Джефферсонова университета!

– Ну же! Ну же! – подначивает меня Майлз, подняв в воздух бокал, который ему как раз подал Том. – Восхити нас бесподобной сатирой на негодяев, о которой мне в Ричмонде все уши прожужжали!

Зардевшись, я широко улыбаюсь.

– Так ты уже наслышан о моих сатирах?

– Наш юный Эдгар По известен тем, что страшно покарал одного мерзавца, когда тот его оскорбил! – сообщает Майлз остальным.

– Ты вызвал его на дуэль? – с жаром уточняет Уилл, отпив бренди.

– Нет, это была не вполне дуэль, – отвечаю я, а потом поднимаюсь на кровать, раскинув руки в стороны, чтобы не потерять равновесия. – Я поднял его на смех, написав анонимное стихотворение – острый, как рапира, памфлет под названием «Дон Помпиозо» – и расклеив его по всему городу.

Парни прыскают со смеха. Том отодвигает кресло от стола и садится в него, а потом тоже отпивает бренди. Несколько капель проливаются ему на брюки, и в воздухе повисает запах спиртного.

– Ну что, все устроились? Можно начинать? – спрашиваю я.

– Ага! – восклицает Уилл после очередного глотка.

Я прочищаю горло и театральным движением вскидываю руку с угольком, представляя себя на сцене, залитой светом латунных канделябров.

Вот что меня волнует, друзья, с младых ногтей:

Как вышло, что наречья британские милей

Всего нашему уху? Зачем профессоров

К себе везем заморских, и каждый ведь готов

Рукоплескать им громко за каждый хрип и чих!

Понять бы, что такого нашли мы дружно в них?!

Мои товарищи шумно аплодируют мне и свистят, поставив бокалы себе на колени, а пламя свечи, стоящей на моем столе, взметается дюймов на пять! Все свечи и лампы в моей комнате разгораются ярче, освещая холст белой стены.

Я рисую на стене круглую голову профессора Блеттермана.

– Давай еще! – требует Майлз.

– Еще! Еще! – вторит ему Том.

С улыбкой я вырисовываю печальные глаза, вздернутый нос, растрепанные волосы, на ходу сочиняя новые стихотворные строки:

Латыни расточают нектар и фимиам!

Не важно, чему учат! Шли всех их, братец, к нам!

Такой закон бытует в стране нашей родной.

Что будет с вами, детки! Ай-яй да ой-ой-ой!

Пускай мы отделились от Англии в войне,

Британские метóды нам дороги вдвойне.

Я слышал, южный говор – для классики злой враг.

Но черта с два, ребята! Совсем это не так.

Откуда ж в нас эта любовь

К британскому наречью?

Хочу спросить я вновь и вновь!

Тут я делаю паузу, чтобы нарисовать три волоска, торчащих из бородавки на подбородке у Блеттермана. А потом поворачиваюсь к своим слушателям, вскидываю руки и заканчиваю свой экспромт:

Что за противоречье?!

– Вот это да! – одобрительно кричит Майлз и начинает звонко бить в ладоши. Остальные следуют его примеру, то и дело рыгая от выпитого бренди.

Я кланяюсь им, по-прежнему стоя прямо на кровати и прижав ладонь к животу, но мое внимание быстро отвлекает тревожный свист, разнесшийся по комнате. Так свистит иногда резко разгорающееся пламя.

Я поднимаю голову. Мысли в голове путаются. Я пытаюсь посчитать своих гостей, но почему-то раз за разом ошибаюсь. На мгновение мне даже кажется, что я успел выпить немного бренди, сам того не заметив. Выпрямившись, я еще раз пересчитываю присутствующих.

В кресле по-прежнему сидит Том, но на полу теперь не две фигуры, как раньше, а целых три!

Я испуганно соскакиваю с кровати.

– Кто это сидит рядом с Уиллом?!

Приятели перестают хлопать и косятся туда, куда я указал. Они уже выпили по бокалу, так что никто даже не пытается дать логичное объяснение внезапному появлению четвертого гостя, одетого в университетскую форму и опустившего голову так, что из-под полей серой шелковой шляпы, украшенной перьями пересмешника, даже не видно глаз.

– Как ты сюда вошел?! – спрашиваю я.

– Ты сам меня пригласил, – напоминает незнакомец. Его голос до странного похож на мой собственный.

– Как тебя зовут?

– Гэрланд О’Пала.

Это имя вызывает у меня трепет – сам не знаю почему.

– Мы с тобой в Ричмонде познакомились?

– Вопрос в другом, – говорит незнакомец. – Не через меня ли с тобой познакомился Ричмонд?

Он поднимает голову, и я замечаю, что его зрачки полыхают! Язычки пламени тянутся от них прямо к радужке необычайного, янтарного цвета.

Ноги у меня подкашиваются. С трудом подхожу к столу и тяжело падаю на деревянную столешницу, чудом не сбив давно ждущий меня бокал с бренди.

– По, ты как, ничего? – спрашивает Том, поднимаясь на ноги. – По-моему, ты уже порядком поднабрался! Ты точно не пил до нашего прихода?

Бросаю быстрый взгляд на Гэрланда. Он гладко выбрит и удивительно похож на меня: у него такой же длинный нос довольно правильной формы, узкий подбородок, невыразительный рот. Глаза у него большие, как и у меня, и обрамлены черными, как ночь, ресницами, но их янтарный цвет кажется каким-то неземным, нечеловеческим. Мне прекрасно известно, что за огонь мерцает в его взгляде, но довольно с меня уже муз, охочих до моего внимания, право слово.

Я хватаю бокал со стола и осушаю его одним большим глотком. Бренди обжигает ноздри.

– Браво! – восхищенно кричит Уилл, и ребята награждают меня новым всплеском аплодисментов. Кажется, Гэрланд О’Пала никого из них особенно не волнует.

Со стуком ставлю бокал на стол и упираюсь ладонями в деревянную столешницу. Меня накрывает волна мощного головокружения, и я невольно покачиваюсь из стороны в сторону. Во рту стоит привкус персиков и нестерпимый жар.

Гэрланд рыгает, и это меня страшно злит. Я только что и сам с трудом подавил позыв рыгнуть, плотно сжав губы и задержав дыхание, а ему, видите ли, хватает наглости довершить это дело за меня!

– Эдгар? – с нервным смешком зовет Майлз. – Ты не заболел?

Ветер с силой стучится в окно, свистит в щели под дверью. Атмосфера в комнате ощутимо меняется. Горечь и страх покидают меня, уступая место страсти. Я поднимаю взгляд на стену над головой Майлза и отмечаю ее девственную белизну, дарующую творцу столько возможностей! Мне чудится, что из мрака в углу комнаты на меня смотрит Джейн Стэнард – я узнаю ее тяжелые веки и бледные ресницы. Крепко зажав уголек в руке, я кидаюсь к стене по деревянным половицам. Воздух в комнате кажется таким густым и напряженным, что двигаться трудно. Мои гости торопливо сторонятся, пропуская меня.

Решительным движением я рисую на стене глаза моей Елены, а потом добавляю тонкие брови, аккуратные губы, царственный нос, изгибы щек и подбородка. Глаза получаются несколько непропорциональными – слишком большими для этого маленького лица. В них читаются бесконечные страдания, страшная боль. Такой миссис Стэнард я сам никогда не видел, но именно так ее себе и представлял по рассказам ее сына, Роба, с которым мы приятельствовали.

«Мне кажется, матушка сходит с ума, – поведал он мне как-то осенью по пути в школу мистера Кларка. Мне тогда было четырнадцать. – Она тронулась умом, точно тебе говорю. Ей очень плохо».

Я запечатлеваю для вечности ее нежные локоны, ниспадающие на лоб, словно цветки гиацинта, но вскоре рука перестает слушаться и начинает вырисовывать совершенно другие волосы – всклокоченные, спутанные. Я рисую Елену обезумевшей, измученной, вовсе не похожей на ту элегантную даму, которая когда-то пригласила меня к себе в сад и стала расспрашивать о поэзии.

– Когда-то я любил женщину, но она, увы, умерла и ее зарыли в землю, – начинаю я таинственным, хрипловатым шепотом. – Жизнь моей возлюбленной была коротка, но по-весеннему светла и радостна. Однажды она пригласила меня в свой сад, и мы с ней сидели вдвоем у дивных, прекрасных лилий.

Тем временем мой уголек уже успел превратить Елену, моего милого ангела, в кладбищенского призрака, восставшего из могилы, и это удивительное превращение напоминает мне о том, что красота тленна, а смерти подвластно всё – и так было и будет всегда. Мне невыносимо видеть ее такой, и потому я добавляю густоты ее бровям, пухлости – губам, а к тонкой шее пририсовываю пышный воротник. Теперь это уже и не миссис Стэнард – не моя Елена! – а кто-то зловещий, чувственный, призрачный…

– А после своей смерти, – продолжаю я, затемняя портрету губы точными движениями уголька, – она пригласила меня на церковное кладбище, посидеть вместе с ней у могилы, заросшей столь же прекрасными лилиями. А потом утащила с собой в мерзлую, страшную кладбищенскую бездну, погасила во мне последние искры жизни, упокоила меня навек под этими дивными лилиями…

Я довершаю рисунок и отстраняюсь от него, чтобы лучше рассмотреть. Пальцы мои перепачканы углем, но на душе становится легче.

Дверь в мою спальню распахивается – это я знаю наверняка, хоть и стою к ней спиной. Порыв ледяного ветра гасит две свечки, а зубы у меня начинают стучать от лютого холода. Отчетливо слышу, как гости мои один за другим изумленно ахают.

– Это еще кто? – спрашивает Майлз неожиданно высоким голосом, и мне явственно представляется выражение бесконечного отвращения, возникшее у него на лице.

Уголек выпадает у меня из пальцев и с глухим стуком ударяется об пол. Я прижимаюсь лбом к стене, решив не оборачиваться. Я и без того знаю – вернее, чувствую, – что на пороге стоит Линор, опустив руки вдоль тела, и вода ручьями струится с ее волос, в которых запутались зеленоватые водоросли, а хрустальное сердце у нее на груди мерцает и пульсирует на черном фоне перепачканного золой корсажа.

Глава 20

Линор

К этой двери меня привел стук сердца моего поэта.

Уже на заснеженном поле, освещенном растущей луной, менее чем в двух сотнях футов от Эдгара, я ощутила какую-то незримую перемену в его душе, и по телу моему пробежал тревожный холодок. Казалось, внимание моего поэта захватила совершенно другая форма искусства – уродливая и колкая. Несмотря на сильную усталость после долгого заплыва, я бросилась в его сторону и вот теперь стою на пороге комнаты Эдгара Аллана По, а хрустальное сердце у меня на груди пульсирует в ритм его сердцу.

Схватившись за голову, я беззвучно кричу, высвобождая душу от тоски по Джейн Стэнард. Воздух пропитывается памятью о ней, и Эдгар вырисовывает на стене ее силуэт резкими росчерками уголька. Я закрываю глаза, и моему поэту, этому сосуду истинной поэзии, вдруг чудится влажный запах ее могилы. Ах, как хочется ему теперь и самому нырнуть за ней в гроб, безвременно погибнуть, задохнувшись под землей! Как отчетливо вспоминаются ему теперь ее светло-каштановые локоны и ласковый голос! Пламя свечи вздрагивает, и Эдгар начинает великолепный прозаический рассказ о своей погибшей любви, о ее могиле, заросшей дивными лилиями… Его голос так тих, а слова полны прекрасной тоски… Во мне тут же вспыхивает восторг. Мне вспоминаются слова Мореллы о том, что подобные мне существа способны преобразиться, стать еще лучше:

«Ты будешь жить в великолепном мире, сотканном из воображения твоего творца, и испытывать невероятное духовное наслаждение, подобных которому ведать смертным не давалось до того!»

И я вытягиваю вперед руки – мне не терпится поскорее прикоснуться к этому миру!

– Упокоила меня навек под этими дивными лилиями… – говорит мой поэт.

Хрустальное сердце у меня на груди теперь пульсирует нежнее и медленнее, а порыв ветра, ворвавшийся в раскрытую дверь, задувает две свечи. Затуманенным зрением я вижу поникший силуэт моего поэта, прижавшегося лбом к стене. Он измученно проводит перепачканными углем пальцами по своим кудрям.

– Что происходит? – спрашивает блондин с изумрудно-зелеными глазами, сидящий на полу, и в голосе его отчетливо слышится страх. Он смотрит на меня, слегка откинув голову назад. Нога у него нервно дергается и опрокидывает пустой бокал.

Трое юношей, явно уже одурманенных алкоголем, смотрят на меня со страхом. Глаза у них остекленели, рты распахнулись от изумления, на лицах выступили пот и румянец. Их удивление столь сильно, что они вряд ли причинят мне вред, к тому же от них крепко несет алкоголем, поэтому рядом с ними мне не так страшно за свою жизнь, как на улицах Ричмонда.

Голову покалывает и жжет, словно что-то неведомое рвется наружу из-под корней волос. Чтобы дать ему волю, я нащупываю две пряди и выдираю их с корнем.

Юноша, сидящий в кресле, без чувств откидывается на спинку и сползает на пол.

Эдгар оборачивается, и при виде меня лицо его бледнеет, как мел.

– У меня было… немало времени на размышления, Эдди, – начинаю я. Волосы я бросаю на пол и делаю шаг к моему поэту. В башмаках звучно хлюпает речная вода, а язык у меня распух, словно кирпич. – Я явилась, чтобы показать тебе, сколько наслаждения приносит твое искусство. Не… Непод… Неподдель… – Я недовольно мотаю головой. Нужное слово никак не приходит на ум. – Истинного наслаждения, таящегося в сочинении жутких, мрачных шедевров! – Прижимая ладони к вискам, я крепко зажмуриваюсь. – Эдди, ты что, пил? – спрашиваю я, покачнувшись. – Ты снова пил, Эдди?

– Как ты здесь оказалась?! – раздраженно спрашивает он. – Ты же знаешь, что сюда тебе путь заказан!

– Нет! Не говори так со мной!

– У меня, между прочим, гости!

– Не смей меня выгонять! Если мне здесь не место, то и тебе, Эдгар, тоже!

– О, Бог Авраама! – восклицает блондин со смесью ужаса и благоговения. – Бьюсь об заклад, это самый восхитительный вечер во всей моей жизни!

Другой юноша – какой-то франт в шелковой шляпе, украшенной белыми и серыми перьями, – вскакивает на ноги и резко хватает меня за руку своей когтистой ладонью. Я морщусь от боли, но не успеваю и слова вставить, как он выталкивает меня на улицу и захлопывает за нами дверь. А потом швыряет меня в снег.

– Эдгару твое присутствие не по душе, – заявляет незнакомый грубиян.

– Кто вы такой? – спрашиваю я, не без труда поднимаясь.

– Важнее, кто ты такая, и мне отлично известен ответ на этот вопрос, – отвечает он и шагает ко мне. Глаза у него полыхают во мраке ослепительным оранжевым пламенем.

– Не понимаю… – пятясь, шепчу я.

– По рожден вовсе не для сочинительства мрачных историй, – заявляет незнакомец мне в лицо, и я чувствую его сладковатое дыхание. – Страшилки – удел представителей низшего класса. Никакое это не искусство.

Его слова распарывают мне левый рукав.

От неожиданности я подскакиваю и прикрываю дыру ладонью. Предплечье тут же промерзает насквозь на холодном ветру.

– Как вам это удалось?!

– Вон! – кричит он, притопнув ногой, словно я какой-нибудь дикий зверь, которого можно вот так просто отпугнуть. – Ступай к маленьким детям – вот уж кому пристало интересоваться страшилками! А университетских студентов не тронь! Ишь, разрядилась, актриса погорелого театра. Смех, да и только!

Теперь уже рвется второй рукав, обнажив мой локоть.

– Да кто вы такой, черт возьми? – спрашиваю я, снова отскакивая назад.

– Я – муза Эдгара По.

– Врете!

– Ни капельки, паучок ты мой сладкий. – Он приближается ко мне, театрально дергая пальцами, изображая, по всей видимости, бег испуганного паука. – Так уползай уже в свой мрак, возвращайся на свою паутинку и не мешай мне вдохновлять моего поэта!

– Прер… – Я хватаюсь за подбородок, силясь выговорить слова разборчиво, чтобы они не сливались в невнятную мешанину звуков, но язык словно немеет. – Преркаи!

Нахал в франтоватой шляпе щурится и склоняет голову набок.

– Не понимаю, что ты такое говоришь. Не… по…ни…ма…ю! – Он тоже хватается за голову и начинает неуклюже шевелить губами.

То же пьянящее, невыносимое головокружение, сбившее меня с ног в комнате Эбенезера, снова пропитывает мою голову. Я раскидываю руки в стороны, чтобы удержать равновесие, и пошатываюсь.

– Так держать, паучочек! Давай, вон отсюда! – кричит мне в спину мой противник, тщетно пытаясь побороть приступ икоты.

С ужасом думаю, что же будет, если мы оба упадем в снег прямо посреди Лужайки. Обогнув дальний угол колоннады в том ее месте, где она соединяется с изогнутой кирпичной стеной, я с громкими стонами взбираюсь на эту стену. Одежда на мне продолжает рваться. Перебравшись через ограду, я спрыгиваю в залитый лунным светом сугроб рядом с небольшой постройкой, из трубы которой валит густой дым.

Ноги подкашиваются.

Земля подо мной движется.

Сделав несколько нетвердых шагов, я падаю прямо в заросли ежевики и на этой колючей постели погружаюсь в хмельной сон. Нет, вовсе не так я себе представляла тот великолепный мир, который сулила мне Морелла…

Глава 21

Эдгар

Первым, что я вижу, когда открываю глаза, в которые тут же немилосердно бьет яркий дневной свет, оказывается кособокий портрет Джейн Стэнард, неаккуратно нарисованный углем на стене напротив постели.

В голове что-то громко стучит. Она так гудит, что того и гляди взорвется. Прикрыв глаза, я с трудом припоминаю, что вытворял ночью, во время вакханалии с новыми приятелями. Я вовсю хвастал стихами, щеголял своим мрачным воображением перед благовоспитанными юношами, а потом они увидели ее.

Я резко сажусь на постели, с ужасом думая о том, что наверняка опоздал на семичасовую лекцию.

А потом вспоминаю, что сегодня воскресенье, и со стоном опускаюсь на подушку. Но не успеваю даже ее коснуться, как нестерпимый рвотный позыв заставляет меня мигом соскочить на пол.

Пошатнувшись, я приземляюсь на длинные женские локоны, темнеющие на полу, словно клубок ядовитых змей, кидаюсь к двери и выбегаю на Лужайку, чтобы извергнуть содержимое желудка на залитый солнцем снег. А потом еще долго сижу на четвереньках, стараясь отдышаться. Белый снег слепит глаза, из них ручьями текут крупные слезы.

Позади меня кто-то прочищает горло. Стало быть, моя мерзкая выходка незамеченной не осталась!

Бросаю встревоженный взгляд через плечо.

Боже мой!

У зеленой двери в мою комнату стоит Гэрланд О’Пала, моя новая тень.

– Я следил за тобой и за ней из огня в камине, – сообщает он.

Я отвечаю не сразу, как только получилось отдышаться:

– За ней? О ком ты?

– О твоей Мрачной Даме, которая заявилась к тебе в комнату без приглашения, да еще и насквозь промокшая. Об этой жуткой Наяде Стикса.

Я по-прежнему стою в снегу на четвереньках. Желудок сжимается в мучительных судорогах, и как я ни пытаюсь сдержать рвотный позыв, меня вновь выворачивает. В нос ударяет мерзкий сладковатый запах персикового бренди, воскресший в воздухе. Изнуренно застыв над собственной рвотой, я со стоном возношу клятву к Господу:

– Не возьму в рот ни капли больше никогда!

Гэрланд в ответ только насмешливо фыркает.

– Джентльмены с юга пьют как дышат, так что тебе, По, придется им соответствовать. Научись-ка пить, вот тебе мой совет.

Я сажусь на корточки, развернувшись к нему.

– Кто ты, дьявол бы тебя побрал, такой? И с какой стати указываешь мне, что делать?

Гэрланд, который до этого тоже сидел на корточках, поднимается на ноги и стряхивает со своих брюк тонкий слой пепла.

– Мой друг, я – твой билет в мир наслаждений и богатства! Бери меня с собой, куда бы ни шел, и всегда будешь королем остроумия! В любой компании! Разве не этого ты хотел: возвышаться над самодовольной чернью, заставить весь мир боготворить твой поэтический гений?!

Стараясь не обращать внимания на мучительное головокружение, я поднимаюсь с земли и нетвердой походкой направляюсь к Гэрланду.

– Довольно мне и одной музы, что вечно путается у меня под ногами и мозолит всем глаза. С меня хватит, право слово, к тому же ты тот еще мерзавец, если уж начистоту.

Гэрланд широко ухмыляется:

– Так я ведь совсем другое дело, По. Я буду вести себя тихо и послушно. Я не стану заявляться к тебе без приглашения. Я охотно прогуляюсь по улочкам Шарлоттсвилля, понаблюдаю за тем, какой цирк творится в местных судах, засяду за книги у тебя в комнате, стану посещать лекции вместо тебя самого – что тебе только будет угодно. Я оставлю тебя в покое, на сколько пожелаешь, чтобы тебе проще было привыкнуть к здешней жизни, но с одним условием. – Он выразительно поднимает палец в воздух и вскидывает подбородок. – Если ты и впредь будешь приглашать меня на вечера, которые устраиваешь у себя в спальне. Ничто не укрепляет меня лучше, чем гром аплодисментов от людей, которые искренне тебя обожают!

Сжав пересохшие губы, я сосредоточенно обдумываю это предложение. Пожалуй, оно и впрямь заманчивее в сравнении с тем, что сулила мне Линор.

И всё же есть в этом Мефистофеле в обличье пересмешника что-то такое, что тревожит меня до глубины души.

– Так юн, но здрав умом едва ли, – вдруг говорит он и косится на меня с многозначительной ухмылкой, – Я стал любовником печали…

– К чему ты это, а? – вздрогнув, спрашиваю я.

– Да вот, думаю, а не влюблен ли ты часом в эту призрачную девицу, которая изводит твою душу фантазиями о смерти. Откуда в тебе тяга к столь мрачным материям?

– Вовсе я в нее не влюблен!

– Водиться с ней крайне рискованно, особенно когда нет никаких гарантий, что отец вышлет тебе деньги.

Кровь стынет у меня в жилах.

– От-т-т-куда ты знаешь про мое письмо к отцу?

Гэрланд снимает с головы шляпу, обнажив короткие седые волосы, зачесанные назад. Его седина жутко контрастирует с юным лицом.

– Твой отец, Джон Аллан, «Король Иоанн Молдавский», играет тобой словно марионеткой, привязанной за шелковые ниточки. Но кто же первым обрежет их? – спрашивает он, склонив голову набок. – Ты или монаршая особа?

– Пожалуйста, надень шляпу, – прошу я, невольно отпрянув от своего собеседника. – А то еще начнутся расспросы, кто ты такой. Тут кругом уважаемые люди, и никого из них не преследуют взбалмошные музы!

– Это потому, что никто здесь не жаждет славы и внимания столь же сильно, как юный гений Эдгар Аллан По, воспеваемый многими, но никем не любимый и не понятый.

– Откуда ты узнал про мое письмо к отцу? – стиснув зубы, вновь спрашиваю я.

Гэрланд слегка наклоняется вперед и останавливает на мне свой пламенеющий взгляд. Он жжет мои глаза сильнее солнца.

– Так ведь именно я помог тебе его написать, друг мой. Я прячусь в огоньках твоих свечей и вдохновляю тебя с того самого дня, как ты осознал, какое презрение питают верхи общества к таким, как ты.

– Я тебя не просил этого делать.

– О, ошибаешься! Именно ты дал мне сил на рост и развитие, когда написал свои первые сатиры на этих мерзавцев из Ричмонда и когда трудился над своими стихами днем и ночью, лишь бы только доказать, что ты не только ничем не хуже светских львов и львиц, но и лучше их!

Я невольно качаю головой.

– И нечего тут головой качать, По. Ты прирожденный сатирик и литературный критик. Тебе предназначено не кропать любовные стишки да дурацкие страшилки. Так что очень советую как можно скорее избавиться от этой твоей затасканной, уродливой музы. Уничтожь ее!

Это предложение повергает меня в глубокую задумчивость. Я обвожу взглядом Лужайку в поисках следов девушки в черном платье.

– Последний раз я видел ее, когда она заворачивала за угол вон той колоннады, – кивнув куда-то на юг, сообщает Гэрланд. Он вдруг хватает меня за руку. Ладонь у него горячая, словно его лихорадит. – Вчера твои приятели тебя боготворили, – продолжает он и заглядывает мне в глаза. Вид его радужек, по-прежнему будто охваченных пламенем, несказанно меня тревожит. – Боготворили. Пока ты не подпал под ее влияние и не разочаровал их жалостливыми россказнями и рисунками.

Я отталкиваю его руку и отскакиваю, чтобы он уже не мог до меня дотянуться.

– Не хочу я славы острослова, – говорю я, с чувством ударив себя кулаком в грудь. – Легендарных творцов вроде Байрона любят совсем не за это.

Не дожидаясь новых рассуждений Гэрланда, я отворачиваюсь и торопливо направляюсь к южному углу колоннады, с тревогой гадая, куда же пропала после вчерашней попойки Линор. Ведь на этот раз никто, кроме меня, ей не поможет.

А вслед мне раздается раскатистый крик Гэрланда О’Палы:

– Никакой ты не Байрон, Эдгар По! И не быть тебе им вовек! Так иди же другим путем!


История ворона

За извилистой кирпичной стеной низкий женский голос красиво выводит последние строки моего любимого ирландского стихотворения – «Подойди, отдохни здесь со мною» Томаса Мура.

Ты меня называла Защитой в дни, когда улыбались огни,

И твоею я буду Защитой в эти новые, черные дни.

Перед огненной пыткой не дрогну, за тобой не колеблясь пойду

И спасу тебя, грудью закрою или рыцарем честно паду![14]

Каким-то чудом мне удается собрать волю в кулак и, стараясь не обращать внимания на неприятные последствия недавних моих рвотных мучений, взгромоздиться на кирпичную стену.

Линор лежит на спине, в снегу, ноги у нее запутались в высохших ежевичных ветвях. Над висками не хватает нескольких прядей волос, и на их месте темнеет пушок, напоминающий оперение, какое бывает у маленьких гусят. Она смотрит в небо зачарованным и мутным взглядом.

Мне вновь вспоминается предостережение Джудит:

«…Когда вы пьете спиртное, вы тем самым заглушаете свою музу, перестаете ее слышать! Достичь такого эффекта вашему отцу не под силу, как бы он ни пытался. Вы – куда бóльшая угроза для собственного творчества, чем он».

Я перекидываю ноги через ограду и спрыгиваю в снег, тревожно оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что профессор, надзирающий за этой частью сада, не приник к своему окну, чтобы осмотреть вверенные ему владения.

Линор приподнимает голову дюйма на два от земли и начинает петь первые строки стихотворения Томаса Мура:

Подойди, отдохни здесь со мною, мой израненный, бедный олень.

Пусть твои от тебя отшатнулись, здесь найдешь ты желанную сень.

Здесь всегда ты увидишь улыбку, над которой не властна гроза,

И к тебе обращенные с лаской неизменно родные глаза!

А потом она вновь откидывается на снег и тяжело вздыхает.

– Ты снова напился, Эдди. Снова меня опьянил. Снова меня прогнал. И, самое главное, призвал себе еще одного помощника из мира муз, чтобы он мучил меня, – и какого жестокого помощника!

Я склоняюсь к ее ногам и помогаю ей выпутаться из ветвей ежевики, попутно засадив себе в пальцы несколько глубоких заноз. Кончики пальцев тут же начинает саднить, на них выступают кровавые капли, но чувство вины перед Линор во мне так сильно, что я почти не замечаю этой боли.

На ней пара чулок того же бордового цвета, что и стены «Молдавии». Сердце мне пронзает тоска по матушке.

– Я не стану менять обличья, – заявляет Линор, всё еще лежа на спине и раскинув руки в стороны. – Я проделала вслед за тобой такой большой путь, я проплыла две реки, а всё ради того, чтобы создать вместе непревзойденные лирические шедевры, ведь ты мой творец, а я – твоя муза! Но у меня совершенно нет сил бороться со стыдом, который ты при виде меня испытываешь. Это твое унижение лишает меня всякой энергии.

– Вовсе я тебя не стыжусь, – отзываюсь я, вынимая последнюю колючку из ее ноги.

– Врешь. И сам прекрасно это понимаешь. – Она с негодованием сжимает ладони в кулаки. – Я разговаривала с призраком твоей матери накануне твоего отъезда из Ричмонда, как раз перед тем, как твой отец и ночной сторож попытались утопить меня в реке.

Холодок пробегает по моим рукам.

– С маминым призраком? Тебя пытались утопить?

Линор садится и стряхивает снежинки с волос.

– «Если ты и впрямь такая, какой должна быть его муза, тогда в самом деле не стоит меняться в угоду чужим мнениям»! Вот как сказала твоя матушка!

Кровь отливает у меня от лица.

– Никому еще не доводилось беседовать с ее призраком! Даже мне! – вскрикиваю я. – Ты еще говорила, отец якобы пытался тебя утопить. О чем ты?

– Если ты и впрямь хочешь, чтобы люди не видели меня в этом моем жутком, недоразвитом обличье, – начинает она, склонившись ко мне, – если хочешь, чтобы все те, кто не верит в твои таланты, перестали глушить мой голос, посвяти всего себя искусству, Эдди! Я тебя уже просила об этом в Ричмонде, помнишь?

За оградой слышатся голоса и шаги других студентов. На мгновение сердце испуганно замирает у меня в груди. Студенты со смехом обсуждают вкус блюд, которые им подадут в столовой.

Линор берет меня за руку, скользнув по моей коже своими ногтями цвета металла, и душу мне наполняет тихая, прекрасная и радостная мелодия.

– Если ты посвятишь всю свою жизнь мрачным шедеврам, Эдгар, никто больше не увидит меня в этом людском обличье. Я обращусь в духа и, скорее всего, стану птицей – вороном или вороной, – и мы с тобой отправимся в путешествие по великолепным мирам твоего воображения. Я буду твоей путеводной звездой в мире искусства, буду вдохновлять тебя, буду сообщать через тебя божественную истину, но только перестань меня бояться! И не смей отдавать предпочтение этому змею-острослову, который выгнал меня из твоей комнаты, кем бы он ни был!

– Его зовут Гэрланд О’Пала, – сообщаю я, понизив голос на случай, если Гэрланд подслушивает из-за ограды. – И он тоже моя муза.

Линор хмурит свой широкий лоб.

– Эдгар Аллан По.

Открыв было рот, чтобы продолжить рассказ о Гэрланде, я осекаюсь и спрашиваю:

– А к чему тут мое полное имя?

– А переставь-ка буквы в имени этой твоей новой музы.

Я отнимаю у нее свою руку – музыка, которой наполнилась моя душа от нашего прикосновения, мешает мне сосредоточиться.

Гэрланд О’Пала.

А ведь из букв его имени и впрямь можно сложить имя «Эдгар»!

При этом останется парочка лишних букв, но если добавить их к его фамилии и немного переставить буквы местами, получится «Аллан По»!

– Выходит, его имя – это анаграмма моего!

– Да он попросту украл твое имя! Подлый воришка! Погляди, что стало с моими рукавами из-за его острого языка, будь он проклят! – Линор приподнимает левую руку и показывает внушительную дыру в рукаве, обнажившую ее локоть. – Он и впрямь опасен, Эдди. Это скорее он обратит всех твоих друзей во врагов, а не я.

– Только не это, – вскочив на ноги, вскрикиваю я. – Не хватало мне сразу двух муз, вечно препирающихся между собой. У меня нет на это времени!

Линор тоже встает, но не успевает она ничего высказать, как я сообщаю:

– Отец оставил мне крайне мало денег на университетские расходы. Если я не смогу как следует выучиться, он заставит меня до конца моих дней корпеть у него в бухгалтерии. Я буду сидеть над счетными книгами, пока совсем не ослепну и не отупею, и у меня ни секунды не будет даже на самые посредственные стишки, не говоря уже о шедеврах.

Внезапно Линор хватается за горло и начинает дергаться в страшных конвульсиях.

– Что с тобой? – встревоженно спрашиваю я.

– Рука Джона Аллана вездесуща, – отвечает она сдавленным голосом, больше похожим на лягушачье кваканье. – Я чувствую, как он схватил меня за горло! Он хочет задушить меня твоими долгами! – Линор закрывает глаза, и ее тело сотрясают новые спазмы, словно какая-то невидимая рука с силой сжимает ее шею.

Сперва я смотрю на нее с испугом, остолбенев от происходящего, но потом в душу закрадываются сомнения. А вдруг она просто притворяется, чтобы вынудить меня посвятить всю жизнь искусству?

– А ну прекрати, – велю я.

Она вся покраснела, из горла у нее доносится неясное клокотание.

– Хватит тут драму ломать, Линор! – кричу я. – Живо прекрати! Ты уже слишком взрослая для такого цирка!

Стоит только этим словам сорваться с моих губ, как я ловлю себя на мысли, до чего же я сейчас похож на отца.

Линор широко распахивает глаза и с судорожным вздохом отпускает шею.

А я, напротив, хватаюсь за горло, жалея об опрометчивых обвинениях.

Линор наклоняется вперед, чтобы восстановить дыхание.

– Повтори, что ты сказал?

– Я вовсе не хотел брать пример с отца. Мне просто показалось, что ты притворяешься, чтобы меня одурачить и…

Она резко срывает с шеи серебряную цепочку, которую я ей когда-то подарил, и поднимается на ноги. Я замечаю на корсаже жуткое кровавое пятно в форме сердца – такое чувство, будто хрустальный кулон оставил отпечаток на черной ткани.

– Бог ты мой… – бормочу я и не успеваю еще отойти от шока, как Линор с силой запускает в меня хрустальное сердце, и оно больно бьет меня в грудь.

Не говоря ни слова, она кидается к ограде и в два счета перелезает через нее.

– Линор! – кричу я вслед. – Только не броди по окрестностям, пока не успокоишься! Найди себе какое-нибудь убежище! Если ты мне понадобишься, я тебя позову.

Она резко оборачивается ко мне, застыв на мгновение на вершине ограды и оскалившись.

– Даже если ты меня и позовешь, – начинает она жутким, утробным голосом, страшнее которого я в жизни не слышал, – я не приду, клянусь.

Мимо ограды проходит еще одна группка студентов, и Линор спрыгивает со стены прямо в эту толпу. На мгновение повисает напряженная пауза, а потом студенты начинают вопить, словно увидели какое-то жуткое чудовище.

– Что это было?! – спрашивает кто-то. Судя по всему, Линор сразу скрылась.

– Что-то явно неживое!

– Какой кошмар!

– Труп?!

– Господи!

– Вы видели, видели?

Мне вспоминаются слова Майлза, сказанные накануне у меня в комнате – «Бьюсь об заклад, это самый восхитительный вечер во всей моей жизни!», – и эта похвала в адрес Линор заглушает вопли испуганных студентов.

Я поднимаю с земли украшенье с хрустальным сердцем. Оно согревает мне руки, а его красота успокаивает встревоженную душу.

Как ни странно, воспоминание о восторгах Майлза позволяет мне выслушивать испуганные вопли студентов, увидевших мою готическую музу, с наслаждением и даже с благодарностью.

Стоя у стены, я жду, пока студенты утихомирятся, и на губах у меня играет зловещая и вместе с тем довольная улыбка. Прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, я сжимаю в руке алое сердце, которое не кровоточит и не пульсирует у меня в кулаке, но воображение уже пробуждает в уме жестокие детали и чувственные фразы, с помощью которых я бы описал мертвое человеческое сердце, вдруг возвратившееся к жизни, – описал бы, как оно содрогается, подергивается, как воскресает с тихим, глухим тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Глава 22

Линор

Без уловок никуда – и, поверьте, неспроста улыбается Эдгáр, в руки взяв хрустальный дар. Сердце то наполнив страхом и швырнув его с размаха, мигом покажу поэту мощь бескрайнюю свою. Коль попросит он об этом, я в стихи ее волью. Только следуй за Линор, друг мой! Вот весь уговор!

– Линор! – кричу я во весь голос с Лужайки, будто пробуя это имя на вкус. Оно приятно обволакивает язык, словно подтаявший шоколад. Студенты испуганно бросаются в свои комнаты и наблюдают за мной сквозь узкие дверные щели. В их взглядах – страх, смешанный с любопытством.

Да, с жадным любопытством!

Их изумление подпитывает душу, разжигает огонь, струящийся по моим венам, снова пробуждает в голове неприятный зуд, будто что-то изнутри рвется наружу, и я вновь выдираю клоки волос, чтобы освободить место для перьев. Это и впрямь перья!

Я останавливаюсь напротив северной части общежития в восточном углу Лужайки и сдираю с головы все волосы, мешающие моему долгожданному преображению. Все до единого! Да! Боли это совсем не приносит – напротив, меня накрывает волна совершенно божественного наслаждения.

Из тени тосканской колонны за мной наблюдает молодой человек. Я не обращаю никакого внимания на черты его лица, мне бросается в глаза другое – его головной убор. Огромная остроконечная шляпа, прибавляющая ему фута два роста. Провожу рукой по птичьему пуху, которым теперь покрыта моя голова. На ветру довольно прохладно.

Юноша застыл, будто статуя из паросского мрамора, но я всё равно смело к нему приближаюсь.

– Не одолжите ли мне свою шляпу, сэр? – спрашиваю я как можно вежливее, прекрасно понимая, что университетские джентльмены нечасто слышат подобные просьбы от лысых созданий в старомодных траурных платьях.

– Ч-ч-что вы сказали? – дрожащим голосом переспрашивает он, и на глазах у него выступают слезы.

– Не одолжите ли мне свою шляпу? Взамен можете забрать мои волосы – вон они лежат, в снегу.

– Не нужны мне ваши… – Он осекается, выпучив глаза. На его болезненно-желтом лице проступает выражение испуга – кажется, он боится страшной кары за то, что отказался от моих волос.

– Ну же, сэр, прошу вас, одолжите же мне вашу шляпу, – повторяю я и, положив руки на бедра, шагаю ему навстречу. – У меня голова насквозь промерзла!

Он молча снимает шляпу, освобождая копну белокурых кудрей – похож на херувима с полотна Рубенса, – и отдает мне свой головной убор.

– Благодарю. От души благодарю вас за щедрость! – говорю я, ибо в отличие от нахала Гэрланда О’Палы я далеко не чудовище и привлекаю людей не только своей мрачностью, но и изысканными манерами.

Я надеваю шляпу, с наслаждением чувствуя, как теплая атласная подкладка скользит по голове, а потом киваю моему благодетелю и торопливо отправляюсь в сторону Шарлоттсвилля в поисках творцов, которые утолят мой голод хотя бы крохами творчества, раз мой поэт еще не понял, как сильно я ему нужна.

Глава 23

Эдгар

Линор посеяла среди студентов столько страха и ужаса, что я до вечера прячусь у себя в комнате, чтобы ничем не выдать свою причастность к ее появлению. Почти всё время я провожу в хмельном забытьи, и мне снятся кошмары о моей грядущей бедности.

Но и вечером, за ужином, мои однокашники продолжают оживленно перешептываться о «призраке».

В гостинице, где располагается наша столовая, я сажусь рядом с Томом Такером, который сегодня и сам мало отличается от мертвеца: под глазами у него залегли черные тени, щеки ввалились.

– О чем это все сегодня толкуют, а, По? – спрашивает он, подперев голову рукой. – Я ни черта не помню из того, что происходило в промежутке между тем, как я постучал к тебе в дверь и проснулся спустя несколько часов.

– У тебя такой вид, словно тебя избили и фингалов под глазами наставили, – со смехом замечаю я.

– Кажется, мы с Уиллом подрались, – тряхнув головой, припоминает Том. – Вот только не помню, из-за чего.

Вскоре к нам присоединяется Майлз. Он тоже жалуется на беспамятство, якобы настигшее его после попойки, но я замечаю, как он наблюдает за мной краем глаза, пока мы расправляемся с бифштексом, и меня не оставляет подозрение, что на самом деле он всё прекрасно помнит…


История ворона

В понедельник утром Гэрланд встречает меня у двери в павильон, где должно пройти занятие по латыни. В этот раз его пламенеющие глаза прикрыты очками с зеленоватыми стеклами.

– Доброе утро, – говорит он и приподнимает свою серую шляпу.

– Где ты взял эти очки? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами, что, видимо, следует понимать как «Украл, конечно, где же еще».

– Мне нужно готовиться к лекции, – говорю я и прохожу мимо. – У меня нет времени на болтовню.

Он хватает меня за плечо, не давая войти в павильон.

– Она вызвала огромный переполох.

– Я видел, какие дыры ты оставил на ее рукавах.

– Острый язык – лучшее оружие против глуповатых врагов, По.

– Почему же меня не оставляет ощущение, что ты не друг мне вовсе, а, О’Пала?

– Au contraire[15], По. Я твое спасение. Я освобожу тебя от пагубного желания писать полную чушь.

– Может, это и впрямь чушь, но изысканная, – отвечаю я, резко вывернувшись из его хватки.

Гэрланд заливается неприятным, похожим на кашель хохотом, привлекая внимание Джона Лайла, одного из благонравных товарищей Майлза, живущих в восточной части общежития. Я опускаю голову и молчу, дожидаясь, пока Джон войдет в павильон.

– Мне нужно сосредоточиться на занятиях, – напоминаю я Гэрланду. – А еще я по-прежнему жду отцовского ответа на мое письмо. Увидимся в субботу вечером, не раньше.

Гэрланд ловким движением надевает шляпу. Пышные перья, украшающие ее, слегка покачиваются.

– Что ж, я пока прогуляюсь по окрестностям, понаблюдаю за выходками твоих товарищей.

– Хорошо, только как можно незаметнее.

– Буду тих, как мертвая мышка.

И он поспешно уходит. Я даже не успеваю заметить, что он исказил ту же поговорку, что и Линор в одном из наших разговоров.


История ворона

Отцовский ответ на мое письмо приходит к концу второй недели моего пребывания в университете. На конверте краснеет его фирменная алая восковая печать с вычурной буквой «А» – при виде нее я чувствую странную смесь надежды и тревоги. Взяв письмо, я сажусь за стол у себя в комнате и делаю несколько глубоких вдохов, набираясь храбрости, чтобы вскрыть конверт.

Наконец я вскрываю его. Бумага похрустывает в пальцах.

Внутри всё сжимается.

В письме, которое, кстати, начинается не с сурового «Любезный сэр», а с теплого «Дорогой Эдгар», отец бранит меня за то, что я выпрашиваю деньги.

Подумать только, он ругает меня за то, что я не сумел оплатить квитанцию на сто сорок девять долларов, имея на руках всего сто десять!

«Я вышлю тебе дополнительно сорок долларов, – пишет он в самом конце, – но не более того. И не вздумай клянчить деньги у матушки. Она слегла с сильной простудой. Форму я закажу в Ричмонде и вышлю тебе сам – так выйдет гораздо дешевле. Будь благоразумней и бережливее».

От его письма несет табаком, и я живо представляю себе отца, склонившегося над бумагой и дымящего любимой трубкой, воображаю тень от его головы на столе.

Достаю из конверта банкноты, которые он приложил к письму.

На карманные расходы он выслал мне всего один доллар, черт бы его побрал! Очень скоро у меня и его не останется – он уйдет на оплату учебников.

А тут еще в дверь начинает громко колотить мистер Спотсвуд, чтобы уведомить меня, что я должен ему денег за то, что прибегал к помощи его слуги, а также за мытье, за дрова, благодаря которым я не замерз до смерти, и за тысячу других услуг…

– По! – зовет мистер Спотсвуд из-за двери. – Мне нужно поговорить с вами о долгах…

Спустя час – а то и меньше – я уже стою в крошечной конторке ростовщика Шарлоттсвилля и подписываю договор о займе денег под такой огромный процент, которого мне в жизни не уплатить. На шее у меня выступает пот, сердце нервно подрагивает. Ростовщик, мистер Блюменталь, помогает мне с документами, то и дело поглядывая на меня с презрением из-за своих очков в медной оправе – такое чувство, будто в нем нет ни капли жалости к мальчику англосаксонских кровей и епископального вероисповедания, одетому в лучшие шелка и шерсть, какие только можно купить. Джон Аллан своей цели достиг: в глазах мира я теперь и впрямь выгляжу как бездельник, который «ест хлеб праздности».

Но уходить из университета я совсем не хочу.

Тем более что уже успел добиться в учебе успехов.

Из конторы я выхожу, сжимая в руке шляпу и пряча в нагрудном кармане полученные от ростовщика деньги и ощущая в солнечном сплетении неприятную боль. Снег растаял, в окнах домов отражаются теплые солнечные лучи, но вдалеке собираются темные грозовые тучи, угрожая промочить меня до нитки, если я не поспешу.

Обхватив себя руками, я шагаю по грязной улочке. От моего оптимизма не осталось и следа, и я молю небесных серафимов послать мне утешение от всех моих невзгод, освободить меня от финансовых тягот, чтобы я мог сосредоточиться на одном только образовании и наконец зажить свободной жизнью.

Зайдя за угол, я вновь слышу знакомую песню на стихи Томаса Мура «Подойди, отдохни здесь со мною» – ту самую, которую пела в профессорском саду Линор. Только теперь ее поет поистине ангельское сопрано и доносится эта песня из-за белых стен деревянной таверны, стоящей у площади неподалеку.

Только в том ты любовь и узнаешь, что она неизменна всегда,

В лучезарных восторгах и в муках, в торжестве и под гнетом стыда.

Ты была ли виновна, не знаю, и своей ли, чужой ли виной,

Я люблю тебя, слышишь, всем сердцем, всю, какая ты здесь, предо мной.

На мшистой черепичной крыше двухэтажной таверны стоит Линор в своем черном платье с высокой талией и с кроваво-красным следом в форме сердца на груди. Ее длинных и черных как смоль волос я не вижу, но замечаю на голове высокую шелковую шляпу того же цвета, что и платье. Она стоит на крыше, уперев руки в бока, и смотрит на меня – и этот тревожный силуэт отчего-то напоминает мне силуэт ворона, присевшего на флюгер.

Наконец она отворачивается и смотрит на грозовые тучи, сгущающиеся на западе, над горами и холмами, и сопрано, которое слышится из дома под ней, начинает петь другую песню – шотландскую балладу «Прекрасная Барбара Аллан», которая всегда трогала меня до слез, еще сильнее, чем «Подойди, отдохни здесь со мною».

Голос певицы так меня завораживает, вселяет в меня столько мучительного любопытства, что я пересекаю площадь, осмелившись-таки приблизиться к моей беглянке-музе. Линор по-прежнему стоит, отвернувшись от меня, но я чувствую, что она искоса за мной наблюдает, и мурашки пробегают у меня по спине.

Чтобы попасть в таверну, нужно сперва пересечь длинную веранду. В дальнем ее углу, слева от меня, белый мужчина – судя по всему, продавец конских седел – торгуется с чернокожим, который кричит, что он – свободный человек по рождению и прекрасно умеет отличать справедливую цену от чрезмерно завышенной.

Я иду в противоположный угол и заглядываю в высокое окно. Среди длинных деревянных столов стоит брюнетка в золотисто-зеленом платье с соблазнительным вырезом. Вокруг нее столпились мужчины с раскрасневшимися лицами – пьянчуги, у которых есть время на то, чтобы распивать по тавернам пиво днями напролет, совершенно не думая о работе. Пению девушки аккомпанируют двое усатых музыкантов – гитарист и скрипач, – и хотя у нее явно недостает зубов, а лицо изрыто оспой, – услышав ее волшебный голос, поющий о бедняжке Барбаре, которая просит матушку смастерить ей гроб, чтобы она могла умереть, как тот, что так ее любил, я не могу сдержать слез.

Отойдя подальше от продавца седел и его покупателя, я утираю лицо рукавом, решив, что если незнакомцы спросят, почему я плачу, я скажу, что тоскую по своей возлюбленной. Краем глаза я замечаю на улочке неподалеку тень, которую отбрасывает покатая крыша таверны, и силуэт Линор на ней. Ветерок играет с ее пышной юбкой, но верхняя часть тела и голова с удивительно высокой шляпой остаются до жути неподвижными – кажется, что на крыше стоит статуя.

Тут она поворачивает голову, и я с содроганием гадаю, видно ли ей, что меня так растрогала песня про Барбару Аллан. И вдруг понимаю, что Линор это всё и подстроила. Воспользовалась чудесным голосом подопечной какой-то другой музы, и та муза теперь, наверное, уже сбилась с ног, бегая вокруг своей певицы, которой, скорее, пристало исполнять непристойные песни, столь ненавистные епископу Муру.

Тень Линор припадает к крыше и вдруг исчезает.

Торопливо обхожу таверну.

– Линор! – зову я, приставив ладони ко рту. – Где ты?

Она молчит и даже не думает мне показываться.

Я вновь возвращаюсь ко входу в таверну. Теперь сопрано поет песню «Я – король выпивох», куда лучше подходящую для пивнушки, чем трагическая баллада.

– Эй, малый, ты ищешь кого-то? – спрашивает темнокожий покупатель седел, стоящий на веранде.

– Ты чего это, никак, плачешь? – интересуется у меня продавец.

– Я недавно любимую похоронил, – отвечаю я, вновь стирая слезы с лица – они вновь потекли, стоило мне только произнести свою ложь. – И коль любовь моя ради меня погибла, я завтра тоже за нее умру.

Мои собеседники встревоженно хмурятся, утратив дар речи от изумления, так что я быстро прощаюсь с ними и ухожу, гадая, поняли ли они, что я просто-напросто процитировал им пару строк из «Прекрасной Барбары Аллан».

Спрятав руки в карманы, я возвращаюсь в университет, напевая печальную песню Барбары и размышляя о ее несчастной судьбе. И только уже у самого общежития, когда на меня падают первые капли дождя, я вдруг понимаю, что она услышала мои молитвы.

Тем самым серафимом, который принес мне утешение от моих невзгод, была Линор.

Я ведь тогда и впрямь совсем позабыл о Джоне Аллане, хотя его фамилия то и дело мелькала в тексте шотландской баллады!

Глава 24

Линор

Если б меня попросили описать то чувство, которое я испытала, когда вкусила талант творца, принадлежащего другой музе, причем описать так, чтобы это было понятно смертному, я бы сказала, что это всё равно что грызть крекеры в доме какого-нибудь шапочного знакомого, когда тебе безумно хочется самой приготовить вкуснейший ужин и насладиться им наедине со своим возлюбленным. Можно, конечно, заморить червячка, но насытиться не получится.

В шарлоттсвилльскую таверну «Орел», где я теперь обитаю на чердаке над высоким потолком обеденной залы (о чем и не ведают владельцы таверны, равно как и ее одаренные гости с их музами), часто заглядывают артисты. Музыканты и певцы собирают вокруг себя шумные толпы задорными песнями о пьянстве и вожделении – или о вожделении в результате пьянства, – и пьяницы горланят с ними хором, притопывая в такт и поднимая облака опилок, от которых я то и дело чихаю. Такие песни не приносят мне ни удовольствия, ни сил. От запахов пива и пота желудок мой сжимается, но сама я не пьянею – захмелеть я могу, только если мой поэт выпьет.

Я часто наблюдаю за артистами сквозь прорехи в полу чердака. Иногда я дую изо всех сил в эти щели, обдавая собравшихся морозным дыханием, и певцы перестают петь, а музыканты – играть. Они утирают глаза, блестящие от слез, и переходят к ирландским или шотландским балладам, насквозь пропитанным тоской и печалью.

В день, когда мой поэт отправился в город (должна заметить, вовсе не на мои поиски), я заставила певицу спеть балладу о Барбаре Аллан, чтобы впечатлительное сердце Эдди пропиталось тоской, как пропитывается водой губка, чтобы из глаз его брызнули слезы. В тот миг и мое сердце вспыхнуло и заколотилось – кремень ударил по стали и высек новую искру, – и вдохновение захватило моего поэта с новой силой. Небо над нами наполнилось таинственным сиянием – провозвестником красоты, которую мы очень скоро увидим.

Теперь, проводя рукой по голове, я нащупываю плотный слой перьев чернее ночи – он тянется ото лба до шеи. В углу моего чердачного «гнездышка», посреди пустых ящиков и чемоданов, стоит тусклое, мутное зеркало, в которое я наблюдаю за своим преображением.

Мой нос вытянулся и превратился в птичий клюв, подарив мне благородный профиль, каким могли бы похвастать многие короли и пророки. Моя изящная, гладкая голова теперь тоже выглядит царственно, а украшенье из человечьих зубов на шее и кровавое пятно в форме сердца на груди, не говоря уже о траурном платье и саже, напоминают о людском мире, в котором я вынуждена жить.

На правой руке темнеет шрам от пера, которое когда-то меня обожгло, а рукава по-прежнему изорваны. Во рту я ощущаю привкус воды с того дня, когда собаки загнали меня в реку Джеймс, и я то и дело сплевываю кусочки тины и чихаю, потому что остатки ила щекочут мне нос.

Но я не сдаюсь.

Я преображаюсь – вот только слишком медленно.

В таверну пришли новые музыканты и начинают свое представление. Сквозь дыру в половицах я замечаю скрипачку – на вид она младше Эдди, по спине у нее рассыпаны огненно-рыжие волосы – и певца – прекрасного юношу с золотистой кожей. Он поет любимую балладу пьянчуг – «За здравие всех собравшихся!», которую завсегдатаи таверны встречают криками и аплодисментами, а потом принимаются звонко чокаться кружками с пивом.

Мне вспоминается безжизненный, неподвижный взгляд захмелевшего Эдди, пудовая тяжесть в моей собственной голове, гибель нашего с ним творчества, и во мне вскипает злость. Я злюсь на голосистого красавчика, который призывает: «Так выпьем же, братцы, из кружки одной, да здравствуют эль и веселье!», хотя и его баллада полна печали – ведь она повествует о людях, которые встречаются в последний раз в жизни. Округлив губы, я обдаю музыкантов холодным дыханием, и скрипачка с певцом прерываются на середине песни и начинают играть новую, не известную никому из присутствующих. Это песня о человеке, похоронившем любимую на холме у реки Джеймс. Певец прикрывает свои карие глаза и с чувством выводит припев о трупе возлюбленной, который восстает из могилы, полной личинок и червей.

Кружки больше не стукаются, утихли веселые возгласы. Никто уже не пританцовывает в такт музыке.

А когда на лестнице, ведущей на чердак, раздается торопливый топот, я со страхом думаю, что, пожалуй, зашла слишком далеко.

Дверь распахивается.

Я бросаюсь к окну, но двое небесных созданий в переливчатых павлиньих перьях и с блестящими глазами хватают меня, толкают на пол и заламывают мне руки с разъяренным криком: «Ступай к своему творцу! Наглая воровка!»

Глава 25

Эдгар

Я так и не получил от Эльмиры ни одного письма.

Хотя уже с месяц живу в Шарлоттсвилле.

На календаре середина марта. Последний раз мы виделись накануне Дня святого Валентина.

И она так ни разу мне и не написала!

Я валяюсь в постели перед субботними занятиями – всё еще в ночной рубашке и в колпаке – и нервно грызу ногти, думая об Эльмире. Наверное, она нашла себе кого-нибудь получше и потому не пишет. Да, точно. Она же Сара Эльмира Ройстер, в конце концов!

Меня страшно печалит мысль о том, что я никогда не увижу ее с распущенными волосами. С самого дня нашего знакомства – а познакомились мы прошлым летом, когда семейство Алланов переехало в «Молдавию», – она всегда носила свои прекрасные волосы орехового цвета спереди на пробор, а сзади закалывала их, собрав в причудливый узел.

Заложив руки за голову и закрыв глаза, я отгоняю от себя все сомнения и начинаю представлять, как Эльмира – моя Эльмира! – распускает свои прекрасные волосы, сидя на кровати в нашем домике у моря. Где-то внизу волны шумно бьются о скалы, Эльмира напевает тихую, волшебную песню, а я ласкаю каждый локон, высвобожденный из-под ее шпилек и соскользнувший по плечам. Мне так не терпится прикоснуться губами к ее теплым губам! Больше всего на свете я жажду прижаться щекой к изгибам ее нежной, как атлас, груди, от которой исходит нежный аромат сирени, почувствовать кожей шелк ее волос, услышать шум волн, услышать ее дыхание…

Кто-то громко стучит ко мне в дверь.

Со смесью испуга и изумления я выскакиваю из постели, думая, что за дверью, наверное, комендант или слуга – а может, ко мне снова явились за деньгами.

Но там оказывается Гэрланд О’Пала. Глаза его вновь скрыты за зеленоватыми линзами очков.

– Ну что, сегодня снова собираемся у тебя? – спрашивает он, опершись своим острым локтем о дверную раму.

Нахмурившись, нервно перебираю складки своей ночной рубашки.

– Гм-м-м… Да, пожалуй. Майлз обещал прийти вместе со своим приятелем Джоном Лайлом, вот только этот самый Джон куда благовоспитаннее остальных. Возможно, он даже не пьет.

– И славно. Тебе тоже лучше бы пить поменьше. Всякий раз, когда тебе будут предлагать бокал, отвлекай приятелей новыми карикатурами на стенах! – советует Гэрланд, кивнув на мою растущую коллекцию угольных зарисовок, изображающих профессоров. – Если Лайл всё-таки явится, расскажи ему, что ты пять лет проучился в лучших школах Лондона, в самом Сток-Ньюингтоне! Эти провинциалы в большинстве своем ни разу не покидали пределов Виргинии! У тебя куда более насыщенная и яркая жизнь, чем у них. Похвастай перед ними своим опытом!

– Эльмира так мне и не написала, – сообщаю я, хотя еще ни разу не посвящал Гэрланда в свои личные дела, и особенно в дела сердечные.

– Возможно, она столь же переменчива в любви, как ты сам, – пожимая плечами, предполагает он.

– Вовсе я не переменчив!

– Неужто? До Эльмиры ты писал любовные письма без исключения всем девчонкам из пансиона мисс Джейн Маккензи! Уверен, у тебя было полно возлюбленных в Англии и даже до Англии, когда ты был избалованным мальчишкой всего шести лет от роду!

– В шесть я и впрямь был влюблен в Кэтрин Пуасио, но с Эльмирой никто не сравнится! – восклицаю я, припоминая длинный список красавиц, очаровавших меня за всю мою жизнь. – Если я потеряю Эльмиру, не жить мне на этом свете!

Гэрланд только с отвращением стонет в ответ.

– Малышке Кэтрин Пуасио ты, наверное, то же самое говорил.

– Возможно, это дело рук моего отца или Эльмириного… – Я задумчиво потираю подбородок, заросший колкой щетиной. – Ее отец считает, что я ей не пара. Кажется, он когда-то одалживал Джону Аллану деньги. И прекрасно знает мою историю.

– Лучше высмеивать дураков в памфлетах, чем плакать по девчонкам, По. Тебе пора бы научиться подавлять эти твои сентиментальные фантазии. Они никому не нужны, – говорит Гэрланд и делает несколько шагов назад. – Что ж, увидимся вечером. Давай-ка сделаем его по-настоящему незабываемым.


История ворона

Вечер и впрямь получается незабываемым, впрочем, как и каждые наши субботние посиделки.

Я рисую безжалостные карикатуры на Преподобного Джона Брэнсби, главу школы в Сток-Ньюингтоне, где я учился с девяти до двенадцати лет, когда отец занимался делами своей фирмы «Эллис и Аллан» в Англии. Большинство моих историй о преподобном – это выдумки, щедро приправленные куда более грубыми ругательствами, чем стоило бы, но мои приятели аж сгибаются пополам от хохота.

Гэрланд сидит в кресле, скрестив ноги, в безупречно изящной позе, и ободряюще кивает мне, когда силы начинают меня покидать. На нем по-прежнему зеленые очки, но даже за их стеклами я вижу, как полыхает пламя в его глазах.

Но меня не оставляет чувство мучительной пустоты, несмотря на смех и одобрительные выкрики. Аплодисменты звучат резко и неприятно, будто кто-то со всей силы колотит по железной кастрюле. Мне чего-то страшно не хватает – и не только Эльмиры.

Краем глаза я замечаю жутковатый портрет миссис Стэнард, и мысли окончательно спутываются.

Гэрланд и остальные уходят от меня около полуночи.

Наконец оставшись наедине с собой, я достаю из ящичка с писательскими принадлежностями рисунок Линор и надеваю кулон с хрустальным сердцем. Серебряная цепочка ледяным прикосновением обжигает мне кожу.

Я взбираюсь на кровать с угольком в руке и призываю свою мрачную музу, цитируя строки из поэмы ирландского поэта Уильяма Гамильтона Драммонда «Тропа Гигантов»:

Мой одинокий гений с берегов родных,

Явись мне из пещеры, с дола, с гор седых!

Пока гляжу на бурный океан,

Пускай проснется вдохновенья ураган!

В комнате царит мартовская прохлада, и по коже у меня пробегают мурашки. Мрачные тени давят на меня тяжким грузом. На стенах проступают причудливые силуэты, порожденные моим воображением.

Со стороны Лужайки раздается пальба, прямо у моей двери вспыхивает пьяная драка. И всё же, несмотря на весь этот разгул, я чуть ли не до самого рассвета рисую то, что велит мне сердце, не думая о том, что скажут товарищи, острослов Гэрланд или отец, если решит заглянуть в Шарлоттсвилль по рабочим делам и навестить меня (судя по его последнему письму, это вполне может случиться).

Я разрисовываю стену у кровати и потолок драконами, демонами и другими фантастическими существами – призраками, наядами, прекрасными женщинами, красивее которых и вообразить нельзя. А потом проваливаюсь в лабиринт кошмарных снов, так и не сняв с шеи хрустальное сердце.

Глава 26

Линор

Подобно поэтам-классикам, наследие которых Эдди так старательно изучает – Гомеру, Мильтону, Виргилию и другим уже давно почившим именитым стихотворцам, – мой поэт призвал свою музу!

Призвал меня.

Его голос разнесся по алому полуночному небу и достиг самих Елисейских холмов округа Албемарл, точнее, того церковного кладбища, где я обрела свой новый дом после того, как музы прогнали меня с чердака таверны. В Шарлоттсвилле подходящего кладбища не нашлось.

Мой одинокий гений с берегов родных,

Явись мне из пещеры, с дола, с гор седых!

Пока гляжу на бурный океан,

Пускай проснется вдохновенья ураган!

Пускай эти строки сочинил другой автор – Уильям Гамильтон Драммонд, – та страсть, с которой мой поэт просил меня явиться ему, принадлежит одному только Эдгару Аллану По, и никому больше.

И всё же я остаюсь на кладбище, не отзываясь на эти мольбы.

И пускай мой поэт меня не слышит, я отвечаю ему:

– У тебя есть хрустальное сердце, в котором заключена частичка моей души – больше я ничем тебе помочь не могу. Я жажду, чтобы меня все увидели, а ты хочешь скрыть меня от мира, гадкий, упрямый мальчишка!


История ворона

Иногда в полдень в церкви с высоким шпилем, построенной рядом с кладбищем, собирается на спевки хор, и сладкоголосые творцы поют гимны. Церковь эта так прекрасна, так белоснежна, что кажется, будто это не церковь вовсе, а частичка Царствия Небесного, отрезанная ангелами, будто кусок белого торта, и положенная на зеленое блюдце живописной долины. Стайка муз в обличье голубок садится на крышу церкви всякий раз, когда начинаются эти репетиции. Музы не сводят внимательного взгляда с могилы, у которой я прячусь. Им известно, что я ворую таланты чужих творцов, но они слишком любезны, чтобы прогнать меня.

Закрыв глаза и положив шелковую шляпу на грудь, я вдыхаю церковные гимны, воздушные и сладкие, как безе, – во всяком случае, мне так кажется! – и борюсь с острым желанием переделать их славословия в мрачные погребальные песни.

По ночам я блуждаю среди полупрозрачных кладбищенских призраков, которые умоляют меня уговорить моего поэта поведать миру их истории, но никто из них не трогает моего сердца так, как духи Ричмонда.

В один из вечеров – то ли в марте, то ли уже в апреле, когда полная луна проливает свой серебристый свет на кладбище, из одной могилы восстает призрак юного джентльмена. Волосы у него зачесаны назад и собраны в хвост, перевязанный бантом, на шее белеет помятый шейный платок, а сам юноша одет во фрак с длинными фалдами, в бриджи чуть ниже колена, шелковые чулки и туфли с пряжками.

– Могу я поцеловать ваши дивные алые губы, свет души моей? – спрашивает он. У него самого губы синие, как у утопленника. – Вы меня поражаете в самое сердце своей красотой всякий раз, как я вас вижу!

– Вы и впрямь считаете меня красоткой? – спрашиваю я, снимая шляпу и обнажая свою гладкую, пернатую голову. – И ни капельки меня не боитесь?

– Нас тут пугает лишь одно – что люди нас позабудут, – покачав головой, отвечает он. – Поглядите на надгробие бедняжки Бетти Рэндольф! Ее имя почти стерлось!

Я разглядываю тонкое серое надгробие, на которое он указывает. Надпись на нем и впрямь почти уже неразличима. Я пробегаю пальцами по остаткам букв имени несчастной Бетти, выбитом на камне, с тревогой думая о том, что нашу любимую Джейн Стэнард вполне может ждать та же участь, несмотря на величественную красоту ее памятника. В горле у меня встает ком.

– Лучшее, что только можно сделать для мертвеца, – продолжает юноша, попросивший разрешения на поцелуй, – это запечатлеть его имя в шедеврах искусства!

Кивнув, я вновь надеваю шляпу и взбираюсь на дерево, а потом и на церковную колокольню, где наконец согреваюсь в преддверии промозглой ночи.

Я жду, жду упрямо и неустанно, когда же мой поэт наконец прогонит все свои страхи и покорится судьбе…

Глава 27

Эдгар

В четверг, в начале мая, мы с Майлзом и Томом прогуливаемся по университетским землям после многочасовых поисков нужных нам пособий в шарлоттсвилльской лавке книготорговца. Снег уже стаял, земля просохла, а мороз больше не украшает инеем Лужайку и крыши университетских построек, однако мой долг за покупку дров, необходимых для обогрева моей комнатки холодными ночами, неизменно растет.

Но зато я могу похвастаться немалыми успехами в учебе, так что настроение у меня приподнятое, и теплые лучи весеннего солнца, ласкающие лицо, только прибавляют мне жизнерадостности. Под настроение я даже разжился в книжной лавке томиком «Паломничества Чайльд-Гарольда» Лорда Байрона, – разумеется, в кредит. Том и Майлз, кстати, тоже приобрели новенькие сборники стихов Байрона и теперь гордо несут их в руках.

– Слушайте, никто из нас случаем в конский навоз не наступил, а? – спрашивает Том на подходе к западной колоннаде, а потом приподнимает ногу и внимательно рассматривает подошву.

Я следую его примеру и затыкаю нос. К моему левому ботинку и впрямь прилип зловонный ком навоза, смешанного с подгнившей растительностью.

– Вот же черт!

Том и Майлз так и покатываются со смеху, отмахиваясь от мерзкой вони, а я принимаюсь яростно вытирать подошву о траву, бормоча столь грубые ругательства, что моя несчастная матушка, заслышав их, наверняка упала бы в обморок.

– Вот это «аромат», с ума сойти! – восклицает Том.

– А я уж было решил, что это воняет твоя театральная наследственность, – со смехом добавляет Майлз.

Я застываю как вкопанный.

Внутри просыпается грозный вулкан ярости – ничего подобного я еще не испытывал с тех самых пор, как уехал из Ричмонда. Кровь в венах вскипает, по телу пробегает дрожь. Слова Майлза эхом звучат у меня в голове.

«А я уж было решил, что это воняет твоя театральная наследственность!»

Бросив купленную книгу на землю, я со всей силы бью Майлза под дых. Он тут же сгибается пополам. С губ его капает слюна. Улучив момент, я даю ему кулаком в подбородок – во мне просыпается старый боксерский инстинкт. Эта сволочь падает на траву, и я наваливаюсь сверху, словно дикий пес, метя обидчику в глаз, но он уворачивается и с силой хватает меня за плечи, тяжело дыша и обжигая мне лицо своим дыханием. Во мне всего пять футов и восемь дюймов роста, а в нем – почти шесть, так что эта тварь крепко обвивает меня своими жирафьими ногами, опрокидывает на спину и наваливается сверху так, что я даже вздохнуть больше не могу. Я пытаюсь сбросить его с себя, но он хватает меня за запястья и прижимает мои руки к земле. Я извиваюсь, силясь скинуть его, но всё тщетно.

Том то и дело выкрикивает наши имена – то ли чтобы нас успокоить, то ли чтобы подбодрить.

– Ну ладно тебе, уймись, – говорит Майлз. – Извини. Я не хотел тебя обидеть.

– Ну ты и сволочь, Майлз! – цежу я сквозь зубы, с силой дергая локтями и ногами. – Я уймусь только тогда, когда выбью из твоего грязного рта все зубы, сукин ты сын!

Его могучий кулак летит на меня и со всего размаха врезается мне в нос. Я чувствую жгучую, нестерпимую боль, а когда рука Майлза вновь взлетает в воздух, я замечаю свою кровь у него на костяшках.

Тоже увидев у себя на пальцах кровь, он пошатывается и морщится, а потом слезает с меня, вскинув руки.

– С меня довольно.

Я со сдавленным стоном перекатываюсь на левый бок. Жгучая боль разъедает мне ноздри, будто кислота.

Майлз бросает мне носовой платок.

– Дышать можешь?

Говорить я не в состоянии, так что молча затыкаю нос куском ткани.

– Я пошел к себе в комнату, господа, – заявляет Том и торопливо нас покидает. – Смотрите профессорам не попадитесь. Если кто увидит кровь – вас исключат.

– Может, врача позвать? – спрашивает Майлз.

Стиснув зубы, я качаю головой, моля Бога, чтобы болезненное жжение как можно скорее утихло.

Майлз присаживается рядом.

– Я вовсе не хотел оскорбить твоих родителей, Эдгар, – говорит он. – Прости меня. Иногда я страшно тебе завидую.

Я поднимаю на него удивленный взгляд.

– Чему тут завидовать, черт побери?

– Как это чему? – фыркнув, переспрашивает он. – Ты себя со стороны видел, По? Ты же неподражаем. Ты непросто мгновенно запоминаешь все эти чертовы стихотворения, которые нам задают учить, но и знаешь всю их историю. Господи, да ты целых пять лет прожил в Англии, смог погрузиться в ее культуру, а еще ты без труда очаровываешь женщин! Ты чертовски красив и силен, как показал недавний всплеск твоей ярости… – Майлз потирает челюсть и пробует ей пошевелить. Его движения скованны, видно, что ему очень больно. – А еще ты наделен непревзойденным талантом, о котором я могу только мечтать.

– При этом я всего лишь сын бродячих актеров, и ничего больше, – с болезненным стоном отвечаю я.

– Сказать по правде, это обстоятельство только придает тебе шарма, Эдди, – с тихим смехом признается Майлз. – В Ричмонде нас всё пытаются убедить, что театр – это обитель дьявола, мерзость пред лицом Господним, но я-то знаю, что это ложь. И прошу у тебя прощения.

– Я тебя прощаю, – с кивком отзываюсь я. – Но больше не смей оскорблять моих родителей.

– Ни за что.

– И не рассказывай никому о моем происхождении. В этих стенах оно значит всё, а я ведь всего-навсего был взят на воспитание состоятельными людьми.

– Слава богу, что тебе встретилась такая щедрая и мудрая семья.

– Всю мою жизнь мой, как ты выразился, «мудрый» приемный отец без устали твердит мне, что в любой момент может выгнать меня на улицу, – распахнув глаза, говорю я. – Он хочет, чтобы я пал пред ним ниц в благодарность за его великодушие, бросился руки ему целовать и так далее.

– Ох. – Майлз садится поудобнее, повернувшись так, что я теперь вижу огромный синяк, оставшийся у него на скуле после моего удара. – Я ведь не знал, что всё так обстоит. Прости.

Я вновь закрываю глаза.

– Слушай, – легонько похлопав меня по плечу, продолжает Майлз. – А когда мы снова увидим твою мрачную музу?

Его вопрос изумляет меня куда сильнее, чем оскорбительное упоминание моего происхождения. Не без труда приподнявшись на локтях и судорожно дыша, я сажусь. Голова кружится. Окровавленный носовой платок прилип к носу, так что его не нужно уже придерживать.

Заметив это, Майлз не может сдержать смеха.

– Фу, какая гадость!

– Это ты о моей мрачной музе?

– О нет, она у тебя чудесная. Ты бы почаще с нами делился своими фантастическими и жуткими историями, что ли.

Согнувшись пополам, я снимаю с лица платок, стараясь прогнать головокружение глубоким и медленным дыханием.

– Я и не думал, что вам интересны жуткие истории. Мне казалось, вы больше любите юмористические рассказы и памфлеты.

– По, да тут каждый второй пытается прослыть юмористом и острословом. Но только тебе под силу зачаровывать толпы своими странными, таинственными рассказами. Верни музу, прошу.

– Я прогнал ее.

– Ну так найди!

– Думаю, уже слишком поздно.

– Но ты ведь наделен даром слова! – Слегка пошатываясь, Майлз встает на ноги и протягивает мне руку. – Если кто и может призвать сбежавшую музу, то только ты, мой друг!

Глава 28

Линор

Небеса так светлы и прекрасны,

Нежен шелест весенней листвы,

Юной, яркой весенней листвы,

Все здесь теплому маю подвластно.

В этой самой Обители Грез,

Где озера, горы и сосны

В окруженьи туманных холмов,

Наш поэт судьбу свою ищет,

Идя кромкой тенистых лесов…

Глава 29

Эдгар

Немного оправившись после драки с Майлзом, подлечив раны и успокоив уязвленную гордость, я иду на прогулку в ущелье меж холмами, возвышающимися за университетом, – в роскошное и умиротворяющее царство трав и деревьев возрождающихся после зимней смерти. Над головой – сети молодой листвы, отовсюду – серенады птиц.

Местные зовут этот холмистый Эдем «Лохматой Горой».

На своем пути я встречаю плотное облако тумана, а когда выхожу из него, то вижу перед собой звонкий ручеек, который приводит меня к озеру, окруженному высокими соснами.

Разувшись и сняв носки, я забираюсь на упавшее дерево, приставляю ладони ко рту и кричу во весь голос:

– Линор! Они хотят тебя видеть! Где же ты? Они тебя ждут!

Мои крики пугают стайку уток, которые, впрочем, тут же начинают гоготать, словно насмехаясь над моими неуклюжими призывами. Высокомерно задрав хвостики, они отворачиваются от меня и плывут к зарослям камыша. Изумрудные головы селезней переливаются в тростнике, показываясь то тут, то там, как шутовской жезл.

А я принимаюсь цитировать на греческом гомеровские воззвания к своей музе из «Илиады» и «Одиссеи», а в завершение вспоминаю и строки Джона Мильтона из «Потерянного Рая»:

Пой, Муза горняя! Сойди с вершин

Таинственных Синая иль Хорива,

Где был тобою пастырь вдохновлен,

Начально поучавший свой народ

Возникновенью Неба и Земли

Из Хаоса…[16]

Но в ответ – вновь тишина, только легкий ветерок играет с юной листвой да белочка скачет по верхушкам сосен. Я опускаюсь на бревно и смотрю на воду, вытянув перед собой ноги и зарывшись голыми стопами в зернистую землю. Ветер играет с моими волосами, высушивает мне губы.

Краем глаза я замечаю, как под водой мелькнула тень.

Выпрямившись, я с дрожью припоминаю популярную виргинскую балладу «Озеро Унылой Топи», в которой повествуется о юноше, который сошел с ума после смерти возлюбленной. Этот юноша твердит каждому встречному, что на самом деле его любимая не умерла, а ушла к Унылой Топи. Он устремляется за ней следом, и больше в живых его никто не видит.

Я встаю с поваленного дерева и расстегиваю жилет, не сводя глаз с того места, где я видел тень. Мне кажется, что в темных водах плывет девушка, но, вероятно, это лишь мои фантазии.

– Линор! – кричу я, сбрасывая жилет. – Прими мои искренние извинения, милая моя призрачная сестрица! Вернись, прошу тебя! Я жажду стихов о несчастных влюбленных и подводной могиле! Приди, окунись со мной в эти мрачные воды!

Сбросив остальную одежду, я ныряю в озеро, с громким плеском погрузившись в его темные глубины.

Озерный мир что-то поет и клокочет вокруг меня, а я с интересом его разглядываю. Вокруг разлито бледное, зеленоватое сияние, то тут, то там плавают облачка ила и кружатся в дивном танце серебристые стайки рыбешек. С прошлого лета я ни разу не плавал ни в реке, ни даже в мелководном пруду, и потому, несмотря на холод, я наслаждаюсь крепкими объятиями воды, убаюканный ее мерным плеском, который нашептывает мне новые строки:

Я часто на рассвете дней

Любил, скрываясь от людей,

В глухой забраться уголок,

Где был блаженно одинок

У озера, средь черных скал,

Где сосен строй кругом стоял[17].

Передо мной возникает девушка с сияющей кожей лавандового цвета и небесно-голубыми глазами, как у Эльмиры. Ее чернильно-черные волосы змеятся в воде. Губы у нее кроваво-красные, а взгляд – совсем как у мертвеца…

Это лавандовое воплощение красоты и смерти плывет прямо на меня, а ее сиреневое платье опутывает ей ноги, будто водоросли. Она прикасается ладонями к моим щекам и целует меня в губы – этот долгий ледяной поцелуй забирает у меня последние крупицы кислорода.

Вырвавшись из ее объятий, я спешу на поверхность. Грудь у меня сдавливает, ноги судорожно бьются в воде, крик ужаса застревает где-то в горле. Первым выныривает мой кулак, а потом и голова. Я шумно дышу, словно морж, и жадно хватаю ртом воздух. Опасаясь, как бы загадочное существо не схватило меня за ноги и не утащило на дно, я выхожу на мелководье, а потом и на берег, тяжело дыша, то и дело спотыкаясь, разбрызгивая вокруг холодную воду. Вернувшись к своей одежде, я торопливо натягиваю ее, стараясь выровнять дыхание.

Но не успеваю я прийти в себя, как во встревоженном мозгу вспыхивают новые строки и жуткие образы.

Но лишь стелила полог свой

Ночь надо мной и над землей,

И ветер веял меж дерев,

Шепча таинственный напев,

Как в темной сонной тишине

Рождался странный страх во мне…

Присев на землю, я натягиваю носки и ботинки, не сводя глаз с инфернального озера.

– Уже май, – сообщает чей-то голос, мигом разнесшийся над водой.

Вскрикнув, я вскакиваю на ноги и резко оборачиваюсь.

На поваленном дереве, где совсем недавно сидел я, теперь сидит, скрестив ноги и выпрямив спину, Линор в черной высокой шляпе. Она смотрит на меня своими черными, как обсидиан, глазами, сцепив руки на правом колене. Она напоминает одновременно и королеву, и учительницу, которая раздумывает, как бы построже наказать самого злостного хулигана в классе.

– Уже май, – повторяет она, сделав особенный упор на втором слове.

– Я знаю, – отвечаю я, расправив плечи.

– Последний раз ты звал меня в марте. А разговаривали мы вообще в феврале, – напоминает Линор. – Нельзя оставлять музу так надолго.

– Простите меня за столь внушительную задержку, мисс Линор, но… – начинаю я, разглаживая складки на фраке. Струйки воды с моих волос стекают прямо на ткань, – вы ведь сами сказали, что не явитесь, даже если я позову.

Она раздраженно выдыхает.

Расчесав пальцами спутанные кудри, я говорю ей слова, которые наверняка ее обрадуют:

– Мой приятель Майлз Джордж очень хочет вас видеть. Он попросил меня впредь почаще рассказывать жуткие истории.

В ее глазах вспыхивает интерес.

– Будете ли вы так любезны откликнуться на мое приглашение и нанести мне визит сегодня вечером? – спрашиваю я.

Она хмурится и выразительно подергивает за нити, торчащие из разодранных рукавов.

– А как же мистер О’Пала? Он тоже будет?

– Я попрошу Гэрланда не приходить.

– Он накинется на меня, как только я переступлю порог.

– Нет-нет, я с ним договорюсь. Он придет к нам в следующую субботу.

Линор встает на ноги и снимает шляпу. Я замечаю, что голова у нее покрыта короткими черными перьями.

Глядя на ее птичью голову, я так и распахиваю рот от изумления, да так широко, что в него залетает мошка. С отвращением выплевываю мерзкое создание, опасаясь, как бы Линор не подумала, что так я выражаю свое отвращение в ее адрес.

– Мне в рот мошка залетела, – торопливо оправдываюсь я, чтобы она ненароком не обиделась.

– Знаю, – отозвалась она. – Это я ее туда отправила.

Моя челюсть вновь отвисает от удивления.

– Я преображаюсь, Эдди, – поясняет она. – И в то же время остаюсь прежней. С нашей последней встречи ничего особо не изменилось.

– Майлз назвал тебя чудом, – подавшись вперед, сообщаю я.

Боже! Услышав эти слова, Линор тепло улыбается, и у нее на щеках появляются ямочки – совсем как у Эльмиры!

– А Майлзу Джорджу случайно не нужна муза? – интересуется она.

Я невольно усмехаюсь, хотя, конечно, вовсе не собираюсь отдавать свою музу Майлзу Джорджу.

Линор вновь надевает шляпу и направляется ко мне.

– Расскажи-ка мне, Эдди По, что же такое ты видел в подводном мраке, а? – Она протягивает мне руку. Ее ногти металлического цвета ярко сверкают на солнце.

Сделав полшага назад, не отвечая и не касаясь ее ладони, я бросаю короткий взгляд на темное озеро.

– Что же ты видел? – вновь спрашивает она, вытянув ко мне руки. В разодранном рукаве виднеется белый локоток.

Вновь опускаю глаза на озеро, содрогнувшись от воспоминаний о подводном поцелуе.

– Таилась смерть в глухой волне… – тяжело сглотнув, отвечаю я. – Ждала могила в глубине…

Губы Линор трогает новая улыбка. Глаза радостно вспыхивают. Она восторженно вздыхает, а дыры на рукавах исчезают. На их месте появляются пушистые перья.

– Ту девушку тоже ты подослала? – спрашиваю я.

– Я же тебе говорила, что постепенно преображаюсь, – напоминает она, опустив руки. – Так не мешай мне наслаждаться моими талантами!

– Должен признаться, я впечатлен, – говорю я и протягиваю ей руку. – Умоляю, загляни ко мне сегодня вечером и помоги мне порадовать моих гостей.

– Сперва обними меня.

Ее слова заставляют меня удивленно отпрянуть.

– Обнять? Это такая метафора?

– Не совсем, – отвечает она, делая шаг мне навстречу и спуская шляпу на затылок. – Как я уже говорила, никто больше не увидит меня в этом жутком девичьем обличье, если ты только скажешь: «Будь проклято, уныние!» Давай уйдем с головой в вымышленные и реальные миры, милый мой Эдди! – Она берет мою ладонь в свою, и ее прикосновение одновременно обжигает меня огнем и пронзает леденящим холодом. – Давай же запечатлеем имена умерших в шедеврах искусства и подарим нашей Елене – нашей прекрасной, любящей Джейн Стэнард – бессмертие!

От такого предложения сердце у меня начинает бешено колотиться.

Линор склоняется ко мне, и я чувствую нежный, фиалковый запах ее дыхания.

– Я хочу воспарить с тобой над землей на черных как смоль крыльях и увидеть всё, всё, что только предлагает этот мир! Давай же впитаем его красоту, воспоем ее так, чтобы все услышали, будем любить, как боги, и подарим нашей Елене бессмертие! Молю, Эдгар! Обними меня в знак того, что принимаешь свой готический талант! – склонив голову набок, просит она.

– Да! – Я киваю, думая о том, как славно было бы, если бы слава о миссис Стэнард разнеслась по всему свету. – Боже, да, я согласен! – Я прижимаю Линор к груди, невольно сбив с головы ее шляпу, и приникаю щекой к ее нежным, мягким перьям.

Она обвивает меня своими руками, и я слышу, как колотится ее сердце и как она шепчет:

– Наконец-то! Спасибо! О небо, спасибо тебе! – Она вся дрожит и тихо плачет от счастья, вне всяких сомнений, ожидая, пока неземная сила преобразит ее и подарит ей новый долгожданный облик.

Ее дрожь передается и мне. Я ведь совсем не знаю, чем грозит эта метаморфоза. А вдруг она принесет нам боль и душераздирающие стоны? Или пробудит к жизни зловещие дьявольские силы?

Мне приходит в голову, что стихи, возможно, помогут Линор, и я продолжаю сочинять вслух:

– Таилась смерть в глухой волне… Ждала могила в глубине… Того, кто здесь, томим тоской, мечтал найти душе покой…

Мне живо представляется, что бы сказал отец, если бы застал меня в объятиях музы посреди дремучего леса. «Что ты творишь?! Тебе ведь уже семнадцать! Нельзя и дальше так бездарно растрачивать время… Когда ты станешь взрослым мужчиной и погрязнешь в долгах, твой ум и очарование тебя уже не спасут! Победи наконец желание писать эти жуткие подражания Байрону, пока ты не превратился в хилое, мерзкое бремя для общества, подобно твоей умершей матери!»

Линор наконец отпускает меня и утирает глаза рукавом, размазав по лицу золу и сажу.

– Ступай домой и поскорее запиши те строки, что подарило тебе это озеро. Живо! Пока они не стерлись из памяти…

Отступив, я внимательно ее разглядываю. Пернатая голова, перепачканное золой платье. Она ни капельки не изменилась.

– Не понимаю, почему же ты не преобразилась? – тряхнув головой, спрашиваю я. – Не понимаю…

– Всё ты понимаешь. А теперь ступай, – нетерпеливо махнув рукой, требует она. – Скорее! И смотри не забудь эти строки, пока они не записаны!

– Еще раз спрошу: окажешь ли ты мне такую честь и придешь ли ко мне сегодня вечером?

Она обнимает себя за плечи и едва заметно кивает. По щеке сбегает слеза.

– Что случилось, Линор? – встревоженно спрашиваю я.

– Уходи! Сейчас же! – нетерпеливо кричит она. Земля под моими ногами вздрагивает, а крик Линор эхом разносится по всему лесу. – Ступай записывать новое стихотворение, глупый, упрямый мальчишка!

Я разворачиваюсь и бегом бросаюсь к университету, подгоняемый яростным и строгим криком моей музы. Я продираюсь сквозь кусты, деревья и плотный туман, то и дело раздвигая ветки, царапающие мне лицо, и чем громче стучат по земле мои ноги – тем отчетливее я слышу, как повторяю в ритме шагов недавно пришедшие мне на ум строки:

Таилась смерть в глухой волне…

Ждала могила в глубине…

Глава 30

Линор

«Что случилось?» – гадает он.

«Почему же ты не преобразилась?» – силится он понять.

А ответ на эту загадку донельзя прост.

ДЖОН АЛЛАН.

Вот чей голос звучит громким эхом по всей Виргинии, до смерти пугая моего несчастного поэта!

Глава 31

Эдгар

Я распахиваю дверь в свою комнату, торопясь скорее сесть за стол и записать стихотворение, которое сочинил на озере, – и вдруг понимаю, что в спальне кто-то есть.

Посреди комнаты, спиной ко мне, стоит отец и внимательно разглядывает рисунки на стенах.

– Отец? – тихо зову его я.

Он оборачивается. Во взгляде его – боже, да не сплю ли я часом?! – светится нежность, а губы трогает едва заметная улыбка. На мгновение я даже забываю обо всех наших ссорах и о подлой причине моих страшных долгов. На мгновение кажется, что мне снова шесть лет, и он ведет меня на занятия в мой первый в жизни учебный день в ричмондской школе мистера Эвинга, а на лице его читается радостное и гордое «глядите все, какой у меня смышленый малыш!»

– Рад вас видеть, – начинаю я, закрыв за собой дверь. – Какими судьбами в Шарлоттсвилле?

– Я ведь упоминал, что заеду сюда по рабочим делам. А почему у тебя волосы мокрые?

– Да купаться ходил, – отвечаю я, проведя ладонью по волосам.

– Не холодновато еще купаться?

– Прохладная вода очень бодрит. – Я снимаю пальто, не сводя глаз с пера, притронуться к которому мне сегодня, видимо, не удастся. – Как поживают матушка и тетушка Нэнси?

Отец отодвигает кресло от стола и со вздохом опускается в него, хрустнув коленями.

– Мама снова больна.

– Что с ней?

– Кашель, как, впрочем, и всегда. Сильное беспокойство. Плаксивость.

– А врач ее осматривал?

– Ну разумеется. Как и всегда. – Опершись локтями на стол, отец потирает высокий лоб. Готов поклясться, с нашей прошлой встречи он стал еще на пару дюймов выше! – Ты прилежно учишься?

– Стараюсь. – Я опускаюсь на кровать, ощущая, как силен исходящий от меня запах речной воды. – На прошлой неделе я даже удостоился похвалы профессора Блеттермана. Он задал нам перевести поэму Тассо, но получилось это у меня одного. Он весьма лестно отозвался о моем исполнении.

– Выходит, занятия иного рода не слишком тебя отвлекают?

– Какие еще «занятия иного рода»?

Он кивает на стену, изрисованную драконами, призраками и другими фантастическими существами, оскалившимися в жутких гримасах.

– Скажи-ка, уделяешь ли ты учебе столько же времени, сколько этим праздным… рисункам? – понизив голос, спрашивает отец. Последнее слово он произносит таким тоном, будто не уверен, что мое творчество его вообще достойно.

– Да, отец. Сказать по правде, я делаю большие успехи. Думаю, что закончу семестр лучше всех однокурсников.

Он с подозрением косится на меня.

– Ты это всерьез или просто похвастать решил, а, Эдгар?

– Нет, сэр. Мои дела и впрямь идут как нельзя лучше, – отвечаю я, сложив руки на коленях. – Вот только… – Я нервно сглатываю. – Мне не хватает денег на повседневные расходы.

Что-то недовольно проворчав, отец поднимается на ноги.

– О деньгах поговорим позже. Пойдем, покажешь мне университетские владения. Ротонду, смотрю, уже почти достроили.

Печально улыбнувшись, я киваю – не потому что согласен с его наблюдением о ротонде, а потому что чувствую, что нам и впрямь предстоит непростой разговор о деньгах.

– Да, ротонда скоро откроется. Сейчас в нее переносят библиотечные книги.

Отец подходит к двери и берется за ручку.

– Ну что, пойдем прогуляемся на свежем воздухе. А то у тебя вся комната углем пропахла, просто дышать нечем. Надеюсь, стихи-то ты не сочиняешь, а?

Торопливо отворачиваюсь от своего пера и чернильницы.

Я часто на рассвете дней

Любил, скрываясь от людей…

– Эдгар?!

– Я блестяще учусь. Это самое главное.

Он нерешительно поворачивается к стене и подходит ближе к жуткому портрету миссис Стэнард и смотрит на него выпученными, встревоженными глазами, нахмурив кустистые брови. Каждым шагом по половицам он словно втаптывает в грязь мое сердце.

В глухой забраться уголок,

Где был блаженно одинок

У озера, средь черных скал…

Он прикасается к стене, а потом встревоженно смотрит на меня. Гадает, наверное, что за болезнь поразила мой разум. Пытается осмыслить глубину моего порока.

– Какой же ты странный юноша, Эдгар, – задумчиво замечает он.

Это наблюдение вызывает у меня невольную улыбку.

– Скажи, что заставило тебя запечатлеть столь страшные образы? – спрашивает он.

– Отец, вы смотрите на меня как на безумца.

– А то жуткое создание, которое носилось по улицам Ричмонда в феврале, этот мерзкий беспомощный призрак – случаем, не твоя муза?

Мысленно покидаю спальню тем же путем, каким сюда пришел, отматывая время назад: встаю с постели, спиной вперед выхожу за дверь и пересекаю Лужайку в обратном направлении.

ГЛУБИНЕ в МОГИЛА ждала…

Так я и продолжаю свое мысленное путешествие: добираюсь до границы университетской территории и поднимаюсь по холмистому склону, заросшему деревьями гикори и тополями, погрузившись в рифмы и в мысли о тоске и смерти – о моем прекрасном новом стихотворении «Озеро».

– Ричмондский призрак – это легенда, отец, – отзываюсь я. – Мало ли жутких историй люди выдумывают. Никто меня не подстрекал рисовать эти мрачные и фантастические картинки. Это всё плод моего воображения. Так я отдыхаю от учебы. А ведь мог бы избрать куда более пагубные пристрастия.

Отец едва заметно кивает.

– Да, пожалуй. Пьешь ты, надеюсь, не много?

– Могу пропустить бокальчик, но не более того. Я знаю меру.

– Молодчина!

– Кстати, студенты поговаривают, что отцы-южане часто прощают своим сыновьям университетские драки.

– Ну, я-то родом вовсе не с юга, – напоминает отец с заметным шотландским акцентом. – И поощрять дебоширов не согласен.

– Знаю, – со вздохом отзываюсь я, встаю и набрасываю на плечи пальто. – Знаю. Ну что, пойдем посмотрим на ротонду?


История ворона

Неподалеку от колоннады, которую мы с отцом пересекаем, идет ожесточенная драка. Два студента, в которых я тут же узнаю обитателей «Буйного ряда», где комнаты сдаются значительно дешевле, колотят друг друга, повалившись на землю. Их форма смялась и запачкалась, к ней пристали травинки. Они так грязно ругаются, что отец смущенно краснеет.

– Ах да, кстати, – обращаюсь к нему я. – У меня до сих пор нет формы.

– Ее сейчас шьют в Ричмонде. Скоро я тебе ее вышлю.

– Благодарю.

Один из парней вскрикивает от боли и вопит:

– Он меня за ухо укусил! Боже! Прекрати!

Папа вздрагивает.

Я еле сдерживаю смешок. Подумать только, невозмутимый и хладнокровный делец испугался юных интеллектуалов!

Впереди мелькает юношеская фигура в шляпе, украшенной перьями, и я невольно содрогаюсь, испугавшись, что это Гэрланд.

– Что такое? – спрашивает отец. – Ты так побледнел…

Я вдруг понимаю, что резко остановился в тени одной из колонн. Отец так и пялится на меня, и вид у него страшно самодовольный, но и сквозь эту маску проступает его душевная мерзость. Одному Богу известно, сколько его внебрачных детей сейчас бегает по Ричмонду. И сколько денег он высылает директорам разных школ в уплату за образование его незаконных отпрысков – таких, как, скажем, рыжеволосый Эдвин Кольер, который когда-то учился у мистера Эвинга вместе со мной. Родители наших одноклассников вечно шептались о том, что Эдвин – просто копия моего приемного отца и как удивительно, что малыш Эдгар ни капельки не похож на человека, которого он зовет папой.

Я напрочь позабыл строки своего нового стихотворения «Озеро». Во рту какой-то гнилостный привкус, а мне хочется одного – написать об отце что-нибудь гадкое и назвать эту вещь «Деловой человек».

Что-нибудь такое: «Я деловой человек. Я методический человек. Если есть на земле что-либо ненавистное для меня, так это гений. Ваши гении набитые дурни; чем больше гениальности, тем больше глупости, и из этого правила нет никаких исключений»[18].

– Так вот… – задумчиво почесав лоб, продолжаю я, пока мы шагаем вдоль колоннады. – Библиотека переезжает в ротонду.

– Тебе нездоровится, Эдвин? – спрашивает отец.

Я вновь застываю как вкопанный.

– Как вы меня назвали?

– Эдгар, как же еще, – нахмурившись, отзывается он. – Что это на тебя нашло? Ты пьян, что ли?

Клянусь, он только что назвал меня Эдвином, именем своего родного сына! Клянусь Богом!

Всё тело пронизывает жуткий холод. Нервно потираю ладони, чтобы согреться.

– Отец, у меня огромные долги. Порой у меня даже мыслить ясно не получается: все силы отнимают страхи, что…

– Эдгар, ради бога, довольно! Вышлю я тебе еще денег.

– Может быть, прямо сейчас погасите мой долг перед казначеем?

– У меня нет при себе нужной суммы.

– Тогда вышлите мне ее сразу же, как только сможете.

– Разумеется! – восклицает он и отгоняет от лица муху. – Отправлю я тебе и форму, и деньги, будь они неладны.

Юноша, которого укусили за ухо, снова истошно вопит.

– Спасибо, – отзываюсь я и снова шагаю вперед. – Так вот, ротонду планируют достроить к концу лета…


История ворона

Пока отец не успел сесть в экипаж, я задаю ему еще один вопрос, который чрезвычайно тяготит меня последние месяцы:

– А как поживает Эльмира Ройстер?

– Полагаю, неплохо, – отвечает отец, зажав в зубах трубку и доставая из внутреннего кармана трутницу. – А почему ты спрашиваешь? Она тебе всё еще нравится?

– Да. Я написал ей уже немало писем, но она не отвечает.

– Не торопи женщин, Эдгар. Ты всегда такой нетерпеливый…

– Если увидите ее… – начинаю я и делаю паузу, дожидаясь, пока он высечет искру и перестанет наконец щелкать трутницей. – Скажите ей, что я о ней спрашивал, хорошо?

– Если не забуду, – отзывается он, зажигает спичку, а потом и табак, набитый в трубку. – Веди себя достойно, Эдгар. Никаких лишних трат. Никаких попоек. Не желаю, чтобы ты ввязывался в стычки, которые у вас тут, судя по всему, совсем не редкость, – наказывает он и прячет трутницу в карман.

– Передавайте мой пламенный привет матушке и мисс Нэнси, – прошу я. – И сестре, если вдруг ее увидите. Я писал Розали пару раз, но, уверен, она обрадуется, если вы расскажете ей, что мы виделись.

– Конечно-конечно, – заверяет меня отец и легонько поглаживает меня по плечу. Наверняка трубку он закурил, просто чтобы обойтись без объятий.

Мне хочется рассказать ему, как нестерпимо болит и сжимается от спазмов мой слабый желудок каждую ночь, когда я, лежа в постели, с ужасом думаю о том, сколько же сотен долларов я теперь должен моим кредиторам из Шарлоттсвилля, и как мне не дает дышать болезненный узел в груди.

Но не успеваю я набраться храбрости, как он проворно запрыгивает в экипаж и захлопывает дверь.

Дэбни бьет лошадь хлыстом, тепло машет мне на прощанье, и повозка уносится вперед, к Фри-ночтроуд.

Я потираю грудь в районе солнечного сплетения, глядя экипажу вслед. Такое чувство, будто он уносит с собой огромный кусок моей жизни.

У моих ног замирает длинная тень юноши в шляпе, украшенной перьями. Во мне вдруг просыпается нестерпимое желание разрывать людей на кусочки безупречно отточенной шпагой моего остроумия.

– Он в долгах меня оставил, – начинаю я, – это против всяких правил, час неровен – постучится шериф местный в дверь мою

– Я деловой человек. Я методический человек. Если есть на земле что-либо ненавистное для меня, так это гений. Ваши гении набитые дурни! – как бы передразнивает отца О’Пала с грубым шотландским акцентом, горделиво выпятив грудь и спрятав руки в карманы.

Склонив голову набок, я тяжело вздыхаю:

– Как бы мне не пришлось увлечься азартными играми, О’Пала. Надо бы перебраться в «Буйный ряд», чтобы жить среди студентов себе под стать. Ходят слухи, что они все там по уши в долгах.

Аристократы Западной Лужайки уже поговаривают о тебе, По. Им известно, что ты задолжал большую сумму. И что ты отнюдь не голубых кровей.

– Да, знаю.

Гэрланд достает руки из карманов и шумно вдыхает через нос.

– Почему бы тебе не завести знакомство с одним влиятельным жителем «Буйного ряда»? Его зовут Эптон Билл.

– Ах да, я слышал о нем, – киваю я, обводя взглядом холмы.

– Он бы тебя познакомил с лучшими картежниками университета, показал бы тебе свои любимые столы в городе. Кстати сказать, он тоже большой любитель «персика с медом».

– Если я начну играть на деньги, о выпивке придется забыть, – замечаю я и решительно направляюсь к своему крылу общежития.

Гэрланд бросается мне вдогонку.

– Давай запишем ту сатиру, – предлагает он, поравнявшись со мной.

– Сперва я хочу еще кое-что записать.

– Что может быть важнее пасквиля на Джона Аллана? – со смешком спрашивает он.

– Боюсь, сегодня тебе лучше не являться ко мне в комнату, О’Пала, – резко остановившись, сообщаю я.

– Это еще почему?

– Майлз очень хотел увидеть мою мрачную музу, – нервно сглотнув, отвечаю я. – И я пригласил ее к нам.

Гэрланд упирает руки в бока и беспечно смеется – кажется, он не верит ни единому моему слову!

– Не может такого быть, чтобы Майлз Джордж захотел ее увидеть!

– Не знаю, надолго ли мы с Майлзом и остальными останемся приятелями. И потому мне очень хочется исполнить его пожелание, чтобы в минуты моего грядущего позора, – а он неизбежен! – Майлз не думал обо мне плохо.

Гэрланд подходит чуть ближе, внимательно рассматривая свои ногти. Заостренной формой и металлическим цветом они очень напоминают ногти Линор.

– Я понимаю, По, ее речи – музыка для твоих ушей, но помяни мое слово: эта зловещая ведьма скорее приведет тебя к позору, чем любые азартные игры. Не пускай ее к себе.

Отвечаю я далеко не сразу, мысленно взвесив каждое свое слово.

Где был блаженно одинок

У озера, средь черных скал…

– Я подумываю потушить ее свет после нашей завтрашней встречи, – с трудом говорю я. – Это будет своего рода прощальное представление перед расставанием с Западной Лужайкой и моими жуткими фантазиями…

Гэрланд с подозрением хмурится.

– А не врешь ли ты часом?

Усилием воли заставляю себя не смотреть на холмы, скрывающие мою «зловещую ведьму», как ее назвал Гэрланд. Я не позволю ему и пальцем к ней притронуться! Пускай он и дальше вдохновляет меня на сочинение беспощадных пародий и сатир на тех, кто меня презирает или пользуется незаслуженным почетом, – ведь моя душа и в самом деле временами желает именно этого! Но я ни за что не допущу, чтобы он помешал мне нырнуть во мрак и обессмертить мою Елену.

– Это чистая правда! – восклицаю я и похлопываю его по плечу. – Ты мне очень пригодишься, когда я переберусь в «Буйный ряд», О’Пала, я уверен в этом. Так что не завидуй Линор – ведь это ее последний выход. Когда я перееду, мы с тобой непременно встретимся. А до той поры уж найди, чем себя занять.

Он со всей серьезностью протягивает мне руку для рукопожатия. Я сжимаю его пальцы, стараясь держаться как можно увереннее, а внутри, словно беспокойный червь, копошится тревога. Такое чувство, будто я заключил сделку с самим дьяволом. Кожа у Гэрланда такая горячая, словно он только вышел из огня.

А потом он бодрой походкой направляется в Шарлоттсвилль, насвистывая на ходу, и его свист до боли напоминает трели пересмешника и даже привлекает внимание двух профессоров, идущих вдоль Восточного Крыла.

Я же в одиночестве возвращаюсь к себе в комнату и наконец записываю «Озеро», вдыхая отцовский табачный запах, приставший к стенам, будто плесень.

Глава 32

Линор

Мой поэт – прекрасный боксер, так что и у меня руки довольно сильные. Этими самыми руками я выкапываю на Лужайке перед университетом могилу. Если Гэрланд О’Пала вновь появится в неподходящий момент и станет мне мешать, я от него избавлюсь. Ветер бьет меня в спину, взметая крупицы земли и пар, поднимающийся из ямы. Несмотря на то что сухая грязь то и дело попадает мне в горло, вызывая приступы удушливого кашля, я справляюсь со всем сама.

При помощи лопаты, позаимствованной из сарайчика, стоящего за одной из извилистых стен, я выбираюсь из ямы. А потом стряхиваю комья грязи со шляпы и платья и ныряю во тьму. Меня вновь подгоняет восточный ветер – туда, где гулко стучит сердце моего поэта.

Какие-то хмельные идиоты, завидев мою женственную фигурку на территории университета, начинают горланить похабные шутки и вслух мечтать о том, что бы они со мной сделали. В ответ я издаю столь грозный рев, что они от изумления застывают на месте, выронив бутылки на кирпичный пол колоннады.

Впереди, за рядом тосканских колонн, зеленеет дверь в комнату моего поэта. Я чувствую приступ странного, неудержимого беспокойства и даже замедляю шаг, но потом продолжаю путь.

Подойдя к его двери, приникаю к ней, прислушиваясь, что творится внутри.

К моему облегчению и радости, Эдгар читает собравшимся дополненную версию стихотворения, сочиненного у озера.

И этот страх мне сладок был —

То чувство я б не объяснил

Ни за сокровища морей,

Ни за любовь, что всех сильней, —

Будь даже та любовь твоей.

Таилась смерть в глухой волне,

Ждала могила в глубине

Того, кто здесь, томим тоской,

Мечтал найти душе покой

И мог бы, одинок и нем,

У мрачных вод обресть Эдем.

По комнате разносится гром аплодисментов. Подавшись вперед, я заглядываю в замочную скважину и замечаю на кровати пятерых юношей. Эдди кланяется им, стоя у камина, набитого тоненькими щепочками, объятыми слабым огоньком не выше моего пальца.

Приблизив губы к скважине, я наполняю комнату своим теплым дыханием, мгновенно зажегшим потухшие свечи и укрепившим слабый огонь в камине.

Ветерок играет кудрями моего поэта. Он поворачивается к двери.

– Пусть они меня увидят! – шепчу я в замочную скважину.

Он шагает ко мне, скользя подошвами по половицам и прижав руку к груди. В глазах его вспыхивает фиолетовое сияние.

– Пусть они меня увидят! – повторяю я свою просьбу, вновь наполняя комнату своим теплым дыханием.

– Как-то раз, в полночном мраке, – начинает Эдгар, таинственно понизив голос. – В бурю, что снесет не всякий, некто жуткий и прекрасный обратил к нам дивный взор.

Он приближается к двери, и с каждым шагом его голос становится глуше.

– Ну же, господа, потише, чтобы мы могли расслышать страшных слов ее пленящий, бесподобный, грозный хор. Здравствуй, милая Линор! – С этими словами Эдгар широко распахивает дверь.

В уши мне ударяет оглушительная, недоуменная тишина. Юноши, сидящие на кровати, испуганно съеживаются. Их бьет крупная дрожь, и всё же они не сводят зачарованного взгляда с девушки, укутанной лунным светом и источающей ауру страха и смерти.

Я переступаю через порог, повелевая свечам гореть еще ярче, знаменуя мое славное появление. В мгновение ока мое траурное платье преображается в алый атласный наряд с ленточками и пышными оборками там, где уже проросли перья. Шляпа моя превращается в высокую, изящную прическу в стиле современных модниц – когда-то мой поэт просил меня заколоть волосы похожим образом. Уши мои закрывают изящные локоны, напоминающие гроздья иссиня-черных цветов. А ожерелье из человечьих зубов, разумеется, меняется на колье из речных жемчужин нежно-розового цвета.

Я – безупречное воплощение красоты и женственности, но от меня веет чем-то зловещим и страшным, и мои зрители невольно задерживают дыхание, ожидая, что я буду делать.

Я подхожу к окну в противоположном углу комнаты, опираюсь локтем на подоконник и объявляю собравшимся:

– Давайте потанцуем под трагичную историю юных Ашеров из Ричмонда!

– Ах да! – Лицо Эдгара, освещенное пламенем свечи, расплывается в демонической улыбке, и он довольно потирает ладони. – Великолепное предложение. – Он поворачивается к слушателям, отбросив на потолок длинную тень.

– Много лет назад в Ричмонде… – начинает он зловещим и тихим голосом, – жила пара актеров – мистер Люк Ноубл Ашер и миссис Гарриэт Энн Лестрейндж Ашер – более подходящих имен и придумать нельзя.

Юноши хихикают, но как-то нервно. Смех застревает у них в горле.

– У Ашеров было двое детей, – продолжает Эдгар, прогуливаясь по комнате и скрестив руки на груди. – Джеймс и Агнесса, – двое хилых и беспокойных беспризорников, осиротевших еще в раннем детстве. Я поведаю вам, мои дорогие друзья, их поразительную и жуткую историю, произошедшую в невыносимо мрачном поместье, унаследованном ими от состоятельных благодетелей…

По комнате плывет тихая музыка, а поэт приступает к слегка приукрашенному рассказу об удивительных Ашерах, которые и в самом деле были рано осиротевшими детьми актерской пары, когда-то дружившей с родной матушкой Эдгара. На долю несчастных Ашеров пришлись душевные болезни, которые, по несколько драматизированной истории Эдгара, привели к страшным последствиям – к сумасшествию и убийству.

Гости слушают его с неослабевающим вниманием, вот только их вовсе не бьет дрожь. Да что там, они даже не округляют глаза от изумления, хотя мой поэт оживленно жестикулирует в театральной манере и то и дело повышает голос, стараясь разбередить души своих приятелей.

– Давайте потанцуем, – вновь предлагаю я, на этот раз еле слышно, – под трагичную историю Ашеров.

И вдруг стены, испещренные угольными рисунками, исчезают, и мы оказываемся в бальной зале с начищенными до блеска полами красного дерева, освещенной латунным канделябром – точно таким же, как тот, из-за которого начался в 1811 году пожар в Ричмондском театре. Да-да, как тот самый канделябр! Эдди замолкает на мгновение, оглядываясь по сторонам. Брови у него приподняты, рот приоткрылся от изумления.

– Потанцуем, – во весь голос кричу я, – под трагичную историю Эдгара По о несчастных Ашерах!

От изумрудно-черных блестящих стен отделяются пять юных дам в черных шелковых платьях с короткими рукавами и изящными поясами. На руках у них черные, как эбонит, перчатки до локтя, а на ушах и шеях поблескивают черные же украшения. Лицо каждой скрыто под черной маской ворона.

Они подходят к юношам, сидящим на кровати, вдруг превратившейся в бархатный алый диван, и протягивают руки своим избранникам: светловолосая девушка – блондину Майлзу Джорджу, рыженькая – рыжеволосому Уильяму Барвеллу и так далее.

Оркестр, расположившийся рядом с камином, в котором гудит и потрескивает пламя с меня ростом, играет немелодичный, резковатый на слух вальс, неприятный для уха, зато волнительный для души. Музы музыкантов парят над ними стайкой колибри, и их бирюзовые и сапфировые перышки мерцают и переливаются в отсветах пламени. Но если рассмотреть музыкантов внимательнее, становится понятно, что разудалую мелодию играют вовсе не люди, а… скелеты, впрочем, не уступающие талантом живым музыкантам.

Одна из виолончелисток, тонкая дама в кроваво-красном платье, – выводит главную мелодию, и если повнимательнее прислушаться, можно различить жалобный плач ее инструмента, перемежаемый ритмичным стуком ударных: бах-бах-бах, бах-бах-бах, бах-бах-бах.

Юноши и девушки вальсируют под эту нескладную мелодию, – раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три! – а мой поэт поет печальную песнь о трагичной судьбе Ашеров – драматичную и вместе с тем зачаровывающую. И от его образов голубая кровь в жилах его товарищей так и стынет! Танцующие кружатся и скользят по гладкому полу быстрее и быстрее, быстрее и быстрее, быстрее и быстрее – и наконец в изнеможении падают, когда мой поэт пропевает жуткое:

– Джеймс Ашер замуровал тело сестры в стену!

Музыканты перестают играть, ожидая моей реакции. Смычки замирают над дрожащими струнами, пустые глазницы поворачиваются ко мне. Приподняв полы своего пышного платья над своими ярко-красными атласными туфельками, я иду к моему поэту – прямо по телам девушек в масках и студентов, распластавшихся на блестящем полу. Мой поэт судорожно ослабляет узел своего алого шейного платка, стоя у камина. Дыхание у него сбилось после долгого рассказа, хорошенькое лицо поблескивает в свете того самого канделябра, что когда-то освещал и бледное лицо его родной матушки.

– Чувствуешь эйфорию? – спрашиваю я.

Эдгар кивает. Собственные фантазии пьянят его так сильно, что зрачки сделались огромными, а глаза излучают фиолетовое свечение. В его взгляде я читаю неуемное желание творить!

Я протягиваю ему руку, затянутую в черную перчатку, которая скрывает мои ногти. Музыканты расправляют плечи. По залу пробегает гул нетерпения. Я киваю, и музыканты вновь начинают играть нестройный вальс – только вдвое громче. Пол под нашими ногами подрагивает от оглушительной музыки.

Мы с поэтом сливаемся в объятиях и отдаемся танцу, не сводя глаз друг с друга. Мы кружим по комнате, не пропуская ни единого бум-бум-бум, бум-бум-бум, бум-бум-бум, исходящего от ударных, и вторя им звонкими тук-тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук-тук – это стучат по паркету наши каблуки. Наши тени вальсируют по стенам, скользят, растут, превращаются в два силуэта воронов – пока юный Ашер замуровывает тело сестры в стену, а наша публика в ужасе застывает на полу. Пока еще не кончилась музыка, я изо всех сил пытаюсь, пытаюсь, пытаюсь преобразиться.

Глава 33

Эдгар

Очарование ночи рассеивается – кажется, словно оно покинуло мою комнату вместе с приятелями, которые в конце концов разбрелись по своим спальням. Я остаюсь в одиночестве и торопливо задуваю все свечи – деньги на новые у меня появятся еще очень не скоро.

Линор остается со мной – она вновь стоит у окна, положив руку на подоконник. Ее присутствие и согревает, и раздражает меня, и успокаивая, и в то же время выводя из равновесия.

– Я чувствую, как ты преображаешься, – сообщаю я ей, склонившись над свечой, стоящей на столе, но всё же решаю пока ее не гасить.

– Чувства тебя не подводят. Прямо сейчас моя шея покрывается изумительными перьями.

Достаю из писательского ящика уголек и зарисовываю на стене у стола лицо Агнессы Пай Ашер. Свечной огарок расточает запах жирного мяса, от которого у меня урчит в животе.

– Я не знаю, что ждет меня в будущем, – признаюсь я Линор, прочерчивая темные круги под глазами у Агнессы. – Не уверен, что у меня будет время на сочинительство.

– О чем ты?! Мы ведь еще толком и не начали даже.

– Вчера, когда я вернулся с озера, я застал у себя отца. Он заехал в гости.

Линор задумчиво молчит, а потом спрашивает:

– Но он не планирует пока забирать тебя в «Молдавию»?

– Нет, – отвечаю я. На каждом вдохе – вернее, на каждой попытке вздохнуть – грудь мне пронзает нестерпимая боль. Мое дыхание становится таким поверхностным и слабым, что в ушах появляется звон – верный признак скорой потери сознания. – У меня огромные долги… Он обещал выслать еще денег. Но я ему не верю. Он начал страшно кричать, стоило мне только упомянуть о долгах, – рассказываю я. А потом кладу уголек на стол, решив не дорисовывать Агнессе тело – хватит и головы, – и продолжаю попытки сделать глубокий вдох. – Поэтому я решил переехать в Западное Крыло. В «Буйный ряд». Тихую гавань для студентов, оказавшихся в похожем на мое положении. Они, кстати, не осуждают азартные игры, а ведь вполне возможно, что мне придется ими заняться.

Линор не отвечает. На миг мне даже кажется, что она меня оставила, но потом я оборачиваюсь и замечаю, что она пристально за мной наблюдает. Во взгляде ее пылает негодование – она явно осуждает меня за то предательство, которое я намерен совершить.

– Мистер О’Пала будет тебе помогать в этом твоем предприятии, да? – спрашивает она.

Я опускаю глаза.

– Чтобы выжить за карточным столом, мне понадобятся всё мое остроумие и хитрость. Я стольким людям должен, и такие безумные суммы, ты даже не представляешь…

– А как же твое мрачное искусство? Как же сегодняшний вечер?

– В мире долгов и азартных игр не место мрачному искусству, – подавив смешок, поясняю я, стараясь тщательно подбирать слова. – Если только эту самую… чушь нельзя продать и получить за нее деньги.

Линор резко отрывает руку от подоконника.

– Как-как ты сказал?

– Знаю, наши сегодняшние гости были от нас в восторге, но этот восторг недолговечен.

Линор смотрит на меня со смесью ярости и удивления, но я только молча убираю уголек.

– Эдди, – наконец говорит она. Я не поворачиваюсь на ее голос, но она продолжает: – Если Джону Аллану и впрямь удастся тебя убедить в том, что сочинение стихов и рассказов превратит тебя в «хилое, мерзкое бремя для общества», это будет главная его победа в жизни.

Стиснув зубы, стараюсь не обращать внимания на бешеный стук сердца, эхом отдающийся в ушах.

– Не говори так.

– И он явно выигрывает в этой битве.

– Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? – громко хлопнув ладонью по столу, огрызаюсь я. – Да у меня в голове каждый день звучат его обвинения, и я не могу оставить их без внимания, ведь от этого человека зависит вся моя жизнь!

Линор подходит к камину и принимается шевелить угольки кочергой.

– Опубликуй свои стихи. Мир должен их видеть.

– Они же никчемные.

– Это в тебе вновь заговорил Джон Аллан.

– Над ними нужно еще много работать, – со вздохом продолжаю я. – Поэма «Тамерлан» еще даже не закончена. Это тебе говорю я, Эдгар По.

Каким-то чудом ей удается раздуть тлеющие угольки в сильное, жаркое пламя. Огонь отбрасывает на ее мертвецки бледную кожу золотистые отсветы.

– Насчет «Тамерлана» согласна, – признает она. – Туда нужно добавить побольше сцен мук и страданий, прежде чем показывать эту поэму миру, но ведь у тебя есть и другие стихи, которые непременно тронут людские души! А если пустить в ход что-нибудь хотя бы в половину столь же блистательное, как наше сегодняшнее произведение…

– Не удивлен, что ты предлагаешь добавить в «Тамерлана» побольше страданий.

– Там маловато страсти и оригинальности.

– Знаю. – Я достаю из кармана носовой платок и вытираю перепачканные углем пальцы. Взгляд вновь натыкается на портрет Агнессы Ашер, еще одного актерского ребенка, чьи родители погибли, оставив бедняжку в Ричмонде на произвол судьбы.

– Эдгар, у тебя полно талантов и достоинств, – продолжает Линор, и ее голос слегка потрескивает, как пламя в камине. – Нужно просто решить, что делать со всем этим богатством.

Я качаю головой:

– Я бы с удовольствием отдал всё, что только у меня есть – ум, талант, дорогостоящее образование, – всё и разом! – в обмен на возможность расти и воспитываться в родном доме. Или хотя бы в семье, которая не лелеет планов как можно скорее от меня избавиться. – Я нервно провожу рукой по волосам. Голова раскалывается от боли, в ней по-прежнему гулким эхом отдается мой пульс. – Матушка с отцом одевали меня как настоящего принца. В желтые льняные штаны, красные шелковые чулки, симпатичный лиловый фрак, бархатную шляпу, словом, превращали меня в маленького денди, – и ставили перед своими гостями на стол, чтобы я прочел собравшимся «Песнь последнего менестреля» сэра Вальтера Скотта. Но даже тогда, когда я был так мал, что едва доставал им до коленей, я уже торговал своим даром, обменивал свой талант и ум на любовь.

По шее пробегает холодок. Скомкав носовой платок, опускаю его на стол. На руках у меня по-прежнему темнеют угольные пятна – оттереть их без остатка не удалось. Вновь поднимаю взгляд на Агнессу Ашер.

– Всех страшно раздражало мое театральное происхождение. – Облизнув палец, я стираю грязное пятнышко на щеке Агнессы. – Но вместе с тем самого меня любили и щедро хвалили за то, что я их развлекал. Мою театральность пожирали, будто изысканное лакомство. Но если б я только мог, я бы отдал всё – и всех своих муз, и все интеллектуальные богатства, – лишь бы только избавиться от чувства вечного одиночества, от ощущения, что мне вечно чего-то не хватает…

Сцепив руки на затылке, я твержу себе, что, возможно, Эльмира меня вовсе не бросила, пусть она мне и не пишет. И что жизнь моя не закончится, если я переберусь в «Буйный ряд», где жилье подешевле. Возможно, я даже добьюсь успеха за карточным столом и меня не исключат за азартные игры! В конце концов очень может быть, что отец таки вышлет мне денег.

Меня вдруг охватывает жуткое чувство – словно я только что пережил еще одну мучительную потерю.

Резко обернувшись, я обнаруживаю, что Линор со мной больше нет – она будто растворилась в погасшем пламени камина. Ледяной порыв ветра ударяет в лицо.

Нет у меня больше желания творить.

Нет у меня ничего, кроме этой казенной комнатушки, изрисованной всякой ерундой.

Глава 34

Линор

Сквозь оконное стекло на меня смотрит Эдди. На мгновение мне даже кажется, что мой поэт каким-то непостижимым образом создал себе двойника и поставил его на улице.

Незнакомец отворачивается от окна, и лунный свет очерчивает его шляпу, украшенную пышными полосатыми перьями пересмешника. Я приникаю к стеклу, но Гэрланд О’Пала растворяется в ночном мраке.

Эдгар, склонившись над столом, глубоко уходит в свои мысли.

– Я бы с удовольствием отдал всё, что только у меня есть, – ум, талант, дорогостоящее образование, – всё и разом! – говорит он.

Он не замечает, как я приоткрываю окно и выскальзываю на улицу, хотя в лицо ему ударяет порыв холодного ветра, взъерошив темные кудри. Прикрыв за собой раму, я бегу по тропинке меж садовых стен.

Выйдя на Лужайку, я замечаю лунный отсвет на лопате, лежащей рядом с выкопанной мною могилой.

– Слышали ли вы жуткую историю Ашеров, мистер О’Пала? – спрашиваю я, решительно направляясь к яме. – Вы и представить себе не можете, как оживляется наш поэт, когда повествует о безумии и жестокости! Видели бы вы, какой огонь сверкает в этих аметистовых глазах!

– Я знаю одно: наш поэт – бессовестный лжец, – отзывается Гэрланд откуда-то сзади. – Мне он сказал, что собирается «потушить твой свет» после сегодняшней встречи.

Его голос прорезает воздух и оставляет на моей шелковой шляпе дыру. Схватившись за поля, я быстро поворачиваюсь к нему лицом.

– Зачем ему гасить огонь, горящий в его же глазах? – спрашиваю я, пятясь в сторону могилы.

Гэрланд выныривает из мрака и шагает мне навстречу в своем вычурном фраке и брюках, сшитых из полосатой серой ткани, как и университетская форма. На переносице у него поблескивают необычные очки, скрывающие глаза.

– Ваше искусство, мистер О’Пала, веселит толпу лишь на краткий миг, а я могу подарить миру великолепные словеса, которыми будут наслаждаться не одно столетие!

Гэрланд сжимает кулаки и кидается в мою сторону.

Резко повернувшись, я бросаюсь к могиле, и как только этот чертенок настигает меня со спины, я в один прыжок преодолеваю страшную яму в шесть с половиной футов глубиной.

Гэрланд же в нее падает.

Раздается глухой стук, а после повисает тишина.

Схватив лопату, я зачерпываю побольше земли и грязи и швыряю ему на голову.

Гэрланд, истошно крича, пытается выбраться из могилы, хватаясь за мягкие земляные стены и извиваясь, будто крошечный муравей.

– Может, язык ваш и впрямь остер, как нож, мистер О’Пала, – приговариваю я, забрасывая в яму новую порцию земли, – зато я могу похоронить вас заживо.

– Стой! Хватит!

Земля нещадно сыпется ему на спину и на шляпу.

– Довольно! – кричит он. – Помоги мне выбраться!

– Как же, как же, непременно помогу, – отзываюсь я, набираю на лопату мягкой земли, в которой копошатся розовые, упитанные черви, и швыряю ее в могилу, – если вы только выслушаете мое предложение и прекратите кромсать мне одежду!

Гэрланд с истошным воплем стряхивает с себя червей.

– Понятно? – спрашиваю я.

– Какое еще предложение?

– У нас с вами есть два общих врага, – начинаю я, опрокинув на Гэрланда еще порцию земли, а потом заношу над ямой полную лопату и замираю, решив пока ее не переворачивать. Впрочем, ветерок всё равно вмешивается в мои планы, осыпав Гэрланда сухой пылью и грязью. – Их зовут Джон Аллан и Эдгар Аллан По.

– По нам не враг.

– Ха! – Я сбрасываю на перья, украшающие его шляпу, несколько комьев земли. – Милый мой, вы не понимаете одного: мы ведь вовсе не обязаны слоняться по земле в этом мерзком людском обличье, учитывая, что мы не можем даже взять в руки перо и писать, что нам самим вздумается. Нет, мы созданы для того, чтобы сразу же преобразиться и принять возвышенное обличье, стать неисчерпаемым источником вдохновения, которому не страшны ни боль, ни смерть! Наш творец прекрасно это знает, вот только не до конца посвящает себя искусству. Ему мешают угрозы и оскорбления Джона Аллана, и потому мы заточены в эти хрупкие и недоразвитые тела!

– Я себя не чувствую ни хрупким, ни недоразвитым.

Я сбрасываю на голову Гэрланду еще немного земли, и он вновь испуганно вскрикивает и принимается колотить ладонями по земляным стенам.

– Вытащи меня отсюда!

– Уж хрупким вы себя наверняка чувствуете, мерзкий лжец, – отвечаю я, – вот почему вам так не терпится от меня отделаться. Вот только никак не возьму в толк: отчего это у творца не может быть больше одной музы?

– Ты его отвлекаешь от сатир и комедий.

– Произведения жуткие и мрачные требуют остроты ума, а для сатиры нужна пылкость чувств! Давайте объединим усилия, мистер О’Пала. Я предлагаю вам сотрудничество.

– Как ты себе это представляешь? – ахнув, спрашивает он.

Вонзив лопату в землю, я опираюсь на черенок.

– Ваша задача будет состоять в том, чтобы присматривать за Эдгаром, когда он переберется в «Буйный ряд», чтобы он не заболел, не погиб, не утратил своего сочинительского таланта. Боюсь, если погибнет он, умрем и мы. Он рассказывал, что, если его выгонят из университета, Джон Аллан заставит его работать без продыха в бухгалтерии фирмы «Эллис и Аллан», и у него совсем не останется времени на творчество. Следите за тем, чтобы он был в безопасности и не утратил своего остроумия.

– А ты в это время чем займешься? – сощурившись, интересуется Гэрланд.

– Поживу на природе, среди холмов, укреплю себя для новых подвигов, расширю свой репертуар. В минуты отчаяния посылайте его ко мне. Давайте же покажем ему истинную мощь его таланта и преобразимся вместе, пока Джон Аллан не отнял у нас нашего поэта!

Гэрланд снимает шляпу и принимается очищать перья от налипшей грязи. Лунный свет не достает до дна его глубокой могилы, но слабый луч падает ему на голову, высвечивая пушистые перья.

– Я принимаю твое предложение, – наконец отвечает он.

– В самом деле? – с искренним изумлением переспрашиваю я.

– Да. Я буду сопровождать его за игорным столом.

– Уберегите его от беды!

– Хорошо. Обещаю, – говорит он, возвращая шляпу на голову. – А теперь помоги мне выбраться отсюда, пожалуйста… Линор. Тебя ведь так зовут?

Отвечаю я не сразу. Мне нужно время, чтобы обдумать обещание Гэрланда, чтобы разобраться, не было ли в его тоне опасных или неискренних ноток.

– Шериф идет! – кричит какой-то студент, со всех ног бегущий по Лужайке. – Все по комнатам! И свечи задуйте! Он ищет картежников!

– Скорее! – умоляющим голосом просит Гэрланд, хватаясь за земляную стену и тщетно пытаясь выбраться наружу.

Я ловлю его за запястья и помогаю ему подняться. После нескольких неудачных попыток забраться по стенке он наконец с ворчанием ступает на твердую почву, так и не отпустив моих рук.

Но не успеваю я восстановить равновесия, как он с неожиданной силой разворачивается к яме и толкает в нее меня.

Я падаю на спину и ударяюсь так сильно, что голова подскакивает. Вокруг меня поднимается облако пыли. Сухая грязь сыпется мне на лицо.

– Зачем?! – отплевываясь от грязи, кричу я.

– Я обещал защитить его от всех бед, – напоминает Гэрланд, склонившись над ямой. – И я свое слово сдержу. Перво-наперво я защищу его от тебя.

Протерев глаза от пыли, я с трудом поднимаюсь на ноги. Копчик и шея болят невыносимо.

– Его злейший враг – это ты, Линор, – кричит мне Гэрланд. – Для смертного нет ничего страшнее вечных напоминаний о могиле!

Его слова, будто острый нож, вонзаются в мою шляпу и срезают ее верхушку, и она отлетает куда-то назад.

Вокруг слышатся торопливые шаги и крики: «Шериф! Шериф идет!»

– Спасибо, что поведали мне о своей уязвимости, Мадам Мрак, – с издевкой продолжает Гэрланд, поглядывая на меня из-за своих очков. – Коли сможешь выбраться из этой ямы, уберись отсюда подальше. Если я еще раз увижу тебя в окрестностях университета, если узнаю, что ты заманиваешь По на эти твои холмы, я с удовольствием заглушу твой меланхоличный голос, чтобы мой творец наконец зажил спокойно!

Его угроза оставляет дыру у меня над плечом, и прохладный могильный воздух касается кожи.

Гэрланд исчезает из вида как раз в тот момент, когда в дверь общежития начинает звучно стучать какой-то человек – должно быть, шериф.

Я сажусь на землю и обхватываю колени в ожидании, пока переполох затихнет и можно будет вылезти из ямы. Внутри всё сжимается от человеческих чувств, доселе мне совершенно не ведомых.

Чувства вины.

Тревоги.

Сочувствия к моему поэту.

Меня вдруг пронзает страх. Страх, что Гэрланд, возможно, прав. Возможно, для смертного и впрямь нет ничего страшнее вечных напоминаний о могиле!

Глава 35

Эдгар

Во вторник, вскоре после внезапного исчезновения Линор, я наконец получаю посылку от отца. Он прислал мне форменный фрак, шесть ярдов полосатой серой ткани на форменные брюки, четыре пары новых носков – всё это, конечно, для меня очень кстати, вот только в посылке нет ни единого пенни. А между тем гора счетов у меня на столе только растет. Мои долги столь велики, что я теряю сон. Мозг уже не в силах придумать ни одной поэтической строчки, но у меня нет ни времени, ни сил на поиски сбежавшей музы.

Я просиживаю за учебниками, пока перед глазами не поплывут круги, внимательно слушаю лекции, но в награду за свое прилежание получаю только море долгов и полную потерю уважения со стороны моих соседей по Западной Лужайке.

Я собираю чемодан и переселяюсь в комнату подешевле – в Западное Крыло, представляющее собой длинную аркаду студенческих спален, не украшенную ничем: ни тосканскими колоннами, ни роскошными павильонами.

– Добро пожаловать в «Буйный ряд»! – приветствует меня коренастый юноша с глазами орехового цвета, стоящий у моей двери. – Хочу пригласить тебя на наши посиделки. Мы собираемся сегодня вечером у меня в комнате.

Я узнаю эти пухлые щечки и задорную улыбку. Передо мной Эптон Билл, это о нем мне рассказывал Гэрланд. Один из пятидесяти студентов, включенный в список отъявленных нарушителей университетских правил. Моя былая решимость заработать азартными играми оставляет меня.

– Спасибо, Билл, но…

– Ты ведь По, верно?

– Да, Эдгар По, – с кивком представляюсь я.

– Я слышал, ты в непростом положении.

Поморщившись, я опускаю взгляд на мой новый фрак, присланный отцом. Он отличается от форменных фраков, которые носят другие студенты: цвет у него гораздо светлее, грубая ткань царапает кожу, латунные пуговицы тусклые и затертые. Впрочем, на Эптоне вообще ни одной форменной вещи, так что ему наверняка плевать, как я одет.

– Здесь совершенно нечего стыдиться, По! – заверяет он меня и кладет руку мне на плечо. – Многие из нас столкнулись с финансовыми затруднениями по причине юношеской распутности. Приходи же к нам, повеселимся вместе!

Юношеская распутность! Увы, вовсе не поэтому у меня начались «финансовые затруднения»!

– А коменданты разве не знают о ваших посиделках?

– Еще как знают, – со смешком отзывается Эптон. – Зачастую Ричардсон и Спотсвуд даже на них присутствуют. Тасуют нам колоды. А еще «изредка», как они сами считают, выпивают с нами.

Сжав губы, быстро подсчитываю в уме свои долги. Как это ни жутко, их сумма уже перевалила за триста долларов!

– Может, и впрямь к вам наведаюсь, – наконец отвечаю я.

– Вот и славно. – Билл просовывает голову ко мне в комнату. – Слышал, у тебя в спальне стены – глаз не оторвать!

– Эти я разрисовать еще не успел.

– Приводи с собой своего приятеля О’Палу, – похлопав меня по руке, продолжает он. – Поговаривают, что вы с ним просто короли сатиры, особенно вместе!

– Что ж, пожалуй, – отвечаю я.


История ворона

Вместо того чтобы идти к картежникам, я запираюсь в своей новой комнате и погружаюсь в чтение книг, взятых в библиотеке.

Вскоре в дверь стучит Гэрланд.

– Ну что, пойдем к нам?

– Я еще не готов, – отзываюсь я, даже не открывая ему двери.

– Я думал, ты перебрался сюда, чтобы жить среди людей твоего сорта и обогатиться на карточных играх, По.

– Я еще не готов! – раздраженно повторяю я и возвращаюсь к занятиям.


История ворона

В субботу вечером ко мне приходят Том и Майлз, но остальные приятели по прошлой комнате отказываются к ним присоединиться. Кое-кто из Западного Крыла – а именно Филипп Слотер, Уот Данн и Томас Гольсон – тоже приходят ко мне с сосудом для пунша в руках, чтобы приготовить «персик с медом». Гэрланд входит за ними следом в своих диковинных зеленоватых очках. Его шею сзади теперь тоже покрывают серые перышки, и я молю Бога, чтобы кроме меня этого никто не заметил.

Том присаживается ко мне на кровать и со вздохом оглядывает голые стены.

– Их тоже надо бы украсить карикатурами, По!

– Да! – хлопнув в ладоши, подхватывает Гэрланд. – Давай-ка устроим твоей комнате боевое крещение и изобразим на стене профессора Лонга!

Филипп сосредоточенно помешивает напиток в сосуде, и по комнате разливается аромат подслащенного бренди.

Краем глаза я замечаю свою несчастную «подделку» под университетскую форму – она свисает с изножья моей постели. Интересно, сладко ли спится отцу с мыслью о том, что я сижу тут, вдалеке от дома, и чуть ли не волосы на себе рву, изводя себя сомнениями, что же лучше купить: дрова на грядущую неделю или чего-нибудь поесть. А еще мне интересно, что будут делать мои гости из «Буйного ряда», если вместо желанных карикатур я вдруг прочту им мрачное или лирическое стихотворение. Мне вдруг представляется, как Линор выходит из трескучего пламени и начинает декламировать:

И будет дух твой одинок.

Под серым камнем сон глубок, —

И никого – из всех из нас,

Кто б разгадал твой тайный час!

– По что-то замышляет! – с улыбкой подмечает Том. – Погодите немного!

Мне вдруг приходит в голову, что отец сейчас, вероятно, вообще не дома. Скорее всего, он опять кувыркается в постели со вдовой Уиллс и не думает ни о матушке, ни обо мне. А матушка, наверное, вновь заходится жутким кашлем в своей одинокой комнатке, слишком слабая, чтобы встать с постели, тетушка Нэнси беспокойно мечется по коридору, а вся прислуга собралась на кухне у огня и слушает истории о мертвецах, чтобы хоть немного отвлечься и сбежать из отцовского королевства.

– Vivamus, moriendum est! – восклицаю я, вскинув руки в воздух.

– Это Вергилий? – уточняет Филипп, наливая пьянящий напиток в стеклянный бокал.

– Нет, Сенека, – отвечаю я, забираю у него бокал и осушаю его одним движением, а потом выдыхаю вспыхнувший внутри огонь. – «Давайте жить, ведь мы смертны!»

– Vivamus! – одобрительно кричит Майлз, подняв свой бокал в воздух.

Мои гости начинают с чувством скандировать эту фразу, а я запрыгиваю на кровать и вывожу на стене огромный рот профессора Лонга – его гигантские десны, лошадиные зубы, мясистые губы, из которых вылетают слова нашего сегодняшнего гимна: «Vivamus, moriendum est!»

Глава 36

Линор

Я выбираюсь из заплесневелых глубин могилы, выкопанной мной на Лужайке. От безграничного чувства вины за тот вред, который я невольно причинила моему поэту, меня бьет дрожь. Больше всего на свете мне сейчас хочется погрузиться в любовь и красоту.

В красоту и любовь, и ничего больше.

Никаких ужасов, никакой смерти – хотя бы на время.

Для смертного нет ничего страшнее вечных напоминаний о могиле!

Вернувшись на сельское кладбище, я уже не отвергаю ухаживаний призрака с волосами, перевязанными на затылке лентой. Я даже позволяю ему поцеловать меня под огромной майской луной. Губы у него восхитительно нежны и расточают аромат розмарина, а от рук исходит призрачная дымка, которая вмиг окутывает мою оперившуюся голову. Ткань его фрака касается моей груди и живота, промочив мне корсаж, а измятый шейный платок щекочет шею. От него пахнет мокрой травой. Он называет меня не иначе как «свет души моей», и это настолько мне чуждо, что перья на затылке невольно встают дыбом, но я изо всех сил стараюсь полюбить этот мир красоты и любви.

Красоты и любви – и ничего больше.

Куда более теплые чувства я испытываю к Джейн – призраку девушки, словно сотканному из голубоватого дыма. Волосы у Джейн убраны под сеточку, украшенную лентами – Джейн Стэнард тоже такую носила. Взгляд ее сияющих, словно лунный камень, глаз пробуждает в моей душе пламя. Ее губы кажутся мягкими и нежными, словно розовые лепестки.

Однажды ночью я набираюсь храбрости, подхожу к ней и, опершись на гладкое мраморное надгробие, белеющее рядом, спрашиваю:

– Можно тебя поцеловать?

Она протягивает мне для поцелуя руку, а мне так хочется облобызать ее губы!

Сердце мое разлетается на тысячу осколков.

Я вдруг понимаю, какие муки испытывает Эдди, когда тоскует по женщинам, с которыми ему быть не суждено. Внутри поселяются боль и тоска.

Остаток ночи я провожу на колокольне, в бескрайней печали, не зная, что мне делать теперь, когда я познала волнующий вкус всемогущей любви и красоты.


История ворона

На смену весне приходит лето. Погожими деньками солнце пробивается сквозь зеленую листву, и к востоку от Голубого хребта повисает голубоватая дымка, полностью оправдывая его поэтичное название. Я много брожу по холмам, окружающим Шарлоттсвилль, знакомясь с каждым ущельем, каждой крутой вершиной, каждым дубом и кленом. Я знаю всех, кто возделывает эти земли, начиная с европейских иммигрантов и заканчивая потомками героев Войны за независимость и темнокожими семьями, владеющими этими землями еще с прошлого века. Я бесшумно скольжу за деревьями, чтобы меня никто не заметил, но по удивленным глазам местных жителей, по их испуганной дрожи понимаю, что они чувствуют мое присутствие.

Мой поэт тоже часто отправляется на природу в поисках красоты. Гулкий стук его сердца разносится по лесистым склонам, но, увы, поэта всегда сопровождает О’Пала, чьи шумные, неуклюжие шаги нарушают покой в моей Аркадии – он то и дело наступает на трескучие ветки и топчет молодую зелень.

Одним июльским днем, когда университетские колокола поют мрачную панихиду по основателю этой обители знаний, мистеру Джефферсону, мой поэт отправляется к озеру, где однажды сочинил стихотворение «Озеро», на которое я его вдохновила. С собой он несет походный писательский ящичек, и это обстоятельство возбуждает во мне особый интерес.

Следом за ним, крадучись, словно пантера, идет Гэрланд – эта чума, эта язва, отравляющая мой рай.

Я взбираюсь на пару веток выше. Пропахший сладковатым запахом сосен ветерок доносит до меня зов Эдгара. Он снова цитирует первые строки «Тропы Гигантов» Уильяма Гамильтона Драммонда:

Мой одинокий гений с берегов родных,

Явись мне из пещеры, с дола, с гор седых!

Пока гляжу на бурный океан,

Пускай проснется вдохновенья ураган!

– В самом конце садовой дорожки, выложенной камнями, – начинаю я шепотом, так, чтобы услышал один только Эдгар, – стоит дама в белом платье, льнущем к ее ногам. В ее алебастровых руках – тарелка лазурного цвета, полная зерен, и к ней слетаются голуби; они усаживаются по ее краям, лакомятся и нежно курлычут. Эта дама, больше похожая на ожившую греческую статую, носит на своих густых каштановых волосах изящную сетку, украшенную ленточками. Она поднимает глаза, улыбается и говорит голосом, от которого перехватывает дыхание, от которого впору лишиться чувств:

– А это, должно быть, друг Роба! Очень рада нашей встрече, Эдгар. Я безмерно любила твою талантливую матушку. На сцене я видела ее всего раз, когда была еще совсем маленькой, но отчетливо помню ее прекрасное лицо и голос. Ты подойди ко мне поближе, не бойся! – Она ставит тарелку с зернышками на скамейку и манит к себе жестом. – Иди сюда! Я тебе покажу кроликов и голубков моего Роба, а ты мне расскажешь о своих стихах!

– Вдруг ее освещает вспышка яркого света, – продолжаю я шепотом, – и сетка падает с волос, освободив прекрасные локоны из плена. Сад вдруг преображается и превращается в солнечный берег древней Трои. Теперь уже тебя манит к себе Прекрасная Елена, море осыпает тебя дождем соленых капель, а где-то в небе кричат чайки…

Устроившись среди сосен у озера, поэт опускает перо в баночку со свежими чернилами, тотчас разливающую насыщенный, царственный аромат по всей холмистой округе. Несмотря на то что Эдгара неотступно преследует беспощадная тень сатирической музы, он склоняется над своим ящичком, который он раскрыл и перевернул, соорудив некое подобие стола, и начинает едва слышно бормотать самые изысканные стихотворные строки, какие мне только доводилось слышать:

Елена! Красота твоя – греческий… нет, финикийский… нет…

Елена! Красота твоя —

Никейский челн дней отдаленных,

Что мчал меж зыбей благовонных

Бродяг, блужданьем утомленных,

В родимые края![19]

Глава 37

Эдгар

Где-то в середине лета, в один из субботних вечеров я наконец решаюсь сесть за игорный стол вместе с Эптоном и его товарищами. На пороге меня встречает широкоплечий блондин по имени Сэмюэл. Раньше я его ни разу не видел. В руках у него блестит золотистая табакерка.

– Не желаешь нюхнуть табачку, По? – спрашивает он.

– Нет. Я вырос в семье торговца табаком и потому стараюсь избегать табачного мира, особенно теперь, когда наконец обрел свободу.

– Что ж, понимаю, – говорит Сэмюэл, а потом пинком закрывает дверь и берет себе немного нюхательного табака из табакерки. Вдохнув щепотку левой ноздрей, он гнусавит: – Добро пожаловать.

– Благодарю.

– Здравствуй, По! – оживленно приветствует меня Эптон и бросается пожимать мне руку, вскочив из-за стола. – Как же я рад, что ты наконец решил к нам наведаться!

– Господа, перед вами Поэт с большой буквы! – заявляет собравшимся Филипп Слотер, сидящий рядом, и похлопывает меня по спине. А потом тянется к Сэмюэлу, берет себе немного табака и вдыхает его раскрасневшимся носом.

– Добро пожаловать, мистер По, – приветствует меня один из игроков, сидящих за столом, и я с изумлением узнаю в нем коменданта Джорджа Вашингтона Спотсвуда. Он перемешивает колоду, а рядом с ним поблескивает бокал с остатками бренди.

– Выпей чего-нибудь и пододвигай к нам стул, – командует Эптон. – Мы как раз собирались начать новую партию.

– Благодарю, господа. Очень признателен.

Я зачерпываю немного пунша из большого стеклянного сосуда, но запрещаю себе пить, пока не выиграю хоть немного денег. Сегодня выпивка пахнет уже не так сладко – а значит, велик риск, что от нее я захмелею в мгновение ока. Я пододвигаю стул к столу и ставлю бокал как можно дальше от себя.

– Каковы твои успехи в «мушке», а, По? – интересуется Эптон, а потом подносит к губам бокал и улыбается так широко, что на щеках проступают веснушки.

– Ни разу в нее не играл, – признаюсь я, и все тут же принимаются дружелюбно и терпеливо разъяснять мне правила.

Не успели мы еще приступить к самой игре, как в комнату входит Гэрланд, вызвав бурные аплодисменты и радостные возгласы собравшихся, которые явно души в нем не чают. Он опускается на стул позади меня. По вполне очевидным причинам денег у него нет, поэтому поставить ставку он не может и просто наблюдает, как я кладу взятые в долг доллары в «общий котел».

Между партиями Гэрланд наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Ты куда лучше и умнее этого отребья, По. И без труда их обыграешь. И спасешься от бедности.

В ходе второй партии я выкладываю все пять своих карт (три из которых по масти пики) и раздосадованно скриплю зубами, когда другие игроки выбрасывают на расцарапанную столешницу более выигрышные комбинации. Все деньги в итоге достаются Эптону, а должность раздатчика карт переходит к Уильяму Сьюэллу.

Ветер колотится в ставни Эптона, огоньки свечей трепещут. Свет тревожно подрагивает на лицах присутствующих, делая их похожими на золотистых призраков с выколотыми глазами. Мне вдруг вспоминается студент по имени Стерлинг Эдмундс, который недавно вернулся в университет. Его на время отстраняли от занятий: он жестоко избил однокурсника плетью из воловьей кожи за то, что тот жульничал во время карточной игры.

«Мы – бесподобные юные чудовища, вот кто мы такие, – думаю я, рассматривая золотистые лица. – Еще один крохотный шаг – и мы переубиваем друг друга».

Увы, удача сегодня явно не на моей стороне – я проигрываю партию за партией, бессильно наблюдая, как мои однокашники вместе с мистером Спотсвудом загребают себе мои монеты и банкноты. Крохотными глотками я пью «персик с медом», чтобы успокоить нервы, но меру блюдý, чтобы ни в коем случае не потерять самообладания.


История ворона

Часы бьют полночь – бьют так немилосердно и оглушительно, что у меня едва не рвутся барабанные перепонки. Из комнаты Эптона я выхожу нетвердой походкой, с пустыми карманами, с одурманенным разумом.

Эптон поддерживает меня под руку, чтобы я не упал.

– Может, в следующий раз удача тебе улыбнется, По!

– Спасибо, друг, – отзываюсь я и хлопаю его по спине, а потом хватаюсь за его рубашку и жилет, чтобы не упасть на пол. – Но мне следовало бы соблюдать осторожность. Джон Аллан наблюдает за мной, – говорю я, склоняюсь к пухлому лицу Эптона и добавляю отчетливо и размеренно, чтобы он уж точно меня понял: – Он всё видит и знает.

– Черт, да кто он вообще такой – этот твой Джон Аллан? – нахмурившись, спрашивает Эптон.

– Сам не знаю, – качаясь из стороны в сторону, отвечаю я. – Замечательный вопрос. Кто он вообще такой и почему вечно преследует меня, будто… будто злобная тень? – со смехом спрашиваю я, гордясь собственным остроумием, хотя шутка, по правде сказать, вышла не слишком удачная.

Гэрланд грубо хватает меня за воротник, оттаскивает в сторону и уводит в мою комнату. Громко захлопнув за нами дверь, он швыряет меня на кровать.

Я ударяюсь коленом о деревянный остов кровати и вскрикиваю от боли.

– Азартные игры и попойки – явно не для тебя, – мрачно заключает Гэрланд, до жути напоминая Джона Аллана. – Возможно, разумнее будет и дальше приглашать в гости Майлза и Тома и читать им вслух твои шедевры. Игрок ты никудышный, пить тоже не умеешь – меня вот до сих пор мутит. Ты и представить себе не можешь, как тяжело мне было сохранять трезвый и невозмутимый вид!

Со стоном закрываю глаза руками.

– Майлз и Том – единственные мои приятели с Лужайки, которые не прекратили со мной общаться. Но прошлый мой рассказ они подняли на смех. Сказали, что там чересчур часто встречается имя главного героя, Гэффи.

– Знаю. Я своими глазами видел, как ты в ярости бросил рассказ в камин. Гляди, что ты со мной сделал!

Он закатывает рукав и показывает мне пузырящийся след от ожога, темнеющий на внутренней стороне предплечья. При виде этой страшной раны к горлу подступает тошнота. Гэрланд делает несколько шагов назад. Глаза его теряют свой привычный задорный блеск.

– Ты рискуешь всё потерять, По, – говорит он отрывисто и резко; его голос напоминает наточенное лезвие косы. – Ты блестяще учишься. Тебя только недавно приняли в Джефферсоновское литературное и дискуссионное общество, будь оно неладно! Стоит тебе только позабыть о деньгах и Джоне Аллане – и ты достигаешь головокружительных успехов!

– Том теперь называет меня «Гэффи По».

– Плевать, как он тебя называет! Господи, По! – Он вцепляется в поля своей шляпы с такой силой, что костяшки пальцев белеют. – Я начинаю терять терпение. Прочь сомнения и жалость к себе. Соберись и пиши.

– Не сейчас.

– Пиши! – кричит Гэрланд, а потом подходит к постели, склоняется надо мной и рычит так громко, что стены в комнате – и те сотрясаются: – ПИШИ!

С трудом встав с кровати, я хватаю со стола лист бумаги, причем так резко, что он даже рвется, и сажусь за работу. Пишу я долго, – чуть ли не всю ночь, сам не знаю о чем. О несправедливостях, о бедности, обо всём том, что не идет у меня из головы. В конце концов даже глаза начинают слезиться, а рука немеет. Тень Гэрланда, всё это время стоявшего позади меня, удлиняется, и на стене вдруг возникает силуэт птицы, которая то и дело кричит: «Пиши! Пиши! Пиши!»


История ворона

Я продолжаю играть в карты.

Проигрыши всё увеличиваются.

Гэрланд день ото дня всё мрачнее.

Отец так и не выслал мне денег, и это меня страшно угнетает.

Матушка написала, что опять заболела и слегла.

Эльмира по-прежнему не отвечает на мои письма.

Все мои ранние рукописи, привезенные с собой из дома, а также редактура «Тамерлана», текст «Озера» и первые строки оды к Елене, – всё это теперь валяется в покрывшемся паутиной углу под столом.

Всё это сырое и жаркое лето приятели по Западному Крылу видят во мне источник развлечений – эдакого шута, который рассказывает истории в освещенной свечами комнате, где пахнет углем, чернилами, пóтом и спиртом. Но если бы они повнимательнее заглянули в глаза людей, изображенных мною на этих новых стенах, они поняли бы, что я за человек. Они разглядели бы во мне не просто смешливого мальчишку, который подбивает других студентов побегать с ним наперегонки по Лужайке или восхищает профессоров своими успехами. Они бы поняли, что я вовсе не беспечный юнец, каким они привыкли меня считать.

Я одинок. Мне страшно. В кармане у меня ни гроша. А еще меня вечно преследуют призраки.

И вот еще что: я легко мог бы уничтожить любого из моих приятелей всего несколькими росчерками пера, потому что вижу уродство, живущее в каждом из нас.

Глава 38

Линор

С моим поэтом что-то случилось.

По моим лесам он теперь прогуливается без прежней легкости. Ступает он тяжело и неуклюже, спрятав руки в карманы, расставив в стороны острые локти, напряженно приподняв плечи. Его фиалково-серые глаза поблекли, и теперь их цвет напоминает хмурое декабрьское небо. Бакенбарды спутались и теперь неаккуратно топорщатся, из-за чего он кажется значительно старше своих лет – и куда мрачнее, чем обычно. Теперь он куда больше похож на торговца табаком, чем на беспечного мечтателя.

Больше он меня не призывает. Только пинает время от времени сосновые шишки да сидит иногда под деревьями, безучастно глядя на мир вокруг. Гэрланд перестал его сопровождать. Неужели и мистер О’Пала изнемог и ослабел, как и мой поэт? Напрасно этот мерзавец не согласился мне помочь.

У меня на шее и на спине перестали расти перья, а приступы острого голода по словам так меня изводят, что часто я просто падаю, не в силах больше блуждать по лесу. Паутинки пристали к моему лбу и к платью, и всякий раз, когда я пытаюсь их снять, они намертво липнут к пальцам. По рукам у меня то и дело бегают тонконогие пауки. Часто болит горло – такое чувство, будто Джон Аллан вновь пытается меня задушить. Временами я даже улавливаю в лесном воздухе запах табака.

Иногда по вечерам я, вусмерть пьяная, падаю навзничь на церковном кладбище, и призраки торопливо поднимают меня с земли и укладывают в склеп, где я теперь ночую с моей призрачной Джейн, которая уже не боится нашей близости.

При этом я не беру в рот ни капельки спиртного.

Но мне прекрасно известно, кто пьянит мой разум «персиком и медом».

Мне прекрасно известно, кто совершенно не думает о своих стихах.

Глава 39

Эдгар

Туманной, душной сентябрьской ночью неподалеку от моей комнаты завязывается ожесточенная драка.

Чарльз Уиклифф из Кентукки накидывается на своего полураздетого однокашника, лица которого я даже разглядеть не могу. Как только соперник выбивается из сил, Уиклифф впивается зубами ему в руку и покрывает ее укусами – от плеча до самого локтя. Теперь я уже отчетливо вижу лицо жертвы и его измученное выражение. Жертва истошно вопит, и ее вопль напоминает визг свиньи на бойне, но через мгновение замолкает (и это молчание куда страшнее криков!), распахнув рот в безмолвном вопле. Лицо у несчастного побелело, как мел, губы раскраснелись, глаза закатились. Я и сам невольно пошатываюсь, едва не лишившись чувств, – настолько жуток вид его мучений.

Двое профессоров оттаскивают Уиклиффа от бедняги, суля обидчику «исключение». Один из профессоров внимательно осматривает искусанную руку – она вся синюшно-красная от кровоподтеков, а от кожи осталось только жуткое месиво – при взгляде на нее мне вновь становится нехорошо. Возможно, даже придется вырезать кусок плоти размером с ладонь, чтобы спасти конечность от ампутации. Кирпичная кладка у моей двери вся пропитана кровью, и один из профессоров посылает за уборщиком и шваброй, а меня предупреждает, чтобы я был осторожнее и не поскользнулся.

Прикрыв дверь, я ложусь на кровать, баюкая левую руку, словно это меня покусали. Вопли несчастного эхом отдаются в ушах.

Интересно, насколько это больно – когда на тебя вот так варварски нападают? Я засучиваю широкий рукав ночной рубашки и впиваюсь зубами в свою плоть, но разжимаю челюсть за секунду до того, как пойдет кровь. На коже остается глубокий отпечаток.

Повторяю попытку – мне хочется, чтобы на этот раз укус был болезненнее и глубже, но ничего не выходит.

Как только пульс замедляется, а головокружение слегка ослабевает, я возвращаюсь к тому, что делал в момент, когда услышал за дверью начало драки. Взяв уголек, от которого уже почти ничего не осталось, я встаю на кресло и начинаю рисовать на потолке новый шедевр – крылатого великана, образ которого мне навеяло чтение «Паломничества Чайльд-Гарольда».

Но вскоре мои мысли вновь возвращаются к несчастному студенту с искусанной рукой.

Сколько же крови он потерял!

Как его изуродовал соперник! От кожи остались только кровавые лоскуты, едва прикрывавшие огромную рану.

Воспоминание о страшной ране вкупе с тем фактом, что передо мной сейчас лежит раскрытый томик сочинений Лорда Байрона, воскрешают в памяти смерть самого Байрона, погибшего всего пару лет назад во время Греческой войны за независимость. Я вспоминаю множество опубликованных свидетельств того, что врачи, которых наняли для лечения Байрона, постоянно пускали поэту кровь. Из-за обширной кровопотери у него началась горячка, и он скончался в Греции, не дожив и до сорока лет.

О, Байрон! Сколько еще прекраснейших произведений ты бы мог подарить миру, если б дожил до ста!

А потом мне вспоминается смерть Уильяма, дяди Джона Аллана, – тот умер прямо за чаем с оладьями. Гибель его не была ни кровавой, ни героической, но тем не менее и она вызывала ужас, во всяком случае, по рассказам отца, который видел всё своими глазами… И тут меня осеняет.

Нужно попросить денег у Джеймса, сына дяди Уильяма.

– Да! Да! Да! – радостно восклицаю я, спрыгнув с кресла.

И тут же сажусь писать ему письмо. В душе вспыхивает надежда.

Возможно, мне всё же удастся уплатить все долги до декабря! До окончания семестра!

Возможно, я даже смогу крепче спать по ночам, точно зная, что в феврале я вернусь в университет и продолжу учиться.

В дверь стучит мистер Спотсвуд – он в очередной раз явился узнать, когда я заплачу ему за помощь слуги, которого он мне одолжил.

– Как раз сейчас я пишу письмо, которое поможет мне разрешить это досадное недоразумение, мистер Спотсвуд. Будьте осторожны, не поскользнитесь на окровавленных кирпичах.

Закрыв за ним дверь, я достаю из ящика стола кусочек сургуча и печать.

Вновь раздается стук в дверь. Не успеваю я встать с кресла, как ко мне в комнату вваливается толпа соседей по крылу.

– Расскажи нам про драку! – требуют они.

– Во всех подробностях!

– Как нам повезло, что ее застал именно ты, По! Лучшего рассказчика и найти нельзя! Опиши нам ее своим вкрадчивым, зловещим голосом, как ты умеешь!

Торопливо прячу письмо Джеймсу Голту в библиотечную книгу.

– Как-то раз, сентябрьской ночью… – начинаю я, повернувшись к своим слушателям, но недавнее головокружение дает о себе знать: кровь отлила от мозга, и я не могу мыслить ясно, не могу расслышать мою мрачную музу. А может, она просто смертельно обиделась, что ее стихи лежат запаутиненным ворохом в углу…

– По? – зовет Том. – Как ты себя чувствуешь?

Я опускаю взгляд на обнаженную левую руку и представляю на ней рваную рану с запекшейся кровью, оставленную моими собственными зубами. Представляю, что бы сказал отец, увидев, как я калечу себя, познавая боль ради искусства, что бы сказал он, узнав, что я пишу преисполненное отчаяния письмо его двоюродному брату и что меня окружили юнцы с безумными, слегка остекленевшими глазами, которые умоляют устроить для них представление, и что в комнате у меня стоят чаши для пунша с остатками мятного слинга и «персика с медом», а долги мои всё растут.

Ах, долги.

Долги.

Долги.

Долги.

Я падаю в обморок прямо на глазах у товарищей, и это приводит их в куда больший восторг, чем все мои рассказы и рисунки. В себя я прихожу под шквал аплодисментов – гости, видимо, решили, что так и было задумано, что обморок – это элемент представления.

– Браво!

– Прекрасно!

– Отличный ход с падением на пол!

Головокружение усиливается – кажется, будто мозг беспокойно мечется внутри черепа, не в силах сохранять неподвижность. Когда зрение проясняется, первыми я замечаю на полу (пропахшем бренди и моими собственными ногами) рукописи, валяющиеся в пыли и паутине, будто пара зимних башмаков, убранных под кровать на лето. Несмотря на приятелей и их просьбы встать, я закрываю глаза. Моя жизнь чрезвычайно утомительна, и больше всего на свете мне хочется спать.


История ворона

Джеймс Голт присылает в ответ короткое, но весьма теплое письмо, в котором сообщает, что, увы, не может одолжить мне денег. Я его совершенно не виню, ведь мне нечего предложить ему взамен, к тому же мы не особо близки, пусть он всего на четыре года старше.

– И всё же, Джеймс, – задумчиво говорю я вслух, комкая лист плотной, белой бумаги, на котором он написал свой ответ, – неужели тебе так трудно помочь родственнику, попавшему в трудное положение?

Письмо я кидаю в камин, радуясь, что хотя бы за это топливо не нужно платить, и пламя жадно пожирает мою подачку, щелкая огненными челюстями.

В начале ноября я получаю от отца новое письмо. Вскрыв его фирменную алую сургучную печать, я обнаруживаю в конверте сотню долларов и записку, в которой говорится, что эта сумма должна покрыть мои огромные задолженности. Я хватаюсь за голову, уперев локти в скрипучую столешницу, и заливаюсь преисполненным отчаяния хохотом, думая, как же мне исхитриться и превратить сотню долларов в две тысячи, не прибегая к магии и не садясь за карточный стол.

Но всё же отправляюсь к картежникам, прихватив с собой пачку свеженьких купюр.

– По, ты уж извини, – в очередной раз говорит Эптон Билл после того, как мои деньги снова оказываются в чужих карманах, – но, по-моему, ты отнюдь не любимчик Фортуны.


История ворона

Дни становятся всё короче. Каждое утро по пути на семичасовую лекцию я замечаю на Лужайке иней. На Лохматой Горе деревья уже начали сбрасывать засохшие, хрусткие листья. Скоро холмы Шарлоттсвилля превратятся в голые серые глыбы на горизонте, в которых не будет уже ничего притягательного и волшебного. Небо затянуто пеленой дыма – это горят в сотнях студенческих каминов ветки дерева гикори, а у меня в очаге бродит лишь ветер: он свистит в трубе и промораживает насквозь мою постель, да и кровь. Перед сном я надеваю по три пары носков, чтобы ноги не посинели и не онемели.

Я прилежно учусь, много играю в карты, но совсем не пишу того, что бы хотелось. Мои стихи – те, что написаны не на потеху университетской публике – так и валяются на полу под столом, покрытые толстым слоем пыли и паутины.

У меня совершенно нет времени звать свою музу.

Да и незачем это делать.

Глава 40

Линор

Безмолвной и ясной ночью в конце ноября, вконец изголодавшись и истосковавшись по моему поэту, я проникаю в украшенное арками здание Западного Крыла Университета Виргинии.

Мелкие крупицы пыли и грязи налипают на кожу, забиваются в горло, мешая мне дышать. Незримая воздушная стена, стена неприятия моего поэта, не дает мне пройти на Лужайку, но я, ловко повернувшись, протискиваюсь мимо этой ограды, насквозь пропахшей горечью поражения.

Беззвучно ступая, я пересекаю кирпичную аркаду, внимательно прислушиваясь, чтобы не пропустить появления Эдди.

– Где же ты? – спрашиваю я голосом, в котором звучит смутная угроза. Мой взгляд скользит по длинному ряду зеленых дверей. – И где Гэрланд О’Пала?

У одной из дверей я резко останавливаюсь.

Из-за нее отчетливо доносится стук сердца.

Тук-ТУК-ТУК-ТУК!

Несмотря на приглушенный мужской смех, доносящийся из комнаты, я отчетливо слышу каждый удар сердца моего поэта.

Поворачиваю ручку и вхожу в комнату с ободранными и щербатыми стенами, насквозь пропахшую алкоголем. Внутри сидит с дюжину студентов, они оживленно переговариваются и смеются за квадратными карточными столиками. Перед глазами они держат веер карт и то и дело попивают из бокалов прозрачный напиток, украшенный листиками мяты. На столах то и дело звенят монеты. Смех, многократно усиленный алкоголем, разносится по всей комнате, ударяя мне в уши оглушительными волнами. Одному из игроков – толстому, как бочонок, мужчине с растрепанными рыжеватыми бакенбардами – на вид не меньше пятидесяти.

Эдгар тоже сидит среди картежников, прикрыв рот своим карточным веером. Под глазами у него залегли темные одутловатые круги – верный знак, что сна ему недостает.

Он изумленно смотрит на меня и опускает карты.

– Позже! – одними губами говорит он. – Уходи!

Нос мне щекочет очередная паутинка, приставшая к лицу. Резким движением срываю ее и спрашиваю своего поэта, силясь перекрыть шум чужих разговоров:

– Поэтому-то ты больше не пишешь стихов?

Эдгар изумленно округляет глаза.

Остальные игроки затихают и поворачиваются ко мне, а потом испуганно замирают.

– Это и есть твои игры, о которых ты мне рассказывал? – спрашиваю я. – Хорошенькое решение, нечего сказать. Нарваться на исключение и уехать обратно в Ричмонд. Этого ты хочешь?

Пузатый мужчина встревоженно вскакивает со своего места.

– То есть как это «исключение»? Неужели руководство обо всём прознало и теперь идет сюда?!

– О господи! – в страхе кричит один из студентов и вскакивает. – Хватайте свой выигрыш – и бежим!

Колени стучат по столешницам, карты и бокалы летят на пол. Игроки торопливо рассовывают по карманам стопки выигранных денег и горсти монет – кто-то при этом жалобно хнычет, а кто-то – нещадно ругается. При взгляде на этот водоворот жалости и страха меня прошибает холодный пот. Студенты вскакивают со своих мест, опрокидывая стулья, и, расталкивая друг друга, спешат к двери. Их рты искривились в гримасе ужаса, а мое появление, кажется, не производит на них никакого впечатления: им плевать, что в их ряды затесался мрачный призрак. Мне даже приходится отскочить в сторону, чтобы меня не раздавили.

Эдгар пробегает мимо и смешивается с толпой.

Я кидаюсь следом.

Но не успеваю я и выкрикнуть имя моего поэта, как кто-то хватает меня сзади и швыряет на траву у аркады. Неизвестный обидчик срывает с моей головы дырявую шляпу.

– Я же велел тебе держаться от него подальше, – цедит он.

Перевернувшись на спину, я поднимаю глаза и вижу Гэрланда. Он склонился надо мной в своих зеленоватых очках, сжимая в руках мою шляпу, которую сам же когда-то и изуродовал.

– Ни у кого, случаем, нет пистолета? – спрашивает он, обращаясь к студентам, торопливо разбегающимся по своим комнатам. – Мне срочно нужно оружие!

За спиной у него распахивается дверь, и краснощекий юноша, которого я видела за карточным столом, хватает Гэрланда за плечо.

– Вот ты где! Я услышал твой голос. Скорее, О’Пала! Прячемся у По, пока нас не поймали!

Он заталкивает Гэрланда к Эдгару, и я следую за ними.

Эдгар заметно напрягается, заметив меня. Он сидит на кровати, приспустив с плеч серый фрак.

– Нет! – кричит он, швыряя фрак на пол. – Этим двоим нельзя пересекаться. Выведи их отсюда, а, Эптон!

– О боже, По! – восклицает, прижав ладонь ко рту, тот самый румяный студент – видимо, он и есть Эптон. – Это и есть твоя мрачная муза? Это она, по слухам, то и дело рыщет в окрестностях университета? Ее обожает Майлз?

Эдди смотрит на меня умоляющим взглядом:

– Умоляю, вернись в холмы! Пожалуйста! Совсем скоро конец учебного года. Мне нужно выдержать экзамены и хорошо закончить первый курс, чтобы хоть как-то спасти свою репутацию!

– Погоди, я сам ее задушу, – злобно цедит Гэрланд и кидается ко мне.

– Нет! – Эдди с силой толкает его в грудь, отбрасывая назад. – Не трогай ее!

– Но…

– Я же сказал, не трогай!

Тем временем Эптон продолжает бессовестно на меня пялиться. Когда он наконец отнимает руку ото рта, то удивленно бормочет:

– Почему ты столько времени ее прятал, а, По?! Ничего подобного в жизни не видел…

– За игорными столами ее вряд ли бы приняли, – отвечает Эдгар, избегая моего взгляда. – Линор, я вижу, что ты вся в паутине. Прости, я был к тебе ужасно невнимателен. – Он с трудом сглатывает, и его кадык нервно дергается. – Мне очень тебя не хватало.

– Правда? – спрашиваю я, подняв на него изумленный взгляд.

Гэрланд недовольно швыряет мне мою шляпу.

– Он не в себе. Так что не особо-то очаровывайся его признаниями.

Эптон подходит поближе и принимается внимательно разглядывать мою пернатую голову, то и дело благоговейно ахая.

– Да это просто жемчужина от мира искусства! Я бы охотно заплатил, лишь бы увидеть ваше совместное выступление!

Гэрланд презрительно ухмыляется.

– Не шутишь? – уточняет Эдгар, удивленно приподняв брови.

– Я же тебе говорила, дорогой мой поэт! – восклицаю я, надев шляпу. – Я готова предстать перед миром! Напрасно ты так меня стыдишься!

– Позволь с тобой не согласиться, – мрачно встревает Гэрланд.

– Плевать мне на ваше несогласие, мистер О’Пала.

– Да хватит уже пререкаться! – кричит Эдди и отшвыривает в сторону ногой свой фрак. – Я планирую сегодня уничтожить вас обоих, так что спорить нет никакого смысла. Всё и так отвратительно, еще и вы усугубляете!

Кровь стынет у меня в жилах.

– О чем ты? – спрашивает Эдгара Гэрланд.

Эдди устало ложится на кровать.

– Эдгар, – зову я, а сердце оглушительно колотится в груди. – Что значит «уничтожить вас обоих»?

Эдди потирает ладони и бросает взгляд на стол.

– Чтобы совсем не замерзнуть ночью… мне придется… – Он прочищает горло. – Мне придется сжечь рукописи.

Мы с Гэрландом встречаемся взглядами. Лицо моего соперника резко бледнеет – теперь его цвет напоминает цвет выбеленной кости, да и у меня вся кровь отливает от лица.

Огонь в камине щелкает и потрескивает, но мне не хватает духа на него взглянуть.

– Мне очень жаль, но у меня нет денег на дрова. Даже на один деревянный брусочек. Я только что проиграл в карты свой последний доллар. А ведь я ужасно боюсь разболеться прямо перед экзаменами.

– Но… Я своими глазами видела, как игроки распихивали деньги по карманам, особо не разбирая, где чье! – тряхнув головой, говорю я.

– Я, по-твоему, похож на любимчика Фортуны? – спрашивает Эдди. – Мне так страшно, что меня сейчас поймают и выгонят из университета, но я ни цента чужого бы себе не присвоил. Ночи сейчас такие холодные, а под столом у меня лежит куча отличной бумаги, которая превосходно подойдет для растопки…

– Нет! Ни в коем случае! – кричит Эптон и бросается к двери. – Приятель, я принесу тебе своих дров…

– Не надо! – Эдгар тут же вскакивает с кровати. – Хватит с меня благотворительности. Забудь, хорошо?

– Я не позволю тебе замерзнуть до смерти, По! – восклицает Эптон.

– Если так за меня беспокоишься, принеси еще бокальчик мятного слинга – он меня согреет. Я вовсе не попрошайка, не думай. – Эдди натянуто улыбается и снова садится на кровать. – Иди-ка к себе, Билл. Как-то нехорошо мне, а допустить, чтобы ты счел меня не только бедным, но и безумным, я никак не могу.

– Прогони Мадам Мрак! – встревает Гэрланд, кивнув на меня. – И твоя хандра мигом развеется!

– Ошибаешься, Гэрланд. – Эдди поднимает с пола фрак и набрасывает его на плечи. – Линор прогоняет демонов, что вторгаются в мой разум. С самого моего детства. Если бы не она, я бы уже давно распрощался со здравомыслием.

С моих губ срывается возглас изумления. Слова Эдгара так меня трогают, что мои глаза застилает пелена слез, а подбородок сотрясает дрожь.

Эдди опускается на пол и на четвереньках заползает под стол.

– Не смей ее трогать, О’Пала. Доброй ночи, Билл! И помни! – хихикнув, кричит он из затянутого паутиной угла. – Я – Поэт с большой буквы!

Эптон приоткрывает дверь, но потом неуверенно поворачивается к Гэрланду.

– Ну, я пойду? С ним же всё будет в порядке?

– Я с тобой, – отзывается Гэрланд. – Мне нужен топор.

Сердце замирает у меня в груди.

– Топор? Но зачем?

Не удостоив меня ответом, Гэрланд выскакивает за дверь следом за Эптоном.

Эдди выбирается из-под стола, прижимая к груди ворох рукописей, опутанных паутиной. С нижней страницы на тонкой нити свисает паучок.

– Если ко мне пристают новые паутинки всякий раз, когда ты бросаешь под стол свои прекрасные стихи о тоске и печали, то что же со мной будет, когда ты швырнешь их в огонь?! – спрашиваю я и невольно вскидываю руки – мне кажется, что из кончиков пальцев у меня сочится белый дым. – Кожу жжет и пощипывает, как будто она вот-вот загорится!

– Линор, мне вовсе не хочется сжигать стихи, но что делать?! Отец в буквальном смысле обрек меня на смерть…

Дверь распахивается настежь, и в комнату вбегает Гэрланд с топориком в руках.

Я с испуганными криками бросаюсь к окну. Эдди роняет рукописи.

– Да прекрати ты визжать! – грубо бросает мне Гэрланд и ударяет топором по столу Эдди с такой силой, что я подскакиваю. – Нужно убрать всё со стола и разрубить его на кусочки – вот вам и дрова для камина.

– Нельзя рубить стол! – в ужасе вскрикивает Эдгар.

– По, ты всё равно уже заплатил за мебель. К тому же у тебя есть переносной столик. Лучше порубить стол, чем уничтожить рукописи. И погубить своих муз. – Гэрланд косится на меня. – Даже эту вот.

– Отличная мысль! – одобряю я, хватаю со стола Эдди стопку книг и прячу ее под кроватью.

Гэрланд уносит ящичек с писательскими принадлежностями подальше от огня, в угол, а мы с Эдгаром перекладываем бумажные стопки под кровать. Под ней сквозит ледяной, какой-то арктический ветер.

– У тебя так громко зубы стучат, – говорю я моему поэту, когда мы вместе стоим на четвереньках у кровати, запихивая поглубже заветные листы.

– Я думал, это твое мерзкое ожерелье, – с невеселым смехом отзывается он, а потом поправляет матрас, опускает голову и читает вслух новые строчки из «Тамерлана»:

А ветер не щадил лица,

Он превращал меня в слепца.

Но, знаю, человек сулил

Мне лавры…

А потом мой поэт вскакивает на ноги, хватает топорик и с размаху бьет им по столу. Быстрым и точным ударом он отрубает одну из ножек. Комнату оглашает громкий треск.

Пока Эдгар сосредоточенно орудует топором, Гэрланд подходит ко мне.

– Весьма признательна вам за такую прекрасную идею, мистер О’Пала, – говорю я. – Хотя мне, честно говоря, не слишком приятно делать вам комплименты, однако я преклоняюсь перед вашей смекалкой.

– Это мое главное оружие, – замечает он, снимая шляпу и очки с зеленоватыми стеклами.

Я отступаю. Лицом Гэрланд как две капли воды похож на Эдгара, если не считать того, что вместо волос у него на голове торчат короткие серые перья пересмешника.

– Господи боже! – ахаю я. – Да у вас с ним одно лицо!

– И так было всегда. Впрочем, о тебе ведь можно сказать то же самое.

Эдгар тем временем отшвыривает четвертую ножку и приступает к столешнице.

– Я всё еще верю, что мы с вами можем сработаться, – вполголоса говорю я. – Только давайте без этих ваших вечных шуточек и угроз.

Гэрланд зажимает шляпу под мышкой.

– После экзаменов я уеду в Мэриленд с Биллом.

– Надо же! Но почему?

– Мне очень нравится старина Билл. Он чрезвычайно забавен. А я страшно устал дожидаться, пока мистер По соизволит посвятить всего себя мне. Мое пламя гаснет!

Гэрланд заглядывает мне в глаза, и я понимаю, что он не лукавит: теперь в его глазах не полыхают даже слабые огоньки, а цвет их из янтарного стал зеленовато-желтым.

– Он так и будет всю жизнь бояться Джона Аллана, – заключает Гэрланд, косясь на нашего поэта, энергично разрубающего столешницу надвое.

– Мистер О’Пала, сотрудничать с чужими творцами – это совсем другая история, – смахнув паутинку с подбородка, заверяю его я. – Я уже пыталась. Голода этим не утолишь.

Гэрланд закатывает рукав и показывает мне жуткий почерневший ожог.

– Он уже спалил несколько сатирических произведений, причем прямо в моем присутствии! А его угрозы уничтожить другие шедевры открыли мне глаза на реальное положение вещей. Ты была права. По – наш злейший враг. Забирай его себе.

– А вдруг после вашего отбытия он изменится?

– Я готов пойти на такой риск.

– А вдруг вы сами погибнете вдали от него?

– И этот риск пугает меня куда меньше, чем мои нынешние страдания, – отвечает он и подает мне руку. – Прощай, Мадам Мрак. Удачной поездки в Ричмонд. Не завидую я тебе. Вновь встретиться с Джоном Алланом лицом к лицу – то еще удовольствие.

Я пожимаю его ладонь. Сердце в груди испуганно колотится после страшных слов о Джоне Аллане. А ведь я надеялась, что больше уже не увижу его, покуда живу в этом хрупком теле.

Пока Эдгар По измельчает в щепки свою мебель, Гэрланд тайком выскальзывает из комнаты, а я устремляюсь за ним следом.

Глава 41

Эдгар

Мне бесконечно не хватает моей готической музы, и это – чистая правда.

Рядом с ней дух мой крепнет, а мрак, застлавший изнуренный ум, рассеивается.

И пока в камине потрескивает разрубленный стол, я прячу спасенные рукописи в чемодан и приговариваю, глядя на разрисованные стены:

– Мне нужно на пару недель сосредоточиться на экзаменах, а потом я заберу вас всех домой, в Ричмонд.

– Да уж, пожалуйста, – шепотом отвечает чей-то голос. Испуганно оборачиваюсь, но позади никого. Я совершенно один.

Снова.


История ворона

Наступает пора экзаменов. В ночные часы я превращаюсь в бедняка, который силится согреться у камина, сжигая расчлененный труп своего стола, но днем я – настоящий ученый, увлеченно разглагольствующий о языках и литературе, об античной словесности и трудностях перевода. Мои преподаватели не замечают полыхающего во мне отчаяния. Не видят, что меня непрестанно бьет дрожь, даже когда я сижу в аудиториях, согретых шумным огнем из камина и жаром юношеских тел, от волнения покрывшихся испариной.

Накануне начала второй экзаменационной недели на пороге моей комнаты появляется Майлз Джордж с маленьким столиком из кедра в руках.

– Ты говорил, что проиграл стол по пьяни в каком-то пари, – начинает он. – Не представляю, каково это – готовиться к экзаменам без стола!

К лицу моему приливает краска. Мне стыдно, что я соврал ему про тот мой первый стол, совестно, что он так меня жалеет.

– Я не могу принять твой щедрый дар, – отвечаю я. – К тому же у меня есть писательский ящичек.

– Мне самому два стола ни к чему, По.

Я решительно качаю головой:

– Ты слишком добр ко мне.

– Да забери ты его уже!

Майлз ставит стол в дверном проеме и откидывает назад волосы – челка так отросла, что достает уже до середины носа.

– Я купил его по ошибке еще в начале учебного года, когда почему-то решил, что у меня маловато мебели. Я всё равно не смогу увезти его домой – в экипаже не хватит места. Так что ты окажешь мне большую услугу.

– Что ж… спасибо тебе, – отвечаю я и затаскиваю стол в комнату.

– Удачи на последних экзаменах!

– И тебе, Майлз.

Меня так и подмывает сказать ему, что я вряд ли вернусь в следующем семестре, но мне не хватает духу произнести эти слова.

Но приятель не уходит. Он облокачивается о дверной косяк и внимательно на меня смотрит.

– Как бы мне хотелось почаще видеть эту твою восхитительную музу. Какое дивное порождение юношеского ума!

– Прости, о чем ты? – уточняю я, перетащив стол на середину комнаты.

– Если ты в семнадцать придумываешь такие образы, то что же дальше будет! – криво ухмыляется Майлз. – Мне не терпится увидеть, какой путь ты для себя изберешь!

– Спасибо на добром слове. Ты так великодушен, – отвечаю я, пробегая пальцами по столешнице и прикидывая, как будет удобнее ее разрубать.

– Уверен, ты блестяще сдашь все экзамены, – добавляет Майлз, отталкиваясь от косяка и выпрямляясь. – Ладно, еще увидимся.

– Я очень рад нашему знакомству, Майлз.

– Будь уверен, когда через много-много лет меня будут расспрашивать о нашей дружбе, я буду говорить только хорошее, – с улыбкой отвечает он.

– Тогда все решат, что у тебя тоже фантазия будь здоров, – с хохотом замечаю я.

Он со смехом уходит, а я перетаскиваю его подарок туда, где стоял мой предыдущий стол, решив пока его не разрубать.

Лучше приберечь топливо до ночи, когда холод станет совсем уж невыносимым.


История ворона

Пятнадцатого декабря заканчиваются все занятия и экзамены. Я нахожу свое имя в списке отличников по курсам латыни и французского.

Завершение учебы я отмечаю в доме одного из моих приятелей в Шарлоттсвилле, где долго болтаю с мистером Уильямом Вертенбейкером, университетским библиотекарем, который по совместительству еще и учится вместе с нами, хотя он лет на двенадцать старше меня. Мы с ним вместе ходили на лекции по итальянскому, французскому и испанскому. За время нашего разговора мы так сблизились, что по возвращении в университет я даже приглашаю его к себе в комнату.

– Надеюсь, вы не против посидеть на полу, – говорю я, зажигая три сальные свечи на каминной полке.

– О, нисколько.

Мистер Вертенбейкер садится напротив холодного камина, в котором нет ничего, кроме горки пепла. По комнате плывут кольца черного дыма от свечей.

Библиотекарь запрокидывает голову, чтобы получше рассмотреть мои рисунки на стенах, и одобрительно присвистывает.

– Кажется, рисунок на потолке – это копия иллюстрации из собрания сочинений Байрона! Восхитительно!

– Она самая, – подтверждаю я, поднимаю с пола топор, кладу набок стол Майлза и точными ударами начинаю отсекать ножки. Спальню оглашает громкий треск. – Именно оттуда я ее и срисовывал.

– Что вы делаете?

– Добываю дрова, – отвечаю я, отрубив очередную ножку. – Увы, я погряз в долгах. Я должен разным людям – некоторые из них живут в Шарлоттсвилле, а некоторые учатся и работают в нашем университете, – всего более двух тысяч долларов. Некоторые из моих кредиторов желают мне поскорее оказаться в тюрьме, а некоторые – и вовсе погибнуть. Видели бы вы, какие угрозы я иногда получаю, – я киваю на горстку пепла в камине – это всё, что осталось от писем злопыхателей.

– О, Эдгар, – шумно втянув воздух губами, говорит мистер Вертенбейкер. – Опасную жизнь вы ведете…

– Я хочу поступить как честный человек и вернуть всё до цента.

– Но как?

– Сам не знаю, – отвечаю я и с рычанием отрубаю следующую ножку. – Как вы думаете, хорошо ли будет гореть этот стол?

Мистер Вертенбейкер встает и отряхивает стружку с брюк.

– У вас будет самая теплая комната во всём «Буйном ряде». Сегодня, кстати, ужасно холодно, так что можете даже пригласить к себе погреться приятелей и взять с них плату за вход.

– Держу пари, скоро здесь разгорится знатный костер!

– Заключать с вами пари я не стану, – со смешком отзывается мой гость, – но охотно помогу с добычей дров.

Мы берем в сарае у дворника еще один топор и принимаемся вместе рубить красивый кедровый стол Майлза, пока от него не остается только горка дощечек, пригодных для растопки.

Мы поджигаем рубленое дерево.

И даже бросаем в камин парочку сальных свечей. Наши усилия не пропадают даром, ибо перед нами тут же предстает Гестия[20] в своих златотканых одеждах, а потом превращается в настоящий огненный вихрь, от которого веет сладковатым ароматом мяса и кедра. Пламя отбрасывает причудливые тени и пятна света на мои стены, и угольные рисунки словно оживают – начинают извиваться и копошиться, будто черви. Иногда из камина с треском вылетают искры. Они обжигают нам руки, но мы только смеемся и восторженно вскрикиваем – так велика наша гордость!

Краем глаза я замечаю, что мимо окна проскальзывает темная фигура, и вспоминаю строки, которые когда-то пришли мне на ум в Монументальной Церкви.

В декабре, во мраке стылом, в год, который не забыть нам,

Горы пепла рассказали о случившейся беде.

– Вы слышали о пожаре в Ричмондском театре, который произошел в 1811 году? – спрашиваю я библиотекаря, стараясь перекричать шум пламени, и утираю платком пот, выступивший у меня на лбу.

– Разумеется, – отвечает мой гость. – Огромное горе для всех виргинцев.

– Я хожу в церковь, построенную над склепом, где покоятся останки семидесяти двух жертв этого самого пожара. Всю свою жизнь я каждое воскресенье возношу молитвы, стоя прямо на прахе и костях этих несчастных.

– О боже, – поморщившись, шепчет библиотекарь.

– В этом пожаре погибла и моя матушка, – продолжаю я, хотя это ложь. – Куда проще добиться сочувствия, сказав, что ее погубила трагедия, потрясшая всю Америку, а вовсе не туберкулез и актерская жизнь. – В том декабре и моя жизнь закончилась, не успев начаться.

– Какой ужас, Эдгар. Примите мои соболезнования.

– Спасибо, мистер Вертенбейкер. Вы хороший человек.

Я бросаю последние две свечи в огонь и молча наблюдаю за тем, как жалкие остатки моей жизни в Университете Виргинии исчезают без следа.


История ворона

Утром за мной приезжает отец, и я честно рассказываю ему обо во всех своих долгах и о пристрастии к азартным играм.

В ответ он горько вздыхает и произносит слова, которые в мгновение ока выбивают почву у меня из-под ног:

– Я же выслал тебе целую сотню долларов.

– И при помощи каких же алхимических фокусов я должен был превратить эту сотню в две тысячи?! – интересуюсь я. – Весь год университет выставлял мне счета за учебники и миллион других услуг.

– И как тебе в голову вообще пришло, что карты – это выход?

– А что мне еще было делать?

Отец прикрывает глаза, словно моя беспечность ослепила его, и снова отрывисто вздыхает.

– Неси свои вещи в экипаж. Я уплачу твой долг университету, но карточные долги закрывай сам.

– Они слишком велики. Я не смогу их уплатить без твоей помощи.

– Об этом нужно было думать раньше, когда ты впервые сел за игорный стол, Эдгар.

Резким движением он надевает шляпу и уходит из моей комнаты, чтобы оплатить все университетские счета (ну наконец-то!). Я тащу чемодан и писательский ящичек к Дэбни и экипажу, ожидающим меня в южной части Лужайки, а вот муз моих что-то нигде не видно. Меня охватывает паника, и я останавливаюсь на полпути.

«Сам посуди, – говорю я себе. – Отец ни за что не позволил бы Линор или Гэрланду сесть с тобой в экипаж и сопровождать тебя до дома. Да он убил бы их, если б только увидел!»

Я отдаю чемодан Дэбни и безмолвно прощаюсь с моим неоклассическим Эдемом, с мудрыми и строгими профессорами, с ротондой и павильонами, с моими товарищами по распутной жизни, с Лохматой Горой и со своим будущим – последнее, пожалуй, всего печальней.

Часть третья

Возвращение в «Молдавию»

– 16 декабря, 1826 —

Ах! мне помнится так ясно: был декабрь и день ненастный, Был как призрак – отсвет красный от камина моего[21].

– Эдгар Аллан По, «Ворон», 1845

Глава 42

Эдгар

По пути в Ричмонд отец рассказывает мне, что всерьез намеревается привлечь меня к работе в бухгалтерии фирмы «Эллис и Аллан».

– Ты выучишься счетоводству и ведению деловой переписки, – обещает он со своего места, скрестив руки на груди. – Станешь прилежнее. Дисциплинированнее. Этого-то тебе и не хватает.

Я смотрю в окно на проносящиеся мимо голые деревья и любуюсь небом, светлым и пористым, как кусок мела, бледной синевой озер, грациозным полетом гусиной стаи, отражающимся в чистых и прозрачных, как стекло, водах. Величественная зимняя красота трогает меня до слез. Как знать, может, Линор сейчас тоже спешит домой, чтобы встретиться со мной, преодолевая реки на головокружительной скорости.

Отец берет с сиденья номер ричмондской газеты «Компайлер» трехдневной давности.

– Что это ты там высматриваешь? – спрашивает он.

– Прилежание, – отвечаю я вместо того, чтобы признаться, что меня до слез растрогал пейзаж. – Дисциплину.

Отец резким движением разворачивает газету – верный признак того, что мой ответ немало его озадачил. Но мне плевать. Свою войну он выиграл.

Вот только моего уважения ему не видать. Вовек.


История ворона

Матушка встречает меня в просторном холле «Молдавии» и заключает в такие долгие и крепкие объятия, что отец в конце концов теряет терпение. Я вижу, как он недовольно кивает в нашу сторону, поднимаясь по лестнице, но куда больше меня волнует матушкино состояние: она очень похудела за эти месяцы. Когда она ослабляет объятия, я глажу ее по спине, и ладони нащупывают под платьем пугающе острые лопатки.

Она ласково убирает кудри с моего лба. Глаза у нее влажные и красные от нахлынувших чувств.

– Как же я по тебе скучала, Эдди!

– Я тоже скучал.

– Твои письма из университета были невероятно учтивыми и вселяли спокойствие, но расскажи, как же тебе на самом деле жилось совсем одному?

Я делаю глубокий вдох. Дыхание перехватывает от резкой вони, исходящей от китового жира, горящего в лампах – а ведь раньше этот рыбный запах никогда меня не тревожил. Из углов отчетливо тянет отцовским табаком.

– Ты не заболел? – встревоженно спрашивает матушка, нахмурив лоб.

– Нет, – отвечаю я и прочищаю горло. – Просто устал. Путь был долгим и утомительным. Но это всё не важно, – поспешно добавляю я, заметив, как ввалились ее щеки. – Как вы?

– Сейчас мне гораздо легче. Не стоит за меня переживать!

– Правда?

Она хватает меня за запястья.

– Ступай наверх и хорошенько отдохни! У тебя страшно измученный вид!

Повернув голову, заглядываю в гостиную.

– Я писал Эльмире из университета.

– Не удивительно. Ты ведь ухаживаешь за этой девушкой еще с нашего переезда в этот дом.

– А больше за ней никто не ухаживает, случаем? Вы не видели?

– Мой дорогой, подглядывать за Ройстерами не в моем обыкновении.

Я оставляю матушку и подбегаю к ближайшему окну.

Перед домом Ройстеров стоят две повозки – вероятно, присланные из городских лавок. Слуги торопливо несут в дом бутылки вина и корзины, полные цветов.

– За эти десять месяцев она не ответила ни на одно мое письмо, – нервно приглаживая волосы, сообщаю я.

– Ах… Эдди…

– Я писал ей каждый месяц.

Матушка подходит ко мне сзади и ласково кладет руку мне на плечо.

– Наверняка виной всему какое-то досадное недоразумение…

Я слегка подаюсь вперед, чтобы лучше видеть дом Эльмиры, в котором, судя по всему, царит оживление.

– А что, у Ройстеров сегодня какой-то праздник?

Матушка тоже выглядывает в окно.

– Возможно. Помнится, в прошлом году они устроили грандиозный званый вечер незадолго до Рождества. Ты разве к ним не ходил?

Я возвращаю портьеру на место.

– Может, мне к ним заглянуть?

– Нас не приглашали, но, возможно, потому что соседи знают, что из-за болезни я не расположена к общению…

– Да, схожу, пожалуй.

– Но ты ведь страшно устал, какие тут гости! Может, лучше остаться дома? Давай пригласим твою сестру на ужин…

– Я ужасно соскучился по Эльмире. Хочу ее удивить.

– Ну разумеется. – Матушка помогает мне снять дорожное пальто. Ее движения так мягки и ласковы, так не похожи на грубые толчки локтями и хлопки по спине, которыми без конца обмениваются студенты. – Думаю, она придет в восторг от того, как ты изменился!

Судорожно сглатываю, пытаясь отогнать страх, что всё будет с точностью до наоборот.

Матушка делает несколько тяжелых вздохов, а потом говорит:

– Иди наверх, отдохни немного, прежде чем помыться. Время еще есть, успеешь переодеться. Есть хочешь?

– Умираю с голоду.

– Я попрошу Джудит принести тебе в комнату чего-нибудь перекусить.

– Спасибо. Очень вам благодарен. Я и по Джудит соскучился, если честно.

Матушка набрасывает мое пальто на руку.

– Надеюсь, в университете ты вел себя достойно, а, Эдди?

Я киваю и отхожу в сторону.

– Да, мэм. Учитывая все мои обстоятельства, я вел себя наидостойнейшим образом.

Она смотрит на лестницу, вслед отцу, который недавно по ней поднялся, словно знает, как подло он со мной поступил, оставив меня без средств к существованию, да еще так далеко от дома.

– О, даже не сомневаюсь. Ты всегда был таким послушным и милым мальчиком! – восклицает она.


История ворона

Передо мной возвышается парадная дверь дома Ройстеров, перед которой белеет пара ионийских колонн, поддерживающих белоснежную крышу крыльца. По бокам от двери стоят чугунные светильники – в старину такие вешали на стены замков. Огонь в них мерцает величественно и яростно. Я представляю, как перебираюсь через ров к воротам замка, защищенным стальными кольями. Из окон верхних этажей доносятся жалобное пение скрипок и вторящие им вздохи виолончелей. Крепость Судьбы встречает меня под аккомпанемент Трио-сонаты ре-минор Вивальди.

Я поднимаюсь по ступенькам в новом фраке, когда-то купленном у шарлоттвилльского торговца, чтобы впечатлить Эльмиру. Кстати, счет за эти покупки был в итоге выслан отцу, но мне совершенно плевать, вызвало ли это его недовольство. Фалды моего ярко-синего фрака легко бьют меня сзади по коленям, а золотистые пуговицы поблескивают в свете фонарей. Мой костюм дополняет новенький жилет из черного бархата, светло-коричневые брюки и черный, как ночь, шейный платок, который я с превеликим старанием повязал на шее. Я разодет, как принц – в таком не сразу разглядишь должника! – и молю небеса о том, чтобы о моей нищете здесь так никто и не прознал.

Артур, швейцар Ройстеров, распахивает передо мной двери и приглашает в дом, и я поднимаюсь по лестнице из розового дерева в бальную залу. Посреди лестницы, на небесно-голубой стене висит зеркало в шесть футов высотой. Мое отражение сполна выдает все мои волнения, сомнения, страхи, превратившие мои фиолетовые глаза в черные омуты.

В бальной зале представители местной аристократии мило беседуют и попивают вино. Никто из них не задыхается под тяжелым долговым бременем, ломающим хребты и души.

Во всяком случае, так мне кажется.

Никому из них не доводилось после тайной помолвки мучительные месяцы ждать хотя бы одного ласкового слова от своей возлюбленной.

В этой зале, как и в «Молдавии», зеркала поблескивают со всех стен, создавая иллюзию, будто комната наполнена сотнями аристократов. Сотнями гостей в шелковых и бархатных сверкающих костюмах, попивающих кроваво-красное вино, поющих дифирамбы своим кошелькам и обширным земельным наделам, – а я совсем один.

И в зеркалах, несмотря на нарядность моего фрака, я кажусь мрачным и страшным вороном, по ошибке затесавшимся в эту пеструю толпу.

И тут я вижу ее – мою Эльмиру! – и это прибавляет мне храбрости.

Она оживленно беседует с подружками у столика, уставленного золотистыми пирожными и бокалами с розовым пуншем. Милая моя Эльмира в восхитительном платье из темно-синего атласа, украшенном серебристыми ленточками! Цвет ее наряда напоминает мне скованную льдом реку, по которой так здорово кататься на коньках в безоблачные сумерки! Ей теперь шестнадцать, почти семнадцать – и она уже куда больше похожа на женщину, чем на девочку. Время сделало ее только краше, но глаза – небесно-голубые глаза, которые я так хорошо знаю и люблю, – остались прежними. При виде Эльмиры голова у меня идет кругом, а отчаяние, разъедающее душу из-за того, что она так ни разу мне и не написала, испаряется без следа.

Я решительно направляюсь к ней, жалея, что у меня нет букета алых роз. Сердце колотится в такт рваному ритму скрипок – такое чувство, будто Вивальди сочинил эту мелодию специально для того, чтобы юный студент, вернувшийся из обители знаний, мог пересечь под нее просторную комнату и воссоединиться со своей прекрасной возлюбленной.

– Эльмира! – зову я. Голос едва меня слушается.

Она оборачивается, и глаза ее удивленно округляются.

– Эдди! Что вы здесь делаете?!

– Я только вернулся из Шарлоттсвилля. И узнал, что у вас намечается званый вечер…

– Лучше уходите…

Внутри у меня всё обрывается.

– Но почему?!

Подружки, окружившие было Эльмиру, поспешно расходятся кто куда, будто бы спасаясь от грядущей бури – хотя, возможно, это только кажется.

– Что случилось? – спрашиваю я, взволнованно теребя шейный платок. – Почему все разбежались? Вы бы знали, Эльмира, какая это мука – жить вдали от вас… Вы, кажется, совсем не рады меня видеть… Но почему?!

– Эдди, – Эльмира кладет руку себе на шею, на глазах у нее выступают слезы. – Почему вы мне не писали из Шарлоттсвилля?

– Как это не писал?! – изумленно переспрашиваю я. – О чем вы?! Я писал вам каждый месяц, а порой и чаще. Неужели вы не получали моих писем?

– Нет.

– Тогда почему не попытались написать мне сами?

– Я пыталась, – смахивая слезы, отвечает она. – Я писала вам, и очень часто.

– Но… я не получил от вас ни одного письма… Я… – Повернувшись на каблуках, я пытаюсь найти в толпе ее отца. Ее подлого отца, для которого происхождение – важнее всего на свете.

– Эдгар, – зовет Эльмира и кладет руку мне на плечо. – Думаю, вам лучше уйти. Скоро начнутся танцы, и…

– Ваш отец не мог перехватить письма?

Она качает головой. Губы у нее дрожат.

– Не знаю…

Наконец я замечаю мистера Ройстера. Он пьет с семейством Маршаллов неподалеку от музыкантов.

– Ах вот он, чертяка. Думаю, пришло время официально заявить о нашей помолвке.

– Нет! – Эльмира хватает меня за руку с такой силой, что я резко оборачиваюсь к ней. Она смотрит на меня с мольбой и стыдом. Кажется, что за этот краткий миг она постарела лет на десять. Морщинки тревоги избороздили ее лицо.

В горле пересыхает.

– Что? Что такое?

– Эдгар, я выхожу за Александра Шелтона. И сегодня празднуется наша помолвка.

Я отдергиваю руку. Земля уходит из-под ног. Пошатнувшись, я падаю на крепко сбитого мужчину, который грубо отталкивает меня.

– Сынок, смотри, куда идешь. Нельзя тебе столько пить.

– Простите… – Эльмира заламывает руки. – Мне казалось, вы и думать обо мне забыли. Отец… Он организовал эту помолвку. Как же мне жаль…

Крепко сжимаю зубы, чтобы не разрыдаться у нее на глазах – точнее, на глазах у всех, ибо теперь внимание собравшихся приковано только к нам. Александр Шелтон, коронованный наследник транспортной компании Шелтонов, идет нам навстречу, звонко стуча каблуками по навощенному полу. Его грудь по-павлиньи раздувается под темно-синим жилетом, в точности подходящим под цвет платья Эльмиры. Вот ведь голубки, ничего не скажешь.

В толпе перешептываются. То тут, то там звучит моя фамилия. Звучит уродливо, издевательски, убийственно.

По.

По.

По.

Ядовитые языки ворочаются без устали. Глаза нагло таращатся. Лица перекашиваются от отвращения. Актерский сын, Гэффи По, шарлоттсвилльский должник опозорился перед всеми.

Я разворачиваюсь и торопливо ухожу. В голове еще долго звенит оглушительное крещендо Вивальди.

Глава 43

Линор

Как вы помните, мой поэт – прекрасный пловец, так что домой, навстречу своей гибели – или воскрешению, как знать! – я возвращаюсь вплавь – сперва по Риванне, а потом по реке Джеймс.

Пока Эдди сдавал экзамены, я терпеливо пряталась в тени.

У меня, в отличие от Гэрланда О’Палы, хватило выдержки и терпения не сдаться.

Я продержалась десять долгих месяцев в этом хрупком человеческом теле.

И я не позволю Джону Аллану всё испортить и заточить моего поэта в бухгалтерии.

Мое путешествие заканчивается морозной декабрьской ночью. Я выбираюсь из ледяных речных вод на Ладлэмскую пристань, где и начался мой путь в минувшем феврале. Шляпу я потеряла еще в начале заплыва, и теперь с моей непокрытой пернатой головы ручьями стекает вода. Я на четвереньках стою у края причала, силясь восстановить дыхание после долгого путешествия.

И вдруг – к своему бесконечному ужасу – замечаю слева, посреди причала, неподвижное тело, лежащее ногами ко мне. От этой картины у меня кровь стынет в жилах, но вовсе не потому, что меня страшит близость мертвеца. Меня пугает стук, доносящийся из его груди.

Ведь на свете есть только один человек, чье сердцебиение я слышу так же отчетливо, как и свое собственное.

– Боже, теперь-то что стряслось?! – спрашиваю я и с трудом поднимаюсь на ноги. Мне тяжело дышать, ноги словно свинцом налились.

Я приближаюсь к человеку, но он так и лежит, не шелохнувшись.

Свет стоящего неподалеку фонаря подтверждает мои догадки – я узнаю лицо моего поэта. На нем нарядный синий фрак, черный бархатный жилет, шейный платок цвета воронова крыла.

Глаза у него закрыты.

Он еле дышит.

– Я трезва, значит, не пьян и ты, – начинаю я.

Он кивает.

– Ты заболел?

– Мне не хочется жить больше ни минуты, – отвечает он с такой искренностью и горечью в голосе, что я замираю. Глаз он так и не открывает. Ресницы влажные и слиплись – вероятно, от слез.

– Что случилось?! – спрашиваю я.

– Всё пропало, – сквозь зубы отвечает он. – Ничего у меня не осталось.

Я поворачиваюсь в сторону города. На западе – над «Молдавией» и соседними домами – в воздухе висит уродливая оранжевая дымка. Оттуда же доносятся звуки бойкой кадрили, и беспечная веселость этой мелодии тревожит и растравляет мне душу.

– Что случилось? – вновь спрашиваю я.

Эдгар прикрывает глаза ладонью.

– Эльмира помолвлена с Александром Шелтоном.

Внутри у меня всё обрывается, тело наливается злостью. Сказанное Эдгаром звучит для меня как «Передо мной возникло очередное препятствие, и оно занимает все мои мысли, так что к поэзии я вернусь еще не скоро».

– Что?! – переспрашиваю я.

– Оказывается, она не получала моих писем. Думаю, их перехватывал ее отец.

– Но ты же рассказал ей, что писал их?

– Разумеется.

– И она всё равно не захотела разорвать помолвку с мистером Шелтоном?

Он поднимает взгляд на небо, усыпанное звездами. В его зрачках отражается их маслянистое, полночное сияние.

– Все, кого я люблю, рано или поздно бросают меня.

– Нет у нас времени на новые трагедии и препоны!

– Я не хочу жить. Не хочу и не буду, – отзывается Эдгар похолодевшим, жестким голосом.

Я разворачиваюсь и с разбега кидаюсь в воду.

В мрачных и ледяных глубинах реки Джеймс я, обхватив голову руками, кружусь и извиваюсь, с тревогой обдумывая свою жизнь.


Я навеки связана с человеком, который не хочет жить.

Я никогда не воспарю над землей, не смогу любить, как боги.

Я помогаю моему поэту освободиться от демонов, порабощающих его ум, но кто спасет от демонов меня?


Я не могу сдержать отчаянного крика. Под водой его, само собой, не слышно, но из легких моих вырывается поток черных как ночь теней. В этом мрачном потоке проступают лица – лица со зловещими глазами и перекошенными в гримасе ужаса ртами. Эти фигуры растут и превращаются в гигантские тени, которые тянутся к речному дну иссохшими, когтистыми руками. Они стонут со мной в унисон, их захлестывают волны моих страданий. После того, как они меня покинули, я чувствую слабость и головокружение.

Сильные руки подхватывают меня под мышки и вытаскивают на поверхность. Я судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь отдышаться.

Судя по всему, мой поэт передумал умирать, а заодно решил и меня спасти.

Крепко прижав меня к себе, он подплывает к причалу, борясь с мощными речными волнами, которые то и дело захлестывают нас с головой и забиваются в нос, но Эдди хватает сил вытащить меня на дощатый причал.

С трудом сев, я обхватываю руками колени и тяжело дышу, пока вырвавшиеся из меня тени отчаянно голосят в воде. Пришвартованные к пристани лодки покачиваются на неспокойных волнах.

– Я не хочу, чтобы и ты меня покинула, – доносится до меня голос поэта, сидящего совсем рядом.

– Ты должен выбрать между мной и Джоном Алланом. Это из-за него я не могу преобразиться до конца.

– Знаю.

– Мистера О’Палу ты уже потерял, Эдди. Он отправился в Мэриленд следом за Эптоном Биллом.

Эдгар шумно сглатывает где-то совсем рядом с моим ухом.

– Я и не заметил его исчезновения…

– А он исчез, – со вздохом замечаю я.

Крики моих теней растворяются во мраке. Меня бьет дрожь. Я чувствую себя беспомощным пернатым созданием, у которого разом исчезли все силы и которое больше не сможет уже пересечь реку в одиночку. В лунном свете поблескивает льдистая корка, образовавшаяся вдоль берега, и я твержу себе, что моя слабость – это следствие морозной погоды, не более.

Эдди набрасывает свой фрак мне на плечи. Ткань совсем сухая – похоже, перед прыжком в реку он успел сбросить верхнюю одежду. Его башмаки, тоже сухие, лежат неподалеку.

Я упрямо стягиваю фрак.

– Это ты у нас прошлой зимой три недели провалялся в кровати после заплыва по реке Джеймс. Ты фрак и надевай. Не хватало еще умереть от пневмонии.

Он набрасывает половину фрака мне на левое плечо, а другую половину – себе на правое.

Этот компромисс меня устраивает, и я льну к Эдди, чтобы согреться – от холода меня всю трясет.

– Во сколько отец ложится спать? – спрашиваю я.

– Примерно в половине одиннадцатого, – во всяком случае, так было до моего отъезда в университет.

Я киваю.

– Ступай домой, погрейся у камина. Этот вечер был полон потрясений, так что лучше тебе немного отдохнуть. А в полночь открой дверь в галерею…

– Но зачем?

– А затем, дорогой мой Эдгар, что если сегодня ночью у меня не вырастут наконец большие и сильные крылья, то рано поутру я проникну в комнату к Джону Аллану и задушу его подушкой.

Я чувствую, как напрягся мой поэт.

– Нужно разумно воспользоваться моментом, пока ты тонешь в пучине боли из-за Эльмиры, – добавляю я, расправив плечи.

– То есть? – прочистив горло, уточняет Эдгар.

Я поворачиваюсь к поэту и заглядываю ему в глаза. Он так близко, что я чувствую на щеке его судорожное дыхание.

– Есть предположения? – спрашиваю я.

Эдгар вздрагивает.

– Мы превратим эту боль в стихи?

– Именно, – с улыбкой киваю я. – И какие прекрасные это будут стихи, дорогой мой Эдди!

Глава 44

Эдгар

По пути домой моя муза прижимается ко мне, а я обнимаю ее за плечи, чтобы защитить от любой напасти. Из упрямства она отказалась надеть мой фрак, так что в итоге он греет меня одного, но зато Линор согласилась прикрыть моей шляпой свой череп, что лыс и черен.

Впереди слышится звонкий стук копыт и дребезжание экипажа, несущегося по дороге. Я хватаю Линор за руку, и мы с ней ныряем за угол, прижимаемся к кирпичной стене какого-то дома и задерживаем дыхание. После ледяной речной воды нас по-прежнему колотит, и я с трудом сдерживаю кашель.

Когда экипаж проносится мимо и опасность разоблачения минует нас, мы обходим дом и идем по Пятой улице к северу – так мы не увидим силуэты танцующих в окнах верхних этажей шикарного дома Ройстеров. Игривая музыка разносится по всему кварталу, оставляя во рту гнилостный привкус.

Я крепче сжимаю ладонь Линор.

– Я отведу тебя в спальню Джудит.

– Не надо!

– Но почему?

– Не хочу подвергать ее опасности, – отвечает она. – Если Джон Аллан найдет меня у нее в комнате…

– Больше мне тебя спрятать негде!

Кто-то с верхних этажей выплескивает на улицу целый таз оставшейся после купания воды, и мы так и подскакиваем от неожиданности.

Я опускаю глаза и тороплюсь скрыться, по-прежнему крепко сжимая руку Линор.

– А ну стой! – кричит откуда-то сверху грубый мужской голос. – Я заметил, как у тебя недобро глазенки поблескивают! А ну говори, как тебя зовут!

Мы с Линор расцепляем руки и бросаемся наутек.

– Я спрячусь в каретнике, – говорит мне Линор.

– Там нет очага, ты замерзнешь!

– Не беда. Зато в полночь я разожгу настоящий пожар вдохновения! Тогда-то мы и узнаем, смогу ли я вознестись в заоблачные, божественные миры!

Где-то впереди лает дворовая собака.

Линор кидается прочь от меня в сторону каретника «Молдавии».


История ворона

Слава богу, моего возвращения никто не замечает. Стараясь двигаться бесшумно, я поднимаюсь по лестнице в сухих башмаках и промокших до нитки носках и уже у себя в комнате переодеваюсь в чистую одежду – надевать ночную рубашку и ложиться спать я еще не готов. Я лежу на кровати в слабом мерцании ламп. Запах китовьего жира по-прежнему бьет в нос, за время учебы в университете я больше привык, судя по всему, к аромату сальных свеч. Мокрая одежда висит на спинке стула. От нее пахнет водой и домом Эльмиры – такое чувство, будто речные волны не смогли смыть мое страшное унижение с красивой новой ткани.

Уже давно пробило одиннадцать. Лампы по-прежнему горят. Я лежу на подушке, закутавшись в одеяло в надежде, что оно меня согреет, и массирую лоб, разглядывая полку с книгами, которые когда-то служили мне убежищем от тоски.

Мне живо представляется Эльмира в синем атласном платье, украшенном лентами, стоящая у алтаря на свадебной церемонии. Александр Шелтон склоняется к ней, чтобы запечатлеть на ее губах поцелуй, но тут Эльмира замечает, что я внимательно наблюдаю за ней из дальнего угла церкви.

Щеки ее заливает румянец. Алый, густой румянец!

Увидев его, я понимаю, что она помнит всё, что между нами было.

И будет до конца своих дней жалеть о своем решении.

Этот самый румянец…

Звон часов, пробивших полночь, вырывает меня из задумчивости.

Я со стоном выбираюсь из постели, искренне сомневаясь, что вдохновение поможет мне исцелиться. Пошатываясь (хотя я совершенно трезв), я направляюсь к двери, которая ведет из спальни на верхний этаж галереи.

Тяжело вздохнув, я раздвигаю шторы.

В глаза мне бьет яркий свет.

Я невольно жмурюсь.

Мир за окном ярок и светел, словно сейчас июньский полдень, а не декабрьская полночь. Я распахиваю окно, выбираюсь в галерею и прижимаюсь к деревянной колонне, стараясь не упасть. Внизу виднеются вовсе не наши пышные сады, а внутреннее убранство храма, по скамьям которого рассаживаются знатные жители Ричмонда.

Напротив кафедры священника, спиной ко мне стоят жених с невестой. Они крепко держатся за руки, а перед ними застыл преподобный Райс из местной пресвитерианской церкви. Его неблагозвучный голос, то и дело прерываемый пыхтением, разносится по церкви.

«…Клянусь любить тебя в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас…»

Чем дольше я смотрю на брачующихся, тем отчетливее меняется цвет наряда невесты: из синего он становится ярко-розовым.

«И да скрепит это кольцо наши узы… Предаю тебе всего себя, и душу мою, и тело…»

С левой стороны от прохода, среди многочисленных гостей, сидит женщина в черной шляпке и с весьма серьезным видом отстукивает ладонью по колену ямбический восьмистопный ритм.


хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП

(пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза)

хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП

(пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза)

Остальные гости охотно присоединяются к этому странному действу и начинают так же ритмично хлопать себя по коленям, будто призывая поэта сочинить новое стихотворение под этот ритм – или певца спеть песню. Когда я пишу стихи, у меня в голове часто звучит похожий ритмичный звук, но ему не сравниться по силе с этими гулкими хлопками.

хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП

(пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза)

хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП

(пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза)

В начале следующего такта дама в шляпке поворачивается ко мне и говорит под слаженные звонкие хлопки:

– Я помню: ты в день брачный твой

Она отворачивается, но я успеваю узнать в ней Линор – ее выдают царственный нос и исхудавшее лицо.

Жених – не кто иной, как Александр Шелтон, с этими его пухлыми рыбьими губами и маленькими, чуть сплюснутыми, как у саранчи, глазками, – бросает на гостей косые взгляды и недовольно на них шикает, но хлопки не утихают.

хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП

(пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза)

хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП

(пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза-пауза)

Невеста – а ей, милостивый Господь, оказывается сама Эльмира – оборачивается, замечает меня, и глаза у нее округляются.

– Как от стыда, зарделась вдруг… – продолжает Линор со своего места, поглядывая на меня.

– Я помню: ты в день брачный твой… – начинаю и я, обращаясь к Эльмире. Одной рукой я покрепче обхватываю колонну, а сам склоняюсь чуть ниже к невысокому ограждению, обрамляющему галерею. – Как от стыда, зарделась вдругХоть счастье было пред тобой, и, весь любовь, мир цвел вокруг!

Линор вскакивает со скамьи и резким движением указывает на Эльмиру.

– Я помню: ты в день брачный твой…

– Как от стыда, зарделась вдруг… – вторю я ей и кидаюсь обратно в спальню в поисках чистого листа бумаги.

Гости продолжают ритмично выстукивать неизменное «тук-ТУК-тук-ТУК-тук-ТУК-тук-ТУК».

– Я помню: ты в день брачный твой… – шепотом повторяю я, окуная перо в чернила

– Хоть счастье было пред тобой… – кричит Линор откуда-то снизу, из церкви, и гости хором повторяют:

– Хоть счастье было пред тобой!

– И, весь любовь, мир цвел вокруг!

– И, весь любовь, мир цвел вокруг!

Я сажусь за стол и записываю строфу целиком, отстукивая каблуком стихотворный ритм, чтобы не выбиться из размера:

Я помню: ты в день брачный твой,

Как от стыда, зарделась вдруг,

Хоть счастье было пред тобой,

И, весь любовь, мир цвел вокруг[22].

– Я помню: ты в день брачный твой… – скандирует толпа гостей.

Я кидаюсь в галерею, к перилам.

– Лучистый блеск в твоих очах

– Лучистый блеск в твоих очах! – вторят мне гости и перестают стучать в знак перемены ритма.

– Чтó ни таила ты… – продолжаю я.

– Чтó ни таила ты!

Эльмира горестно прячет лицо в ладонях, вспомнив про нашу любовь, которую она отвергла и перечеркнула, предпочтя мне стоящего рядом с ней франта.

– Был – всё, что на земле, в мечтах… – продолжаю я, исступленно дергая себя за волосы.

– Был – всё, что на земле, в мечтах… – скандирует толпа.

– Есть выше красоты!

– Есть выше красоты!

Гости вновь начинают хлопать по своим коленям, обтянутым тканью юбок или брюк.

Я вновь возвращаюсь к столу и записываю новую строфу, отбивая ритм ногой и тщательно следя за тем, чтобы все слова были на своих местах.

Лучистый блеск в твоих очах

(Чтó ни таила ты)

Был – всё, что на земле, в мечтах,

Есть выше красоты!

– Я помню: ты в день брачный твой… – возглашает Линор где-то совсем рядом – такое чувство, будто она стоит на крыше над галереей. – Как от стыда, зарделась вдруг…

Я вновь выскакиваю в галерею.

– Быть может, девичьим стыдом… – продолжаю я.

– Быть может, девичьим стыдом! – отзывается толпа, продолжая хлопать.

– Румянец был, – как знать! – хором кричим мы с Линор.

Эльмира приподнимает полы своего длинного розового платья и идет по проходу в мою сторону. Стыдливый румянец, горящий на щеках, ясно дает понять, что она по-прежнему меня любит. Ее тянет ко мне, меня – к ней, вот только я ее не достоин. И этого уже не изменить!

хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП-хлоп-ХЛОП.

– Но пламенем он вспыхнул в том, – продолжаю я, глядя на нарядную невесту. – Кто мог его понять!

– Кто знал тебя в день брачный твой… – подхватывает Линор с крыши. Ее тень звонко хлопает в ритм нашим строкам.

А гости начинают не только хлопать, но и притоптывать в такт.

– Но пламенем он вспыхнул в том, кто мог его понять! – повторяю я, легонько постукивая кончиками пальцев по вискам в ритм толпы. – Кто знал тебя в день брачный твой

– Но пламенем он вспыхнул в том, кто мог его понять, кто знал тебя в день брачный твой! – подхватывают гости.

– Когда могла ты вспыхнуть вдруг… – хором провозглашаем мы с Линор, наблюдая, как Александр уводит Эльмиру обратно к кафедре.

А я снова кидаюсь к двери в комнату.

– Хоть счастье было пред тобой

– Хоть счастье было пред тобой

– И, весь любовь, мир цвел вокруг.

– И, весь любовь, мир цвел вокруг.

А потом мы все хором – толпа, Линор и я, под аккомпанемент громких хлопков повторяем:

– Я помню: ты в день брачный твой, как от стыда, зарделась вдруг!

Я торопливо записываю последнюю строфу стихотворения у себя в комнате, в бледном свете лампы, а за окном повисает невыносимая тишина.

Глава 45

Линор

Забравшись на темный чердак каретника, я падаю на колени – внутри вспыхивает неожиданная и чрезвычайно сильная боль.

Лопатки и плечи ломит и жжет, словно меня изнутри колотят по коже с десяток кулаков, силясь прорваться сквозь плоть. В голове гулким эхом звучит стихотворение, которое мой поэт посвятил Эльмире, но его слова и ритм не приносят облегчения – по правде сказать, чем дольше я его слышу, тем больнее колотят меня невидимые кулаки.

Платье на спине рвется.

С моих губ срывается крик. Я напугана и совершенно не понимаю, что происходит.

– Не пугайся, моя Девочка-Ворон, – говорит Морелла, которая прячется где-то поблизости, и через мгновение во мраке зажигается фонарь.

Я упираюсь лбом в половицы и сдавленно рычу. Зубы у меня громко и болезненно стучат, и я покрепче их стискиваю. Мне не хватает воздуха. Боль только усиливается. Незримые кулаки колотят меня с такой яростью, что в ушах звенит. Я встаю на четвереньки и выгибаю спину дугой. Меня так сильно колотит, что пол подо мной содрогается и скрипит.

Мне остается только одно: стонать от боли и молить небеса о скоропостижной кончине, но в ту секунду, когда мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание, спину мне словно распарывает острое лезвие, и боль тут же стихает. Позади меня в воздух что-то взметается.

Обессиленная, вся в испарине, окончательно сбитая с толку, я падаю на живот. Меня тут же накрывает одеяло из перьев.

Морелла склоняется ко мне. Свет ее фонаря ударяет в мои закрытые веки.

– Линор! – восклицает она так восторженно, что любопытство пересиливает усталость, и я открываю глаза. – В жизни не видела таких великолепных перьев! – Она кивает своей пернатой головой, указывая куда-то мне за спину, а потом помогает мне сесть, несмотря на мою слабость.

Я оборачиваюсь и распахиваю рот от изумления, заметив свою тень на стене – на ней темнеет привычный силуэт девушки с безволосой головой, вот только теперь из спины у нее растет пара крыльев!

Мощных, прекрасных крыльев, поблескивающих в бархатистом ночном свете.

Глава 46

Эдгар

Туманным декабрьским утром мы с отцом отправляемся в бухгалтерию фирмы «Эллис и Аллан». Колесо отцовского экипажа после нашего возвращения из Шарлоттсвилля нуждается в починке, так что нам приходится пересечь девять кварталов пешком, у всех на виду. По пути отец оживленно расписывает, какую жизнь он мне уготовил.

На каждом выдохе с наших губ слетает густой пар и клубится перед нами, будто мы курим трубки.

Ритм наших шагов в точности напоминает ритм сочиненного мной накануне стихотворения.

Я помню: ты в день брачный твой

В начале пути я украдкой бросаю взгляд на дом Эльмиры, который всем своим видом напоминает о том, что ночь здесь прошла превосходно. На лужайке валяется чья-то потерянная перчатка. На подъездной дорожке поблескивают осколки разбитого стекла. Из труб устало поднимаются тонкие струйки дыма.

Впереди на дороге белеет какая-то листовка, которую то и дело подбрасывает ветер. Когда мы проходим мимо, я успеваю прочесть крупный заголовок: «РИЧМОНДСКИЙ БЛУДНЫЙ СЫН».

Но, надо сказать, не придаю находке никакого значения, пока мы не углубляемся в город. Тут уж я замечаю, что точно такие же листовки расклеены на дверях многих домов, и сердце сковывает ужас. Когда-то я вот так же расклеил по всему городу свой памфлет «Дон Помпиозо», в котором высмеивал одного моего знакомого, который заявил, что водиться с сыном бродячих артистов – стыд и позор. Так же я поступил и с сатирой «О, TEMPORA! O, MORES!»[23], посвященной одному негодяю по имени Роберт Питтс, который не только оскорбил меня, но и увел мою возлюбленную.

На двери здания, где размещается контора фирмы «Эллис и Аллан», занимающейся главным образом продажей табака, тоже висит такая листовка кремового цвета.

– Ричмондский блудный сын? – читает вслух отец и яростно срывает листовку. – Это что, очередная твоя сатира? Ты опять их расклеил по всему городу?

– Нет! У меня и времени-то на это не было! Я ведь только вчера вернулся домой.

Нахмурившись, отец погружается в чтение. И чем дольше он читает, тем глубже становится морщина меж его сдвинутых бровей. Потом он поднимает на меня взгляд.

– Судя по всему, это стихотворение о тебе.

Я хватаю бумагу и с ужасом читаю весьма плохо написанный памфлет, высмеивающий мое постыдное возвращение в Ричмонд. Его автор насмехается над моими долгами, «невоздержанностью» и неудачным романом с Эльмирой. Наших имен в стихотворении нет, но я назван «дерзким сынишкой бродячих актеров», а она – «красоткой ричмондской, наследницей богатств несметных». В голову закрадывается подозрение, что это, возможно, проделки Гэрланда – быть может, он следом за мной прокрался в город, чтобы отомстить мне за неверность, но потом ко мне приходит уверенность, что написать такую похабную чушь мог только хозяин весьма и весьма недоразвитой, слабенькой музы.

– Кто это написал?! – возмущенно спрашиваю я, брызжа слюной.

– Кто-то из тех, кому ты в прошлом порядком насолил, – отпирая дверь, говорит отец.

– Вы, случайно, никому не рассказывали о моих долгах? А может, Джеймс Голт рассказал…

– А Джеймсу откуда о них знать?

Я ахаю, осознав, что проговорился.

– Ты что, писал Джеймсу о своих трудностях? – спрашивает отец.

Я опускаю взгляд на листовку.

Отец разочарованно качает головой.

– Пусть это послужит тебе уроком. Нечего у родственников деньги клянчить.

– Как вы думаете, мог он кому-нибудь об этом рассказать?

– Теперь-то ты поймешь, как опасно публично насмехаться над теми, кого ты считаешь глупее и хуже себя любимого.

Отец отодвигает засов и распахивает дверь.

– Заходи. Зажигай камин – нужно уничтожить эту мерзость. Мы уже столько времени из-за нее потеряли.

Я опускаюсь на колени у камина, кидаю оскорбительный памфлет на дрова, хватаю трутницу и пытаюсь зажечь огонь. Это получается только с десятой попытки. Мимо окна проходят двое мужчин. Они о чем-то оживленно переговариваются и смеются, так что я не встаю чуть дольше, чем нужно, опасаясь, как бы кто меня не заметил – а то еще, чего доброго, поднимут меня на смех, начнут издеваться над моим позором.


История ворона

Высокие стопки счетных книг и вездесущая пыль пробуждают во мне гнетущее чувство. Запах табака забивается в нос, скапливается на языке – кажется, что им пропитаны даже деревянные стены. Отец и мистер Эллис выкурили здесь, наверное, тысячи трубок, проверяя качество своего товара или попросту пытаясь отвлечься от тягот их непростого ремесла. Теперь, когда отец получил гигантское наследство дяди Уильяма, прибыль его не особо заботит, но были в его жизни и непростые годы, и как же переживала тогда несчастная матушка! Как кричал отец на всех нас, как метался в ночи по своей спальне, подсчитывая расходы, существенно превышавшие доход!

Торговцы и лавочники ведь тоже в некотором смысле азартные игроки.

Финансовый крах грозит не только поэтам.

К полудню на небе сгущаются тучи. Дождь начинает стучать в окно. Я выглядываю в него и вижу грязную улицу, посреди которой стоит моя душа в черных, как у ворона, перьях. Она откликается на имя «Линор», но в ее глазах я вижу себя, свое тайное, сокровенное «я».

Если она умрет, и я погибну.

Она прижимает палец к губам, делая мне знак не шуметь, и поворачивается к кирпичной стене здания, стоящего напротив отцовской конторы. Сердце у меня так и подскакивает в груди, ибо я вижу у Линор на спине пару огромных, мощных, черных как смоль крыльев, которым позавидовала бы сама Морриган[24]. Они тянутся от лопаток до самых коленей.

Отец нетерпеливо постукивает по счетной книге, лежащей передо мной.

– Эдгар, хватит мечтать.

– Извините! – опомнившись, отвечаю я.

Отец с подозрением выглядывает в окно, но моей музы на грязной улице уже нет.


История ворона

Когда я не пишу, время тянется мучительно и медленно, будто похоронная процессия, и это поистине сводит с ума.

На Рождество мне приходится оторваться от своих черновиков, покинуть свою комнату и спуститься в обеденную залу. За праздничным столом я сижу безмолвным призраком бывшего обитателя «Молдавии» Эдгара А. По. Вокруг меня – матушка, отец, тетушка Нэнси, взрослые дети дяди Уильяма – Уильям-младший и Джеймс, а также Розанна, супруга Уильяма-младшего, и их маленький сынишка. Стол уставлен тарелками с полураскрытыми устрицами, ростбифами, йоркширским пудингом, пирогами с салом и яблоками, сладким картофелем в карамели, печеным сельдереем, пряной клюквой, сливой, вымоченной в вине, сливовым пудингом и бутылками с портвейном.

Со мной никто не заговаривает.

И я тоже молчу.

Красавица Розанна не осмеливается поднять на меня глаз – такое чувство, будто ее пугают исходящие от меня незримые волны мрака, будто она боится, что моя меланхолия запятнает ее нарядное платье.

Мой взгляд ловит Джеймс, сидящий напротив сливового пудинга, но тут же презрительно морщится – видимо, вспомнив, как отказался дать мне денег в долг. Как знать, может, он и есть негодяй, написавший на меня сатиру и развесивший листовки по всему городу! Он тут же поворачивается к тетушке Нэнси и начинает бойко ей рассказывать о своем недавнем выздоровлении от свинки, причем его рассказ содержит мерзкие упоминания об опухших гландах и пятнах пота на подушке. Видимо, даже эта гнусная тема ему в разы приятнее застольной беседы с попрошайкой.

Когда я не пишу, время тянется мучительно и медленно, будто похоронная процессия, и это поистине сводит с ума!

Днями напролет я тружусь под началом Джона Аллана, не получая за это ни цента. Если я теряю самообладание и начинаю жаловаться и просить его о том, чтобы помог мне вырваться из этой Геенны и устроиться на другую работу, он показывает мне письма от кредиторов, продавцов и мистера Спотсвуда, в которых все вышеназванные ожесточенно требуют заплатить им по счетам.

– Да после того, что ты сделал, ты годами на меня работать должен, Эдгар! – заявляет он. – Годами!

Немного отдохнуть у меня получается лишь в гостиной пансиона мисс Маккензи, в обществе моей сестры и ее одноклассниц. Роуз с удовольствием играет мне на фортепиано и даже рассказывает, что «посвятила всю себя музыкальной музе», а потом кивает на ярко-желтую певчую птичку с черными полосами на головке, примостившуюся на подоконнике. Больше всего на свете Роуз любит играть не озорные и веселые песенки, а печальные, преисполненные грусти мелодии, которые трогают за душу – и, надо сказать, получается у нее великолепно. Тоска заполняет мне грудь, будто вязкая смола, не давая дышать.

У своих ричмондских друзей я тоже не нахожу понимания и радости – узнав о моей университетской беспечности, они начали меня сторониться.

– Его нет дома, – словно сговорившись, отвечают служанки и матери всех моих приятелей, к кому бы я ни заглянул. – Извините, мистер По.

Когда я не пишу, время тянется мучительно и медленно, будто похоронная процессия, и это поистине сводит с ума!

В бухгалтерии мысли мои бесцельно блуждают, и сосредоточиться на работе отчаянно не получается. Вдруг кто-то дергает меня за штанину, и я с удивлением вижу под столом Линор. Сильные крылья обвились вокруг ее черного платья, а длинная юбка теперь вся украшена перьями. Мне вдруг вспоминаются вóроны, живущие в Лондонском Тауэре.

– В виденьях темноты ночной, – начинает она. – Мне снились радости, что были

– Какой ужас! – испуганно восклицаю я, с громким скрипом отодвигая стул от стола. – Боже мой! Отец убьет тебя, если увидит! Что ты здесь делаешь?

– Эдди, я ведь уже говорила. Пришла пора выбирать: или он, или я. Эти вечные прятки меня душат, убивают. По сравнению с ними риск смерти не так уж и страшен.

А ведь отец совсем близко, буквально за порогом, обсуждает условия поставки с каким-то партнером.

– В виденьях темноты ночной, – пропевает моя муза с сильным шотландским выговором. – Мне снились радости, что были

– Мне снились радости, что были! – писклявым тенором вторит ей поставщик.

Стараясь не обращать внимания на новое стихотворение, которое силится просочиться в серый мир отцовской конторы, я сосредотачиваю внимание на письме редактору газеты, которую продает Джон Аллан. Краем глаза я вижу отца, вижу, как он заглядывает в бухгалтерию, подозрительно прищурившись.

В голове внезапно складывается новое четверостишье:

В виденьях темноты ночной

Мне снились радости, что были;

Но грезы жизни, сон денной,

Мне сжали сердце – и разбили[25].

Отец отворачивается. Быстро выхватив и перевернув письмо недельной давности, я записываю пришедшие на ум строки. Линор выбирается из-под стола, залезает на подоконник и спрыгивает на улицу, но я всё продолжаю писать и грезить, сбежав в волшебное воображаемое царство, где рифмы и размер куда ценнее золота, где всем правят искусство и литература!

Отец вновь возвращается в комнату в поисках счетной книги.

– Надеюсь, ты трудишься с усердием и вниманием, а?

– Да, – отзываюсь я, ибо поэзия и есть мой труд, и уж где-где, а здесь я и впрямь внимателен и усерден.


История ворона

Недели идут. Я становлюсь чуточку старше – мне исполняется восемнадцать, но день рождения проносится мимо в череде других безликих дней.

Каждый божий день я возвращаю долги и упорно делаю вид, что не замечаю сатирических стихов, то и дело возникающих на столбах фонарей, освещающих запруженные навозом улицы Ричмонда. Я упорно делаю вид, что не замечаю, как мои бывшие приятели отворачиваются от меня на воскресных службах в церкви. Я стараюсь отогнать от себя мучительное предчувствие, что бухгалтерии фирмы «Эллис и Аллан» суждено стать тем местом, где я проведу всю свою жизнь, пока наконец не умру, пока меня не бросят в дешевый гроб и не зароют в землю, где я уже не буду корпеть над ненавистными счетными книгами.

Но ночью – ах, ночь, милостивая моя спасительница! – я часто сбегаю через заднюю дверь моей спальни в согретый солнцем древний Самарканд, где когда-то правил Тамерлан.

Вот Самарканд. Он, как светило,

Среди созвездья городов.

Она в душе моей царила.

Он – царь земли, царь судеб, снов

И славы, возвещенной миру.

Так царствен он и одинок.

Когда я не пишу, время тянется мерзко, мрачно, мучительно и медленно, будто похоронная процессия.

И потому я стараюсь писать как можно чаще.

Глава 47

Линор

Безмятежной и тихой мартовской ночью я расправляю крылья на чердаке каретника и погружаюсь в размышления о том, что же мне еще сделать, чтобы наконец полететь.

– Ну что мне сделать?! – спрашиваю я Мореллу. – Разве что убить Джона Аллана… Стоит мне только шагнуть навстречу царству радости и славы, ощутить божественный вкус его амброзии… – я приникаю к круглому чердачному окну и смотрю на огоньки свечей, поблескивающие в больших окнах «Молдавии», – как непременно появляется Джон Аллан, словно палач в черном капюшоне, и быстрым ударом топора в момент убивает всё то, что я так долго строила!

– Уговори юного мистера По сбежать из этого дома. Навечно, – советует Морелла, начищая перьями свое костяное ожерелье. – Только так можно положить конец этому противостоянию отца и сына – и отца и музы.

Я ложусь на спину и вытягиваюсь, разглядывая потолок.

– Хочу призвать сегодня дух Джейн Стэнард.

Морелла поднимает на меня удивленный взгляд:

– Зачем?

– Мой поэт так истосковался по любви, что его тоска просачивается ко мне в кровь всякий раз, когда я начинаю играть с его воображением. К тому же я страшно скучаю по моей туманной Джейн с Албемарлского кладбища. Мои губы жаждут поцелуев.

– Ну так поцелуй своего поэта.

– Э нет, моих поцелуев он пока не заслужил.

– Я говорю не о романтических лобызаниях, Линор.

Я задумчиво барабаню пальцами по столу.

Морелла защелкивает замочек своего украшения.

– Уговори его бежать сегодня же. Убеди его, что кроме тебя ему никто не нужен. Муза – единственная, кто никогда не покинет творца – до самой его смерти. Родня умирает, друзья отрекаются, тела истлевают, вал восторженных почитателей прекращается, а муза, главная любовь в жизни творца, остается навечно.

– Как же хочется, чтобы меня поцеловала женщина! Смертные дамы пахнут куда приятнее мужчин.

– Вечно ты меня не слушаешь, когда я говорю о по-настоящему важных вещах! – недовольно вскрикивает Морелла и пинает меня по ноге.

– Да ты постоянно о них говоришь, что уж там. – Я сажусь и беру шелковую шляпу Эдгара, которую так ему и не вернула. – Я – создание страстное, дорогая моя Морелла, и питаю слабость к возлюбленным моего поэта. Они, будто целебный бальзам, врачуют мои душевные раны!

Желтые глаза Мореллы внимательно смотрят на меня из-под белых ресниц.

– Только не забывай, что эти самые духи видят в тебе наполовину девушку, наполовину – ворона, Линор.

С улыбкой надеваю Эдгарову шляпу.

– Зато я могу очаровать их не хуже хорошенького поэта-южанина и видного джентльмена, и это главное!

– Не советую ухлестывать за его возлюбленными, рискуя жизнью. Тебя могут убить.

– Ты мне это уже год твердишь, – напоминаю я, встаю и отряхиваю платье от пепла. – Но я, Линор Странная, Линор Сильная, по-прежнему жива. Все говорят о моей глупости и никчемности… Но как же они ошибаются.


История ворона

Призрак прекрасной дамы лежит на высокий серой стене, увенчанной каменной вазой у одной из могил кладбища, что разбито на Шокко-Хилл. Красавица будто сошла с небес – ее платье излучает серебристый свет, как и блестящие локоны. Она глядит на меня с величавостью Венеры, а в ночном воздухе разлит дурманящий аромат жасмина.

Передо мной – воплощение того светила, о котором писал мой Эдди, когда был совсем еще юн, в своем стихотворении «Вечерняя звезда»:

…и обернулся я

К Звезде Вечерней…

О, как размерней

Ласкает красота твоя![26]

– Миссис Стэнард, – робко зову я и подхожу к ней на подкашивающихся ногах. – Вы… вы помните меня?

Она щурится, будто бы силясь меня разглядеть.

– Эдгар?

Я замираю и сжимаю губы, припоминая, что подобный разговор в моей жизни уже был, когда я пыталась задобрить маму Эдди.

– Да, – отзываюсь я и тут же чувствую острый укол совести. – Я Эдгар По.

– В какого красивого юношу ты вырос! – продолжает она и поправляет локоны, которые и без того лежат безупречно. – Надеюсь, ты по-прежнему следуешь за своей музой!

– Ох, как отрадно мне слышать от вас такие слова, дорогая моя миссис Стэнард! – восклицаю я, прижав руки к груди.

– Ты по-прежнему сочиняешь стихи?

Я открываю было рот, чтобы ответить, как вдруг сзади слышится громкое:

– Ты еще пишешь любовные стихи об Эльмире?

Вынужденно отвернувшись от столь милой моему сердцу Джейн, я вижу, что ко мне, огибая могилы, идет группка мужчин. В руках у них бутылки со спиртным и фонари, льющие на землю бледный, полупрозрачный свет. Возглавляет группку высокий юноша с розовыми губами и острыми скулами. Такому подобает скорее раздавать направо и налево строгие приказы, сидя в богатом поместье, чем бродить ночами по темным кладбищам.

Футах в шести от меня компания резко останавливается.

– Погодите-ка. Но это же никакой не По! – замечает предводитель шайки, подняв фонарь. Рука у него дрожит, он вскрикивает и отскакивает. – Питтс! Ты же говорил, что своими глазами видел, как По идет сюда!

– Я… я заметил его шляпу… и рост вроде как совпадал… – робко отзывается юноша по имени Питтс. – Свет от фонарей неважный, видно было плохо, но я решил, что на нем пушистая шуба, а не… перья.

– Ты кто? – строго спрашивает главарь шайки, кивнув на меня. – Откуда у тебя крылья, почему ты, вообще говоря, пыталась выдать себя за Эдгара По?!

Порыв ветра разгоняет духов, в том числе уносит и мою ненаглядную Елену.

– А вы кто?! – спрашиваю я. Исчезновение миссис Стэнард повергает меня в трепет.

Главарь расправляет плечи, выпятив грудь, на которой поблескивают золотые пуговки.

– Александр Шелтон.

О боже! Так, значит, передо мной возлюбленный Эльмиры!

– Так кто ты? – вновь повторяет он свой вопрос и морщится, будто бы только что проглотил что-то мерзкое. – И почему так похожа на мертвеца? И… на ворону?

– На вóрона, – с улыбкой поправляю его я. – На голодного, хищного ворона. Не найдется ли у вас, чем поживиться? – спрашиваю я, постукивая пальцами по зубам, украшающим мою шею. – Я предпочитаю есть жертву тепленькой.

Как я и рассчитывала, незнакомцы принимают сказанные слова на свой счет. Двое из них испуганно отскакивают в сторону.

Надвинув шляпу на глаза, я окидываю шайку взглядом и начинаю декламировать:

– От кладбища недалёко, пока в праздности жестокой погрязаете все вы, затворившись от молвы, силы копит мой властитель и кошмаров повелитель, богоравный господин. Вас так много – он один! – Я делаю шаг им навстречу, но они только пятятся. – Господа из сего града! В вас краса есть и бравада! Но какая же досада, что вы встретили Линор! Ждут вас гибель и позор! Муза По сейчас пред вами! Распрощайтесь с головами!

Александр роняет бутылку, и она разбивается о каменное надгробие с таким оглушительным звоном, что три вороны испуганно взмывают в ночное небо.

– Кто ты?! – вновь спрашивает он.

– Я ведь уже ответила, сэр! Чего же тут непонятного?

– Ты, что ли, выдумка По? Плод его фантазии?

– Кто из нас еще кому творец, – подмечаю я. – Да и вообще, мистер Шелтон, скажите-ка, как вы собираетесь жить дальше? Ведь вы до конца своих дней так и останетесь в тени Эдгара, особенно теперь, когда осмелились взять в жены ту, что должна зваться Сарой Эльмирой Ройстер По!

Александр вскидывает голову, и я вижу вены и жилки, вздувшиеся над золотистым платком, украшающим его шею.

– Не смей прибавлять его мерзкую фамилию к ее имени! – рычит он сквозь зубы.

– Прошу прощения, господа, мне пора, – говорю я, приподнимая шляпу. – Мне еще поэта на стихи вдохновлять.

Александр подлетает ко мне и прицельным ударом локтя сбивает меня с ног.

Я падаю на промерзшую землю рядом с белым мраморным надгробием и на мгновение застываю, стараясь восстановить дыхание. Повторяю себе, что нужно поскорее подняться, собираюсь с силами…

Но не успеваю я выпрямиться, как Александр отбрасывает меня в сторону мощным ударом ноги. И снова я больно врезаюсь спиной в заросшую травой землю. От сердца до самых кончиков пальцев разливается леденящий страх.

Мой обидчик снова бьет меня тяжелым ботинком по животу, пригвождает к земле и склоняется ко мне. В руке у него горлышко разбитой бутылки с неровными, острыми краями. Еще каких-нибудь три фута – и стекло вонзится мне в лицо.

– Глотку ей перережь! – советует мистер Питтс, покачиваясь из стороны в сторону, будто взволнованный пьянчуга. – Ну же, Шелтон. Если она и впрямь муза По… то своим остроумием он обязан именно ей. Она – источник всех наших унижений!

– Я вовсе не муза сатиры, безмозглый ты могильный червь! – отвечаю я так резко и пронзительно, что мои обидчики испуганно вздрагивают.

Джентльмены замирают, побледнев и удивленно уставившись на меня – точь-в-точь как неказистые, причудливо слепленные груды глины. Нога Александра, тяжелая, будто мраморная колонна, по-прежнему давит мне на грудь и на живот, а розочка разбитой бутылки всё так же угрожающе соседствует с моей шеей.

– Отпустите меня, мистер Шелтон, – прошу я. – Пожалуйста. У меня и в мыслях нет вдохновлять Эдгара на упоминание ваших имен в стихах!

– Надо бы выцарапать у тебя на лбу имя «Эльмира» да отправить тебя к этому твоему «Ричмондскому блудному сыну», чтобы он увидел твою кровь, твои страдания. Чтобы наказать его сполна, – холодно говорит он. Никогда еще я не слышала столь беспощадного голоса.

– Но… вы же не станете так делать? – спрашиваю я. В пересохшем вдруг горле встает ком. – Ведь вы – джентльмен, достойный любви Сары Эльмиры!

Он шумно сглатывает.

Рука, в которой зажато горлышко бутылки, подрагивает. Бледный свет фонаря поблескивает на ее зубчатых краях.

Затаив дыхание, я молю небеса о том, чтобы смерть моя – если мой смертный час и впрямь настал! – была быстрой. Боже мой, ну почему я не послушала Мореллу…

– Да. Я джентльмен, достойный ее любви, – говорит Александр.

Я с облегчением выдыхаю, стараясь, впрочем, делать это как можно незаметнее, и губы мои трогает слабая улыбка.

– Рада это слышать, сэр. Я поведаю моему поэту, сколь вы благородны. Больше мы вас не потревожим, обещаю. Поздравляю вас, мистер Шелтон. «Нет речи у меня, – такой, чтоб выразить всю прелесть милой; с ее волшебной красотой слова померятся ли силой?»[27]

Возлюбленный Эльмиры торопливо и даже как-то нерешительно снимает ногу с моей груди. Его колено звучно щелкает. Он не сводит с меня своих темно-карих глаз, будто опасаясь, как бы я не накинулась на него и не вцепилась зубами ему в лодыжку.

С трудом поднявшись на ноги, я поправляю шляпу, а потом кидаюсь прочь со всех ног, думая о том, как же удивительно, что меня спасли мои любимые строки из «Тамерлана». Впрочем, я нисколько не сомневаюсь, что немало помогло мне и присутствие Джейн Стэнард, которое я ощущала как незримый, призрачный покров.

Глава 48

Эдгар

Прежде чем затвориться до утра в спальне, я набираюсь храбрости, подхожу к отцовской комнате и громко стучу в дверь.

– Войдите, – отзывается он.

Я открываю дверь и захожу внутрь. Отец в изумрудном халате сидит по своему обыкновению в кресле, напротив мушкета времен Войны за независимость и скрещенных средневековых мечей. На блестящей стали пляшут отсветы огня из камина.

Отец отрывает взгляд от толстой книги в кожаном переплете, лежащей у него на коленях.

– Что стряслось, Эдгар?

– Отец, я умираю.

– А так и не скажешь, – со смешком отзывается он. – По-моему, ты вовсе не умирать собрался, а жаловаться.

– Душа моя гибнет в вашей бухгалтерии, отец.

– О боже, – протягивает он и трет глаза. – Неужели нельзя без этой твоей вечной драматизации, а, Эдгар? Актерская кровь твоих родителей порядком тебя отравила, превратив в весьма капризного и мятежного юнца. Такого, должен отметить, мало кто стерпит.

– Вот поэтому-то я и гибну, – говорю я, оторвав руку от засова. – Вы без конца меня изводите.

– Что за чушь! Не смей так говорить!

– А как еще назвать ваши выходки во время моего обучения в университете?!

– Я оплатил твое образование.

– Лишь частично! Вы оставили меня без гроша в кармане, сделали меня бедняком в глазах других студентов! Я своими ушами слышал, как вы говорили матушке, думая, что меня рядом нет, что совершенно меня не любите.

– В жизни такого не говорил.

– Я сам слышал, отец! Зачем же вы тогда забрали меня к себе? Это вполне мог бы сделать и кто-нибудь другой! Зачем вы меня приютили, если я всегда был вам так противен?! Надо было отправить меня к бабушке с дедушкой, в Балтимор.

Из комнаты напротив доносится матушкин кашель.

Отец вскакивает с кресла.

– А ну закрой скорее дверь, чтобы матушка не услышала, сколь ты груб и неблагодарен!

– Я хочу вернуться в университет.

– Это невозможно. Шарлоттсвилльские констебли тут же сцапают тебя и бросят в тюрьму.

– Чья же это вина?

– Твоя, Эдгар! Это ты проиграл в карты всё до последнего цента! Я же, напротив, хочу, чтобы ты стал надежным и ответственным членом общества, как ты этого не видишь?! Я хочу, чтобы ты добился успеха!

– Что ж, у нас с вами несравнимо разные представления об успехе, отец. Вы видите во мне легкомысленного поэта, который понапрасну тратит и время, и деньги. Я же вижу в себе ученого, которому для счастья и процветания нужно лишь одно – переселиться в мир литературы.

– Но ты еще так молод и глуп…

– Вы считаете себя успешным торговцем, – продолжаю я. – А я вижу в вас круглого неудачника – и в работе у вас дело не ладится, и в личной жизни всё отвратительно. Повезло хоть, что дядюшка вовремя сыграл в ящик и наследство неплохое оставил, а то даже не знаю, что бы вы делали.

Отец неотрывно смотрит на меня, вскинув голову, а я тем временем борюсь с желанием скользнуть за дверь, пока он не швырнул мне в голову свою тяжелую книгу или еще что похуже, но он вдруг спрашивает:

– Эдгар, а знаешь, кого я на самом деле вижу, когда смотрю на тебя?

На глазах у меня выступают слезы – я чувствую, что сейчас он произнесет слова, которые ранят меня куда больнее, чем его ранили мои дерзкие обвинения. Делаю несколько несмелых шагов к двери.

– Я вижу маленького мальчика, которого безумно захотела приютить моя супруга после того, как узнала, что никогда не сможет выносить и родить ребенка, – судорожно вздохнув, сообщает он. – Вижу огонек надежды, горевший в ее глазах, когда мы принесли домой тебя, кудрявого сиротку с любопытным взглядом. Да-да, Эдгар, ты был для нее надеждой.

Его голос неожиданно смягчается.

А я чувствую, как по щеке бежит слеза.

– Вот только надежда – это глупый самообман, – продолжает он, уронив книгу на кресло. – Надежда заставляет нас зазря тратить время. Надежда ослепляет, и мы не видим всей правды. Надежда… – он вновь вскидывает голову, – неизбежно ведет к разочарованию.

– Да, знаю, – отзываюсь я и хватаюсь за горло, чтобы не задохнуться от слез. – Знаю, я очень вас разочаровал…

– Я учил тебя упорно стремиться к заветной цели, вот только нечего брать пример с литературных героев. Ты ведь никакой не Дон Кихот и не Жиль Блас и живешь не в книжке, а наяву.

– Это я отлично знаю. Прекратите разговаривать со мной как с идиотом и безумцем. Какова реальность, мне прекрасно известно – и именно в этом источник всех моих страданий.

– Ты ведь пишешь стихи каждую ночь, с самого своего возвращения, верно?

– Если я брошу это дело…

– То что же?

Я прикрываю рот ладонью, пытаясь скрыть громкий стук зубов. Он снова, снова говорит со мной как с подхалимом, несмышленышем, псом, пресмыкающимся у ног своего хозяина!

– Утри слезы. Откашляйся. И ответь мне как восемнадцатилетний юноша, а не как мальчишка, – требует он. – Не надо мне рассказывать, что без сочинительства ты умрешь. Никто еще не умирал от того, что загубил свою музу.

– Я люблю ее.

– Кого?

– Мою музу. Если вы убьете ее, отец…

– Где она теперь? В твоей комнате?

Я замираю, напрягая слух, силясь уловить знаки присутствия Линор в доме.

– Нет.

– Уверен? – Отец окидывает меня внимательным взглядом с ног до головы.

Не успеваю я ответить, как он хватает со стены мушкет.

– Что вы задумали?! – кричу я.

Он загоняет пулю поглубже в ствол, а потом берет с каминной полки жестянку с порохом.

– Нет ее у меня в комнате! – кричу я. Сегодня мы с Линор не виделись, и я верю, что ее и впрямь нет в доме – вернее, молю небеса о том, чтобы так и было. – Нет, это просто смешно! – Я кидаюсь к нему. – Перестаньте! Не надо заряжать ружье! Вы же не станете ее убивать, правда?

Он уворачивается и начинает старательно приминать порох шомполом.

– Отец! – кричу я что есть мочи и вырываю мушкет у него из рук.

Из коридора – точнее, со стороны моей комнаты – слышится громкий шум, будто на пол рухнуло что-то тяжелое. Мы с отцом вздрагиваем и резко оборачиваемся к двери.

– Джон, что такое?! – кричит матушка из своей спальни.

Вместо ответа отец вырывает у меня мушкет и кидается по освещенному лампами коридору к двери в мою комнату, расположенную неподалеку от лестницы.

– Линор! Если ты там, беги! – кричу я, пока отец не успел открыть дверь. – Спасайся! Он идет!

Нетерпеливым движением отец распахивает дверь, и я кидаюсь в спальню следом за ним.

Внутри – никого.

Кочерга валяется у кирпичного камина, хотя раньше была беспечно приставлена к нему сбоку – видимо, это она так шумно упала.

Я с облегчением выдыхаю, но стоит мне заметить легкий шелест алой шторы, скрывающей дверь в галерею, как сердце мое тут же начинает встревоженно колотиться – такое чувство, будто из моей комнаты только что кто-то выскочил.

– Как она выглядит? – строго спрашивает отец, по-прежнему держа мушкет на изготовку.

– Да опустите вы ружье, отец! – Осторожно скользнув мимо него, я поднимаю кочергу и вешаю к другим чугунным каминным принадлежностям. – Кочерга упала. Вот откуда шум.

Отец опускает мушкет и направляется к моему писательскому ящичку, лежащему на письменном столе.

– Что вы делаете?! – спрашиваю я.

Он распахивает ящичек и достает оттуда по очереди все мои рукописи стихов, университетские заметки, эскизы, нетерпеливо швыряя всё это на пол. Мгновение – и ковер уже усыпан белыми листами бумаги, словно снегом.

– Да оставьте в покое мои записи! Я спать хочу. И вообще, я не разрешал вам вламываться ко мне в комнату и рыться в моих вещах!

Отец так и застывает как вкопанный.

– Это она?

Я подхожу ближе, чтобы посмотреть, о ком это он, хотя и без того знаю ответ на свой вопрос.

Он сжимает в руке мой рисунок, изображающий демонического вида девушку в черном траурном платье с длинными, змеящимися по ветру локонами цвета эбонита, насмешливым изгибом губ, волевым, вызывающе вскинутым подбородком, глубоко посаженными глазами, которые будто подначивают меня: «Ну давай, покажи меня всему миру, Эдди По. Продемонстрируй всем свое больное воображение

– Мы с ней встретились как-то прошлой зимой, – говорит отец. – Она назвалась моей музой. Представилась Кассандрой, а я, дурак, и поверил ей, правда ненадолго.

Я отнимаю у него свой рисунок, но он рвется, и в руках у отца остается половинка моей Линор.

– Может, перестанете уже насмехаться над моей мечтательностью и стихами, оставите меня в покое и займетесь собственным творчеством, а? – спрашиваю я.

– Много лет назад, еще в Шотландии, я толкнул свою музу в камин, – рассказывает он, комкая свою половину рисунка, а потом замахивается, чтобы кинуть ее в огонь.

– Стойте! – Я бросаюсь к нему, но уже слишком поздно.

Он успевает бросить бумажный ком в камин. Языки пламени с шипением обвиваются вокруг куска пергамента, превращая его в яркий огненный шар.

Расстегнув рубашку, я прижимаю уцелевшую половину рисунка к груди.

– Отец, уходите. Я хочу лечь, – прошу я, застегивая рубашку. – И этот ваш чертов мушкет забирайте, да и разочарование тоже. Оставьте меня в покое. У меня завтра полно работы.

– Что верно, то верно, – отзывается отец и, схватив ружье, пулей выскакивает за дверь, хлопнув ей так громко, что кочерга, сорвавшись с крючка, вновь ударяется о кирпичную стенку камина.

Глава 49

Линор

Я изо всех сил держусь за край островерхой крыши галереи поместья «Молдавия», и меня бьет дрожь – такая сильная, какой я еще ни разу не испытывала.

Как-то в полночь, в час унылый

Как же бесконечно, безумно опасен этот смертный мир. Кожа на лбу зудит и горит, словно Александр Шелтон и впрямь вырезал на ней имя Эльмиры беспощадными росчерками стеклянных осколков. Я пробралась к Эдгару, чтобы найти в его комнате утешение и покой. Я развела в камине огонь, чтобы разогнать леденящий холод, поселившийся во мне во время побега с кладбища. Но потом я услышала встревоженный крик моего поэта: «Линор! Если ты там, беги! Спасайся! Он идет!» – и пулей выскочила на улицу.

В саду мое платье неожиданно вспыхнуло, – уверена, Джон Аллан точно к этому причастен! – и мне пришлось тушить его о траву. Теперь на юбке зияет дыра, размером и очертаниями напоминающая ворона со сломанными крыльями.

Сегодня ночью нас ждет вдохновение, какого свет еще не видывал.

Сегодня ночью всё наконец разрешится.

Глава 50

Эдгар

Часы внизу громко бьют полночь.

Вернув рукописи, – бам! – в писательский ящичек, – бам! – я всё не могу отделаться от мысли, – бам! – о том, что последнюю строфу «Тамерлана», – бам! – нужно переписать, – бам! – но обмакнуть перо в чернила, – бам! – не хватает духа.

Он хотел ее застрелить!

Бам!

Он зарядил мушкет и ворвался ко мне в спальню, чтобы лишить ее жизни!

Бам!

Я лежу на боку в своей постели, – БАМ! – не смея шевельнуться, – БАМ!

Б-А-М-М-М-М-М-М-М-М-М-М

Затаив дыхание, я напряженно прислушиваюсь к храпам, беспокойным движениям, громкому пуканью, доносящимся из отцовской комнаты. Неукротимое желание переделать окончание «Тамерлана» копошится у меня в мозгу надоедливым, беспокойным червем, но он ведь хотел ее убить, так что сегодня я сочинять поостерегусь. В глубине души мне нестерпимо хочется, чтобы отец отправился к вдове Уиллс и чтобы они кувыркались до посинения, до остановки сердца, ибо писать я не посмею, пока он бродит по дому, терпеливо дожидаясь, когда же бдительность моя ослабнет, чтобы ворваться ко мне в спальню и УБИТЬ МОЮ МУЗУ!

Со стороны галереи доносится нежная трель флейты – несколько тактов, которые успокаивают мой терзающийся ум. Плотно зажмурившись, я погружаюсь в музыку, пропуская ее через всего себя.

Но вскоре мелодия ненадолго прерывается, и я вновь слышу, как отец беспокойно мечется по своей спальне.

А когда флейта продолжает свою песнь, я слышу, как кто-то тихо напевает строки из «Тамерлана»:

«Нет речи у меня, – такой, чтоб выразить всю прелесть милой…»

– Сегодня я писать не буду! Нельзя, – говорю я, обращаясь к шторам, скрывающим дверь в галерею.

Нет речи у меня, – такой, чтоб выразить всю прелесть милой; с ее волшебной красотой слова померятся ли силой?

Закрываю лицо руками.

Нет, сегодня ни в коем случае нельзя сочинять.

Голос Линор просачивается в комнату сквозь замочную скважину двери, ведущей в галерею.

– Покажи. Меня. Миру…

Огоньки ламп, заключенные в узорчатое стекло, вспыхивают с новой силой, осветив мою комнату вдвое ярче, чем обычно.

Теперь с улицы слышится мелодия гитары, к которой вдруг – и сам в толк не возьму, как такое возможно! – присоединяется матушкин голос, звучащий насыщенно и мощно:

– Подойди, отдохни здесь со мною, мой израненный, бедный олень.

Пусть твои от тебя отшатнулись, здесь найдешь ты желанную сень.

Здесь всегда ты увидишь улыбку, над которой не властна гроза,

И к тебе обращенные с лаской неизменно родные глаза!

Я вскакиваю с постели, терзаемый сомнениями, стоит ли поддаваться творческому искушению?!

Нет, нельзя, ни в коем случае!

Или можно?

По словам отца, «Никто еще не умирал от того, что загубил свою музу». О нет, дорогой отец, вы совершенно не понимаете: настоящему творцу без своей музы никак не выжить!

Набрасываю фрак на рубашку и сую ноги в башмаки. Дабы забаррикадировать дверь в коридор, которую, увы, нельзя запереть на ключ, я беру стул, стоявший у письменного стола, и устанавливаю его между шпингалетом и полом.

Матушка всё продолжает под аккомпанемент гитары своим нежным контральто выводить строки стихотворения «Подойди, отдохни здесь со мною». Гитарные трели ласкают мне слух. В жизни не слыхивал столь радостной и прекрасной мелодии.

Из-под штор пробивается яркий свет.

Меня ждут красота и любовь!

Я раздвигаю шторы и вижу Линор, моего крылатого мрачного ангела. Она играет на золотистой гитаре, возникшей как будто из ниоткуда, прислонившись спиной к белой деревянной колонне. Ее голову венчает моя шляпа, которая слегка съехала набок, а взгляд наполняется безграничным теплом, стоит ей только меня увидеть. Такое чувство, будто внутри у Линор горит сотня невидимых свечей.

– Будь осторожнее! – предупреждаю я, открыв дверь в галерею. – Совсем недавно Джон Аллан ворвался ко мне в спальню с мушкетом наперевес, намереваясь убить тебя! А половину твоего портрета швырнул в камин.

Ни на миг не сбиваясь с мелодии, Линор указывает мне взглядом на дыру, прожженную в ткани ее юбки. Дыра эта с загнутыми вовнутрь краями формой напоминает ворона и источает запах жженой ткани. Из-под бахромящихся ниток выглядывают колени, обтянутые высокими чулками.

Матушкина песнь вдруг обрывается.

Линор ударяет по струнам и начинает играть другую мелодию – совсем недавно выводимую флейтой.

– Давай вернемся к концовке «Тамерлана» и перепишем ее, – предлагает она.

Делаю шаг в галерею.

– Сегодня мне никак нельзя писать.

– Нам нужна строфа, которая начинается с «Я в дом родной вернулся…» и повествует о возвращении героя из путешествия за славой и властью.

Я подхожу к перилам, и внутри у меня всё сжимается, ведь внизу я не вижу ни пустынь, ни речных долин Трансоксианы – родного края моего героя.

Зато вижу величественный холл «Молдавии».

В этих печальных стенах, украшенных цветочными орнаментами, я замечаю точную копию самого себя в черном фраке и полосатых брюках. Вижу, как эта копия обнимает матушку у входной двери, в точности повторяя сцену моего возвращения из Шарлоттсвилля. Неподалеку от этой фигурки лежат мой чемодан и писательский ящичек. Карманы у моей копии вывернуты наизнанку, в них нет ни гроша.

Отец недовольно кивает на нас с матушкой и тяжело поднимается по ступенькам красного дерева, ведущим на ту самую галерею, где стою настоящий я и где умело перебирает гитарные струны моя муза. Каждый такт она отбивает ногой, и этот топот напоминает стук сердца.

Пришел домой. Но был мой дом чужим

– начинаю я и хватаю Линор за локоть, когда отец подходит ближе.

Линор играет всё громче.

Тем временем моя копия вырывается из матушкиных объятий, оборачивается к отцу и начинает петь под ритм гитары Линор:

Пришел домой. Но был мой дом

Чужим, он стал давно таким.

Забвенье дверь покрыло мхом,

Но вслед чужим шагам моим

С порога голос прозвучал[28]

Отец преодолевает еще несколько ступенек, и наши взгляды встречаются. Я торопливо утаскиваю Линор к себе в комнату, закрываю дверь, защелкиваю шпингалет.

– Запиши их, – требует Линор, продолжая перебирать струны – она явно имеет в виду первые строки строфы. Неожиданно подсвечник, стоящий у меня на столе, оживает и вспыхивает яркими огоньками.

– Отец у себя и внимательно прислушивается к каждому звуку, – отвечаю я, беспокойно косясь на свою забаррикадированную дверь. – Писать сегодня никак нельзя.

У книжного шкафа вспыхивает новый канделябр, осветив кожаные переплеты зачитанных томиков, и рядом с книгами вдруг появляется матушка. Прижав руки к груди, она поет:

Только в том ты любовь и узнаешь, что она неизменна всегда,

В лучезарных восторгах и в муках, в торжестве и под гнетом стыда.

Ты была ли виновна, не знаю, и своей ли, чужой ли виной,

Я люблю тебя, слышишь, всем сердцем, всю, какая ты здесь, предо мной.

Стараясь двигаться как можно тише, подхожу к своему столу и открываю латунную чернильницу. В воздухе разливается аромат поэзии.

Линор вновь ударяет по струнам и поет:

Пришел домой. Но был мой дом

Чужим, он стал давно таким.

Забвенье дверь покрыло мхом,

Но вслед чужим шагам моим

С порога голос прозвучал…

Достаю из писательского ящичка черновик «Тамерлана». Мой стул по-прежнему подпирает дверь, так что приходится стоять на ногах. Склонившись к бумаге, я добавляю своим петлистым почерком в рукопись пять новых строк.

Пришел домой. Но был мой дом

Чужим, он стал давно таким.

Забвенье дверь покрыло мхом,

Но вслед чужим шагам моим

С порога голос прозвучал…

Последнюю «л» я украшаю маленьким завитком.

– Нет речи у меня такой… – вступает новый голос. Я оборачиваюсь и вижу, что на темно-синем диванчике, стоящем в углу моей комнаты, лежит Эльмира в том самом темно-синем платье, в каком она была на званом вечере в честь ее помолвки. Она лежит на боку, положив руку на подлокотник, и голову ее украшает венок из липовых листьев. – Нет речи у меня, – такой, чтоб выразить всю прелесть милой!

Я оборачиваюсь к Линор, которая перебирает струны в полумраке. Ее гитара поет в ритме часов, чей маятник сверкающим полумесяцем разрезает, отсчитывая время, ночной воздух.

– Тамерлан вернется домой и обнаружит, что его возлюбленная мертва, – говорю я, и сердце взволнованно замирает в груди.

Линор кивает – многозначительно и таинственно.

А я продолжаю начатую строфу:

С порога голос прозвучал,

Который я когда-то знал.

Что ж, Ад! Я брошу вызов сам

Огням могильным, небесам…[29]

Я смотрю на бордовые обои с узором из геральдических лилий и одними губами подбираю окончание для этого фрагмента. Взгляд останавливается на акварели, изображающей Бостонскую бухту. Картину написала и завещала мне моя родная матушка. На оборотной стороне есть дарственная надпись: «Моему сыночку Эдгару. Надеюсь, ты полюбишь Бостон, где ты родился и где твоя мама обрела самых добрых и великодушных друзей».

Линор, Эльмира и матушка выводят хором:

С порога голос прозвучал,

Который я когда-то знал. Что ж, Ад!

Я брошу вызов сам

Огням могильным, небесам…

Потирая лоб, перебираю в уме слова в поисках лучшего продолжения, рифмующегося с «сам» и «небесам». Качается маятник, часы гулко тикают в ночи. Пол под ногами подрагивает, сотрясаемый далекой барабанной дробью, а грудь сковывает внезапное сильное напряжение.

– Пора, – говорит Линор, закрыв глаза и по-прежнему извлекая из гитары чарующие звуки, – кажется, стоит ей только прервать игру хотя бы на миг – и она погибнет.

Бросаю осторожный взгляд на дверь.

Эльмира и матушка исчезли.

– На скромном сердце… – начинаю я описывать на бумаге свое нынешнее состояние. Но строка не закончена. Нужно еще несколько слов.

Нервно запускаю пальцы в волосы. Окончание строки никак не идет на ум.

Плечи испуганно содрогаются – клянусь, я только что слышал в коридоре шаги! Кто-то идет к моей двери!

– Скорбь! – криком подсказывает Линор, делая шаг из тени. Пальцы у нее кровоточат от долгой и чувственной игры. – На скромном сердце скорбь!

Я киваю и добавляю к строке новое слово.

Шаги за дверью звучат всё громче.

– Скорее! – торопит меня Линор. – Нынче всё должно разрешиться! На скромном сердце скорбь, как…

Склонившись над рукописью, залитой аметистовым светом свечей, я добавляю последнее слово и завершаю «Тамерлана»[30] – эпическую поэму, столь милую моей душе:

– На скромном сердце скорбь, как шрам, – заканчиваю я. – Finito[31]! – радостно возвещаю я и метким броском возвращаю перо в чернильницу. – Будь проклято, уныние!

Моя муза снимает шляпу и улыбается мне – такой ослепительной и счастливой улыбки я в жизни не видел. Теплой рукой она обвивает мою шею и дарит мне поцелуй своих нежных бордовых губ.

О, что это за волшебный, сказочный поцелуй!

Ее прикосновение переносит меня в удивительное царство черных, красных и мрачно-серых цветов и оттенков, где в воздухе стоит аромат осени и тумана, где скорбно и жалостливо завывает ветер, а в плеске темных озерных вод слышатся стоны и плач. Душа моя воспаряет над остроконечной, осыпающейся крышей Дома Ашеров – мрачного поместья, напоминающего «Молдавию», обратившего к миру пустой взгляд темных окон. Окна эти распахнуты настежь, и я влетаю в одно из них и застаю в доме юношу, который в пылу ужасающего помешательства вырывает белоснежные, жемчужные зубы изо рта у своей усопшей возлюбленной, Береники. На стене у него за спиной застыла кошачья тень, а из-под половиц доносится жуткий скрежет сестры Ашера и беспокойный стук ее сердечка – тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук. Но это еще что! Дальше по коридору меня ждет множество комнат самых удивительных цветов, в которых под ритмичные и гипнотические ритмы вальса – бам-бам-бам, бам-бам-бам, бам-бам-бам – танцуют разряженные гости в масках и качается маятник, из дымохода раздается истошный женский крик. А снаружи плещется море – оно воет и стонет, стонет и воет.

Поцелуй Линор прожигает меня насквозь. Я отстраняюсь – этот жар поистине невыносим! – и вдруг чувствую, как по телу Линор, от самых пят до перьев на голове, пробегает леденящий ветер. Ее гитара пропала, руки опущены вдоль тела, ладони повернуты ко мне, голова откинута назад. Губы трогает блаженная улыбка, а от объятого ледяным ураганом тела исходит золотисто-лиловое сияние. Сквозь одежду пробиваются великолепные черные перья, разрывая платье, покрывая собой грудь и руки. Губы приоткрываются и темнеют, приобретая цвет угля с металлическим отливом. Она вскидывает руки, и они сливаются с крыльями, растущими на спине. Опершись на стол, я восхищенно наблюдаю за преображением моей музы, охваченной свечением и свистящим ветром, смотрю, как перья прорастают на лбу…

Но вдруг раздается оглушительный выстрел, и она отлетает назад.

Боже правый!

Она ударяется затылком о стену и падает на пол. Из груди у нее течет кровь, а из головы, как и из одежды, из кончиков пальцев, из башмаков, струится дым. Я хочу кинуться к ней, но внимание мое привлекают жуткие кровавые пятна. Они повсюду: на мебели, на рукописях, на чернильнице, на моей одежде, даже на матушкиной акварели, изображающей Бостонскую бухту.

Что же случилось? Не могу взять в толк.

Господи, что же случилось?!

Я опускаюсь на корточки рядом с Линор и пытаюсь заткнуть ладонями зияющую в ее груди дыру. Кровь сочится меж моих пальцев, обжигая кожу до болезненных волдырей. Едкий дым, поднимающийся над музой, сбивается в клубы. От него нестерпимо жжет глаза и легкие. В горле встает жаркий, шершавый ком, будто туда набился пепел.

– Эдгар, это же вовсе не настоящая девушка, – раздается сзади отцовский голос. – Это химера. Мираж. Праздное отвлечение…

Я оборачиваюсь и вижу Джона Аллана. Он стоит посреди моей комнаты, сжимая в руках дымящееся ружье.

Вот только насчет Линор он фатально ошибается. Вновь обернувшись к моей музе, я вижу перед собой уже не полуворона. А девушку в черном траурном платье, любящую, преданную, умирающую, истекающую кровью на полу в моей комнате. Ее перья бесследно исчезли, как и мощные черные крылья, но лицо по-прежнему сохраняет землистый, мертвенный оттенок, который не на шутку меня пугает. Никогда еще не выглядела она человечнее, чем теперь, и от этого сердцу больнее всего. Я ее не уберег. Она погибла из-за меня. А ведь она была так близка к тому, чтобы воспарить в небеса…

– Отпусти свою музу, Эдгар, – говорит отец, и в голосе его неожиданно слышится нежность, от которой на душе у меня делается только хуже. – Прошу, сынок, отпусти ее. Схвати ее за шею и задуши, забери у нее оставшиеся крупицы жизни. На самом деле ее не существует. Так что никакое это не убийство. Если уничтожишь ее и освободишься от ее пагубного влияния, можешь остаться в моем доме.

Линор пристально смотрит на меня своими черными, помутневшими глазами. А потом касается пальцами моего лица, оставляя на щеке дымящиеся кровавые дорожки. Черные как сажа слезы стекают по ее щекам. Я же ощущаю на губах соль своих слез. Из ее глубокой раны по-прежнему тоненькими серыми струйками сочится дым.

Она силится что-то сказать:

– У… Ух…

Я склоняюсь ближе.

– Что? Что ты говоришь?

Она опускает руку мне на шею сзади и сдавливает ее.

– Уходи отсюда. И меня забери. Не оставляй меня. Молю, не оставляй.

– Ни за что. – Я беру ее на руки и пробую подняться.

– Эдгар! – грозно кричит отец. – Если ты только переступишь порог…

– Неужели вы всерьез думаете, что я останусь?!

– Я ни гроша тебе больше не дам, если уйдешь.

– Уж в этом-то я не сомневаюсь, бездушный вы скупердяй.

С Линор на руках я спешно покидаю комнату, и в тумане потрясения мне кажется, что агатовая лампа, горящая у двери, – это факел в руках у Джейн Стэнард, которая ждет меня в коридоре в ослепительно-белых одеждах, чтобы осветить мне путь.

Несмотря на то что я то и дело теряю равновесие, несмотря на тяжесть Линор и на кровь, заливающую ступени, мне удается спуститься по винтовой лестнице и не упасть.

– Куда ты, Эдди?! – кричит матушка с лестницы. – Джон, что ты натворил?!

– Если ты покинешь стены этого дома в погоне за своими поэтическими фантазиями, то не пройдет и года, нет, не пройдет и месяца, как ты сдохнешь на улице! Это уж как пить дать! – кричит отец.

Я приоткрываю дверь. Порыв ледяного ветра ударяет по нам, и Линор испуганно открывает глаза. Ее лицо так искажено мукой, что даже смотреть на него невыносимо.

Я распахиваю дверь настежь и выношу свою музу в ночной мрак.

Глава 51

Линор

Звон металла выводит меня из забытья. Грудь терзает такая нестерпимая, страшная, пульсирующая боль, что перед глазами то и дело возникают ослепительные вспышки.

Я лежу на столе в небольшой, залитой светом свечей комнате с деревянными стенами, увешанными щипцами, скальпелями и полками с разными склянками – на некоторых темнеет надпись «Яд». В воздухе повис запах крови и лекарств, от которого всё у меня внутри конвульсивно сжимается.

Незнакомец с жидкими седыми волосами на круглой макушке копается у меня в груди – где-то между сердцем и грудиной. Окровавленный фартук, натянутый на его выпуклую и круглую, как бочонок, грудь, касается моей руки, но кровь меня совершенно не пугает, как и грязь, а всё потому, что под ребрами у меня полыхает адское пламя, то и дело вонзая мне в сердце раскаленные добела зубы. Боль наполняет комнату оранжевой дымкой, срывает с моих губ стоны. А еще мне нестерпимо горько, что мое преображение так и не завершилось.

В поле зрения оказывается мой поэт.

– Ради всего святого, молю вас, выньте из нее эту чертову пулю!

Незнакомец в фартуке шумно втягивает ртом воздух и почесывает затылок.

– А у вас есть чем мне заплатить?

– Сэр, я непременно вам заплачу, – отвечает Эдди и крепко сжимает мне руку. Кожа у него ледяная. – Только выньте пулю!

Незнакомец притрагивается к моей ране каким-то железным инструментом. Металл опаляет кожу, и я выгибаюсь от боли, стискиваю зубы, содрогаюсь, кричу. Незнакомец вонзает свой инструмент в рану, и мой крик превращается в отчаянный вопль – такой громкий, что инструменты и склянки начинают дребезжать.

– Можно дать ей бренди? – спрашивает Эдди. – Или еще что-нибудь, что облегчит боль?

– Если она потеряет сознание от спиртного, то может уже и не очнуться.

– Тогда скорее доставайте пулю! Прошу вас! Я не могу допустить ее смерти! Не могу никак!

Эдди крепче сжимает мою ладонь, а хирург склоняется над раной с парой ржавых щипцов в руке и тут же вонзает их мне в грудь. Такое чувство, будто лезвия впиваются в оголенные стенки сердца. Я сжимаю челюсть, не сдержав громкого стона. Слезы ручьями текут по щекам. Не в силах больше сдерживаться, я опять кричу что есть мочи, но хирург, кажется, не обращает никакого внимания на это. Он невозмутимо копошится у меня в ране, выковыривая из нее свинцовую пулю и обжигая мне грудь беспощадным металлом. Боже мой, как же он жжется! Сколько крови вытекает из раны! Сколько дыма!

– Сил моих больше нет! – кричит Эдди, а потом, отпустив мою руку, хватает с полки бутылку.

Но вместо того, чтобы поднести ее к моим губам, он впивается зубами в пробку, вырывает ее, сплевывает на пол и делает огромный глоток. У меня тут же начинают дрожать веки. Глаза закрываются сами собой.

Глава 52

Эдгар

Пошатываясь, я иду по улицам Ричмонда к дому Эбенезера, перепачканный кровью и пропахший дымом. Наконец добравшись до своего приятеля, я предлагаю ему пропустить со мной кружечку-другую в таверне «Зал Суда». Эб, который в жизни не отказывался от выпивки, с готовностью соглашается.

Он одалживает мне чистую, не запятнанную кровью одежду, и я с трудом переоблачаюсь. Уже совсем скоро мы усаживаемся за стол в дальнем углу городской таверны, где в нос ударяет мощный запах эля и ричмондского сброда – проституток и воров, заядлых опиумщиков, отвергнутых и покинутых неудачников, пришедших залить свое горе вином.

– Я хочу уплыть в Бостон, – говорю я Эбу и потираю челюсть. Несмотря на то что по жилам моим уже давно струится виски, говорить мне непросто.

Эб отпивает из кружки, в которой бурлит диковинная прозрачная жидкость цвета топаза.

– А домой ты точно не вернешься?

– Джон Аллан верит, что ушел я в порыве сильных чувств, не подумав, и скоро приползу на коленях обратно и буду молить о прощении – но нет. Я ушел навсегда. Нужно будет послать в «Молдавию» за чемоданом, одеждой, книгами… и деньгами.

– Так у тебя нет денег? – поперхнувшись, спрашивает Эб, явно не веря своим ушам.

– Ни цента. А почему я, по-твоему, ничего себе не заказал?

– Я думал, из-за того, что ты уже под мухой. Погоди минутку, – просит он и, пошатываясь, встает. – Куплю тебе бокальчик чего-нибудь эдакого.

Свое слово он сдерживает и приносит мне бренди. Остаток ночи мы проводим за бурными обсуждениями самых безумных и смелых планов, нашептанных нам «зеленым змием».

– А поплыли в Бостон вместе, Эб! – предлагаю я, положив голову на стол. В нос ударяет запах грязной тряпки, которой, вероятно, протирали стол до нашего прихода. – Или, может, в Англию! Мой старый приятель, Роберт Салли, племянник знаменитого художника… – Я щелкаю пальцами, силясь вспомнить, как зовут знаменитого дядю Роба. – Чарльза… Или Сэмюэля… или… ну да, точно! Томаса Салли… Так вот, племянник Томаса Салли, мой старый приятель Роб…

– Да знаю я, кто он такой, хорош уже. Говори дальше.

– Роб учится в лондонской академии живописи. Вот уж чья муза точно не голодает, а! Или знаешь что! Поехали в Россию. В Санкт-Петербург! Мой брат сейчас служит на корабле. Его зовут мистер Уильям Генри Леонард По! Вот бы и мне стать моряком…

– Эдгар, с тобой я отправлюсь хоть на край света, – заявляет Эб и похлопывает меня по плечу. – Потому что очень тебя люблю, ты для меня как брат родной! – признается он и с чувством бьет себя кулаком в грудь.

– Правда? Так, значит, поплывем вместе?

Он гладит меня по руке.

– А то! Поплывем!

– До сих пор не могу… – На мгновенье меня одолевает сон, но потом я, вздрогнув, просыпаюсь и каким-то чудом ухитряюсь вспомнить, о чем собирался сказать. – До сих пор не могу поверить, что завтра проснусь и не смогу сочинить ни единой стихотворной строки! Он ведь убил мою музу, убил хладнокровно, безжалостно!

– Мне пора, – прерывает меня Эб. – Уже четыре часа утра. Мама будет волноваться.

– Мама будет волноваться… – повторяю я. Вовсе не для того, чтобы высмеять это обстоятельство – скорее, в знак почтения к материнской любви, пылающей вопреки всем ошибкам и промахам.

Эб поднимается со стула и гладит меня по голове, будто спаниеля.

– Посмотрим, может, у меня дома найдется для тебя немного денег. На еду и ночлег.

– Благослови тебя Бог, Эбенезер Бёрлинг, – отвечаю я и салютую ему, не отрывая головы от мерзкого, пропахшего грязной тряпкой стола.

Следующее, что я помню – это как мужчина вдвое больше и сильнее меня выталкивает меня на задний двор.

– Вали домой, – недобро цедит он, – или плати за комнату.

– У меня нет ни денег, ни дома, – отвечаю я, усмехаясь собственным словам, хотя это чистая правда, которая острым ножом копошится у меня под ребрами.

Мужчина возвращается в таверну, ни слова мне не ответив, а я бессильно опускаюсь на землю.


История ворона

– Проснитесь! – звучит над ухом женский голос, а в следующий миг кто-то с силой трясет меня за плечо.

В нос ударяет резкий запах мочи и пива, от которого я моментально просыпаюсь.

Я поднимаю глаза и едва сдерживаю слезы, встретившись взглядом с карими глазами Джудит. Она с тревогой глядит на меня из-под оборок своего ситцевого чепчика.

– Хозяйка просто с ума сходит от беспокойства, не знает, где вас и искать! – говорит Джудит. – Вы чего это спите на улице? Вот-вот дождь начнется! Хозяйка сказала, глубокой ночью вы на что-то сильно разозлились и убежали.

– Джон Аллан застрелил мою музу.

– Бог ты мой! – восклицает Джудит и отскакивает назад. – Насмерть?

– Нет, она жива. Во всяком случае, пока, – отвечаю я, приподнявшись. – Но это лишь мои догадки. Я оставил ее у хирурга.

– Оставили?!

Я перекатываюсь на живот и встаю на четвереньки. С волос на землю сыпется земля. Не сдержав отрыжки, я вновь чувствую запах бренди и вспоминаю, сколько всего мы с Эбом выпили ночью. А может, и ранним утром, когда начали строить безумные планы. Я потерял счет времени.

– Ступайте к ней! – говорит Джудит.

Но я так и остаюсь стоять на четвереньках.

– Сперва мне нужно написать отцу. У меня нет ни одежды, ни денег. Мне нечем заплатить хирургу.

– Вы навсегда покидаете «Молдавию»? – уточняет служанка, опустив ладонь мне на спину.

– Да. Отправлюсь в Бостон сразу же, как только смогу. Больше ни секунды не проведу в одном доме с этим мерзавцем.

– Забирайте и музу с собой.

– Джудит, она умирает, – повторяю я, сев на корточки.

Джудит опускается на колени рядом со мной.

– Хотите доказать отцу, что он страшно ошибался насчет вашего будущего? – спрашивает она.

– Еще бы, – шумно сглотнув, отвечаю я.

– Тогда пообещайте мне стать блестящим писателем.

– Как можно такое пообещать? – невесело рассмеявшись, спрашиваю я.

– Усердно трудитесь. Зарабатывайте деньги. И заботьтесь о своей музе. Сделайте всё, чтобы она не погибла, что бы ни случилось. Придумайте, где достать денег на комнату в таверне, которая вам точно понадобится до отплытия корабля. Приведите туда Линор. Защитите ее от всех бед.

– Отец просто обязан купить мне билет на север. Я хочу сегодня же утром написать ему, высказать все свои обиды…

– Не надо! Не стоит вспоминать обиды, если вы хотите получить деньги.

Я встаю на ноги, потирая шею. Кажется, я умудрился потянуть ее.

– Лучше бы он выставил меня на улицу еще три года назад, когда начал меня ненавидеть. Он ведь на дух меня не выносит еще со смерти миссис Стэнард, когда я просто с ума сходил от горя. Он тогда вечно кричал на меня, называл нытиком. Лучше бы я тогда и сам умер.

– Ну, будет вам, не надо о смерти, – говорит Джудит и прижимает меня к себе, несмотря на тошнотный запах, который наверняка от меня исходит.

Я утыкаюсь лицом ей в плечо, терпеливо снося приступ внезапного головокружения, от которого земля едва не уходит из-под ног.

– Так куда вы плывете? В Бостон? – уточняет она.

Я киваю, и головокружение усиливается.

– Я там родился. Да и потом, это известная литературная гавань.

– Заберите музу с собой, – повторяет Джудит. Она выпускает меня из объятий, задержав ладонь на моем плече. – Пусть огонь вашего воображения горит непрестанно, Эдгар.

И хотя пообещать такое, казалось бы, совершенно невозможно, я говорю, сглотнув:

– Да будет так.


История ворона

Хирург зашил и перевязал Линор рану и оставил ее умирать на кушетке, в коридоре, неподалеку от двери в операционную, укрыв ее тоненьким – не толще крыла бабочки – одеялом. Я кидаюсь к ней, по пути споткнувшись о неровную половицу и едва не упав, и опускаюсь на колено рядом с кушеткой.

Дыхание ее стало совсем слабым, едва уловимым. Губы бледны, словно мрамор.

– Линор, – шепотом зову я. – Никудышный из меня защитник. Прости… Давно уже надо было бежать из «Молдавии». Я отнесу тебя в комнату в таверне. Эб одолжил мне немного денег. А потом мы поплывем в Бостон.

Хирург выходит из комнаты на мой голос, расправляя засученные рукава.

– На чье имя отправить счет?

– Джону Аллану, эсквайру. В контору «Эллис и Аллан».

– Что ж, хорошо.

– Она ведь еще дышит, правда? – спрашиваю я, взяв ее за руку. – Или мне только чудится, что грудь у нее вздымается и опадает?

– Увы, сынок. Будет чудом, если она проживет еще час. Устрой ее поудобнее, чтобы ничто ее не тревожило. Займись подготовкой похорон. Ничего больше сделать нельзя.


История ворона

Перебравшись вместе с Линор в комнату в таверне «Зал Суда», я веду затянувшуюся письменную тяжбу с отцом. Эб великодушно одолжил мне не только деньги на оплату комнаты, но и перо, чернила и бумагу. За заляпанным грязью окном хлещет холодный дождь. На постели у меня за спиной едва слышно дышит моя муза, приоткрыв бледные губы.

Начав письмо с вежливого «сэр», я, вопреки совету Джудит, перечисляю все свои претензии и обвинения – от этого на душе становится легче. А потом прошу прислать чемодан с моими книгами и одеждой в таверну. А еще требую денег на билет до Бостона, а также содержание на месяц, пока я буду искать работу.

Никакого ответа не приходит, так что на следующий день я пишу новое письмо. Линор по-прежнему жива, но пусть жизнь едва-едва в ней теплится, это вселяет в меня надежду. Я рассказываю отцу, что голодаю и скитаюсь по улицам. Прошу у него двенадцать долларов на билет и еще немного денег на обустройство на новом месте.

На следующий день я получаю назад свое второе письмо. В конверте нет ни цента, а на обратной стороне письма отцовской рукой выведено всего два слова:

Милое письмецо.

Милое письмецо!

Человек, который воспитывал меня чуть ли не с пеленок, насмехается над моими страданиями!

Над страданиями, причина которых – он сам.

Судя по всему, в конце концов надо мной сжалилась матушка, ибо на следующее утро в таверне появляется Дэбни – добрый, славный Дэбни! – и отдает мне мой чемодан, набитый моими рукописями, а еще конверт с двенадцатью долларами на билет.

– Спасибо, Дэб! – восклицаю я и заключаю его в объятия.

– Будьте осторожны и благоразумны, – просит он. – Мы все очень за вас переживаем.

– Передайте матушке, что я очень ее люблю. Скажите, что беспокоиться не о чем. Мне бы очень не хотелось, чтобы из-за меня ее состояние ухудшилось…

В субботу я в компании Эбенезера, слегка нетрезвого, но, к счастью, осознающего, что он делает, сажусь на корабль до Бостона. На руках я несу мою полуживую музу, укутанную в серый фрак, который отец когда-то прислал мне в университет. Эб стащил у матери белый чепчик, чтобы спрятать пушок, покрывающий голову Линор, еще совсем недавно украшенную великолепными перьями.

Пока я иду по палубе, голова Линор покачивается. Я чувствую запах дыма от ее кожи. Из-под нее пробивается слабое мерцание – так мерцают угольки в камине перед тем, как погаснуть.

Если поездка на север вместе с Линор окажется мне не по силам, боюсь, я поступлю решительно. Я брошу музу за борт, дождусь, пока она уйдет на дно одинокого моря, освобожу себя от стремления к поэтическим высотам и заживу самой обычной жизнью.

Глава 53

Линор

Мой поэт очиняет гусиное перо перочинным ножом, сидя за столом в незнакомой комнате со стенами цвета разбавленного красного вина. В камине нет ни дров, ни, разумеется, огня, а в комнатке почти отсутствует мебель, если не считать кровати, на которой лежу я, укутанная в тонкий университетский фрак, да еще стола и стула.

Дождь барабанит в окно.

Воздух пропах плесенью.

– Где мы? – спрашиваю я.

Эдгар поднимает на меня взгляд. Глаза у него красные, воспаленные.

– В Бостоне, – отвечает он.

– Давно ли?

Он закрывает глаза, и на лбу проступают морщины.

– Уже больше месяца. Сейчас апрель.

– А где Эбенезер?

– Он быстро протрезвел, сошел с корабля в первом же порту и вернулся домой.

Я поворачиваюсь на правый бок, и дыхание перехватывает от пронзительной боли в груди, напомнившей о том, как в меня выстрелил Джон Аллан, когда мы были у Эдди в комнате, и какими страданиями это для меня обернулось. Платье мое всё измято, во рту привкус металла. Крыльев за спиной больше нет, и от мысли о расставании с ними по телу пробегает дрожь.

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Эдди.

– Не очень. Вдохновить и обрадовать нечем.

Он печально улыбается и откладывает перо в сторону, не записав ни слова.

– Недавно я нашел работу клерком, но вскоре хочу уйти в армию, – говорит мой поэт. – Я записался под именем Эдгара А. Перри, чтобы скрыться от кредиторов. Исчезнуть. Мой дедушка, Дэвид По-старший, в Войну за независимость дослужился до майора. Воинская служба у меня в крови – и в не меньшей мере, чем искусство!

Голос у него какой-то чужой, неискренний. Такое чувство, будто он говорит заученную реплику, которая его никак не трогает.

– Ты вообще ешь что-нибудь? – спрашиваю я.

– Да, немного.

– А сочиняешь?

– Я пытался, но… – Он подпирает лицо руками. – Я поклялся, что выстою в этой борьбе, что не дам отцу нас уничтожить, вот только…

Мое нутро вновь прожигает боль. Я сворачиваюсь в клубочек, судорожно хватая ртом воздух, но он кажется слишком холодным и леденит губы.

– Эдди, – с трудом говорю я. – Отпусти меня.

Эдди встает из-за стола, с громким скрипом отодвинув стул, но ничего не отвечает.

– Мы умираем. Оба, – продолжаю я. – Прошу… сделай всё, чтобы выжить. А мне уже не спастись, слишком глубока моя рана…

– Я не могу этого допустить.

– Молю… – Меня вновь сотрясает дрожь. В голове что-то болезненно пульсирует, а ледяной воздух вновь обжигает губы. – Отпусти меня.

Эдгар садится на постель и заключает меня в объятия. Голову он кладет мне на плечо, и тихий стук его сердца немного меня успокаивает, но он и сам так замерз, что от его прикосновений моя дрожь только усиливается, а мозг промерзает насквозь.

– Тебе ведь даже не придется устраивать похороны, – говорю я сквозь стучащие зубы. – Я просто растворюсь без следа. Сольюсь с огнем и мраком. Вернусь туда, откуда пришла. А ты обретешь свободу. Сможешь сосредоточиться на работе… и подарить всю свою любовь женщинам, которых так боготворишь.

– Нет.

– Эдгар, пожалуйста! Мне так больно! И холодно…

Ледяной воздух вновь обжигает мне горло, сковывает голову мерзлой хваткой, пробирает до самых легких. Мы столько всего еще не сочинили, столько стихотворений и рассказов ждут не дождутся, пока мы за них примемся, но еще один вдох будет для меня невыносимой пыткой.

– Линор… – шепчет Эдди мне на ухо.

– Отпусти, – вновь прошу я. – И поцелуй за меня всех красавиц, что приглянутся твоему сердцу.

Он нежно прижимает меня к груди, сотрясаясь от тихих рыданий… Но, как покорный творец (порой ему, как ни странно, свойственна покорность), выполняет мою просьбу.

Он отпускает меня, и леденящий холод сковывает меня с ног до головы.

Глава 54

Эдгар

Линор вопреки обещаниям не растворяется без следа. Да, дыхание ее затихает, пульс останавливается, а по лицу пробегает тень, словно выплывшая из арктических глубин ее тела и покрывшая мою музу инеем лавандового оттенка. Я чувствую, как обмякли ее плечи, и отпускаю Линор. Она лежит на кровати, будто легкая, неподвижная тень, и всё же она по-прежнему осязаема, у нее по-прежнему есть человеческое тело. Ледяное, смертное напоминание о том, что отнял у меня Джон Аллан.

Я несу ее в ближайшую лавку гробовщика – бледного, словно призрак, человека с туго обтянутым кожей черепом, который похож на мертвеца куда больше моей музы. Он кладет Линор на стол посреди башен из пустых гробов и касается черного ежика у нее на голове.

– А волосы где? – осведомляется он, остановив на мне взгляд. Белки его глаз по сравнению с зеленоватыми, мшистого цвета радужками кажутся просто гигантскими. – И почему она такая холодная? Допустим, вы хранили тело, обложив его льдом… Нет, всё равно не сходится.

Я кладу руку на обледеневший рукав Линор.

– Не пугайтесь вы так, здесь нет ровным счетом ничего странного. Как вам кажется, она и впрямь умерла? А вдруг она жива и это просто каталепсия? Вдруг ее похоронят живьем?! Мне известно, что такие жуткие случаи бывают, и весьма часто…

Гробовщик приподнимает Линор правое веко. Вместо зрачка в глазу темнеет мутноватое пятно засохших чернил.

– Как по мне, она однозначно мертва, – прокашлявшись, отвечает гробовщик.

Я горестно опускаю голову. Зубы вдруг начинают стучать – так громко и сильно, что я невольно прикусываю язык. Но слез, которые изумили и, пожалуй, даже разочаровали бы Джона Аллана, – даже в эту траурную минуту – у меня нет.

Гробовщик энергично потирает ладони, согревая их после прикосновения к Линор, и обдает пальцы своим жарким дыханием.

– Есть ли у вас деньги на гроб, молодой человек? – спрашивает он.

Качаю головой.

– В таком случае я укутаю ее в саван, и мы положим ее во временный гроб. Я дам вам денек-другой на подготовку похорон: нужно ведь пригласить гостей, договориться с церковниками, если хотите соблюсти религиозный обычай…

– Нет. Помимо меня на похоронах никого не будет. Кроме того, я хочу, чтобы ее похоронили на бедняцком кладбище, без надписей и могильных плит. Но, прошу, давайте повременим хотя бы денек – вдруг она проснется!

– Хорошо, давайте подождем два дня, раз уж вы так беспокоитесь. В конце концов, тело основательно промерзло и разлагаться скоро не начнет.

– Да-да… Промерзло… – повторяю я. Это слово оставляет на языке гнилостный привкус, но других в голове попросту нет.

Я наклоняюсь к Линор и целую ее на прощание. В тот миг, когда наши губы соприкасаются, я будто бы падаю в ледяную черную бездну. Моя муза больше не дышит поэзией.


История ворона

Следующие сорок восемь часов я провожу в полном одиночестве.

За это время мне не удается написать ни слова – впрочем, меня это не тревожит.

Похороны назначены на тихие утренние часы понедельника, самого печального из всех дней недели. В воздухе остро чувствуется приближение дождя, но темные облака, несмотря на их плотность и мрачность, не проливают ни капли. Гробовщик помогает мне донести Линор во временном сосновом гробу в дальний угол кладбища, где хоронят бедняков. У могилы мы открываем крышку гроба, неспешно и бережно вынимаем ее укутанное в саван тело и опускаем его в яму, где ему уже не будет никакой защиты от грязи и голодных червей. Гробокопатель стоит в тени склепа неподалеку, дожидаясь, пока мы его позовем, а я замираю у края ямы, вдыхая запах свежей земли. Слова меня покинули. Я не могу удостоить Линор заслуженным панегириком. Молча беру осколок камня и выцарапываю на кирпичной стене склепа букву «Л».

И минуты не проходит, как я поспешно ухожу с кладбища. Гробокопатель тем временем ловко орудует лопатой и засыпает мою Готическую Психею комьями земли, с глухим стуком падающими на ее безжизненное тело.


История ворона

Погожим утром в начале мая на тротуаре у железных ворот пансиона, где я остановился, расположенного в одном из самых маленьких районов Бостона, я замечаю Гэрланда О’Палу. Он одет в серое пальто и шляпу в тон, украшенную облезлыми перьями пересмешника, лицо у него так побледнело и исхудало, что на нем явственно проступили острые скулы, а щеки ввалились. Глаза по-прежнему скрыты за зеленоватыми линзами очков.

Он прячет руки в карманах и ждет, пока я подойду.

Спустившись с последней ступеньки крыльца, я равняюсь с ним у калитки.

– Что ты здесь делаешь?

– Помнишь меня, По?

– Само собой, Гэрланд. Чего ты хочешь?

– Это правда, что ее больше нет?

Не удостоив его ответом, я прохожу мимо, тоже сунув руки в карманы. Я торопливо шагаю в редакцию одной малоизвестной газетенки, которая предложила мне работу после долгих моих мытарств по конторам, хозяева которых не считали нужным оплачивать труд наемных работников.

Но Гэрланд, будь он неладен, не отстает.

– Я о почившей Линор.

– Я так и подумал. Какое тебе до нее дело? И с чего это вдруг ты решил меня навестить? Ты же вроде как сбежал от меня к Эптону Биллу.

– А, мистер Билл, – отзывается Гэрланд, шагая вровень со мной. – Знаешь, По, не так давно я понял, что сосуд, в который заключен творческий дар, куда важнее, чем мы, музы, привыкли думать. Биллу отчаянно не хватает твоего скрупулезного отношения к языку. Вдохновлять его – то же самое, что писать обыкновенными чернилами, тогда как воодушевлять тебя – это как выводить свои мысли расплавленным золотом!

– Похоже на комплимент, – подмечаю я, покосившись на него.

– О, это не просто комплимент! Ты – исключительно одаренный сочинитель, а я – твой блудный брат по литературному оружию и хочу попросить у тебя прощения за то, что не понимал, чего ты на самом деле стоишь. Да и потом, у Эптона Билла завелась муза религиозного вдохновения – крошечный зародыш, что напевает ему ободряющие песни, прячась в огоньках свечей. Он утратил ко мне всякий интерес.

– Ах вот оно что, – кивнув, отзываюсь я. – Выходит, ты вернулся ко мне, потому что не нужен Эптону.

– Я искал тебя в Ричмонде и от одной крайне неприятной дамочки в совином обличье узнал, что Джон Аллан застрелил Линор. Это правда?

Сглатываю ком в горле, однако слезы сдержать удается.

– Я похоронил ее на бостонском кладбище.

– Похоронил?! – резко остановившись, переспрашивает Гэрланд.

Я тоже останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Она умерла, Гэрланд.

– Ты похоронил музу?!

– Она перестала дышать. Что мне еще было с ней делать?

– По, муз нельзя хоронить в земле! Либо она навсегда тебя покинула, либо ты снова не обращаешь на нее должного внимания!

– Вот уж не думал, что тебя так заботит судьба Линор.

– Именно она вдохновляет тебя, заставляя сердце биться чаще, мой друг. Она пробуждает твою душу, помогает сбежать в мир фантазий, без которых тебе не выжить. Я не так давно понял, как сильно она нам нужна, – добавляет он и поправляет шляпу. – А еще очень нужно, чтобы ты жил, Эдгар. Иначе и меня не станет. Нужно, чтобы ее мрак пробуждал мое остроумие. Ступай скорее на кладбище и откопай ее!

Прохожие испуганно оборачиваются на нас, заслышав последнюю фразу.

Отвращение, застывшее на их лицах, не вызывает у меня ничего, кроме содрогания.

– Она мертва, а я опаздываю на работу, – бросаю я своему спутнику, поворачиваюсь на каблуках и торопливо ухожу.

Но не успеваю я пересечь квартал, как Гэрланд с силой хватает меня за руку и тащит через улицу к парку.

– Ты что творишь?! – возмущенно спрашиваю я.

Он ускоряет шаг.

– Хочу тебя познакомить с одним человеком, который тоже совсем недавно приехал в Бостон. Если мы: ты, я и Линор, – собираемся объединиться в грандиозное трио, нам нужны читатели.

Я дергаюсь, пытаясь вырваться, но тщетно.

– Да что за чушь ты несешь, сумасброд несчастный?

– О, вот теперь узнаю Эдгара По! Правильно, ругай меня. Издевайся. Высмей меня в стихах.

Гэрланд приводит меня на улицу Вашингтон. Мы останавливаемся у кирпичного дома с золотисто-черной табличкой «Кельвин Ф.С. Томас» над дверью. Сквозь узорчатые оконные стекла видно, как рыжеволосый юноша одних лет со мной раскладывает стальные типографские литеры на наборной верстатке, чтобы что-то напечатать. Его руки двигаются спокойно и уверенно, совсем как у хирурга в Ричмонде. На пальцах темнеют чернильные пятна, выдающие его профессию.

Гэрланд распахивает дверь и толкает меня внутрь, однако сам остается на улице.

– Доброе утро, сэр! – приветствует меня юный наборщик с резким виргинским акцентом, заслышав который я моментально успокаиваюсь.

– Доброе утро, – отвечаю я и снимаю шляпу. – Простите за любопытство, но… Какой у вас акцент? Не виргинский случайно?

– Всё так, сэр, – незнакомец расплывается в широкой улыбке. – Родился в Нью-Йорке, но рос в Норфолке. Да у вас и самого говор как у истинного сына Виргинской земли!

– Меня зовут Эдгар А… Перри, – протянув ему руку, представляюсь я. – Родился я в Бостоне, но воспитывался в Ричмонде.

– Приятно познакомиться, мистер Перри, – отвечает он и вытирает перепачканную чернилами руку о фартук, а потом пожимает ею мою. – А я – Кельвин Томас.

– Мне тоже весьма приятно. А чья это типография? Ваших родителей?

– Нет, моя. Пытаюсь заработать на образование.

– О, я тоже.

Келвин возвращается к горам стальных литер и продолжает выкладывать их в нужном порядке.

– Хотели что-то напечатать? – спрашивает он.

Провожу рукой по занозистой поверхности прилавка и вдыхаю запах чернил, смешанный со сладковатым ароматом уже отпечатанных листов, повешенных сушиться. Мне представляется моя поэма «Тамерлан», отпечатанная на золотисто-коричневых страницах.

– Как вы раскраснелись, мистер Перри! – подмечает Кельвин. – Уж не приглашение ли на свадьбу вам нужно?

– Пожалуйста, зовите меня Эдгар. Мы, судя по всему, ровесники.

– Мне восемнадцать.

– О, мне тоже! – отвечаю я и краснею еще сильнее, осознав, что всего минуту назад сказал почти ту же фразу. Внезапно на меня нападает страшное косноязычие – я не знаю, как рассказать этому виргинскому мечтателю о моих стремлениях и целях. Я прячу руки в карманы пальто, моментально нащупав в них дыры, и задумываюсь о том, стоит ли задавать вопрос, который так и вертится у меня на языке.

– Если у вас нет денег, – продолжает Кельвин, окидывая взглядом мое плохенькое пальто, которое, впрочем, выглядит получше его заплатанного пиджака, – можем договориться о кредите.

– А книги вы печатаете? – наконец выдохнув, спрашиваю я.

– Пока не пробовал. – Кельвин кладет на место последнюю литеру и возвращается за прилавок. – А почему вы спрашиваете?

На глазах у меня выступают слезы. Где-то в шести сотнях миль отсюда, в столице штата Виргиния, Джон Аллан наверняка настороженно следит за мной – я чувствую у себя на затылке его пристальный взгляд, хоть нас и разделяет огромное расстояние. Он ждет, что я отвечу как трудолюбивый джентльмен-южанин, в лучших традициях его воспитания.

– Хотите стать писателем? – интересуется Кельвин.

Словно вывернувшись из незримой отцовской хватки, я вскидываю голову.

– Я уже писатель. Сочиняю с самого детства. И хочу зарабатывать на жизнь именно этим.

– Вот это да! Как интересно! – восклицает Кельвин, облокотившись на прилавок. – А что именно вы пишете?

– У меня есть сборник стихов за несколько лет, – прочистив горло, рассказываю я. – Книга получится не слишком большая…

– Принесите мне рукопись. И я скажу, что можно сделать.

– В самом деле?

– Да. С вашей помощью я смогу расширить свое дело, если добавлю в перечень услуг печать книг.

– Мне нужно спешить на работу, но…

– Приносите рукопись, когда будет время, мистер Перри.

– Спасибо, – говорю я, с чувством пожимая его руку. – От всего сердца вам благодарен, сэр. Вы очень добры и любезны.

– Правда, за красоту переплета поручиться не могу. Скорее всего, получится что-то вроде брошюры…

– Нужно же с чего-то начинать! Так мои стихи попадут к читателям, станут известны миру! Спасибо вам! – восклицаю я, надевая шляпу. – Я загляну к вам вечером – занесу рукопись!

– Буду очень вас ждать. Спасибо, что зашли ко мне.


История ворона

После работы я возвращаюсь в пансион и вычитываю стихи, которые, как мне кажется, больше всего готовы к публикации. В их числе «Тамерлан», «Песня», «Мечты», «Духи смерти», «Вечерняя Звезда», «Имитация», три стихотворения без названий и «Озеро».

Окунув перо в чернила, я вывожу на титульной странице:

ТАМЕРЛАН

и другие стихотворения

одного бостонца

«Жáра полны сердца младые, и кругом голова идет.

Ошибки юность совершает, но зрелость

искуп им найдет», – Каупер


История ворона

– «Стихотворения одного бостонца»? – уточняет Кельвин, когда я возвращаюсь в лавку и передаю ему рукопись.

– Хочу пока остаться безымянным. Нужно сперва уладить кое-какие дела.

– Вот оно что, – понимающе кивает он, не задавая новых вопросов, и мы переходим к обсуждению финансовой стороны дела и быстро приходим к соглашению.

Когда я выхожу из лавки, небо уже залито розоватым вечерним светом. Гэрланд О’Пала дожидается меня под закоптелым фонарем, прислонившись к его черному столбу. Если б и я носил шляпу с перьями пересмешника и зеленоватые очки, нас с Гэрландом было бы не отличить друг от друга.

Я подхожу к нему без тени смущения или страха.

– Пойдем на кладбище, – зову я.

– А что, уже пора? – заметно оживляется он.

– Господи, да уже давным-давно, – отвечаю я, ослабляя узел шейного платка. – Надеюсь, мы не опоздали…

Госпожа Луна заливает кладбище холодным, мрачным светом. Над могилами поднимается дымка, от которой кровь стынет в жилах, но я, оставив страхи и предрассудки и раздобыв пару лопат в сарайчике гробокопателя, устремляюсь к цели. Мы с Гэрландом, петляя между кривых деревьев и могильных камней, на которых запечатлены годы жизни представителей нескольких поколений, а также черепа, кости и ангельские крылья, добираемся до «бедняцкого угла» – одинокого кусочка земли с безымянными могилами.

Над головой раздается пронзительный крик совы, а потом всё затихает. Слышно только бесшумное дыхание мрака.

Земля уже успела просесть, но бледная буква «Л» на кирпичной стене указывает на место захоронения Линор. Окинув взглядом ее земляное пристанище, я делаю глубокий вдох и крепко сжимаю в руках занозистый черенок лопаты.

Мне вспоминаются слова отца, сказанные в ту ночь, когда я сбежал из «Молдавии». «Надежда – это глупый самообман. Надежда заставляет нас зазря тратить время. Надежда ослепляет, и мы не видим всей правды. Надежда неизбежно ведет к разочарованию».

– Будь проклято, уныние! – кричу я, и мой крик разносится по всему кладбищу. Кричу так громко, чтобы меня наверняка слышит даже Джон Аллан в стенах этой своей «Молдавии». А потом храбро вонзаю лопату в землю.

Глава 55

Линор

О, милый Эдгар, ты не рядом! Удел мой обернулся адом! Я морем ужаса и жути со всех сторон окружена – и не спастись мне из пучины, коли тебе я не нужна!

Я под землей, в могильном мраке проснулась вдруг в тоске и страхе – и поняла, что я в ловушке, что не сбежать мне никогда! Меня убили, погубили, потом без гроба схоронили… Ах, почему я не исчезла во тьме смертельной навсегда? Кто мне ответит, господа?

Погребена я под землей – и не придет никто за мной.

Не ждет меня ничего больше – лишь вечный сон, вечный покой.

Я вся в путах изуверских, нет от червей отбоя мерзких! Невыносимо оставаться в этом мучительном краю. Разрой, поэт, мою могилу своею юношеской силой, из этой клети опостылой ты музу выручи свою!

Ах! Кто-то в дверь моей темницы лопатой звонкою стучится!

Пообещай, поэт мой милый, отныне вечно рядом быть!

Мой пламень больше не тушить!

Глава 56

Эдгар

Как-то в полночь, в час прискорбный, рыл земли я свод холодный,

Музу ужаса и жути неустанно я искал.

Когда сил уж не осталось, мне внезапно показалось,

Будто кто-то тихо плачет, скорбно дышит в темноте.

«То кладбищенские ветры завывают в темноте!» —

В ту минуту я подумал, в глубине души надеясь

Убедиться очень скоро в собственной неправоте.

Глубже я вонзил лопату в земляной сей гроб проклятый,

Чтоб из темени и хлада поскорей спасти Линор.

Глядь! Белеет покрывало, что схватило и сковало

Мою музу неземную, несравнимую ни с кем.

Ах, скорее бы, скорее мой ее увидел взор!

Где же ты, моя Линор?!

Словно некромант великий, своей музе мрачноликой

Помогу вернуться в жизнь. Тетя Нэнси, мать, отец,

В дверь мою не колотитесь, ибо страшно удивитесь:

Эдгар По, ваш сын пропавший и отвергнутый поэт,

Уж навек в объятьях музы – до скончанья своих лет!

Сколь угодно возражайте – но мне дела до вас нет.

Вижу, кто-то шевельнулся! Чуть заметно содрогнулся

Под покровом похоронным, мотнул белой головой.

Ты гляди, гляди, возиться муза стала и крутиться!

Кинулся я ей на помощь, жалобный заслышав вой.

«Помоги же, друг мой Гэрланд! Землю эту со мной рой!

Чтобы к небу воспарили все мы с музой и с тобой!»

С музы саван я срываю, от оков освобождаю,

Обо всём забыв на свете, тороплюсь Линор спасти.

Но боюсь ее увидеть и рекý, чтоб не обидеть:

«О, душа моя, мне страшно на лице твоем найти

Печать Смерти, следы тленья. Ты за то меня прости».

А в ответ – лишь крик вороний исподземь ко мне летит.

В сторону покров откинул, хотя страх еще не сгинул,

И увидел в темной яме вовсе не Линор мою!

А крылатое созданье в пышном черном одеянье

Из блестящих, гладких перьев. Музы с птицею союз!

То не просто черный ворон: та, кому любовь свою

Без оглядки, без остатка благодарно отдаю.

«Пощади меня, – молю я. – Без тебя ведь не смогу я!»

Ворон, крылья вмиг расправив, воспаряет к небесам.

Обернулась ко мне птица. «Хочешь присоединиться?» —

Будто спрашивает взгляд. Да, конечно, очень рад!

Снова с музою быть вместе – лучшая из всех наград.

С той минуты обернулся Раем жизни моей Ад.

Ранние произведения Эдгара Аллана По

Далее приведены три ранних стихотворения Эдгара Аллана По без каких-либо сокращений.

В 1827 году По опубликовал в своем поэтическом сборнике «Тамерлан и другие стихотворения» такие произведения, как «Озеро» и «Песня» (первоначально оно называлось «К…»). В этот сборник также вошли восемь стихотворений, написанных им в юношеские годы.

В 1831 году, в возрасте двадцати двух лет, поэт опубликовал стихотворение «К Елене», посвященное миссис Джейн Стэнард. Оно вошло в его третью книгу, «Стихотворения». В 1848 году в письме поэтессе Саре Хелен Уитман (которой По, к слову, посвятил другое стихотворение с точно таким же названием – «К Елене») Эдгар назвал оду Джейн Стэнард «стихами, написанными в пору страстной юности и посвященными первой и самой чистой любви, родившейся в моей душе».

Озеро[32]

Эдгар Аллан По

Я часто на рассвете дней

Любил, скрываясь от людей,

В глухой забраться уголок,

Где был блаженно одинок

У озера, средь черных скал,

Где сосен строй кругом стоял.

Но лишь стелила полог свой

Ночь надо мной и над землей,

И ветер веял меж дерев,

Шепча таинственный напев,

Как в темной сонной тишине

Рождался странный страх во мне.

И этот страх мне сладок был —

То чувство я б не объяснил

Ни за сокровища морей,

Ни за любовь, что всех сильней, —

Будь даже та любовь твоей.

Таилась смерть в глухой волне,

Ждала могила в глубине

Того, кто здесь, томим тоской,

Мечтал найти душе покой

И мог бы, одинок и нем,

У мрачных вод обресть Эдем.

Песня[33]

Эдгар Аллан По

Я помню: ты в день брачный твой,

Как от стыда, зарделась вдруг,

Хоть счастье было пред тобой,

И, весь любовь, мир цвел вокруг.

Лучистый блеск в твоих очах

(Чтó ни таила ты)

Был – все, что на земле, в мечтах,

Есть выше красоты!

Быть может, девичьим стыдом

Румянец был, – как знать! —

Но пламенем он вспыхнул в том,

Кто мог его понять,

Кто знал тебя в день брачный твой,

Когда могла ты вспыхнуть вдруг,

Хоть счастье было пред тобой,

И, весь любовь, мир цвел вокруг.

К Елене[34]

Эдгар Аллан По

Елена! Красота твоя —

Никейский челн дней отдаленных,

Что мчал меж зыбей благовонных

Бродяг, блужданьем утомленных,

В родимые края!

В морях Скорбей я был томим,

Но гиацинтовые пряди

Над бледным обликом твоим,

Твой голос, свойственный Наяде,

Меня вернули к снам родным:

К прекрасной навсегда Элладе

И к твоему величью, Рим!

В окне, что светит в мрак ночной,

Как статуя, ты предо мной

Вздымаешь лампу из агата.

Психея! край твой был когда-то

Обетованною страной!

От автора

«История ворона» – роман во многом художественный и содержит немало вымысла, однако большинство персонажей, мест действия и событий, изображенных в нем, взяты непосредственно из биографии Эдгара Аллана По. Моей целью как автора было распахнуть перед читателем окно в юношеские годы По, задействовав при этом как можно больше исторически достоверных деталей. Мне хотелось воссоздать в этой книге ту реальность, в которой жил Эдгар, и в то же время придать ей флер готической фантазии, отдавая дань легендарным и жутким шедеврам его пера.

В попытках докопаться до истины и выяснить всю правду о прошлом По я изучила немало писем, школьных и университетских документов, счетов и векселей, связанных с его детскими и юношескими годами, а также свидетельств людей, которые хорошо знали юного Эдгара, – или по меньшей мере встречались с ним. К последним относятся его однокашники по Ричмонду и Шарлоттсвиллю. Мои изыскания привели меня в Виргинию, где я посетила ричмондский Музей По, а также Университет Виргинии и другие значимые для юного Эдгара места. Я обратилась за консультацией к Крису Семтнеру, куратору Музея По, а также к членам попечительского общества «Друзья Кладбища Шокко-Хилл» и задала им вопросы, касающиеся места действия моей истории, и они великодушно и терпеливо на все ответили.

Изучение биографии По представляет некоторые сложности, поскольку многие из тех, кто знал его лично, дают весьма противоречивые сведения о его жизни и характере. Многие друзья поэта, равно как и его приятели и враги, как правило, сильно приукрашали свои рассказы о встречах с ним. В этом отношении наиболее примечателен случай с Руфусом Уилмотом Гризвольдом, злейшим врагом Эдгара Аллана, опубликовавшим некролог через два дня после смерти По, в октябре 1849-го. Именно он создал миф о «Сумасшедшем По», написав такие строки: «[По] шатался по улицам в приступе безумия и меланхолии, щедро сыпля нечленораздельными проклятиями» (Griswold, R.W., “Death of Edgar A. Poe”, New-York Daily Tribune, New York, NY, Vol. IX, No. 156, October 9, 1849). Но на этом Гризвольд не унимается. В своей статье «Мемуары автора», вышедшей в октябре 1850 года в журнале International Monthly Magazine, единственной доступной биографии По до 1875 года, он продолжает пятнать репутацию поэта при помощи поддельных писем и выдуманных подробностей из жизни усопшего поэта.

Впрочем, даже сам Эдгар Аллан По порой сообщал о своем прошлом ложные сведения – например, когда рассказывал, что его родители погибли в пожаре в Ричмондском театре 1811 года (в моем романе описан подобный эпизод). По архивным же данным, всё было совсем не так. Мать поэта, известная актриса Элизабет Арнольд Хопкинс По, умерла от тяжелой болезни – вероятнее всего, от туберкулеза, 8 декабря 1811 года, за восемнадцать дней до вышеупомянутого пожара. Причина и дата смерти Дэвида По-младшего, отца Эдгара, до сегодняшнего дня остаются доподлинно неизвестными, однако есть сведения, что он расстался с супругой до ее гибели.

Складывать воедино разрозненные кусочки юношеской биографии Эдгара – всё равно что собирать причудливую мозаику. Доподлинно неизвестно, что происходило с поэтом в промежутке между его возвращением из университета (декабрь 1826-го) и поступлением на армейскую службу (26 мая 1827-го, Бостон). Эти недостающие фрагменты я восполнила событиями, показавшимися мне наиболее вероятными, исходя из писем и других свидетельств о жизни По.

Слухи о том, что По был наркоманом – миф, возникший еще при жизни Эдгара. Герои многих произведений По употребляют опиум, однако убежденность в том, что По и сам пристрастен к запрещенным веществам, появилась скорее всего в 1845 году, когда один из литературных критиков сравнил его произведение с «бурными изливаниями чувств заядлого курильщика опиума» (Richmond Compiler, July 30, 1845). Тем не менее двое врачей, лично знакомых с По, заявляли о том, что не замечали у него симптомов наркотической зависимости, при этом один из этих врачей, доктор Томас Данн Инглиш, питал к По не меньшую неприязнь, чем Руфус Уилмот Гризвольд.

В течение жизни у По то и дело обострялась зависимость от алкоголя, и не единожды встречаются свидетельства его друзей о том, что всего бокал – или даже большой глоток – спиртного совершенно выбивал поэта из колеи. У Эдгара резко менялось поведение, наступало сильное опьянение, а потом он надолго засыпал. Если верить биографической книге «Жизнь семейства По», написанной Сьюзен Арчер Вайс и увидевшей свет в 1907 году, похожее воздействие оказывало спиртное и на сестру Эдгара. Сведения о том, как часто и насколько много По выпивал, кардинально разнятся, причем даже в его университетские годы. Судя по письмам поэта за разные периоды его жизни, алкоголь периодически вмешивался в его профессиональную деятельность, при этом временами По не притрагивался к спиртному по много лет подряд.

«История ворона» заканчивается в мае 1827-го, когда По в возрасте восемнадцати лет впервые публикует свои работы. Его дебютный сборник стихов, «Тамерлан и другие стихотворения», вышел из печати в июне – июле 1827 года. Восемнадцатилетний выходец из Виргинии, Кельвин Ф.С. Томас (который появляется и в моем романе), напечатал тоненькую брошюрку произведений По в городе Бостон, штат Массачусетс. Этот сборник упоминается в августовском номере газеты The United States Review and Literary Gazette и в октябрьском номере литературного журнала The North American Review. Однако рецензий на него в печати так и не появляется, а первый тираж насчитывает всего сорок копий, из которых, по данным Балтиморского общества Эдгара Аллана По (www.eapoe.org), сохранилось всего двенадцать.

Бурное развитие мрачной музы Эдгара По и его интерес к теме смерти видны уже в ранних стихотворениях – например, в «Озере» или в «Духах Смерти» (в первых редакциях это стихотворение называлось «Визит Смерти»), произведениях, которые вошли в сборник «Тамерлан и другие стихотворения». Современные читатели в большинстве своем знают По исключительно как автора жутких рассказов и стихотворений, однако за время своей писательской карьеры он работал и в юмористическом, и в сатирическом, и даже в научном жанре, пробуя разные стили письма. Сатирический талант По продемонстрировал еще в самом раннем из известных исследователям стихотворений – «О, TEMPORA! O, MORES!», в котором высмеивал клерка по имени Роберт Питтс. Оно было написано примерно в 1825 году, когда По было всего шестнадцать. Кроме того, в 1835 году его взяли на службу в журнал Southern Literary Messenger, где он снискал славу беспощадного критика и острослова.

В том же году в вышеупомянутом журнале вышел один из ранних рассказов По «Береника», жуткая история о человеке, который так обожал зубы своей возлюбленной, что после ее смерти потревожил ее могилу, чтобы вырвать их у нее изо рта. Впоследствии выяснилось, что Беренику по ошибке похоронили живой. «Береника» искренне ужаснула читателей, и за публикацией последовал шквал писем, полных ненависти. В своем письме редактору Southern Literary Messenger, Томасу Уиллису Уайту, от 30 апреля 1835 года, По ответил возмущенным читателям, что признает, что «рассказ получился возмутительно жутким» и что от него веет «безвкусицей». Недаром в четвертой главе моего романа жители Ричмонда, впервые встретившись с Линор, реагируют на ее стихотворение именно такими словами. Вообще говоря, на протяжении всей книги герои критикуют мрачные творения Линор и По словами критиков девятнадцатого века, взятыми мной из рецензий того времени. В качестве примера можно привести такие фразы, как «бездарные стихи» (Willis, N.P., American Monthly Magazine, November 1829), «омерзительные стишки» (Daniel, John Moncure, Southern Literary Messenger, Vol. XVI, No. 3, March 1850, pp. 172–187), «изысканная чушь» (Neal, John, ed., The Yankee and Boston Literary Gazette, New Series, July – December, 1829), «жемчужина от мира искусства» (Richmond Semi-Weekly Examiner, Vol. II, No. 93, September 25, 1849, p. 2, col., 4–5).

Роман «История ворона» наполнен стихами Эдгара Аллана По, а также моими собственными строками – результатом скромных попыток подражания его стилю. Подробнее об этом можно узнать из раздела «Стихи, песни, письма и рассказы, процитированные в “Истории ворона”»: там собраны мои комментарии ко всем цитатам, приведенным в романе.

Поскольку моя история заканчивается вскоре после побега восемнадцатилетнего Эдгара По от воспитавшей его семьи, думаю, у многих читателей возникнут вопросы о том, какая судьба постигла Алланов и всех тех, кто был близко знаком с По в пору его юности.

Фрэнсис Килинг Валентайн Аллан, приемная мать Эдгара, которая, вне всяких сомнений, горячо любила своего сына, скончалась 28 февраля 1829 года «после тяжелой и продолжительной болезни» (Richmond Whig, March 2, 1829). Ее смерть стала поводом ко временному примирению между юным По, которому тогда уже исполнилось двадцать, и Джоном Алланом, но их отношения вновь ухудшились, когда Эдгар в 1829 году решил оставить американскую армию, чтобы и дальше развивать писательскую карьеру. По настоянию Аллана в 1830 году Эдгар поступил в военную академию Вест-Пойнт, но пробыл там совсем недолго – в 1831-м его исключили за неисполнение служебных обязанностей.

Отношения между По и его опекуном ухудшились еще сильнее, когда в мае 1830-го Эдгар написал сержанту Сэмюэлю Грейвзу, солдату, нанятому ему на замену, письмо, в котором рассказывал, что «Мистер А[ллан] редко бывает трезвым». Опекуну стало известно об этой нелестной характеристике, после чего он сообщил Эдгару, что отныне знать его не желает.

Список расходов Эдгара в месяцы учебы в Университете Виргинии и его жалобы на то, что Джон Аллан отправил его в университет всего со ста десятью долларами в кармане, я нашла в письме, написанном Эдгаром Джону Аллану из Вест-Пойнта в январе 1831-го. И хотя из переписки Джона Аллана с родственниками и друзьями семьи, которая имела место быть в детские годы Эдгара, отчетливо видно, что он искренне любил мальчика, первые свидетельства растущей неприязни между приемным сыном и отцом появляются уже в ноябре 1824 года, в письме Джона Аллана его брату Генри, в котором Джон так характеризует пятнадцатилетнего Эдгара: «…Живет он праздно, у него вечно несчастный и угрюмый вид, а еще он сварлив до жути, чем изводит всю семью». Джон Аллан повторно женился в октябре 1830 года, а умер в марте 1834-го. Его вторая жена, Луиза Паттерсон Аллан, осталась одна с тремя маленькими сыновьями. В своем завещании он не оставил приемному сыну ни гроша, зато отписал немало денег близнецам, прижитым от ричмондской вдовы Элизабет Уиллс в июле 1830-го. Большинство сохранившихся писем освещают восприятие этого конфликта одним лишь Эдгаром, но не Джоном Алланом.

Первая любовь По, Сара Эльмира Ройстер, в 1828 году вышла замуж за Александра Шелтона. У пары родилось четверо детей, но только двое дожили до зрелых лет. В 1844-м Александра не стало. Эдгар и Эльмира воссоединились в Ричмонде и помолвились в 1849 году, через два с половиной года после смерти жены (и кузины) По, Вирджинии Элизы Клемм По и незадолго до смерти самого Эдгара. Эльмира и Эдгар так и не успели пожениться. Сара Эльмира Ройстер Шелтон умерла в феврале 1888 года. Судя по свидетельствам современников, она всячески избегала публичности, неизбежно обрушившейся на нее как на возлюбленную Эдгара Аллана По.

Младшая сестра Эдгара, Розали Маккензи По, родившаяся, как принято считать, в декабре 1810 года, бóльшую часть жизни провела в семье Маккензи, забравшей малышку к себе после смерти ее матери. По некоторым воспоминаниям, на протяжении всей жизни у нее сохранялся интеллект ребенка. Однако есть и другие свидетельства: о том, что она была весьма талантлива, играла на фортепьяно, писала стихи, преподавала в школе Маккензи для девочек. После смерти приемной матери, которая почила в 1865 году, Розали столкнулась со страшной нуждой и была вынуждена зарабатывать себе на жизнь продажей предметов, якобы принадлежавших ее знаменитому умершему брату, а также его фотоснимков. Она умерла в 1874 году, в одной из вашингтонских богаделен, в возрасте шестидесяти четырех лет.

Ряд ученых утверждают, что Джудит, Дэбни и «старина Джим» были рабами, служившими в поместье Джона Аллана. Однако по поводу имени Джудит есть некоторые разногласия. В некоторых источниках значатся другие имена – такие как Джульетта и Евдокия. Известно, что эта служанка начала работать у Алланов в 1811 году и, если верить обширному ряду книг и статей, сыграла важнейшую роль в творчестве Эдгара Аллана По, пробудив в нем живой интерес к сверхъестественным силам.

Старший брат Эдгара, Уильям Генри Леонард По, который также пробовал себя на литературном поприще, умер в 1831 году в возрасте двадцати четырех лет.

Приятель Эдгара Эбенезер Бёрлинг умер от холеры в 1832 году в возрасте двадцати пяти лет.

В 1860-х и 1880-х университетские друзья Эдгара, Майлз Джордж, Уильям М. Барвелл, а также библиотекарь Уильям Вертенбейкер оставили подробные воспоминания о своем знаменитом приятеле. Многие из глав моего романа, посвященных жизни Эдгара в Университете Виргинии, основаны на них. Фраза «непревзойденный талант», которую произносит в двадцать седьмой главе Майлз, восхищаясь даром Эдгара, взято из его письма «Воспоминания о По» (State, May 22, 1880, p. 2).

Университетский приятель Эдгара, Эптон Билл, вопреки своей репутации ловкого картежника, которой он обзавелся в Шарлоттсвилле, в 1837 году закончил Виргинскую семинарию и стал служить в Церкви Христа в Норфолке, штат Виргиния.

За двадцать два года (если начать отсчет с выхода первого сборника) Эдгар Аллан По внес бесценнейший вклад в мировую литературу. Самое известное произведение По как поэта – «Ворон», мрачное и вместе с тем лирическое стихотворение, увидевшее свет в 1845 году, кроме того, По считается основоположником детективного жанра в прозе. Не менее важна и роль Эдгара в развитии научной фантастики. Его перу принадлежат десятки стихотворений и рассказов (литературоведы расходятся во мнении относительно их числа), а также роман, пьеса, несколько эссе и упомянутые выше критические рецензии. Он умер в Балтиморе, штат Мэриленд, в возрасте сорока лет 7 октября 1849 года. До сегодняшнего дня истинные причины его смерти остаются неизвестными, что лишь придает ему загадочного шарма.

Чтобы составить для себя полную картину жизни Эдгара Аллана По и ознакомиться с более подробными сведениями о его браке, карьере и загадочной гибели, предлагаю обратиться к разделу «Дополнительные материалы», в котором собраны книги, статьи и сайты, ставшие для меня огромным подспорьем в работе над этой книгой. Я беру на себя полную ответственность за все неточности и анахронизмы, присутствующие в моем романе, и от всей души прошу у читателей прощения за возможные ошибки.

Спасибо вам за то, что решились отправиться вместе со мной в это мрачное фантастическое путешествие!

Дополнительные материалы

Книги и статьи

Baker, Meredith Henne, The Richmond Theater Fire: Early America’s First Great Disaster. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2012.


Burwell, William McCreery, “Edgar A. Poe and His College Contemporaries”. New Orleans Times – Democrat, Cols. 4–7 (May 18, 1884), p. 8.


Campbell, Killis, “Contemporary Opinion of Poe”. PMLA, Vol. 36, No. 2 (June 1921), pp. 142–166.


Case, Keshia A., and Christopher P. Semtner, on behalf of the Poe Museum, Edgar Allan Poe in Richmond. Charleston, SC: Arcadia Publishing, 2009.


Dayan, Joan, “Amorous Bondage: Poe, Ladies, and Slaves”.American Literature, Vol. 66, No. 2 (June 1994), pp. 239–273.


Deas, Michael J., The Portraits and Daguerreotypes of Edgar Allan Poe. Charlottesville: University of Virginia Press, 1989.


George, Miles, “Reminiscence of Poe”, State, Richmond, VA (May 22, 1880), p. 2.

Mabbott, Thomas Ollive, ed., Collected Works of Edgar Allan Poe, Vol. I, Poems. Cambridge, MA: Belknap Press, 1969.


Mabbott, Thomas Ollive, ed., with the assistance of Eleanor D. Kewer and Maureen C. Mabbott, Collected Works of Edgar Allan Poe, Vol. II, Tales and Sketches, 1831–1842. Cambridge, MA: Belknap Press, 1978.


Mabbott, Thomas Ollive, ed., with the assistance of Eleanor D. Kewer and Maureen C. Mabbott, Collected Works of Edgar Allan Poe, Vol. III, Tales and Sketches, 1843–1849. Cambridge, MA: Belknap Press, 1978.


Ocker, J. W., Poe-Land: The Hallowed Haunts of Edgar Allan Poe. Woodstock, VT: The Countryman Press, 2015.


Ostrom, John Ward, ed., The Letters of Edgar Allan Poe, Second Edition, Vols. I and II. New York: The Gordian Press, 1966.


Phillips, Mary. E., Edgar Allan Poe – the Man, Vols. I and II. Chicago: John C. Winston Co., 1926.


Quinn, Arthur Hobson, Edgar Allan Poe: A Critical Biography. 1941. Repr., Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998.


Semtner, Christopher P., Edgar Allan Poe’s Richmond: The Raven in the River City. Charleston, SC: The History Press, 2012.


Stanard, Mary Newton, ed., Edgar Allan Poe Letters Till Now Unpublished in the Valentine Museum, Richmond, Virginia. Philadelphia: J.B. Lippincott Co., 1925.

Taylor – White, Alyson L., Shockoe Hill Cemetery: A Richmond Landmark History. Charleston, SC: The History Press, 2017.


Thomas, Dwight, and David K. Jackson, The Poe Log: A Documentary Life of Edgar Allan Poe 1809–1849. Boston: G.K. Hall & Co., 1987.


University of Virginia, “Proceedings of the Faculty of the University of Virginia”, Vols. I and II, 1825–1826.


Weiss, Susan Archer, The Home Life of Poe. New York: Broadway Publishing Co., 1907.


Wertenbaker, William, “Edgar A. Poe”. Virginia University Magazine, Vol. VII, Nos. 2–3 (November – December 1868), pp. 114–117.

Сайты

Балтиморское общество Эдгара Аллана По:

www.eapoe.org.

Музей По:

www.poemuseum.org

Стихи, песни, письма и рассказы, процитированные в «Истории ворона»

В этом разделе приводится название главы, где содержится цитата, первая строка цитаты, название процитированного произведения, имя его автора, год написания или первой публикации.


Глава первая

«Отриньте пышность и суету этого мира, объятого злом!»

«Книга общих молитв»[35], издание 1625 года.


Глава вторая

«В декабре, во мраке стылом, в год, который не забыть нам…»

Эти строки написаны Кэт Уинтерс (автором этой книги) в подражание «Ворону» Эдгара По (1845).

Подобного рода стилизацию можно не раз встретить на страницах этой книги.


Глава третья

«Ты постигаешь тайну духа…»

Эдгар Аллан По, «Тамерлан», 1827.


Глава четвертая

«О, бойтесь девы в саже черной…»

«Бездарные стихи Линор», Кэт Уинтерс, написано специально для романа.


Глава шестая

«Когда твой лик осадят сорок зим…»

«Сонет 2», Уильям Шекспир, 1609.


Глава седьмая

«Я отчетливо слышу, как на горизонт опускается пелена мрака – со мной часто такое бывает по вечерам – возможно, это просто нелепая фантазия…»

Деталь взята из примечания 10 к поэме «Тамерлан» издания 1827 года, в котором По пишет: «Я всегда представлял, что отчетливо слышу, как на горизонт опускается пелена мрака – возможно, это просто нелепая фантазия…»


Глава двенадцатая

«Мой творец превосходит твоего и годами, и мудростью…»

Отсылка к строкам из стихотворения «Аннабель Ли», Эдгар Аллан По, 1849:

«Но, любя, мы любили сильней и полней Тех, что старости бремя несли, – Тех, что мудростью нас превзошли[36]».


«…наслаждение, подобных которому ведать смертным не давалось до того!»

Отсылка к строкам из стихотворения «Ворон» Эдгара Аллана По, 1845:

И, смотря во мрак глубокий, долго ждал я, одинокий, Полный грез, что ведать смертным не давалось до того![37]


Глава тринадцатая

«И будет дух твой одинок».

«Духи Смерти», Эдгар Аллан По, 1827 (в первых редакциях стихотворение называлось «Визит Смерти»).


Глава четырнадцатая

«Сравню ль твои черты я с утром зимним?»

Кэт Уинтерс, подражание началу XVIII сонета Уильяма Шекспира, 1609.


Глава пятнадцатая

«Слава Небу! Уж вещи пора собирать

Кэт Уинтерс, подражание первым строкам стихотворения «К Энни». Эдгар Аллан По, 1849.


«У моря, на крае земли»

Цитата из стихотворения «Аннабель Ли», Эдгар Аллан По, 1849.


Глава восемнадцатая

«Громко колокол звонит, как звонит

Кэт Уинтерс, в подражание стихотворению «Колокола и колокольчики», Эдгар Аллан По, 1849.


Глава девятнадцатая

«Вот что меня волнует, друзья, с младых ногтей…»

«Профессора». Кэт Уинтерс. Написано специально для «Истории ворона», вдохновлено стихотворением «O Тempora! O Mores!» Эдгара Аллана По, ок. 1825.


«…нос довольно правильной формы».

Отсылка к рассказу «Очки» Эдгара Аллана По, 1844. Герой рассказа говорит: «Волосы у меня темные и кудрявые. Нос – довольно правильной формы»[38].


Глава двадцать первая

«Так, юн, но здрав умом едва ли…»

«Введение», Эдгар Аллан По, 1831.


«Ты меня называла Защитой в дни, когда улыбались огни…»

«Подойди, отдохни здесь со мною», Томас Мур, цитируется по изданию его книги «Ирландские песни» 1822 года. Считается одной из любимых песен Эдгара По.


Глава двадцать третья

«И коль любовь моя ради меня погибла…»

«Прекрасная Барбара Аллан», шотландская народная баллада, ок. 1600.


Глава двадцать четвертая

«Так выпьем же, братцы, из кружки одной…»

«За здравие всех собравшихся!», ирландская народная баллада, дата создания неизвестна.


Глава двадцать пятая

«Мой одинокий гений с берегов родных…»

«Тропа Гигантов», Уильям Гамильтон Драммонд, 1811.


Глава двадцать восьмая

«Небеса так светлы и прекрасны…»

Без названия. Кэт Уинтерс. Стилизация под первые строки стихотворения «Улялюм», Эдгар Аллан По, 1847.


Глава двадцать девятая

«Пой, Муза горняя! Сойди с вершин…»

«Потерянный Рай», Джон Мильтон. 1667.


«Я часто на рассвете дней…»

«Озеро», Эдгар Аллан По, 1827.


Глава тридцать первая

«Я деловой человек. Я методический человек».

«Деловой человек», Эдгар Аллан По. 1845. Впервые опубликовано в 1840 году под названием «Питер Профит (Деловой человек)».


Глава тридцать шестая

«Елена! Красота твоя…»

«К Елене», Эдгар Аллан По, 1831.


Глава тридцать девятая

«Возможно, даже придется вырезать кусок плоти размером с ладонь, чтобы спасти конечность от ампутации».

Из письма Эдгара к Джону Аллану от 21 сентября 1826 года.


Глава сорок третья

«Мне не хочется жить больше ни минуты»; «Я не хочу жить. Не хочу и не буду».

Письмо Эдгара По к миссис Марии Клемм и мисс Вирджинии Клемм, 29 августа, 1835.


Глава сорок четвертая

«…череп, что был лыс и черен».

Отсылка к стихотворению «Ворон», а именно к строке «Ты, – сказал я, – лыс и черен, но не робок и упорен»[39]. Эдгар Аллан По, 1845.


«Я помню: ты в день брачный твой…»

«Песня», Эдгар Аллан По, 1827.


Глава сорок шестая

«Ричмондский блудный сын»

Название несуществующего стихотворения, придуманное Кэт Уинтерс. В этом эпизоде отражается юношеская склонность Эдгара По писать анонимные сатиры на людей, казавшихся ему чересчур жестокими или заносчивыми, и расклеивать их по городу.


«В виденьях темноты ночной…»

«Сон». Эдгар Аллан По, 1827. В первоначальных редакциях это стихотворение не имело названия.


Глава сорок седьмая

«…и обернулся я

К Звезде Вечерней»

«Вечерняя Звезда», Эдгар Аллан По, 1827.


Глава сорок девятая

«Как-то в полночь, в час унылый…»

Начало стихотворения «Ворон». Эдгар Аллан По, 1845.


Глава пятьдесят пятая

«О, милый Эдгар, ты не рядом

«Пробуждение Линор», Кэт Уинтерс, написано специально для этой книги. Первые две фразы представляют собой стилистическое подражание стихотворению «К Елене» Эдгара Аллана По, 1831. Остальная часть – стилизация под «Ворона». Эдгар Аллан По, 1845.


Глава пятьдесят шестая

«Как-то в полночь, в час прискорбный…»

«Финал», Кэт Уинтерс, написано специально для этой книги. Стихотворение представляет собой стилизацию под «Ворона». Эдгар Аллан По, 1845.

Благодарности

Книги «История ворона» не было бы без помощи бесчисленного множества щедрых и великодушных людей и организаций.

Сперва хочу от души поблагодарить Балтиморское общество Эдгара Аллана По за то, что предоставляют в Сети тексты произведений, письма, биографии, эссе и множество других крайне ценных материалов исследователям из всех уголков света – притом совершенно бесплатно. В период работы над книгой я каждый день заходила на сайт общества (www.eapoe.org) и даже представить себе не могу, что бы я делала без этого кладезя бесценной информации.

Большое спасибо Крису Семтнеру, куратору Музея По, за обстоятельные консультации и освещение моей книги в своем веб-шоу «Вороновы безумцы» (The Raven Lunatics). Благодарю и сооснователя этого шоу, Дуайта Л. Макферсона, а также Ребекку Макферсон – создателей проекта Hocus Pocus Comics за то, что вдохновляли меня и помогали рассказывать о продвижении моей работы в Сети.

Я очень благодарна К. Клейтону Шеперду и Джеффри Бёрдену из попечительского общества «Друзья Кладбища Шокко-Хилл» (Ричмонд, Виргиния) за то, что ответили на все мои «кладбищенские» вопросы.

Огромное, сердечное спасибо моей сестре Кэри! И не только за то, что она прочла не один черновик моего романа (в том числе и самые ранние его версии, а это удовольствие сомнительное, уж поверьте), но и за то, что отправилась со мной в недельное исследовательское путешествие по Виргинии в октябре 2017-го. Моя отважная сестрица даже не побоялась заночевать со мной в населенной призраками гостинице на месте, где когда-то был «Зачарованный Сад», в котором любил бывать По.

Благодарю Ким Мёрфи за чтение раннего черновика моего романа и занимательную экскурсию по Университету Виргинии, которую она устроила для нас с Кэрри. Как и всегда, я бесконечно признательна вам за помощь в моей работе.

Спасибо Фонде Ли за то, что терпеливо выслушивала меня на ранних стадиях работы над романом и сказала судьбоносную фразу, которая звучала примерно так: «Выходит, ты хочешь написать роман о По, который будет выглядеть так, будто его сочинил сам По». Ты смогла сформулировать мою главную цель, которую я тогда не до конца осознавала. Но как только ты произнесла эти слова, я отчетливо поняла, чего хочу добиться. Я бесконечно благодарна тебе за этот комментарий.

Я очень признательна Лауре Бёрд за ее критические замечания в адрес раннего черновика моей книги и за то, что она выслушивала мои жалобы и рассказы о том, как непросто написать роман о По (и на жизнь в целом), во время писательских встреч в кофейне. Дженн Риз, Мириам Форстер, Лиза Шрёдер, Тери Браун и Келли Гарретт, спасибо вам всем за то, что на творческих семинарах позволяли мне выпустить пар и дать волю панике и в то же время вселяли в меня уверенность. Без этих бесценных встреч я бы в этой профессии не выжила.

Большое спасибо Марте Брокенбро, которая обратилась по моей просьбе к своему отцу за сведениями о семейном древе, когда я вдруг обнаружила, что в юношеские годы Эдгар Аллан По встречался аж с двумя Брокенбро. Передай благодарность папе!

Благодарю всех моих коллег, авторов книг для подростков, которые горячо поддерживали меня на этом пути. Отдельное спасибо хочу сказать Сьюзен Адриан, А.Г. Говард, Эйприл Женевьев Таколк и Дон Куртагич за живой интерес к тому, что я делаю, и за вдохновение.

Конечно, хочу сказать сердечное спасибо Барбаре Поэлле, моему агенту, за то, что она всегда поддерживает мои затеи, за то, что направила меня в нужное русло после первого, не вполне удачного черновика и за то, что борется за успех моего романа.

Благодарю моего редактора из издательства Amulet Books/Abrams, Мэгги Лерман, которая вновь сотворила с моим текстом чудо и превратила «Историю ворона» в сильную и красивую книгу. Это уже пятый наш совместный проект, и всякий раз, когда мы сотрудничаем, меня не отпускает чувство, будто над моими книгами колдует талантливый и очень милый алхимик.

Спасибо всей моей команде из издательства Abrams: Дженни Чой, Брук Ширауз, Хэлли Паттерсон, Николь Шэфер, Хане Анук Накамуре и Мари Ойши, а также моему старательному литредактору, корректорам и всем, кто помог этой книге увидеть свет.

Спасибо Шейн Ребеншид за прекрасную обложку.

Спасибо моим родителям, которые всегда учили меня слушать свою музу. Мне несказанно повезло вырасти в доме, где поощрялись мои творческие наклонности. Очень хочется, чтобы такая удача постигла всех юных творцов.

Благодарю всю мою родню и друзей, которые неустанно подбадривают меня вот уже не первый год, а также библиотекарей, продавцов книг, учителей, блогеров и читателей, силами которых я обрела свою аудиторию! Всё-таки великое это изобретение – сарафанное радио!

Эдам, Мэгги, Этан! Знайте, что ваша любовь, понимание и энергия каждый день, в работе над каждой книгой, за которую я берусь, придают мне сил и заряжают меня мотивацией! Спасибо, что помогаете мне идти по этому пути! Люблю вас всем сердцем.

Примечания

1

Звезды склоняют, но не принуждают (лат.). – Здесь и далее примеч. перев., если не сказано иное.

2

Пер. В. Брюсова.

3

Название конкретной церкви в Ричмонде (столице американского штата Виргиния), о которой и идет речь в книге. Построена в 1812–1814 гг., чтобы увековечить память 72 человек, погибших в пожаре, на месте Ричмондского театра. – Примеч. ред.

4

Известная цитата из Ветхого Завета (Притч. 31: 27).

5

Здесь и далее (кроме отдельно оговоренных случаев) строки из поэмы «Тамерлан» цитируются в переводе И. Озеровой.

6

Каллиопа – в античной мифологии муза эпической поэзии, дочь Зевса и Мнемосины. Стилус и покрытые воском дощечки для письма считались ее постоянными атрибутами. – Прим. перев.

7

Цитируется в переводе Л. Жданова. – Прим. перев.

8

Стихотворение цитируется в переводе М.И. Чайковского. – Прим. перев.

9

Старинное приспособление для раздувания огня в камине.

10

Одна из альпийских вершин, расположенная на границе Швейцарии и Италии. Ее высота составляет почти 4,5 км.

11

Здесь и далее стихотворение «Духи Смерти» цитируется в переводе В.Я. Брюсова.

12

Искусная охотница из древнегреческих мифов, умеющая феноменально быстро бегать.

13

Стихотворение цитируется в переводе В. Бойко.

14

Здесь и далее стихотворение цитируется в переводе К. Бальмонта.

15

Напротив (фр.).

16

Поэма цитируется в переводе А. Штейнберга.

17

Здесь и далее стихотворение «Озеро» цитируется в переводе Г. Бена.

18

Рассказ «Деловой человек» цитируется в переводе М. Энгельгардта.

19

Стихотворение «К Елене» цитируется в переводе В. Брюсова.

20

В греческой мифологии – богиня жертвенного огня и домашнего очага.

21

Стихотворение цитируется в переводе В. Брюсова.

22

Здесь и далее стихотворение «Песня» цитируется в переводе В. Брюсова.

23

«О, времена! О, нравы!» (лат.)

24

Богиня войны в ирландской мифологии, часто принимающая обличье ворона.

25

Здесь и далее стихотворение «Сон» цитируется в переводе В. Брюсова.

26

Стихотворение цитируется в переводе В. Брюсова.

27

Линор цитирует строки из поэмы Э. По «Тамерлан» в переводе В. Брюсова.

28

Поэма «Тамерлан» цитируется в переводе И. Озеровой.

29

Поэма «Тамерлан» цитируется в переводе И. Озеровой.

30

Важно отметить, что в дальнейшем Эдгар По не раз переделывал «Тамерлана», переписывая и дополняя отдельные фрагменты этой поэмы, и в конечном счете строка, о которой сейчас говорит наш герой, перестала быть финальной. Однако на момент написания поэмы это и впрямь было так.

31

Здесь: «Конец!» (итал.)

32

Перевод Г. Бена.

33

Перевод В. Брюсова.

34

Перевод В. Брюсова. – Прим. перев.

35

Официальный сборник молитв и богослужебных текстов у англикан.

36

Цитируется в переводе К. Бальмонта.

37

Цитируется в переводе В. Брюсова.

38

Перевод З. Александровой.

39

Перевод В. Брюсова.


home | my bookshelf | | История ворона |     цвет текста   цвет фона