Book: Загадка Лаудуотера



Загадка Лаудуотера

Эдгар Джепсон

Загадка Лаудуотера

От редакции

Спасибо всем, кто помог нам выпустить эту книжку. В нашей серии это уже третья книжка от авторов-членов лондонского детективного клуба и восьмая, если считать и писателей, не входивших в этот достойный клуб. Мы хотим познакомить читателя с как можно большим числом писателей из этого коллектива, да и помимо лондонского детективного клуба есть и другие интересные детективщики. И только лишь энтузиазма для этого мало, так что спасибо за поддержку.

Аудитория читателей электронных книг огромна, и мы рассчитываем, что среди них найдутся читатели, которым не жалко поддержать переводческое дело. Очевидно, что толпы читателей не кинутся нам на помощь, но миллионы нам и не нужны — чтобы подстегнуть нас, хватит и нескольких десятков благодарных читателей, которые поддержат нас рублем, а заодно и помогут определиться с тем, над какими проектами работать в первую очередь.

Если кто желает в этом поучаствовать — загляните в блог нашей серии deductionseries.blogspot.ru и нашу группу Вконтакте vk.com/deductionseries.

Глава I

Лорд Лаудуотер не обращал внимания ни на свой завтрак, ни на кота Мелхиседека. Поглощенный чтением свежего выпуска «Таймс», он снова и снова дергал себя за рыжеватую бороду, видимо, для того чтобы лучше понять смысл тяжеловесных фраз передовицы. Он неизменно выражал свое отношение к написанному, главным образом при помощи фырканья, демонстрируя этим свое отвращение. Леди Лаудуотер не обращала внимания на эти звуки; собственно, она даже ни разу не взглянула на мужа. На протяжении завтрака она пребывала в задумчивом настроении, слегка нахмурив лоб.

Она также не обращала внимания на своего любимца, Мелхиседека. Сам кот, привлеченный запахом жареной рыбы, подошел к лорду Лаудуотеру и, встав на задние лапы, положил передние поверх его брюк и слегка вцепился когтями в его бедро. Это был не более чем легкий, привлекающий внимание укол, но чувствительный лорд с коротким воплем вскочил со стула и в ярости безуспешно пнул пустое место, где секундой раньше находился кот, покачнулся и чуть было не упал.

Леди Лаудуотер не рассмеялась, но закашлялась.

Побагровев от гнева, ее муж с яростью взглянул на нее налившимися кровью глазами и выругался.

Леди Лаудуотер, с пылающим лицом и дрожащими губами, поднялась и, подобрав Мелхиседека, вышла из комнаты. Лорд Лаудуотер мрачно взглянул на закрывшуюся дверь, сел и продолжил завтрак.

Джеймс Хатчингс, дворецкий, тихо вошел в комнату и взял одно из блюдец из буфета и заварочный чайник леди Лаудуотер со стола. Также тихо он вышел из комнаты, ненадолго задержавшись у двери и смерив спину своего хозяина злобным взглядом. Леди Лаудуотер закончила завтрак в своей гостиной на втором этаже. Теперь она уже не обделяла Мелхиседека вниманием.

На время завтрака она выбросила из головы все размышления о поведении мужа. Закурив после завтрака сигарету, она уделила этому немного времени. Ей часто приходилось думать о нем. Она пришла к тому же выводу, к какому часто приходила раньше: она абсолютно ничем ему не обязана. Тут же она пришла к следующему выводу: она терпеть его не может. Леди Лаудуотер была достаточно умна, чтобы это было для нее очевидно. Сейчас она как никогда жалела о том, что вышла за него замуж. Это было огромной ошибкой, и, кажется, последствия этого продлятся всю жизнь — всю ее жизнь. Последние пять предков ее мужа прожили до восьмидесяти лет. Его отец, вне всяких сомнений, тоже дожил бы до восьмидесяти, не сломай он шею в возрасте пятидесяти четырех лет — несчастный случай на охоте. С другой стороны, никто из Куинтонов, ее собственных родственников, так и не прожил до шестидесяти. Лорду Лаудуотеру было тридцать пять лет, ей — двадцать два. Следовательно, он переживет ее, по меньшей мере, на семь лет. Ей явно придется всю свою жизнь нести на себе это тяжкое бремя.

Конечно, подобные подсчеты необычны для молодой замужней женщины; но леди Лаудуотер происходила из необычной семьи — семьи, которая породила больше легкомысленных, безответственных и вовсе недобросовестных людей, чем любая другая видная семья в Англии. Ее отец был одним из них, а она была дочерью своего отца. Кроме того, лорд Лаудуотер вызвал бы странные мысли у любой жены — он был невыносим, начиная со второй недели их медового месяца. Абсолютно лишенный самообладания, он никогда не сдерживал яростных вспышек своего ужасного характера, которые внушали отвращение. Леди Лаудуотер снова сказала себе, что с этим нужно что-то делать, но не прямо сейчас. В данный момент это казалось ей делом месяцев. Леди выбросила окурок в пепельницу, а вместе с ним и все размышления о манерах и характере лорда Лаудуотера.

Она закурила новую сигарету, и ее мысли обратились к гораздо более привлекательной теме — полковнику Энтони Грею. Она с готовностью погрузилась в мысли о нем. Уже через пару минут леди Лаудуотер представляла его лицо и совершенно ясно слышала звуки его голоса. Наконец она нетерпеливо посмотрела на часы. Была только половина одиннадцатого. Она не сможет увидеться с ним до трех-четырех часов, а может и до половины пятого. Это казалось ей целой вечностью ожидания. Впрочем, она могла продолжать думать о нем, что она и делала.

Когда она размышляла о своем раздражительном, сварливом муже, в ее глазах появлялось жесткое и почти пустое выражение. Когда же она размышляла о полковнике Грее, взгляд ее глаз становился мягким и глубоким. В первом случае ее губы плотно сжимались в тонкую линию, сейчас же они приятно расширились, будто бы готовые к поцелую.

Лорд Лаудуотер закончил завтракать, и его мрачность постепенно сменилась просто хмурым видом. Закурив сигару, он в дурном настроении прошел в курительную комнату. Преступная беспечность Мелхиседека все еще раздражала его.

Когда он вошел в комнату, сочетавшую в себе функции курительной и кабинета, мистер Герберт Мэнли, его секретарь, пожелал ему доброго утра. Лорд Лаудуотер угрюмо поприветствовал его в ответ.

Мистер Герберт Мэнли был из тех, кто хорошо начинают и плохо заканчивают. У него был прекрасный, высокий и широкий лоб, точенный, немного изогнутый нос, всегда слегка приоткрытый рот с толстыми губами, тяжелая, крупная челюсть и орлиный подбородок. Прекрасные черные волосы редели на висках, а усы были жидкими и растрепанными. Черные глаза были так же хороши, как и лоб — умные, наблюдательные и бдительные. Очевидно, будь его губы тоньше, а подбородок шире, он не стал бы секретарем лорда Лаудуотера — да и кого бы то ни было еще. У него не было бы работодателя. Впрочем, успех двух одноактных пьес, поставленных в мюзик-холле, вселял уверенную надежду на то, что однажды он и станет человеком без работодателя — в качестве успешного драматурга. Его должность оставляла ему достаточно свободного времени, для того чтобы писать пьесы. Если не считать того, что ему приходилось так часто находиться рядом с лордом Лаудуотером, это было прекрасное место — отличная еда, хорошее вино, обширная библиотека, да и слуги — за исключением Джеймса Хатчингса — любили и уважали его. Герберт Мэнли владел искусством заставить других ценить себя (или очень сильно переоценивать, как говорили его недруги), но видимость его значительности постоянно впечатляла окружающих.

Набравшись терпения, он начал обсуждать утреннюю корреспонденцию и спросил указаний. Лорд Лаудуотер, по своему обыкновению, был необычайно придирчив по поводу писем. Он еще не оправился от шока, вызванного происшествием с ничтожным котом, и дал несколько запутанные указания. Когда мистер Мэнли попытался уточнить, работодатель обозвал его идиотом. Мистер Мэнли с твердостью претерпел все оскорбления, пока, наконец, не получил внятные указания. Он привык считать яростные выпады своего хозяина досадной слабостью, которую следует терпеть, ибо это была слабость человека, предоставившего ему столь выгодную должность. Поэтому секретарь и переносил эти вспышки гнева со всей возможной стойкостью.

Пребывая в дурном настроении, лорд Лаудуотер всегда производил сильное впечатление тем, что, краснея, его лицо приобретало багровый оттенок. В ярости его голубые глаза навыкате краснели и наливались кровью, а в моменты волнения начинали светиться странным алым блеском, а его и без того багровое лицо еще больше заливалось темной краской. В такие моменты мистер Мэнли чувствовал себя так, будто находился перед взбешенным быком. Впрочем, его работодатель производил точно такое же впечатление и на других людей, но лишь немногие из них получали такое же ясное и полное представление о его ярости, как мистер Мэнли. Леди Лаудуотер, в свою очередь, постоянно ощущала себя будто перед взбешенным быком, независимо от того, был ли ее муж в ярости или в спокойствии.

Итак, они разобрались с письмами. Лорд Лаудуотер закурил еще одну сигару и задумчиво нахмурился. Мистер Мэнли изучал его мрачное лицо и лениво размышлял о том, доведется ли ему когда-либо дать прикурить кому-то, кого он будет ненавидеть так же сильно, как ненавидит своего работодателя. Он считал, что это действительно маловероятно. Но если он станет успешным драматургом, то, возможно, будет работать с импресарио, который…

Тут его размышления прервал вопрос лорда Лаудуотера:

— Ты сообщил миссис Траслоу, что после сентября ее пособие будет урезано до трехсот фунтов в год?

— Да.

— И что она на это сказала?

Мистер Мэнли заколебался и, в конце концов, уклончиво ответил:

— Кажется, она этому не обрадовалась.

— Но что она сказала? — внезапно яростно взревел лорд; глаза у него налились кровью.

Мистер Мэнли, вздрогнув, быстро ответил:

— Она сказала, что это в вашем духе.

— В моем духе? Вот как! Что она хотела этим сказать? — громко, со злобой вскричал лорд.

Мистер Мэнли выразил отсутствие у него ответа на этот вопрос озадаченным видом и пожатием плеч.

— Вот нахалка! — продолжал кричать его работодатель. — Она получала шестьсот фунтов в год больше двух лет. Что же, она думала, что это будет продолжаться вечно?

— Нет, — ответил мистер Мэнли.

— А почему же она так не думала? А? — вызывающе поинтересовался лорд Лаудуотер.

— Поскольку не было оформлено соглашение, — ответил мистер Мэнли.

— Неблагодарная гадина! Мне стоило бы вовсе прекратить ей выплаты! — продолжал неистовствовать лорд.

Мистер Мэнли ничего на это не ответил. Его лицо ничего не выражало: он будто бы и не одобрял, и не отвергал высказанное предположение.

Лорд Лаудуотер нахмурился и сказал:

— Полагаю, она сказала, что хотела бы вовсе никогда не иметь со мной никаких дел.

— Ничего подобного, — ответил мистер Мэнли.

— Готов держать пари, так она и думает! — прорычал лорд.

Секретарь никак не отозвался на эти слова. Его лицо оставалось бесстрастным.

— И что она намеревается с этим делать? — вызывающе спросил Лаудуотер.

— Она собирается увидеться с вами.

— Будь я проклят, если это произойдет! — тут же выпалил лорд, но уже куда менее уверенно.

Мистер Мэнли позволил себе слабо скептически улыбнуться.

— Чего это ты ухмыляешься? — разъярился лорд. — Если ты думаешь, что этим она чего-нибудь добьется, то знай — этого не будет!

Мистер Мэнли задумался. Хелена Траслоу была леди с сильным характером. Он подозревал, что если лорд Лаудуотер когда-либо боялся какого-то человека, то человек, которого он побаивался — Хелена Траслоу. Мистеру Мэнли подумалось, что в этот момент его работодатель уже не так бесстрашен, каким хочет показаться. Но, конечно, этого мистер Мэнли говорить не стал.

Лорд молчал, погрузившись в какие-то мрачные размышления. Мистер Мэнли невзначай взглянул на него и пришел к выводу, что не просто не переносит его, а ненавидит. Вслух же он сказал:

— Вот чек от Хэнбери и Джонсона на двенадцать тысяч сорок шесть фунтов — за акции резиновой компании, проданные вашей светлостью. Его нужно подписать.

Он передал чек лорду Лаудуотеру. Тот окунул перо в чернильницу, пронзив барахтающуюся в чернилах муху и вытащив ее.

— Какого черта ты не следишь за тем, чтобы чернила были свежими? — громогласно возмутился лорд.

— Они свежие. Муха, должно быть, только что упала в них, — невозмутимо ответил секретарь.

Лорд Лаудуотер обругал муху, вернул ее в чернильницу и, подписав чек, швырнул его через стол мистеру Мэнли.

— Кстати говоря, — несколько нерешительно сказал секретарь, — есть еще одно анонимное письмо.

— Отчего ты не сжег его? Я же велел сжигать такие письма, — злобно сказал работодатель.

— Это письмо не насчет вас, а насчет Хатчингса, — пояснил Мэнли.

— Хатчингса? И что там о Хатчингсе?

— Вам лучше прочесть самому, — Мэнли передал ему письмо. — Кажется, оно от какой-то злобной женщины.

Письмо действительно было написано женской рукой и было довольно многословным. В нем дворецкий обвинялся в получении комиссии от поставщиков вина лорда Лаудуотера — за полсотни ящиков шампанского, купленных им месяц назад. Далее утверждалось, что он получал комиссию и за многие другие подобные покупки.

Лорд Лаудуотер прочел его, хмурясь, вскочил со стула и разразился бранью, причем глаза его выкатились еще больше, чем обычно:

— Прохвост! Подлец! Я его проучу! Я его в тюрьму засажу!

Лорд рванулся к электрическому звонку над камином, нажал на кнопку и не отпускал ее.

Холлоуэй, второй лакей, явился на вызов. Слуги знали звук хозяйского звонка и всегда прибегали на зов, правда, после некоторой задержки — им нужно было обсудить, кто из них должен идти.

Холлоуэй вошел и сказал:

— Да, милорд?

— Позови этого негодяя! Хатчингса ко мне! Позови его немедленно! — кричал его хозяин.

— Да, милорд, — ответил Холлоуэй и поспешил обратно.

Он обнаружил Джеймса Хатчингса в кладовой, сказал ему, что хозяин хочет его видеть и добавил, что последний пребывает в ужасной ярости.

Хатчингс, никогда и не ожидавший, что его самоуверенный и раздражительный хозяин может пребывать в каком-то другом настроении, спокойно дочитал абзац статьи в «Дейли Телеграф», после чего надел пиджак и прошел в кабинет. Его задержка позволила гневу лорда Лаудуотера распалиться еще сильнее.

Когда дворецкий вошел, его хозяин с ревом набросился на него:

— Негодяй! Чертов прохвост! Ты обкрадывал меня! Обворовывал меня годами, мерзавец!

Джеймс Хатчингс абсолютно спокойно встретил это обвинение. Он покачал головой и мрачно ответил:

— Нет, я не делал ничего подобного, милорд.

Полное отрицание содеянного привело лорда Лаудуотера в еще большую ярость. На какое-то время он так разъярился, что не мог выдавить из себя ничего связного. Затем, взяв себя в руки, он смог вновь внятно обвинить дворецкого:

— Делал, мошенник! Ты получил комиссию, тайную комиссию за шесть сотен бутылок шампанского, что я купил в прошлом месяце! Ты делал это в течение многих лет!

Мрачное лицо Джеймса Хатчингса преобразилось. На нем проступила злоба; его выкатившиеся, покрасневшие от ярости голубые глаза злобно сверкнули, и он побагровел в точности, как его хозяин. Дворецкий сразу понял, кто предал его, и был в ярости от этого. В то же время он не был сильно обеспокоен — он никогда не получал чеков от виноторговцев — все выплаты ему производились наличными, а к хозяину он всегда относился с презрением.

— Ничего такого я не делал, а если и получал что-нибудь от торговцев, то всего лишь обычные чаевые, — хмуро ответил Хатчингс.

Мистер Мэнли в сотый раз отметил сходство между лордом Лаудуотером и его дворецким. У обоих были одинаковые, налитые кровью, яростные голубые глаза навыкате, тот же низкий и широкий лоб, те же большие уши. Правда, волосы Хатчингса были темнее, чем каштановые волосы лорда Лаудуотера, а губы — тоньше. И все же мистер Мэнли был уверен, что если бы дворецкий носил бороду вместо бакенбардов, то большинству людей было бы трудно различить его и лорда Лаудуотера.

Тем временем лорд снова вышел из себя и извергал неразборчивые фразы; затем он взревел:

— Чаевые! А как же закон о борьбе с коррупцией? Он был введен специально для таких проходимцев, как ты! Я тебе покажу чаевые! Не пройдет и месяца, как ты окажешься в тюрьме!

— Этого не будет. В том, что вы сказали, нет ни слова правды и ни единого доказательства, — упорно ответил Хатчингс.

— Доказательства? Я уж найду доказательства! — закричал его хозяин. — А если и не найду, все равно — я уволю тебя и не дам рекомендации. Так или иначе я проучу тебя, голубчик! Будешь знать, как меня обворовывать!

— Я не обворовывал вашу светлость, — ответил Хатчингс уже менее резким тоном. Угроза увольнения напугала его куда сильнее, чем перспектива уголовного преследования.



— А я говорю тебе, что ты это делал. Ты можешь выметаться. Я сейчас же телеграфирую в город, чтобы прислали другого дворецкого, честного дворецкого. Как только он прибудет, ты уберешься отсюда. Собирайся и будь готов к отъезду. И когда ты уйдешь, я дам тебе двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть страну — после этого я сообщу полиции о твоих делишках! — выкрикнул лорд Лаудуотер.

Мистер Мэнли заметил, что несмотря на вызванную новостью ярость, лорд поступал в своем духе, не собираясь терпеть неудобств из-за увольнения дворецкого. У него действительно было сильное чувство самосохранения.

— Я не собираюсь так поступать. Вы велели мне уйти, и я уйду сразу — сегодня же. В течение двух следующих недель полиция сможет найти меня в доме моего отца, — насмешливо сказал Хатчингс. — А когда я отправлюсь в Лондон, то оставлю свой адрес.

— От твоей поездки в Лондон не будет никакого толку. Я добьюсь того, что ты не найдешь другого места во всей стране, — прорычал Лаудуотер.

Хатчингс окинул хозяина столь мстительным и злобным взглядом, что мистеру Мэнли стало не по себе, а затем развернулся и вышел из комнаты.

— Я покажу этому прохвосту, как меня обворовывать! — воскликнул лорд Лаудуотер и повернулся к мистеру Мэнли: — Сейчас же напиши запрос на нового дворецкого!

Он взял несколько кусков сахара из банки на каминной полке и вышел через открытую дверь в соседнюю комнату, библиотеку.

Там он остановился и окликнул мистера Мэнли:

— Если придет Мортон насчет лесных бревен, я буду в конюшне.

И лорд вышел из библиотеки в одно из высоких окон в сад и направился в конюшню. Когда он приблизился к ней, мрачное выражение ушло с его лица. Впрочем, оно оставалось таким же грозным и не смягчилось. Тем не менее, он приятно провел час в конюшне, ухаживая за своими лошадьми. Он любил именно лошадей, но не кошек. Лошадей он никогда не запугивал и редко ругал их так, как запугивал и ругал своих ближних и окружающих. Это было результатом полученного опыта: лорд знал, что может безнаказанно запугивать и ругать своих подчиненных. Мальчишкой он также издевался над своими лошадьми. Но когда ему было восемнадцать, его лягнула молодая лошадь, с которой он плохо обращался, и этот урок глубоко отпечатался в его памяти. Это был простой, даже элементарный вывод, вытекший в его теорию, что от людей можно получить больше уважения и услужливости, если издеваться над ними, а от лошадей — обращаясь с ними ласково. Кроме того, ему нравились лошади.

Мистер Мэнли начал отвечать на письма не сразу после ухода лорда. Сначала он некоторое время размышлял о сходстве между Хатчингсом и его хозяином. Физическое сходство его мало интересовало. В деревнях и лесах, окружавших замок, уже на протяжении нескольких поколений проживал целый клан Хатчингсов; большинство из них были егерями. Мистера Мэнли куда больше интересовало сходство характеров Хатчингса и лорда Лаудуотера. Хатчингс, вероятно, в силу обстоятельств, был куда менее зануден, но столь же задирист, как и его хозяин. Также он был умнее того, а, следовательно, опаснее. Мистер Мэнли ни за что не хотел бы, чтобы Хатчингс смотрел на него с такой злобой, с какой тот посмотрел на своего хозяина. Несомненно, самообладания у дворецкого было гораздо больше, чем у лорда Лаудуотера, но если ему когда-нибудь случится выйти из себя, то лорду придется очень и очень плохо.

Секретарю было бы интересно найти в архивах Лаудуотера общего предка, человека, от которого они оба произошли. Ему казалось, что это, должно быть, третий барон. Во всяком случае, у них обоих были такие же, как у барона, голубые глаза навыкате, хотя на его портрете эта черта определенно была сглажена естественной обходительностью модного портретиста. Стоит ли тратить свое время на то, чтобы просмотреть упоминания о третьем лорде Лаудуотере? Мистер Мэнли решил, что, если у него найдется достаточно свободного времени, он этим займется. Затем он подумал, что рад уходу Хатчингса — дворецкий был с ним не слишком учтив. Наконец секретарь начал отвечать на письма.

Закончив с письмами, он взял чек от биржевого маклера и с мрачной задумчивостью изучил его. Мистер Мэнли еще никогда не видел чека на такую большую сумму, и он его заинтересовал. Затем он написал короткую записку с инструкциями для банкиров лорда Лаудуотера. Чернила в его авторучке закончились, поэтому он поставил подпись той ручкой, которой лорд Лаудуотер ранее подписал чек. Положив чек в конверт с уже надписанным адресом, секретарь наклеил марки на все письма, отнес их к почтовому ящику, стоявшему на столе в холле, через библиотеку вышел в сад и лениво закурил. Затем он вернулся в библиотеку и продолжил составлять каталог книг, начав с места, где остановился накануне. Он часто прерывался, чтобы углубиться в очередную книгу, прежде чем занести ее в каталог. Он не был приверженцем работы на скорую руку.

Глава II

Когда лорд Лаудуотер явился к обеду, его настроение улучшилось по сравнению с тем, каким оно было после завтрака. Он проехал восемь миль вокруг своих владений, и поездка успокоила его больное место — печень. Леди Лаудуотер позаботилась о том, чтобы закрыть Мелхиседека в своем будуаре. Джеймс Хатчингс не пожелал видеть ни багровое лицо, ни прямую спину хозяина и поручил прислуживать за столом первому и второму лакеям, Уилкинсу и Холлоуэю. Как следствие, лорд Лаудуотер смог без всяких беспокойств и потрясений сосредоточиться на поглощении еды, что он и сделал. Стряпня в замке всегда была превосходной, ведь если это было не так, лорд посылал за поваром и беседовал с ним.

За обедом разговоры почти не велись — леди Лаудуотер, не считая редких случаев, когда дело касалось важных вопросов, никогда не заговаривала с мужем первой. Дело было не в том, что она была пленена властными манерами своего мужа — она просто не хотела слышать его голос. Кроме того, она не считала безопасным самой начинать разговор, так как муж по малейшему поводу мог оскорбиться ее словами. К тому же на этот раз ей было нечего сказать ему.

В действительности, все эти трапезы с мужем, проходившие практически в полном молчании, сделали ее почти гурманом. Еда, естественный важнейший фактор, стала по-настоящему важнейшим фактором в их совместных приемах пищи. Она пришла к выводу, что это было единственным преимуществом, которое она получила от своего брака.

Но за обедом в этот день леди Лаудуотер не обращала на пищу того обычного внимания, которого та заслуживала. Ее мысли постоянно обращались к полковнику Грею. Она размышляла, что он расскажет ей о ней самой после обеда. Он всегда открывал в ней возможности, которых она сама никогда в себе не замечала. Она осознавала их наличие только после того, как он обращал на них внимание; тогда они становились очевидными. Он также всегда находил в ней что-то новое и привлекательное: что-то в ее глазах, губах, волосах, фигуре… О каждом таком открытии он незамедлительно сообщал ей с истинным энтузиазмом первооткрывателя. Конечно, ему не стоило бы этого делать; это действительно было неправильно. Но он заверял ее, что ничего не может с собой поделать — ведь он не может удержаться от того, чтобы сказать правду. Поскольку это была давняя, теперь уже глубоко укоренившаяся привычка, было бесполезно сурово упрекать его за откровенность. И она не упрекала.

Лорд Лаудуотер, со своей стороны, тоже мало что мог сказать жене. Ей ведь нравился кот Мелхиседек, и она была равнодушна к лошадям. Большую часть обеда лорд едва осознавал, что она сидит по другую сторону стола. Впрочем, занятый поглощением пищи, он вообще терял связь с окружающим миром. Лишь один раз, когда Холлоуэй забирал у него пустую тарелку, лорд сказал жене, что видел лиса на Уинди-Ридж. Следующая его фраза была произнесена, когда Холлоуэй подал ему сырные палочки: лорд рассказал ей о том, что черный жеребенок Веселой Бэлл простудился. К брошенным в ответ репликам жены «О, правда?» и «Неужели?» лорд остался глух и не продолжил разговора.

Однако затем лорд Лаудуотер разразился красноречивым монологом. Уилкинс подал им обоим по бокалу портвейна к сырным палочкам. Покончив с палочками, лорд Лаудуотер сделал большой глоток из бокала и, смакуя, покатал портвейн во рту, после чего проглотил его с ужасной гримасой. Тут лорд ударил по столу кулаком и страшно, отчаянно заревел:

— Отдает пробкой! Он отдает пробкой! Это все мерзавец Хатчингс! Это его проделки из-за того, что я уволил его! И вот он нарочно пакостит, негодяй! Теперь я засажу его в тюрьму! Провалиться мне на месте, если не засажу!

— Я принесу другую бутылку, милорд, — сказал Уилкинс, схватив графин и поспешив к выходу.

— Принеси! Да побыстрее! И скажи этому негодяю, что я засажу его в тюрьму! — кричал лорд.

Уилкинс вылетел из комнаты с графином злосчастного портвейна в руках; Холлоуэй также поспешил ему на помощь.

Леди Лаудуотер отпила немного портвейна из своего бокала. Она была не склонна верить кому-либо на слово в чем бы то ни было, если могла убедиться в этом сама. Затем она сделала еще глоток и, наконец, спросила:

— Ты уверен, что вино отдает пробкой?

Отдающее пробкой вино в конце прекрасного обеда станет тяжелым ударом для любого человека, а в особенности для столь чувствительного к таким вещам человека, как лорд Лаудуотер.

— Уверен ли я? Что? Уверен ли я? Да! Я уверен, глупая женщина! — взревел лорд в ответ. — Что ты знаешь о вине? Говори о том, в чем разбираешься!

Лицо леди Лаудуотер слегка исказила ненависть, которая заставила ее покраснеть. Она никогда не привыкнет к тому, что на нее так кричат и обвиняют в глупости. В очередной раз ей показался чудовищным отказ ее мужа позволить ей принимать пищу отдельно от него. Вряд ли она хоть раз сможет встать из-за стола, не будучи униженной и оскорбленной. Она поняла, что и в самом деле поступила глупо, задав этот вопрос. Но почему она должна бессловесно сидеть перед этим животным?

Она сделала еще глоток и тихо сказала:

— Вино не отдает пробкой.

Тут она похолодела от страха.

Лорд Лаудуотер не мог поверить своим ушам. Такого просто не могло быть — чтобы его жена противоречила ему. Такого. Просто. Не. Могло. Быть.

Он все еще тяжело дышал, не веря своим ушам, когда отворилась дверь и на пороге появился Джеймс Хатчингс. В правой руке он держал графин со злополучным портвейном, а в левой — неповрежденную пробку. Он твердо заявил:

— Это вино не отдает пробкой, милорд. У него прекрасный вкус. Кроме того, пробка вроде этой не могла испортить его вкус.

Человек менее чувствительный, чем лорд Лаудуотер, смог бы справиться с этими двумя непредвиденными ситуациями. Но лорд Лаудуотер не смог этого сделать. Он сидел совершенно неподвижно, но его глаза так бешено завращались, что леди Лаудуотер, вскочив со стула, слабо вскрикнула и просто выбежала в сад через высокое окно.

Джеймс Хатчингс прошел к столу, с силой поставил на него графин — не лучшее обхождение со старым марочным портвейном — справа от лорда Лаудуотера и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

Оказавшись в большом зале, он позволил себе триумфальную злорадную улыбку. Затем он обозвал стоявших вместе в центре зала Уилкинса и Холлоуэя трусливыми псами и бездельниками и прошел мимо них в комнату слуг.

Через несколько секунд лорд Лаудуотер поднялся на ноги и, пошатываясь, подошел к другому концу стола. Он взял бокал жены с недопитым портвейном и сделал глоток. Он не отдавал пробкой. Портвейн был потрясающим! Он никогда не простит жену!

Лорд позвонил. И Уилкинс, и Холлоуэй явились на зов. Лорд велел им передать Хатчингсу, чтобы тот немедленно собрал свои вещи и убрался отсюда. Если он не покинет замок до четырех часов, то они должны выставить его. Затем, все еще рассерженный, лорд отправился в конюшню.

* * *

Мистер Мэнли уже закончил обед. Наполовину выкурив свою послеобеденную трубку, он поднялся, взял шляпу и трость и отправился нанести визит миссис Траслоу.

Выходя через парковые ворота, он встретился с преподобным Джорджем Стеббингом, locum tenens[1] местного прихода на то время, пока викарий находился на отдыхе, радуясь передышке в своей извечной борьбе с лордом Лаудуотером, покровителем прихода. Мистер Мэнли и священник шли в одну сторону и какое-то время обсуждали местные события и погоду. Затем секретарь, наделенный небесами живым воображением, абсолютно неограниченным пристрастием к строгому изложению фактов, развлек мистера Стеббинга красочным рассказом о своем непосредственном участии в первом Большом Прорыве[2]. Мистер Мэнли был одним из тех плотных, мягкотелых людей, что в разных частях страны до самой своей смерти будут развлекать знакомых живыми рассказами о своей ведущей роли в Больших Прорывах. Как и у большинства из них, весь военный опыт мистера Мэнли — полученный до того, как слабое сердце заставило его уйти в отставку — полностью состоял в офисной работе на территории Англии. Но его рассказ об ожесточенных сражениях отнюдь не страдал от недостатка яркости или образности. Ведь он слишком скромен, чтобы многословно говорить о том, что без его боевых качеств никакого Большого Прорыва вообще бы не состоялось, и успех Большого Прорыва — заслуга именно этих его качеств. Именно такое впечатление он произвел на простой и податливый ум мистера Стеббинга. Поэтому, когда на распутье они разошлись в разные стороны, мистер Мэнли продолжил свой путь с приятным чувством, что еще раз доказал кому-то собственную значимость, а мистер Стеббинг — с чувством благодарности за дружеское общение с настоящим героем. Оба они остались довольны случайной встречей.

Мистер Мэнли застал Хелену Траслоу в гостиной и, когда за впустившей его горничной закрылась дверь, ласково обнял ее. Затем он отстранился и в очередной раз восхитился ее красивой чистой кожей, румяным цыганским лицом, черными, почти дикими глазами и тяжелым водопадом темных волос.

— Между двумя последними поцелуями прошло так много времени, — сказал он.

Девушка удовлетворенно вздохнула и тихо засмеялась; затем она сказала:

— Иногда я думаю, что у тебя, должно быть, в этом много опыта.

— Нет, — твердо ответил мистер Мэнли. — До этого мне никогда не случалось полюбить.

Он усадил ее обратно в кресло, в котором она сидела до его прихода, а сам сел напротив и с обожанием смотрел на нее. Он действительно очень сильно полюбил ее.

Они превосходно дополняли друг друга. Если у мистера Мэнли хватало ума на двоих (на самом деле, его ума хватило бы и на полдюжины человек), то у нее хватало на двоих характера. Ее подбородок ничем не напоминал его орлиный подбородок. Не то чтобы ей недоставало ума — ее лоб свидетельствовал об обратном — скорее, она была человеком практического склада ума, а он — творческого. Ее сильный характер и временами проявлявшаяся неукротимость, которых ему недоставало, были немаловажной причиной того, что она была так привлекательна для него.

— И как там Свин сегодня утром? — спросила она, приготовившись успокаивать. «Свином» они прозвали лорда Лаудуотера.

— Ужасно. Он чрезвычайно отталкивающий человек, — убежденно ответил Мэнли.

— О нет, не слишком — во всяком случае, если ты не зависишь от него, — возразила девушка.

— Разве он когда-либо имел дело с кем-то, кто не зависит от него? По-моему, он избегает таких людей как чумы.

— Конечно, не непосредственно, во всяком случае, сейчас, — ответила она. — Но я знала, что он делал и что-то хорошее. И потом, он очень любит своих лошадей.

— От этого то, как он поступает со всеми людьми, которые хоть как-то зависят от него, кажется еще более отвратительным.

— Ох, я не знаю. Ведь в любви к животным что-то есть… — терпеливо сказала она.

— Этим утром он был злым как черт. Накричал на Хатчингса, дворецкого — ты его знаешь, — и уволил его.

— Это был глупый поступок. Хатчингс совсем не тот человек, с которым можно разругаться без последствий. Я бы сказала, что он куда более опасный и грубый негодяй, чем Лаудуотер, и куда более умный. Хотя я не представляю, что он мог бы сделать. А из-за чего произошел скандал?

— Какая-то женщина прислала Лаудуотеру анонимное письмо, в котором обвинила Хатчингса в получении комиссионных от торговцев вином.

— Это, наверное, мать Элизабет Твитчер. Элизабет и Хатчингс были помолвлены, но дней десять назад он бросил ее, — заметила миссис Траслоу. — Полагаю, когда он еще любил ее, то похвастался перед ней этими комиссионными, а она рассказала о них своей матери.

— И ее мать, конечно, решила таким образом расквитаться с ним за то, что он бросил ее дочь. Но все же, какое неприятное место этот замок! — воскликнул мистер Мэнли.

— Чего же еще можно ожидать — с таким-то хозяином? — откликнулась миссис Траслоу. — Свин что-нибудь еще говорил о сокращении моего пособия?



Мистер Мэнли нахмурился. Несколько дней назад он был весьма удивлен, узнав от лорда Лаудуотера, что большую часть доходов Хелены Траслоу составляет выплачиваемое им пособие. Этот факт его серьезно озадачил. С чего вдруг его работодатель выплачивает ей шестьсот фунтов в год? Этот вопрос было необходимо прояснить. Мэнли медленно ответил:

— Да, говорил. Он спросил, как ты отреагировала, когда я сказал тебе, что он собирается вдвое сократить пособие; кажется, ему не понравилась твоя идея увидеться с ним по этому поводу.

— Когда эта встреча случится, это понравится ему еще меньше, — твердо сказала миссис Траслоу, внезапно сверкнув дикими черными глазами.

Мистер Мэнли, слегка нахмурившись, посмотрел на нее. Затем он, несколько колеблясь, сказал:

— Я никогда не спрашивал у тебя об этом… Почему Свин выплачивает тебе пособие?

— Это мое темное прошлое, — ответила Хелена, дразняще улыбнувшись ему. — Полагаю, раз мы очень скоро собираемся пожениться, мне следует разъяснить этот момент, если ты действительно хочешь знать.

— Как тебе угодно, — ответил мистер Мэнли, лицо которого немного прояснилось от того, как беззаботно была сказана последняя фраза.

— Что ж, Свин плохо со мной обошелся — не то чтобы очень плохо, потому что он не настолько мне нравился, чтобы мог действительно причинить мне боль, но он сделал все, что было в его силах. Когда мы с ним познакомились, я уже была помолвлена с человеком по фамилии Хардвик. Он был богатым горожанином, немного скучен, но как раз такой, что стал бы отличным мужем. Лаудуотер знал, что Хардвик хочет и готов жениться на мне, и, полагаю, это подстегнуло его. Во всяком случае, он стал ухаживать за мной — это было не так плохо, как ты можешь подумать. И он убедил меня пообещать выйти за него замуж.

— Я не могу себе представить, что ты могла сделать это! — воскликнул мистер Мэнли.

— Откуда же мне было знать, каким свином он окажется у себя дома? В Трувилле он был довольно милым, скажу я тебе. И к тому же титул… я подумала, что хотела бы стать леди Лаудуотер. Ты знаешь, я могу быть очень импульсивна, а под влиянием порыва чего только не сделаешь…

— Но, в конце концов, ты так и не вышла за него, — облегченно выдохнул Мэнли. — Что же произошло?

— Мы были помолвлены около двух месяцев. Затем, где-то за месяц до уже намеченной даты свадьбы, он повстречал Оливию Куинтон, любовь к ней поразила его, и за неделю до нашей свадьбы он разорвал помолвку.

— Какая подлость! — воскликнул Мэнли.

— Можешь представить, как я разъярилась. Я не собиралась просто стерпеть такое, во всяком случае, не от Лаудуотера. За одиннадцать недель нашей помолвки я узнала о нем немало, и то, что я узнала, конечно, не слишком меня радовало. Я задалась целью доставить ему большие неприятности. Я увиделась с ним и позаботилась о том, чтобы доставить ему большие неприятности. Я наговорила ему множество гадостей о его особе, и в итоге он разъярился куда больше, чем я сама.

— Рад, что что-то из сказанного тобой смогло пробить его слоновью шкуру! — ухмыльнулся мистер Мэнли.

— И немало. Затем я дала ему понять, что он отобрал у меня отличную перспективу устроиться в жизни, став женой Джона Хардвика, и заявила ему, что намереваюсь подать на него в суд за неисполнение обещания. Уж это, конечно, и пробило его слоновью кожу, ведь для него просто невыносимо тратить деньги на кого-то помимо себя самого. Но он сразу же оговорил все условия: предоставил мне этот дом вместе с мебелью и пообещал пожизненно выплачивать по шестьсот фунтов в год. Ты не думаешь, что я была неправа, приняв это? — встревожено спросила она.

— Конечно, нет, — быстро и уверенно ответил Мэнли.

Ее лицо просветлело, и Хелена продолжила:

— Очень многие люди сказали бы, что мне не стоило бы брать деньги за подобный «ущерб».

— Ерунда! Не стоило бы в том случае, если бы ты любила его, — совершенно убежденно ответил мистер Мэнли.

— Это верно. Ты все понимаешь, — с благодарностью улыбнулась Хелена. — В таком случае, конечно, все было бы иначе.

— А как же еще ты могла бы осадить его, кроме как ударить по его кошельку? Ведь это его единственные уязвимые места — кошелек да желудок, — злобно заметил секретарь.

Он не знал о том, что Мелхиседек обнаружил еще одно такое место.

— Это правда. Конечно, он лишил меня верного дохода. Так что это только справедливо, что теперь он должен возместить его, — довольно жалобно ответила Хелена.

— Абсолютно справедливо.

— Итак, условия были таковы: этот дом принадлежит мне, он был официально оформлен на мое имя. Но я сглупила — у меня нет соответствующего письменного документа о пособии, лишь его обещание. Предполагается, что английскому пэру можно верить на слово. Но, думаю, все будет в порядке — у меня есть его письма, где упоминается о договоренности.

— Ничего нельзя сказать наверняка. Тебе лучше встретиться с адвокатом и выяснить это у него. Не такое уж и темное у тебя прошлое, — мистер Мэнли поднялся, подошел и поцеловал Хелену.

Он действительно почувствовал облегчение и успокоился. Выходит, что шестьсот фунтов в год — это вовсе не содержание, а всего лишь выплата долга. Всего лишь долга.

— Но нам придется не слишком хорошо, если Свин и впрямь сократит выплаты с шестисот фунтов в год до трехсот. Муж оставил мне всего лишь сотню фунтов в год, — нахмурившись, продолжила Хелена.

— Быть с тобой — величайшее счастье, независимо от нашего дохода, — с полной уверенностью сказал Мэнли и снова поцеловал ее.

Хелена счастливо улыбнулась и ответила:

— Он не станет сокращать пособие. Я позабочусь, чтобы этого не случилось. Когда я поговорю с ним, он будет рад оставить все так, как есть.

— Весьма вероятно, что просто он блефует. Это ведь вполне в его духе. Но увидишь, добиться этого разговора будет непросто. Он будет всячески стараться увильнуть от него, — сказал мистер Мэнли.

— Я не дам ему ни малейшего шанса увильнуть от разговора, — заявила Хелена, снова сверкнув глазами.

— Думаю, ты единственный человек во всем мире, которого боится Свин, — восхищенно промолвил Мэнли.

— Не удивлюсь, если это так, — ответила Хелена. — В любом случае, кажется, что я единственный человек в мире, с которым он всегда был вежлив. По крайней мере, я не слышала ни о ком другом, кому бы так посчастливилось.

— Боюсь, что он не будет с тобой вежлив, когда ты добьешься разговора с ним — если только ты когда-нибудь его добьешься, — беспокойно хмурясь, заметил секретарь.

— Тем хуже для него, — безразлично возразила она. — И, в конце концов, даже если мне не удастся заставить его продолжать выплачивать мне шестьсот фунтов, у нас все равно останутся этот дом и четыреста фунтов в год. Этого вполне достаточно для комфортной жизни. Кроме того, ты можешь продолжать работать у него секретарем и получать еще двести фунтов за год.

— Я не могу сделать этого! Об этом не может быть и речи! — воскликнул мистер Мэнли. — Я успел так возненавидеть этого скота, что скоро я просто не смогу его выносить. Меня и так иногда охватывает сильнейшее желание сломать ему шею. А уж теперь, когда я узнал, как низко он поступил с тобой, это желание будет сильно как никогда. К тому же, нам нужна квартира в городе. Это просто необходимо для моей работы! Конечно, я и здесь совсем неплохо пишу, но для меня очень важно встречаться с полезными людьми, с людьми, которые действительно вдохновляют. Кроме того, я компанейский человек, мне нравится общаться с людьми.

— Да, ты прав. Нам нужна квартира в городе. Значит, я должна заставить Свина сдержать данное слово, и я этого добьюсь, — уверенно заявила Хелена.

— Я верю, что тебе это по силам, — ответил мистер Мэнли, с восхищением глядя на ее решительное лицо.

Наступило молчание. Затем она беспечно сказала:

— Когда же мы объявим о нашей помолвке?

— Подождем еще какое-то время, — быстро ответил секретарь. — По крайней мере, я не хочу, чтобы местные жители знали об этом. Подумай, учитывая положение вещей, Лаудуотер может стать еще более невыносимым по отношению ко мне, чем сейчас. Он не только попытается отыграться на мне, чтобы досадить тебе, но также, вполне вероятно, воспримет нашу помолвку как браконьерство в его заповеднике… Чертов наглец. Он самый безнадежный эгоист и бешеный мерзавец на всех британских островах.

— Я не удивлюсь, если он так и поступит. Он всегда был как собака на сене, — задумчиво отозвалась Хелена. — И есть еще кое-что: мне только что пришло в голову, что если сейчас он пытается урезать выплаты вдвое просто из прихоти, то, если я выйду замуж, он может попытаться вообще их прекратить. Нет, я должна уладить этот вопрос раз и навсегда. Я как можно скорее поговорю с ним об этом.

— Если ты сможешь добиться этого разговора, — усомнился мистер Мэнли.

— Я его добьюсь, — уверенно ответила Хелена. — Ты должен помнить, что, прожив здесь около двух лет, я знаю все о его привычках. Я застану его врасплох. Но довольно говорить о скучных вещах, давай поговорим о чем-нибудь интересном. Как продвигается написание пьесы?

Они перевели разговор на пьесу, которую писал мистер Мэнли, а потом поговорили друг о друге. Наконец, вскоре после четырех пополудни они выпили чаю — секретарь должен был вернуться в замок, чтобы разобрать письма, которые могли прийти с пятичасовой почтой.

Без двадцати пять мистер Мэнли покинул дом миссис Траслоу и направился обратно в замок. Он действительно любил Хелену. Она была умна и привлекательна, к тому же из той же среды, что и он, у нее был тот же практичный взгляд на жизнь. Она родилась в семье среднего класса — дочь местного архитектора — и довольствовалась средним достатком, как и он сам. Он нигде не мог бы найти себе более подходящую жену. Мистер Мэнли вздохнул с облегчением, узнав причину, по которой она получала пособие от лорда Лаудуотера. Однако он не чувствовал полного облегчения, потому что это пособие могло быть урезано вдвое. Семьсот фунтов в год стали бы отличным доходом для жены пробивающегося драматурга. Эта сумма обеспечила бы ему полноценную общественную жизнь, в рамках которой его талант смог бы очень быстро развиваться. Он с радостью предвкушал, что у него будет этот доход. С тех пор как лорд Лаудуотер велел ему сообщить миссис Траслоу о своем намерении вдвое сократить ее пособие, мистер Мэнли был крайне возмущен этой бессовестной попыткой ограбить Хелену, а стало быть, и ее будущего мужа. В свете истории, которую она ему рассказала, эта попытка выглядела еще более бесчестной, и он был возмущен ею еще сильнее, чем прежде.

Мистер Мэнли понимал реальную, даже неизбежную угрозу того, что лорд Лаудуотер может и вовсе прекратить выплаты, если Хелена выйдет замуж, но это не слишком его беспокоило. Он был преисполнен негодования, а не страха. Он чувствовал, что ненавидит своего работодателя сильнее, чем когда-либо, и с полным на то основанием.

Когда мистер Мэнли вернулся в замок, Холлоуэй принес корреспонденцию и ждал рассортировки писем, чтобы отнести те, что были адресованы леди Лаудуотер, в ее покои, а письма, адресованные слугам — в комнату экономки.

Когда мистер Мэнли вытащил почту из пакета и положил письма на стол, лакей сказал:

— Хатчингс уже отбыл, сэр.

— Мы должны держаться, — безучастно отозвался секретарь, ничуть не сочувствуя Хатчингсу в его несчастье.

— Он был так разъярен, — потрясенно продолжил лакей. — Таких угроз наговорил его светлости!

— Кто предупрежден, тот вооружен, — небрежно заметил мистер Мэнли.

Глава III

В девятнадцатом веке знатоки живописи приписывали портрет девушки из коллекции графа Элсмира кисти Леонардо да Винчи. Впрочем, в двадцатом веке знатоки живописи стали приписывать его Луини[3]. А судя по оттенку волос девушки, это мог бы быть портрет леди Лаудуотер, хоть и блеклый. Собственно, это с большой вероятностью мог быть портрет одной из ее предков по женской линии, так как ее бабкой была леди, происходившая из старинной тосканской семьи.

Как бы то ни было, у леди Лаудуотер были такие же мечтательные, черные, довольно широко посаженные глаза с мягким взглядом, прямой тонкий нос, соблазнительные, подающие надежду на поцелуй губы, красивый лоб и тонкие, точеные брови — все, как у девушки на картине. Кроме того, когда лорд Лаудуотер отсутствовал, с ее лица почти не сходила таинственная, очаровательная и томная улыбка, которая, возможно, составляет главную прелесть женщин, изображенных на картинах Луини. Но если у девушки с картины были волосы тусклого темно-рыжего оттенка, то у Оливии были насыщенно-каштановые волосы с золотым отливом. Да и вообще цвет лица и прочего у леди были теплее, чем у девушки на картине, а ее очарование и шарм — живее.

Без четверти три в этот день леди Лаудуотер вышла на Восточную лужайку в зеленом шелковом платье и мрачноватой для летнего дня зеленой шляпке. Вообще-то модная гадалка запретила ей носить зеленое, потому что этот цвет приносил ей несчастье. Но леди не обратила внимания на ее предостережение — ведь шляпка этого оттенка прекрасно оттеняла ее цвет лица и темные, глубокие глаза с поволокой. Сейчас в этих глазах пылал огонь ожидания, а на устах застыла манящая улыбка.

Она быстро пересекла лужайку с легкостью и грациозностью опытной гольфистки, какой она и являлась. Пройдя через кустарник на противоположной стороне лужайки, леди Лаудуотер вышла на тропинку, но тут же резко оглянулась через плечо. В окнах Восточного крыла, выходящих на лужайку и заросли кустарника, она никого не заметила, но ее взгляд уловил какое-то движение на лужайке. Оказалось, что за ней шел кот Мелхиседек. Оливия не замедлила шаг, но на мгновение улыбка на ее лице потускнела при воспоминании о том, как разъярился за завтраком ее муж. Затем улыбка вернулась — таинственная и предвкушающая.

Она не стала ждать, пока Мелхиседек поспеет за ней, так как знала, что он притворяется, будто следует за ней, подобно собаке. Также она понимала, что если не станет обращать на него внимания и даже не покажет, что знает о его присутствии, то, скорее всего, он не пойдет за ней дальше. Все тем же быстрым шагом она вышла через калитку, ведущую к Восточному лесу. Осторожно закрыв ее, она вновь бегло осмотрелась — дорожка, по которой она прошла, была пуста. Оливия повернулась, быстро пошла по узкой тропинке через лес и добралась до длинной, заросшей дерном прогалины, уходящей в сторону.

Центр прогалины был глубоко изрыт колесами телег, вывозивших бревна после весеннего прореживания леса. Оливия свернула налево и медленно побрела по также заросшему дерном краю прогалины; ее глаза еще сильнее засветились ожиданием, а заманчивая улыбка стала еще более загадочной и притягательной.

Не успела она пройти и пятидесяти ярдов, как навстречу ей вышел прихрамывающий полковник Грей, сразу ускоривший шаг.

Она остановилась неподвижно и слегка покраснела, смотря на полковника с разомкнутыми от восхищения губами. Он выглядел слишком молодым для звания лейтенант-полковника[4] и слишком хрупким для героя войны, награжденного крестом Виктории[5]. В любом случае, он выглядел болезненным и был бледнее из-за того, что временами все еще испытывал значительную боль от ранения. Но в его благородном лице с тонкими чертами чувствовалась сила. Его чувствительные губы могли быть плотно сжаты, подбородок был квадратным, переносица — массивной, а взгляд серых глаз обычно был холодным и очень острым. Он производил впечатление человека, выкованного из закаленной стали.

В этот момент его глаза сияли так ярко, что утратили и холодность, и остроту. Он с радостью заметил румянец на лице Оливии, но не осознал, что и сам покраснел.

Шагах в пяти от нее он остановился, не отрываясь, восхищенно смотря на девушку, и с пылкой убежденностью произнес:

— Боже мой, Оливия! До чего же ты прекрасна и очаровательна!

Улыбнувшись, она покраснела еще сильнее. Он шагнул вперед, взял девушку за руку и крепко ее сжал.

— Я никак не мог дождаться, когда ты придешь! — воскликнул Грей.

— Я не опоздала, — тихо, нежным и тягучим тоном ответила Оливия.

Полковник отпустил ее руку и сказал:

— Не знаю почему, но сегодня я все утро не мог найти себе места. Я никогда не уверен в том, сможешь ли ты прийти, и эта неопределенность мучает меня.

— Но ты же виделся со мной вчера целых три часа, — сказала она, шагнув вперед.

— Вчера? — переспросил он, также шагнув ей навстречу. — Вчера — все равно, что тысячу лет назад. Я не был уверен, придешь ли ты сегодня.

— И отчего же мне не прийти?

— Лаудуотер мог об этом узнать и остановить тебя.

— К счастью, он не проявляет достаточного интереса к моим делам, чтобы это сделать. Конечно, если бы я не появилась за столом, он устроил бы скандал, хотя я никак не могу понять, почему для него так важно, чтобы мы питались вместе. Безусловно, я получила бы куда больше удовольствия от трапезы, если бы могла принимать пищу в своей гостиной, — бесстрастно сказала Оливия — так бесстрастно, будто бы она обсуждала дела какого-то постороннего человека.

— Я так беспокоюсь о тебе, — встревожено ответил полковник. — С того самого вечера, когда я услышал, как он издевается над тобой, я просто с ума схожу от беспокойства.

— С твоей стороны было мило вмешаться, но, к сожалению… — мягко сказала она. — Это не принесло никакой пользы в том, что касается его поведения. К тому же мы виделись бы гораздо чаще, если бы ты мог приходить в замок.

— Ты хочешь, чтобы мы могли чаще видеться? — нетерпеливо переспросил Грей.

Улыбка леди Лаудуотер померкла, и сама она стала очень сдержанной.

— Ты ведь видишь — из-за отвратительного характера Эгберта у нас совсем мало друзей.

Грей нахмурился. Она всегда так ловко уходила от ответа.

— Эгберт! Что за имя! — прорычал он.

— Тут ничего не поделать — такое уж имя ему дали. Кроме того, это семейное имя, — абсолютно бесстрастно ответила Оливия.

— Может и так. Эгберт… Свинберт! — презрительно выпалил Грей.

Миссис Траслоу и мистер Мэнли были не единственными, кто игнорировал явно бычью внешность лорда Лаудуотера.

Некоторое время Оливия и полковник шли молча, затем она сказала:

— Впрочем, меня не беспокоят его вспышки гнева. Я к ним привыкла.

— Я не верю в это! Ты слишком нежна и чувствительна! — воскликнул Грей.

— Но я привыкаю к ним, — возразила Оливия.

— Ты никогда не привыкнешь к этому. Он снова тиранил тебя? — с беспокойством спросил Грей, заглядывая в ее глаза.

— Не больше чем обычно, — очень равнодушно ответила Оливия.

— Чем обычно! Вот этого я и боялся, — удрученно произнес полковник. — Что же, бога ради, с этим делать?

— Тут нельзя ничего поделать, только стойко, с улыбкой это переносить, — вполне бодро ответила она, с убеждением человека, уже тщательно обдумавшего этот вопрос.

— Но это чудовищно! Просто чудовищно, что самая очаровательная и прелестная девушка в мире должна терпеть издевательства этой грубой скотины! — воскликнул полковник и обнял Оливию.

Леди собиралась увернуться от объятия, когда из-за кустов в десятке ярдов перед ними вышел кот Мелхиседек, а с его появлением Оливии смутно припомнилось побагровевшее, перекошенное от ярости, отвратительное лицо лорда Лаудуотера, когда тот кричал на нее за завтраком этим утром.

Она не стала уклоняться от поймавших ее рук, и Грей склонился и легко поцеловал ее в губы.

Это был невинный, невесомый поцелуй, поцелуй, который он мог бы подарить милому ребенку, как естественную дань красоте и очарованию.

Но вред был нанесен. Плотность населения в Великобритании составляет не более полутора человек на акр[6], причем подавляющее большинство населения сосредоточено в городах, где на акр приходятся тысячи человек. И все же даже в лесу среди бела дня действительно сложно поцеловать девушку и в пределах одного акра — пусть и достаточно лесистого — не быть замеченным каким-нибудь случайным свидетелем. Верно ли было то, что зеленая одежда и шляпка действительно принесли леди несчастье, как и предсказывала гадалка, но у этого поцелуя оказался свидетель.

И, безо всякого сомнения, это был неподходящий свидетель. Все могло бы закончиться хорошо, будь это снисходительный старик, не склонный сплетничать, или галантный юноша, который и сам не прочь кого-нибудь поцеловать. Но этим свидетелем стал Уильям Ропер, молодой помощник егеря, не обладающий и каплей галантности. Да и его отношение к поцелуям было суровым по той причине, что деревенские девушки совсем не позволяли ему целовать их. Он был непривлекательным молодым человеком, довольно похожим на хорьков, которых держал у себя в коттедже. Он был последним юношей в мире или, во всяком случае, в окрестностях, который промолчал бы об увиденном.

И все же, из этого могло и не выйти большой беды. Уильям мог бы разболтать о поцелуе в деревне, и все ее жители и все слуги в замке могли бы говорить об этом на протяжении недель и месяцев, а то и лет, но и тогда эти слухи могли бы не достигнуть ушей лорда Лаудуотера. Но Уильям Ропер увидел в этом поцелуе свой легкий путь к Успеху. Его достаточно большие амбиции нельзя было удовлетворить должностью помощника егеря. Нет, он жаждал сменить Уильяма Хатчингса на посту главного егеря, хотя помимо него на этот пост претендовали еще два помощника егеря, старше него и более достойные этого места. Итак, вот он, путь к мечте! Его светлость не может не отблагодарить человека, сообщившего ему о подобных «делишках», и не может не поспособствовать его продвижению на желанное место.

Он абсолютно ошибался в своих представлениях о его светлости. Обыкновенная благодарность не была свойственна лорду.

Оливия выскользнула из объятий Грея, и они продолжили путь по прогалине. Но продолжили они его уже другими людьми — дрожащими от волнения и несколько ошеломленными.

А за ними следовал Уильям Ропер, неказистый служитель Немезиды[7].

В конце прогалина расширялась до поляны, посреди которой находилась беседка — небольшое строение из белого мрамора в классическом стиле.

Когда они вошли туда, Оливия с сожалением сказала:

— Жаль, что я не могла приказать подать сюда чай.

— Я смог. Во всяком случае, я принес его сюда, — ответил Грей, указывая на стол, на котором стояла корзина. — Я знал, что ты обрадуешься чаепитию.

— Никто еще никогда так не беспокоился обо мне, как ты, — призналась Оливия, благодарно и взволнованно глядя на него.

— Будем надеяться, что твоя судьба изменится, — серьезно ответил Грей, глядя на нее также взволнованно.

Тут Мелхиседек заскребся в дверь и замяукал. Оливия впустила его внутрь. Дружелюбно мурлыча, кот потерся головой о ногу Грея. К лорду Лаудуотеру он никогда не относился с таким дружелюбием.

Тем временем Уильям Ропер облюбовал дерево, росшее ярдах в сорока от беседки, и прислонил к нему ружье. Сам он набил и закурил трубку, сел, прислонившись спиной к стволу, и тем самым скрылся из виду за группой кустов. Не сводя глаз с двери павильона, он ждал развития событий. Для не подозревающих о наличии столь терпеливого наблюдателя Грея и Оливии минуты пролетали мгновенно. У них было так много всего, что нужно было сказать друг другу, и так много вопросов, которые нужно было обсудить. По крайней мере, их было много у Грея, Оливия же больше слушала его, не перебивая замечаниями — если не считать попеременно появлявшийся на ее лице и исчезавший с него румянец — ведь Грей рассказывал ей о ней самой и о том, как сильно она на него повлияла. А для Уильяма Ропера минуты тянулись медленно — ему не терпелось поскорее начать движение по своему пути к Успеху. Он любил долго курить и потому курил крепкий, медленно сгорающий табак; и все же бумажная пачка, в которой он хранил табак, почти опустела к тому времени, как Оливия и Грей вышли из беседки.

Вечер был безветренным, но случайный порыв ветра донес до прогалины едкий запах дыма от трубки Уильяма Ропера. Полковник Грей почувствовал его, не сделав и пяти шагов от беседки.

— Проклятье! — тихо сказал он.

— В чем дело? — спросила Оливия.

Ее мысли были слишком заняты присутствием Грея, и, ощутив запах табака Ропера, она все же не поняла, что это может значить.

— Это может быть только одно, — ответил полковник. — Разве ты не чувствуешь этот мерзкий запах табака?

— Пустые беспокойства, — мягко ответила Оливия, но все же нахмурилась.

Они спокойно направились дальше. Грей был осторожен, не оглядываясь и не показывая своей серьезности, так как не хотел, чтобы наблюдатель понял, что они обнаружили его присутствие. На самом деле, сейчас он и не смог бы ничего увидеть, так как между ним и поляной был слишком густой подлесок, не дававший хорошего обзора, да и Уильям Ропер скрылся за стволом дерева.

Пройдя тридцать ярдов по широкой прогалине, Грей тихо сказал:

— Это чертовски неприятно!

— Отчего же? — спросила Оливия.

— Если это дойдет до Лаудуотера, то он начнет вести себя с тобой попросту ужасно.

— Хуже чем уже есть, быть не может, — со спокойной уверенностью и полным безразличием ответила Оливия. — Почему я не могу выпить с тобой чаю в беседке? Ведь она для этого и построена.

— И все же, если Лаудуотер услышит об этом чаепитии, то поднимет из-за этого бог знает какой шум. Он станет тиранить тебя еще больше, — печально нахмурившись, сказал Грей.

— Зачем же мне сейчас волноваться о Лаудуотере? — улыбнулась Оливия и провела рукой по тыльной стороне ладони полковника. На мгновение он поймал и задержал ее руку в своей, но его мрачность не исчезла.

— Сложность в том, что, кто бы это ни был, он пробыл здесь довольно долго, — серьезно ответил Грей. — Поляна была заполнена этим мерзким табачным дымом. Что если он видел, как я поцеловал тебя здесь, и потом пошел за нами?

— Что ж, если ты так шалишь на открытом воздухе… — улыбнулась Оливия.

— Боюсь, что это не шутки, — почти сурово ответил Грей и снова нахмурился.

— Я просто поддержу твое доброе имя и заявлю, что ты не делал ничего такого. Для твоей карьеры будет ужасно, если станет известно о подобном. А Эгберт не успокоится, пока не сделает все возможное, чтобы навредить тебе. Безусловно, я должна буду заявить, что ты не делал ничего такого, и ты должен будешь сказать то же самое.

— О, не во мне дело — Свинберт не может ничего мне сделать, — возразил он. — Я думаю о тебе.

— Нет необходимости волноваться обо мне. Я больше не боюсь Эгберта, — ответила Оливия, и ее уверенный и смелый взгляд твердо встретился с его глазами. Затем, решив унять беспокойство Грея, она добавила: — Да и зачем заранее волноваться о том, чего может и не случиться? Если кто-то и видел нас, то Эгберт может услышать об этом только через несколько дней, а то и недель. А может и вовсе никогда.

Оливия не знала, что им придется считаться с амбициями Уильяма Ропера.

— Господи, как я хочу еще раз тебя поцеловать! — воскликнул Грей.

— Тебе придется подождать до завтра, — ответила Оливия.

Он не поцеловал ее снова еще и потому, что в пятидесяти ярдах позади них по лесу крался Уильям Ропер, следя за ними во все глаза. И у него уже было что рассказать.

Грей прошел с Оливией оставшийся путь через лес и почти до конца тропинки, что вела через заросли кустов. Оливия прилагала все усилия, чтобы успокоить его, заявляя, что ее ничуть не волнуют яростные нападки и оскорбления мужа. В нескольких ярдах от Восточной лужайки они остановились, мешкая перед расставанием. Она пообещала встретиться с ним на следующий день, в три часа.

Оливия медленно пересекла лужайку и отправилась в свои комнаты, думая о Грее. Переодевшись в пеньюар, она легла на кушетку, закурила и снова стала думать о нем. Она не задумывалась о том, следил ли кто-то за ними. Лорд Лаудуотер занимал в ее мыслях меньше места, чем когда-либо; его яростные припадки стали для нее незначительными. Она испытывала ощущение, что он стал просто тенью в ее жизни.

Пока она лежала и курила, Уильям Ропер уже рассказывал свою историю лорду Лаудуотеру. В лесу он дождался, пока полковник Грей пройдет обратный путь, после чего быстро направился к задней двери замка и попросил возможности увидеть его светлость. Мэри Хатчингс, вторая горничная, открывшая ему дверь, провела Уильяма в комнату для слуг, где пересказала его просьбу Холлоуэю. Оба посчитали его странным: сами они никогда не стремились видеть его светлость, хотя им и приходилось делать это по долгу службы. Любой человек, сам пожелавший увидеться с лордом, должен был быть действительно необычным. Но в Уильяме Ропере едва ли было что-то необычное, скорее уж что-то отталкивающее. Холлоуэй удалился, сказав, что спросит, может ли его светлость увидеться с Ропером.

Когда он выходил, Уильям напыщенно добавил:

— Передай его светлости, что это по очень важному делу.

Этой фразой он разжег любопытство Мэри Хатчингс, и она попыталась выведать, по какому поводу он пришел. Но в результате это ничего ей не дало, кроме крайнего раздражения из-за неудовлетворенного любопытства. Уильям Ропер продолжал загадочно молчать, от чего ее раздражение только распалилось, и, конечно, оно не уменьшилось, когда он мрачно проронил:

— В свое время вы все об этом узнаете.

Но Мэри-то хотела узнать все прямо здесь и сейчас.

Тут вернулся довольно мрачный Холлоуэй и объявил, что его светлость увидится с Уильямом Ропером.

— Но отчего он проклинает меня, если это ты хочешь увидеться с ним по важному делу? Не понимаю, — обиженно пробормотал слуга.

Холлоуэй провел Уильяма к лорду, и впервые в своей жизни Ропер без всякого чувства трепета вошел к хозяину Лаудуотер-Хауса. Он держался необычайно прямо от осознания своей правоты.

Лорд Лаудуотер находился в курительной комнате, той самой, в которой этим утром он разбирал почту вместе с мистером Мэнли. Это была его любимая комната, служившая ему и курительной, и библиотекой, и кабинетом. Немного уставший после продолжительной верховой поездки, сейчас он откинулся на спинку кресла, потягивая виски с содовой и читая «Пэлл-Мэлл газетт»[8]. В области литературы у него был безупречный вкус.

Холлоуэй провел помощника егеря в комнату, объявил: «Уильям Ропер, милорд», и удалился.

Лорд Лаудуотер продолжил чтение только что начатого абзаца. Уильям Ропер по-прежнему без страха смотрел на лорда; его уверенность в важности выполняемого им долга была так велика, что он даже прокашлялся.

Лорд Лаудуотер дочитал абзац и, нахмурившись, взглянул на нарушителя спокойствия:

— Ну, что там у тебя? А? Что тебе нужно?

— Ваша светлость, это насчет ее светлости. Я думаю, вашей светлости нужно узнать об этом — это вольности такого рода, которые ваша светлость не пожелает терпеть.

Некоторые аристократы тут же послали бы Уильяма Ропера к черту. Но лорд Лаудуотер к ним не принадлежал. Он сложил газету, положил ее рядом со своим стаканом, наклонился вперед и глухо сказал:

— О чем, черт возьми, ты говоришь? Выкладывай!

— Я видел полковника Грея… джентльмена, остановившегося в «Телеге и лошадях»… Он поцеловал ее светлость в Восточном лесу.

Первым впечатлением лорда от этой новости было невероятное изумление. Он был глубоко убежден, что его жена — хладнокровное, бесстрастное создание, не способное ни на проявление теплых чувств, ни на то, чтобы пробудить их в ком-нибудь. Он уже позабыл о том, что когда-то женился на ней по любви — и по страстной любви.

— Ты чертов лжец! — задохнувшись, выдавил лорд.

— Ваша светлость, это вовсе не ложь. С чего бы мне врать об этом? — оскорблено ответил Ропер.

Лорд Лаудуотер неотрывно смотрел на него. Парень говорил правду.

— И как она отреагировала? А? Влепила ему пощечину? — разгорячился лорд.

— Нет. Она позволила ему сделать это, ваша светлость.

— Позволила? — взревел Лаудуотер.

— Да. Кажется, она ничуть не смутилась, ваша светлость, — прямо сказал Уильям Ропер.

— И что было дальше? — возопил лорд, вскочив с места.

— Они прошли в беседку, ваша светлость. Там они пили чай. По крайней мере, я видел, как ее светлость прошла к двери и вылила горячую воду из заварочного чайника.

— Чай? Чай? — воскликнул лорд так, как люди обычно кричат: «Горим! Пожар!»

Но затем, даже пребывая в ужасной ярости, он понял, что для того чтобы разобраться с этим делом, нужно взять себя в руки. Он сделал большой глоток виски с содовой, прошелся туда-сюда по комнате, скрежеща зубами, вращая глазами и щелкая пальцами правой руки. Никогда еще гнев не пылал на его лице так ярко — оно побагровело и стало почти пурпурным. Глаза лорда также выкатились, как никогда прежде.

Он остановился и прохрипел:

— Как долго они пробыли в беседке?

— В беседке, ваша светлость? Довольно долго — наверное, часа полтора, — ответил Уильям Ропер, тихо гордясь тем, какое впечатление его доклад произвел на его работодателя.

А работодатель смотрел на него так, будто самым заветным его желанием было прямо здесь и сейчас вышибить из этого вестника дух. Впрочем, таково и было самое заветное его желание в этот момент. Но он сдержался — было бы глупо избавляться от такого ценного источника информации.

— Отлично! А теперь убирайся! И держи язык за зубами, иначе я его отрежу! Понял? А? — Лаудуотер так злобно орал на Уильяма Ропера, что парень инстинктивно попятился назад, к двери, закрывая руками лицо.

— Я и… не собираюсь никому рассказывать, — воскликнул он.

— Вот и не стоит! Убирайся! — прорычал его работодатель.

И Уильям Ропер убрался. Вспотевший и дрожащий, он тут же вышел из Замка через заднюю дверь, не остановившись и не сказав никому ни слова, хотя он слышал, как в комнате для слуг Холлоуэй обсуждает с Мэри Хатчингс его таинственный визит. Только когда он прошел около мили, ему удалось убедить себя в том, что он уверенно движется по дороге к Успеху. Ему не приходило в голову, что это убеждение было необоснованным.

Глава IV

Добрых три минуты после ухода Уильяма Ропера лорд Лаудуотер ходил взад-вперед по курительной комнате. Его глаза с красноватым проблеском все еще страшно вращались, и он все еще то и дело щелкал пальцами в муках попытки усмирить бурю у себя внутри и решить, предъявить ли обвинения сначала своей жене или полковнику Грею. Он не мог вспомнить, чтобы когда-либо был так зол за всю свою жизнь; его глаза снова и снова застилала красная пелена.

Тут лорд вдруг решил, что в данный момент больше сердит на полковника Грея. Сначала он разберется с ним. Оливия может подождать. Он поспешил к конюшне и приказал седлать лошадь таким яростным тоном, что два перепуганных конюха оседлали ее для него немногим больше, чем за минуту.

Лорд не сделал никаких попыток поразмыслить о том, что скажет полковнику Грею. Он был слишком зол для этого. Лаудуотер проскакал две мили до «Телеги и лошадей» в Беллингхэме, где остановился полковник Грей, чтобы восстановить свое здоровье и поудить рыбу.

У дверей гостиницы лорд зарычал: «Конюх! Конюх!» Затем, не дожидаясь прихода конюха, он бросил поводья на шею лошади, оставил ее предоставленной самой себе, прошел в бар и проревел испуганной хозяйке, миссис Тернбулл, чтобы та провела его прямо к полковнику Грею. Дрожа, она проводила Лаудуотера наверх, в гостиную Грея на втором этаже. Прежде чем она успела постучать, он ворвался в комнату, распахнув дверь и захлопнув ее за собой.

Грей сидел по другую сторону стола, просматривая книгу о мухах. Он остался совершенно равнодушным как к внезапному появлению разъяренного аристократа, так и к его хриплому реву:

— Вот вы где, чертов негодяй!

Грей посмотрел на Лаудуотера холодно, с отвращением и ответил четко, очень неприятным тоном:

— В следующий раз постучите, прежде чем войти в мою комнату.

Лорд Лаудуотер не ожидал быть принятым таким образом; он мельком увидел, как Грей вздрогнул.

Лорд умолк, а затем сказал, уже менее громко:

— Стучать? Что? Стучать? Стучать в дверь такого чертова негодяя, как вы? — Его голос снова стал громче. — Будто бы я должен утруждаться! Я знаю все о ваших гнусных играх!

Полковник Грей вспомнил, что Оливия предложила ему отрицать этот поцелуй, и его линия поведения была для него совершенно ясна.

— Я не знаю, пьяны ли вы или сошли с ума, — сказал Грей тихим, презрительным голосом.

Это снова было не то, чего ожидал лорд Лаудуотер. Но Грей твердо верил в теорию, что у атакующего есть преимущество, и еще тверже верил в то, что враг в ярости гораздо менее опасен, чем спокойный враг.

— Вы лжете! Вы знаете, что я не пьян и не сошел с ума! — проревел лорд Лаудуотер. — Вы поцеловали Оливию — леди Лаудуотер — в Восточном лесу. Вы знаете, что это было. Ведь вас видели при этом.

— Да вы бредите, — спокойно ответил полковник Грей еще более неприятным тоном.

Разговор пошел не так, как предполагал лорд Лаудуотер. Ему пришлось в ярости сглотнуть, прежде чем он смог выговорить:

— Вас видели при этом! Вас видел один из моих егерей!

— Должно быть, вы заплатили ему за то, чтобы он это сказал, — сказал полковник Грей со спокойной убежденностью.

Лорд Лаудуотер был немного потрясен таким обвинением. Он задыхался и заикался:

— Ч-черт возьми, да к-как вам наглости хватило! З-заплатил за то, чтобы он сказал это!

— Да, заплатили, — сказал полковник Грей, не повышая голоса. — Вы случайно услышали, что мы пили чай в павильоне в лесу — возможно, от самой леди Лаудуотер, — и вы выдумали эту глупую ложь и заплатили своему егерю, чтобы тот сказал это и чтобы издеваться над ней. Это именно та подлость, которую измывающийся над другими негодяй мог бы сделать женщине.

— П-подлость? Я с-сделал? — запинаясь и задыхаясь, выдавил лорд Лаудуотер.

Он привык говорить подобные вещи другим людям, но не выслушивать их от других.

— Да, вы. Вы знаете, что вы гнусный задира и грубиян, — ответил полковник Грей, и его голос стал лишь немного благожелательнее.

Если бы убежденность лорда Лаудуотера в том, что Уильям Ропер рассказал ему правду о поцелуе, была менее твердой, то, быть может, она бы пошатнулась из-за чистосердечной убедительности нападки Грея. Но Уильям Ропер твердо внушил ему это, и лорд был уверен, что Грей поцеловал леди Лаудуотер.

Эта уверенность заставила его предпринять еще одну попытку, и он закричал:

— Нехорошо, что вы пытаетесь одурачить меня, совсем нехорошо. У меня есть доказательства — много доказательств! И я собираюсь этим заняться! Я собираюсь с позором изгнать вас из армии, а эту нахалку, свою жену — из приличного общества. Вы считаете, что раз я не провожу по четыре-пять месяцев в год в этой грязной дыре, в Лондоне, то у меня нет никакого влияния? Так? Если так, то вы чертовски не правы. У меня его больше, чем достаточно, чтобы в два счета изгнать из армии такого негодяя, как вы.

— Не несите такую чушь! — спокойно сказал Грей.

— Чушь? Вот как? Полную чушь? — взревел лорд Лаудуотер с новым взрывом раздражения.

— Да, чушь. Такой бесчестный грубиян, как вы, никак не может навредить мне, и вы хорошо знаете это, — ясно и четко заметил Грей.

— Не смогу навредить вам? Вот как? Я не смогу навредить ответчику в бракоразводном процессе? Вот как? — с трудом выдохнул лорд Лаудуотер.

— Как будто человек, который оскорбляет свою жену и издевается над ней, как вы, может получить развод! — ответил Грей и засмеялся мягким, презрительным смехом, и раздражение сквозило в его словах.

Это, безусловно, раздражило лорда Лаудуотера. Он четырежды щелкнул пальцами и невнятно забормотал.

— Я скажу вам вот что: с меня достаточно общения с вами, — сказал Грей. — То, что вам нужно — это урок. И если я услышу, что вы запугивали леди Лаудуотер из-за этого пустяка — моего чаепития с ней, то я преподам вам такой урок — хлыстом.

— Вы преподадите мне урок? Вы? — прошептал лорд Лаудуотер и в бешенстве подскочил.

— Да. Я задам вам самую крепкую взбучку, которую задавали здесь кому-либо за последние двадцать лет, и начну с того, что снесу вашу уродливую голову с ваших плеч, — сказал Грей, повышая свой звонкий голос, так что в первый раз миссис Тернбулл, дрожащая от ужаса на лестничной площадке, услышала, что было сказано.

Голос лорда Лаудуотера был невнятным, и слова его звучали неразборчиво.

— Вы? Вы зададите мне взбучку? — завопил он.

— Да, я. А теперь — убирайтесь!

Лорд Лаудуотер заскрежетал зубами и снова щелкнул пальцами. Он хотел бы обогнуть стол и вытрясти из Грея душу, но не мог сделать этого — яростные слова, а не жестокие поступки были его коньком. Кроме того, было что-то пугающее в холодном и пристальном взгляде Грэя. Он снова щелкнул пальцами и, извергая поток яростной брани, повернулся к двери и ринулся вон из комнаты. Миссис Тернбулл бросилась в сторону спальни Грея.

На полпути вниз по лестнице лорд Лаудуотер остановился, чтобы прореветь:

— Я еще загублю вашу жизнь, негодяй! Попомните мое слово! Я с позором изгоню вас из армии!

Лорд вылетел из гостиницы и обнаружил, что конюх отвел его коня в конюшню, снял с него уздечку и задал ему корма. Лорд от души проклял его.

Грей встал, закрыл дверь и тихо засмеялся. Затем он нахмурился. Он вдруг понял, что его естественная манера обращения с лордом Лаудуотером была неудачной. По крайней мере, было возможно, что его обращение с ним было неудачным. Пожалуй, было бы разумнее быть с ним учтивым и твердым, а не твердым и провоцирующим. Но не слишком вероятно, чтобы от его учтивости было бы много пользы; эта скотина, вероятно, расценила бы это как слабость. Но ради Оливии ему, возможно, следовало бы попытаться его успокоить. Так же этот зверь ушел в ярости и выместит свой гнев на ней.

Что же ему лучше сделать?

Грею не потребовалось много времени, чтобы понять, что он ничего не мог поделать. Естественным поступком было бы пойти в замок и не позволить ее мужу — силой, если понадобится — оскорблять Оливию и издеваться над ней. Вот что его сильнейшие инстинкты велели ему делать. Но это было совершенно невозможно. Это бы неисправимо скомпрометировало ее. Он причинил ей достаточно вреда своим импульсивным, неосторожным поступком в лесу. Его лицо постепенно хмурилось, пока он ломал себе голову, чтобы найти способ действительно помочь ей. Казалось, что это тщетная попытка, но такой способ необходимо было найти.

* * *

Лорд Лаудуотер проскакал половину пути к замку в бешеной спешке, чтобы наказать Оливию за то, что она позволила Грею ухаживать за ней — и еще больше за то, как презрительно Грей обращался с ним. Он также надеялся заставить ее признаться в правдивости истории Уильяма Ропера. Но встреча с Греем настолько разъярила его, что эта ярость даже изнурила его. Из-за этого он сначала осадил коня на легкий галоп, затем на рысь и, наконец, на шаг. Он обнаружил, что чувствует себя усталым.

Однако его продолжали раздражать его обиды, хоть уже и не столь жестоко, но он по-прежнему был полон решимости предпринять серьезные усилия, чтобы выманить у Оливии признание. Достигнув замка, он не пошел сразу к ней. Он сел в кресло в своей курительной и выпил два стакана виски с содовой.

В уголке мыслей Оливии, приятно размышлявшей о прекрасно проведенном послеобеденном времени, мелькало терпеливое и покорное ожидание, что сейчас ее совесть начнет упрекать ее в том, что она позволила Грею ухаживать за собой. Но минуты проходили, а она все не чувствовала, что поступила безнравственно. Ее размышления оставались приятными. Наконец она вдруг поняла, что и не почувствует себя безнравственной. Оливия была удивлена ​​и даже немного пришла в ужас от своей бесчувственности. Затем вполне осознав это, она пришла к выводу, что для женщины, страдающей от такого грубого мужа, такая бесчувственность была не только естественной, но даже правильной.

Ее женское стремление быть любимой и любить было сильнейшей из эмоций, и оно оставалось неудовлетворенным столь долгое время. Ее муж убил или, скорее, искоренил ее любовь к нему, еще прежде чем их брак продлился месяц. Она была склонна верить, что вовсе никогда по-настоящему не любила его. Конечно, он перестал любить ее еще до того, как их брак продлился две недели, если вообще когда-либо ее любил. У нее не было детей, она была сиротой, без братьев и сестер. Муж позволял ей видеться лишь с немногими друзьями, которые ее любили. Она начала подозревать, что совесть не тревожит ее, потому что она просто действовала, желая своего естественного права любить и быть любимой. Этот вывод вновь перевел ее мысли к Энтони Грею, и она снова позволила себе размышлять о нем.

Гонг, уведомляющий ее, что наступило время переодеваться к обеду, прервал это приятное занятие. Она приняла ванну, доверила себя своей горничной, Элизабет Твитчер, и продолжила свои размышления. Она сразу же так глубоко погрузилась в эти мысли, что не заметила мрачного и подавленного настроения своей горничной.

Затем ее снова прервали, и гораздо более жестоким и ужасным образом, нежели звук гонга. Дверь резко распахнулась, и ее отдохнувший муж большими шагами вошел в комнату.

— Я знаю все о ваших делишках, мадам! — закричал он. — Ты позволила этому мерзавцу Грею ухаживать за тобой! Сегодня ты поцеловала его в Восточном лесу!

Таинственная улыбка исчезла с лица Оливии, и ее место заняло выражение самого неподдельного удивления.

— Иногда я думаю, что ты почти сумасшедший, Эгберт, — сказала она своим медленным, мелодичным голосом.

Элизабет Твитчер продолжила свои искусные манипуляции с густыми прядями волос Оливии без каких-либо изменений в своем мрачном и подавленном настроении. По всей видимости, она была равнодушна — или глуха.

Лорд Лаудуотер ввиду мягкости Оливии ожидал, что придется постепенно накручивать себя до соответствующей степени разгневанности и ярости. Отголосок обвинения Грея из уст его жены разожгли в нем гнев и ярость немедленно и без усилий.

— Не лги мне! — заревел он. — В любом случае это бесполезно! Говорю же, я знаю!

Оливия с удивлением обнаружила, что полностью освободилась от своего прежнего страха перед ним. Тот факт, что она была влюблена в Грея, а он — в нее, уже произвел в ней изменение. Это были единственные по-настоящему важные вещи в мире. Это осознание придало ей новую уверенность и новые силы. Раньше муж мог напугать ее почти до смерти. Теперь он не мог сделать этого, и она могла разумно ответить.

— Я вовсе не лгу. Я действительно, и довольно часто, думаю, что ты сумасшедший, — очень отчетливо сказала она.

Лорду Лаудуотеру снова пришлось заскрипеть зубами. Затем он рассмеялся резким, лающим смехом и закричал:

— Бесполезно! Я только что имел короткий разговор с этим негодяем Греем. И я нагнал на него страха, скажу я тебе. Я заставил его признаться, что ты поцеловала его в Восточном лесу.

На секунду Оливия была потрясена. Затем она ясно поняла, что это была ложь. Он не мог нагнать страха на Грея. Кроме того, Грей поцеловал ее, а не она его.

— Это ты лжешь, — быстро и горячо сказала она. — Как полковник Грей мог признать то, чего никогда не было?

Лорд Лаудуотер понял, что вырвать у нее признание будет сложнее, чем он ожидал. Сдержавшись, он остановился. Затем его внимание привлекла Элизабет Твитчер.

— Ты — вон отсюда! — сказал он.

Элизабет Твитчер поймала взгляд своей хозяйки в зеркале. Оливия не подала никакого знака.

— Я не могу оставить волосы ее светлости в таком состоянии, ваша светлость, — сказала Элизабет Твитчер с мрачной твердостью.

— Делай, что тебе сказано — вон отсюда! — заревел лорд.

— Я не хочу на полчаса опоздать на ужин, — сказала Оливия, понимая, что служанка отвлекает лорда, и будет и дальше отвлекать его внимание.

Элизабет Твитчер взглянула на лорда Лаудуотера и более четко, чем когда-либо увидела его сходство с ненавистным Джеймсом Хатчингсом. Она решила не делать ничего, что он ей приказывает, и продолжила мрачно причесывать волосы своей хозяйки.

— Ты выйдешь? Или мне вышвырнуть тебя из комнаты? — закричал лорд Лаудуотер грозным голосом.

— Не будь глупым, Эгберт! — резко сказала Оливия.

С высоты своего нового эмоционального опыта она чувствовала, что ее муж — не более чем шумный и надоедливый мальчишка. Для нее это действительно было совершенно ясно. Она чувствовала себя гораздо старше него и намного мудрее.

Лорд Лаудуотер, с довольно необычным для него проблеском разума, понял, что вводить Элизабет Твитчер в курс дела было ошибкой. Это отвлекло его от его основного дела. Уже менее яростным, но еще более злобным голосом он сказал:

— Глупым? Что? Я тебе покажу, маленькая нахалка! Ты уберешься первым делом завтра же утром. Мои адвокаты разделаются с тобой. С этим негодяем Греем я разберусь сам. Я с позором выгоню его из армии в течение месяца. Может быть, тебе будет утешением знать, что ты погубила его так же, как и саму себя.

Он повернулся на каблуках, вышел из комнаты абсолютно театральной походкой и захлопнул за собой дверь.

Оливию неожиданно поразил приступ паники. Она потеряла всякий страх перед мужем в том, что дело касалось ее самой. Он стал просто отвратительным болтуном. Ее не волновало, попробует ли он развестись с ней или нет. Даже в случае такого большого скандала это было бы легким избавлением. Но Энтони — уже другой вопрос… Она не могла вынести то, что он будет погублен из-за нее… Это невыносимо… это исключено… Она должна найти какой-то способ предотвратить это.

Оливия начала ломать голову, придумывая такой способ, но все было тщетно. Она не могла придумать никакого плана. Чем больше она думала об этом, тем меньше была способна найти выход. Она не могла вынести того, что в воспоминаниях Энтони будет связана с этим несчастьем, и всей душой желала отстаивать все то, что было приятного и восхитительного в ее жизни. Она не позволит этому зверю, ее мужу испортить жизнь им обоим. Он уже достаточно испортил ее жизнь.

После его приказа на следующее утро первым делом покинуть замок, она полагала, что они едва ли будут ужинать вместе, и приказала Элизабет Твитчер сказать Уилкинсу подать ужин в ее будуар. Кроме того, она отказалась надеть вечернее платье, сказав, что пеньюар, который был на ней, более удобен для такого жаркого вечера. Наконец, она приказала Элизабет упаковать кое-что из ее одежды этим вечером.

Элизабет Твитчер отвлеклась от размышлений о собственных бедах на неприятности своей госпожи, задумчиво посмотрела на нее и сказала:

— Я не должна была уходить, миледи. Это выглядит так, будто вы согласились с тем, что сказал его светлость. Но ведь только Уильям Ропер рассказывал эту ложь. Он попросил увидеться с его светлостью насчет чего-то очень важного, прежде чем тот ушел. Но кто станет обращать внимание на Уильяма Ропера?

— Уильям Ропер? Кто такой Уильям Ропер? Что он за человек? — быстро спросила Оливия.

— Он помощник егеря, миледи, и самый большой пакостник в поместье. Все ненавидят Уильяма Ропера, — убежденно сказала Элизабет.

Если так, то это устраивало Оливию. Чем слабее были свидетельства ее мужа, тем свободнее она могла действовать по собственному плану. Но это было не слишком большим утешением, так как она была мало обеспокоена тем вредом, который он мог ей причинить. На самом деле, она беспокоилась только о вреде, который он мог причинить Энтони. Она вернулась к своим поискам способа предотвратить этот вред во время обеда и продолжила эти поиски после обеда, но без каких-либо успехов. Этот грозящий Энтони вред, являющийся для нее самым важным в этой ситуации, тяготил ее все сильнее.

Чем дольше Оливия думала об этом, тем больше тревожилась. В ее мозгу роились самые фантастические планы о том, как помешать мужу и спасти Энтони. Она поднялась и беспокойно прошлась туда-сюда по комнате, доводя себя до настоящего нервного возбуждения.

Мистер Мэнли, разобравшись с письмами, которые пришли с пятичасовой почтой, прочел шесть глав последнего опубликованного романа Арцыбашева с удовольствием, которое не переставал получать от работ этого автора. Затем он переоделся и в очень веселом расположении духа отправился поужинать с Хеленой Траслоу. Его радостные ожидания полностью осуществились. Хелена догадалась, что он наделен не только романтическим духом, но и здоровым аппетитом и разборчивостью в еде, и позаботилась о том, чтобы подать ему хорошую еду и вино — и в изобилии. За кофе он выкурил одну из любимых сигар лорда Лаудуотера. Естественно разговорившись, он говорил горячо и разумно во время обеда и ухаживал за ней после обеда еще более горячо и разумно. Как правило, он остался по вечерам после ужина до без четверти одиннадцать. Но в этот вечер она отпустила его в десять часов, сказав, что устала и хочет рано лечь спать. Выкурив еще одну из любимых сигар лорда Лаудуотера, он быстро направился обратно в замок, еще больше, чем когда-либо твердо убежденный, что должны быть предприняты все возможные шаги, чтобы предотвратить уменьшение дохода женщины с таким превосходным вкусом в еде и вине. Будет едва ли не преступлением препятствовать использованию этого ее превосходного врожденного дара для поощрения гения многообещающего драматурга.

У мистера Мэнли не было привычки рано ложиться спать и, надев тапочки и старый, удобный халат, он еще раз обратился к роману Арцыбашева. Он прочел еще две главы, выкурил трубку, а потом понял, что хочет пить.

Он мог бы здесь же смешать себе виски с содовой, так как и то, и другое было в буфете в его гостиной. Но он был приверженцем правил: он пил красное вино, бургундское вино за обедом и портвейн после обеда, а после красного вина очень подходящим было бы бренди. В маленькой столовой на подставке для графинов с вином было бренди.

Он тихо спустился по лестнице. Большой зал, освещенный одной электрической лампочкой, был полутемным, и он предположил, что, как и было заведено, слуги уже легли спать. Но когда он спустился к подножию лестницы, дверь в задней части зала открылась; Джеймс Хатчингс прошел в нее и спокойно закрыл дверь за собой.

Мистер Мэнли замер на месте. Джеймс Хатчингс тихо прошел по коридору, увидел его и тоже застыл.

— Добрый вечер, Хатчингс. Я думал, ты покинул нас, — сказал мистер Мэнли довольно неприятным тоном.

— Вы можете поклясться в этом! — враждебно ответил Джеймс Хатчингс гораздо более неприятным тоном, нежели у мистера Мэнли. — Я просто вернулся, чтобы забрать пачку сигарет, которую оставил в буфете в моей кладовой. Я не хочу, чтобы их курил кто-либо здесь.

Он осторожно открыл дверь библиотеки, тихо прошел в нее и закрыл ее за собой, оставив мистера Мэнли хмуро смотреть ему вслед. Хатчингс действительно нес в руках пакет, в котором вполне могли быть сигареты, но мистер Мэнли не верил в его рассказ. Он заметил, что тот покинул замок через одно из окон библиотеки. Что ж, это было не его дело.

На следующее утро вначале девятого мистера Мэнли пробудил от глубокого сна без сновидений (который следует после того, как переварена хорошая трапеза и хорошее вино) громкий стук в его дверь. Это был не тот громкий, равномерный и длительный стук, который третья горничная считала необходимым, чтобы разбудить его. Он был более энергичным, дробным и отрывистым. Кроме того, его громко звал голос:

— Мистер Мэнли, сэр! Мистер Мэнли! Мистер Мэнли!

Из-за этого шума и настойчивости зова мистер Мэнли не проснулся быстро. Ему потребовалась целая минута, чтобы осознать, что он — Герберт Мэнли и находится в постели, и еще полминуты — чтобы сообразить, что стук и зов необычайно и удивительно настойчивы. Он сел в кровати и мучительно зевнул.

Затем он выскользнул из постели — стук и зов все еще продолжались, — отпер дверь и обнаружил на пороге Холлоуэя, второго лакея, выглядящего испуганным и охваченным ужасом.

— Мистер Мэнли, сэр, его светлость мертв! — закричал тот. — Он убит! Заколот в сердце!

Глава V

— Убит? Лорд Лаудуотер? — Мистер Мэнли снова мучительно зевнул и потер глаза. Затем он окончательно проснулся и сказал: — Сейчас же отправь конюха за констеблем Блэком. Да, и скажи Уилкинсу, чтобы сообщил новость главному инспектору в Лоу-Уиком. Поспеши! Я оденусь и спущусь через несколько минут! Поторопись!

Холлоуэй повернулся, чтобы идти.

— Стой! — сказал мистер Мэнли. — Прикажи Уилкинсу следить за тем, чтобы никто не тревожил леди Лаудуотер. Я сам сообщу ей эту новость, когда она оденется.

— Да, сэр, — сказал Холлоуэй и помчался по коридору.

Мистер Мэнли привел себя в порядок гораздо быстрее, чем обычно, но все-таки тщательно. Он предвидел, что ему предстоит трудный день, и хотел начать его освеженным и опрятным. Ему предстояло общаться с новыми людьми — он видел себя играющим важную роль в самом важном деле; и, естественно, он как обычно заставит оценить себя по заслугам. Неопрятный вид же не поспособствует этому. Ему показалось подобающим надеть свой самый темный твидовый костюм и черный галстук.

Когда он спустился — быстро для себя, — то обнаружил в зале, у двери в курительную комнату, группу служанок, три из которых лицемерно всхлипывали, а Уилкинс и Холлоуэй стояли в самой курительной, абсолютно беспомощно глядя на тело лорда Лаудуотера, обмякшее в кресле, в котором он имел обыкновение спать по вечерам после ужина.

— Его зарезали, сэр. Вот он, у него в сердце тот нож, что лежал в письменном приборе на столе в библиотеке, — сказал Уилкинс мрачным тоном.

Мистер Мэнли взглянул на мертвого человека. Тот выглядел так, будто был заколот во сне. Его тело обмякло в кресле, а голова утонула в плечах, так что казалось, что у него почти отсутствовала шея. Его когда-то такое багровое лицо теперь было желтовато-бледным, ровного мертвенного оттенка.

Мистер Мэнли лишь мельком взглянул на мертвеца. Затем он увидел, что дверь между курительной комнатой и библиотекой была приоткрыта. Он не мог увидеть окна библиотеки, не пересекая курительной. Но этого он не станет делать — он был приверженцем правил во всех вопросах и знал, что место преступления должно быть оставлено нетронутым.

Он повернулся и сказал:

— Мы оставим все на своих местах до прибытия полиции. Сейчас же позвоните доктору Торнхиллу и попросите его приехать. Если его нет, Уилкинс, проси передать, что его вызывали.

Уилкинс и Холлоуэй вышли из комнаты прежде него; мистер Мэнли последовал за ними, запер дверь и положил ключ в свой карман. Затем он открыл дверь, ведущую из зала в библиотеку. Высокое окно, ближнее к двери в курительную, было открыто.

Группа слуг смотрела на него как один; никогда еще он не двигался и не действовал столь весомо и значимо. Значимость ему придавала его представительность.

— Кто-нибудь из вас открывал окна в библиотеке сегодня утром? — спросил мистер Мэнли.

Ему никто не ответил. Затем миссис Карратерс, экономка, сказала:

— Кларк убирает в библиотеке каждое утро. Ты убирала там сегодня утром, Кларк?

— Нет, мэм. Я еще не закончила с зеленой гостиной, когда мистер Холлоуэй принес печальные новости, — ответила одна из горничных.

Мистер Мэнли запер дверь библиотеки и также положил ключ себе в карман. Затем он сказал властным тоном:

— Я думаю, миссис Карратерс, что чем раньше мы все позавтракаем, тем лучше. По крайней мере, у меня впереди тяжелый день, и мне понадобятся все мои силы. Они всем нам понадобятся.

— Конечно, мистер Мэнли. Вы совершенно правы. Всем нам понадобятся силы. Вы сейчас же позавтракаете. Я пришлю завтрак в маленькую столовую — вы ведь, должно быть, захотите остаться здесь. Пойдемте, девочки. Уилкинс, и ты, Холлоуэй, управляйтесь со своей работой как можно скорее, — сказала миссис Карратерс, ведя перед собой свой выводок в комнату для слуг.

— Благодарю. И проследите за тем, чтобы никто не будил леди Лаудуотер до обычного времени и не говорил ей о том, что случилось. Я сам скажу ей об этом и попытаюсь преподнести эту новость так, чтобы как можно меньше шокировать ее, — сказал мистер Мэнли.

— Твитчер еще не спускалась вниз. Она ничего не знает о том, что случилось, — сказала одна из служанок.

— Когда она спустится, сразу отправьте ее ко мне, на террасу, — сказал мистер Мэнли, направляясь к двери, ведущей из зала.

Он подумал, что после увиденного мертвого лица свежий утренний воздух пойдет ему на пользу.

Скрывшись за дверью, ведущей в заднюю часть замка, служанки внезапно начали возбужденно болтать. Казалось, у всех них как у одной разом распустились языки. Мистер Мэнли вышел из замка через дверь, пересек подъездную дорогу и прошелся взад-вперед по лужайке. Он глубоко вдыхал через нос; вид желтоватого лица мертвеца был действительно неприятен для человека с его чувствительностью.

Примерно через пять минут Элизабет Твитчер вышла из главного входа и прошла через лужайку по направлению к нему. Она выглядела испуганной и пораженной.

— Миссис Карратерс сказала, что вы хотели поговорить со мной, сэр, — быстро сказала Элизабет.

— Да. Я собираюсь лично сообщить леди Лаудуотер об этой шокирующей новости. Мне кажется, что она довольно ранима, и поэтому я думаю, что это нужно сделать как можно тактичнее — чтобы уменьшить шок, — сказал мистер Мэнли внушительным тоном.

Элизабет Твитчер пристально смотрела на него с растущим подозрением в глазах. Затем она сказала:

— Это не… это не ловушка?

— Ловушка? Какая еще ловушка? Что, бога ради, ты имеешь в виду? — сказал мистер Мэнли с естественным при таком странном предположении недоумением.

— Возможно, вы пытаетесь усыпить ее бдительность, — сказала Элизабет Твитчер с глубоким подозрением.

— Ее бдительность насчет чего? — спросил мистер Мэнли, по-прежнему недоумевая.

Подозрительность в глазах Элизабет Твитчер несколько уменьшилась, и он услышал ее едва слышный вздох облегчения.

— Я подумала, что… что кто-то из слуг мог сказать вам о том, что его светлость собирался сделать с ней и что она… она заколола его ножом, чтобы предотвратить это, — выговорила она.

— О чем, бога ради, ты говоришь? Что его светлость собирался с ней сделать? — вскричал мистер Мэнли с еще большим недоумением.

— Он собирался развестись с ее светлостью. Он сказал ей об этом прошлым вечером, когда я причесывала ее к ужину, — ответила Элизабет Твитчер.

Тут она запнулась и, нахмурившись, посмотрела на него. Затем она продолжила:

— И я, как дура, пошла и рассказала об этом… кое-кому еще.

Мистер Мэнли минуту безмолвно смотрел на нее, затем обрел дар речи и воскликнул:

— Но, господи помилуй! Ты же не подозреваешь ее светлость в убийстве лорда Лаудуотера?

— Нет, но будет множество людей, которые станут ее подозревать, — убежденно сказала Элизабет Твитчер.

— Это нелепо! — снова вскричал мистер Мэнли.

Элизабет Твитчер покачала головой.

— Вы должны учесть, что у нее было достаточно причин — для леди, я имею в виду. Он всегда оскорблял и изводил ее, а леди вовсе не может вынести подобного. И развод стал последней каплей, — добавила она равнодушным тоном.

— Ты не должна так говорить! Нельзя предсказать, какая беда может случиться от твоих слов! — с непреклонной строгостью воскликнул мистер Мэнли.

— Я не собираюсь этого говорить… только вам, сэр. Вы джентльмен, и это безопасно. Чего я боюсь, так это того, что я уже слишком много сказала… то есть, вчера вечером, — уныло пояснила Элизабет.

— Что ж, не болтай больше, чтобы не сделать еще хуже. И дай мне знать, когда твоя госпожа будет одета — я загляну и сообщу ей эту шокирующую новость.

— Хорошо, сэр, — сказала Элизабет и с мрачным лицом и в подавленном настроении вернулась в замок.

Едва она ушла, вошел Холлоуэй, чтобы доложить мистеру Мэнли, что его завтрак подан в маленькой столовой. Мистер Мэнли приступил к нему с решимостью человека, готовящегося к утомительному дню. Хмурое выражение, появившееся на его лице от предположения Элизабет Твитчер, постепенно исчезло с него — его умиротворил прекрасный вкус отбивной, которую подали ему на завтрак. Холлоуэй прислуживал ему, и мистер Мэнли спросил его, не слышал ли кто-то из слуг что-нибудь подозрительное этой ночью. Холлоуэй заверил его, что никто из них ничего не слышал.

Мистер Мэнли только успел положить себе еще яичницы с беконом, когда Уилкинс привел Роберта Блэка, местного констебля. Мистер Мэнли довольно часто видел его в деревне — это был дородный, серьезный человек, который воспринимал свое положение и работу с соответствующей официальной серьезностью. Мистер Мэнли сказал ему, что запер дверь в курительную комнату и библиотеку, чтобы место преступления могло остаться нетронутым для осмотра полицейскими из Лоу-Уиком. Роберт Блэк не показался довольным этой мерой предосторожности. Он предпочел бы продемонстрировать свою значимость и лично провести кое-какое предварительное расследование. Мистер Мэнли не предложил ему ключи. Он хотел, чтобы начальство констебля отдало должное предпринятым им предосторожностям.

Он сказал:

— Полагаю, вы хотели бы для начала допросить слуг. Уилкинс, проводи констебля в комнату для слуг, дай ему стакан пива и позволь приступить к делу.

Мистер Мэнли говорил повелительным тоном, присущим человеку, отвечающему за столь важное дело, и Роберт Блэк вышел. Мистер Мэнли считал, что этот серьезный человек не может принести своими вопросами никакого вреда, да, если на то пошло, и никакой пользы.

Он закончил свой завтрак и закурил трубку. Вошла Элизабет Твитчер и доложила ему, что леди Лаудуотер одета. Он послал ее сказать леди Лаудуотер, что хотел бы с ней увидеться, и последовал за ней вверх по лестнице. Служанка вошла в гостиную леди Лаудуотер, затем вышла и провела его в комнату.

Его сильное чувство надлежащего порядка вещей заставило его войти в комнату медленно, с выражением серьезности и торжественности. Оливия встретила его легкой, несколько натянутой улыбкой.

Ему показалось, что она была бледнее, чем обычно, и что ей недоставало ее обычного шарма. Она выглядела довольно нервной. Оливия думала, что он пришел от ее мужа с неприятным и, вероятно, самым оскорбительным сообщением.

Мистер Мэнли прочистил горло и сказал глубоким, серьезным тоном, который он считал подобающим:

— Я пришел по очень неприятному делу, леди Лаудуотер, очень неприятному делу.

— В самом деле? — переспросила она и посмотрела на него беспокойными, встревоженными глазами.

— Мне жаль говорить вам, но с лордом Лаудуотером произошел несчастный случай, очень тяжелый несчастный случай, — произнес мистер Мэнли.

— Несчастный случай? С Эгбертом? — воскликнула Оливия с удивлением, которое звучало достаточно правдоподобно.

Это дало мистеру Мэнли понять, что она ожидала несколько другого неприятного разговора — несомненно, о разводе, которым угрожал ей лорд Лаудуотер. Но он придумал ряд фраз, которые постепенно привели бы к главному сообщению, и продолжил:

— Да. Весьма маловероятно, что он оправится после этого.

Оливия странно, нерешительно посмотрела на него, а затем спросила:

— Вы имеете в виду, что он на всю жизнь останется калекой?

— Я имею в виду, что он не выживет, чтобы остаться калекой, — сказал мистер Мэнли, довольный тем, что может произнести следующую заготовленную фразу.

— Разве все так плохо? — поинтересовалась Оливия таким тоном, что у мистера Мэнли снова создалось впечатление, что она думает о чем-то еще и не осознала серьезности его слов.

— Мне жаль говорить вам, что все еще хуже. Лорд Лаудуотер мертв, — заявил он с глубочайшим сочувствием в голосе.

— Мертв? — шокировано переспросила Оливия, но шок этот показался мистеру Мэнли довольно наигранным.

— Убит, — уточнил он.

— Убит? — воскликнула Оливия, и мистеру Мэнли показалось, что в ее голосе было больше облегчения, чем удивления.

— Я послал за доктором Торнхиллом и за полицией в Лоу-Уиком, — сказал он. — Они уже должны были здесь. Также я собираюсь телеграфировать адвокатам лорда Лаудуотера. Думаю, вы хотели бы принять их помощь, как только будет возможно. Кажется, сейчас больше ничего нельзя сделать.

— Так вы не знаете, кто это сделал? — спросила Оливия.

Ее тон не отражал весьма живого интереса к этому делу или какой-то сильной тревоги, и мистер Мэнли почувствовал некоторое разочарование. Он ожидал от нее куда больше эмоций, чем она продемонстрировала, хоть смерть ее раздражительного мужа, должно быть, и была для нее значительным облегчением. Он ожидал, что сначала она будет шокирована и охвачена ужасом, прежде чем осознает, что избавилась от тяжелого бремени. Но ему казалось, что она действительно меньше взволнована убийством своего мужа, чем была бы, если бы лорд Лаудуотер осуществил не раз упоминавшуюся им угрозу застрелить, повесить или утопить кота Мелхиседека.

— Кажется, пока никто не может хоть как-то пролить свет на это преступление, — сказал мистер Мэнли.

Оливия задумчиво нахмурилась, но, казалось, ей было нечего больше сказать по этому вопросу.

— Что ж, тогда я телеграфирую Пейли и Каррингтону и попрошу мистера Каррингтона приехать, — сказал мистер Мэнли.

— Благодарю, — ответила Оливия.

Мистер Мэнли поколебался, но затем спросил:

— Я полагаю, что мне лучше приказать кому-нибудь сделать приготовления к похоронам?

— Пожалуйста, делайте все, что посчитаете необходимым, — ответила Оливия. — На самом деле, вам лучше уладить все до того, как приедет мистер Каррингтон. Мужчина гораздо лучше женщины справится с такими важными делами, как это.

— Вы можете рассчитывать на меня, — ободряюще заявил мистер Мэнли, очень довольный этим признанием его способностей. — И позвольте мне заверить вас в моей искреннейшей симпатии.

— Благодарю вас, — сказала Оливия, а затем с бóльшим оживлением и интересом добавила: — Я полагаю, что мне также нужно черное платье.

— Мне следует написать вашей портнихе? — спросил мистер Мэнли.

— Нет, спасибо. Я сама смогу сказать ей, что мне нужно.

Мистер Мэнли удалился в приятном расположении духа. По правде сказать, как человек, изучающий драматические эмоции, он был разочарован тем спокойствием, с которой Оливия восприняла известие об убийстве; но она доверила ему сделать все, что он посчитает нужным. Он уже видел, как будет контролировать ситуацию и управлять замком, пока кто-то с большим правом на то не заменит его. Он уже прошел половину пути по коридору, прежде чем понял, что Оливия не задала ни единого вопроса об обстоятельствах преступления. Ее равнодушие не могло зайти дальше. Но… Тут он остановился, пораженный мыслью: а было ли это равнодушие? Может… может, она уже знала об этом?

Когда он спустился по лестнице, Уилкинс открыл дверь в большой зал, и в комнату быстро вошел человек среднего роста, одетый в твидовый костюм и несущий мягкую шляпу и тяжелую трость из ротанга. Он выглядел лет на тридцать. За ним шел высокий, стройный инспектор полиции в униформе.

Мистер Мэнли вышел вперед, и человек в твидовом костюме произнес:

— Меня зовут Флексен, Джордж Флексен. Я исполняю обязанности начальника полиции. Майор Арбетнот уехал на месяц. Мне случилось быть в полицейском участке в Лоу-Уиком, когда от вас пришли новости, и я подумал, что лучше всего будет приехать самому. Это инспектор Перкинс.

Мистер Мэнли представился как секретарь убитого и с выражением спокойной значимости рассказал мистеру Флексену, что леди Лаудуотер назначила его ответственным в замке до приезда ее адвоката. Затем он вытащил из своего кармана ключи от курительной комнаты и библиотеки и сказал:

— Я запер комнату, в которой находится тело, и библиотеку, через которую также можно пройти туда, и оставил все, как было, когда было найдено тело. Я не думаю, что какие-либо следы, оставленные преступником могли быть уничтожены — если, конечно, он их оставил.

Он говорил со спокойной гордостью человека, который правильно поступил в чрезвычайной ситуации.

— Это хорошо, — сказал мистер Флексен тоном полного одобрения. — Нам нечасто случается получить нетронутое место преступления. Мы обследуем эти комнаты сейчас же.

Мистер Мэнли подошел к двери курительной комнаты и собирался открыть ее, когда торопливо вошел доктор Торнхилл, крупный, грубоватый человек лет пятидесяти пяти. Мистер Мэнли представил его мистеру Флексену, а затем отпер и открыл дверь.

Доктор собирался войти в курительную первым, когда мистер Флексен быстро шагнул перед ним и сказал:

— Прошу всех вас не входить в комнату. Сначала я сам проведу осмотр.

Он говорил тихо, но тоном человека, привыкшего командовать.

— Но, насколько мы знаем, его светлость все еще может быть жив, — сказал доктор Торнхилл несколько угрожающим тоном и сделал шаг вперед. — Так как я его доктор, моя обязанность — сейчас же убедиться, так ли это.

— Я скажу вам, жив ли Лорд Лаудуотер или нет. Не позволяйте никому переступать этот порог, Перкинс, — сказал мистер Флексен со спокойной решимостью.

Перкинс положил руку на плечо доктора, и тот воскликнул:

— Хорошенький подход к делу! Арбетнот бы прежде всего обратил внимание на его светлость!

— Я так и сделаю, — спокойно ответил мистер Флексен.

Он подошел к мертвецу, вгляделся в его бледное лицо, поднял руку, позволил ей упасть и заключил:

— Мертв уже несколько часов.

Затем Флексен внимательно изучил положение ножа. Это заняло у него более минуты. После этого он осторожно извлек нож из раны за кольцо на конце рукоятки. Это был один из тех шведских ножей, лезвия которых убираются в рукоятку, когда ими не используются.

— Я думаю, что это тот нож, который лежал открытым в большом письменном приборе в библиотеке. Мы использовали его в качестве ножа для разрезания бумаги и бечевок, — сказал мистер Мэнли, наблюдавший за ним с самым пристальным вниманием.

— На рукоятке могут быть какие-то следы, — сказал мистер Флексен, все еще держа нож за кольцо, и воткнул острие в кипу промокательной бумаги, на которой мистер Мэнли имел обыкновение писать письма под диктовку убитого.

— А как я смогу сказать, была ли рана нанесена им самим или нет? — оскорблено воскликнул доктор.

— Если вы позовете кого-то из слуг, то сможете перенести тело в любую удобную комнату и провести свой осмотр. Это явный удар в сердце, и мне кажется, что человек, использовавший этот нож, имел некоторые анатомические познания. Большинство людей, которые наносят удар в сердце, попадают в центр левого легкого, — заключил мистер Флексен.

С этими словами он взялся за спинку кресла, в котором съежилось тело, и осторожно подвинул его ближе к двери. Мистер Мэнли велел Холлоуэю привести Уилкинса и двух конюхов, а затем снова направил все свое внимание на работу мистера Флексена и стал жадно следить за действиями детектива, как за интересным для драматурга процессом. Тот опустился на одно колено на том месте, где стояло кресло, и изучил ковер вокруг него. Затем он поднялся, медленно направился к двери в библиотеку, но остановился на пороге, чтобы приказать Перкинсу осмотреть кресло и одежду убитого, и только потом вошел в библиотеку.

Он все еще был там, когда лакей и конюхи подняли тело лорда Лаудуотера с кресла и отнесли его в его спальню. Мистер Мэнли остался на пороге курительной комнаты. Его интерес к действиям мистера Флексена не дал ему оставить его, чтобы чинно надзирать за перемещением тела.

Вскоре мистер Флексен вернулся, и, пока он ходил по комнате, осматривая остальную ее часть, особенно ковер, мистер Мэнли изучал его самого, тип детектива. В нем было примерно пять футов восемь дюймов[9], его плечи были непропорционально широкими для его роста, но при этом он был строен. У него был необыкновенно красивый лоб, квадратный, сильный подбородок, нос с горбинкой и тонкие, сжатые губы, которые придавали ему довольно хищный вид, правда, смягченный его приятными голубыми глазами. Солнечные морщинки у уголков рта и его землистое лицо создали впечатление, что он провел несколько лет в тропиках и страдал из-за этого.

Когда мистер Флексен осмотрел комнату (хотя инспектор Перкинс уже сделал это), он проверил подушки в кресле, в котором был зарезан лорд Лаудуотер, ничего не нашел и остановился рядом с креслом в тихой задумчивости.

Затем он посмотрел на мистера Мэнли и сказал:

— Убийцей, должно быть, был кто-то, с кем лорд Лаудуотер был так хорошо знаком, что не обращал никакого внимания на его или ее передвижения, так как он подошел к нему спереди или обошел кресло прямо перед ним и заколол его вполне прямым ударом. На самом деле, лорд Лаудуотер должен был видеть нож — если, конечно, он не спал.

— Он наверняка спал, — быстро заметил мистер Мэнли. — Он всегда дремал по вечерам — обычно после того как выкуривал сигару и до тех пор, пока не отправлялся в постель. Я думаю, что он приобрел эту привычку из-за того, что возвращался с охоты усталым и сонным. Кроме того, я спускался, чтобы выпить между одиннадцатью и двенадцатью часами, и я почти уверен, что слышал, как он храпел. Он храпел очень громко.

— Спал каждый вечер, вот как? Это представляет дело в ином свете, — сказал мистер Флексен. — Убийца необязательно должен быть кем-то, с кем он был знаком.

— Нет, не должен. Но вы вполне уверены, что рана не была нанесена им самим — что это не было самоубийство? — поинтересовался мистер Мэнли.

— Нет, я не уверен, и я не думаю, что этот доктор — как там его зовут? Торнхилл — сможет быть уверен в этом. Но зачем лорду Лаудуотеру совершать самоубийство?

— Видите ли, он узнал — или считал, что узнал — что-то о леди Лаудуотер и угрожал начать бракоразводный процесс с ней. По крайней мере, так ее горничная сказала мне сегодня утром. И так как у него полностью отсутствовало самообладание, в припадке ревности он мог покончить с собой, — задумчиво сказал мистер Мэнли.

— Он настолько любил леди Лаудуотер? — спросил мистер Флексен с некоторым сомнением.

Он слышал истории об обращении лорда Лаудуотера со своей женой.

— Я должен сказать, что он не проявлял к ней большой любви. На самом деле, он всегда издевался над ней. Но ему не нужно было сильно любить кого-то, чтобы сойти с ума от ревности из-за нее. Он был человеком сильных страстей и абсолютно неуравновешенным. Полагаю, что его совершенно испортили, когда он был ребенком, мальчиком и молодым человеком, и он вообще никогда не утруждал себя самоконтролем.

— В таком случае я бы посчитал, что он с большей вероятностью сам убил бы, — хмыкнул мистер Флексен.

— Это так, — с готовностью согласился мистер Мэнли. — Однако не исключены и другие варианты.

— Да, нужно учитывать все возможности, — сказал мистер Флексен. — Я слышал, что он был раздражительным человеком.

— Он был самым отталкивающим животным, с которым я когда-либо сталкивался в своей жизни, — сказал мистер Мэнли с искренней убежденностью.

— Значит, у него были враги? — спросил мистер Флексен.

— И полагаю, их было много. Но наверняка я не знаю. Вот чего я не могу представить — так это то, чтобы у него был друг, — с некоторой горечью отметил мистер Мэнли.

— Тогда, конечно, в этом деле есть разные возможности, — согласился мистер Флексен довольным тоном. — Но я думаю, что расследование этого дела будет вполне простым. Обычно так и есть.

Он сказал это скорее печально, как будто бы он с куда больше предпочел, чтобы расследование было трудным.

— Будем надеяться, что это будет так. Большой переполох в газетах нежелателен для леди Лаудуотер. Она очаровательное существо, — сказал мистер Мэнли.

— Я слышал об этом. Вы знаете того человека, из-за которого Лаудуотер поднял шум?

— Не имею ни малейшего понятия. Возможно, служанка, Элизабет Твитчер, сможет рассказать вам об этом, — ответил мистер Мэнли.

Мистер Флексен прошелся по комнате, вытащил нож из кипы промокательной бумаги за кольцо на рукоятке и изучил его.

— Я полагаю, что это нож, который был в библиотеке? Такие встречаются довольно часто, — сказал он.

Мистер Мэнли подошел к нему, серьезно рассмотрел нож и объяснил:

— Это верно. Я попытался заточить его день или два назад, чтобы очинить карандаш. Я обычно оставляю свой перочинный нож в своем жилете, который не ношу. Но я не смог толком заточить его. Это негодная сталь.

— Все эти ножи таковы, но он оказался достаточно хорош для того, чтобы нанести удар, — возразил мистер Флексен.

Глава VI

У Оливии почти не было аппетита за завтраком. В действительности, было сомнительно, осознавала ли она, что ест. Элизабет Твитчер стояла подле нее, заботливо уговаривая съесть еще. Она любила свою хозяйку и чувствовала себя очень неловко, беспокоясь, что серьезно навредила ей своей легкомысленной болтовней накануне вечером. Но она была удивлена ​​крайне тревожным и озабоченным выражением, застывшим на лице Оливии. Ее состояние становилось все более и более обеспокоенным. Убийство ее мужа, без сомнения, было шоком, но учитывая какой это был муж… Элизабет Твитчер ожидала, что хозяйка немного поплачет о его смерти, а затем успокоится, когда поймет, какое это чудесное избавление. Но Оливия не плакала и не выказала никаких признаков успокоения.

В конце короткого завтрака она закурила сигарету и начала мерить свою гостиную порывистым и нервным шагом, совсем непохожим на ее обычную грациозную, легкую, покачивающуюся походку. Ей пришлось снова закурить, и, когда она сделала это, Элизабет Твитчер, убиравшая посуду после завтрака, увидела, что у Оливии дрожат руки. Тут явно было больше, чем она могла предположить; Элизабет думала об этом, и ей все больше и больше становилось не по себе.

Когда она спустилась вниз с подносом, то узнала, что доктор Торнхилл осматривает рану, которая стала причиной смерти лорда Лаудуотера, а мистер Флексен и инспектор Перкинс допрашивают Уилкинса. Поговорив с другими слугами, Элизабет вдруг обнаружила, что у нее самой есть причина для тревоги, и в панике поспешила обратно в будуар своей хозяйки. Она застала Оливию по-прежнему нервно расхаживающей взад-вперед по комнате.

— Инспектор и джентльмен, который выполняет обязанности начальника полиции, допрашивают слуг, миледи, — сказала Элизабет.

Оливия вдруг остановилась и довольно испуганно посмотрела на нее.

Затем она резко сказала:

— Пойди и узнай, что слуги сказали им — все слуги, до единого слова.

Явно бóльшая тревога ее хозяйки немного уменьшила собственную панику Элизабет Твитчер из-за Джеймса Хатчингса, и она снова спустилась в комнату для слуг.

Мистер Флексен и инспектор Перкинс не узнали ничего важного от Уилкинса, но благодаря ему мистеру Флексену стало ясно, что характер убитого действительно был отвратительным. Холлоуэй, с другой стороны, оказался им куда более полезен. От него они узнали, что накануне Хатчингс был уволен без предупреждения и что он изрыгал яростные угрозы в адрес работодателя, прежде чем уйти. Также они узнали, что Хатчингс, который ушел около четырех часов дня, возвращался в замок ночью. Служанка Джейн Питтэвей слышала, как он разговаривал с Элизабет Твитчер в голубой гостиной между одиннадцатью часами и половиной двенадцатого.

Мистер Флексен долго допрашивал Холлоуэя и узнал, что Джеймс Хатчингс — человек с невероятно дурным характером и что в комнате для слуг велись споры о том, чьи приступы гнева были хуже — его или их умершего хозяина. Затем он отпустил Холлоуэя и послал за Джейн Питтэвей. Маленькая, наблюдательная молодая женщина с резкими чертами лица рассказала довольно определенную историю. Около одиннадцати часов вечера, прежде чем она прошла в большой зал, чтобы унести две вазы с цветами, опорожнить и вымыть их на следующее утро, Джейн прошла мимо двери голубой гостиной и услышала голоса. Она прислушалась и узнала голоса Хатчингса и Элизабет Твитчер. Нет, она не слышала, о чем они говорили — дверь слишком заглушала звуки. Но, кажется, Хатчингс спорил с Элизабет. Да, она была удивлена, узнав, что он находится в доме после того как ушел подобным образом. Кроме того, все думали, что он бросил Элизабет Твитчер и стал встречаться с Мейбл Эванс, которая на праздники приехала из Лондона домой к матери, живущей в деревне. Нет, она не знает, как долго он оставался в замке. Она думала о собственных делах, но, если кто-нибудь спросит ее, она должна сказать, что Хатчингс — наиболее вероятный кандидат на совершение убийства, чем кто-либо, кого она знает; его характер даже хуже, чем у его светлости, и он изводил всех окружающих еще больше, чем его светлость. На самом деле, она никогда не могла понять, как Элизабет Твитчер могла его выносить, хотя, конечно, все знали, что она никогда не оставалась у него в долгу.

Когда мистер Флексен поблагодарил Джейн и сказал, что она может идти, она выразила желание остаться и полностью довести до них свое мнение по этому делу. Но инспектор Перкинс прогнал ее из комнаты.

Затем вошел Уилкинс, чтобы сказать, что доктор Торнхилл завершил осмотр тела и хотел бы их видеть.

Тот вошел с несколько неудовлетворенным видом, тяжело опустился в кресло, которое инспектор подвинул к нему, и сказал недовольным тоном:

— Лезвие пронзило левый желудочек примерно в центре на добрых полтора дюйма. Смерть была практически мгновенной, разумеется.

— Полагаю, что так оно и было. Коллапс был полным — думаю, что удар тут же остановил биение сердца, — сказал мистер Флексен.

— Совершенно верно, — подтвердил доктор. — Но дело в том, что я не уверен в том, что рана не была нанесена им самим. Зная лорда Лаудуотера, в нравственном отношении я мог бы поклясться в этом. Нет ровно никаких шансов на то, что он сам лишил себя жизни. Но физически его правая рука могла бы нанести этот удар ножом в сердце.

— Я и сам так подумал, хотя я, конечно, не эксперт, — заметил мистер Флексен. — И я согласен с вами в вашем суждении о том, что в нравственном отношении рана не могла быть нанесена им самим. Эти раздражительные грубияны могут убить других людей, но себя — никогда.

— Что ж, у меня нет вашего опыта в расследовании преступлений, но я должен сказать, что вы правы, — признал доктор.

— И все же: вы не можете с уверенностью сказать, что рана не была нанесена им самим, и этот факт будет большим подспорьем для убийцы, пока у нас не будет полностью готово дело против него, — сказал мистер Флексен.

— Что ж, конечно, я надеюсь, что вы это сделаете. У лорда Лаудуотера был плохой характер — да что уж там, дьявольский характер. Но это не оправдывает его убийство, — заявил доктор Торнхилл.

— В любом случае не оправдывает, — согласился мистер Флексен. — А что насчет дознания? Полагаю, нам лучше провести его как можно скорее.

— Да. Завтра утром, если у вас есть возможность, — поднимаясь предложил доктор.

— Отлично. Сейчас же сообщите коронеру, Перкинс. Не отправляйтесь сами, вы понадобитесь мне здесь, — сказал мистер Флексен.

Он попрощался с доктором и пожелал ему хорошего дня. Когда инспектор Перкинс выходил из комнаты, чтобы отправить сообщение коронеру, мистер Флексен поручил ему направить к нему Элизабет Твитчер.

Она долго не приходила, так как по приказу Оливии была занята выяснением того, что знали — или считали, что знали — об убийстве другие слуги.

Когда она вошла в столовую, проницательный взгляд мистера Флексена изучил ее более внимательно, чем других слуг. Показания Джейн Питтэвей делали ее важной свидетельницей. Элизабет Твитчер была необыкновенно красивой девушкой, темноглазой и темноволосой, а ее лоб, подбородок и посадка глаз на ее лице свидетельствовали о сильном характере. Мистер Флексен сразу понял, что несмотря на то, что она сильно напугана, он узнает от Элизабет Твитчер только то, что та сочтет нужным ему сказать и ничего больше.

Он не стал ходить вокруг да около и начал:

— Прошлой ночью, около одиннадцати часов, вы разговаривали с Джеймсом Хатчингсом в голубой гостиной. Это вы впустили его в дом?

С лица Элизабет Твитчер сошел последний румянец, пока он произносил это, а страх в ее глазах еще больше усилился. На мгновение она заколебалась, а затем ответила:

— Да. Я впустила его через черный ход.

Мистер Флексен отметил ее заминку; он был уверен, что она сказала неправду.

— Как вы узнали, что он был у черного хода?

Элизабет снова замялась и только потом сказала:

— Он свистнул под моим окном как раз тогда, когда я собиралась идти спать.

Мистер Флексен снова не поверил ей.

— Вы и выпустили его из замка? — поинтересовался он.

— Нет, я не выпускала его. Он ушел сам, — быстро ответила она.

— Через черный ход?

— Как еще он мог уйти? — отрезала Элизабет.

— Вы ведь не знаете, что он вышел через черный ход, так? — настаивал мистер Флексен.

Элизабет вновь заколебалась, прежде чем угрюмо ответить:

— Нет, не знаю. Я оставила его в голубой гостиной.

— Очень раздраженным, я полагаю? — подчеркнул мистер Флексен.

— Я не знаю, в каком настроении он был.

Мистер Флексен умолк, задумчиво смотря на нее, а затем сказал:

— Мне сказали, что вы были с ним обручены и что он разорвал помолвку.

— Это я разорвала помолвку! — сердито выпалила Элизабет и стала держаться очень прямо и сурово.

Наступил черед мистера Флексен замяться. Подумав, он решил высказать догадку:

— Понимаю. Он хотел, чтобы вы снова обручились с ним, а вы не захотели.

Элизабет посмотрела на него с удивлением и уважением и ответила:

— Это было не совсем так, сэр. Я не говорила, что больше не стану его невестой. Я сказала, что посмотрю на его поведение.

— Тогда он был в дурном настроении, — заключил мистер Флексен.

— Он был в лучшем настроении, чем мог бы ожидать в его-то положении, — произнесла Элизабет с некоторой горячностью.

— Это правда, — сказал мистер Флексен, улыбаясь ей. — Но после того неприятного случая с лордом Лаудуотером он не мог пребывать в отличном настроении.

— Хатчингс слишком привык к приступам ярости его светлости, чтобы обращать на них особое внимание. Да и у него самого частенько случались такие же приступы, — выпалила она.

— Понимаю, — ответил мистер Флексен. — В котором часу он оставил вас?

— Я не могу сказать точно. Но еще не было половины двенадцатого, — заверила Элизабет.

Мистер Флексен понял, что это правда. На этот момент от нее больше ничего нельзя было узнать. Возможно, Элизабет могла бы пролить больше света на действия Джеймса Хатчингса, но она была настороже и не стала бы этого делать. Зато он узнал, что Джеймс Хатчингс не входил в замок через черный ход. Быть может, он вошел и вышел через окно библиотеки?

Он задал Элизабет еще несколько несущественных вопросов и отпустил ее.

Инспектор Перкинс вернулся к нему, отправив конюха к коронеру с сообщением об убийстве и о необходимости первого дознания. Они обсудили дело Джеймса Хатчингса и решили следить за ним и арестовать по подозрению в убийстве, если он попытается покинуть эту местность. Инспектор вызвал по телефону двух своих детективов из Лоу-Уиком.

Мистер Флексен допросил остальных слуг, но не узнал от них ничего нового. К тому времени, как он закончил, прибыли детективы из Лоу-Уиком, и он отправил их наводить справки в деревне, хотя и не считал, что там можно будет что-то разузнать, разве что Хатчингс снова болтал об этом.

Мистер Флексен поднялся и собирался отправиться в курительную комнату, чтобы снова осмотреть нее на случай, если что-то там ускользнуло от его внимания, когда в комнату вошла миссис Карратерс, экономка. Ни один из слуг не упомянул о ней при нем, и ему не пришло в голову, что в замке, конечно же, должна быть экономка.

— Доброе утро, мистер Флексен. Я миссис Карратерс, экономка, — сказала она. — Вы не посылали за мной, но я подумала, что мне следует увидеться с вами — я знаю кое-что, что может оказаться важным, и я посчитала, что вы тоже должны это знать.

— Разумеется. В подобном деле невозможно знать слишком много, — быстро ответил мистер Флексен.

— Что ж, прошлой ночью… около одиннадцати часов с его светлостью в курительной комнате была женщина или, мне скорее следует сказать — леди.

— Вот как? — переспросил мистер Флексен. — Вы не присядете? Вы говорите, леди?

— Да, это была леди, хотя, казалось, она была очень рассержена и взволнована и говорила очень громко. Я не узнала ее голоса, поэтому не могу сказать вам, кто это был. Видите ли, я не из здешних мест. Я живу здесь только шесть недель.

— И сколько продлился их разговор? — поинтересовался мистер Флексен.

— Не могу сказать вам. Это было не мое дело. Я проходилась по дому перед сном, чтобы проверить, что слуги ничего не забыли. Я всегда это делаю. Вы знаете, как они небрежны. Я прошла по залу, а затем отправилась спать. Но, конечно, я размышляла об этом, — сказала миссис Карратерс.

Мистер Флексен посмотрел на ее тонкие, почти нежные черты лица и не стал интересоваться, как она подавила свое естественное любопытство.

— Вы можете сказать мне, было ли тогда открыто последнее французское окно в библиотеке?

— Не могу, — с сожалением сказала она. — Я не могла как следует открыть дверь библиотеки. Если бы дверь между библиотекой и курительной комнатой была открыта, я бы, несомненно, услышала что-то, что не предназначалось для моих ушей. Эта дверь, как правило, открыта летом. Но я думаю, очень вероятно, что леди вошла через это окно. Оно всегда открыто в летнее время. На самом деле, его светлость всегда выходил через него в сад из курительной комнаты.

— И который был час, когда вы это слышали? — продолжил мистер Флексен.

— Начало двенадцатого. Я проверила гостиную и две столовые и в четверть двенадцатого вернулась в свою комнату.

— В первый раз я узнал от кого-то точное время, — удовлетворенно сказал мистер Флексен. — Это все, что вы слышали?

Миссис Карратерс заколебалась, и на ее лице появилось беспокойное выражение. Затем она сказала:

— Вы допрашивали Элизабет Твитчер. Рассказала ли она вам что-нибудь о последней ссоре его светлости с ее светлостью?

— Нет, не рассказала. Мистер Мэнли говорил, что она рассказала ему об этой ссоре. Но я не допрашивал ее на этот счет — я оставил это на потом.

Миссис Карратерс снова заколебалась, но сказала:

— Так трудно понять, что должно делать в подобном случае.

— Что ж, очевидный долг каждого — не делать тайны из того, что может пролить свет на преступление. Было ли в этой ссоре что-то необычное? Разве лорд Лаудуотер не ссорился с леди Лаудуотер постоянно? Мне сказали, что он всегда оскорблял ее и издевался над ней.

— Эта ссора была достаточно необычной, — неохотно сказала миссис Карратерс. — Лорд обвинил леди Лаудуотер в том, что она поцеловала полковника Грея в Восточном лесу, и заявил, что разведется с ней.

— Полковника Грея, вот как?

— Так сказала мне Элизабет Твитчер вчера вечером после ужина. Кажется, его светлость ворвался к ним, когда она причесывала ее светлость к обеду, и выпалил эти слова перед ней. Я не сомневаюсь в том, что она сказала правду. Твитчер — правдивая девушка.

— Относительно правдивая, — с некоторой иронией заметил мистер Флексен.

— Конечно, возможно, она преувеличила. За слугами это водится, — признала миссис Карратерс.

— И как леди Лаудуотер это восприняла? — поинтересовался мистер Флексен.

— Твитчер сказала, что она все отрицала и вовсе не казалась расстроенной из-за этого. Конечно, она привыкла к тому, что лорд Лаудуотер устраивает сцены. У него был самый ужасный характер.

Мистер Флексен хмыкнул и, задумчиво хмурясь, кончиками пальцев выстучал мотив по столу.

— Полковник Грей — полагаю, это полковник Энтони Грей — тот офицер, награжденный крестом Виктории, который остановился неподалеку?

— Да, — сказала миссис Карратерс. — Он остановился в «Телеге и лошадях» в Беллингхэме.

— Он был в хороших отношениях с лордом Лаудуотером?

— Они были вполне дружны — до того случая две недели назад. Полковник имел обыкновение играть в бильярд с его светлостью и оставаться на ужин два или три раза в неделю. Затем они поссорились — из-за того, как его светлость обращался с ее светлостью. Холлоуэй, лакей, слышал их ссору: полковник сказал его светлости, что он грубиян и подлец, и с тех пор не бывал здесь.

— Но он встретился с леди Лаудуотер в лесу?

— Так заявил его светлость, — уклончиво ответила миссис Карратерс.

— Вы знаете, каким образом лорд Лаудуотер узнал об их встрече?

— Твитчер сказала, что он, должно быть, узнал об этом от одного из помощников егерей, молодого человека по имени Уильям Ропер. Ропер попросил разрешения увидеться с его светлостью и держал причину своего визита в строжайшей тайне, так что она вполне может быть права. Никто из слуг никогда не являлся к его светлости, если только мог этого избежать. Был нужен какой-то очень важный повод, чтобы Уильям Ропер решил прийти к нему по своей воле.

— Понимаю, — задумчиво сказал мистер Флексен. — Что ж, я рад, что вы об этом рассказали. Как вы думаете, эта девушка, Твитчер, говорила об этом кому-то, кроме вас?

— Этого я не могу сказать вам наверняка, — ответила миссис Карратерс. — Но у нее отдельная спальня. Кроме того, если бы она рассказала об этом кому-то еще, то они бы сказали вам об этом.

— Да, это так. Думаю, было бы хорошо, если бы вы намекнули ей держать это в тайне. Это может не иметь никакого отношения к преступлению — на самом деле, маловероятно, что это имеет к нему отношение. Но из-за подобных вещей люди станут болтать, а это причинит и леди Лаудуотер, и полковнику Грею много вреда.

— Я сейчас же намекну ей, — сказала миссис Карратерс, поднимаясь. — Но, к сожалению, если Твитчер и не станет болтать, то этот молодой Ропер станет. Лорд Лаудуотер действительно доставил ее светлости достаточно неприятностей и несчастий, когда был жив, чтобы доставлять новые еще и теперь, когда он мертв.

— Возможно, я смогу заставить Уильяма Ропера держать язык за зубами, — сухо ответил мистер Флексен. — Разумеется, его сплетни в любом случае не принесут никакой пользы. И я понял, что леди Лаудуотер уже достаточно вытерпела от своего мужа.

— Я уверена, что так и есть, и надеюсь, что вы сможете заставить этого молодого человека замолчать, — произнесла миссис Карратерс, направляясь к двери. Открыв ее, она остановилась и добавила: — Вы останетесь здесь на обед, мистер Флексен?

— На обед и, вероятно, на всю вторую половину дня. — Он замялся, а затем продолжил: — Было бы удобно, если бы я смог и ночевать здесь. Не думаю, что мне понадобится осматриваться за пределами замка для расследования этого дела, хотя нельзя быть уверенным. Во всяком случае, я хотел бы использовать все возможности в замке, прежде чем я его покину. А если я буду находиться здесь, то, вероятно, справлюсь с этим гораздо быстрее.

— О, это можно легко устроить. Я сейчас же договорюсь об этом с ее светлостью, — быстро ответила миссис Карратерс.

— Не могли бы вы спросить ее, в состоянии ли она увидеться со мной сейчас?

— Конечно, мистер Флексен. Если она готова, то я сразу дам вам знать, — сказала миссис Карратерс и вышла из комнаты.

Мистер Флексен размышлял о новых фактах, которые она ему предоставила, когда через пару минут вернулся инспектор Перкинс. Мистер Флексен приказал ему найти Уильяма Ропера и незамедлительно привести его к нему. Инспектор быстро удалился. Перкинс не привык участвовать в расследовании преступления, которое вел сам начальник полиции, однако мистер Флексен произвел на него впечатление человека, досконально изучившего эту работу. Кроме того, он был назначен исполняющим обязанности начальника полиции округа на время отсутствия майора Арбетнота на основании своего многолетнего опыта работы в индийской полиции. К тому же инспектор понял, что это действительно был исключительный случай, стоящий личных усилий любого начальника полиции. Он не мог припомнить случая убийства пэра; ему всегда казалось, что этот класс защищен от напастей более серьезных, чем обычное нападение. Инспектор был рад тому, что мистер Флексен сам проводил допрос, так как не хотел, чтобы этим занимался Скотленд-Ярд. Дело было не только в том, что это бросило бы тень на способность окружной полиции расследовать дело. Перкинс также был уверен, что он сам добьется гораздо большего, если они с мистером Флексеном преуспеют в поисках убийцы, чем он добился бы в том случае, если бы делом занимался инспектор сыскной полиции из Скотленд-Ярда. Будь расследование дела заслугой такого инспектора или же нет, тот, конечно, знал бы, как приписать себе все заслуги, и, вероятно, настаивал бы на этом.

Еще не прошло минуты с ухода Перкинса, как в столовую вошла Элизабет Твитчер, объявила, что ее светлость будет рада увидеться с мистером Флексеном, и провела его наверх в гостиную Оливии.

Та была бледнее, чем обычно, но достаточно спокойна. Ее нервозность исчезла, так как она очень ясно поняла, что, на самом деле, было бы опасно проявлять беспокойство, которое ее мучило. Было вполне естественно, что ей следует казаться расстроенной и шокированной, но никоим образом не испуганной.

Мистеру Флексену сказали, что леди Лаудуотер хороша собой, но он был не готов увидеть перед собой такое очаровательное существо, как Оливия. Он сразу решил предпринять все возможное, чтобы уберечь ее от тех неприятностей, которые, несомненно, навлекли бы на нее сплетни о ней и полковнике Грее. Он был убежден, что ни один из них не замешан в преступлении. При взгляде на Оливию ничто не казалось более невероятным, чем то, что она может быть каким-то образом с этим связана. Однако мистер Флексен оставался непредвзятым. Что касается причин, то у нее были причины — и причины существенные — избавиться от мужа, и Оливия показалась ему созданием с достаточно деликатными чувствами, чтобы ощущать жестокость обращения мужа сильнее, чем большинство женщин. В то же время ему было трудно представить, что она сама взяла в руки тот нож, принесший ее мужу смерть. Хотя нож чаще всего используют в качестве оружия именно женщины.

Оливии, в свою очередь, понравилось лицо мистера Флексена; однако у нее создалось неприятное ощущение, что в решении любой загадки, которую его ум вознамерится разрешить, он пойдет дальше, чем большинство людей.

Они поприветствовали друг друга; мистер Флексен сел в кресло лицом к окну — хотя он и предпочел бы, чтобы освещено было лицо Оливии — и выразил свое огорчение тем несчастьем, которое выпало на ее долю.

Затем он сказал:

— Леди Лаудуотер, я пришел увидеться с вами в надежде, что вы сможете пролить свет на это прискорбное событие.

— Я не думаю, что смогу это сделать, — осторожно сказала Оливия. — Но, разумеется, если я могу сделать что-то, чтобы помочь вам разобраться с этим, я охотно попытаюсь.

Она посмотрела на него с твердостью и откровенностью во взгляде, что усилило в нем ощущение, что она никоим образом не причастна к преступлению.

— Конечно, я сделаю это так, чтобы это доставило вам как можно меньше беспокойства, — заверил мистер Флексен. — Вы не знаете — было ли что-то, что тревожило вашего мужа — какая-то серьезная неприятность любого рода, которая, вполне возможно, заставила бы его покончить жизнь самоубийством?

— Самоубийство? Эгберт? — воскликнула Оливия с таким удивлением, что, насколько мог судить мистер Флексен, гипотеза о самоубийстве казалась абсолютно несостоятельной. — Нет, я не знаю ни о чем, что могло бы заставить его совершить самоубийство.

— Конечно, у него не было проблем с деньгами, но, возможно, были какие-то домашние неурядицы, которые могли бы настолько расстроить его нервы? — поинтересовался мистер Флексен.

Он хотел бы иметь возможность обсудить гипотезу о самоубийстве, коль скоро таковая была выдвинута.

Оливия ответила не сразу. Она тщательно обдумывала сказанное. Возможность того, что ее муж покончил жизнь самоубийством или что кто-то мог предположить такое, не приходила ей в голову. Однако она поняла, что это предположение стоит поддержать; и в то же время не должно казаться, что она стремится подтвердить эту гипотезу.

— Но мне сказали, что его убили, — произнесла она.

— Мы не можем исключать любую возможность в подобном деле, должна быть рассмотрена и возможность самоубийства, — быстро заметил мистер Флексен. — Так вы не знаете ни о каких домашних неприятностях, которые могли бы заставить лорда Лаудуотера покончить с собой?

— Нет, не знаю, — твердо ответила Оливия. — Конечно, иногда он вел себя почти как сумасшедший.

— Сумасшедший? — переспросил мистер Флексен.

— Да, почти. Я сказала ему об этом вчера вечером — прямо перед ужином. Он повел себя почти как сумасшедший: сказал, что я поцеловала нашего друга в Восточном лесу — по крайней мере, он был нашим другом, пока не поссорился с моим мужем несколько недель назад. Мой муж был в ярости из-за этого и заявил, что собирается начать бракоразводный процесс. Но я не обратила на это особого внимания — он постоянно впадал в ужасную ярость. Вчера это сначала случилось за завтраком — из-за моего кота, потом за обедом — из-за вина. Ему показалось, что оно отдает пробкой.

Оливия осознавала, что, так как Элизабет Твитчер была свидетельницей яростных слов ее мужа о Грее, было бы попросту глупо не быть откровенной на этот счет.

— Но последний случай был куда серьезнее, чем случай с котом или вином, — возразил мистер Флексен. — Вы не думаете, что ваш муж размышлял об этом остаток вечера и таким образом довел себя до опасного расположения духа?

Оливия заколебалась. Она была совершенно уверена, что ее муж не делал ничего подобного — если бы он довел себя до такого расположения, то он, несомненно, предпринял бы попытку прийти к ней и высказать ей несколько грубых фраз по этому поводу. Однако она произнесла:

— Этого я не могу сказать. Теперь мне жаль, что я не спустилась к ужину. Но я была слишком раздражена и поужинала в своем будуаре. С меня вполне хватило неприятностей на один день. Возможно, кто-то из слуг может сказать вам об этом. Возможно, они заметили что-то необычное в нем — возможно, то, что он был задумчив.

— Уилкинс сказал, что лорд Лаудуотер казался расстроенным за ужином и что он хмурился большую часть трапезы, — заметил мистер Флексен.

— Это не было чем-то необычным, — немного жалобно откликнулась Оливия. — Кроме того…

Она вдруг замолчала, едва не сказав, что уверена в том, что мрачность исчезла с лица ее мужа к тому времени, как подали сладкое; он никогда не пил чай после обеда, чтобы сохранить лучший аппетит до ужина и поэтому обыкновенно приступал к трапезе в скверном расположении духа. Но такое объяснение вовсе не говорило бы в пользу гипотезы о самоубийстве. Вместо этого Оливия сказала:

— Разумеется, он казался ужасно расстроенным.

— Но вы не думаете, что он был достаточно расстроен для того, чтобы причинить себе вред? — осведомился мистер Флексен.

У Оливии создалось стойкое впечатление, что ее муж ни при каких обстоятельствах не причинил бы себе вреда — ему было свойственно причинять вред другим. Тем не менее она снова ответила:

— Не могу сказать. Возможно, он распалялся в течение всего вечера. Я не видела его после того, как он покинул мой будуар. Именно там он устроил этот скандал — я в это время одевалась к обеду.

Мистер Флексен умолк, а затем сказал:

— Мистер Мэнли говорит, что лорд Лаудуотер имел обыкновение спать по вечерам после ужина. Вы думаете, что вчера вечером он был слишком расстроен, чтобы уснуть?

— О, вовсе нет! Я знаю, что он заснул в курительной комнате и после куда более громкого скандала, чем этот! — воскликнула Оливия.

— Скандала с вами? — быстро уточнил мистер Флексен.

— Нет, с Хатчингсом — дворецким, — пояснила Оливия.

— Но это не было чем-то серьезным — не настолько, чтобы размышлять об этом, — предположил мистер Флексен.

— Полагаю, нет, — согласилась с ним Оливия.

Мистер Флексен снова умолк, а потом несколько неохотно сказал:

— Есть еще один вопрос, который я должен задать. У вас есть основания полагать, что в жизни лорда Лаудуотера была какая-то другая женщина — что-то вроде любовной связи? Мне неприятно задавать такой вопрос, но это действительно важно.

— О, я не ожидаю ничего приятного в том, что касается лорда Лаудуотера, — ответила Оливия с внезапным, почти раздражительным нетерпением, так как этот допрос оказывал на нее гораздо более серьезное давление, чем предполагал мистер Флексен. — Вы имеете в виду сейчас или до того как мы поженились?

— Сейчас.

— Не имею ни малейшего представления, — заверила Оливия.

— Вы думаете, это вероятно? — спросил мистер Флексен.

— Нет, не думаю — не особенно. Я не представляю, как он мог бы заполучить другую женщину. Он постоянно был где-то поблизости — постоянно. Правда, он много ездил верхом.

— Ездил верхом, вот как? — быстро поинтересовался мистер Флексен.

— Каждый день после обеда и часто по утрам.

Это было важно. Мистер Флексен подумал, что ему, возможно, не придется отправляться слишком далеко, чтобы найти ту женщину, которая ссорилась с лордом Лаудуотером прошлым вечером в начале двенадцатого. Вероятно, она жила на расстоянии недолгой конной прогулки от замка.

— Я очень обязан вам за то, что вы так охотно помогаете мне при таких тяжелых обстоятельствах, — с благодарностью сказал мистер Флексен, поднимаясь. — Если вам придет в голову еще что-то, что может пролить какой-либо свет на это дело, дайте мне знать об этом незамедлительно, насколько это возможно.

— Так и сделаю, — сказала Оливия. — Кстати, миссис Карратерс сказала, что вы хотели бы остаться здесь, пока ведете следствие — прошу вас, оставайтесь. И, пожалуйста, пользуйтесь автомобилями и любой помощью слуг, если понадобится. Наследник мужа еще в Месопотамии; я думаю, что мне придется распоряжаться в замке, пока он не вернется.

— Спасибо. Остаться здесь будет очень удобно и полезно для меня, — снова поблагодарил мистер Флексен и покинул ее.

Он в задумчивости спустился по лестнице. Ему казалось весьма маловероятным, что Оливия была как-то причастна к этому преступлению или знала об этом больше, чем рассказала. Тем не менее, оставался этот случай с полковником Греем и угроза ее убитого мужа развестись с ней. Это необходимо было учитывать.

Мистер Флексен был бы удивлен и заинтригован, и его убежденность в том, что Оливия никоим образом не связана с убийством, была бы несколько подорвана, если бы он услышал тот вздох явного облегчения, который вырвался у Оливии, когда за ним закрылась дверь, и увидел бы, как она свернулась в кресле и стала тихо плакать от напряжения, вызванного его расспросами.

Глава VII

Мистер Флексен обнаружил, что инспектор Перкинс ждет его в столовой с сообщением о том, что Джеймс Хатчингс находится в коттедже своего отца в Западном лесу и что он оставил одного из своих детективов следить за ним. Кроме того, Перкинс рассказал о своем открытии: Хатчингса в целом не жалуют в деревне так же, как и в замке, потому что он несдержанный, раздражительный человек с привычкой скандалить с каждым, кто с ним ссорится, в большинстве случаев — с мягкими и безобидными людьми, которые совершенно не в состоянии постоять за себя в ссоре с неприятными последствиями.

Мистер Флексен обсудил с инспектором вопрос о взятии ордера на арест Хатчингса, и они решили, что нет никакой необходимости предпринимать такой шаг — во всяком случае, на данный момент; достаточно было следить за ним. Несомненно, он узнает, что о его визите в замок накануне поздним вечером стало известно. Если, узнав это, он испугается и решит сбежать, то этим весьма упростит дело.

Затем мистер Флексен снова послал за Элизабет Твитчер и подробно расспросил ее о том, как лорд Лаудуотер ворвался к леди Лаудуотер прошлым вечером и, в конце концов, о состоянии, в котором он пребывал. Элизабет была в несколько мрачном настроении, так как чувствовала себя виноватой в том, что известие об этом дошло до ушей мистера Флексена. Она была более озабочена объяснением того, что как бы лорд Лаудуотер не был разъярен, Оливия не приняла это всерьез и решила проигнорировать данное ей указание покинуть замок. Мистер Флексен не упустил того факта, что лорд Лаудуотер угрожал изгнать полковника Грея из армии, но на данный момент не придал этому значения. Это было той угрозой, какими взбешенный человек весьма склонен разбрасываться при подобных обстоятельствах.

Отпустив Элизабет Твитчер, мистер Флексен отправился обедать с уверенностью, что за утро продвинулся в решении этого дела настолько, насколько этого можно было ожидать. Он пока не мог определить, что было важнее: присутствие Хатчингса в замке в столь поздний час и вероятность того, что он вошел и покинул дом через окно библиотеки, или появление в замке женщины, имевшей яростную ссору с убитым. Его первостепенным делом должно стать выяснение того, кем была эта женщина.

Мистер Мэнли ожидал его в маленькой столовой, готовый выполнять обязанности хозяина. За обедом они говорили на общие темы и немного о себе. Мистер Мэнли узнал, что мистер Флексен более семи лет служил в индийской полиции и был вынужден уйти в отставку из-за своего подорванного здоровья, а также то, что за время войны он в разных районах дважды успел побывать в роли начальника полиции и трижды — в роли оплачиваемого судьи. Мистер Флексен же из слов мистера Мэнли понял, что тот сражался во Франции с выдающейся отвагой, однако не получил того общественного признания, которого заслуживал, и узнал, что тот был уволен из армии по слабости сердца. Их общее расстройство здоровья стало залогом взаимопонимания и дружески расположило их друг к другу.

В их беседе наступила пауза, и оба они с должным вниманием занялись поглощением куриного крылышка. Что было вполне характерно для мистера Мэнли, его сильное чувство надлежащего порядка вещей не заставило его предложить правое крылышко гостю. Он решительно занялся им сам.

Затем мистер Флексен произнес:

— Я полагаю, вы достаточно часто виделись с Хатчингсом, дворецким. Что он за человек?

— Он был даже больше похож на своего хозяина, чем если бы был его братом-близнецом, за исключением того, что он носил усы, а не бороду, — ответил мистер Мэнли с острой неприязнью в голосе.

— Кажется, он вообще не особенно нравился другим слугам, — заметил мистер Флексен.

— Он определенно не нравился мне, — сухо сказал мистер Мэнли.

— За что лорд Лаудуотер уволил его?

— Из-за комиссионных, взятых за покупку вина, — пояснил мистер Мэнли, а затем самым серьезным тоном добавил: — Послушайте: пребывание в окопах выбивает из человека порядочно дури, и я откровенно скажу вам: если бы я как-то мог помочь вам найти преступника, я не стал бы этого делать. Мне кажется, что если вообще кого-то и надо было убрать с дороги, так это лорда Лаудуотера, и раз уж его устранили достаточно безболезненно, то, вероятно, это был благой поступок, независимо от его мотивов.

— Я полагаю, что довольно многие люди возвращаются из окопов с совсем иными представлениями о справедливости, — снисходительно ответил мистер Флексен. — Индийская полиция также изменяет представление о ней. Но мой долг — проследить за тем, чтобы справедливость восторжествовала, и я его выполню. Кроме того, я очень заинтересован в том, чтобы разобраться с этим делом, если это возможно. Похоже, что Хатчингс был в замке вчера вечером около одиннадцати часов, и, так как вы упоминали о том, что спускались выпить примерно в это время, я подумал — возможно, вы можете что-то знать о его передвижениях здесь.

— Что ж, так случилось, что… — начал мистер Мэнли, умолк и после паузы продолжил: — Кажется, вы решили для себя, что это было убийство, а не самоубийство.

— Значит, вы знаете что-то о передвижениях Хатчингса, — с улыбкой сказал мистер Флексен. — Вы понимаете, что будете вызваны в суд в качестве свидетеля, если он будет обвинен в убийстве.

— Это, конечно же, было бы совсем другое дело, — серьезно произнес мистер Мэнли.

— Что касается того, было ли это убийством, я вполне убежден — да, это было убийство, — заметил мистер Флексен.

Мистер Мэнли серьезно взглянул на него:

— Вот оно как? — спросил он и добавил: — Что касается ножа и отпечатков пальцев на нем, в случае, если таковые обнаружатся… Я подумал, что вы можете оказаться в мучительном положении из-за их ошеломляющего обилия. Я знаю, что на нем будут и мои отпечатки, и леди Лаудуотер, которая использовала его позавчера, чтобы разрезать страницы томика поэзии, и Хатчингса, который вчера разрезал им бечевку на посылке с книгами, и, весьма вероятно, отпечатки пальцев самого лорда Лаудуотера. Вы знаете, как это бывает с таким ножом, который лежит на виду и под рукой. Все используют его. Я видел, как леди Лаудуотер пользовалась им, чтобы срезать цветы, а лорд Лаудуотер обрезал им сигару — изрыгая проклятия, разумеется, потому что он не смог найти каттер для сигары, а нож был тупым, — да и сам я много чего им разрезал.

— Да, но отпечатки пальцев убийцы, если их удастся обнаружить, будут располагаться поверх всех остальных. Я просто возьму отпечатки у каждого из вас и исключу их.

— Конечно, вы можете выяснить это таким образом, — согласился мистер Мэнли.

Они помолчали, пока Холлоуэй ставил на стол сырные палочки.

Когда он вышел из комнаты, мистер Флексен небрежным тоном сказал:

— Вы случайно не знаете, не было ли у лорда Лаудуотера связи с какой-либо женщиной, живущей поблизости?

Мистер Мэнли помолчал, потом рассмеялся и сказал:

— Это совершенно бесполезно. Когда я сказал вам, что я не пролью света на это дело, если это от меня зависит, я действительно имел это в виду. В то же время я не стану умалчивать, что, учитывая его репутацию жестокого человека, я считаю это весьма маловероятным.

— С женщинами никогда нельзя сказать наверняка. Похоже, что многие из них предпочитают жестоких скотов. И, в конце концов, лорд остается лордом, — подвел итог мистер Флексен.

— Это так, — задумчиво согласился мистер Мэнли.

Однако он слабо нахмурился, ломая голову в попытке понять, что навело мистера Флексена на след Хелены Траслоу — так как он, должно быть, говорил о Хелене.

— Думаю, я смогу разузнать это у его адвокатов, — продолжил мистер Флексен.

— Это обещает быть интересным — в дело вступает любовная история, — отозвался мистер Мэнли с более живым интересом в голосе. — Я полагал, что это убийство — если это было убийство — будет отвратительным делом, в соответствии с характером лорда Лаудуотера. Но если вы собираетесь ввести в это дело леди, то оно обещает представлять бóльший интерес для драматурга. Я пишу пьесы.

Но мистер Флексен не собирался раскрывать тот любопытный факт, что незадолго до момента своего убийства лорд Лаудуотер имел бурную ссору с леди. Он не сомневался, что миссис Карратерс будет молчать об этом.

— О, вы же знаете, в подобном деле нужно принимать во внимание любую возможную причину, — небрежно сказал он.

Лицо мистера Мэнли несколько помрачнело. Мистер Флексен предположил, что это было результатом его отказа удовлетворить склонность того к драме. Некоторое время они помолчали.

— Когда вы собираетесь снять наши отпечатки пальцев? — наконец поинтересовался мистер Мэнли.

— Не раньше, чем я узнаю, есть ли отпечатки на рукоятке ножа, — ответил мистер Флексен. — Перкинс уже отправил нож в Скотланд-Ярд.

— Я и не подумал об этом. Действительно, было бы пустой тратой времени снимать отпечатки, прежде не узнав, есть ли они на рукоятке, — сказал мистер Мэнли.

Холлоуэй принес кофе; мистер Мэнли подал мистеру Флексену отличную сигару, и они заговорили о войне. Мистер Флексен быстро выпил свой кофе, сказал, что должен вернуться к своей работе, и добавил, что надеется иметь удовольствие от компании мистера Мэнли за ужином. Мистер Мэнли собирался поужинать с Хеленой Траслоу; однако после вопроса мистера Флексена о том, имел ли лорд Лаудуотер связь с какой-либо леди, живущей поблизости, он подумал, что ему следует пообедать с ним. Он мог бы узнать что-то полезное, если бы ему удалось разговорить мистера Флексена под расслабляющим влиянием от ужина. Он решил использовать свои полномочия, чтобы подать самое лучшее вино, что было в погребе. Он был полон решимости сделать все от него зависящее и не допустить, чтобы имя Хелены всплыло в этом деле, и считал, что это ему удастся.

Мистер Флексен покинул его. Мистер Мэнли медленно допил вторую чашку кофе, размышляя о вопросе мистера Флексена о лорде Лаудуотере и некой женщине. Затем, так как за утро он закончил все дела, о которых мог припомнить, отдав распоряжения для подготовки к похоронам, он быстро направился к дому Хелены, надеясь, что она сможет пролить какой-то свет на дело.

Мистер Мэнли приветствовал ее с привычной теплотой, но затем, когда ему довелось не спеша рассмотреть ее, ему стало ясно, что убийство явилось для нее куда большим шоком, нежели он ожидал. Это его удивило, потому что она заверила его, что в действительности никогда не любила лорда Лаудуотера, и он ей поверил. Но не было никаких сомнений в том, что она была сильно расстроена известием о его смерти: ее яркий румянец потускнел, у нее был встревоженный вид, и она была необыкновенно нервной и неловкой. Мистер Мэнли посчитал странным, что она так глубоко задета смертью человека, которого у нее была весомая причина ненавидеть. Но, разумеется, нельзя предугадать, как женщина что-то воспримет; горе леди Лаудуотер было куда меньшим, чем он ожидал, в то время как горе Хелены превзошло его ожидания.

К чести мистера Мэнли следует признать, что менее чем через двадцать минут Хелена Траслоу уже выглядела другим человеком; на ее лицо вернулся румянец, а встревоженный вид ушел с него, и она сидела на его колене в состоянии самого приятного спокойствия. По его теории женщина никогда не чувствует себя слишком больной, слишком неловкой или слишком несчастной, чтобы принимать ухаживания. Он руководствовался этой теорией.

Когда он таким образом вернул ей спокойствие, он рассказал ей, что мистер Флексен спрашивал его, была ли у покойного лорда Лаудуотера связь с какой-либо леди, живущей поблизости, и спросил, может ли она предположить, по какой причине он задал этот вопрос. Казалось, она очень испугалась, услышав об этом, но не смогла назвать никаких причин для такого вопроса. Тогда он спросил ее о том, каким образом ей выплачивалось пособие, и с радостью узнал, что мистер Флексен вряд ли узнает о том, что она получала такое ​​пособие от лорда Лаудуотера. Пособие выплачивалось ей через молодого адвоката по фамилии Шеперд из Лоу-Уиком (адвоката, который занимался вопросом передачи ей дома, в котором они были) из арендной платы за несколько принадлежащих лорду Лаудуотеру домов в этом городе, и этот адвокат находился где-то в Месопотамии, а его практика не велась в отсутствии владельца.

Хелена была полностью согласна с мистером Мэнли, что будет лучше, если ее имя никак не будет связано с трагедией, произошедшей в замке. Она указала, что также преимуществом было то, что она только что получила пособие за этот квартал, и оставалось еще три месяца до следующего платежа. К тому времени, вероятно, убийство уже сотрется из памяти людей, а мистер Флексен займется другими делами. Мистеру Мэнли казалось, что мистеру Флексену будет нелегко узнать о пособии, разве что мистер Каррингтон также знал о нем, что было маловероятно, хотя всегда оставалась возможность, что среди бумаг лорда Лаудуотера в замке существовала какая-то запись на этот счет. Вскоре после семи часов мистер Мэнли покинул Хелену, чтобы вернуться в замок и поужинать с мистером Флексеном.

Мистер Флексен был немало удивлен во второй половине дня. Он приказал Роберту Блэку найти Уильяма Ропера и привести его к нему. Он хотел услышать историю, которую тот накануне вечером рассказал лорду Лаудуотеру, так как, возможно, было глупо предполагать, что лорд Лаудуотер покончил жизнь самоубийством, и потому это не стоило воспринимать всерьез. Блэк достаточно долго искал Уильяма Ропера— тот был занят работой в лесу. На самом деле, он еще не слышал о том, что лорд Лаудуотер был убит, потому что был на ногах большую часть ночи, встал поздно, съел собственноручно приготовленный завтрак в своем отдаленном коттедже в глубине Западного леса и вышел на обход. Констебль обнаружил его в коттедже, готовящего себе обед — или, скорее, чай и ужин — без четверти четыре.

Уильям Ропер был действительно поражен, услышав об убийстве, а затем сильно раздосадован. Все это время на обходе он поздравлял себя с предстоящим продвижением и прикидывал в уме множество преимуществ, которые можно из этого извлечь, не последним из которых была лучшая перспектива найти жену. Чашка, поднесенная им к губам, опустилась. У него не было никаких заслуг в глазах нового лорда Лаудуотера; и, если убитый человек раскрыл источник своей осведомленности о шашнях нынешней леди Лаудуотер с полковником Греем, то, скорее всего, Уильям превратил ее в своего врага. Он поглощал свою смешанную трапезу с очень мрачным видом, слушая отчет констебля об обстоятельствах преступления. Однако пока он слушал, его лицо постепенно прояснялось; новая информация, которую он получил для своего убитого работодателя вполне могла иметь непосредственное отношение к самому преступлению. Он все еще мог утвердиться в качестве благодетеля семьи.

По дороге к замку он держался с Робертом Блэком настолько таинственно, что дородный полицейский стал жертвой любопытства, смешанного с сомнением. Он не мог решить, действительно ли Уильям Ропер знает что-то важное или же попросту бахвалится. Тот же не стал ни удовлетворять его любопытства, ни развеивать сомнений. Уильям Ропер ясно понимал преимущество сохранения своей информации для наиболее важного слушателя с тем, чтобы как можно больше выручить за нее.

Как только мистер Флексен увидел Ропера, он понял, что перед ним важный свидетель, ощутив к нему сильную неприязнь — а по его наблюдениям за многолетний опыт раскрытия преступлений самый важный свидетель для поимки преступника очень часто являлся отталкивающим типом, стукачом. Уильям Ропер принадлежал к этому типу, но рассказанная им история действительно была поразительной.

Сначала он рассказал, что вчера во второй половине дня видел, как полковник Грей поцеловал леди Лаудуотер)мистер Флексен заметил, что лорд Лаудуотер обвинил Оливию в том, что она поцеловала Грея), и что они провели большую часть вечера в павильоне в Восточном лесу. Срок наблюдений за ними уже увеличился в памяти Уильяма Ропера. В этих фактах не было ничего нового, и мистер Флексен не видел оснований полагать, что они имели какое-то отношение к преступлению. Но Уильям Ропер продолжил и рассказал, что вчера вскоре после десяти часов вечера он был на обходе в Восточном лесу, когда увидел, как полковник Грей направляется к замку. Любопытство Уильяма было разбужено тем, что он увидел во второй половине дня; подумав, что Грей, вполне вероятно, направляется на новую встречу с леди Лаудуотер и что долг верного слуги — убедиться в этом, чтобы сообщить своему хозяину в случае, если его подозрения оправдаются, Ропер последовал за ним.

Полковник прошел прямо через лес в сад у замка, обошел замок, держась в его тени, пока не остановился под окном одной из комнат леди Лаудуотер.

Здесь ему, казалось, пришлось задержаться. В комнате на первом этаже под ее будуаром горел свет. Полковник ждал довольно долго; затем он обошел замок и вошел внутрь через окно библиотеки.

Уильям, очень удивленный дерзостью полковника, занял свою позицию в зарослях высоких рододендронов напротив окна библиотеки, откуда он мог продолжать наблюдение.

— В котором часу это было? — спросил мистер Флексен.

— Да не позже двадцати минут одиннадцатого, сэр, — ответил Уильям Ропер.

— И что произошло потом? — поинтересовался мистер Флексен.

— Почитай десять минут ничего не происходило. Затем Джеймс Хатчингс, дворецкий, вошел в сад через южные ворота, будто бы из деревни, и зашел в замок через окно библиотеки — то самое окно-то.

Мистер Флексен уже подозревал, что, вполне возможно, Хатчингс вошел в замок этим способом. Он был доволен, что его догадка подтвердилась.

— Это было около половины одиннадцатого, — заключил он. — Вы могли разглядеть что-то в библиотеке?

— Только самую малость, сэр.

— Вы не видели, направился ли полковник Грей, а затем Джеймс Хатчингс через библиотеку прямо в зал или кто-то из них проходил в курительную?

— Нет, так далеко разглядеть я не мог, хоть в библиотеке и горел свет, — признал Уильям Ропер.

Это был новый факт в деле. Любой человек, проходивший через библиотеку, мог увидеть открытый нож, лежащий в большом письменном приборе.

— Продолжайте, — сказал мистер Флексен. — Что произошло дальше?

— Ничего не происходило долгое время — как по мне, минут двадцать, — а потом из-за правого угла замковой стены вышла женщина, прошла вдоль этой стены и вошла в окно библиотеки. Сначала я подумал, что это миссис Карратерс или одна из служанок — для ее светлости эта женщина была слишком высокой, — но это были не они.

— Вы совершенно в этом уверены? — спросил мистер Флексен.

— Уверен, сэр. Я бы узнал, если б это был кто-то из них. Кроме того, она была вся вроде как закутана. Никак лица не разглядеть.

— Она заколебалась, перед тем как войти через окно библиотеки? — спросил мистер Флексен.

— Насколько я подметил, нет. Казалось, она прямиком вошла туда.

— Как будто для нее было привычно заходить в замок таким образом? — подчеркнул мистер Флексен.

Уильям Ропер почесал голову. Затем он осторожно ответил:

— Казалось, она хорошо знает этот способ войти в замок, сэр.

— А как она была одета?

— Она была не в черном. Цвет одежды был не такой темный, как черный, но все-таки темный. Возможно, серый, а может и нет. Может, это был синий или коричневый. Видите ли, сэр, луна хоть и не была за облаками, а все ж за замком. И я не видал ее в свете полной луны, как вы можете сказать, видел только, как пришла и ушла — прошла вдоль стены, завернула за правый угол да и скрылась в сумерках.

— И кто из этих троих ушел первым?

— Эта женщина. Она пробыла в замке не больше двадцати минут или того меньше.

— Казалось ли, что она спешила, когда вышла из замка? Может, она бежала или быстро шла?

— Нет, не могу этого сказать. Она ушла так же, как и пришла — без особой спешки, — ответил Уильям Ропер.

Мистер Флексен умолк, размышляя, а затем снова спросил:

— А кто ушел следующим?

— Следующим вышел полковник — минутами десятью позже.

— Было похоже, что он торопился?

— Он шел довольно быстро и хмурился, будто был в бешенстве. Он прошел близко от меня, так что я хорошо его рассмотрел. Я бы сказал, он был порядком разозлен, да, был, — сказал Уильям Ропер важным и довольным тоном человека, который дает изобличающие показания.

Мистер Флексен не стал ничего говорить и подвел итог:

— Выходит, последним ушел Джеймс Хатчингс?

— Да. Минут через пять после полковника. И он тоже был достаточно взволнован. По крайней мере, он хмурился и бормотал про себя. И тоже прошел близко от меня.

— Похоже было, что он спешил? — спросил мистер Флексен.

— Он шел довольно быстро, — ответил Уильям Ропер.

Мистер Флексен снова замолчал, размышляя. Он подумал, что Уильям Ропер пролил на дело весь свет, который только мог; и, конечно, он раскрыл ряд фактов, которые казались весьма важными.

— Это все, что вы видели? — спросил он.

— Это все — за исключением ее светлости, — сказал Уильям Ропер.

— Ее светлости? — резко переспросил мистер Флексен.

— Да. Видите ли, мне не было нужды тут же возвращаться в лес, сэр, и я сел на одну из скамеек в саду, у кустов веллингтонии, чтобы выкурить трубку и пораскинуть мозгами. Я понимал, что мой долг — рассказать его светлости об этих происшествиях, мне в голову прийти не могло, что он сидел там в это время, заколотый ножом. Думаю, спустя минут двадцать я увидал, что из замка выходит ее светлость. Конечно, я уже был дальше от окна, но я видел ее вполне ясно.

— А куда она пошла? — сказал мистер Флексен.

— Да никуда она не пошла, можно сказать. Просто ходила взад-вперед по гравийной дорожке — как будто вышла подышать свежим воздухом. Затем она вернулась в замок. Она была вне замка минут десять или с четверть часа, не больше.

Мистер Флексен молчал и, хмурясь, размышлял; затем он добрую минуту пристально смотрел на Уильяма Ропера и, наконец, сказал:

— Что ж, это может оказаться важным, а может и нет. Но очень важно, чтобы вы держали эту информацию при себе, — он снова уставился на Уильяма, счел за лучшее обратиться к его тщеславию и добавил: — Вы довольно проницательны, как мне кажется, и вы понимаете, что самое главное — не заставить преступника — если это было преступление — насторожиться.

— Полагаю, мне нужно будет рассказать на разбирательстве о том, что я знаю? — с важным видом осведомился Уильям Ропер.

Мистер Флексен задумчиво посмотрел на него, обдумывая вопрос. Был целый ряд фактов, которые могли иметь важное значение по делу об убийстве, a могли и не иметь, но они в то же время могли привести к весьма болезненному и опасному скандалу, если были бы обнародованы при данных обстоятельствах.

Кроме того, их публикация может заставить его действовать по навязанным обстоятельствам, а он предпочел бы иметь в этом деле ту свободу действий, какую привык иметь в Индии. Там мистер Флексен имел дело более чем с одним случаем подобного рода, скорее чтобы гарантировать осуществление правосудия, чем точное исполнение закона. Быть может, что в этом деле, чтобы обеспечить правосудие, лучше будет предоставить убийцу на суд его — или ее — совести, чем причинять нескольким людям большое несчастье, осудив его. Он был склонен думать, соглашаясь с мистером Мэнли, что убийца мог совершить благое дело для окружающих, удалив лорда Лаудуотера из мира, который он едва ли украшал. В любом случае, мистер Флексен твердо решил иметь свободу действий, чтобы разобраться с этим делом и, безусловно, не собирался позволить этому неприятному молодому человеку воспрепятствовать этой свободе и принятию окончательного решения.

— Ваши доказательства представляются мне слишком значимыми для того, чтобы сообщаться на простом разбирательстве. Их нужно сохранить для судебного разбирательства, — внушительно произнес он. — Но если станет известным, что вы рассказали мне о том, что видели, преступник будет готов обесценить ваше свидетельство, и, вероятно, оно станет совершенно бесполезным. Вы должны не проронить ни слова ни единой душе о том, что вы видели, пока мы не подтвердим ваше свидетельство, чтобы его никак нельзя было опровергнуть. Вы понимаете?

На мгновение Уильям Ропер показался разочарованным. Он надеялся прославиться в этот самый день. Но он осознал свое огромное значение в этом деле, и его лицо прояснилось.

— Понимаю, сэр, — сказал он с мрачной серьезностью.

— Ни слова, — еще более внушительно заключил мистер Флексен.

Глава VIII

Тем утром Оливия отправилась на встречу с Греем в настроении, весьма отличном от ее настроения днем ​​ранее. Прежде ее походка была легка, она была в приподнятом настроении, предвкушении и даже волнении. Она не знала, что произойдет дальше, но будущее было полно возможностей; и благодаря внезапному появлению кота Мелхиседека в решающий момент она не была разочарована. Сегодня она отправлялась на встречу с мужчиной, который любил ее, в еще более приподнятом настроении, невзирая на тот факт, что она была совершенно не в состоянии горевать о своем муже. Он с такой тщательностью уничтожил ту девичью любовь, которую она испытывала к нему, когда вышла за него замуж, что теперь она не могла без лицемерия изображать скорбь о нем. Смерть ее мужа лишь убрала преграду между ней и мужчиной, которого она любила.

Но сегодня она не отправлялась на встречу с ним в более приподнятом настроении из-за того, что эта преграда рухнула. Она шла небыстро, более тяжелым, медлительным шагом. Ее глаза были опущены, а ее лоб отметила тревожная, задумчивая мрачность.

При виде полковника Грея, который ожидал ее у двери павильона, морщинки от ее лбу разгладились, и она ускорила шаг. Когда дверь закрылась за ними, он заключил ее в объятия и поцеловал. Для новоявленной вдовы было еще рано принимать поцелуи, но она не протестовала. Она не чувствовала себя вдовой; она снова чувствовала себя свободной женщиной. Стоило даже опасаться, что ее губы ответили на его поцелуй.

Энтони тоже изменился. Он был более бледен и почти изможден. Без сомнения, он был рад ее приходу, и, несомненно, радость эта была больше, чем накануне. Но на этот раз радость смешивалась с каким-то другим тревожным чувством. То и дело он смотрел на нее другими глазами — глазами, из которых вдруг исчезла радость, почти испуганными глазами, в которых отражался вопрос, который нельзя было задать. Она почти отвела взгляд от его глаз, а когда заглянула в них, то в ее глазах был тот же вопрос.

Но они были слишком влюблены друг в друга, чтобы какая-то эмоция заглушала это чувство надолго. В этот момент, от ощущения радости быть рядом, смотреть друг на друга, касаться друг друга, страхи и невысказанный вопрос покинули их.

В павильоне не было ничего грубого — ни внутри, ни снаружи. Он был выполнен из белого мрамора, привезенного из Каррары[10] для пятого барона Лаудуотера в конце восемнадцатого века; а прихоть убитого мужа Оливии заставила его заменить оригинальную, изысканную, тяжелую мебель более удобным широким диваном, двумя не менее удобными креслами с подлокотниками, красным лакированным столиком и дюжиной подушек. Он повесил на каждую стену картину с танцовщицами Дега[11]. Поскольку диванное покрытие и подушки были с китайской шелковой вышивкой, интерьер казался неким странным сочетанием восточного и французского стиля.

Энтони немного сомневался, что Оливия придет. И все же он полагал, что в час горя она непременно придет к нему, так как знал простую откровенность ее характера. Поэтому он не стал рисковать: отправился в Хай-Уиком, купил продукты в скромных продовольственных магазинчиках и собрал корзинку с ланчем.

Оливия собиралась вернуться на обед в замок, однако Грей убедил ее остаться. Ей не потребовалось долгих уговоров: она чувствовала, что каждый час драгоценен и что рискованно терять хотя бы один из этих часов; ее терзало предчувствие, что они с Энтони не смогут долго быть вместе. Судя по всему, подобное предчувствие тяготило и его. Временами они, казалось, почти лихорадочно стремились выжать до последней капли сладость из стремительно утекающих минут.

После обеда Оливии снова вспомнилось, что она должна вернуться в замок, что она может там понадобиться, что ее хватились; но это не повлияло на нее. Она не могла вырваться. Она слишком долго отказывала себе в радости, и это чувство было опьяняющим.

Пошел уже шестой час, когда Оливия покинула павильон. Она шла быстро, свойственной ей легкой, покачивающейся походкой, направляясь обратно в замок, будто во сне, ее тревоги и страхи на время были забыты. По пути в свои комнаты Оливия никого не встретила. Она быстро сняла шляпку и позвонила, чтобы ей подали чай. Элизабет Твитчер принесла чай, и от нее Оливия узнала, что только мистер Мэнли спрашивал о ней. Она поняла, что все-таки, благодаря своему умершему мужу, она была в замке совсем неприметным человеком. Никто не привык советоваться с ней по каким-либо вопросам. И она была рада этому. На данный момент всем, чего она желала, была свобода действий, свобода быть с Энтони; и тот факт, что управление замком плавно перешло в умелые руки миссис Карратерс и мистера Мэнли, предоставил ей эту свободу.

После чая она вышла в розовый сад и прогуливалась там туда-сюда, когда мистер Флексен, обдумывая информацию, которую узнал от Уильяма Ропера, увидел ее и вышел к ней. Ему показалось, что она слегка вздрогнула при виде него, но он убедил себя, что это, должно быть, лишь плод воображения; конечно, не может быть причины, по которой она должна избегать его.

— Леди Лаудуотер, мне сказали, что вы вышли прогуляться через окно библиотеки в сад примерно без четверти двенадцать прошлой ночью. Когда вы входили или выходили, то случайно не слышали, храпел ли лорд Лаудуотер? Я хочу установить последний час, когда он еще точно был жив. Вы понимаете, насколько важным это может оказаться.

Она заколебалась, наморщив лоб, взвешивая важность своего ответа. Потом она посмотрела на него с ясным взглядом и ответила:

— Да.

Он знал — шестое чувство уголовного следователя подсказало ему это, — что она солгала, и он был озадачен. С чего ей лгать? Что она знала? Что ей было скрывать?

— Вы слышали, как он храпел, когда выходили или когда входили? — уточнил он.

— И тогда, и тогда, — твердо сказала Оливия.

Мистер Флексен заколебался. Он не верил ей. Затем он спросил:

— Как долго лорд Лаудуотер обычно спал после ужина? Когда он ложился спать?

— Раз на раз не приходилось. Обычно он просыпался и ложился спать до полуночи. Но иногда это бывало ближе к часу ночи, особенно если он был взволнован.

— Спасибо, — сказал мистер Флексен, покинул Оливию и отправился обратно в замок.

Лорд Лаудуотер, безусловно, был взволнован — из-за женщины, с которой поссорился. Он мог бы проспать допоздна. Но почему леди Лаудуотер солгала о том, что лорд храпел? Что она знала? Что, бога ради, она скрывала? Кого она покрывала? Мог ли это быть полковник Грей? Был ли он быть замешан в этом убийстве? Мистер Флексен решил, что ему нужно собрать больше информации о полковнике Грее, встретиться с ним — и в ближайшее время.

И он получил информацию о Грее раньше, чем ожидал, еще не начав поисков. Инспектор Перкинс ждал его с миссис Тернбулл, хозяйкой «Телеги и лошадей». Инспектор узнал от нее, что лорд Лаудуотер был с визитом у ее постояльца накануне вечером и что они яростно ссорились. Мистер Флексен выслушал ее историю и допросил ее. Важным моментом в этой истории ему показались угрозы лорда Лаудуотера изгнать полковника Грея из армии.

Миссис Тернбулл предоставила мистеру Флексену широкое поле для размышлений. Мистер Мэнли сказал ему, что рукоятка того самого ножа, вероятно, запутает его ввиду множества отпечатков пальцев на ней. Ему казалось, что истории Уильяма Ропера, миссис Карратерс и миссис Тернбулл снабдили его массой возможных вариантов того, кто мог быть убийцей. Яснее чем когда-либо ему стало понятно, что расследование должно быть проведено с величайшей осмотрительностью и что должно быть разглашено как можно меньше касающихся его фактов. Ему также было ясно, что если рукоятка ножа не даст ему определенного ответа, у него не будет ничего, кроме косвенных доказательств, которых у него уже более чем достаточно.

Он решил, что лучшим вариантом будет сразу увидеться с полковником Греем и сформировать собственное впечатление о том, вероятна ли его причастность к этому преступлению. Он не желал верить в то, что кавалер креста Виктории мог хладнокровно убить — даже такого отвратительного задиру, каким казался лорд Лаудуотер. Но ему случалось видеть и более странные вещи. Кроме того, это зависит от того, каким человеком являлся полковник Грей — кавалеры креста Виктории тоже бывают разными.

Мистер Флексен не стал терять времени. Было почти шесть часов. Было вероятно, что полковник вернется в гостиницу после рыбной ловли. Миссис Тернбулл была уверена, что он, как обычно, отправился на рыбалку, потому что когда он уходил утром, то взял с собой удочку. Энтони Грей не был человеком, который стал бы делать это из обычной предосторожности. Таким образом, мистер Флексен приказал вызвать машину и в двадцать минут седьмого был в «Телеге и лошадях».

Он обнаружил, что полковник Грей действительно вернулся. Мистер Флексен послал свою карточку; горничная вернулась и сразу проводила его в гостиную полковника. Грей встретил его с вопросительным выражением, которое только усилилось, когда мистер Флексен сказал, что занимается расследованием смерти лорда Лаудуотера. Таким образом, мистер Флексен сразу перешел к сути дела.

— Мне рассказали о том, что лорд Лаудуотер нанес вам визит накануне вечером, и у вас с ним произошла бурная ссора, полковник Грей, — сказал он.

— Простите меня, но бурной она была исключительно благодаря лорду Лаудуотеру, — сказал полковник Грей чрезвычайно неприятным тоном. — Я скорее невольно повел себя грубо. Прибегать к насилию мне не свойственно, разве что меня просто вынудят это сделать. И я никогда не встречал человека, менее способного принудить меня к насилию, чем этот отвратительный, крикливый болван. Он был способен лишь на слова — оскорбительные слова. В нем не было боевого задора. Я дал ему все основания, которые только мог придумать, чтобы он напал на меня, потому что мне особенно хотелось поколотить его. Но его на это не хватило.

Грей говорил спокойно, не повышая голоса, но в его тоне было раздражение, которое произвело впечатление на мистера Флексена. Если человек мог создать впечатление опасности своим голосом, то на что он был способен на деле? Мистер Флексен понял, что Грей был довольно необычным кавалером креста Виктории. Он также понял, что попытавшись запугать его лорд Лаудуотер совершил самую большую ошибку в жизни. Кроме того, у мистера Флексена возникло стойкое ощущение, что если полковнику Грею казалось, что лучше убрать лорда Лаудуотера с дороги, и если для этого представилась благоприятная возможность, он, вероятно, едва ли не воспользовался бы такой возможностью. Мистер Флексен чувствовал, что невыносимый пэр был бы для него немногим больше, чем опасная собака.

Он заговорил не сразу, смотря в серые глаза полковника Грея, а те изучали его холодным и жестким взглядом. Тогда мистер Флексен сказал:

— Мне сказали, что лорд Лаудуотер пригрозил изгнать вас из армии.

— Среди прочего, — небрежно ответил Грей.

Мистер Флексен догадался, что прочим были угрозы развестись с леди Лаудуотер.

— Это было бы для вас очень серьезным ударом, — заметил он.

— Вы… совершенно правы, — сказал полковник Грей.

Мистер Флексен мог бы поклясться, что он начал говорить: «Вы заблуждаетесь», но передумал.

Некоторое время полковник, казалось, не мог найти слов; затем он продолжил:

— Это действительно было бы очень тяжелым ударом. Вы понимаете, что для человека, который в 1914 году был зачислен в стрелковый полк из числа добровольцев и дослужился до звания командира полка, ничто не может быть более болезненным. Это было бы жестоким ударом; мне потребовались бы годы, чтобы примириться с этим.

Раздражение ушло из его голоса. Он заговорил приятным, доверительным тоном, и мистер Флексен не верил ни единому его слову. Во всяком случае, он преувеличивает тот вред, который бы ему принесла необходимость оставить армию; но мистер Флексен был полностью убежден, что это почти вовсе не огорчило бы его. Он снова был поражен. Полковник Грей лгал ему так же, как солгала леди Лаудуотер. Какая у них могла быть причина для этого? Что, бога ради, они сделали?

Мистер Флексен не дал удивлению отразиться на его лице и с сочувствием произнес:

— Да, я это понимаю. Но тогда, опять же, было бы болезненно и очень неприятно осознавать, что ваш опрометчивый поступок привел леди Лаудуотер в суд по бракоразводным делам.

— О господи, нет! — быстро возразил полковник Грей. — Не было никаких шансов на бракоразводный процесс. Даже для бракоразводного процесса — во всяком случае, затеваемого мужем — должны быть какие-то основания, у него должны быть какие-то доказательства. Небылицы, рассказанной егерем, едва ли достаточно, чтобы начать бракоразводный процесс, не так ли?

— Право, я не знаю. Егерь может убедить присяжных. Вы ведь знаете, что представляют из себя присяжные. Никогда нельзя сказать, во что выльется их глупость, — сказал мистер Флексен.

— Но в случае отсутствия доказательств не было никаких шансов на бракоразводный процесс. Говорю вам, Лаудуотера на это не хватило бы, — уверенно возразил Грей. — Он грозился и бранился. Он продолжил рассказывать эти небылицы леди Лаудуотер до тех пор, пока она не его не оборвала; но на этом все и закончилось. Его дьявольский нрав никогда не проявлялся иначе, чем в громогласных заявлениях. Леди Лаудуотер нечего было бояться.

— И все-таки вы думаете, что он сделал бы все возможное, чтобы изгнать вас из армии? — спросил мистер Флексен, находя несколько непоследовательным описание лорда Лаудуотера, как безобидного, хоть и раздражительного пустослова.

— Это совсем другое дело, — быстро ответил Грей. — Это скорее значило, что он использовал бы свое влияние за моей спиной, связавшись с каким-нибудь подлым политиком. В этом деле не было бы никакой огласки, не стали бы известны его издевательства. Он бы действительно это сделал.

— Я бы подумал, что человек с таким вспыльчивым нравом, как у лорда Лаудуотера, скорее бы действовал в открытую, — настаивал мистер Флексен.

— Конечно — если бы он действительно был склонен к насилию. Но он не был таким, скажу я вам. Он был всего лишь грозящимся задирой, когда дело касалось женщин и слуг — людей, которых он мог запугивать. Говорю вам, я ясно дал понять, что его заставляло отступить прямое противостояние ему. А, черт возьми! Любой человек хоть с каплей смелости, который действительно верил в то, что я ухаживал за его женой, не смог бы выслушать сказанное мною ему без того, чтобы не напасть на меня. И так как я все еще восстанавливаюсь после раны, и он это знал, должно быть, это не должно было представляться ему значительным риском. Говорю вам, он был просто раздражительным задирой.

Мистер Флексен был полностью убежден, что обычно полковнику Грею не свойственна подобная откровенность, что он говорил все это, только чтобы что-то говорить, возможно, чтобы не дать ему задать какой-то вопрос, на который было бы трудно или опасно отвечать. Но хоть убей, мистер Флексен не мог понять, что это мог быть за вопрос.

— Что ж, полагаю, вы правы, — небрежно сказал он. — Задиры не слишком любят ссориться всерьез. Но мне рассказали, что вы были с визитом в замке прошлой ночью и ушли оттуда около четверти двенадцатого. Это правда?

Полковник Грей не выказал ни малейшего беспокойства, услышав, что о его ночном визите к Оливии стало известно. Но он не дал мистеру Флексену времени завершить фразу и прервал его, быстро ответив:

— Да, я пришел увидеться с леди Лаудуотер. Я думал, что, вероятно, она придаст глупым угрозам Лаудуотера куда больше значения, чем они того заслуживают, и может разволноваться. Это было бы вполне естественно. Я хотел обсудить это с ней и успокоить ее на этот счет. Это не заняло очень много времени, отчасти потому, что прошло много времени с тех пор, как ему действительно удавалось запугать ее. Она привыкла к его приступам гнева и издевательствам; даже эта новая игра не слишком-то ее обеспокоила. Мы оба пришли к выводу, что он просто снова сыплет пустыми угрозами и ничего не станет предпринимать. На самом деле, я не думаю, что она очень бы обеспокоилась, даже сделай он это. Она была настолько сыта жизнью с ним, что ее не волновало, расстанутся они или нет.

Мистер Флексен больше чем когда-либо был уверен в том, что полковнику Грею не свойственна подобная словоохотливость. Он говорил все это, по-видимому, с той целью, чтобы заставить его поверить в то, что и он, и леди Лаудуотер не приняли угрозу ее мужа о бракоразводном процессе всерьез. Он начал думать, что, на самом деле, это было совсем не так, во всяком случае, для одного из них.

— Да, — согласился он. — Такое всегда случается с подобными раздражительными людьми. В конце концов, никто не принимает их всерьез. Но вот что я хотел у вас спросить: когда вы проходили через библиотеку внутрь или выходили через нее, вы слышали, как храпел лорд Лаудуотер?

Полковник Грей заколебался, как колебалась леди Лаудуотер перед ответом на этот вопрос. Очевидно, он обдумывал значимость своего ответа. Затем он ответил:

— Нет.

Инстинкт мистера Флексен заверил его, что полковник Грей солгал так же, как солгала леди Лаудуотер.

— Вы уверены, что не слышали ничего похожего на храп, когда вы выходили? Вы слышали какие-то звуки, доносящиеся из библиотеки? Вы понимаете, насколько для нас это важно как можно точнее установить время смерти лорда Лаудуотера, — настаивал он.

— Нет, я ничего не слышал, — твердо сказал полковник Грей.

— Досадно! — воскликнул мистер Флексен. — Это очень важно. Что ж, возможно, я смогу узнать это от кого-то другого.

— Надеюсь на это, — вежливо ответил Грей.

Мистер Флексен достаточно сердечно пожелал ему спокойной ночи и направился обратно в замок, во многом недоумевая. И полковник Грей, и леди Лаудуотер вели себя на редкость странно, если не сказать подозрительно.

Мистер Флексен был совершенно уверен, что оба они солгали о том, храпел ли умерший. Но было ясно, что они лгали с разными целями. Леди Лаудуотер солгала, чтобы он решил, что ее муж был жив в полночь. Полковник Грей солгал, чтобы он считал, что тот был мертв в четверть двенадцатого. Но мистер Флексен был уверен, что полковник Грей слышал, а леди Лаудуотер не слышала, как храпел лорд Лаудуотер.

Что они знали? Что они сделали? Или — что сделал один из них?

Глава IX

Когда мистер Флексен достиг замка, Уилкинс показал ему его спальню в западном крыле. Мистер Флексен обнаружил, что его чемодан прибыл и был распакован и что сменная одежда разложена для него на кровати.

Пока мистер Флексен переодевался, то ломал себе голову, раздумывая над причиной, по которой леди Лаудуотер и полковник Грей солгали. Затем ему пришла в голову мысль: не лгали ли они, чтобы защитить неизвестную женщину, с которой лорд Лаудуотер имел бурную ссору? Чем дольше он размышлял над этой гипотезой, тем более вероятной она ему казалась.

Он должен был найти эту неизвестную женщину, и немедленно. Возможно, мистер Каррингтон, как консультант лорда Лаудуотера по правовым вопросам, сможет навести на ее след.

Мистер Флексен вышел к обеду все еще озадаченным и обнаружил, что мистер Мэнли ждет его, чтобы составить ему компанию. Они некоторое время поговорили об общественных делах и о погоде.

Затем мистер Флексен просил:

— Лорд Лаудуотер был из тех людей, которые доверяют своим поверенным?

— Нет, если это не было необходимо, — убежденно ответил мистер Мэнли.

Мистер Флексен понадеялся на то, что лорду Лаудуотеру пришлось довериться своим поверенным на счет этой неизвестной женщины. Затем он спросил:

— Кстати, вы знаете полковника Грея?

— О да. Он часто бывал здесь до недавнего времени. Тогда он поссорился с лордом Лаудуотером — это было неизбежно — и с тех пор не появлялся здесь. Он накинулся на лорда Лаудуотера из-за его издевательств над леди Лаудуотер, и это было вполне серьезно. Насколько мне известно, он как следует задал ему жару.

— Да, я так и понял, что произошло что-то в этом роде. Что за человек этот полковник? — небрежно поинтересовался мистер Флексен.

— Последний человек в мире, с которым стоит ссориться. От него мурашки бегут по коже, — с живейшим убеждением заявил мистер Мэнли. — Он всегда кажется абсолютно невозмутимым. Но я уверен, что эта невозмутимость — просто маска, скрывающая действительно сильные эмоции. Однажды мне довелось видеть это на деле. Я застал конец его ссоры с Лаудуотером — только конец — и бог мой! С моей точки зрения, как драматурга, вы же понимаете, он — самый интересный человек в этом графстве. За исключением леди Лаудуотер, конечно.

— Я и не подозревал о таком, — ​​сказал мистер Флексен, несколько недоверчиво и пораженно. — Сегодня вечером я разговаривал с ним о смерти лорда Лаудуотера, и он показался мне быть довольно приятным человеком и отличным солдатом. Насколько я понимаю, он очень заинтересован в своей армейской карьере?

— Ничуть. Война для него — лишь второстепенное дело, — уверенно ответил мистер Мэнли. — Я знаю это из того, что он сам мне рассказал. Мы обсуждали пережитое.

— Как же, черт возьми — он же кавалер креста Виктории! — воскликнул мистер Флексен.

— Да, это действительно так. Но это потому, что он один из тех людей, которые умеют проявлять интерес ко всему, чем они занимаются, и делают это хорошо. Но две его подлинные страсти — это китайское искусство и женщины, — пояснил мистер Мэнли.

— Женщины? — переспросил мистер Флексен. — Он совсем не показался мне подобным человеком. Он казался совершенно простым, откровенным солдатом.

— Простота и страсть к китайскому искусству не сочетаются — по крайней мере, если понимать под простотой то, что обычно под этим подразумевают, — сухо возразил мистер Мэнли. — Мой друг, который знает о нем все, рассказал мне, что у него было больше серьезных любовных связей, чем у любого другого человека в Лондоне. Кажется, он один из тех мужчин, которые всякий раз влюбляются всерьез. Мой друг сказал, что это одна из тайн светского общества — то, что он не попал в суд по бракоразводным делам.

— Это звучит странно, — сказал мистер Флексен, запоминая информацию и отмечая, как мало она согласуется с его собственными наблюдениями о полковнике Грее. — Вы говорите, что леди Лаудуотер тоже интересна?

— О, перестаньте! Вы допрашиваете или просто разыгрываете меня? — спросил мистер Мэнли. — Конечно, вы понимаете, что леди Лаудуотер — чистый образ итальянского Возрождения. Она — одно из тех утонченных, загадочных созданий, которых всегда писали Леонардо и Луини, целый набор эмоций.

— Прошло много времени с тех пор, как я был в Бэйлиоле[12], и затем я занимался гражданской работой в Индии — языки, знаете ли. Я позабыл все, что знал об итальянском Возрождении, и не знаком со многими картинами. Как бы то ни было, я считаю, что вы неправы — это все ваше воображение драматурга. По моему собственному представлению, леди Лаудуотер, во всяком случае, достаточно простое создание.

— Мне так не кажется, — твердо возразил мистер Мэнли. — Она слишком умна для того, чтобы быть простой, и происходит из весьма интеллигентной семьи.

— Какой семьи? — поинтересовался мистер Флексен.

— Она урожденная Куинтон, и в ее жилах течет итальянская кровь.

— Неужели это правда? — воскликнул мистер Флексен, и полдюжины рассказов о Куинтонах всплыли в его голове. Ему придется поменять свое впечатление о леди Лаудуотер.

— И у нее более тонкое чувство юмора, чем у любой женщины, которую я когда-либо встречал, — завершая ход своих мыслей, заключил мистер Мэнли.

— Вот как? — спросил мистер Флексен.

Повисла пауза. Затем мистер Мэнли задумчиво произнес:

— Так вы думаете, что полковник Грей считает ее простушкой?

— Что? Вы же не считаете, что между ними действительно что-то серьезное? — быстро переспросил мистер Флексен.

— Нет, на самом деле, это несерьезно — во всяком случае, со стороны полковника Грея. Вряд ли можно ожидать, что человек, который очень медленно восстанавливается после трех тяжелых ранений и до сих пор изможден, влюбится, не так ли? Особенно если это человек, который влюбляется с такой пылкостью, как это происходит у Грея, — сказал мистер Мэнли.

— Это так, — подтвердил мистер Флексен. — Но это не помешало бы леди Лаудуотер влюбиться в полковника Грея. И из-за того, как ее муж относился к ней, она, должно быть, очень нуждалась в чем-то вроде любовной привязанности.

— Женщине не стоит влюбляться в мужчину, если тот не влюблен в нее, — философски заметил мистер Мэнли. — Кроме того, женщины не влюбляются в мужчин, которые настолько ослаблены болезнью, как, кажется, ослаблен полковник. Как тут может возникнуть влечение? Конечно, у нее могло возникнуть живое желание по-матерински опекать его — но ведь это совсем другое дело.

Он умолк, а затем спросил с некоторым беспокойством:

— Послушайте, вы же не подразумеваете, что она замешана в этом убийстве — если это было убийство?

— Я не пытаюсь выставить кого-либо замешанным в нем, — медленно ответил мистер Флексен. — Но я не стану скрывать от вас, что это становится достаточно большой проблемой, и, чтобы решить проблему, нужно учесть все факторы. Вы понимаете, что сильная сторона и леди Лаудуотер, и полковника Грея согласно вашим собственным словам — то, что они необыкновенно умны; а убийство совершают только глупые люди, за исключением, конечно, редчайших случаев.

— Но как же тогда эти банды преступников, о чем мы иногда читаем, во главе которых стоят необыкновенно умные люди? Разве их не существует? — с удивлением спросил мистер Мэнли.

— Они существуют, но они не совершают убийств — не в Европе, во всяком случае, — пояснил мистер Флексен. — На Востоке и в Соединенных Штатах дело, возможно, обстоит по-другому. Убийство — это всегда не только преступление, но и грубая ошибка. Это и заставляет людей с таким упорством преследовать преступника. Нет, ни один по-настоящему умный преступник не совершает убийства.

— Конечно, это правда, — охотно согласился мистер Мэнли. Он умолк, а затем задумчиво добавил: — Интересно, подорвала ли война наше представление о святости человеческой жизни?

— Не удивлюсь, если так, — ответил мистер Флексен; и их разговор перешел на обсуждение общих тем.

Мистер Флексен был доволен тем, что остановился в замке. Его разговор с мистером Мэнли был поучительным.

* * *

Оливия ужинала в своей гостиной, и у нее был плохой аппетит. Вдали от Грея она снова погрузилась в беспокойные мысли и опасения. Уилкинс прислуживал ей, держась отстраненно, но даже он понял, что она едва ли осознавала, что она ест, и то и дело останавливалась, в какой-то тревожной задумчивости вовсе забывая о том, что ужинает.

После ужина, однако, ее настроение изменилось. Опасения и беспокойство также исчезли с ее лица, и их место заняло приятное, нетерпеливое предвкушение.

Без четверти девять она взяла из своего гардероба темную накидку, тихо спустилась по лестнице, проскользнула в боковую дверь, пересекла Восточную лужайку и, незамеченная, направилась по тропинке через кустарник. Грей предложил, чтобы он пришел в замок после ужина и провел с ней вечер; но они решили, что будет разумнее встретиться в павильоне. Если он проведет с ней вечер так скоро после смерти ее мужа, когда его тело еще не погребено и остается в доме, то пойдут разговоры. Это был единственный раз, когда они упомянули о лорде за все то время, что они провели вместе. Кроме того, оба они посчитали павильон в лесу куда более привлекательным местом для встречи, чем замок. В павильоне они чувствовали себя в укромном уголке, отрезанном от остального мира.

Грей, слишком волнуясь и тревожась, чтобы ждать Оливию в павильоне, прошел по лесу до конца тропинки, ведущей через кустарник; оттого Оливия была удивлена тем, что натолкнулась на его так внезапно. Но когда они вышли из кустов на освещенную луной просеку леса, опасения и беспокойство полностью исчезли с их лиц; теперь оба они улыбались.

Грей и Оливия шли медленно, мало разговаривая, то и дело касаясь друг друга при ходьбе по покрытой дерном земле. Им казалось, что будет разумнее не зажигать свечи в павильоне. Лунный свет, проникающий сквозь высокие окна, давал им достаточно света, чтобы видеть глаза друг друга, а это было все, что им было нужно. Время проходило быстро в неизъяснимых откровениях влюбленных. У них были сотни вещей, чтобы сказать друг другу, сотни вопросов, чтобы задать их друг другу в попытке достичь того единства, которое является целью любой настоящей любви. Но в радости быть вместе, их обоюдной радости, было и тревожное ощущение, что эта радость отравлена угрозой и будет недолгой. Снова они стремились выжать как можно больше из того часа, который так стремительно истекал. Временами чувство опасности, которая нависла над ними, было настолько сильно, что они цеплялись друг за друга, как испуганные дети в темноте.

* * *

Хотя мистер Флексен на тот момент не выказал особенной убежденности по поводу выводов мистера Мэнли о характере и темпераменте Грея и Оливии, то впечатление, что они произвели на него, усилилось. Он был слишком хорошим знатоком людей, чтобы не заметить, что у начинающего драматурга было развитое воображение, и это делало того действительно проницательным, а мистер Флексен был не склонен недооценивать значение воображения в формировании суждения о мужчинах и женщинах. Возможно, полковник Грей был не настолько эмоциональным человеком, как это обрисовал мистер Мэнли, а леди Лаудуотер — не столь утонченной и умной. Но введя такие поправки, он получал возможных актеров в драме любовной страсти; и хотя по его опыту деньги, а не страсть являлись наиболее частотным мотивом для убийства, он должен был учитывать вероятность того, что убийство лорда Лаудуотера было преступлением на любовной почве. Хотя, разумеется, вспыльчивый Хатчингс, которого лорд пригрозил ославить, без сомнения, выигрывал благодаря убийству — с денежной точки зрения. В то же время, Хатчингс как раз перед этим имел разговор с необыкновенно красивой девушкой, который, пожалуй, прошел лучше, чем он ожидал.

* * *

Мистер Каррингтон прибыл на следующее утро вскоре после завтрака, и мистер Флексен сразу обсудил с ним и коронером тему дознания с присяжными. Он обнаружил, что поверенный особенно стремится насколько возможно избежать скандала, а коронер следует его примеру. Это полностью соответствовало желанию самого мистера Флексена — он совсем не хотел так рано раскрывать свои карты. Он предвидел, что если история Уильяма Ропера станет известна общественности, как и история о ссоре лорда Лаудуотер с полковником Греем в «Телеге и лошадях», то это выльется в неприятный скандал. Большинство людей в окрестностях сразу поверили бы и заявили, что леди Лаудуотер или полковник Грей, или они оба убили лорда Лаудуотера. Такой скандал никоим образом не послужит достижению его цели, скорее может воспрепятствовать этому. На него могут оказать давление, которое, быть может, заставит его принять меры до того, как для этого наступит время.

С проведением именно такого дознания, которое им было необходимо, не возникло никаких трудностей, поскольку это полностью зависело от мистера Флексен и коронера. После всестороннего обсуждения они решили ограничиться свидетельствами доктора Торнхилла и слуг относительно расположения духа умершего дворянина в ночь его смерти. Мистер Каррингтон настаивал на том, чтобы обратить особое внимание на тот факт, что рана, возможно, был нанесена самим лордом, и коронер пообещал, что это будет сделано.

Когда коронер ушел, поверенный сказал мистеру Флексену:

— В случае с таким человеком, как покойный лорд Лаудуотер вы не можете быть слишком осторожным, вы ведь понимаете. Действительно было бы лучше, если бы суд присяжных вынес приговор о самоубийстве. Самоубийство в семье всегда лучше, чем убийство.

— Вы едва ли можете ожидать, что я удовольствуюсь таким вердиктом, — хмыкнул мистер Флексен. — Я имею в виду, не основанном на доказательствах.

— О нет, я и не жду этого, — ответил мистер Каррингтон. — Я всего лишь хочу избежать абсолютно ненужного и неприятного скандала с невиновными людьми, которые были связаны с моим покойным клиентом; ведь это и вам не принесет никакой пользы. Вы не станете действовать без каких-то вполне определенных улик, которые можно использовать, в то время как сплетники будут болтать вовсе без каких-либо оснований. Лорд Лаудуотер был чудаком, и бог знает, что станет известно, если, конечно, вы будете тщательно расследовать это дело.

Дознание было проведено в определенных рамках. В качестве свидетелей были привлечены только доктор Торнхилл, Уилкинс и Холлоуэй; а коронер склонял присяжных вынести вердикт о том, что лорд Лаудуотер умер от ножевого ранения и что какие-либо доказательства того, была ли нанесена им самим или же нет, отсутствуют.

Однако это ему не удалось. Жюри присяжных — бестолковые, упрямые сельские жители — твердо порешили на том, что лорд Лаудуотер был из тех людей, которых убивают, и, следовательно, он был убит. Они вынесли вердикт о том, что лорд Лаудуотер был убит неким неизвестным или же неизвестными.

Мистер Флексен, мистер Каррингтон и коронер были раздосадованы, но они имели слишком большой опыт общения с присяжными, чтобы удивляться.

— Это спустит на нас целую толпу журналистов, — очень мрачно сказал мистер Каррингтон.

— Так и будет, — согласился мистер Флексен. — Ручные ищейки «Дэйли Уайр» и «Дэйли Плэнет» выедут из Лондона примерно через час.

— Что ж, с ними придется разобраться, — заметил мистер Каррингтон.

— О, с этим все в порядке. Возможно, я знаю их. Я заставлю их сотрудничать. С ними нужно обращаться очень хорошо, — бодро пояснил мистер Флексен.

— Они всегда чертовски неприятны, — нахмурившись, заявил мистер Каррингтон.

— Это не так, если обращаться с ними по-хорошему. В самом деле, очень вероятно, что они окажутся для меня действительно полезными, — добавил мистер Флексен. — Но вы могли бы намекнуть слугам быть осторожными насчет того, что они говорят. Будет лучше и гораздо более эффективно, если им об этом намекнете вы, чем кто бы то ни было другой. Вы представляете семью.

— Я прослежу за этим, — сказал мистер Каррингтон и направился в будуар Оливии, чтобы обсудить с ней список приглашенных на похороны.

Мистера Флексена действительно мало беспокоила перспектива прибытия газетчиков. Будучи известным членом главного литературного и журналистского клуба в Лондоне, он наверняка узнает их, или они узнают его; так или иначе, они вполне охотно согласятся сотрудничать с ним. Кроме того, даже если они обнаружили, что причина ссоры между полковником Греем и лордом Лаудуотером крылась в леди Лаудуотер, при теперешних настроениях в стране им придется быть действительно очень осторожными в деле с кавалером креста Виктории.

Мистер Флексен на самом деле не считал вероятным, что газетчики смогут обнаружить причину ссоры за недолгое время — вероятно, не прежде, чем их газетам наскучит это дело, и они отправят их по другим поручениям. Миссис Тернбулл знала только об угрозе лорда Лаудуотер изгнать полковника Грея из армии; она не знает о причине его ярости и его угрозы. Элизабет Твитчер, конечно, будет держать язык за зубами насчет последующей ссоры лорда Лаудуотера с леди Лаудуотер и его обвинений и угроз; миссис Карратерс еще с меньшей вероятностью проговорится об этом. И маловероятно, что Уильям Ропер попадет в поле зрения газетчиков. Никто не мог сказать им о том, что тот — настоящий кладезь фактов по этому делу, и мистер Флексен считал, что предоставил ему достаточную причину для того, чтобы держать рот на замке, пока он не попросит его заговорить.

Перебирая одну мысль за другой, он посчитал более чем вероятным, что газетчики не помешают ему расследовать это дело по-своему.

С другой стороны, их можно было очень успешно использовать, чтобы помочь ему найти неизвестную женщину, у которой произошла бурная ссора с лордом Лаудуотером около одиннадцати часов. На самом деле, он воспринимал информацию об этой ссоре как подачку, которую он им бросит. Эта ссора придавала делу некую мелодраматичность, которая является самой благодатной почвой для деятельности различных газет и обеспечит их множеством заголовков, с которыми они станут самыми продаваемыми. Несомненно, Джеймс Хатчингс также привлечет их внимание. То, что он был уволен с позором и угрозами, ушел, изрыгая яростные угрозы в отношении умершего, и вернулся, чтобы встретиться с Элизабет Твитчер поздним вечером, без сомнения, обсуждалось всей округой. Тем не менее, только сам мистер Флексен и Уильям Ропер на данный момент знали о том, что Джеймс Хатчингс вошел и вышел через окно библиотеки, то есть, собственно, дважды прошел в нескольких футах от своего спящего — или мертвого — хозяина. Этот факт мистер Флексен также намеревался держать при себе, пока не появится причина открыть его. Теперь же ему нужно было допросить Хатчингса.

Вполне вероятно, что этот допрос подскажет ему, как раскрыть тайну.

Глава X

Мистеру Флексену было нетрудно послать за Хатчингсом, чтобы тот пришел в замок, и можно было допросить его там. Но он не стал этого делать. В первую очередь, он не считал это справедливым по отношению к человеку, который уже итак серьезно навредил себе угрозами в адрес убитого. Кроме того, он будет находиться в невыгодном положении, под большим напряжением в замке, а мистер Флексен хотел увидеть его там, где он проявит себя с лучшей стороны — он хотел иметь возможность сформировать верное суждение о том, насколько вероятно, что Хатчингс — убийца. На самом деле, это должно быть очень обдуманное и верное суждение, так как мистер Флексен понимал, что оказался в трудном положении, что это был случай, в котором было возможно — и даже легко — безнадежно свернуть с верного пути. Кроме того, он хорошо осознавал то, что если кто предупрежден, тот вооружен, и в этом стоит винить тех, кто сыплет угрозами; а также то, что угрозы, выданные Хатчингсом, являются самым обычным делом и, как правило, не представляют особой важности. Но все же оставался некоторый шанс на то, что Хатчингс был не из тех, чьи угрозы — лишь пустой звук, и, если это так, то, несомненно, у него были наиболее благоприятные условия для приведения своих угроз в исполнение.

Поэтому мистер Мэнли разузнал от инспектора Перкинса дорогу к коттеджу егеря в Западном лесу, где Хатчингс жил с отцом, и сам отправился туда на машине. Хатчингс был в коттедже один — его отец был на обходе. Он пригласил мистера Флексена войти. Тот вошел, опустился в кресло и изучил лицо Хатчингса. Он видел, что этот человек явно очень взволнован и обеспокоен. И это было вполне естественно. Хатчингс, должно быть, совершенно ясно понимал, насколько плохой оборот для него приняло дело.

Также мистер Флексен был вынужден признать, что у Хатчингса было не слишком приятное лицо. На нем было раздражительное и резкое выражение, и, несмотря на очевидное беспокойство этого человека, также отражалась угрюмая ярость, которая придавала ему некоторое сходство с диким зверем, загнанным в ловушку.

Мистер Флексен, не став тратить время попусту и ходить вокруг да около, сразу сказал Хатчингсу:

— Когда вы пришли к Элизабет Твитчер прошлой ночью, вы вошли и покинули замок через окно библиотеки.

— Вы узнали об этом от этого молодого зануды Мэнли, — с горечью произнес Хатчингс.

— Вовсе нет. Я не предполагал, что мистер Мэнли знает об этом, — возразил мистер Флексен. — Значит, так оно и было?

— Да, сэр, так и было. Я всегда ходил в деревню этим путем в летнее время — так короче всего. Кроме того, его светлость почти всегда спал; а если и не спал и слышал меня, то всегда было что-то, что я мог делать в библиотеке, сэр.

Он говорил с ревностной и вполне смиренной учтивостью.

— Что ж, когда вы проходили через библиотеку, входя или уходя, не слышали ли вы, что лорд Лаудуотер храпел?

Хатчингс нахмурил брови, размышляя, а затем сказал:

— Если и слышал, сэр, я не могу припомнить. Ведь тогда я не обратил на это никакого внимания. Я думал совсем о других вещах. Конечно, я вышел достаточно тихо, но это была привычка.

— Звучит так, будто вы не слышали, как он храпел, будто вы считали, что он не спал, — заметил мистер Флексен.

— Я не считаю, что вообще думал о нем тогда, сэр, в тот момент. Я думал о других вещах, — повторил Хатчингс.

— Вы говорите, что мистер Мэнли видел, как вы выходили?

— Да, сэр. Я встретил его в холле и вошел в библиотеку. Мы перемолвились несколькими словами, и я сказал ему, что пришел забрать сигареты, которые оставил в замке.

— Вы знаете, в котором часу это было?

— Нет, сэр, наверняка — нет. Но, думается мне, это должно было быть почти в половине двенадцатого.

— Очень важно установить время, когда умер лорд Лаудуотер, — сказал мистер Флексен. — Вы не можете назвать точнее?

— Нет, сэр. Было почти без десяти двенадцать, когда я вернулся домой, и, думаю, от замка до этого коттеджа около двадцати минут ходьбы.

— И единственная цель, с которой вы пришли в замок — это чтобы поговорить с Элизабет Твитчер? — поинтересовался мистер Флексен.

— Это было единственным, зачем я пришел — единственным. И это все, что я там делал — то единственное, что я там делал, сэр, — клятвенно утверждал Хатчингс, вытирая лоб.

Мистер Флексен хмыкнул.

— Проходя через библиотеку, вы случайно не заметили: лежал ли нож на своем месте в большом письменном наборе?

Хатчингс заколебался, его губы дрогнули. Затем он ответил:

— Да, я заметил, сэр. Нож был в большом письменном наборе.

Мистер Флексен не мог определить, сказал ли Хатчингс правду или нет. Он считал, что тот солгал, однако не придал этому большого значения. Люди, которые знали, что их подозревают в преступлении, часто скармливали ему довольно глупую и ненужную ложь и конце концов оказывались непричастными к преступлению.

— Я должен был понять, что ваши мысли были слишком зациклены на других вещах, чтобы заметить подобную ​​мелочь, — сказал он несколько скептическим тоном.

И тут Хатчингс разразился тирадой. Мистер Флексен думал, что тот уже дошел до крайней степени нервного напряжения — так оно и было. Хатчингс закричал: он, мол, знает — все считают, что он это сделал, но он этого не делал. Он об этом никогда и не думал. Будь он проклят, если ему не хотелось бы, чтобы он это сделал — двум смертям не бывать, а одной не миновать, так или иначе. Тут Хатчингс вдруг принялся бранить лорда Лаудуотера на все корки. Тот-де был проклятием для всех, кто с ним общался, пока он был жив, и теперь, когда он мертв, он все еще навлекает на людей беду. Да, он, Хатчингс, хотел бы, чтобы ему пришло в голову зарезать лорда тем ножом. Он сделал бы это в два счета — и правильно бы сделал. Этот мир только выиграл, избавившись от такой свиньи, как Лаудуотер!

Лицо Хатчингса исказилось, глаза его налились кровью и сверкали, когда он говорил, а, выплеснув свой гнев в этой тираде, он умолк, дрожа и задыхаясь.

Однако мистер Флексен остался непреклонен и не убежден. Это был всего лишь взрыв эмоций сильно напуганного человека, которому недостает самоконтроля, и тирада Хатчингса ни о чем ему не сказала. По-прежнему оставалась одинаковая вероятность того, что Хатчингс совершил преступление и что он не совершал его.

— Тут не из-за чего впадать в такое неистовство, — спокойно сказал мистер Флексен задыхающемуся человеку. — Толку от этого никакого.

— Вам легко так говорить, сэр, — сказал Хатчингс дрожащим голосом. — Но я знаю, что говорят люди. Этого достаточно, чтобы любой потерял самообладание.

— Я полагаю, что вы свое теряете довольно легко, — сухо ответил мистер Флексен.

— Я знаю. У меня вспыльчивый характер, сэр. Так всегда было, я ничего не могу с собой поделать, — извиняющимся тоном пояснил Хатчингс.

— Тогда вам лучше бы научиться усмирять свой нрав, приятель, — заметил мистер Флексен.

Он достал свою трубку и медленно наполнил ее. С лица Хатчингса немного сошел яростный багрянец. Мистер Флексен закурил трубку и поднялся. Затем, подойдя к двери, он сказал:

— Я бы посоветовал вам научиться как следует контролировать вашу нелепую раздражительность. Она производит плохое впечатление. Доброго вам дня.

Мистер Флексен поехал обратно в замок, внимательно размышляя о Хатчингсе. Без сомнения, тот действительно был сильно напуган, но у него была на это причина. Мистер Флексен не мог определить, был ли у Хатчингса вид виновного или невиновного человека. Он также не мог определить, был ли дворецкий настолько глубоко поглощен своими собственными делами, чтобы не услышать храп лорда Лаудуотера, проходя через библиотеку. Вполне возможно, что лорд Лаудуотер был жив, спал и в то время еще не храпел. Храп часто бывает прерывистым.

Мистер Флексен размышлял над яростной тирадой Хатчингса. Конечно, такой взрыв эмоций показал его как человека исключительно неуравновешенного; такие всплески, в самом деле, могут иногда принимать форму неконтролируемой бешеной ярости. Но мистеру Флексену казалось, что, чтобы спровоцировать эту ярость, была необходима состоявшаяся встреча с лордом Лаудуотером. Но ведь лорд Лаудуотер сидел в своем кресле, когда умер, и, если он не убил себя сам, значит, он был убит во сне. В любом случае, вероятно, существует достаточно доказательств, узнав о которых, присяжные признают виновным Хатчингса. Если бы мистер Флексен был одним из тех часто встречающихся служителей юстиции, единственное желание которых — добиться осуждения, то он, несомненно, сразу бы его арестовал. Но осуждение не было его единственным желанием; таковым было его весьма острое желание отыскать верное решение дела. Он не знал, откуда могут взяться еще какие-то доказательства против Хатчингса. Мистер Мэнли сказал ему, что нож находился в общем использовании и что он видел, как Хатчингс разрезал им бечевку за день до убийства, и это значительно уменьшало значимость этого ножа как улики, даже если на нем обнаружится масса отпечатков пальцев Хатчингса. Мистер Флексен решил на время выбросить Хатчингса из головы и посвятить все свои силы тому, чтобы отыскать таинственную женщину, с которой лорд Лаудуотер имел бурную ссору между одиннадцатью и четвертью двенадцатого.

С этой целью по возвращению в замок мистер Флексен направился прямо в библиотеку, где мистер Каррингтон вместе с мистером Мэнли занимался осмотром документов убитого. Их было необычайно мало, и мистер Мэнли уже привел их в порядок. Лорд Лаудуотер, казалось, сохранил лишь несколько писем, а бумаги состояли в основном из подтвержденных и не подтвержденных распиской счетов.

Узнав, что мистер Флексен пришел, чтобы посоветоваться с адвокатом, мистер Мэнли принял исключительно деликатный вид и тихо удалился.

— Я хочу знать, так как это самое важное — существовала ли какая-то связь между лордом Лаудуотером и некой женщиной, — начал мистер Флексен.

— Я считаю это очень маловероятным, — не раздумывая, ответил мистер Каррингтон. — По крайней мере, я никогда не слышал ни о чем таком, и до сих пор мне не попалось и намека на что-то подобное среди его бумаг.

Мистер Флексен нахмурился, размышляя, а затем произнес:

— Вы случайно не знаете, не нанимал ли он еще кого-то для устройства своих правовых дел — не из вашей фирмы?

— Этого я не могу сказать. Но я не думаю, что это вероятно. Его всегда было нелегко заставить обратить внимание на все необходимые дела, и он всякий раз поднимал шум из-за этого. Я не думаю, что он вел дела еще с какой-то фирмой. Впрочем, он мог. Правда, в таком случае я бы нашел какие-то их счета или расписки для них среди этих бумаг — однако мой ныне покойный клиент, кажется, не потрудился сохранить многие расписки.

— Дело в том, что я узнал, что у лорда Лаудуотера произошла бурная ссора с некой неизвестной женщиной между одиннадцатью и четвертью двенадцатого в ночь его смерти, и я хочу ее отыскать. Вы понимаете, насколько это важно. Возможно, это она заколола его, или, быть может, она предоставила ему мотив для совершения самоубийства — хоть это и не кажется вероятным. Но нельзя знать наверняка: возможно, она могла угрожать ему каким-то разоблачением. Эти люди, напрочь лишенные самообладания, постоянно совершают самые бессмысленные поступки — двоеженство, например, часто является одной из их слабостей.

— Лаудуотер, конечно, был лишен самообладания, но я не думаю, что он был таким человеком, который стал бы двоеженцем, — возразил поверенный.

— Это очень упростило бы дело, если бы он им был, — недовольно ответил мистер Флексен. — Хотел бы я знать, известно ли Мэнли что-нибудь на этот счет?

— Возможно, — сказал мистер Каррингтон.

Мистер Флексен прошел через окно библиотеки и обнаружил мистера Мэнли прогуливающимся взад-вперед по лужайке, всем своим видом демонстрируя удовольствие от курения трубки и отдыха после ознакомления с бумагами.

— Мистер Каррингтон говорит, что вы пользовались доверием лорда Лаудуотера, — произнес мистер Флексен.

— Полным доверием, — ответил мистер Мэнли с большей готовностью, чем это позволяла его осведомленность по этому поводу.

Ему казалось логичным, что секретарь с его интеллектом и обходительностью должен был пользоваться полным доверием любого благородного человека, своего нанимателя — и потому он сам должен был им пользоваться.

— Тогда, возможно, вы можете сказать мне, была ли у него связь с некой женщиной, — продолжил мистер Флексен.

— Связь? Что вы имеете в виду? — удивленно переспросил мистер Мэнли.

— Ничего особенного, я полагаю. Была ли у него любовная связь с какой-то женщиной, в последнее время или раньше?

— Если и была, он, разумеется, ничего бы мне об этом не сказал, — ответил мистер Мэнли. — В отношении подобного он вполне мог не довериться своему секретарю.

— Вы случайно не знаете, не производил ли он каких-либо выплат некой женщине — пособие, например? — поинтересовался мистер Флексен.

Тут мистер Мэнли порядочно насторожился. Эти вопросы, безусловно, относились к Хелене.

— Он никогда не говорил мне об этом, — быстро нашелся он. — Конечно, не то, чтобы я сказал бы вам об этом, даже если бы он и говорил, — добавил он самым любезным тоном. — Я уже упоминал: я считаю, что он причинил людям достаточно неприятностей, пока был жив. Я не буду помогать ему причинять неприятности и теперь, когда он мертв.

Мистер Флексен подумал, что в этом клятвенном заверении не было необходимости, поскольку мистер Мэнли не знал ничего, что могло бы доставить неприятности. Он вернулся к поверенному и сказал ему, что у мистера Мэнли нет необходимых сведений.

— Кажется, это очень важный момент в деле, — сказал поверенный.

— Это так, — подтвердил мистер Флексен, нахмурившись. — Хотел бы я знать, была ли это интрижка с деревенской девушкой или женщиной, с кем-то по соседству?

— Это возможно. Лорд Лаудуотер много ездил верхом. Он проводил в седле по несколько часов каждый день. У него были и время, и возможность для подобного.

— С другой стороны, вовсе необязательно, чтобы это был кто-то по соседству. Уже не говоря о поезде, поездка на машине сюда из Лондона не займет много времени. К тому же это была лунная ночь, — вспомнил мистер Флексен.

— Тогда, возможно, вы сможете найти следы автомобиля. Эта женщина, должно быть, оставила его где-то на то время, пока разговаривала с лордом Лаудуотером, — заметил мистер Каррингтон.

— Я попробую, — сказал мистер Флексен, не слишком на это надеясь. — Но сейчас совсем мало людей ходит здесь по ночам. Пять из восьми егерей все еще за границей. Обычно по крайней мере четверо из них ходят по дорогам и по лесу, но в ту ночь здесь был только один.

— Еще одна трудность состоит в том, что у лорда Лаудуотера было так мало друзей. Это затруднит выяснение сведений насчет подобной связи — если такая имела место, — произнес мистер Каррингтон.

— Да, действительно затруднит, — сказал мистер Флексен и умолк, нахмурившись. Затем он серьезно добавил: — Я уверен, что подобная связь была, и я должен найти эту женщину.

Глава XI

Мистер Мэнли не обедал с мистером Флексеном и поверенным. Будучи занятым общением с мистером Флексеном, он был вынужден реже, чем обычно, видеться с Хеленой, и, хотя мистер Флексен был интересным собеседником, мистер Мэнли все же явно предпочитал ее общество. Хелена уже не была столь нервной, как накануне, но все еще была достаточно встревожена и до сих пор не могла успокоиться. Казалось, она более обыкновенного была рада видеть его, и теплый прием с ее стороны внезапно пробудил в нем ощущение, что она даже более расположена к нему, чем он думал или надеялся. Это вызывало в нем сильное ответное чувство.

За обедом Хелена необычайно подробно расспрашивала мистера Мэнли о работе мистера Флексена, открытиях, сделанных им, о том, как тот проводит свое расследование. Ее интерес казался довольно естественным, и он рассказал ей все, что знал — впрочем, это было немного. Казалось, она была очень разочарована отсутствием у него информации. Он внимательно следил за тем, чтобы не рассказать ей о вопросе, заданном мистером Флексеном: знает ли он о какой-либо связи между лордом Лаудуотером и некой женщиной. Благодаря своему воображению он был молодым человеком с исключительной деликатностью, и ему было ясно, что Хелена уже достаточно мучается тревогой.

В конце своих бесплодных расспросов она вздохнула и сказала:

— Конечно, все это на самом деле не представляет для тебя большого интереса.

— Оно не представляет для меня особенного интереса, — уточнил мистер Мэнли. — Видишь ли, жертвой преступления — если это было преступление — было столь неинтересное существо. Я уже говорил тебе раньше: природа задумывала его как быка, передумала, когда было уже слишком поздно, чтобы внести необходимые изменения, и все испортила. Ты должна признать, что человек с бычьими повадками — очень скучное создание, разве что он может причинить тебе неприятности, подгоняя своими рогами. Теперь, когда он умер, с ним определенно покончено.

— Хотела бы я, чтобы это было так, — со вздохом сказала Хелена.

— Что ж, в том, что касается тебя, с ним безусловно покончено, — произнес мистер Мэнли с некоторым удивлением.

— Разумеется, разумеется, — быстро ответила Хелена. — Но все-таки кажется вероятным, что он доставит кому-то немало неприятностей, и если будет судебное разбирательство, как я смогу узнать, что не всплывет мое имя?

— Не думаю, что это возможно, — возразил мистер Мэнли. — Почему оно должно всплыть?

— Никогда нельзя знать заранее, — сказала Хелена с ноткой волнения и страха в голосе.

— Что касается меня, с моей стороны он не получит никакой помощи в посмертном доставлении неприятностей другим, и я склонен думать, что при сложившихся обстоятельствах для того, чтобы сделать это, ему понадобится моя помощь, — заметил мистер Мэнли со сдержанным удовлетворением.

— Посмертное доставление неприятностей — ну что у тебя за выражения! И какую неприязнь ты к нему испытываешь!

— Относительно культурный человек с мягким характером, подобным моему, всегда ненавидит пустослова. Более того, он презирает его, — спокойно ответил мистер Мэнли.

Некоторое время Хелена молчала, размышляя, а затем спросила:

— Что ты имел в виду под словами: «Если это было преступление»? Что же еще это могло быть?

— Самоубийство. Улики свидетельствуют о том, что рана могла быть нанесена им самим.

— Чепуха! Лорд Лаудуотер был последним человеком в мире, который покончил бы жизнь самоубийством! — воскликнула Хелена.

— Это лишь вопрос личного мнения. Я придерживаюсь того мнения, что человек с таким необузданным нравом, какой был у лорда, вполне мог совершить самоубийство, — убежденно заявил мистер Мэнли. — Что касается абсурдности, если будет предпринята какая-то попытка доказать, что кто-то виновен в его убийстве, руководствуясь исключительно косвенными доказательствами, то этот человек не найдет в этой теории абсолютно ничего абсурдного. На самом деле, он разработает ее по полной программе. Я сам думаю, что, учитывая свидетельство доктора Торнхилла, полиция, или прокурор, или министерство, или кто бы то ни было, кто решает подобные вещи, никогда не станет пытаться в этом случае привлечь кого-то к суду за убийство, основываясь лишь на косвенных доказательствах.

— Полагаешь, не станет? — переспросила Хелена с облегчением в голосе.

— Я уверен в этом, — заверил ее мистер Мэнли. — Но к чему нам тратить время на разговоры об этом скучном человеке, когда есть вещи, говорить о которых в тысячу раз интереснее? Твои глаза сейчас…

* * *

Мистер Флексен поручил инспектору Перкинсу и его людям навести справки насчет конных поездок лорда Лаудуотера и попытаться узнать, видел ли кто-то странную машину — да и вообще, любую машину — по соседству с замком около одиннадцати часов в ночь убийства. Кроме того, он осознавал возможность применить в своих целях газетчиков — они могли помочь ему узнать, была ли клубным сплетникам или людям по соседству известна какая-то связь между лордом Лаудуотером и леди в Лондоне. Было вполне вероятно, что он рассказывал о ней кому-то, ведь если они так яростно ссорились, то ему, должно быть, требовалось сочувствие. Если же он об этом не рассказывал, возможно, рассказывала сама эта леди, хотя вполне могло быть и так, что она вращалась в ином кругу, нежели тот, в который Лаудуотер был вхож в Лондоне. Впрочем, мистер Мэнли несколько сомневался в том, что эта женщина вообще жила в Лондоне. Она продемонстрировала слишком хорошее знакомство с привычками лорда Лаудуотера и с самим замком, поскольку из рассказа Уильяма Ропера было ясно, что она прошла прямо к окну библиотеки и вошла в него, в явной надежде обнаружить лорда Лаудуотера по обыкновению спящим в его курительной комнате. Именно это сомнение помешало мистеру Флексену попросить помощи у Скотленд-Ярда в прояснении этого конкретного момента. Сначала он хотел убедиться в том, что эта женщина не живет поблизости. С другой стороны, она вполне могла быть кем-то, кто когда-то гостил в замке.

Он собирался отправиться на поиски леди Лаудуотер, чтобы расспросить ее об их друзьях и знакомых, которые могли быть знакомы с замком и привычками ее мужа, когда ищейка из «Дэйли Уайр» и ищейка из «Дэйли Плэнет» прибыли вместе, со всем дружелюбием и с одинаковой досадой на то, что это поручение помешало им провести ​​время до вечера за одним карточным столом. Ищейка из «Дэйли Уайр» был очень серьезным на вид молодым человеком с простым, круглым лицом. Ищейка из «Дэйли Плэнет» был высоким, мрачным мужчиной с нетерпеливым и слегка озабоченным видом и был необычайно похож на раздражительного актера-антрепренера.

Оба они поприветствовали мистера Флексена с душевной теплотой, и Дуглас, высокий сыщик из «Дэйли Плэнет», сразу же — с изрядной горечью в голосе — посетовал на тот факт, что его лишили послеобеденной игры в бридж. Грегг, сыщик из «Дэйли Уайр», хранил сочувственное молчание, спокойно моргая.

Мистер Флексен сразу же попросил принести виски, содовую и сигары, и за ними доверил двум друзьям секретную информацию. Он сказал им, что существуют большие сомнения насчет того, был ли этот случай убийством или самоубийством; что вердикт присяжных не согласовывался с напутствием коронера, а был лишь примером их собственной упертости и глупости. Это вызвало еще один горький протест со стороны Дугласа насчет его дневной потери. Мистер Флексен совсем не успокоил его замечанием о том, что он находится в прекрасной деревне в замечательный день. Затем он рассказал им о приходе таинственной женщины и ее бурной ссоре с лордом Лаудуотером как раз в предполагаемое время смерти. Раздражение Дугласа сразу же улетучилось, и он выказал живой интерес к данному вопросу; Грегг слушал и моргал. Мистер Флексен также рассказал им о Хатчингсе, его угрозах и его визите в замок. Дальше его откровенность не пошла, но и этого было достаточно. Он дал им именно то, что они хотели, и оба заверили его, что немедленно будут сообщать ему о любых открытиях, которые сами смогут сделать. Они ушли, оставив у мистера Флексена чувство, что он может спокойно предоставить слуг и жителей деревни им и полицейским. Если кто-то по соседству знает что-то о таинственной женщине, они наверняка об этом разузнают. И что гораздо важнее — завтрашние выпуски Wire и Planet будут содержать такую ​​информацию о ней, что любой человек в Лондоне или в деревне, который знал о ее отношениях с умершим, сразу поймет ценность такого знания.

Когда газетчики ушли, мистер Флексен послал за миссис Карратерс и к своему неудовольствию узнал, что никто из старшей прислуги, кроме Элизабет Твитчер, не провел на службе в замке больше четырех месяцев. Миссис Карратерс могла рассказать только о том, что в течение тех шести недель, что она была экономкой, здесь было очень мало посетителей: все до одного звонили по телефону, кроме случаев, когда в замок приезжал полковник Грей, и устраивались небольшие партии игры в теннис. Она ничего не слышала от слуг о том, его светлость состоял в особенно дружеских отношениях с какой-то леди по соседству. Хатчингс — вот наиболее вероятная кандидатура, чтобы знать о таких вещах. Он служил в замке всю свою жизнь. И, конечно, ее светлость, она тоже могла знать.

Мистер Флексен решил сейчас же отыскать Хатчингса и расспросить его по этому поводу, но как только миссис Карратерс покинула его, он увидел, как Оливия входит в розовый сад с полковником Греем. Он смотрел на них, ничего не предпринимая, и понял, что, во всяком случае, на время, Оливия утратила свой напряженный и тревожный вид. Она, очевидно, была достаточно — а вернее, полностью — поглощена Греем. Она смотрела только на него, и мистер Флексен подозревал, что ее уши в этот момент были глухи ко всему, кроме звука его голоса. Они выглядели хорошей парой.

Мистеру Флексену пришло в голову, что он также мог бы еще раз расспросить Оливию о возможной связи ее мужа с другой женщиной и покончить с этим. Не может быть никакого вреда в том, что полковник Грей услышит эти вопросы. Что до прерывания их приятной беседы, то он посчитал, что они скоро оправится от этого. Решив так, он вышел в розовый сад.

Поглощенные друг другом, они не видели его, пока мистер Флексен не оказался прямо перед ними, а затем он увидел нечто любопытное. При виде него на лицах обоих внезапно и одновременно отразилось опасение, и они шагнули ближе друг к другу. У него создалось странное впечатление, что они сделали это, не ища друг у друга защиты, а чтобы защитить друг друга. Затем, почти сразу же, они взглянули на него с вежливым вопросом во взгляде, леди Лаудуотер — с улыбкой. Он почувствовал, что они были очень насторожены. Это крайне озадачивало.

Мистер Флексен изменил свое мнение насчет расспросов леди Лаудуотер в присутствии Грея и спросил, не может ли она уделить ему пару минут, чтобы ответить на несколько вопросов.

— О да. Я уверена, что полковник Грей извинит меня, — с готовностью произнесла Оливия.

— Но почему бы вам не задать вопросы леди Лаудуотер в моем присутствии? — невозмутимо осведомился полковник Грей, но при этом нервно ударил по бедру парой перчаток, которую он нес. — Для женщины всегда хорошо иметь рядом мужчину в подобном затруднительном деле, которое может привести к большим дрязгам, если что-то пойдет не так. Я — друг леди Лаудуотер, мистер Флексен, и, полагаю, вы не опасаетесь, что что-то из того, что вы обсудите при мне, станет известно кому-либо еще.

Грей был достаточно спокоен, но мистер Флексен заметил нотку тревоги в его голосе.

— Я вовсе не возражаю, если леди Лаудуотер хочет этого, — охотно согласился он. — Но это скорее дело деликатного характера.

— О, я хотела бы, чтобы полковник Грей услышал все, — быстро сказала Оливия.

— Речь идет о связи между лордом Лаудуотером и некой дамой. Вы вполне уверены, что нечто подобное не имело место до вашей свадьбы, если не после нее? — спросил мистер Флексен.

— Я не знаю этого наверняка, — сразу же ответила Оливия. — Но два или три раза лорд Лаудуотер говорил о других женщинах — из хвастовства. Но это бывало только тогда, когда он пытался досадить мне, так что я не обращала на это особого внимания.

— И вы никогда не пытались узнать, было это правдой или нет? — поинтересовался мистер Флексен.

— Нет, никогда. Понимаете, меня это не особенно волновало, — неожиданно откровенно пояснила Оливия. — Если бы меня это заботило, думаю, было бы совсем иначе.

— А лорд Лаудуотер никогда не упоминал имя какой-либо леди, когда он хвалился?

— Нет, никогда. Это было просто обычное бахвальство. И, конечно, он дал мне понять, что это две или три женщины, а не одна, — сказала Оливия.

— У вас нет каких-то подозрений на тот счет, что он имел в виду какую-то конкретную леди — кого-то из ваших общих знакомых, например, кого-то, кто останавливался в замке? — продолжил спрашивать мистер Флексен.

— Абсолютно никаких. Я не имею ни малейшего понятия, кто это мог бы быть. Должно быть, это был кто-то, кого я не знаю — в противном случае я почти наверняка что-то заметила бы, — ответила Оливия.

— Можете ли вы назвать мне кого-то, кто мог бы это знать?

Оливия покачала головой и сказала:

— Нет, ни одного друга моего мужа я не знаю достаточно хорошо, чтобы сказать это. Он никогда не рассказывал мне о своих лучших друзьях. Мне никогда не приходило в голову, что у него был близкий друг — на самом деле, я всегда думала, что его у него и не было.

— Вот что я вам скажу, — вмешался полковник Грей, — вы могли бы спросить у Аутуэйта, вы знаете, кого я имею в виду — тот человек, который постоянно получает штрафы за сумасшедшую езду на машине. Он был другом Лаудуотера, на самом деле, единственным другом, о котором лорд упоминал при мне. Если он вообще кому-нибудь доверился, то этот человек — самая вероятная кандидатура.

— Благодарю. Это мысль. Конечно, я расспрошу его, — сказал мистер Флексен и развернулся, будто собираясь уйти, но Оливия остановила его, спросив:

— Мистер Флексен, значит ли это, что вы считаете, что это сделала некая женщина?

— Что ж, имеется определенное количество доказательств, которые делают эту теорию достаточно правдоподобной, но я не хочу, чтобы кто-то знал об этом, — ответил мистер Флексен.

Тут он мог бы поклясться, что услышал, как Оливия издала едва различимый вздох облегчения. Однако полковник Грей снова вмешался, говоря с какой-то резкостью и возросшим беспокойством:

— Нелепо говорить о том, что кто-то сделал это, учитывая медицинское заключение — кто-то, а именно — сам Лаудуотер. Он покончил жизнь самоубийством.

— Вы думаете, что он такой человек, который мог покончить жизнь самоубийством, вот как? — заинтересовался мистер Флексен.

— Да. Человек с его совершенно неконтролируемым характером — как раз такой человек, который способен покончить жизнь самоубийством, — уверенно ответил полковник Грей.

— Разумеется, всегда остается возможность, что он покончил жизнь самоубийством, — уклончиво произнес мистер Флексен.

— Это наиболее вероятно, — отрывисто заметил полковник Грей.

— А что думаете вы, леди Лаудуотер? — спросил мистер Флексен.

— Пожалуй, я не слишком много думала об этом. Я всегда… но теперь, когда я думаю об этом, я… я… думаю, что это вполне вероятно, — не слишком убежденно выговорила Оливия. — Ведь он был так ужасно расстроен в тот вечер — не то чтобы у него был для этого повод, но он был расстроен.

— Что ж, хорошо, мой долг — расследовать это дело, пока не останется и тени сомнения, — сказал мистер Флексен приятным тоном. — Полагаю, что я доберусь до сути.

С этими словами он оставил их и вернулся в замок.

При виде его спины Оливия вздохнула с таким явным облегчением, что Грей вздрогнул.

— Если бы только можно было доказать, что Эгберт покончил жизнь самоубийством! — с тоской сказала она.

— Я не вижу никаких шансов на это, — мрачно произнес полковник Грей; затем он добавил со слабой надеждой: — Разве что он написал кому-то из своих друзей, что собирается покончить с собой.

Оливия покачала головой и сказала:

— Эгберт не сделал бы этого. Он ненавидел писать письма.

— Кроме того, если бы он все же написал, мы бы уже узнали об этом, — заметил Грей.

— Возможно, этот друг находится далеко, — сказала Оливия. — Я знаю, что мистер Аутуэйт был во Франции.

— Не стоит надеяться на это, — сказал Грей.

Они прогуливались в тишине, и глаза Грея изучали задумчивое лицо Оливии, которое во время расспросов мистера Флексена снова стало тревожным. Затем Грей сказал:

— Солнце палит нестерпимо. Давай прогуляемся по лесу до павильона. Там можно прекрасно устроиться…

— Прекрасно, — ответила Оливия, улыбаясь ему.

* * *

Мистер Флексен вернулся в свою комнату, звонком вызвал Холлоуэя и велел ему найти мистера Мэнли, если тот в замке, и попросить его прийти к нему. Холлоуэй ушел и затем вернулся с вестью о том, что мистер Мэнли обедает вне замка, но передал, что вернется к ужину.

Тогда мистер Флексен принялся размышлять о беседе с полковником Греем и Оливией, и, чем дольше он думал об этом, тем больше их отношение к делу интриговало и озадачивало его. Они определенно знали что-то об этом убийстве, что-то первостепенной важности. Что это могло быть?

Он снова спросил себя: мог ли кто-то из них — или они оба — действительно быть замешанным в этом? Это казалось невероятным, но он привык к тому, что невероятное случается. Он не мог поверить в то, что кому-то из них могло бы прийти в голову совершить убийство, чтобы добиться своих личных целей — например, чтобы уберечь себя от того вреда, которым угрожал им лорд Лаудуотер. Но пошли бы они на убийство, чтобы спасти кого-то другого, совершил бы это кто-то из них, к примеру, чтобы спасти второго? Убийство в самом деле было жесткой мерой, но мистер Флексен был склонен думать, что кто-то из них мог совершить его. Уверенное заявление мистера Мэнли о том, что оба они были глубоко эмоциональными людьми, убедило мистера Флексена. Он понимал, что полковник Грей, поддавшись порыву спасти леди Лаудуотер, недолго бы колебался — и он привык к насилию и ни во что не ставит человеческую жизнь. С другой стороны, леди Лаудуотер пошла бы на многое — весьма на многое — если кому-то, кого она любит, грозила бы опасность. Тот факт, что в ее жилах текла толика итальянской крови, не выходил у него из головы.

Опять же, это было совершено под влиянием внезапного порыва, а не серьезного размышления. Раздражающий храп лорда Лаудуотера и вид сверкающего лезвия ножа на столе в библиотеке, сойдясь воедино после их болезненного и волнительного обсуждения грозящих им опасностей, могли пробудить сильнейшее желание избавиться от лорда любой ценой. Мистер Флексен не был склонен недооценивать эту возможность — вид обнаженного лезвия ножа, когда они были настолько взвинчены. И снова он спросил себя: убил ли один из них лорда Лаудуотера, чтобы спасти другого?

В любом случае, они знали, кто совершил это убийство. В этом мистер Флексен был уверен.

Могли ли они покрывать кого-то третьего? И если да — то кто этот третий?

Глава XII

Мистер Флексен сидел, размышляя над вопросом о ком-то третьем, добрых двадцать минут.

Это не мог быть Хатчингс. У полковника Грея и леди Лаудуотер не было никаких оснований покрывать Хатчингса, разве что они подговорили или наняли его, чтобы совершить убийство, а это было абсолютно исключено. На самом деле, мистер Флексен не был уверен, что Хатчингс не был убийцей; храп и нож, с такой же вероятностью могли возбудить в нем желание убить, как и в них. Он был совершенно уверен, что если доктор Торнхилл смог бы поклясться в том, что рана не была нанесена самим лордом, то он смог бы добиться осуждения Хатчингса. Но было невообразимо, что леди Лаудуотер или полковник Грей наняли его, чтобы совершить убийство. Нет, если они покрывали кого-то третьего, то это, должно быть, была таинственная неизвестная женщина, которая проникла в замок настолько ловко и тайно, а затем бесследно исчезла.

Становилось все яснее, что, скорее всего, тут-то и заключается разгадка этого дела. Если эта женщина не убила лорда Лаудуотера сама — что казалось наиболее вероятным, — то, вполне возможно, она могла предоставить мистеру Флексену тот ключ к разгадке, который он пытался найти. Он должен найти ее и, конечно, рано или поздно найдет ее. Но чем раньше он ее найдет, тем скорее дело будет раскрыто, а его работа выполнена. Пока он не отыщет эту женщину, он не найдет разгадки дела.

Мистеру Флексену по-прежнему казалось вероятным, что где-то среди бумаг лорда Лаудуотера была та информация, которая вывела бы его на след этой женщины, и он направился в библиотеку, чтобы снова посоветоваться с мистером Каррингтоном. Он обнаружил, что тот обсуждал с миссис Карратерс и Уилкинсом приготовления к похоронам, которые проходили на следующий день.

Когда те ушли, мистер Флексен спросил:

— Вы нашли какую-нибудь информацию об этой таинственной женщине в остальных бумагах?

— Ни слова, — ответил мистер Каррингтон.

— Я думал, что, возможно, вы можете найти какие-то намеки на нее в его расчетных книгах — выплаты или пособие.

— Я думал об этом. Но здесь только одна расчетная книга — та, которую используют сейчас. Похоже, лорд Лаудуотер не сохранял их после того, как в них заканчивались страницы. Мэнли знает все об этой книге — он выписывал в нее все чеки для Лаудуотера, и он вполне уверен, что среди них не было чеков с какой-либо суммой, выписанных для некой женщины.

— Досадно, — сказал мистер Флексен. — А что насчет чеков, выписанных на себя? Среди них есть чеки на крупные суммы?

— Нет, все чеки на небольшие суммы — действительно небольшие, на десять фунтов — и их очень немного.

— Странно, что так трудно найти какую-либо информацию о женщине, которая сыграла столь важную роль в его жизни, — помрачнел мистер Флексен.

— Это не такая уж редкость, — возразил поверенный.

— Что ж, будем надеяться, что история, которую разместят мои друзья-газетчики, позволит обнаружить ее, — заключил мистер Флексен.

— Для меня будет приятным сюрпризом обнаружить, что они послужат для некой полезной цели, — сухо заметил мистер Каррингтон.

Мистер Флексен рассмеялся:

— У вас предвзятое мнение. Пора переодеваться к ужину.

Мистер Каррингтон с готовностью поднялся и встревожено произнес:

— От души надеюсь, что Лаудуотер не ссорился со своим поваром!

— У меня нет оснований предполагать это. Еда превосходна, — ответил мистер Флексен.

Мистер Мэнли присоединился к ним за ужином, с видом самого тактичного и терпимого человека в мире и уверенный в том, что выставляет себя значимым человеком. Он был в очень хорошем настроении, так как убедил Хелену выйти за него замуж через месяц и радовался своему успеху. Он не сказал об этом мистеру Флексену или мистеру Каррингтону, чувствуя, что это едва ли их заинтересует, ведь ни один из них не знал Хелену и не был близок ему самому. Но, вдохновленный своим успехом, он взял на себя инициативу в беседе и был склонен обращаться к двум другим несколько покровительственно.

Тему убийства затронул мистер Флексен. После того как они некоторое время поговорили на общие темы, он спросил:

— Кстати, Мэнли, вы слышали, как храпел лорд Лаудуотер после того, как Хатчингс вошел в библиотеку или раньше?

— Так вы знаете, что я видел Хатчингса в холле тем вечером? — воскликнул мистер Мэнли. — Удивительно, как вы это выясняете. Я не говорил вам об этом и думал, что был единственным бодрствующим человеком в передней части замка. Думаю, кто-то видел, как он забирал свои сигареты из кладовой дворецкого.

— Так вот какую причину своего нахождения в замке он назвал вам, — произнес мистер Флексен. — Что ж, вы слышали, как лорд Лаудуотер храпел до или после того, как вы говорили с Хатчингсом?

Мистер Мэнли заколебался, размышляя, а затем сказал:

— Сейчас я не могу припомнить. Видите ли, я пробыл внизу совсем недолго. Я нашел в столовой вечернюю газету и просмотрел ее там. Возможно, оттуда я и слышал, как храпел лорд.

— Вы не можете вспомнить? — разочарованно переспросил мистер Флексен.

— Пока нет, — ответил мистер Мэнли. — Это важно?

— Да, это очень важно. Это может помочь мне установить время смерти лорда Лаудуотера.

— Понимаю. От этого многое зависит, — задумчиво сказал мистер Мэнли.

— Да. Вы понимаете, насколько это поможет, если время удастся установить, — подчеркнул мистер Флексен.

— Да, разумеется, — согласился мистер Мэнли. — Что ж, я должен попытаться вспомнить. Думаю, я вспомню, если аккуратно извлеку этот факт из своей памяти, а не стану пытаться вырвать оттуда это воспоминание. Вы знаете, как трудно вспомнить что-то, если это не слишком-то привлекло ваше внимание, когда произошло.

— Да. Но я очень надеюсь, что вы быстро об этом вспомните. Это может быть для меня весьма полезно.

— Да-да, я должен вспомнить, — сказал мистер Мэнли, странно на него взглянув.

— Я позабыл, — отозвался мистер Флексен, понимая значение этого странного взгляда. — Вы едва ли поверите в это, мистер Каррингтон, но мистер Мэнли в самом начале этого дела сказал мне, что он никоим образом не собирается помогать в поисках убийцы лорда Лаудуотера, потому что он считает, что этот убийца облагодетельствовал общество.

— Но я никогда не слышал о подобном! — воскликнул адвокат с изумленным осуждением. — Такое отношение может быть возможно в случае мелкого преступления или если человек тесно связан с преступником в случае тяжкого преступления. Но для постороннего человека придерживаться такой точки зрения в случае убийства — дело неслыханное, абсолютно неслыханное.

— Я полагаю, это не редкость, — возразил мистер Мэнли со сдержанным удовлетворением. — Но я современный человек, я требую права на личное мнение во всех вопросах морали.

— О, так не годится, совсем не годится! — воскликнул потрясенный адвокат. — Возникнет безнадежная путаница — на самом деле, если бы каждый так поступал, то закон вполне мог бы стать мертвой буквой — попросту мертвой буквой.

— Не приходится опасаться, что каждый станет делать что-либо в этом роде. Большинство людей не имеют личного мнения, чтобы требовать права на него. В плане нравственности они воспринимают все то, что вкладывают в их головы их пасторы и хозяева. Только исключительные люди имеют и претворяют в жизнь собственные идеи, а исключительных людей недостаточно много, так что это не имеет особого значения, — заметил мистер Мэнли.

— Но все же такие принципы разрушают общество — абсолютно подрывают его, — горячо продолжил мистер Каррингтон, и его квадратное, массивное лицо постепенно багровело.

— Полагаю, это так, — дружелюбно ответил мистер Мэнли. — Но если кто-то хочет иметь это право и действовать в соответствии с ним, что вы собираетесь с этим делать? Например, если бы я смог узнать, кто убил лорда Лаудуотера, и решил бы не говорить об этом — как вы смогли бы меня заставить?

— Если было бы много людей с подобными принципами, то общество скоро нашло бы способ защитить себя, — сказал поверенный тоном человека, оскорбленного в своих нежнейших чувствах.

— Тогда для этого пришлось бы прибегнуть к пыткам, — весело заметил мистер Мэнли.

— Но позвольте вам напомнить, что это преступление — быть соучастником до или после убийства, — с неким торжеством заявил поверенный.

— О, я не собираюсь заходить настолько далеко, — возразил мистер Мэнли. — Человек может полностью одобрять убийство, не будучи готовым способствовать его совершению.

Мистер Флексен засмеялся и сказал:

— Я понимаю точку зрения мистера Мэнли. Иногда я ощущал желание быть судьей, а не только следователем — особенно на Востоке.

— И вы следовали своему желанию, — сказал мистер Мэнли с благожелательной уверенностью.

— Возможно, да, а возможно, и нет, — ответил мистер Флексен, улыбаясь ему.

— Война перевернула все. Я никогда не слышал подобных идей до войны, — проворчал поверенный.

Когда Холлоуэй принес кофе и сигары, в комнате стояла тишина. Когда он удалился, мистер Флексен произнес почти раздраженно:

— Просто удивительно, что лорд Лаудуотер сохранил так мало бумаг.

— Не знаю, — беспечно обронил мистер Мэнли. — В течение тех шести месяцев, что я здесь, мы никогда не испытывали нехватки в бумагах. Мне казалось, он сохранил все бумаги, которые были необходимы.

— Мне кажется очень странным уничтожение его расчетных книг, — заметил поверенный. — Человек обычно хочет знать, как он потратил свои деньги в определенном году.

— Уверен, что я не хочу этого знать, — возразил мистер Мэнли. — И, конечно, не особенно приятно иметь на виду расчетные книги.

— Однако они могли бы оказаться очень полезными в этом случае, — возразил мистер Флексен. — Конечно, они не поведали бы нам чего-то, что мы рано или поздно не сможем выяснить, но они могли бы сберечь нам немало времени и сил. Они могли бы навести нас на след другой юридической фирмы, которая выполняла для лорда Лаудуотера определенное задание.

— Что ж, ни одна фирма, кроме фирмы мистера Каррингтона, не выполняла для него никаких заданий за последние шесть месяцев, — заявил мистер Мэнли, поднимаясь. — Я хочу воспользоваться лунным светом и прогуляться, так что оставлю вас продолжать работать над убийством. А пока я прощаюсь.

Он медленно вышел из комнаты, и, когда за ним закрылась дверь, поверенный серьезно произнес:

— Ненавижу чудаков.

Его слова прозвучали искренне.

— О, не думаю, что он чудак, — снисходительно сказал мистер Флексен. — Он слишком умен, вот и все.

— Нет ничего настолько опасного, как слишком много ума. Это всегда доставляет неприятности другим людям, — заметил поверенный. — Вы думаете, он действительно что-то знает?

— Что-то он знает — хотя, думаю, ничего действительно значимого, — ответил мистер Флексен. — Но, полагаю, вы заметили, что ему нравится чувствовать себя важной персоной. И то, что он знает, что бы то ни было, помогает ему чувствовать себя таковым. От этого нет вреда. Кстати, наблюдалось ли в семье леди Лаудуотер какое-нибудь психическое заболевание?

— Нет, я никогда не слышал об этом, и почти наверняка узнал бы, если бы что-то подобное имело место, — с некоторым удивлением ответил поверенный.

— Вы правы, — согласился мистер Флексен.

— К слову, как вы поладили с газетчиками? — поинтересовался поверенный.

— Я запустил дело так, что их действия будут очень полезны для меня, и в то же время я дал им именно то, что они хотели. Я также думаю, что, когда они полностью опубликуют ту историю, что я предоставил им, то, скорее всего, они закроют дело — разве что нам действительно удастся раскрыть его. Я постарался обратить их внимание на то, что приговор коронерского жюри присяжных — пример упертости и глупости и что они поймут, насколько маловероятно добиться осуждения за убийство с подобным медицинским заключением, если мы полностью не раскроем дело.

— Но все-таки в газетах поднимется ужасная шумиха, — заметил мистер Каррингтон с недовольством поверенного, который всегда делает все возможное, чтобы избежать ужасной газетной шумихи.

— О да. Это была необходимость. Благодаря этой шумихе я надеюсь получить доказательства, которые раз и навсегда разрешат вопрос — во всяком случае, по моему мнению, — был ли лорд Лаудуотер убит или нет.

— Но, конечно, у вас нет сомнений на этот счет? — резко спросил адвокат.

— Совсем небольшие, и тем самым я могу избавиться от этих сомнений, — ответил мистер Флексен.

* * *

Мистер Мэнли взял шляпу и трость и неторопливо вышел через переднюю дверь замка. Он на полминуты остановился на ступеньках полюбоваться лунной ночью и пробормотать несколько строк из Китса[13]. Затем он прогуливался по аллее, насвистывая мелодию американской негритянской песни. Но свист замер на его губах, когда он понял значение острого желания мистера Флексена найти другую юридическую фирму, которая вела дела для лорда Лаудуотера. Когда он сопоставлял эту заинтересованность мистера Флексена со странным беспокойством Хелены, то не мог не думать о том, что она сделала что-то, о чем не рассказала ему, что-то, что могло бы навести на нее подозрение. Мистер Мэнли не знал, что она могла сделать, но она что-то сделала. У него было ощущение, интуиция подсказывала ему, что это Хелену искал мистер Флексен — а мистер Мэнли гордился своей интуицией. Что ж, чем дольше они будут искать Шеперда, поверенного, который улаживал дело с пособием Хелены, тем лучше для него. Конечно, он сделал все возможное, чтобы помешать им в этом. Но все же они в любой момент могут узнать, кто вел дела. К счастью, Шеперд сейчас работал в Месопотамии, и его контора на данный момент была закрыта. Если они и узнают, кто вел дела, все равно пройдет много времени, прежде чем они получат от него какую-то информацию о Хелене. Сильнейшим желанием мистера Мэнли было то, чтобы первая волна шумихи вокруг убийства схлынула прежде, чем они получат эту информацию. Он был твердо убежден в успокаивающем воздействии времени. Если они узнают о пособии Хелены сейчас, это может доставить ей значительное беспокойство, если не настоящие проблемы. Если же это выяснится через шесть недель или даже через месяц, то будет гораздо меньше шансов доставить такие неприятности.

Мистер Мэнли размышлял над тем, что Хелена могла сделать, чтобы подвести себя под подозрение. Он вспомнил, что она говорила о своем намерении обсудить с лордом сокращение ее пособия вдвое и ее замечание о том, что она знает привычки лорда и наверняка сможет устроить разговор, чтобы обсудить с ним это. Потому он считал вполне вероятным, что Хелена отправилась увидеться с лордом в ту самую ночь — ночь его убийства — и что кто-то видел ее. Если это было так, он надеялся, что она расскажет ему об этом, чтобы они могли вместе разработать какой-то способ предотвратить неприятности, которые могли стать следствием того неудачного совпадения, что разговор Хелены с лордом произошел в столь неудачное время. Мистер Мэнли был уверен, что сможет придумать такой способ — он никогда не отрицал факта своей исключительной изобретательностью.

Он обнаружил Хелену в саду; ее лоб по-прежнему прорезала озабоченная морщинка, пробудившая в нем беспокойство во время его прошлого визита. При виде него ее лицо прояснилось, и морщинка на время полностью разгладилась. Мистер Мэнли снова осознал, что убийство лорда Лаудуотера оказало на нее смягчающее действие. До этого они были куда больше на равных условиях; теперь она скорее держалась его. Он посчитал это приятным, гораздо более естественным отношением женщины к мужчине с его воображением и знанием жизни, ведь он был для нее, как и должно, любезным покровителем и защитником.

* * *

На следующее утро «Дэйли Уайр» раскрыла глаза мистера Мэнли и подтвердила его опасения. Убийство дворянина — событие незаурядное, и редактор газеты выказал явное намерение выжать из этого дела все возможное. Визит к лорду Лаудуотеру неизвестной женщины и их ссора, описанные с той волнительной образностью, мастерством по части которой так славился мистер Грегг, составляли основную, захватывающую часть статьи. Прочитав статью до конца, мистер Мэнли уныло присвистнул. Ему не составило ровно никакого труда представить себе возмущение и яростный гнев Хелены, и с минуту он не мог вообразить, как лорд Лаудуотер смог выстоять против него. Разумеется, он тоже должно был быть в ярости, но это была ярость куда менее впечатляющая.

Лорд Лаудуотер щедро тратился на газеты: он был богатым человеком, а газеты были его единственным чтением. Мистер Мэнли прочел отчет следствия во всех главных ежедневных газетах Лондона и нашел в «Дэйли Плэнет» еще одну волнующе образную статью о визите таинственной женщины, вышедшую из-под волнующе образного пера мистера Дугласа.

Это, конечно, хорошенькое дело. Мистер Мэнли не сомневался, что этой женщиной была Хелена. Это объясняет, почему Флексен расспрашивал его, не знает ли он о какой-либо связи между лордом Лаудуотером и некой женщиной, а также его острое желание отыскать какую-то другую юридическую фирму, которая, возможно, была призвана вести дела, имеющие отношение к этой связи. Но мистер Мэнли ни на минуту не мог заставить себя поверить, что Хелене могло понадобиться прибегать к помощи ножа. Он не мог представить, что лорд Лаудуотер оказал ей сопротивление, когда она действительно разозлилась — он должен был уступить. Тем не менее, ему не стоит недооценивать неловкость, даже опасность того факта, что Хелена нанесла этот визит и поссорилась с лордом в столь неудачное время.

У него было над чем серьезно поразмыслить во время похорон. Похороны проводились с размахом, хотя провожающих пришло немного. Из Лондона приехали пять леди — тетя и четыре кузины, родственники поколения лорда Лаудуотера. Молодое поколение либо возвращалось с войны, либо было слишком занято работой, чтобы найти время приехать на похороны дальнего родственника, которого — если им доводилось с ним встретиться — они не любили и не уважали. Однако прибыла вереница машин из всех крупных домов в радиусе десяти километров, которая более чем компенсировала немногочисленность прибывших. Кроме того, на похороны пришла толпа зрителей из среднего и низшего класса, которые посчитали, что похороны убитого дворянина — зрелище, которое действительно стоит посетить. Толпа состояла из женщин, детей, стариков и нескольких раненых солдат.

Оливия присутствовала на похоронах со спокойным, но несколько жалким видом, который ей придавало то, что ее брови большую часть времени хмурились из-за владевших ею беспокойных размышлений. Леди Кроксли, пожилая тетя лорда Лаудуотера, ехала с Оливией в первом экипаже. Она была словоохотливой дамой и скоротала путь к церкви, которая находилась более чем в миле от замка, и обратно за произнесением панегирика своему умершему племяннику и изумленными рассуждениями о том странном обстоятельстве, что рядом с Оливией в это тяжелое время не было женщины. Она объясняла то, что та воздержалась от этого подбадривающего средства, ее желанием остаться наедине со своим горем. Оливия поддерживала ее безобидную болтовню в правильные моменты одобрительным бормотанием и по-прежнему выглядела жалко. Это было все, что было нужно ее тете по мужу, и оставляло Оливии свободу размышлять о своем. Лишь немногие ее мысли были об ее умершем муже — живые требовали ее внимания.

Мистер Мэнли был куда мрачнее, чем того обычно требовало в подобных случаях его чувство надлежащего порядка вещей. Это было следствием того волнующе образного образца английского языка, который с такой легкостью вышел из-под решительных перьев мистера Дугласа и мистера Грегга. Мистер Каррингтон, который ехал вместе с ним, и вследствие посещения похорон многих клиентов успел приобрести такой же приличествующий траурный вид, как и любой человек его профессии, находил его мрачность преувеличенной. Он был еще более возмущен из-за того, что, когда они приближались к замку, мистер Мэнли вдруг закричал: «Боже мой!», и потер руки с необычайно сияющим лицом.

Мистеру Мэнли в голову пришла радостная мысль, что, даже если дело Лаудуотера дойдет до судебного разбирательства, то оно полностью в его руках. Ему достаточно вспомнить, что он слышал храп лорда Лаудуотера, скажем, за несколько минут до полуночи, чтобы разрушить дело. Он не думал, что столкнется с какими-либо трудностями в припоминании, если это потребуется.

Торжественное настроение похорон и беседа с мистером Каррингтоном в экипаже — он говорил о погоде — не ослабили его решимости сделать так, чтобы никто не был повешен за убийство, если в его силах будет помешать этому.

Осознание своего выгодного положения пробудило в мистере Мэнли желание пойти к Хелене, чтобы успокоить ее — ведь, скорее всего, она будет весьма обеспокоена тем, что об ее несвоевременном визите к убитому стало известно, думал он. Но мистер Мэнли должен был обедать в замке с прибывшими на похороны. Они были чрезвычайно заинтересованы в убийстве и без конца задавали вопросы. Он говорил с ними с мрачным, таинственным видом и произвел на этих простодушных людей глубокое впечатление сдержанности и проницательности. Ему казалось, что похороны оставили в Оливии более тяжелое чувство, нежели он ожидал. Она выглядела встревоженной и, казалось, считала этот обед довольно обременительным. Мистер Мэнли также заметил, что, в отличие от своих гостей, которые были едва знакомы с лордом, Оливия не отдавала дани памяти своему умершему мужу.

Мистер Флексен не обедал с ними. Он провел утро в ожидании того воздействия, которое окажет история в «Дэйли Уайр» и «Дэйли Плэнет», распространив ее среди местных жителей с помощью инспектора Перкинса и двух его людей, потому что сельчане читали газеты только по воскресеньям в местных пивных. Мистер Флексен надеялся, что, если эта женщина живет по соседству, он получит информацию о ней в течение дня. К обеду газетное объявление о таинственной женщине не дало никаких результатов, как и предыдущие неофициальные расспросы. Однако он по-прежнему надеялся.

* * *

Пошел четвертый час, прежде чем мистер Мэнли сбежал от гостей и быстро направился к дому Хелены. По дороге он решил, что самым подходящим в данной ситуации будет действовать осторожно. Ему лучше не показывать Хелене своей уверенности в том, что таинственная женщина, упомянутая в «Дэйли Уайр» — это она. Он должен заявить о том, что если кто-то будет привлечен к суду по обвинению в убийстве лорда Лаудуотера, его показания смогут опровергнуть любую версию обвинения, и что он добьется того, чтобы опровергнуть ее как можно непринужденнее. Но в то же время он должен совершенно ясно показать Хелене, что сможет обеспечить ее безопасность. Он чувствовал, что, хотя она, возможно, посчитает его твердую решимость сделать так, чтобы никто не был повешен за убийство донкихотством, она поймет, что это лишь согласуется с его благородной натурой.

Мистер Мэнли полагал, что Хелена будет куда более встревожена волнующе образными статьями мистера Грегга и мистера Дугласа, чем оказалось. На самом деле, ему показалось, что теперь она гораздо меньше встревожена и взволнована, чем была накануне. Тем не менее, он не преминул окончательно успокоить ее, объявив о том, что сделал важное открытие, доказательства, которые он может предоставить, прежде чем сказал что-то о газетных статьях. Когда мистер Мэнли сказал Хелене, что сможет опровергнуть любую версию обвинения, она не призналась, что была той женщиной, о визите которой к лорду Лаудуотеру говорилось в этих статьях. Они даже не обсуждали тот вопрос, который казался таким важным «Дэйли Уайр» — кем была эта женщина. Они довольствовались обсуждением того, кто мог увидеть ее. Мистер Мэнли восхищался храбростью Хелены — ведь она не сказала ему, — ее готовностью отказаться от его утешения и поддержки до тех пор, пока они не будут ей абсолютно необходимы. Сила характера больше всего восхищала его в Хелене, и ее поведение было ярким примером этой силы. Мистер Мэнли знал, что его собственная натура была скорее утонченной и чувствительной, нежели сильной. Он как никогда ясно понимал преимущество того, что он сможет опереться на Хелену в той тяжелой карьере, которая ему предстояла.

* * *

Мистер Флексен был разочарован тем, что за утро сообщение о таинственной женщине в «Дэйли Уайр» и «Дэйли Плэнет» не принесло никакой информации о ней. После обеда мистер Каррингтон вернулся в Лондон. В половине четвертого мистер Флексен телеграфировал в Скотленд-Ярд с запросом, предоставил ли им кто-то информацию о той женщине, которую он ищет. Ответ был отрицательный. Тогда мистер Флексен понял, что был необоснованно нетерпелив. Тот, у кого имеется такая информация, вероятно, обдумает этот вопрос и, возможно, посоветуется с друзьями, прежде чем объявиться. Пока же он решил провести беседу с Джеймсом Хатчингсом.

Мистер Флексен поехал к коттеджу егеря и обнаружил Джеймса Хатчингса сидящим на стуле у коттеджа и читающим «Дэйли Плэнет». Он посчитал, что тот выглядит озадаченным. Кроме того, он заметил, что Хатчингс все еще имеет напряженный, загнанный вид — еще намного более напряженный и загнанный, чем при их последнем разговоре.

Мистер Флексен быстро подошел к Хатчингсу и сказал:

— Добрый день. Вижу, вы читаете историю об убийстве лорда Лаудуотер в «Дэйли Плэнет». Мне пришло в голову, что, вполне вероятно, вы можете сказать мне, кто такая та леди, которая посетила лорда Лаудуотера в ночь его убийства. Во всяком случае, возможно, вы можете сделать предположение о том, кто это.

Хатчингс покачал головой и мрачно ответил:

— Нет, сэр, не могу. Я не знаю, кто это был, и не могу догадаться. Я хотел бы сказать вам. Если бы я мог, то тут же сделал бы это.

— Это странно, — сказал вновь разочарованный мистер Флексен. — Я полагал невозможным, что ваш хозяин находился в близких отношениях с некой леди, а вы не слышали об этом. Вы ведь всегда были его дворецким.

— Да, сэр. Но это такие вещи, о которых лакей знает больше, чем дворецкий — письма, оставленные где-то, возможно, в карманах — вы понимаете, сэр. Но его светлость никогда не держал при себе ни одного лакея достаточно долго, чтобы тот успел узнать что-нибудь. С лакеями он обходился хуже, чем с кем-либо.

— Понимаю, — с досадой произнес мистер Флексен. — Но все-таки я думал, что вы бы услышали что-то от кого-либо, даже если это и не происходило прямо у вас на глазах. Сплетни довольно хорошо разносятся по сельской местности.

— О, это происходило не в сельской местности, сэр, по крайней мере, не здесь, у нас. Это, должно быть, женщина, живущая в Лондоне, — убежденно заявил Хатчингс. — Если бы она жила поблизости, я наверняка услышал бы об этом.

— Вы должны знать, что это была леди. В газетах об этом не говорится. Мой информатор вполне уверен, что это была леди, — заметил мистер Флексен.

— Что ж с того, сэр, — уныло сказал Хатчингс. — Должно быть, она приехала и уехала на поезде.

— Тогда бы ее, вероятно, заметили на станции — но ее не заметили. Кроме того, она не смогла бы вовремя вернуться на станцию, чтобы успеть на последний поезд. Я уверен в этом.

— Тогда, должно быть, она приехала на машине, сэр.

— Конечно, это возможно, — согласился мистер Флексен.

Наступила пауза, а затем Хатчингс взорвался:

— Будьте уверены, она сделала это, сэр. Тут нет никаких сомнений. Найдете ее — и вы найдете убийцу.

Он говорил с лихорадочной, несдержанной запальчивостью человека, нервы которого на пределе.

— Значит, вы так думаете? — спросил мистер Флексен.

— Я уверен в этом, полностью уверен! — воскликнул Хатчингс.

— Посетить джентльмена поздним вечером и поссориться с ним еще совсем не обязательно значит убить его, — возразил мистер Флексен.

— Но она сделала это. Помяните мое слово, сэр, она сделала это. Я не говорю, что она явилась туда с намерением убить. Но она увидела этот нож, лежащий на виду, на столе в библиотеке, и сделала это, — заявил Хатчингс с той же горячностью.

— Любой, кто проходил через библиотеку, видел этот нож, — небрежно заметил мистер Флексен, но его глаза внимательно изучали лицо Хатчингса.

Хатчингс был бледен и побледнел еще сильнее. Он пытался что-то пробормотать, но с его губ не слетело ни звука.

— Что ж, жаль, что вы не можете предоставить мне никакой информации об этой леди. Доброго дня, — заключил мистер Флексен и, развернувшись, направился обратно к машине.

Он был впечатлен видом и поведением Хатчингса. Конечно, считая себя подозреваемым, тот находился под давлением. Но было бы это давление настолько сильно, как, очевидно, оно было сейчас, если бы Хатчингс знал, что он невиновен? И потом, его горячее желание обвинить в преступлении эту таинственную женщину — оно было на удивление ревностным, почти истерическим.

Когда мистер Флексен достиг замка, он обнаружил, что инспектор Перкинс ожидает его с небольшим пакетом, который прибыл с нарочным из Скотленд-Ярда. В пакете были увеличенные фотографии отпечатков пальцев, обнаруженных на рукоятке ножа. Все они были странным образом смазаны.

На руке убийцы была перчатка.

Глава XIII

Мистер Флексен изучил фотографии и отчет, в котором излагался этот факт, с живым интересом и растущим чувством его огромной важности. С одной стороны, это окончательно разрешало вопрос о самоубийстве. Лорд Лаудуотер не носил перчаток.

Кроме того, это подкрепляло улики против таинственной женщины. По всей видимости, она приехала издалека и, вероятно, на машине. Если она сама вела машину, то на ней были перчатки. Кроме того, только женщина могла надеть перчатки теплым летним вечером. Действительно, собираясь в далекую поездку на поезде или на машине, она наверняка надела бы перчатки. Ей бы не пришло в голову явиться на разговор с человеком, с которым она была в близких отношениях и которого хотела подчиниться своей воле, когда по пути она могла перепачкать руки.

Если эта рука в перчатке не принадлежала таинственной женщине, то убийство было спланировано заранее, и убийца — он или она — надел перчатки с намеренной целью — не оставить отпечатков пальцев.

Это была та женщина. По всей вероятности, это была та женщина.

Затем подсознание мистера Флексена погрузилось в размышления. Где-то в его памяти находился какой-то факт о перчатках, который он отметил для себя, и тот факт теперь казался важным. Он принялся воскрешать его в памяти, и на это не потребовалось много времени. Мистер Флексен вдруг вспомнил, что когда он обнаружил полковника Грея в розовом саду с леди Лаудуотер, то был немного удивлен, увидев, что тот несет перчатки.

Правда, его удивление достаточно быстро прошло. Мистер Флексен решил, что жизнь в окопах не ослабила привычки полковника Грея, как требовательного светского человека, заботиться о своих руках. Он также припомнил, что при их первом разговоре заметил, что руки полковника очень правильной формы и хорошо ухожены.

Мистер Флексен не считал, что полковник Грей пришел в замок в перчатках в ночь убийства с намерением убить лорда Лаудуотера, не оставив отпечатки пальцев. Но что, если предположить, что когда полковник уходил после тревожного разговора с леди Лаудуотер, нож на столе в библиотеке привлек его внимание, а перчатки были у него в кармане?

Мистер Флексен достал свою трубку, зажег ее и устроился в кресле, чтобы размышлять более свободно. Он свел воедино известные ему факты.

Полковник Грей вошел через окно библиотеки примерно в двадцать минут одиннадцатого.

Хатчингс вошел через окно библиотеки в половине одиннадцатого.

Таинственная женщина вошла через окно библиотеки примерно без десяти одиннадцать.

Затем она ушла через окно библиотеки примерно в четверть двенадцатого после бурной ссоры с лордом Лаудуотером.

Полковник Грей вышел через окно библиотеки примерно в двадцать пять минут двенадцатого — после тревожного разговора с леди Лаудуотер, по-видимому, в очень плохом настроении.

Джеймс Хатчингс вышел через окно библиотеки примерно в половину двенадцатого, если верить Уильяму Роперу, тоже в ярости.

Леди Лаудуотер вышла через окно библиотеки без четверти двенадцать и вернулась через него назад без пяти двенадцать.

Каждый из последних троих прошел в пятнадцати футах от лорда Лаудуотера, живого или мертвого, как на входе, так и на выходе из замка. Таинственная женщина же была с ним в курительной комнате.

Если поверить утверждению леди Лаудуотер, что она слышала храп своего мужа без пяти двенадцать, то ни полковник Грей, ни Хатчингс, ни таинственная женщина не могли совершить убийство — разве что один из них вернулся позже и совершил его. Эту возможность следует учитывать.

Но мистер Флексен не верил этому. Если бы он поверил в это, то сама леди Лаудуотер автоматически становилась наиболее вероятным кандидатом на совершение преступления. Оставалась возможность, что она сделала это. Конечно, насколько он знал, у нее были более веские причины совершить его, чем у кого-либо еще.

Свидетельство мистера Мэнли о времени, когда он слышал храп лорда Лаудуотера, было первостепенно важным. Но как получить от него это свидетельство? У мистера Флексена было явное чувство, что мистер Мэнли не только никак не поможет привлечь убийцу лорда Лаудуотера к ответственности, но и, благодаря склонности к донкихотству в его натуре, может помочь убийце избежать наказания. Он мог это сделать. Ему стоит лишь заявить, что он слышал храп лорда Лаудуотера в полночь, чтобы разрушить дело против каждого из тех четырех человек, которые, очевидно, могли совершить это преступление. У мистера Флексена было сильное подозрение, что мистер Мэнли не сможет вспомнить, когда он в последний раз слышал храп лорда Лаудуотера, пока полиция не начнет предпринимать шаги по осуждению одного из возможных убийц. Потом, когда дело против убийцы будет обнародовано, он выступит вперед и разрушит его. Мистер Флексен решил, что мистер Мэнли сентиментален, а он хорошо знал трудности взаимодействия с сентиментальными людьми. Кроме того, мистером Мэнли двигала затаенная злоба против убитого. Мистер Флексен вполне мог представить, что сейчас тот мог рассматривать лжесвидетельство как свой долг; он имел опыт взаимодействия со странным образом мышления сентиментального человека.

Ему казалось, что все зависит от того, найдет ли он эту таинственную женщину.

* * *

Во второй половине дня Элизабет Твитчер решила отправиться повидаться с Джеймсом Хатчингсом. Она не видела его со времени их разговора в ночь убийства. В обычных условиях она бы и не подумала отправиться к нему после этого разговора, ведь они расстались таким образом, что дальнейшие действия — действия, исполненные раскаяния — должны были исходить с его стороны. Но были веские причины, по которым ей не следовало ждать, пока он станет действовать, как он поступил бы в обычных условиях, после того как его дурное настроение улетучилось бы. Все прочие слуги и все жители деревни, которые не были членами семьи Хатчингса, были уверены, что он убил лорда Лаудуотера. Три служанки, которые завидовали тому, что Элизабет была красивее них, с плохо скрытым ехидством поздравили ее с тем, что она рассталась с Хатчингсом до убийства; ее мать также поздравила ее с этим фактом. Элизабет Твитчер была последней девушкой в мире, которая оставила бы человека в беде, и, учитывая характер Джеймса Хатчингса, она могла считать это убийство такой бедой. Кроме того, она очень любила его — все еще очень любила его, и тот факт, что он был в большой беде, делал его дороже для нее.

К тому же, каждый, кто говорил с ней о нем, упоминал, что он выглядел невыразимо несчастным. Ее сердце рвалось к нему.

И все-таки Элизабет отправилась повидаться с ним не без борьбы. Она чувствовала, что он должен прийти к ней. Тем не менее, ее любовь и жалость победили гордость в этой борьбе — прежде всего победила жалость.

Когда она постучала в дверь коттеджа отца Джеймса Хатчингса, Джеймс сам открыл ее, и его загнанный, виноватый вид окончательно разрешил для нее вопрос о его виновности. Элизабет не была напугана; на самом деле в ней вдруг разгорелся гнев на лорда Лаудуотера за то, что он довел до своего убийства. Как и любой другой, кто знал его, она не могла почувствовать к нему жалость.

Джеймс Хатчингс не выказал никакого удовольствия при виде нее — напротив, он смотрел на нее сердито.

— Пришла позлорадствовать, не так ли? — с горечью прорычал он.

— Не глупи! — резко оборвала его Элизабет. — С чего бы мне хотеть делать что-то подобное? Твой отец дома?

— Нет, его нет, — угрюмо сказал Джеймс Хатчингс, но его глаза жадно смотрели на нее.

Он не проявлял никакого намерения пригласить ее войти, поэтому Элизабет оттолкнула его в сторону, прошла через кухню, села на стул у окна и осмотрела Джеймса.

Тот закрыл дверь, повернулся и посмотрел на нее, неуверенно хмурясь.

Тогда Элизабет мягко сказала:

— Ты выглядишь очень плохо, Джим.

— Я не думал, что это ты расскажешь о моем пребывании в замке в ту ночь! — с горечью воскликнул Джеймс.

— Это была не я, — спокойно возразила Элизабет. — Это была эта маленькая гадина, Джейн Питтэвей. Она слышала, как мы разговаривали в гостиной.

— О, так вот оно что? — продолжил Хатчингс уже мягче. Затем, снова нахмурившись, он яростно выкрикнул: — Я сверну ей шею!

— Довольно этого! — отрезала Элизабет. — Ты уже слишком много наговорил о сворачивании шей. И много же пользы это тебе принесло!

— О, я знаю, ты веришь в то, что я сделал это, как и все остальные. Но, говорю тебе, я этого не делал. Клянусь, я этого не делал! — громко воскликнул Джеймс с горячностью, которая ее не убедила.

— Конечно, ты этого не делал, — успокаивающе сказала Элизабет. — Но что ты собираешься делать, если они попытаются выставить все так, будто это сделал ты? Что ты собираешься ответить им?

Джеймс посмотрел на нее несчастными глазами и с горечью произнес:

— Бог знает, что мне нужно сказать им. Дело не в том, что сказать им — вопрос в том, как заставить их поверить в то, что я скажу. Эти люди, полицейские — они никогда не верят ни единому слову.

Элизабет задумчиво смотрела на него, в ее глазах светилось сострадание, они были полны нежности. Этот взгляд был бальзамом для его измученной души.

Твердость постепенно исчезла с его лица, и оно стало просто встревоженным. Джеймс быстро пересек комнату, упал стул рядом с ней и обнял ее.

— Ты слишком уж хороша для меня, Лиззи, — сказал он мягче, чем ей когда-либо раньше доводилось слышать, и поцеловал ее.

— Бедный Джим! — сказала Элизабет и повторила: — Бедный Джим!

Джеймс дрожал, часто дыша, и крепко обнимал ее.

Через некоторое время он взял себя в руки и сел прямо, но по-прежнему крепко прижимая Элизабет к себе правой рукой.

Они стали обсуждать его тяжелое положение и то, как он может лучше всего защитить себя. Элизабет была также напугана, как и Джеймс, но не показывала этого. Она должна была подбодрить его и продолжала настаивать, что полиция не может обвинить его в убийстве, что у них нет для этого никаких оснований. Если бы они были, то его уже арестовали бы. Конечно, они знали, что говорят слуги и жители деревни — но это были просто разговоры. Не было никаких доказательств; никаких доказательств и не могло быть.

Поддержка и ободрение Элизабет воодушевили Джеймса. До этого он был один против всего мира. Его собственная семья — хотя они громогласно и яростно отстаивали его невиновность перед своими друзьями и врагами в деревне — не показала, что они верят ему.

На самом деле, его отец выразил их истинное мнение, когда мрачно заявил Джеймсу: «Я всегда говорил тебе, что твой проклятый характер навлечет на тебя неприятности, Джим».

Затем Элизабет налила ему чая. После этого они спокойно разговаривали, вполне приободрившись, пока для Элизабет не настало время возвращаться в замок, чтобы причесать Оливию к ужину. По этой причине она хотела, чтобы Джеймс проводил ее обратно в замок. Элизабет заявила, и достаточно справедливо, что не будет никакой пользы от того, что он будет хандрить в коттедже — тогда станут говорить, что он не смеет показаться на людях. Он должен высоко держать голову.

Элизабет также настояла, что они должны выбрать длинный, окольный путь — через деревню, что люди должны увидеть их вместе. Она настояла и на том, что он должен выглядеть веселым и говорить с ней все время, пока они будут идти по деревенской улице. Это еще больше улучшило настроение Хатчингса. Когда они шли через деревню, Элизабет продолжала смотреть на него ласково и с улыбкой.

Жители деревни, действительно, были потрясены. Они уже решили для себя, что Джеймс Хатчингс — изгой, которого следует сторониться. Они были не только растеряны, но и раздражены. Они не хотели, чтобы их вера в то, что Джеймс Хатчингс убил лорда Лаудуотера, пошатнулась.

Миссис Ропер, мать Уильяма Ропера и извечный враг семьи Хатчингсов, с горечью в голосе выразила мнение своих соседей о поведении Джеймса Хатчингса и Элизабет:

— Бесстыдство, вот как я это называю.

Прежде, чем они достигли замка, Элизабет решила, что за последние три дня Джеймс Хатчингс сильно изменился, причем в лучшую сторону. У нее создалось странное впечатление, что убийство лорда исправило его характер, а страх перед полицией смягчил его. Раньше он не раз пытался командовать ею, и это было источником их частых ссор, потому что терпеть было не в ее характере.

* * *

Оливия и Грей снова проводили вторую половину дня в павильоне в Восточном лесу. Их поведение временами было удивительно похоже на поведение Элизабет и Джеймса Хатчингса. Снова и снова они то были поглощены друг другом, то их охватывал похожий страх. Но, в отличие от Элизабет и Джеймса Хатчингса, ни один из них не произнес ни слова об убийстве лорда Лаудуотера. Казалось, оба они были несколько меньше напряжены, нежели раньше. Казалось, что этот новый фактор — ссора лорда с неизвестной женщиной — открыл просвет. Лицо Оливии потеряло часть своей теплоты, а ее черты заострились. Грей явно сделал шаг назад в процессе выздоровления — его лицо стало более бледным, даже немного изможденным, а в его глазах была какая-то напряженная настороженность.

Они не могли вырваться из павильона до последнего момента, и Грей прошел с Оливией обратный путь до самых зарослей кустарника на краю Восточной лужайки. Там они расстались после того, как Оливия пообещала встретиться с ним на этом месте тем же вечером в девять часов.

Когда Оливия вошла в свою гостиную, Элизабет и Джеймс Хатчингс подошли к задней двери замка. Элизабет не попрощалась с ним сразу, и намеренно — она задержалась, чтобы поговорить с ним и чтобы другие слуги могли ясно понять, что ее отношение к нему окончательно определилось.

Но в конце концов Элизабет протянула ему руку и сказала:

— Мне нужно идти к ее светлости, иначе она будет ждать меня.

Джеймс Хатчингс оглянулся и, решив, что препятствий нет, обнял и поцеловал ее, а затем хрипло произнес:

— Ты просто ангел-хранитель, Лиззи, и у тебя больше здравого смысла в одном мизинце, чем во всей моей дурной голове. Я чувствую себя другим человеком, и все же я буду держаться от них подальше.

— Конечно, будешь, Джим, — ответила Элизабет, открывая дверь.

— Господи, как бы я хотел войти с тобой — обратно в мой старый дом! Я бы видел тебя большую часть времени, — с тоской сказал Джеймс.

Элизабет остановилась, вспыхнув, и взглянула на него с внезапно воодушевленным выражением. Когда Джеймс произнес эти слова, ей пришла в голову замечательная мысль.

— Подожди немного, Джим. Подожди, пока я не вернусь, — наказала она с взволнованной торопливостью и, оставив дверь открытой, быстро направилась по коридору.

Элизабет поспешила в свою комнату, сняла шляпку и отправилась к Оливии. Она обнаружила ее в гостиной, просматривающей вечернюю газету, чтобы узнать, не стал ли известен какой-то новый факт, связанный с убийством.

— С вашего позволения, ваша светлость, Джеймс Хатчингс пришел спросить, желает ли ваша светлость, чтобы он вернулся на какое-то время, пока вы не подыщете другого дворецкого, — сказала Элизабет, немного задыхаясь от волнения.

Оливия посмотрела на раскрасневшееся, взволнованное и полное надежды лицо Элизабет и улыбнулась.

— Что же, вы с Джеймсом помирились, Элизабет? — поинтересовалась она.

— Да, миледи, — ответила Элизабет, и румянец на ее щеках запылал еще сильнее.

— Тогда иди и скажи, чтобы он непременно возвращался, — заявила Оливия.

— Благодарю вас, миледи, — воскликнула Элизабет с искренней благодарностью и выбежала из комнаты.

Оливия улыбнулась, а затем вздохнула. Было приятно доставить Элизабет столь очевидное удовольствие. Ей не приходило в голову, что Элизабет и Джеймс Хатчингс находились под тем же напряжением из-за страха и тревоги, что и она сама, и что она оказала им большую услугу в их несчастье. Ведь Элизабет понимала, что возвращение Джеймса Хатчингса на его прежнюю должность заставит досужих болтунов замолчать.

Джеймс Хатчингс был ошеломлен, узнав эту новость, и уставился на Элизабет с открытым ртом.

— Поторопись, Джим. Возьми свои вещи и возвращайся вовремя, чтобы прислуживать ее светлости за ужином.

Джеймс Хатчингс вышел из оцепенения и, запинаясь, выговорил:

— Боже, Л-л-лиззи, завтра ты должна позволить мне о-объявить о нашей п-помолвке.

— Иди же! — воскликнула Элизабет, топнув ногой. — Мы можем поговорить об этом позже.

* * *

Когда Оливия вернулась после купания, она послала Элизабет сказать Холлоуэю, что этим вечером будет ужинать с мистером Флексеном и мистером Мэнли. У нее возникло внезапное желание получше рассмотреть мистера Флексена, чтобы понять, насколько серьезный он противник.

Мистер Флексен был несколько удивлен, узнав об этом, но затем, с учетом отношений, в каких Оливия находилась со своим мужем, расценил это как вполне естественный поступок. В конце концов, она не была женщиной среднего класса, обязанной делать вид, что горюет об исключительно угрюмом задире. Кроме того, он был доволен: поужинать с таким очаровательным существом, как Оливия, было приятным и вдохновляющим времяпрепровождением. За этот вечер он может прийти к решению своей проблемы. К тому же, будет странно, если он не получит дополнительную, ценную информацию о характере Оливии.

Мистер Флексен был еще более удивлен, обнаружив Джеймса Хатчингса, все еще довольно бледного и изможденного, но достаточно спокойного и владеющего собой, который надзирал за прислуживающими за ужином Уилкинсом и Холлоуэем. Кроме того, ему понравилось то, как тот говорил с Оливией и смотрел на нее. На взгляд мистера Флексена, у Джеймса Хатчингса был вид по-настоящему преданного пса, и он был склонен изменить свое мнение о нем к лучшему.

Очевидно, Оливия тоже узнала, что о Хатчингсе стали болтать, и решила таким способом проверить эти сплетни. Это был великодушный поступок. В то же время он вполне мог поверить в то, что Оливия могла — конечно, бессознательно — быть на стороне убийцы такого мужа, какой был у нее.

Благодаря неоценимому чувству уместности мистера Мэнли по поводу ужина не было ограничений. Он решил, что они — три светских человека, ужинающие вместе, и тот факт, что три дня назад в доме произошло убийство, а утром были похороны, не должен нарушить их надлежащую невозмутимость. В то же время приличия должны быть соблюдены — за столом не должно быть никакого смеха.

Поэтому мистер Мэнли взял разговор в свои руки и продолжать держать его нить в своих руках. Мистер Флексен был несколько удивлен тому умению, с которым он это проделывал; снова и снова он чувствовал, будто лично он проделывал трюки на ослабленном канате, но благодаря мистеру Мэнли ему не грозило падение. Они говорили на общие темы, к которым прибегают люди, у которых нет широкого круга общих знакомых. Все трое с полной солидарностью ругали политиков, с той же солидарностью ругали британскую драму и с не меньшей солидарностью ругали кубистов, вортицистов и новых поэтов. У мистера Флексена было странное чувство, что они вели себя с полнейшей естественностью и приличием, что по-настоящему их занимали политики, британская драма, кубисты, вортицисты и новые поэты, а вовсе не судьба убийцы покойного лорда Лаудуотера. Через некоторое время он обнаружил, что действительно соперничает с мистером Мэнли в попытке показать себя как человека по меньшей мере с теми же проницательностью и интеллектом.

Оливия говорила немного — ей никогда не было это свойственно. Но она проявила быстроту понимания и здравость суждения, которое поощряло к разговору других. Все это время она наблюдала за мистером Флексеном и оценивала его. Он не сразу это понял. Было вполне очевидно, что их разговор пошел ей на пользу. Когда она вышла к ужину, то, по мнению мистера Флексена, выглядела подавленной. Однако вскоре она уже выглядела так, как и решила выглядеть — самой собой. Когда незадолго до девяти часов она покидала их, то выглядела самым очаровательным, благожелательным и к тому же беззаботным существом в мире.

Когда за ней закрылась дверь, показалось, что она забрала с собой большую часть света в комнате. Мистер Флексен снова опустился в кресло и нахмурился. В наступившей тишине он размышлял. Очевидно, теперь Оливия была вполне беззаботна.

— Но лишь окончен пир, и в лампах свет погас…[14]

Затем мистер Мэнли сказал почти дерзко:

— Если вы думаете, что это она убила красноглазого слона в посудной лавке, то вы ошибаетесь. Она этого не делала.

Мистера Флексена не возмутил его тон. На самом деле, прежде чем он успел заговорить, его осенило, что если бы Оливия сделала это и от него бы зависели то, чтобы предать ее правосудию, дело основывалось бы на достаточно ненадежных уликах. Ему понравилось, что мистер Мэнли был готов защищать Оливию. Мистер Флексен мягко засмеялся и сказал:

— Я так не думал. Я только размышлял.

Затем его взгляд на лице мистера Мэнли стал очень заинтересованным, и он продолжил:

— Я думаю, что вы знаете гораздо больше об этом деле, чем я; если бы вы только захотели рассказать об этом.

На мгновение ему показалось, что желание мистера Мэнли сделать себя значимым борется с его желанием быть достоверным.

Затем молодой человек покачал головой и удивленно произнес:

— Что за ерунда! Вы знаете об этом куда больше, чем я. Ведь у вас, должно быть, теперь уже все нити в руках. Я и не подозревал о той таинственной женщине, о которой писали в «Дэйли Уайр».

— Пока что не все. Но это дело времени, — сказал мистер Флексен с уверенностью, которой он отнюдь не ощущал.

Тут их прервал Джеймс Хатчингс, вошедший в комнату, чтобы забрать сигареты для Оливии.

— Рад снова видеть вас, Хатчингс, — сердечно поздравил его мистер Мэнли. — То, что вы ушли из-за такого пустяка после всех тех лет, что вы здесь провели, было глупостью.

— Спасибо вам, сэр, — с благодарностью сказал Хатчингс.

Когда Хатчингс ушел, мистер Флексен продолжил:

— Вы говорите очень убедительно, но ведь это вы допускали, что леди Лаудуотер — женщина с сильными примитивными эмоциями, с толикой итальянской крови в жилах.

— Я никогда и на мгновение не допускал, что она — женщина с примитивными эмоциями, — с некоторой горячностью запротестовал мистер Мэнли.

— Но эмоции всех женщин являются примитивными, — сказал мистер Флексен.

— Не те эмоции, которые пробуждает в них красота, — с великодушной сердечностью возразил мистер Мэнли. — Но оставим это! Разве она выглядит, как женщина, которая может совершить убийство?

— Не ради себя, конечно, — заметил мистер Флексен.

— А ради кого бы ей совершать убийство? — воскликнул мистер Мэнли.

Мистер Флексен пожал плечами.

— Я же говорил, что вы знаете об этом деле в десять раз больше, чем я, — торжествующе заключил мистер Мэнли.

Глава XIV

На следующее утро мистер Флексен проснулся, надеясь получить новости о таинственной женщине. Но письма, и адресованные ему в замок, и те, что привезли из офиса начальника полиции в Лоу-Уиком, не принесли никаких новостей. После завтрака, все еще надеясь, он позвонил в Скотленд-Ярд. Никакой информации туда не поступило.

Мистер Флексен ясно понимал, что дело не сдвинется с мертвой точки, пока он не получит эту информацию. Он был уверен, что рано или поздно эта информация поступит, возможно, откуда-то по соседству, но вероятнее из Лондона. И всегда оставалась возможность, что мистер Каррингтон сможет обнаружить, что какой-то другой поверенный улаживал затруднительное дело для лорда Лаудуотера. Пока же его работа в замке была окончена — он исчерпал свои возможности. Не было никаких причин, мешавших ему вернуться к себе в Лоу-Уиком. Посоветовавшись с инспектором Перкинсом, он решил оставить одного из детективов продолжать наводить справки по соседству. Он попросил Джеймса Хатчингса уложить его вещи и отправился в розовый сад поблагодарить Оливию за гостеприимство и попрощаться с ней.

Мистер Флексен посчитал, что Оливия выглядела просто очаровательно в своем легком летнем платье из белого кружева и с черными бантами, и подумал, что она кажется менее напряженной, чем накануне. Он сказал ей, что возвращается в Лоу-Уиком; она выразила сожаление по поводу его отъезда и поблагодарила его за усилия, предпринятые для расследования дела гибели лорда Лаудуотера. Они расстались в самых дружеских отношениях.

Когда мистер Флексен уезжал, у него промелькнула мысль: примечательно, что хотя Оливия и поблагодарила его за усилия, она совсем не поинтересовалась их результатом. Быть может, она боялась услышать, что эти усилия могут увенчаться успехом.

Мистер Флексен также заметил, что Джеймс Хатчингс, который наблюдал за его отъездом, казался не таким бледным и изможденным, каким был накануне вечером. Мистер Флексен вполне мог поверить, что тот рад видеть, как он уезжает, так и не арестовав его.

Когда мистер Флексен ехал через парк, то размышлял про себя: вероятно, леди Лаудуотер и мистер Мэнли совместно опровергнут любые показания, которые полиция может привести против кого-либо, кроме таинственной женщины. Со своей стороны он не собирался уделять этому много времени и внимания, пока не отыщется эта таинственная женщина. Он не считал, что в штаб-квартире станут настаивать, чтобы он сделал это после того, как представил свой доклад. Памятуя о том, что мистер Флексен рассказал им о неудовлетворительном характере доказательств доктора Торнхилла, мистер Грегг из «Дэйли Уайр» и мистер Дуглас из «Дэйли Плэнет» занимались этим делом довольно ​​равнодушно, хотя по-прежнему оживленно призывали отыскать таинственную женщину.

Когда мистер Флексен выехал за ворота парка, на опушке Западного леса он встретил Уильяма Ропера, остановил машину и прошел несколько ярдов по дороге, чтобы поговорить с ним вне пределов слышимости шофера.

— Я полагаю, вы никому не говорили о том, что видели в ночь гибели лорда Лаудуотера — иначе я бы узнал об этом, — заговорил мистер Флексен.

— Никому и словом не обмолвился, — заверил его Уильям Ропер.

— Это хорошо, — заметил мистер Флексен тоном горячего одобрения. — Это могло бы все испортить, заставить людей насторожиться.

Он больше, чем когда-либо — если это было в его силах — хотел не дать егерю устроить скандал из-за леди Лаудуотер, который не принес бы пользы ни полиции, ни кому-либо еще.

— Все говорят, что Джеймс Хатчингс сделал это, сэр, — продолжил Уильям Ропер.

Мистер Флексен хмыкнул и спросил:

— А что они говорят о таинственной леди, о которой пишут в газетах, о леди, которую вы видели?

— О, они не обращают на это никакого внимания, сэр. Они знают Джима Хатчингса, — презрительно ответил Уильям Ропер.

— Понимаю, — сказал мистер Флексен.

— Ее светлость и полковник Грей, они по-прежнему проводят много времени в павильоне в Восточном лесу. Но теперь ее светлость вдова, и, думаю, это не касается никого, кроме их самих, — добавил Уильям Ропер.

— Конечно, конечно же, нет, — быстро ответил мистер Флексен, с удовольствием понимая, что егерь с лицом хорька придает этому так мало значения. — Думаю, люди в окрестностях видели их.

— Они об этом не знают. Никто не знает об этом, кроме меня, а я не поведаю всего, что вижу, покуда в этом не возникнет необходимость. Как я говорю, умный лишнего не скажет, — заявил Уильям Ропер с несколько хвастливым видом.

— Совершенно верно, совершенно верно, — горячо подтвердил мистер Флексен. — Многие из тех, кто слишком болтлив, потеряли хорошую работу.

— В этом вы правы, сэр. Но со мной этого не произойдет, — подчеркнул Уильям Ропер.

— Понимаю, вы слишком умны для этого. Что ж, я буду поддерживать с вами связь, и, когда придет время, вас вызовут. Выпейте за мое здоровье. Доброго дня, — заключил мистер Флексен, протягивая Роперу полкроны.

Он вернулся к машине, удовлетворенный тем, что оказал Оливии услугу, заставив Уильяма Ропера держать язык за зубами, по крайней мере, на время. Конечно, рано или поздно он разболтает то, что знает — и скорее рано. Но, быть может, он убедил Ропера помалкивать ближайшую пару недель.

Уильям Ропер отправился в деревню и зашел в «Быка перед воротами». Деревня просто бурлила от возбуждения. Возвращение Джеймса Хатчингса на его должность в замке было событием, с которым нелегко было свыкнуться. Это сбивало с толку и раздражало.

Уильям Ропер, как он и заверил мистера Флексена, не рассказал о том, что видел в ночь убийства лорда Лаудуотера, однако он делал намеки. Более того — он был сторонником теории, что Джеймс Хатчингс — убийца, потому что он хотел потеснить отца Джеймса Хатчингса с его поста главного лесничего. Это и было причиной его веры в виновность Джеймса Хатчингса. Он начинал наслаждаться тем интересом, который пробуждал, будучи кладезем секретных сведений. Когда мистер Флексен предполагал, что Ропер будет молчать в течение пары недель, он переоценил как его скромность, так и его сдержанность.

* * *

Позднее в тот же день жители деревни были еще больше возмущены поведением самого Джеймса Хатчингса. Он пришел в «Быка перед воротами» в спокойном расположении духа, несколько более вежливый, чем обычно, и сообщил хозяину, что только что договорился с пастором, и тот объявит о его предстоящей свадьбе с Элизабет Твитчер в следующее воскресенье. Жители деревни были потрясены. Это было не то поведение, которого они ожидали от человека, который должен быть осужден и повешен за убийство.

Справедливости ради, надо сказать, что Джеймс Хатчингс не выступил бы с этим решением по собственной воле. Элизабет склонила его к этому, убеждая, что смелое начало — уже половина успеха. Какими бы серьезными не были ее собственные сомнения в его невиновности, она решила, что, если это возможно, подобные сомнения следует изгнать из мыслей всех остальных. Под ее влиянием внешне Джеймс уже становился прежним: к нему вернулся его обычный румянец, и у него не было такого изможденного вида.

С отъездом мистера Флексена наступило затишье. Его отъезд стал облегчением для Оливии, полковника Грея и Джеймса Хатчингса. Несомненно, он по-прежнему работал над делом, но, делая это на расстоянии, казался не такой серьезной угрозой. Очевидно, все они теперь находились под меньшим напряжением. Оливия и Грей проводили время, уже не испытывая столь лихорадочного желания использовать каждый совместный час с максимальной пользой.

Даже Хелена Траслоу — когда мистер Мэнли сказал ей, что мистер Флексен покинул замок — заявила, что очень рада это слышать. Она выглядела очень довольной. Чувство приличий мистера Мэнли не позволило ему поинтересоваться у нее о причине этого. На самом деле, он не слишком-то хотел услышать эту причину из ее уст. Этого для него было достаточно, чтобы догадаться, что Хелена была той таинственной женщиной. Он не чувствовал потребности в ее полном доверии.

В замке, казалось, все возвращалось к старому порядку, разве что стало спокойнее в силу отсутствия там лорда Лаудуотера. Его наследник в Месопотамии был осведомлен о его смерти телеграммой, но ответной телеграммы от него не пришло. Мистер Мэнли остался в замке в качестве секретаря Оливии, которая неторопливо готовилась к тому, чтобы уехать оттуда и поселиться в квартире в Лондоне. Полковник Грей довольно быстро оправлялся от своей раны. Джеймс Хатчингс стал очень походить на себя прежнего. Благодаря пережитому шоку и влиянию Элизабет у него был более сдержанный вид, и он намного любезнее вел себя с прочими слугами.

Тема тайны Лаудуотера начала постепенно исчезать из колонок «Дэйли Уайр», «Дэйли Плэнет» и прочих газет. Мистер Флексен спокойно и терпеливо ждал появления информации о неизвестной женщине. Раз заметки в газетах о ней не предоставили ему такой информации, он нанял лондонского детектива, который исследовал жизнь убитого в Лондоне, до его женитьбы. Мистер Каррингтон не нашел среди бумаг лорда Лаудуотера в офисе своей фирмы ничего, что пролило бы на дело какой-то свет.

Главные участники этого дела восприняли отсутствие продвижений со срытым удовлетворением. Но не Уильям Ропер — тот был крайне недоволен. Он был вполне готов держать язык за зубами, потому что это сделало бы его неожиданное и изобличительное выступление в суде более драматичным и впечатляющим. Но он с нетерпением ждал этого выступления и был раздражен этой задержкой. Кроме того, его авторитет ослабевал. Жители деревни постепенно теряли интерес к этой тайне и больше не ждали того, что он начнет делать намеки, как хранитель тайны. Впрочем, это не мешало ему делать такие намеки — он намеренно затрагивал тему убийства, чтобы это сделать. Его знакомые, которые теперь хотели разговаривать о других вещах, находили это утомительным и не скрывали своего мнения. Дело подошло к развязке однажды вечером в баре «Бык перед воротами».

Уильям Ропер ввернул тему убийства в разговор о высоких ценах на продукты, а затем, как обычно, стал намекать на то, что он мог бы рассказать и что он расскажет.

Джон Питтэвей, который завел разговор о высоких ценах на продукты, повернулся к нему и резко сказал:

— Я не думаю, что ты можешь рассказать нам что-то, чего мы не знаем, иначе ты бы уже давно выболтал это, Уильям Ропер.

— Это именно то, что я уже давно думаю, — заметил старый Боб Картер, который больше сорока лет считал своим долгом соглашаться с самыми бесцеремонными посетителями бара «Бык перед воротами».

— Вот оно как? Подождите — и вы увидите, — возразил Уильям Ропер. — Подождите до разбирательства.

— Разбирательства? Не будет никакого разбирательства. Кого бы это им судить? Они не собираются судить Джима Хатчингса, ведь ясно, что ее светлость высказалась против этого. К тому же у них недостаточно улик, чтобы его осудить, иначе они бы уже это сделали, что бы там не говорила ее светлость, — заявил Джон Питтэвей еще более бескомпромиссно.

Уильям Ропер был очень разозлен. Такого нельзя было вынести. На самом деле, если Джон Питтэвей был прав, и никакого разбирательства не будет, то как же его драматичное и впечатляющее выступление на нем? В таком случае ему лучше рассказать об этом здесь и сейчас.

— А кто говорил, будто они собираются судить Джима Хатчингса? Я никогда этого не говорил, — прорычал Ропер. — Были и другие люди, которые побывали в замке той ночью, кроме Джима Хатчингса и той таинственной женщины, о которой писали газеты.

— А тебе-то откуда это знать? — поинтересовался Джон Питтэвей с весьма резким недоверием в голосе.

— Я знаю, потому что сам видал их, — ответил Уильям Ропер.

— И кого же ты видел? — снова спросил Джон Питтэвей.

И тут вся история, которую Ропер рассказал мистеру Флексену, вырвалась из его переполненной эмоциями груди, история, обросшая преувеличениями, естественными из-за того, что прошло какое-то время с тех пор, как он рассказывал ее впервые. Столь же естественно в ходе последовавшего обсуждения Ропер рассказал и историю о злосчастном поцелуе в Восточном лесу, и хозяин гостиницы посчитал это причиной ссоры между лордом Лаудуотером и полковником Греем в Беллингхэме. Уильям Ропер поддержал его точку зрения, выдав приукрашенный рассказ о разговоре, в котором он сообщил лорду Лаудуотеру о том поцелуе.

Это и вправду был его час славы, хоть и не такой, какую он себе воображал после своего выступления на судебном разбирательстве — не настолько публичной, но все же славы.

Этой ночью он покинул «Быка перед воротами» только с закрытием, и по всеобщему мнению присутствовавших, человеком, чье свидетельство могло привести к повешению четырех человек, главным человеком в деревне.

* * *

На следующее утро деревня по-настоящему бурлила; сплетни распространялись подобно зловонию. Тем же днем ​​мистер Мэнли услышал их от Хелены Траслоу, а на следующее утро мистер Флексен получил два анонимных письма, в которых содержалась информация с предположением, что полковник Грей и леди Лаудуотер вместе разделались с мужем Оливии. Было трудно сказать, кто больше был раздражен болтовней Уильяма Ропера — мистер Мэнли или мистер Флексен.

Но ничего нельзы было поделать. Сплетни должны были утихнуть сами собой. Мистер Флексен не думал, что они попадут в местные или лондонские газеты. Тем не менее, он осознавал опасность того, что на полицию может быть оказано внезапное сильное давление, и он может быть вынужден предпринять опрометчивые меры, начав судебный процесс, который причинит леди Лаудуотер очень большой вред, и все же закончится провалом, а расследование загадки не сдвинется с мертвой точки. Единственным положительным моментом в этом деле было то, что, казалось, у лорда Лаудуотера не было ни одного друга, который счел бы своей обязанностью добиться, чтобы он был отомщен. До тех пор, пока отмщение было делом каждого, это дело не касалось никого в особенности.

Элизабет Твитчер была обеспокоена не меньше мистера Флексена. Она понимала, что Оливия должна знать о том, что говорят, что она может предпринять меры и встретить опасность лицом к лицу. Она посоветовалась с Джеймсом Хатчингсом, который не мог не почувствовать облегчения из-за того, что от него было отвлечено подозрение, и он согласился, что Оливия должна сейчас же узнать об этих сплетнях. Но сообщить ей это было крайне неприятной задачей, и у Элизабет не хватало духу это сделать.

Тогда Джеймсу Хатчингсу пришла в голову удачная мысль, и он предложил:

— Послушай-ка, пусть мистер Мэнли это сделает. Он — секретарь ее светлости, и он очень хорошо справляется с подобными вещами. Он деликатный молодой человек.

— Было бы счастьем, если бы он это сделал, — со вздохом сказала Элизабет, а затем добавила: — Ты говоришь о нем не так, как раньше.

— Да. Я ошибался на его счет, так же, как и на счет некоторых других людей, — ответил Джеймс Хатчингс с достаточно пристыженным видом. — Он очень хорошо повел себя, увидев меня здесь той ночью, когда был убит хозяин — ничего не сказал об этом полиции. И еще он очень любезно поздравил меня с возвращением в качестве дворецкого перед мистером Флексеном.

— Он справится с этим лучше меня, — заметила Элизабет.

— Тогда я поговорю с ним об этом, — заключил Джеймс Хатчингс.

Он остановился, чтобы поцеловать Элизабет, а затем отправился на поиски мистера Мэнли. От Холлоуэя он узнал, что тот вернулся минутами двадцатью ранее и был в своей гостиной. Хатчингс вошел к нему и обнаружил, что мистер Мэнли просматривает рукопись собственной пьесы.

— С вашего позволения, сэр, я подумал, мне будет лучше прийти и рассказать вам. В деревне говорят о том, что полковник Грей поцеловал ее светлость в Восточном лесу вечером в день гибели его светлости, его светлость узнал об этом и поссорился с полковником Греем, а затем с ее светлостью, и поэтому они с полковником Греем убили его светлость, — доложил Джеймс Хатчингс.

— Я кое-что слышал об этом, — нахмурился мистер Мэнли и зажег спичку. — Кто распустил эту абсурдную сплетню?

— Уильям Ропер, один из помощников егеря, сэр.

— Уильям Ропер? А, знаю, молодой человек с лицом как у хорька.

— Да, сэр. И мы порешили, что ее светлость должна об этом узнать, так она сразу сможет положить этому конец, а вы — самый подходящий человек, чтобы рассказать ей об этом, сэр, — сказал Джеймс Хатчингс.

Мистер Мэнли тут же увидел себя выполняющим эту неприятную, но важную обязанность с умом и тактом и с готовностью произнес:

— Я уже подумывал сделать это, и теперь, когда я знаю имя этого лгуна и негодяя, я могу сделать это сейчас же. Чем раньше пресечь такие вещи, тем лучше.

— Спасибо вам, сэр, — сказал Хатчингс и, с облегчением вздохнув, вышел из комнаты.

Он дошел до лестницы, когда дверь комнаты мистера Мэнли открылась, тот появился на пороге и добавил:

— Не могли бы вы отправить кого-нибудь сказать Уильяму Роперу, чтобы он пришел сюда сегодня в девять часов вечера? И вашему посланнику было бы неплохо намекнуть, что Уильям Ропер ввязался в серьезные неприятности.

Мистер Мэнли быстро соображал.

— Конечно, сэр, — ответил Джеймс Хатчингс и поспешил вниз по лестнице.

Мистер Мэнли не увиделся с Оливией сразу же — она все еще была в павильоне в Восточном лесу. Но как только она вернулась, он отправил к ней Холлоуэя с сообщением, что хотел бы поговорить с ней о важном деле. Холлоуэй вернулся с ответом, что Оливия хочет увидеться с ним прямо сейчас.

* * *

Оливия сидела в гостиной и смотрела из окна; когда вошел мистер Мэнли, она быстро обернулась к нему с вопросительным взглядом.

— Это довольно неприятное дело, и будет лучше как можно скорее с этим разобраться, — быстро и по-деловому начал мистер Мэнли. — Один из помощников егеря распространяет возмутительную, лживую историю о вас и полковнике Грее, что-то о том, что он поцеловал вас в Восточном лесу вечером в день гибели лорда Лаудуотера, и этот помощник егеря даже осмелился предположить или утверждать — я не знаю наверняка — будто вы и полковник Грей причастны к смерти лорда Лаудуотера.

Удар, которого ждала Оливия, обрушился на нее; она побледнела, во рту у нее пересохло.

— Кто из помощников егеря рассказывает об этом? — поинтересовалась она спокойно, однако с трудом: ее язык все еще прилипал к небу.

— Лицо как у хорька, выглядит как бесчестный тип, его зовут Уильям Ропер, — с некоторым жаром доложил мистер Мэнли. Затем, чтобы Оливия не тратила силы на вопросы, он продолжил: — Разумеется, вы захотите немедленно рассчитать его. Чем раньше эти люди поймут, что эта шумиха по поводу смерти лорда Лаудуотера — не повод для того, чтобы распускать лживые сплетни, тем лучше. Они больше вас не побеспокоят.

Оливия пристально посмотрела на него, а затем опомнилась и задумалась. Уверенность мистера Мэнли насчет того, как правильно разобраться с этим вопросом, была заразительна. Было лучше перенести это мужественно и сразу. Не было времени на то, чтобы обсуждать это с Энтони Греем.

— Да. Вы совершенно правы, мистер Мэнли. Мягкие меры бесполезны, когда имеешь дело с подобным подлым сплетником. Уильям Ропер должен быть немедленно рассчитан, — спокойно сказала Оливия.

— Возможно, вы бы хотели, чтобы я поговорил с ним? Это скорее дело для мужчины, — предложил мистер Мэнли.

— Да, если вы не против, — с благодарностью ответила Оливия.

— Я сделаю это, как только смогу встретиться с ним, — с готовностью заверил мистер Мэнли и, добавив: — Здесь он больше не причинит вреда, — быстро вышел из комнаты.

Его уверенность была воодушевляющей. Когда дверь за мистером Мэнли закрылась, Оливия дважды всхлипнула — реакция на шок от его сообщения. Потом она опомнилась и спокойно отправилась принимать ванну. Она заметила сочувственное обращение Элизабет, когда та причесывала ее. Очевидно, и все слуги, и жители деревни говорили о ней. Но что касается возможных опасных последствий, то она была равнодушна к их разговорам. Сейчас Оливия была полностью поглощена Греем; он был единственным, что имело значение в ее жизни.

* * *

Мистер Мэнли пообедал с отличным аппетитом. Он был доволен тем, как ловко, почти жестко он разобрался с вопросом об Уильяме Ропере в беседе с Оливией. Если бы он заколебался и не решился рассказать об этих сплетнях, это доставило бы ей куда больше неприятностей. Он также считал, что, возможно, его практичное, разумное отношение к этому делу поможет ей легче принять это, и был уверен, что посоветовал лучшее решение, как разобраться с Уильямом Ропером.

Он курил длинную сигару, когда в девять часов Холлоуэй сообщил ему о том, что пришел Уильям Ропер. Мистер Мэнли велел ему привести Ропера к нему через четверть часа. Он понимал, что ожидание сделает Уильяма Ропера покорным и намеревался разбить его наголову. В тринадцать минут десятого он надел на себя маску суровой резкости, то выражение, которое идеально подходит для серьезного подчинения нижестоящего.

Уильям Ропер, выглядевший необычайно смущенным, был препровожден в комнату самим Джеймсом Хатчингсом, и дворецкий воспользовался теми тринадцатью прекрасными минутами, что тот провел с ним, чтобы значительно усилить его беспокойство и тревогу.

Мистер Мэнли не поприветствовал Уильяма Ропера. Он стоял на коврике у камина и взирал на него сурово и жестко. Уильям Ропер переминался с ноги на ногу и вертел в руках свою шляпу. Затем мистер Мэнли начал:

— Ее светлость узнала, что вы распространяли в деревне возмутительные сплетни, и она поручила мне немедленно вас рассчитать.

Мистер Мэнли подошел к столу, взял лист почтовой бумаги, на котором написал сумму, полагающуюся Уильяму Роперу, и добавил:

— Вот ваша оплата на сегодняшний день, и недельная оплата в счет отсутствия предупреждения. Распишитесь в получении.

Он обмакнул перо в чернила и протянул его Уильяму Роперу с видом, очень напоминающим леди Макбет, подающую своему мужу кинжал.[15]

Уильям Ропер обомлел. Жестокий и драматичный мистер Мэнли запугал его.

— Я ведь ничего не сделал, сэр, — невнятно пробормотал он.

— Подпишите — сейчас же! — повторил мистер Мэнли, взирая на него взглядом василиска.

— Я не собираюсь это подписывать. Я не сделал ничего такого, чтобы меня рассчитывать. Я ничего не говорил, кроме того, что видал собственными глазами, — запротестовал Уильям Ропер.

— Подпишите! — закричал на него мистер Мэнли, стуча по расписке, ​​как официальное лицо в провокационной пьесе. — Подпишите!

Это было чересчур для Уильяма Ропера. Развязавшееся противостояние силы воли резко оборвалось. Уильям Ропер поставил подпись.

Мистер Мэнли толкнул деньги в его сторону, как к внушающему отвращение изгою. Уильям Ропер пересчитал их и положил в карман. Он подошел к двери с видом ошеломленной подавленности.

— Кроме того, вы должны покинуть имение завтра к двенадцати часам. Лаудуотер — не место для неблагодарных негодяев и клеветников, — заключил мистер Мэнли.

Уильям Ропер остановился и обернулся; его лицо было искажено злобой.

— Посмотрим, что об этом скажет мистер Флексен, — прорычал он, вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь.

Глава XV

В тот вечер Оливия пришла на свидание с Греем в большом унынии. Она вполне ясно понимала, что немедленный расчет Уильяма Ропера не остановит ходящие сплетни, и отчаянно боялась их последствий. Надежда, появившаяся у нее, когда она прочла в «Дэйли Уайр» историю о ссоре ее мужа с неизвестной женщиной, угасла. Это было гораздо более важно, и она не могла понять, почему полиция не начала действовать, руководствуясь историей Уильяма Ропера.

Она обнаружила, что Грей ждал ее с обычным для него нетерпением, и тут же рассказала ему об Уильяме Ропере.

— Этого-то я и боялся, — неожиданно подавленно произнес он.

— Конечно, это заставит мистера Флексена раскрыть карты, — продолжила Оливия.

— Не знаю… я не знаю, — с появившейся в голосе надеждой возразил Грей. — Флексен показался мне таким человеком, который действует только тогда, когда это его устраивает, и я думаю, что он все это время знал все то, что мог рассказать Уильям Ропер.

— Да, он знал это. Твитчер рассказала мне, что этот Ропер разговаривал с ним на следующий день после смерти Эгберта, — припомнила Оливия, понемногу заражаясь его оптимизмом.

— Что ж, если он до сих пор ничего не предпринял, то нет причин, по которым он должен немедленно начать действовать теперь, когда эта история стала всеобщим достоянием, — с облегчением заключил Грей.

— Нет… никаких, — медленно сказала Оливия. Затем она всхлипнула и продолжила: — О, но это ожидание так ужасно! Никогда не знать, что и когда произойдет… ощущение, что он все время подстерегает тебя!

— Да, это действительно ужасно, — согласился Грей, притягивая ее к себе и целуя.

Дрожа, Оливия тесно прижалась к нему.

— Все, что нужно делать — выдержать это и, когда придет время — если это случится, — дать достойный отпор. Я думаю, мы сможем, — ободряюще сказал Грей.

— Конечно, сможем, — уверенно произнесла Оливия, немного воспрянув духом и расслабившись.

Грей снова поцеловал ее. Некоторое время они оба молчали, размышляя. Затем он произнес:

— Послушай: давай поженимся.

— Поженимся? — переспросила она.

— Да. Чем больше мы принадлежим друг другу, тем лучше мы будем себя ощущать.

— Но… не вызовет ли наша столь поспешная свадьба всеобщее возмущение?

— Да, вызовет — если люди узнают об этом. Но в мои намерения не входит, чтобы они об этом узнали. У нас будет очень тихая свадьба: я получу специальную лицензию. Наш полковой священник сейчас в городе, и он нас поженит. Я могу найти пару свидетелей, которые не станут болтать. Мы можем пожениться через сутки. Ты согласна?

— Да, — решительно ответила Оливия.

Удивление Грея ее легким согласием затмила охватившая его радость.

* * *

На следующее утро в половине десятого мистер Мэнли позвонил мистеру Флексену в его офис в Лоу-Уиком. Услышав его голос, он начал говорить:

— Доброе утро, Флексен. Молодой парень по имени Уильям Ропер явится к вам сегодня утром. Думаю, вы уже знаете все то, что он вам скажет. Вы видите возможность извлечь выгоду из тех опасных, скандальных сплетен, которые распространял этот неприятный малый?

— Нет. Но я скажу ему пару теплых слов, — мрачно ответил мистер Флексен.

Мистер Мэнли поблагодарил его и повесил трубку. Затем он послал Хатчингса в деревню, чтобы объявить всем о том, что любой, кто разрешит Уильяму Роперу поселиться в своем коттедже, сразу же получит извещение о том, что должен покинуть деревню. Впрочем, учитывая общую неприязнь, которую вызывал Уильям Ропер, мистер Мэнли не думал, что ему придется приводить эту угрозу в исполнение.

Уильям Ропер в это время уже прибыл к мистеру Флексену. Тот три четверти часа продержал его в ожидании в своем кабинете, прежде чем встретился с ним. Благодаря этому холодному приему представление Уильяма Ропера о своей большой значимости в округе значительно поуменьшилось.

Мистер Флексен окончательно развеял это его представление. Он отрывисто поздоровался с ним, выслушал его рассказ, все больше мрачнея и беспрестанно называя его глупым болтуном, и выставил его вон. Уильям Ропер вернулся в коттедж своей матери, чтобы обнаружить, что ее единственная цель в жизни — немедленно выгнать его из своего дома. Миссис Ропер посчитала всю эту историю заговором, чтобы появилась весомая причина выдать ей извещение о том, что она должна покинуть этот коттедж. Она хорошо знала, что, по мнению остальных жителей, в деревне было бы гораздо лучше без нее, и на то были очень веские причины.

Уильям Ропер предельно ясно осознал истинность утверждения мистера Флексена: он был глупым болтуном. Его мечта о том, чтобы сместить Уильяма Хатчингса с поста главного егеря и самому занять этот пост, была навсегда разрушена; он пробыл самым важным человеком деревни немногим больше четырнадцати часов, десять из которых он проспал. Он проклинал тот час, когда ему довелось увидеть злосчастный поцелуй, и слишком поздно понял, как глупо со стороны простого егеря вмешиваться в дела тех, кто ведет эту игру и держит ее в своих руках.

* * *

На следующее утро Элизабет заметила, что ее хозяйка стала другой, действительно почти прежней. Напряженное и угнетенное выражение, во всяком случае, на время, исчезло с ее лица; к ней вернулась ее прежняя живость. Оливия даже улыбнулась, когда Элизабет резко осудила злокозненного Уильяма Ропера.

После завтрака она велела Элизабет упаковать для нее чемодан, так как после обеда собиралась поехать в Лондон, переночевать там и, возможно, остаться на два-три дня. Кроме того, с мрачной задумчивостью и не раз передумав, Оливия выбрала платья, которые брала с собой, а также детально обсудила с Элизабет изменения, необходимые для того, чтобы придать им соответствующий траурный вид.

Элизабет была действительно рада переменам, произошедшим в ее хозяйке. Она объясняла это влиянием полковника Грея.

После обеда Оливия поехала в Лондон и из Паддингтона отправилась к квартире Грея. Тот ждал ее с крайним нетерпением. Он купил специальную лицензию; священник его полка и раненый друг должны были прийти в семь часов. После того как они поженятся, все четверо собирались вместе пообедать, а затем Грей и Оливия вернутся в квартиру полковника.

Они пили чай, и Грей показал Оливии некоторые занятные вещицы, в большинстве своем из слоновой кости и нефрита, которые были его главным достоянием. Она откровенно призналась, что ей нужно научиться ценить их и восхищаться ими так, как они того заслуживают. Впрочем, она была уверена, что научится этому.

Квартира Грея показалась Оливии обставленной почти со спартанской простотой в сравнении с замком Лаудуотер, Куинтон Холлом и теми домами, которые были для нее привычны. Но она также обнаружила, что квартира была обставлена с особым вниманием к комфорту. В частности, Оливия отметила, что кресла, которые были главным предметом мебели в гостиной, были самыми удобными из всех, в которых ей доводилось отдыхать.

В семь часов прибыли священник и сэр Чарльз Росс, раненый друг Грея. Несколько минут они поговорили, чтобы познакомиться с Оливией, а затем священник обвенчал их. Хендерсон, слуга Грея, высокий, худощавый шотландец с грубыми чертами лица, который за семь лет службы усвоил манеры поведения и речи, поразительно похожие на манеры его хозяина, был вторым свидетелем.

Что было совершенно свойственно Оливии — она не чувствовала ни малейшей потребности в присутствии и поддержке женщины. Тем не менее, при всей необычной простоте действа, церемония не была лишена ни торжественности, ни внушительности. По ее завершении Оливия гораздо больше ощутила себя женой Энтони Грея, чем она когда-либо ощущала себя женой лорда Лаудуотера.

Они пообедали в отдельном кабинете в «Ритце», и Оливия нашла ужин восхитительным. Сначала трое мужчин некоторое время бесцельно разговаривали об общих друзьях и повседневных лондонских делах, а затем разговор зашел об их работе и об их сражениях во Франции. Оливия была очень довольна тем очевидным уважением и восхищением, с которым эти двое мужчин относились к ее мужу. Для нее было новым опытом быть замужем за человеком, к которому кто-то выказывал уважение.

В начале одиннадцатого Оливия и Грей отправились домой, в его квартиру. Они предпочли пойти пешком.

Оливия вернулась в Лаудуотер спустя три дня; Грей вернулся днем позже. После этого они снова проводили большую часть времени в павильоне в Восточном лесу, и, так как Оливия позаботилась о том, чтобы не замещать кем-то Уильяма Ропера, никто не знал об их встречах. Каждую неделю они на два дня отправлялись в Лондон. Они жили, поглощенные друг другом, что оставляло им мало времени на то, чтобы терзаться из-за той опасности, которая нависла над ними. Связанные с ними сплетни ходили недолго. Вскоре, поскольку дело Лаудуотера не получило дальнейшего развития, которое позволило бы проводить активное расследование, они вовсе угасли.

* * *

Примерно через две недели после свадьбы Грея и Оливии мистер Мэнли уволился с поста секретаря и отправился в Лондон. Спустя несколько дней он женился на Хелене Траслоу в регистрационной конторе, и они временно устроились в меблированной квартире на Кларенс-Гейт, пока обставляли свою собственную квартиру. Под влиянием семейной жизни, вдохновения от жизни в Лондоне и интеллектуального общества мистер Мэнли писал свою новую пьесу со всеми теми легкостью и живостью, которые он ожидал почувствовать.

Мистер Флексен несколько мрачно стал подумывать, что, возможно, дело смерти лорда Лаудуотера придется оставить среди нерешенных дел, которые в разное время оставляли полицию в тупике. Однако прежде чем он совсем потерял надежду, ему пришло письмо от мистера Каррингтона, в котором значилось:

Уважаемый мистер Флексен,

сегодня утром я получил письмо от миссис Маршалл, проживающей в Лоу-Уиком по адресу Лабурнум-Террис № 3, просящей меня, как агента нынешнего лорда Лаудуотера, провести кое-какой ремонт в доме, в котором она проживает как арендатор его светлости. Мы никогда не занимались этой собственностью; мы даже не знали, что этот дом принадлежал покойному лорду Лаудуотеру. Если вы сможете найти человека, который занимался этим для него, возможно, он сможет предоставить вам информацию, которая вам требуется.

Искренне Ваш,

К.Р.В. КАРРИНГТОН

Через десять минут мистер Флексен был у дома № 3 по Лабурнум Террис. Через четверть часа он узнал, что миссис Маршалл оплатила аренду мистеру Шеперду из дома № 9 по Болтон-стрит, Лоу-Уиком. Через двадцать минут он узнал от миссис Шеперд, что ее муж находится в Месопотамии и что она не получала от него сообщений уже в течение двух месяцев. Через полчаса после того, как мистер Флексен прочел письмо мистера Каррингтона, он направлялся поездом в Лондон. Связаться с капитаном Шепердом в Месопотамии, этой далекой и отсталой стране, было делом Скотленд-Ярда. Ни один начальник полиции не мог этого сделать, не потеряв при этом немало времени.

Мистер Флексен составил телеграмму, проконсультировавшись с одним из комиссаров, который сам взялся отправить ее капитану Шеперду и получить от него ответ. Затем он вернулся в Лоу-Уиком. Три дня спустя из Скотленд-Ярда пришло письмо с сообщением о том, что капитан Шеперд находится в отдаленном районе на севере Месопотамии и что, должно быть, пройдет какое-то время, прежде чем он получит телеграмму и отправит свой ответ. Мистер Флексен запасся терпением человека, уверенного в том, что он получит то, что ему нужно.

Через несколько дней, в субботу, дела привели его в Лаудуотер, и он навестил Оливию. Та показалась ему совсем другим существом: она больше не выглядела напряженной и, если исключить тревогу, поначалу появившуюся в ее глазах, вела себя с ним совершенно свободно. Мистер Флексен ушел, уверившись в том, что Оливия — одна из самых очаровательных женщин, с которыми он когда-либо встречался. Он полагал, что она до сих пор встречается с полковником Греем в павильоне в Восточном лесу и что по истечении приличествующего срока они поженятся, и считал, что полковнику Грею необыкновенно повезло.

Затем он снова подумал о том, что так тревожило их, когда он находился в замке, расследуя дело смерти лорда Лаудуотера. Что им известно об этой тайне? Какую роль они в ней сыграли?

* * *

Вскоре после того как мистер Флексен покинул Оливию, она отправилась в Лондон, чтобы провести выходные со своим мужем. Но на этот раз она прибыла туда не в своем обычном радостном расположении духа. Оливия пыталась выбросить это из головы, однако визит мистера Флексена заставил ее снова почувствовать прежний страх. Грей сразу понял, что Оливия не в духе и был несколько взволнован. Он не позволял себе размышлять об опасности, которая все еще грозила им. Теперь же Грею передалась толика беспокойства Оливии. Однако он не хотел поддаваться, и к концу обеда ему удалось — во всяком случае, на время — изгнать это беспокойство из мыслей их обоих.

Позже, когда Грей проснулся глубокой ночью, он услышал, как Оливия тихо-тихо плачет. Он обнял ее и серьезно спросил:

— Что с тобой, дорогая? В чем дело?

— Ах, ну зачем ты убил его? — причитала она. — Он… он того не стоил. Я и так пришла бы к тебе. И мы могли бы быть так счастливы!

Грей сразу сел, выпрямившись, и с крайним удивлением пробормотал:

— У-убил его? Я? Н-но я думал, что это ты у-убила его!

Он еще никогда в жизни не был так ошеломлен.

Оливия в свою очередь села и с тем же крайним изумлением, что и он, произнесла:

— Я? Нет, я этого не делала.

Тут они одновременно подались навстречу друг другу и, дрожа, рассмеялись, чувствуя неописуемое облегчение. Затем Оливия спросила:

— И ты не возражал против этого? Ты женился на мне, хотя на самом деле думал, что я убила Эгберта?

— О, Эгберт! — ответил Грей с презрением, которое явно определяло покойного лорда Лаудуотера как человека, убийство которого было чем-то несущественным. Затем он добавил: — Но довольно об этом! Ведь ты вышла за меня, хотя на самом деле думала, что я убил его!

— Я думала, что ты сделал это ради меня, — произнесла Оливия.

— А я думал, что ты сделала это ради меня — чтобы выпутать меня из беды. Хотя провалиться мне на этом месте, если меня волновало бы то, что ты сделала это исключительно в своих интересах. Не думаю, что ты бы смогла.

— О, Энтони, как сильно, должно быть, мы любим друг друга! — приглушенно проговорила Оливия.

* * *

После завтрака на следующее утро Оливия, стоявшая перед окном, куря сигарету и наблюдая за прохожими, повернулась и сказала Грею:

— Но если ни ты, ни я не убивали Эгберта, кто же это сделал?

— Таинственная женщина, я полагаю, — ответил тот, не выказывая особого интереса к этому вопросу.

— Но я никогда не верила в то, что существует некая таинственная женщина; я полагала, что ее выдумали газетчики, — возразила Оливия.

— Я тоже так думал, — согласился Грей. — Но теперь дело мне представляется так, что она все-таки могла существовать.

— Интересно, кто это может быть?

— Официантка, полагаю, — ответил Грей, явно определяя положение покойного лорда Лаудуотера как дамского угодника.

— Тебе определенно не нравится Эгберт, — равнодушно заметила Оливия, всего лишь озвучивая естественный факт, не имеющий большого значения.

— Это правда.

— Странно, как мало я его помню, — задумчиво произнесла Оливия. — Но с другой стороны, я всегда пыталась забыть о нем, если он не находился в одной комнате со мной. И я всегда старалась не видеться с ним.

— Я помню, как он обращался с тобой, — сурово сказал Грей.

Она улыбнулась ему.

— Я от души надеюсь, что полиция никогда не найдет эту несчастную женщину! — добавил он.

Оливия нахмурилась, задумавшись, а затем снова улыбнулась и заявила:

— Не думаю, что от этого будет какой-то прок, даже если они найдут ее. Я сказала мистеру Флексену, что слышала храп Эгберта около полуночи. На самом деле я не слышала его, но я подумала, раз ты ушел около половины двенадцатого, нужно было представить это так, чтобы было безопаснее для тебя. Я в любом случае могла стоять на этом, если мы посчитали бы это правильным.

— А я сказал Флексену, что я не слышал храпа Лаудуотера около половины двенадцатого, хотя я слышал его. Я подумал, что так будет безопаснее для тебя.

— Что ж, такие уж мы… — сказала Оливия и рассмеялась.

Затем ее глаза вдруг заблестели, и она воскликнула:

— Но если ты слышал, как Эгберт храпел в половине двенадцатого, это позволяет исключить таинственную женщину из подозреваемых. Ведь она ушла в четверть двенадцатого.

— Ей-богу, а ведь так и есть!

* * *

Три дня спустя, вечером, на обратном пути из Рикмансворта в Лоу-Уиком мистер Флексен встретился с Греем, возвращающимся домой с рыбалки. Он остановил машину и, когда Грей подошел, посчитал, что тот необыкновенно хорошо выглядит, хотя его хромота, казалось, ничуть не прошла. Тот не только хорошо выглядел — он также выглядел счастливым и абсолютно беззаботным.

Они поприветствовали друг друга, и мистер Флексен воскликнул:

— Ей-богу, вы отлично выглядите!

— Да, я снова в порядке, — сказал Грей, затем нахмурился и добавил: — Досадная неприятность заключается в том, что у меня навсегда останется эта проклятая хромота.

— Вы оправляетесь легче, чем множество людей, которых я знаю, — с грустью произнес Флексен.

— Это так. Я не жалуюсь.

Наступила пауза, а затем Грей продолжил:

— Я даже надеялся встретить вас. Когда вы расспрашивали о моих действиях в ночь смерти Лаудуотера, вы спросили, слышал ли я его храп, когда проходил через библиотеку, заходя в замок и выходя из него, и по причинам, которые тогда казались мне весомыми, я сказал, что не слышал храпа. На самом деле, он храпел как свинья, когда я выходил.

Мистер Флексен пристально посмотрел на него, быстро соображая, и тихо произнес:

— Боже мой, это было в половину двенадцатого!

— Около того, — сказал Грей.

— Должен сказать, что на самом деле я вам не поверил, — откровенно поведал мистер Флексен. — В моем деле, знаете ли, приобретаешь умение очень хорошо отличать правду.

Грей весело рассмеялся:

— Полагаю, вы это можете.

— И все же я рад знать это наверняка, — сказал мистер Флексен с улыбкой. — Что ж, мне нужно ехать дальше, позвольте мне повезти вас до Лаудуотера.

Грей поблагодарил его и сел в машину.

Высадив Грея, мистер Флексен поехал дальше, задумчиво хмурясь. Полковник Грей сказал правду, и в этом случае ни Джеймс Хатчингс, ни таинственная женщина не совершали убийства, разве что они намеренно вернулись для этого. Мистер Флексен не верил в то, что Джеймс Хатчингс возвращался в замок, и считал маловероятным, что туда возвращалась таинственная женщина.

Еще более важным был тот факт, что признание полковника Грея убедило его в том, что ни он, ни леди Лаудуотер не совершали убийства. Было очевидно, что Грей солгал, чтобы защитить Оливию. Столь же очевидно — он узнал, что ей не нужна защита. Это признание совсем не упрощало раскрытие дела.

* * *

На следующее утро Скотленд-Ярд телеграфировал мистеру Флексену ответ на его запрос капитану Шеперду. В нем значилось:

Лаудуотер выплачивал миссис Хелене Траслоу из Герба Лаудуотера шестьсот фунтов в год и отдал ей этот дом.

Он наконец нашел таинственную женщину!

Мистер Флексен тут же направился туда и узнал от сторожа, что миссис Траслоу теперь живет в лондонской квартире на Кларенс-Гейт. Он не мог уйти с работы до вечера, поэтому он постучал в дверь ее квартиры, когда время уже близилось к пяти часам.

Горничная провела его по коридору, открыла дверь справа и доложила о его приходе.

Хелена сидела у стола, на котором был накрыт послеобеденный чай для двоих.

Казалось, она была удивлена, услышав имя мистера Флексена.

— Миссис Траслоу? — спросил он.

— Я была миссис Траслоу, — ответила Хелена, поднимаясь и протягивая ему руку, — но теперь я миссис Мэнли. Вы знаете моего мужа. Он будет так рад снова вас увидеть. Я жду его с минуты на минуту.

На мгновение мистер Флексен подсознательно ощутил небольшое головокружение. Таинственная женщина была женой Герберта Мэнли!

Он не мог сразу увидеть все возможности, открывавшиеся в силу этого факта, но идеи, фантазии и подозрения уже роились в его голове.

Мистер Флексен поразмыслил и довольно невыразительно произнес:

— Я буду счастлив увидеть его снова. Как долго вы женаты?

— Больше двух недель, — ответила Хелена. — Но садитесь. Мой муж будет так рад снова увидеть вас. Он вами очень восхищается.

Мистер Флексен сел и бессознательно уставился на нее. Идеи в его голове сменяли одна другую.

— Мы не будем его дожидаться. Я прикажу подать чай прямо сейчас, — продолжила Хелена, наклоняясь вперед, чтобы позвонить горничной.

— Подождите минутку, пожалуйста, — произнес мистер Флексен своим самым твердым и официальным тоном. — Я пришел, чтобы увидеться с вами по очень важному вопросу.

— Вот как? — быстро спросила Хелена, нахмурившись, и пристально посмотрела на него.

— Да. Вы знаете, что я расследую дело Лаудуотера, и я получил информацию, что вы — та самая таинственная леди, которая посетила лорда Лаудуотера в ночь его смерти и имела с ним бурную ссору.

— Мы начали со ссоры, — спокойно уточнила Хелена.

— Начали со ссоры? — переспросил мистер Флексен.

— Да. Я лучше расскажу вам всю эту историю, тогда вы поймете, — продолжила она деловым тоном. — Немногим более двух лет назад я была помолвлена с лордом Лаудуотером. Он разорвал нашу помолвку и женился на мисс Куинтон. Я не собиралась просто так это оставить и хотела возбудить против него дело за нарушение обещания жениться. Разумеется, он этого не хотел. Скорее всего, это не дало бы ему жениться на мисс Куинтон. Поэтому он согласился отдать мне Герб, мой дом, расположенный сразу за замком, и выплачивать мне пособие, шестьсот фунтов в год.

— Это было два года назад? — спросил мистер Флексен.

— Да. Но по глупости, хотя дом был официально передан мне, я не взяла с него расписки насчет пособия. И за несколько дней до того, как он совершил самоубийство …

— Совершил самоубийство? — перебил ее мистер Флексен.

— Конечно, он совершил самоубийство. Разве доктор Торнхилл не сказал, что рана могла быть нанесена им самим? Кроме того, у бедного Эгберта был самый ужасный характер.

— Но с чего бы ему совершать самоубийство? — спросил мистер Флексен.

— Возможно, он был расстроен из-за леди Лаудуотер и полковника Грея. Впрочем, я совершенно уверена, что это привело его в бешенство, просто в бешенство на тот момент. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы быть уверенной в этом.

— Да… да, — медленно согласился мистер Флексен. — Несомненно, это разумная теория. Но расскажите о своей ссоре с ним.

— За несколько дней до смерти он заговорил о том, чтобы вдвое сократить мое пособие. И, разумеется, я была просто вне себя из-за этого. Я хотела обсудить это с ним — я собиралась это сделать, — но я знала, что он никогда не позволит мне приблизиться к нему, если это будет в его силах. Но я также знала о том, что каждый вечер после ужина он сидит в курительной комнате и обычно засыпает. Вы знаете, в деревне никто ничего не может утаить. Я решила застать его врасплох и сделала это. У нас произошла ссора, потому что я была ужасно рассержена. Это казалось таким подлым поступком. Но он прекратил ссору, сказав мне, что поручил своим банкирам — у нас одни банкиры — внести двенадцать тысяч фунтов на мой счет вместо выплаты пособия по шестьсот фунтов в год.

Голос Хелены едва заметно изменился, когда она произносила последнюю фразу, и это не укрылось от чуткого слуха мистера Флексена. Он посчитал, что вся эта история была отрепетирована, она звучала отрепетированной; но последнюю фразу Хелена произнесла немного быстрее. Остальная часть истории звучала правдоподобно или, во всяком случае, правдоподобнее последней фразы.

— Двенадцать тысяч фунтов, — медленно повторил мистер Флексен. — А лорд Лаудуотер сказал вам, когда он передал это указание банкирам?

— Нет, но, вероятно, в тот самый день. На самом деле, должно быть, письмо находилось на почте, потому что два дня спустя я получила письмо из банка, в котором говорилось, что они записали эту сумму на мой счет — думаю, это было на следующее утро после следствия.

— Понимаю, — мистер Флексен умолк, обдумывая ее рассказ. Затем он спросил: — Вы были удивлены тем, что он это сделал?

— Да, была, — откровенно сказала Хелена. — Это было не похоже на него. Но я подумала над этим и пришла к выводу, что если он решил покончить с собой, то хотел честно уладить это дело.

Это была правдоподобная теория, но мистер Флексен не верил в то, что лорд Лаудуотер покончил с собой.

— Полагаю, ваш муж знает обо всем этом? — наугад спросил он Хелену.

— Может быть, да, а может и нет. Он ничего мне об этом не говорил, — ответила она.

— Тогда мы можем считать, что он не писал письма с распоряжением банкирам, — заключил мистер Флексен.

— О, он мог бы сделать это и все равно ничего бы об этом не сказал. Он ведь исключительно деликатен и мог подумать, что это мое дело, а не его. Я еще не рассказала ему об этих двенадцати тысячах фунтов. Я не беспокою его по деловым вопросам. На самом деле, я собираюсь вести и его дела, и свои собственные.

— И он не знал об этом пособии? — поинтересовался мистер Флексен.

— О нет, он знал. Я все ему об этом рассказала, — быстро ответила Хелена.

Мистер Флексен умолк, размышляя. Казалось, он узнал от Хелены все, что она могла рассказать.

Тут раздался звук открывающейся двери квартиры и шаги в холле. Затем дверь в комнату открылась, и вошел мистер Мэнли. Мистер Флексен тщательно осмотрел его: тот выглядел бодрым, преуспевающим и довольно ухоженным. У него был еще более важный и уверенный вид.

Он тепло поприветствовал мистера Флексена и расплылся в улыбке. Затем он потребовал чаю; однако мистер Флексен поднялся, заявив, что должен идти, и ушел, несмотря на протесты мистера Мэнли. Ему пришло в голову, что он еще мог бы застать мистера Каррингтона в его офисе.

Глава XVI

Мистер Флексен обнаружил мистера Каррингтона в его офисе, и тот первым делом спросил:

— Ну что, вы нашли таинственную женщину?

— Я нашел таинственную женщину, и теперь она миссис Герберт Мэнли, — ответил мистер Флексен.

Мистер Каррингтон уставился на него и тихо произнес:

— Будь я проклят!

— Это объясняет некоторые вещи, — сухо заключил мистер Флексен. — Теперь мы знаем, почему ее было так трудно найти, почему не было никаких признаков, указывающих на ее отношения с лордом Лаудуотером, а в его бумагах — никаких намеков на то, что Шеперд улаживал дела с имуществом в Лоу-Уиком, и почему не было расчетных книг.

Мистер Каррингтон покраснел и пробормотал:

— Этот молодой негодяй все это время нас обманывал.

— Именно, — признал мистер Флексен.

— Мне никогда не нравился этот плут. Я терпеть не мог его невыносимых манер. Но мне никогда не приходило в голову, что он мошенник. Я только думал, что он напыщенный молодой болван, который не знает своего места, — продолжил мистер Каррингтон.

— Я не уверен насчет болвана, — вставил мистер Флексен.

— Нет… возможно, нет. Конечно, некоторое время он успешно все проделывал и защищал ее, пока велось дело, — медленно произнес мистер Каррингтон.

— Она не нуждалась ни в какой защите, — возразил мистер Флексен.

— Вы хотите сказать, что она не убивала Лаудуотера?

— Нет. Вы не станете убивать человека, который только что дал вам двенадцать тысяч фунтов, — пояснил мистер Флексен.

— Двенадцать тысяч фунтов? — медленно повторил мистер Каррингтон. Затем он поднялся со стула и почти завопил: — Вы говорите мне, что лорд Лаудуотер дал этой женщине двенадцать тысяч фунтов?! Он никогда никому не давал двенадцати тысяч фунтов! Он никогда не давал никому и тысячи фунтов! Он никогда никому не давал даже пятидесяти фунтов! Он не мог этого сделать! Никогда в жизни!

Громкость его голоса все нарастала, пока он говорил.

— Что ж, можно сказать, что это едва ли было подарком.

Тут мистер Флексен рассказал мистеру Каррингтону историю Хелены. По окончании рассказа тот с упрямой, угрюмой уверенностью заявил:

— Все равно я не верю в это. Лорд Лаудуотер не мог этого сделать.

— Но есть письмо от ее банкиров, — заметил мистер Флексен. — И я полагаю, вы можете проследить перечисление двенадцати тысяч фунтов.

Мистер Каррингтон вздрогнул и резко произнес:

— Стало быть, вот куда делись акции резиновой компании.

— Какие акции резиновой компании? — поинтересовался мистер Флексен.

— Мы не можем отыскать пакет акций резиновой компании, которым владел лорд Лаудуотер. Сертификата нет среди его документов — он хранил все свои свидетельства в Замке и не стал бы держать его в своем банке. Эти акции резиновой компании как раз стоили примерно двенадцать тысяч фунтов.

— Вот вы их и нашли, — заключил мистер Флексен.

— Говорю же вам, я не верю в этот подарок — даже при подобных обстоятельствах. Лорд Лаудуотер скорее бы тысячу раз выплатил ей это пособие — по возможности, как можно меньше. Говорю я вам — что-то тут нечисто, действительно нечисто, — категорически возразил мистер Каррингтон.

— И что же тут нечисто? — спросил мистер Флексен.

Мистер Каррингтон помолчал, хмурясь, а затем произнес:

— Провалиться мне на этом месте, если я знаю что.

Мистер Флексен резко поднялся и сказал:

— Есть только один момент в деле, когда он мог бы зайти так далеко, насколько я могу судить. Я бы хотел изучить распоряжение, отправленное лордом Лаудуотером его банкирам.

— Боже мой! Оно у нас есть.

— А мы можем взглянуть на него? — осведомился мистер Флексен.

— Да. Харрисон, менеджер, пойдет мне навстречу — он знает, что я человек вполне надежный. Пойдемте.

— В такое время? Банк уже два часа как закрыт, — заметил мистер Флексен.

— Он будет там, он уже много лет не уходит раньше семи, — заверил его мистер Каррингтон.

Он приказал клерку позвонить в банк и сообщить, что он придет. Они быстро взяли такси, поехали в банк, вошли через боковую дверь и были проведены прямо к мистеру Харрисону.

Тот без колебаний показал им распоряжение лорда Лаудуотера в отношении двенадцати тысяч фунтов. Мистер Каррингтон и мистер Флексен прочли его вместе. Оно было довольно коротким, и в нем значилось:

ГОСПОДА,

Прошу Вас выплатить прилагаемый чек от господ Хэнбери и Джонсона на 12 046 фунтов на счет миссис Хелены Траслоу.

С уважением,

ЛАУДУОТЕР

— Достаточно короткое распоряжение, когда речь идет о такой большой сумме, — сказал мистер Флексен, беря его и подходя к окну.

— Так лорд Лаудуотер улаживал дела, — заявил мистер Харрисон.

— Да, да, я знаю, — согласился мистер Каррингтон. — Некоторые дела.

Они оба посмотрели на мистера Флексена, который изучал письмо, вооружившись увеличительным стеклом. Он изучал его в течение добрых двух минут, затем повернулся к ним со скрытой улыбкой торжества на лице и сказал:

— Я никогда не видел подписи лорда Лаудуотера, но это подделка.

— Подделка? — резко переспросил управляющий, тут же направляясь к мистеру Флексену с протянутой рукой.

— Меня это не удивляет, — заметил мистер Каррингтон.

— Эта подпись поставлена не с той естественной легкостью, с которой человек подписывает свое имя, — заключил мистер Флексен, отдавая письмо мистеру Харрисону.

Тот тщательно его изучил, а затем нажал кнопку на столе и приказал вошедшему клерку принести все письма, полученные ими от лорда Лаудуотера за последние три месяца его жизни, и побыстрее.

Затем он повернулся к мистеру Флексену и сухо произнес:

— Должен сказать, что на мой взгляд подпись выглядит совершенно достоверной.

— Я не сомневаюсь в том, что это хорошая подделка. Она сделана очень умным человеком, — сказал мистер Флексен.

— Первоклассным молодым негодяем, — поправил его мистер Каррингтон.

— Сейчас увидим, — с вежливым недоверием заключил мистер Харрисон.

Вошел клерк с письмами: их было восемь, все написанные мистером Мэнли и подписанные лордом Лаудуотером.

Управляющий с помощью увеличительного стекла сравнил подписи в каждом из них с подписью, вызывающей сомнение, которая лежала на его столе. Затем, в свою очередь торжествуя, он коротко объявил:

— Это не подделка.

— Позвольте мне, — попросил мистер Флексен и в свою очередь сравнил каждую из подписей. Затем он произнес: — Как я уже сказал, это необычайно хорошая подделка. Вы видите, что тексты писем написаны одной и той же ручкой — авторучкой с золотым пером; подписи поставлены стальным пером. Оно глубже врезается в бумагу, и чернила вытекают не так равномерно. Поддельная подпись поставлена тем же пером, что и подлинные. Кроме того, я думаю, что тексты писем написаны авторучкой с чернилами «Лебедь». Подписи сделаны ручкой с иссиня-черными чернилами Стивенса. Поддельная подпись также сделана теми же чернилами. Никакой ошибки, как видите.

— Кажется, вы многое об этом знаете, — резковато сказал мистер Харрисон.

— Да, в течение последних двух лет я был партнером в агентстве Панчарда — вы знаете об этом, мы делали для вас кое-какую работу. Для моей работы в Индии мне не требовались эти знания. Я провел специальное исследование подделок после того, как поступил в агентство. Частное детективное агентство проводит множество таких исследований, — пояснил мистер Флексен.

— Что ж, если ошибка заключается в этих деталях, где же она? В самой подписи нет ошибки, — заявил мистер Харрисон.

— На самом деле, она есть, — возразил мистер Флексен. — Это необычайно хорошая подпись: «Лауд» вышло идеально, но «уотер» выдает подделку. Очевидно, фальсификатор много практиковался. Фактически, он написал «Лауд» с ходу. Но в «уотер» можно различить не менее пяти явных пауз — под микроскопом, конечно, — он останавливался, чтобы подумать или, возможно, чтобы взглянуть на подлинную подпись, скорее всего, на одобрение на чеке.

Мистер Харрисон едва различимо фыркнул и заявил:

— Конечно, у меня был опыт работы с графологами — не слишком большой, слава богу! — и я скажу, что вы сами расходитесь во мнении друг с другом. Вполне вероятно, другой эксперт найдет эти паузы в совершенно других местах, нежели вы, или же не найдет их вовсе.

Мистер Флексен мягко рассмеялся и сказал:

— Возможно, но этого не должно произойти.

— Вот и все. Тут дело переходит к присяжным, — сказал мистер Харрисон и развел руками. — Кроме того, если ваши эксперты согласятся с этим, вам нужно предоставить очень весомый мотив.

— О, мотив у нас имеется, будьте уверены, — убежденно произнес мистер Каррингтон.

— Что ж, конечно, при наличии мотива вам будет легче заставить присяжных поверить вашим графологам, а не тем, что будут выступать с другой стороны, — без какого-либо энтузиазма продолжил мистер Харрисон; затем он с некоторым удовлетворением добавил: — Но вы никогда не можете сказать заранее, каково будет решение присяжных.

— Да, это правда, — быстро согласился мистер Флексен. — Мы очень благодарны вам за то, что вы показали нам письмо.

Им больше нечего было сделать в банке, и, еще раз поблагодарив мистера Харрисона, они простились с ним. Он не выказал особой сердечности при прощании — ведь он смотрел на дело с точки зрения банка. Банк предпочел бы обнаружить подделки лично — и в свое время.

Когда мистер Флексен и мистер Каррингтон вышли на улицу, последний потер руки и с глубоким удовлетворением произнес:

— А теперь за ордером.

— Ордером для кого? — вежливо поинтересовался мистер Флексен.

— Для Мэнли. Чем раньше этот молодой негодяй окажется в тюрьме, тем лучше я буду себя чувствовать, — пояснил мистер Каррингтон.

— Как и я, — согласился мистер Флексен. — Но, боюсь, мистеру Мэнли еще очень далеко до Холлоуэя[16]. У нас нет ничего против него — ни одной зацепки, насколько я могу видеть.

— Оставьте это! Это же ясно как божий день! Он был помолвлен с этой женщиной, этой миссис Траслоу, которая имеет приличный доход. Он узнает о том, что ее доход будет сокращен вдвое — а мы знаем, что если пособие сначала сокращается вдвое, скорее всего, в скором времени оно вовсе перестанет выплачиваться. Он вполне ясно это понимал. И тогда как раз вовремя приходит этот чек. Он отправляет его в банк с этим распоряжением и убивает лорда Лаудуотера, так что тот не может отрицать факт передачи денег. Какие еще вам требуются аргументы?

— Мне не нужно лучших аргументов. Мне только нужны кое-какие доказательства. Действительно, миссис Мэнли сказала мне это: она рассказала Мэнли, что лорд Лаудуотер собирался вдвое сократить ее пособие. Но где доказательства того, что она рассказала ему об этом? Она станет отрицать это, если вызвать ее для дачи показаний в суд, к тому же вы не можете вызвать ее туда.

— Муж и жена, бог мой! Ловкий молодой негодяй! — вознегодовал мистер Каррингтон.

— И насчет того, что сокращение пособия вдвое является началом всего этого дела. Мэнли решил жениться на леди с постоянным доходом — на самом деле, вероятно, они уже были помолвлены. Лаудуотер нарушает соглашение. Мэнли восстанавливает статус-кво с помощью этого чека и убийства Лаудуотера. Конечно, Мэнли ненавидел Лаудуотера — он признавался мне в этом не один раз. Но если бы Лаудуотер играл честно в том, что касается этого пособия, сейчас он был бы жив. Установив статус-кво, Мэнли оперативно женится на этой леди и заставляет замолчать единственного человека, который может свидетельствовать о том, что выплата пособия была под угрозой, а у него имелся какой-либо мотив для убийства Лаудуотера.

Мистер Каррингтон стиснул зубы и пробормотал:

— Чертов молодой негодяй!

Затем он яростно продолжил:

— Но мы еще не проиграли. Теперь, когда мы знаем, что он убил Лаудуотера и почему он это сделал, должен быть какой-то способ добраться до него.

— Я в этом очень сомневаюсь, — с сожалением сказал Флексен. — Он необыкновенно способный малый. Я не верю в то, что он положился на удачу. На нем была перчатка, и он оставил нож в ране, так что там не осталось следов крови. И не забывайте о чеке. Банк не оплатил бы чек самого Лаудуотера, чек мертвого человека, а чек фондового брокера принимается как само собой разумеющееся.

— Конечно, — согласился мистер Каррингтон.

— И он полностью держал все исключительно в своих руках. Если бы мы нашли кого-то еще, кто явился и поклялся бы, что слышал храп Лаудуотера после того, как Ропер видел этого человека, покидающего замок. Я начинаю думать, что он один из самых способных убийц, о котором я когда-либо слышал. На собственном опыте я никогда не сталкивался с кем-то, кто мог бы сравниться с ним, — признал мистер Флексен.

— Не спешите совсем терять надежду. Должен быть какой-то способ добраться до него, он должен быть, — упрямо повторил мистер Каррингтон.

— Рад слышать это, — крайне скептически ответил мистер Флексен.

Они продолжали идти; мистер Флексен размышлял о способностях мистера Мэнли, а мистер Каррингтон ломал голову над способом уличения мистера Мэнли в преступлении. У дверей своего офиса мистер Флексен протянул ему руку.

— Давайте войдем. У меня есть идея, — заявил мистер Каррингтон.

Глава XVII

Мистер Флексен скептически пожал плечами: он был не слишком высокого мнения об интеллекте мистера Каррингтона. Тем не менее, он последовал за ним в его кабинет и сел, готовый уделить ему самое пристальное внимание.

На лице мистера Каррингтона было действительно оптимистичное выражение; он заговорил:

— Моя идея состоит в том, что мы должны добраться до Мэнли через миссис Мэнли.

— Я совсем не заинтересован в том, чтобы добраться до человека через его жену, — довольно печально возразил мистер Флексен. — Но, очевидно, в этом случае наш долг — воспользоваться всеми имеющимися возможностями. Убийство из-за денег — это убийство из-за денег.

— Я полагаю, что это наш долг! — подчеркнул мистер Каррингтон.

— И есть трое невиновных людей, находящихся под подозрением в совершении этого убийства. Говорите же, как это сделать? — поинтересовался мистер Флексен.

— Новый лорд Лаудуотер должен предъявить миссис Мэнли иск для возвращения этих двенадцати тысяч фунтов на том основании, что они были получены от покойного лорда Лаудуотера обманным путем — а так, без сомнения, и было, — изложил мистер Каррингтон, подавшись вперед с блестящими от воодушевления глазами.

— Понимаю, — сказал мистер Флексен, но выражение на его лице оставалось безнадежным.

— Как только мы вызовем ее для дачи показаний в суд, мы установим тот факт, что лорд Лаудуотер решил вдвое сократить ее пособие — ведь ей придется назвать причину, по которой она пришла к нему так поздно той ночью. Таким образом, мы также установим мотив, который был у Мэнли для совершения этого убийства.

— Понимаю. Но сможете ли вы использовать на втором разбирательстве те показания, которые она даст на первом? — с сомнением просил мистер Флексен.

— Вот именно, — ликующе заключил мистер Каррингтон.

— Вы считаете, что это может сработать?

— Мы можем сделать отличную попытку, — заверил мистер Каррингтон, потирая руки, и его квадратное, крупное лицо показалось почти злобным в своем ликовании.

Мистер Флексен, однако, не выглядел ни торжествующим, ни хотя бы обнадеженным.

— Но заставите ли вы нового лорда Лаудуотера предъявить этот иск? — поинтересовался он.

— Разумеется. С одной стороны, тут замешаны деньги. К тому же, когда он поймет, как это важно с точки зрения разоблачения Мэнли, он не сможет отказаться, — с уверенностью сказал мистер Каррингтон.

— В плане денег — необязательно. Он может вернуть себе эти двенадцать тысяч фунтов, но ему придется платить миссис Мэнли по шестьсот фунтов в год на протяжении сорока или пятидесяти лет. Она выглядит здоровой женщиной, — заметил мистер Флексен. — Насколько я понимаю, у покойного лорда Лаудуотера была некая собственность, на которую она может притязать.

— О, конечно, она могла бы это сделать, — согласился мистер Каррингтон, и выражение торжества на его лице несколько поблекло.

— Она это сделает, — заверил мистер Флексен. — И тогда вам нужно будет разбираться с его претензиями по поводу вызванного им осуждения. Ведь для человека с его состоянием будет плохо выглядеть, если он попытается забрать обратно некую сумму денег у леди, которая, по всеобщему мнению, имеет на них право.

— Да, но ведь эти деньги были получены обманным путем, — повторил мистер Каррингтон.

— Если бы вы были уверены в том, что сможете это доказать, то это изменило бы отношение людей к этому делу. Но вы не уверены в этом, совсем не уверены, и вы не можете заверить своего клиента в том, что вы уверены в этом. Ведь будет множество противоречивых свидетельств насчет этой подписи, как достаточно однозначно указал Харрисон. Если вы не докажете это, ваш клиент в итоге останется с издержками по делу и навлечет на себя еще большее осуждение.

— Но ведь он обязан взять на себя риск и привлечь к суду убийцу своего кузена, — возразил мистер Каррингтон.

— В самом деле? — сухо произнес Флексен. — В каких отношениях он был со своим убитым кузеном?

— Что ж, должен сказать, я не ожидал, что вы зададите этот вопрос, — раздраженно сказал мистер Каррингтон. — В каких отношениях, по всей вероятности, находился покойный лорд Лаудуотер со своим наследником? Они смертельно друг друга ненавидели.

— Так я и думал, — подчеркнул мистер Флексен. — А что за человек этот новый лорд — он похож на своего покойного кузена?

— О, скажем, все Лаудуотеры весьма похожи. Но нынешний лорд во всех смыслах более приятный человек — и в плане манер, и в плане интеллекта, — ответил мистер Каррингтон.

— Если он умнее, то отчего вы думаете, что он согласится ознаменовать свое наследование звания пэра подобным громким скандалом, скандалом, который может вернуть ему эти деньги, но, несомненно, навлечет на него осуждение? — поинтересовался мистер Флексен.

— По той причине, что это дело привлечения убийцы к ответственности, — упрямо повторил мистер Каррингтон.

— Убийцы столь ненавистного ему человека? Я думаю, он бы хотел, чтобы на его пути к наследованию не было препятствий. А они были — и достаточно серьезные. Ведь существует крайне мало шансов на то, что миссис Мэнли назовет в качестве причины ее визита к лорду Лаудуотеру той ночью его угрозу вдвое сократить ее пособие. На самом деле, на это нет совсем никаких шансов: Мэнли позаботится об этом. Стоит лишь усомниться в подлинности этой подписи, и вы откроете ему глаза на грозящую ему опасность. Миссис Мэнли явится для дачи показаний с совершенно другой причиной для своего визита — и с убедительной причиной. Мэнли найдет для нее такую, — убежденно сказал мистер Флексен.

— Но ведь они ссорились. Она не может объяснить эту ссору, — продолжал упорствовать мистер Каррингтон.

— Она будет отрицать, что между ними была ссора. Здесь речь идет о слове миссис Карратерс против ее слова. Кроме того, миссис Карратерс слышала это через закрытую дверь. Будет легко представить все так, будто она ошиблась.

— Кажется, вы воспринимаете как должное, что миссис Мэнли станет давать ложные показания по просьбе этого молодого негодяя, — сердито проворчал мистер Каррингтон.

— Я воспринимаю как должное, что она будет женщиной, которая борется за спасение своего мужа. Также я уверен, что в этой борьбе будет крайне мало ошибок в действиях. Думаю, все, чего вы добьетесь этим судом, станет обоснованное предположение, что лорд Лаудуотер покончил жизнь самоубийством. Держу пари, что такова будет позиция, которую займет Мэнли. А миссис Мэнли станет для него исключительно хорошим свидетелем. Она привлекательная женщина и весьма умна.

Мистер Каррингтон перевел на него несчастный взгляд. Торжествующее выражение полностью сошло с его квадратного, широкого лица.

— Черт побери! — воскликнул он. — Что мы станем делать? Зная то, что мы знаем, мы не можем просто сидеть и ничего не делать.

— Я не вижу ничего, что мы можем сделать, — откровенно сказал мистер Флексен и поднялся. — Вы продемонстрировали, что позиция Мэнли неприступна.

И он покинул удрученного адвоката.

Выйдя из офиса мистера Каррингтона, мистер Флексен остановился, заколебавшись. Он мог бы сесть на обратный поезд в Лоу-Уиком, но не мог заставить себя сделать это, не мог сразу вырваться из Лондона, от мистера Мэнли. Он должен был отложить до утра решение в отношении новых фактов по делу Лаудуотера. Мистер Флексен отправился в клуб, снял комнату и поужинал там.

* * *

Мистер и миссис Мэнли ужинали в своей квартире. Во время ужина мистер Мэнли поддерживал изысканную и оживленную беседу. Их горничная принесла кофе и вернулась обратно на кухню.

Мистер Мэнли зажег сигарету своей жены и небрежно поинтересовался:

— Зачем Флексен хотел тебя видеть?

Хелена предоставила ему полный отчет о своем разговоре с мистером Флексеном, его вопросах и ее ответах.

— Я догадался, что ты была той таинственной женщиной, о которой писали в «Дэйли Уайр», — заметил мистер Мэнли. — Я видел, как ты была напугана, когда это обнаружилось. Но, конечно, раз ты ничего об этом не говорила, я тоже молчал.

— Это так на тебя похоже, — пробормотала Хелена.

— Один человек никогда не должен навязываться другому, — великодушно ответил мистер Мэнли.

— Это могло бы быть твоим девизом, — продолжила Хелена, с восхищением глядя на него. Она помолчала, а затем добавила: — Да, я была напугана, ужасно напугана. Я не могла спать. Я собиралась рассказать тебе об этом, но я не хотела этого делать. Ты не дал мне возможности. Потом пришло письмо от моих банкиров — насчет двенадцати тысяч фунтов — и поставило все на свои места. Стало ясно, что у меня не было причин убивать Лаудуотера.

— Конечно, — сказал мистер Мэнли. — Но в случае выявления новых обстоятельств мне не следует признаваться в том, что лорд Лаудуотер говорил о сокращении твоего пособия вдвое или в том, что вы с ним поссорились. На самом деле, мне нужно вовсе не позволить Флексену снова тебя расспрашивать. В деле подобного рода осторожность никогда не бывает лишней.

— Я не позволю ему снова меня расспрашивать, — с решимостью заявила Хелена.

* * *

Но мистер Флексен не пытался снова ее расспрашивать. Вместо этого на следующий день в одиннадцать часов он зашел к мистеру Мэнли. Он почти не надеялся достигнуть чего-то этим визитом, однако намеревался попробовать. Его охватило сильнейшее желание снова изучить этого человека — изучить тщательно, в свете новых выяснившихся фактов.

Мистер Мэнли некоторое время продержал мистера Флексена в ожидании в гостиной; затем горничная проводила его в кабинет мистера Мэнли. Тот сидел за столом, работая над своей пьесой. Он поприветствовал мистера Флексена с довольно рассеянным видом.

Мистер Флексен окинул его очень пристальным, оценивающим взглядом. Он сразу понял, что упустил из виду челюсть мистера Мэнли, уделив внимание его выдающемуся лбу. Это действительно была челюсть жестокого человека. Мистер Флексен мог представить, как он вонзает нож в лорда Лаудуотера и выходит из курительной комнаты с отвратительной, довольной улыбкой на лице.

Мистер Флексен не слишком надеялся добиться чего-то блефом, но все же резко сказал:

— Мы обнаружили, что подпись в письме лорда Лаудуотера его банкирам с указанием перевести чек на двенадцать тысяч фунтов на счет вашей жены была подделана.

Мгновение мистер Мэнли безучастно смотрел на него; на его лице вообще отсутствовало какое-либо выражение. Затем на нем медленно проступило выражение удивления.

— Ей-богу, это отрепетировано! — пробормотал мистер Флексен себе под нос. Он не мог не восхититься умелым контролем этого удивленного выражения — столь оно было продуманным и естественным.

— Мой дорогой друг, к чему, бога ради, вы клоните? Я сам видел, как он поставил ее, — снисходительно произнес мистер Мэнли.

— Вы подделали ее, — отрезал мистер Флексен.

Мистер Мэнли снова посмотрел на него с удивлением, которое медленно сменилось жалостью. Затем он сказал таким тоном, каким разговаривают с неразумным ребенком:

— Дорогой мой, с какой стати мне ее подделывать?

— Вы знали, что он собирался вдвое сократить пособие миссис Траслоу. Вы решили жениться на женщине с деньгами. И вы обеспечили ее деньгами таким образом — подделали письмо и убили лорда Лаудуотера, — объявил мистер Флексен, постепенно повышая голос.

— Боже мой! Я понимаю, что вы пытаетесь сделать. Это показывает, насколько ужасно глупой может быть детская шутка! Лорд Лаудуотер никогда не говорили о сокращении вдвое пособия моей жены. Это была моя выдумка. Я сказал ей, что он об этом говорил, просто чтобы подразнить ее, — твердо произнес мистер Мэнли с раскаянием в голосе.

Мистер Флексен слегка приоткрыл рот: это была превосходная придумка. Она позволяла миссис Мэнли свободно отправиться давать показания, чтобы рассказать ту историю, которую она рассказала ему. Это полностью опровергало линию Каррингтона.

— Вот что произошло на самом деле: лорд Лаудуотер ворчал по поводу этого пособия — о том, что каждые полгода это напоминает ему о том, что он повел себя как подлец. Я предложил ему разом выплатить ей крупную сумму и покончить с этим делом, и он ухватился за эту мысль. Этот чек пришел от его биржевых маклеров тем утром, и он приказал мне написать это письмо с указанием своим банкирам; я написал его, а он поставил подпись. Вот и все, как оно было.

— Не верю ни единому слову! — воскликнул мистер Флексен.

Мистер Мэнли с большим достоинством поднялся и заявил:

— Дорогой мой, я могу простить ваше раздражение. Это была гениальная теория, и должно быть, очень досадно, что она разрушена. Но я сыт по горло этим делом Лаудуотера. Вот здесь, — он похлопал рукой по рукописи на столе, — у меня драма, которая стоит пятидесяти таких. В нерабочее время я не против обговорить с вами это дело, но в рабочее время я этого делать не стану.

Мистер Флексен также поднялся и произнес:

— Вы, несомненно, самый опытный мошенник, с которым я когда-либо сталкивался.

— Если вы настаиваете, — терпеливо согласился мистер Мэнли; потом он улыбнулся и добавил: — Похвала эксперта…

Они обернулись и увидели миссис Мэнли, стоявшую в дверном проеме; ее губы приоткрылись, глаза расширились от растущего ужаса. Она шагнула вперед. Мистер Флексен проскользнул мимо нее и фактически сбежал. Хелена посмотрела на мистера Мэнли с ужасом в глазах и спросила:

— Что… что он имел в виду, Герберт?

— Он имел в виду то, что он сказал. Но в действительности это значит, что я не позволю ему повесить этого несчастного Джеймса Хатчингса, — с благородным видом ответил мистер Мэнли.

* * *

Три месяца спустя, в день премьеры пьесы мистера Мэнли между вторым и третьим актами полковник Грей встретился с мистером Флексеном в холле Хеймаркета. Оба они горячо похвалили пьесу, после чего наступила пауза. Затем полковник Грей сказал:

— Думаю, вы утратили всякую надежду на разгадку гибели Лаудуотера.

— О, я раскрыл это дело три месяца назад. Это был Мэнли, — ответил мистер Флексен.

— Бог ты мой! — тихо произнес полковник Грей.

— Нет никаких сомнений. Как-нибудь я все вам расскажу, — заверил его мистер Флексен, так как звонок предупредил их о начале третьего акта.

В коридоре полковник Грей добавил:

— Странно: говорят, что Мэнли упал замертво на улице за неделю до этого успеха.

— Что ж, он был уволен из армии из-за своего больного сердца. Но это немного странно, — признал мистер Флексен.

— Сколько веревочке не виться… — заметил полковник Грей.

— Похоже на то, — согласился мистер Флексен.

© Перевод. А.Кузнецов, 2015

© Перевод. Е. Бабченко, 2016

© Оформление. А. Кузнецов, 2015

Примечания

1

Местоблюститель, временный заместитель (лат).

2

Сражение в Первой мировой войне, также известное как Битва при Сомме.

3

Бернардино Луини (1480/1485 — 1532) — художник с севера Италии, один из самых известных леонардесков — учеников и эпигонов Леонардо да Винчи. Многие его произведения в прошлом приписывались кисти Леонардо.

4

Старший офицер ВС Великобритании, чин соответствующий чину подполковника.

5

Крест Виктории — высшая военная награда Великобритании, учрежденная в 1856 г. и присуждаемая с 1857 г., вручается за выдающийся героизм, проявленный в боевых действиях.

6

Акр = 0,4047 га = 4047 м2.

7

Немезида — в греческой мифологии богиня возмездия и справедливого отмщения.

8

Ежедневная британская газета, издававшаяся в период 1865–1923 гг. (название взято у вымышленной газеты в произведении У. Теккерея). В 1865–1880 гг. и после 1892 г. отражала консервативные взгляды; 1880–1892 гг. — период либеральной направленности. В 1921 г. объединилась с The Globe, в 1923 г. поглощена Evening Standard.

9

5'8'' ≈ 173 см.

10

Город в провинции Масса-Каррара в итальянском регионе Тоскана, известный своим мрамором.

11

Дега, Эдгар (1834–1917) — французский художник-импрессионист, скульптор и график, среди прочего написавший более 1500 работ, изображающих балетных танцовщиц.

12

Бейлиол-колледж, или Баллиол-колледж — один из старейших колледжей Оксфордского университета.

13

Джон Китс (1795–1821) — поэт младшего поколения английских романтиков, при жизни не успевший стать известным. Реакционеры считали индифферентного к вопросам политики, науки, религии Китса либералом и подвергали его творчество резким нападкам и критике, что ускорило развитие у него чахотки и стало причиной его ранней смерти.

14

Автор — Эрнест Даусон (1867–1900), английский поэт-декадент. Строка взята из стихотворения «Я не тот, кем бывал во дни доброй Цинары». В качестве названия этого стихотворения в свою очередь взята строка из оды Горация.

15

«Макбет» — одна из известных трагедий У. Шекспира, основанная на истории шотландского короля Макбета, которая повествует об опасности чрезмерной жажды власти. Леди Макбет узнает о предсказании ведьм ее мужу о том, что он станет королем, и убеждает Макбета убить остановившегося в их доме короля Дункана, чтобы занять его трон, пресекая его сомнения.

16

Холлоуэй — лондонская тюрьма.


home | my bookshelf | | Загадка Лаудуотера |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу